Иные.

Встретишь Будду — убей Будду, Встретишь патриарха — убей патриарха, Встретишь святого — убей святого, Встретишь отца и мать — убей отца и мать, Встретишь родича — убей и родича. Лишь так достигнешь ты освобождения от оков греховного мира. Линь-цзы

ПРОЛОГ Право убивать.

Мне было плохо, как никогда: голова раскалывалась, то и дело накатывали приступы удушья, и комната плыла перед глазами. Выпил обезболивающего. Не помогло. В два часа ночи решил вызвать «Скорую». Проблема дотянуться до телефона! Бросил. Ладно. Хрен его знает, что это такое, а у них инфарктов полно. Выживу!

К утру мне стало легче.

Встал. Шатаясь, подошел к зеркалу. Вид изнуренный. Запавшие воспаленные глаза. Синие круги вокруг. Полуфабрикат для гроба, покойник без ретуши. И что-то новое в облике. Не могу понять что. Я и не я.

Позвонил на работу: «Меня не будет». И после обеда смог выползти на улицу.

Над Москвой разливался закат. Пылали облака. Я гулял сначала по Тверской, потом свернул на бульвары.

Голова работала совершенно отдельно от ног и в бешеном темпе. Я стал вспоминать. Свою жизнь во всех подробностях. С датами. Все, что когда-то учил в школе и институте. Шквал информации. Казалось, забытой. Нет! Только полустертой и способной к восстановлению. Мозг, словно зеркало, с поверхности которого кто-то стирает многолетний слой пыли. А где-то на периферии сознания мысль о том, что я — скорее всего носитель неизвестного вируса, и болтаться в толпе крайне безответственно с моей стороны.

Я обалдел от удара и едва удержался на ногах. Какой-то мужик устремился к автобусной остановке, не замечая ничего на своем пути, и налетел на меня со всей дури. Это его не смутило. Не подумав извиниться, помчался дальше к закрывающему двери автобусу.

— Мать!

Что я так взбеленился?

Я смотрел на его спину, когда он карабкался на ступеньку. И вдруг совершенно четко увидел его сердце: бьющийся красный ком. Вот артерия. Я не знаток анатомии, но слишком ярких школьных воспоминаний вполне хватило. Я пережал ее. Точнее, представил, что пережал. Руки моего оскорбителя разжались, и он упал навзничь рядом с отходящим автобусом.

Я схожу с ума!

Автобус проехал еще метров пять, но все же остановился. Вышел шофер. Высыпали наружу несколько сердобольных женщин.

Пострадавший лежал на земле. Бледные полуоткрытые губы. Остановившиеся глаза смотрят в небо.

Если два события следуют одно за другим — это еще не значит, что между ними существует причинно-следственная связь.

Женщины набросились на шофера.

— Да не рванул я вовсе! — оправдывался он. — Я вообще медленно ехал!

— Надо вызвать «Скорую», — сказал я и отдал сотовый. Дождался, чтобы услышать «Поздно!» и «Скорее всего сердечный приступ».

Домой не пошел. Не было сил. Скитался по бульварам.

Сороки прыгали возле ограды. Я посмотрел на одну внимательнее. И увидел сердце. У нее тоже была артерия. Пережал. Птичка повалилась набок, потом на спину кверху лапками. Проверка удалась. Но я знал, что отойду от этого места метров на десять и снова начну сомневаться.

Я либо сумасшедший, либо убийца.

К утру я обнаружил себя на Чистых прудах. Несмотря на апрель, мне совершенно не было холодно. Ночью случилась еще пара приступов, но я перенес их легче. Правда, к прочим радостям добавилась рвота.

Вконец обессиленный, я опустился на скамейку. В воде пруда отражалось светлеющее небо. Время от времени за спиной проезжал редкий автомобиль. Я полузакрыл глаза.

— Уже убили кого-нибудь?

Я чуть не подпрыгнул на месте.

Человек, который подсел ко мне, был гладко выбрит и хорошо одет. Взгляд серых глаз холоден и внимателен.

Он слегка улыбнулся.

— Не беспокойтесь, я не из милиции. Да вы и сами прекрасно понимаете, что ничего невозможно доказать.

— Кто вы?

— Я проследил за вами от той самой злополучной остановки. Нам сообщают обо всех случаях смертей, которые кажутся сколько-нибудь странными.

— Кому вам?

— Последние несколько дней вы плохо себя чувствовали. Жар? Удушье? Головная боль? Так?

Я промолчал.

— Та-ак… — протянул он. — У меня есть средство от вашей болезни.

— Вы врач, иммунолог?

— Я врач, и не только. Я сам переболел тем же самым. И все мы.

— Это проходит?

— К счастью, нет.

— К счастью?

— Успокойтесь. Симптомы проходят. И мозги становятся на место, — он усмехнулся, — на правильное место. А все прочее остается.

— Значит, вы можете убить меня прямо сейчас?

— Вас с трудом. Так же, как и вы меня. Хотя я, возможно, несколько искуснее. Но убийство не входит в мои намерения. — Он встал. — Пойдемте. Если вам сейчас не помочь, это может очень плохо для вас кончиться.

У него оказался вполне приличный автомобиль «Мерс», хотя и не самой последней модели. Я наслаждался мягкостью хода. Мы ехали куда-то за город, по Рязанскому шоссе. Он сам вел машину, а я изучал его руки, стараясь угадать истинную профессию незнакомца. Узкие руки с длинными пальцами.

— Я врач, — повторил он, — психиатр. Хотя последнее время даю консультации вполне здоровым людям. А вы, если не ошибаюсь, микробиолог?

— Вы и это знаете?

— Теперь знаю.

— Вы исключительно догадливы.

— Вы тоже скоро научитесь.

— Это что, осложнение?

— Скорее упрощение… Кстати, мы не представились. — Он убрал с руля и протянул мне руку. — Андрей. — И, не дождавшись ответа, добавил: — Очень приятно, Олег.

Я не знал, насколько мне приятно. Я ехал хрен знает куда хрен знает с кем. Утешало одно: взять с меня нечего, тем более владельцу «Мерседеса». У нас в науке все равно ни фига не платят, будь ты хоть семи пядей во лбу.

Я три года проторчал в Германии, заработал себе на однушку в Марьине, но остаться у немцев не смог. Ностальгия, однако. Не верил в нее никогда, а вот на тебе! Задрал немецкий.

— Это тоже пройдет, — сказал Андрей.

— Что?

— Ностальгия. Нам все равно, где жить. И сложности с языками.

— Андрей, вы, может быть, проясните ситуацию? Что со мной происходит?

— Нам это еще не совсем ясно. Мы исследуем процесс.

— А я в качестве подопытного кролика?

— В том числе. Мы все через это прошли. Но ничего ужасного: анализ крови, некоторые тесты. Это вас не обременит. И главное, постоянный медицинский контроль и спокойная обстановка.

— Бесплатный санаторий?

— Не совсем бесплатный. Скорее за счет фирмы.

Мы съехали с шоссе и миновали небольшой сосновый бор. С обеих сторон потянулись капитальные заборы, над которыми возвышались двух-трехэтажные кирпичные дворцы на здоровенных участках с корабельными соснами. Мы притормозили у глухого забора высотой метра три. Ворота плавно отъехали в сторону. Я взглянул на имение. Дворец был огромный и построенный явно не без участия архитектора. Санаторий обещал быть пятизвездочным.

К нам навстречу вышел еще один персонаж: аккуратный, хорошо одетый молодой человек. Взглянул на меня.

— Новенький?

— Тот, о ком я предупреждал, — пояснил Андрей.

— Евгений, — представился молодой человек. — Пойдемте.

— Как фирма называется? — полушутя спросил я.

— Рабочее название «Иные».

Мне предоставили комнату на втором этаже. Кровать, кресло, в котором можно утонуть, телевизор, компьютер.

— Модем есть?

— Пока, к сожалению, нет. Недели через две будет.

— Почему через две недели?

— Две недели — обычный переходный период. Иногда он проходит достаточно тяжело, и нам бы не хотелось неожиданностей.

— Переходный от чего к чему?

— К новой жизни.

— Мне надоели ваши недомолвки! Что со мной происходит, в конце концов?

— Не волнуйтесь и наберитесь терпения. Все узнаете. По крайней мере, что известно нам самим. Вы, кстати, на работу звонили?

— Отпросился на один день.

— Отпроситесь на две недели, потом уволитесь… Лучше на три, на всякий случай. Звоните.

Я достал сотовый.

— А почему я должен уволиться?

— Вы будете работать на нас.

— Киллером?

Они дружно рассмеялись. Оба.

— Помилуйте! Здесь целый дом идеальных киллеров!

Андрей улыбался, несмотря на жутковатое заявление.

— Успокойтесь, Олег. Нам нужен микробиолог.

Я позвонил. Предупредил. Сказал, что заболел. Андрей стоял рядом.

— Если хотите позвонить родственникам — звоните. Только ни слова о том, где находитесь.

— Пожалуй, несколько позже.

Андрей кивнул и протянул руку ладонью вверх.

— Дайте телефон.

— Вы хотите лишить меня связи?

— Это необходимая предосторожность. В ближайшие дни у вас наверняка будут моменты, когда вы не сможете себя контролировать. Нам не нужна огласка. Захотите позвонить — скажете.

— Так. Значит, я пленник.

— Нет. Скорее ребенок, которому из страха за него не дают играть с электричеством.

— А если я буду сопротивляться?

Я внимательно смотрел на Андрея, пытаясь увидеть сердце. Да, вот оно. Вполне обычное.

Краем глаза я заметил, что Евгений сделал шаг к нам, но не придал этому должного значения.

— Вы не справитесь с двоими, — спокойно сказал Андрей.

Я не смирился и попытался найти у него ту самую артерию. Вот! Как у всех.

Тошнота вкупе с отвратительной слабостью. Я сел на кровать — ноги подкосились. И накатило удушье.

— Мы спровоцировали приступ, — прозвучало где-то на периферии сознания, словно издалека. Андрей или Евгений? По-моему, я не слышал голоса.

— Ну, это же ужасно глупо. Может быть, мы ошиблись?

— Да нет. Все мы такие в период преображения. Даже очень адекватно.

Кто-то приложил маску к моему лицу. Анестезия? Наркотик?

Я вдохнул, и в голове прояснилось. Кислород. Стало немного легче.

Надо мной склонился Евгений.

— Ложитесь. Я помогу вам раздеться.

Он всю ночь работал моей сиделкой. Обезболивающих не давал. Кормил кислородом. Пояснил:

— Обычные обезболивающие вам не помогут, а наркотики крайне нежелательны. Они могут нарушить ход процесса. Лучше потерпеть.

Наутро я попросил у него прощения за вчерашний эпизод и передал извинения Андрею.

Он улыбнулся.

— Вы становитесь разумнее. — Этой фразы он не произнес, я поймал мысль.

Лаборатория имела вид весьма пижонский и напоминала ванную комнату нового русского: дорогая плитка до потолка и внушительные размеры. Возможно, изначально она и была ванной комнатой.

— Это частный дом?

— Да, — кивнул Евгений. — Дом одного из нас. Передан нам в полное распоряжение. Переоборудовали, завезли все необходимое для работы.

Оборудование я оценить не мог, поскольку не специалист, но, судя по блеску и многочисленным надписям «Made in USA», оно было дорогим и суперсовременным. Кровь, однако, брали способом вполне традиционным.

— Сожмите руку в кулак. Да. Теперь медленно разжимайте.

Он запустил мне в руку иглу пластикового шприца. Только на нем не было надписи «Made in USA». Ширпотреб. Шприцы делают в Малайзии. Только синяя шкала. Под шкалой заклубилась кровь.

— Все, спасибо. Посидите минут десять, потом вы в полном распоряжении Андрея.

Андрей стоял здесь же. Они все время сопровождали меня вдвоем. Не доверяли.

— Что еще на сегодня?

— Тест на интеллект.

Я хмыкнул.

— Это где надо кружочки в клеточках переставлять?

— Приблизительно.

Терпеть не могу эти штуки. Возможно, потому, что никогда не мог набрать столько очков, сколько бы мне хотелось.

— Да вы не беспокойтесь, — сказал Евгений. — Они у него очень легкие.

Мы поднялись в другую комнату, и Андрей положил передо мной листки с заданием.

Тест был просто смешной. Скорость его решения ограничивалась только скоростью записи ответов.

Я положил ручку и взглянул в окно: там шумели столетние сосны.

— Все? — Андрей повернулся ко мне и взял листочки. Бегло просмотрел. Кивнул. — Ну, максимум вы набрали.

— Это что, тест для идиотов?

— Да нет. Самый обычный тест на IQ. Последняя американская разработка.

— Мне говорили, что американцы тупы, но не настолько же!

Андрей проигнорировал мое заявление. Взглянул на Евгения.

«По-моему, сомнений больше нет».

«Я бы все-таки подождал результатов анализа».

Они молчали. Я перехватил обмен мыслями.

— Подслушиваете? — улыбнулся Андрей.

— Простите.

— И получается?

— А в чем у вас нет сомнений?

— В том, что вы — один из нас.

— А если нет?

— Хороший вопрос. Но вряд ли. Ни один обычный человек не может набрать на этом тесте более восьмидесяти процентов, да и то разве что часа за три. Идите сюда. Вот вам лекарство от гордыни.

Он включил ноутбук и загрузил программу.

Этот тест был гораздо интереснее. Задачки в общем решались, но со скрипом.

— Тест экспериментальный. Не расстраивайтесь, если мало наберете.

Я увлекся. Так, что даже не отреагировал, когда мне на руку надели манжету, похожую на манжету тонометра. Я, конечно, почувствовал, но плюнул на это.

Андрей стоял у меня за спиной.

— Сорок процентов за час. Неплохо.

Аккуратно снял у меня с руки манжету.

— Что это такое?

— Несколько усовершенствованный детектор лжи. Меряет реакции организма на внешние раздражители.

Я заметил, что от манжеты тянется шнур к другому ноутбуку.

— Ну и как мои реакции?

— Вы заработали еще один плюс.

Я жил здесь уже более недели. Приступы стали реже и легче, и я понемногу успокоился.

Я отдыхал, во мне цвела благодать…[1]

Я когда-то много читал японцев. Читал, половину не понимая. Теперь я вспомнил все, слово в слово. То, что со мной происходило, напоминало сатори.

Я почти перестал разговаривать, научившись обмениваться мыслями. Но другие Иные больше не могли несанкционированно проникать в мое сознание: я передавал мысли, а не раскрывался. Это был один из результатов обучения. К тому же меня грузили человеческой анатомией, немного медициной и лекциями на тему «Не убий без серьезных к тому оснований».

Утро тридцатого апреля. Яркий весенний свет, который бывает только во сне.

Я отвернулся и включил компьютер.

Здесь была локальная сеть. Мой компьютер тоже был подключен, но вход был под защитой — наконец-то я ее сломал! Довольно тупая защита. Вопрос времени.

На экране появилась задача, напоминающая задания второго теста. Чтобы проникнуть дальше, надо было ее решить. Задача оказалась не из легких. Я промучился минут пятнадцать, но решил.

«Добро пожаловать! Поздравляем с завершением преображения!».

Так меня просто впустили! Ладно. Значит, не надо будет ни перед кем оправдываться.

Я стал читать.

Снег сошел, из-под земли выбивались белые крокусы. Я вышел прогуляться. Мне надо было переварить прочитанное.

Собственно сам архив представлял собой сухой и неполный набор фактов. Один осколок пепельницы. Результаты анализов, психологических тестов, тестов на интеллект. Во второй части: истории болезни, очень похожие на мою. И наконец, несколько научных статей и описаний экспериментов. Статьи были в основном по трем темам: генетике, медицине и микробиологии. Эксперименты скорее напоминали опыты экстрасенсов.

Все это впечатляло, хотя между разделами непосвященный человек мог и не уловить связи. Имен не было. Некие коды, которые в разных частях архива не соответствовали друг другу. На первый взгляд не соответствовали. Нахождение связей напоминало задачку для Иного. И тогда материализовывался второй осколок пепельницы. Третьим было то, чему меня учили, и мои собственные ощущения. Мне казалось, что есть и четвертый.

Я стоял в дальнем углу участка. Земля здесь была мягкой и ровной. Деревьев не росло. Только крокусы. Белая поляна.

Среди результатов анализов было два, резко отличающихся от остальных. Это были обычные человеческие анализы, без характерной реакции Иного. Я бы этого не понял без местных лекций по медицине. Теперь знал. Среди тестов на интеллект тоже были два аномальных. Точнее, нормальных, гораздо ниже остальных. Коды соответствовали друг другу. А еще была карта участка, разбитая на кусочки, каждому из которых был приписан код. Большинство кодов соответствовали растениям, и схема напоминала проект ландшафтного дизайнера. И только коды этого квадрата имели двойное соответствие. Я даже не сразу это понял. Так иногда трудно заметить второй случай в сложной задаче по геометрии. Кроме особого сорта крокусов, коды соответствовали тем двоим, с аномальными тестами.

Додумать дальнейшее не составляло труда. Интересно, мы чувствуем мертвых? Или смерть нема?

Я стоял минут пять и ничего не чувствовал, пока в мое сознание не ворвалась яркая, как вспышка молнии, картинка.

Осень. Пожухлая трава. Ветер качает сосны. Андрей идет под руку с незнакомым мне человеком. Непринужденно разговаривает, улыбается.

Вдруг человек хватается за сердце, падает на колени, валится на бок. Андрей холодно наблюдает агонию. Потом машет рукой помощникам. Роют могилу, тело засыпают негашеной известью, идет пар.

Я чувствую руку на своем плече. Андрей.

«Со вторым было почти то же самое. Только не я остановил ему сердце. Я показываю свои воспоминания».

«Я понимаю».

Он кивнул.

«Мы ошиблись. Здесь две наши ошибки. Опыта не было. Все внове. Мы уже полгода не ошибаемся. Пойдемте».

До преображения я бы отреагировал иначе. Возмутился или испугался. Теперь я был спокоен. Они поступили разумно. О нашем существовании не должны были узнать те, кто не преображен.

В каминном зале собралось небольшое общество. Человек десять. Точнее, десять Иных. Я знал их всех, но впервые видел вместе. Кто-то учил меня, кто-то тестировал, кто-то читал лекции. Здесь же был и хозяин дома Илья Ремезов. До преображения — удачливый коммерсант, миллионер в двадцать восемь лет. После — еще более удачливый коммерсант, только деньги пошли не на дворцы, а на нужды Иных. Одет весьма скромно, без претензий. Он пригласил меня сесть рядом с ним. Это не было знаком особой милости. Ни один Иной не выше другого. Ни один Иной не владеет имуществом. Мы только распорядители нашего общего достояния, а человеческие условности на нас не распространяются. Просто мы с ним были симпатичны друг другу.

Потом я узнал, что это он убил того второго несчастного.

«Как насчет подлипкинской лаборатории?».

Подлипкинскую лабораторию тоже частично спонсировал Илья. Это был такой же частный дом, изнутри напичканный научным оборудованием, и занимались там микробиологической версией нашего происхождения. Существовала гипотеза о некоем симбиозе человека и неизвестного вируса, в результате которого возникал Иной. Эта гипотеза не была основной. Основной была мутационная. Иные как новый вид — эволюционный скачок человечества.

«Я подумаю».

«Существуют две основные стратегии захвата власти: построение альтернативного общества внутри существующего и захват ключевых постов в имеющемся социуме, — это говорил (точнее, мыслил) Марк, один из Иных. Говорил явно для меня. — Мы стараемся комбинировать оба пути. Есть еще революционный путь, но он для нас пока неприемлем. Мы еще слабы. На втором пути у нас сейчас два основных препятствия. Первое: полковник ФСБ Алексей Гордеев. В случае его устранения его место займет наш человек. Кто возьмется?».

Иные совершеннее людей, и им принадлежит будущее. Казалось бы, их приход к власти должен быть неизбежен. Но увы! Успех в обществе определяется далеко не только способностями, но и связями, обладанием властью, деньгами, наконец, возрастом. Возможно, нам придется слишком долго ждать. Мало кому из нас больше тридцати. А ждать мы не можем — нас могут раскрыть раньше и уничтожить всех. Иной может справиться с одним вооруженным человеком, поскольку остановит ему сердце раньше, чем тот успеет выстрелить. Возможно, с двумя. Перед отрядом он бессилен.

Иных еще так мало, что можно выслать по отряду против каждого из нас.

Андрей поднял руку.

«Я бы взялся».

«Это не совсем разумно. Я бы лучше предложил вам второго. Это директор института микробиологии. Он тормозит наши исследования. К тому же эту должность можно предложить Олегу Введенскому. Олег?».

«Я только кандидат наук и мало известен в научном мире, к тому же склонялся к подлипкинской лаборатории».

«Это не завтра. Лет за пять наберете очков. После его смерти все равно директором станете еще не вы. Но на первое время один из его замов нас устроит больше. Он не из наших, но Илья спонсировал его исследования. Я понимаю, что в подлипкинской лаборатории лучшие условия для работы. Но сейчас нам нужнее свой человек в этом институте. Хотя бы, чтобы контролировать их исследования в этой области».

«Ну что ж, не придется увольняться».

Перспектива лет через пять стать директором родного института была весьма неожиданной. Мне будет тридцать три года. Почти невозможно!

— Возможно. У нас есть тридцатилетние генералы. Андрей?

— Хорошо. Какие болячки у уважаемого ученого мужа?

— Там все просто. Больное сердце. Вот сведения отдела информации.

Он протянул Андрею дискету.

— Просмотрю.

— А Олег возьмется за полковника?

Меня это даже не взволновало, я ожидал чего-то подобного.

— Так все-таки киллером?

— Мы не работаем по найму. Только по убеждению. Так что скорее ассасином.

— А вы — Старец горы?

— Здесь каждый сам себе Старец горы и каждый волен отказаться.

— Я согласен.

— Ваш случай сложнее. Полковник выпивает. Наиболее вероятна смерть от цирроза печени. Женя вас проконсультирует по медицинской части.

Евгений кивнул.

Мне тоже вручили дискету с информацией.

— Только разнесите это по времени.

Андрей повернулся ко мне.

— Давайте я через пару недель. А вы не раньше, чем через полтора месяца.

— Хорошо.

Я поджидал Алексея Гордеева у входа в его контору. Было лето. Летел тополиный пух.

Вскоре к подъезду подкатило черное «Ауди». Из него вышел пожилой человек и начал подниматься по ступенькам. Описание и номера машины полностью соответствовали имеющейся у меня информации.

Я нашел печень. Сделал все, что сказал Евгений. Полковник схватился за бок, постоял несколько секунд, вздохнул и продолжил подниматься.

Он умрет месяца через два, но это уже неизбежно.

У станции «Кузнецкий Мост» есть неплохая пивная, приличная, с негромкой музыкой. Я спустился туда перекусить и взять себе безалкогольного. После преображения все препараты, воздействующие на сознание, вызывали у меня отвращение.

Группа бесшабашных подростков протиснулась в очередь впереди меня. Я улыбнулся и уступил дорогу. Я разучился гневаться. Вообще, не только по пустякам. Я достиг того, что религиозные учителя называли бесстрастием.

Наверное, это и есть святость.

ГЛАВА 1 Обреченные.

Берег маленького лесного озера. Раннее утро. Я пытался медитировать — без особого успеха. Рядом росли желтые осенние цветы. Кто-то положил мне руку на плечо, и я услышал знакомый голос:

— Серж, пора.

Я поднял голову и оглянулся. Рядом стоял мой старый школьный приятель Ян и печально смотрел на меня. Он был Иным.

— Как ты думаешь, я изменился? — спросил я.

— Я знаю. — И он отрицательно покачал головой. — Нет.

— Значит, все?

— Пойдем.

— Ян, я тебя спросил!

— Не нервничай. У тебя впереди еще долгая дорога.

«Тот, кто изменится, не должен умирать..». Я посмотрел на Яна.

— Зачем ты подаешь мне надежду?

Он взглянул на меня с жалостью. Или мне так показалось? Я не был уверен, способны ли Иные испытывать жалость. За его спиной стояли еще двое. Все без оружия. Но я знал, что им достаточно подумать, чтобы убить меня. Даже не словом — мыслью. Давно, когда все еще только начиналось, в темном переулке на одного из Иных напали трое грабителей. Разрыв сердца. У всех. Одновременно. «Я просто приказал их артериям сжаться, — сбивчиво объяснял в участке убийца, хлипкий парень лет двадцати пяти. — Я и не знал, что получится». Его отправили в психушку. Тогда их еще сажали в психушки. А то и казнили. Теперь казнили нас.

Ян взял меня под руку. Двое других встали сзади, и мы пошли к воротам в высоком заборе, построенном вокруг озера.

«А может, они врут все, — подумал я. — Телевидение их. Газеты их. Вдруг они ничего не могут?».

И я рванулся вперед. Вырваться оказалось даже легче, чем я думал. Ян почти не удерживал меня. Я пробежал метров пять, прежде чем почувствовал страшную боль под коленями и упал в осеннюю грязь. Я обернулся. Трое Иных стояли на месте и пристально смотрели на меня.

Потом Ян подошел ко мне и подал руку.

— Ну что, проверил? Больше так не делай. Не причиняй себе лишних мучений. Сейчас все пройдет.

Я встал.

— Как вы меня убьете?

Мне кажется, что Ян смутился. Или это опять попытка приписать Иным человеческие чувства, не имеющая под собой абсолютно никаких оснований? Они ведь даже мыслят по-другому.

— Серж, ты пойми, что мы не можем поступить иначе. — Ян опять взял меня под руку, и мы неумолимо приближались к воротам. — Это видовая конкуренция. И хуже всего, что мы с вами генетически совместимы. Мы можем просто раствориться среди вас, как щепотка соли в воде. Вероятность распространения полезной мутации на популяцию ничтожно мала. Мы не можем допустить, чтобы процесс эволюции остановился или пошел вспять. Вы теперь только скорлупа от яйца. Птенец уже вылупился.

— Вы уверены, что это полезная мутация? — перебил я.

— Уверен.

— Ну устроили бы для нас резервацию. Зачем же убивать?

Мне показалось, что Ян тонко улыбнулся. Или опять искаженное восприятие?

— Нам не нужно второго томского бунта. Ты представляешь опасность, такую же, как и все вы.

Да, тогда погибло много Иных. Но я-то готов был поклясться, что мухи не обижу!

Мы вышли из ворот. Здесь уже ждал маленький белый автобусик — машина смерти. Я было отпрянул назад, но Ян удержал меня и потянул к автомобилю.

Она не всем выпадала, эта последняя поездка. Большинство убивали прямо в тюрьме без всяких церемоний. Мне выпала. Сомнительная привилегия! Никто не знал, по какому принципу Иные отбирают жертв для сего дополнительного издевательства.

И почему они всегда приставляют к приговоренному его бывшего друга или родственника, ставшего Иным? Официально считается, что из милосердия. Так сказать, для моральной поддержки. Странное милосердие! Мне казалось, что есть еще какая-то причина. Но я не стал спрашивать Яна. Не слишком большое удовольствие за несколько минут до смерти услышать в сотый раз один и тот же официальный ответ: «Так вам психологически комфортнее».

Мы сели в машину: белые стены, наглухо запертые двери, окон нет. Сиденье довольно мягкое. Преддверье морга. Я посмотрел на моих палачей. Мне всегда хотелось понять, что же отличает Иных от людей. Сдержанные жесты, внимательный взгляд. Всего-то! В остальном люди как люди…

Меня даже рассмешила эта мысль. Назвать Иных людьми! Вот уж кто не люди! Да нет, есть еще что-то неуловимое, невыразимое словами. Внимательный человек не спутает. И сами они всегда узнают друг друга. Хотя в принципе Иной, если постарается, вполне может прикинуться человеком.

Машина тронулась с места. «Боже! О чем только я думаю в последний момент!».

— Ян, ты не ответил на мой вопрос.

— Какой? Насчет вида смерти? Я ответил на тот вопрос, который ты подумал, а не на тот, который произнес.

— Ян, я хочу знать.

— А как бы ты хотел?

— Никак!

— Тогда инъекция в вену. Это практически безболезненно.

— Усыпите, значит, как старого пса.

— Ты можешь предложить что-нибудь другое?

— Зачем вам это? Шприц! Яд! Вам же достаточно просто мысленно приказать мне умереть!

— Значит, так надо.

Я возвел очи горе. Больше всего меня раздражало то, что Иные совершенно искренне не испытывали ко мне никаких враждебных чувств. Они просто производили необходимую операцию. Я не уверен, что Иные вообще способны испытывать ненависть. Скорее всего нет. Может быть, это даже хорошо. Да только взывать к милосердию тоже бесполезно.

— Когда? — обреченно спросил я.

— Минут через пятнадцать.

— Зачем? Почему не сразу?

— В машине трясет. Здесь есть специальное место. Мы там остановимся. И потом, я обещал, что у тебя впереди еще дорога.

— Что может измениться за пятнадцать минут?!

Ян таинственно улыбнулся. Я уже не думал о том, настоящая это улыбка или моя болезненная галлюцинация: страх не способствует критическому мышлению.

— Многое.

Я откинулся на спинку кресла и полуприкрыл глаза.

— Артур, ты пока достань, — услышал я голос Яна и снова открыл глаза. Любопытство победило.

В руках Артура, Иного, сидевшего слева от Яна, появились шприц и ампула с какой-то бесцветной гадостью. И я почувствовал, что внутри меня образовалась мерзкая пустота, черная пропасть. Я сжал руку в кулак, ногти больно вонзились в ладонь. И я подумал: «Поскорее бы все кончилось!».

Ян положил мне руку на плечо.

— Отцепись! — дернулся я и свирепо взглянул на бывшего друга.

Казалось, я ему больше не интересен. Он выглядел озабоченным и многозначительно переглядывался с Артуром и вторым Иным, кажется, его звали Лев.

— Их слишком много, — тихо сказал Ян.

Лев кивнул.

— Там завал. Придется остановить машину, — проговорил Артур.

Автомобиль остановился. Я услышал автоматную очередь и звон разбитого стекла: наверное, кабина водителя. Трое Иных пристально посмотрели на дверь. Она дергалась и скрежетала. Кто-то пытался прорваться к нам. Послышался глухой звук, возможно, от падающего тела, и скрежет ненадолго прекратился. Раздалась еще одна очередь, очень близко. Думаю, стреляли по замку. Я попытался вжаться в стену. Артур согнулся и медленно сполз на пол. Но дверь распахнулась.

Возле двери стоял парень, рослый и широкоплечий, с довольно грубо сработанной физиономией, не обремененной особенным интеллектом, и держал автомат наперевес. Я вжался в стену еще глубже. Хреново оказаться между двумя смертями. Иные спокойно смотрели на широкоплечего.

— Осторожней, Ким! Не смотри им в глаза! — кричал кто-то невидимый справа от машины. — Стреляй быстрее, а то они тебя убьют!

— Я так их не отличу, — протянул Ким. — Один нормальный.

И он выстрелил. Два трупа, прошитых автоматными пулями, справа и слева от меня. Я не двигался.

К задней двери автобусика подходили люди. Обтрепанные, плохо одетые и вооруженные кто во что горазд. В нос мне ударил запах давно немытых тел.

— Выходи! — скомандовал красивый черноволосый парень, чуть ниже Кима, зато с куда более умным взглядом.

Я неуклюже выбрался из-под мертвецов и спрыгнул на дорогу. У ног я почувствовал что-то мягкое и отпрянул. Еще один труп. Наверное, тот парень, что вначале пытался открыть дверь.

Черноволосый, приказавший мне выходить, тепло улыбнулся:

— Теперь я вижу, что ты не из этих. Иные не боятся трупов. Дмитрий! — и он протянул мне правую руку, переложив автомат в левую и водрузив его на плечо.

— Сергей!

Моих спасителей было человек двадцать, мужчин и женщин. Очень разношерстная компания. Не было только очень молодых. Да и не могло быть.

— В лес! Не мешкайте! — приказал Дмитрий своей обтрепанной армии.

Мы спустились с насыпи и вошли в заросли боярышника. Здесь, уже в лесу, начиналась еле заметная тропинка. Тело погибшего парня погрузили на плащ и несли за нами. Я смотрел на голубое небо сквозь желтую листву и щурился, как кот на последнем осеннем солнышке.

— Извини, что отрываю, — улыбнулся Дмитрий. — А ты-то как попал в белый автомобиль?

— Да как все! Мне тридцать лет, и этим все сказано.

— Мне тридцать три, и я там никогда не был.

— Как это тебе удалось?

— Сбежал в лес из города три года назад, в свой день рождения.

— Умный человек, — вздохнул я, — а меня мой школьный друг Ян все убеждал, что у меня наверняка есть этот чертов ген. Что у всех по-разному проявляется, бывает и позже тридцати. День рождения я пережил спокойно. Через полгода арестовали. И Ян был со мной в белом автомобиле.

— Они ко всем приставляют таких увещевателей. Слушать надо меньше.

— Ты думаешь, он с самого начала знал, что ведет меня на смерть?

Дмитрий пожал плечами.

— Сколько ему было лет, когда он изменился?

— Двадцать два.

— То-то же.

Я вспомнил, как это было. Восемь лет назад Ян заболел. Больше недели не появлялся в институте. Мы учились вместе. После школы пошли в один институт, на один факультет и даже попали в одну группу. Наконец Ян снова появился на семинарах. Я сразу понял: что-то случилось. Другие манеры, другой взгляд и эта странная полуулыбка. «Что с тобой?» — прямо спросил я. «Все прекрасно. Я изменился». Мне стало как-то не по себе. Старый друг перестал быть человеком. «У тебя еще все впереди», — успокоил он. Через пару недель он досрочно сдал сессию, а через месяц — защитил диплом. И сделал нам ручкой. Но от меня не отставал. Упорно, словно по долгу службы, поддерживал дружеские отношения. Даже диплом помогал писать. А я что? Мне льстила дружба с Иным. Идиот чертов!

Вечерело. Сквозь листья деревьев просвечивало алое закатное небо. Впереди мы увидели дым костра и вскоре вошли в лагерь моих освободителей.

У костра сидел долговязый парень и лениво перебирал гитарные струны.

— Знакомься, Женька, еще одного пленника освободили! — крикнул ему Дмитрий и кивнул в мою сторону. Я сел на поваленное бревно напротив гитариста.

— Евгений! — еще раз представился тот.

— Сергей.

— Из белого автомобиля?

— Да.

— Уймись лихачить, — обратился он к Дмитрию, который плюхнулся на бревно рядом с ним. — Сам голову сломаешь и нас сдашь.

— Где бы ты был, если бы я не лихачил?

— Мирно лежал бы под серым камушком на глубине двух с половиной метров, а не с тобой по лесам шастал.

— Ну, дело вкуса.

— Простите, — вежливо поинтересовался я. — А вас тоже Дмитрий освободил из белого автомобиля?

— «Тебя», здесь без церемоний. Из него, родимого. Только год назад. — И он снова начал перебирать струны, а потом вдруг спросил: — Долго мучили?

Я вопросительно посмотрел на него.

— Стресс и медитация в состоянии стресса очень способствуют пробуждению латентного мутантного гена, — процитировал он.

Я кивнул.

— Три дня.

— По-божески. Меня дольше. Кто в последний путь провожал, брат? Отец?

— Друг.

— А меня возлюбленная.

Я с ужасом посмотрел на него. Потом перевел взгляд на Дмитрия. Тот склонил голову.

— Рыжая такая девица. Да, убили.

— Но я не в обиде, — пожал плечами Евгений и посмотрел на звезды, медленно и размеренно, по одной, загоравшиеся на вечернем небе.

У костра собрался народ. Довольно много женщин. Иногда красивых, но весьма неопрятных по причине долгой лесной жизни. И не очень юных. Клуб «Кому за тридцать». В котелках над костром что-то булькало и кипело. Пахло весьма аппетитно.

— Ну, что, Дмитрий, — медленно проговорил Женя, глядя в огонь. — Убираться отсюда надо. Они ведь цепью пойдут по лесу. Я их знаю. Зачистка местности. А у нас костер, как маяк.

— Поужинать-то надо.

— Не оказался бы это последний ужин в нашей жизни.

— Авось не окажется. Ты лучше спой что-нибудь.

— Как знаешь.

Пел Женька хорошо. Даже очень. Классно пел. И голос, глубокий и сильный, и мелодия не три аккорда, и слова неплохие. Я заслушался.

— Интересно, а Иные поют? — спросил я, когда он закончил. — Я никогда не слышал.

— Не знаю, — пожал плечами менестрель. — Вряд ли.

— Вы все-таки побыстрее ужинайте, ребята, — сказал Дмитрий. — Сниматься надо. Женька зря говорить не будет. У него чутье.

— На ночь глядя ломиться через лес? — возмутилась высокая светловолосая дама.

— Лучше ночью ломиться через лес, Вика, чем отдыхать в могиле, — глубокомысленно заметил Дмитрий.

После ужина костры затоптали, лагерь свернули, и это не вызвало особых возражений. Кинули на спину рюкзаки и направились в глубь леса. Мы с Дмитрием и Женей шли в голове отряда, гориллообразный Ким — в конце, замыкающим.

Мы были от лагеря километрах в двух, когда услышали за спиной выстрелы.

— Опоздали! — вздохнул Евгений.

— Вперед бегом, врассыпную! — скомандовал Дмитрий. — Как можно быстрее в чащу!

— А как же остальные? Те, кто в хвосте! — отчаянно закричал я.

— Бесполезно! Надо спасти хоть кого-нибудь!

Мы залегли в глубоком овраге, человек десять. Наверху маячили огоньки фонариков. Но нас им было не достать. Мы затаились под обрывом, под нависшими корнями огромной сосны.

Только наутро осмелились выбраться на поверхность. Дмитрий вылез первым. Наверху он осмотрелся и махнул нам рукой: все в порядке, Иные ушли.

Целый день мы собирали жалкие остатки нашего отряда. Всего спаслось человек двадцать пять.

— Шестая часть лагеря, — заметил Дмитрий.

То и дело мы натыкались в лесу на окровавленные трупы. Иные расстреливали людей без всякой жалости. Мертвых мы снесли к оврагу и разожгли костер. Там оставили основную часть выжившего отряда. А мы втроем — Дмитрий, Женя и я — решились вечером пойти на разведку на старое место, пока остальные хоронят погибших.

Здесь тоже никого не было, кроме мертвецов. Мертвый Ким. Я с жалостью посмотрел на неподвижное туповатое лицо. Несколько женщин.

— Сколько всего трупов? — спросил Дмитрий.

— Около двадцати.

— Значит, в основном арестовывали.

— А почему расстреливают? — удивился я. — Иным это не нужно.

— Солдаты расстреливают. Молодежь, — пояснил Евгений. — Иные арестовывают. Видно, их было не так много. И они не пошли далеко в лес: заняты были. А то бы нас выследили. Вот так-то, Серж, рано ты радовался. Здесь долго не живут. Это не помилование. Это отсрочка приговора.

— Не каркай! — одернул Дмитрий. — А если арестовывали, значит, узнают, где мы. Надо убираться подальше в лес.

Мы похоронили мертвых здесь же, на старой стоянке, и вернулись к остальным.

Шагах в двадцати от лагеря мы почувствовали неладное. Наши товарищи по несчастью отчаянно ругались и кричали друг на друга.

— Что случилось? — требовательно спросил Дмитрий.

Толпа расступилась, и мы увидели еще один труп. Белобрысый парень лет тридцати. Я видел его мельком вчера возле костра, и, кажется, он прятался с нами в овраге.

Дмитрий обвел взглядом присутствующих.

— Он начал изменяться, — пояснила Вика. — Прямо у нас на глазах.

— Правильно. Стресс плюс медитация на дне оврага, — усмехнулся Евгений.

— Ты уверена? — спросил Дмитрий.

— Да.

— Совершенно точно, — поддержал ее коренастый мужик с автоматом. — Я вынужден был стрелять. Иначе он бы убил нас всех. Мы бы даже опомниться не успели.

— Ты правильно поступил, — вздохнул Дмитрий.

— Дим, а если они ошиблись? — задумчиво проговорил Женя. — Если мужику просто плохо стало?

Дмитрий покачал головой.

— Это ни с чем не спутаешь.

Мы уходили все дальше в лес. Здесь до самого первого снега мы рыли землянки, заготавливали дрова, сушили грибы. Судя по ранним заморозкам, зима обещала быть суровой.

Дмитрий больше не рисковал нападать на белые автомобили. Но к дороге иногда посылали разведчиков, чтобы заранее узнать об облаве, если таковая будет готовиться. Те видели машины смерти, и весьма регулярно, хотя, кажется, их стало меньше.

— Всех перебили, — прокомментировал Дмитрий.

Женя задумался и промолчал.

А в начале зимы по радио передали сообщение — у Дмитрия был старенький радиоприемник. В нем говорилось, что человеческий геном полностью расшифрован, и теперь известно, какой ген отвечает за изменения. «Кроме того, — вещал диктор, — открыта новая разновидность латентного гена, которая несколько отличается от обычной и проявляет себя только после достижения носителем тридцатилетнего возраста. Мы располагаем генетическим материалом многих беглецов, скрывающихся в лесах. У некоторых из них этот ген присутствует. У нас есть списки этих людей, но, к сожалению, мы не можем их обнародовать, потому что носители будут немедленно уничтожены своими же. Поэтому мы призываем всех беглецов сдаться властям. Обладатели латентного гена будут подвергнуты изменению. Теперь нам известна надежная методика. Остальные будут помилованы и отправлены на отдаленные острова в Атлантическом океане, где им будут обеспечены необходимые условия для жизни. Мы отказались от политики тотального уничтожения неспособных к изменению, поскольку в результате нее потеряли многих носителей новой разновидности гена. Предупреждаем носителей, скрывающихся в лесах, что изменения происходят и самопроизвольно. Если ваши соратники заметят их — ваша смерть неминуема. Поэтому вернитесь в город и сдайтесь властям, чтобы получить защиту».

Дмитрий зло выключил радиоприемник и даже убрал антенну.

— Черта лысого! Как же, «остров в океане»! Знаем мы их острова! Все это мы уже слышали. Очередное вранье.

— Знаешь, а ведь то, что мы еще можем измениться, резко меняет наше положение, — осторожно заметил Евгений.

— И ты поверил?

— Они и раньше говорили о такой возможности.

— Угу, а потом сажали в машины смерти.

Женя пожал плечами.

В землянке было холодно. Костер горел на земле, прямо посередине комнаты (если это можно было назвать комнатой), дым уходил через дыру в потолке, но не очень эффективно — он то и дело стелился по земле, заполняя легкие, разъедая глаза. От входа, завешанного старой палаткой, отчаянно дуло.

— А на островах Атлантического океана, наверное, тепло, — жалобно протянула Вика, кутаясь в старое тряпье.

Дмитрий свирепо посмотрел на нее…

Ближе к весне начались голод и болезни. Наши землянки неуклонно превращались в лазареты. Выяснилось, что у Евгения медицинское образование, и он самоотверженно помогал всем, как мог.

Мы шли с Дмитрием по заснеженному лесу, надеясь подстрелить какую-нибудь дичь. Светило солнце. На снегу лежали синие тени елей. Мы остановились, рассматривая следы. Заячьи, лисьи, волчьи. Я в этом не особенно разбирался. Вдруг с одной из вершин вспорхнула птица. Я поднял голову и заметил вдали, возле елей, еще одну цепочку следов, почти тропинку. Мы подошли ближе. Следы были человеческими и довольно крупными. Явно мужские. Дело в том, что во всем лагере на ногах оставалось человек десять, из них половина женщин. Из мужчин сносно чувствовали себя я, Дмитрий, Женька и еще два парня: Севка и Ник.

— Кто бы это мог быть? — шепотом спросил я.

— Сейчас увидим.

И мы пошли по следу, стараясь, чтобы снег не скрипел у нас под ногами.

Возле зарослей молодых сосенок Дмитрий знаком остановил меня.

Там, шагах в десяти от нас, на небольшой поляне, стоял Женька и о чем-то разговаривал с незнакомым мальчишкой лет шестнадцати. Вдруг он стал быстро прощаться, передал мальчишке какой-то маленький сверток, и парень стремглав бросился в лес, в противоположную от нас сторону.

Мы вышли на поляну, и Дмитрий сразу взял Женьку за грудки.

— С кем это ты тут треплешься?

— А откуда, ты думаешь, я беру лекарства и картошку? Знаешь, почему мы все еще не подохли?

Дмитрий слегка ослабил хватку.

— Почему мне не сказал?

— Потому что ты — сумасшедший.

— Он нас не выдаст?

— Нет. Это парень из деревни. Они тоже Иных терпеть не могут. Я с ним общаюсь уже пару месяцев. Значит, пока не выдал.

— Ладно, прости, погорячился. — И Дмитрий отпустил своего друга. Тот аккуратно поправил одежду. — А что ты ему отдал?

— Деньги, Дим, деньги. Все денег стоит.

— У тебя есть деньги?

— Немного.

— А разве у тебя их не отобрали при аресте? — удивился я.

— Отобрали, конечно. Это были не мои деньги.

— Об этом знает еще кто-нибудь?

— Нет. Уже нет. Ким знал. Дмитрий, я ведь не первый год с тобой зимую.

— И ты все молчал?

— Молчал. Ну, убей меня теперь за это!

— Ладно, пошли.

В начале весны слегла Вика. Ей стало плохо в один из вечеров, когда мы собирались ужинать у костра. Она стояла возле сосны за моей спиной и, по словам Жени, стала медленно сползать вниз. Женька заметил это первым, бросился к ней, подхватил на руки и отнес в землянку. Положил почему-то отдельно, за занавесом.

— Что с ней? — спросил Дмитрий, когда он вернулся.

— Слабость, недоедание. Просто обморок. Она уже пришла в себя… но не надо ее беспокоить.

Так она и пролежала одна, за занавесом, дня четыре. Женька никого к ней не пускал, и по лагерю начали ходить скабрезные шуточки по поводу особого внимания доктора Жени к этой больной. Только Дмитрий был серьезен и мрачен.

— Что-то не нравится мне это, Серж, — тихо сказал он мне. — Кто-нибудь видел, кроме Женьки, как ей стало плохо?

— Я нет. Остальные — не знаю.

— То-то же. Никто не видел.

— Что ты хочешь этим сказать?

Дмитрий пожал плечами.

— А кто его знает?

В эту ночь я не спал. Не спалось. Было уже далеко за полночь, когда за занавесом послышались приглушенные голоса. Два человека разговаривали шепотом. Я осторожно подкрался поближе.

— Ты должна научиться вести себя, как человек, — тихо наставлял Женька. — Ведь совсем недавно у тебя это отлично получалось. Не все же забыла. Я понимаю, что трудно. Пока постарайся хотя бы не смотреть людям в глаза: отводи взгляд, смотри на небо, на деревья, просто в другую сторону. Иначе вычислят. Вычислят и убьют. Или нам придется уничтожить их всех, что еще хуже. У меня же получается. А я здесь уже год.

— Может быть, убежим? — предложила Вика, каким-то чужим голосом с другими, незнакомыми интонациями. Уж слишком ровный голос для такого предложения.

— Рано. Мы потеряем остальных. И учись управлять своими мыслями. Если бы ты лучше владела новыми способностями, не понадобился бы этот разговор. А он очень опасен. Погоди-ка…

Он шагнул к пологу и резко откинул его. Я бросился к выходу и устремился во тьму, в лес, как можно дальше от лагеря. Женька был Иным, и это совершенно не укладывалось в голове. Только не Женька! Он вел себя слишком… по-человечески. Причем как очень достойный человек. Неужели пустое актерство? А я даже привязался к нему, стал относиться почти как к другу…

Я тяжело опустился на холодный камень на берегу маленького лесного озерка, еще покрытого льдом, подтаявшим у краев. Кажется, меня никто не преследовал. Что было делать? Рассказать все Дмитрию? Двое Иных против десятка здоровых людей. Не слишком хороший расклад. Пожалуй, не в нашу пользу. А если и в нашу? Что, если все правда? Изменилась же Вика. Что, если я тоже изменюсь после того, как мы убьем их? Тогда я буду следующим. Не рассказывать? Безумие! Женька, наверное, уже вычислил меня. Удивительно, что я до сих пор жив. Рассказать и немедленно!

Я встал с камня и пошатнулся. Слабость, головокружение. Наверное, голод плюс бессонная ночь. Мир вокруг меня начал странно изменяться. Он становился ярче и словно реальнее. На небе не было луны, но я видел каждую травинку, не только на этом, но и на том берегу озера, точнее, я их чувствовал. Я знал, что в траве живут змеи и прячутся полевые мыши, но я их не интересую, или они меня боятся. А в паре километров к северу находится деревня. Там спят люди, и среди них один Иной, за спиной у меня — лагерь беглецов, там двое Иных, и они не спят и думают обо мне. Им что-то от меня нужно. Пока я не понимал, что. Я схватился за голову, не в силах вынести тот поток информации, который, словно взбесившийся океан, беспощадно разрывал мой череп, и упал на землю. При этом я поранил руку об острую корягу, увидел кровь, но не почувствовал боли. Точнее, почувствовал, но не так, как раньше. Это была не боль. Это была информация. Информация о том, что на руке образовалась рана, в которой надо убить бактерии, прекратить кровотечение, стянуть края и зарастить ее новыми клетками. Я подчинился и сделал это. Рана затянулась. Не знаю, как это у меня получилось.

Голова то работала удивительно ясно и быстро, словно мне поставили процессор другого поколения, то вдруг начиналось помутнение сознания, головокружение, и я падал на мокрую весеннюю землю. Еще я понял, что те двое из лагеря вышли искать меня. В минуты ясности сознания я шел им навстречу, в периоды безумия — бежал от них. Причем в первом случае я не понимал своих действий, совершаемых во втором, и наоборот. Голова больше не кружилась, но временами я терял способность соображать, то есть соображал так, как раньше, как вчера. Очень медленно. Зато бегал быстро. И когда ко мне возвращался разум, я долго и занудно возвращал на место непокорное тело.

Утром я обнаружил себя вблизи лагеря. Из землянки выходили продрогшие за ночь люди и подсаживались к костру. И я услышал их мысли. Медленные, как верблюды в пустыне. Кто-нибудь из них начинал мысль, и я все никак не мог дождаться конца. Мне стало смешно. Я улыбнулся. Неужели я тоже раньше думал с такой же скоростью? В остальном это были довольно милые животные. Глупые, но милые.

* * *

Один из них посмотрел на меня. Дмитрий. Неужели я когда-то считал его другом?

И я почувствовал агрессию.

— Дима, ты что? — спросил я.

— Ты никогда не называл меня Димой! Ты — Иной. Ты изменился. Ребята, к оружию!

— Я вовсе не собираюсь вас убивать, — сказал я.

Но они не слушали. Дима поднял автомат. Остальные тоже взялись за оружие. И я понял, что они сейчас начнут стрелять.

Я очень не хотел этого делать. Но все же мысленно нашел у Димки в голове нужный сосудик и пережал его. Я очень ясно видел его кровеносную систему и знал, как она работает. Смерть мгновенная и безболезненная. Я не хотел, чтобы он страдал.

Дима упал вперед, прямо в костер, и я перевел взгляд на его соседа. «Севка, — вспомнил я. — Севка, неужели ты будешь стрелять?» И я увидел его сердце. Вот здесь перекрыть. Но меня опередили. Севка уже падал на землю, выронив автомат и схватившись за грудь. К лагерю подходили Женя и Вика. Возле костра упал Ник. Он был последний. Остальные еще не вышли из землянки.

«Зачем Димку убил? — возникла у меня в голове чужая мысль, и я понял, что это мысль Жени. — У него ведь был этот ген. Он мог измениться».

«Я не знал».

Да, если бы я знал, это был бы трудный выбор. Я пока не понимал, кого следует предпочесть в такой ситуации: Иного с активизированным геном или с латентным.

«Ты прав. Конечно, с активизированным, — подумал для меня Женя. — Только ты при этом руководствовался не разумом, а инстинктом самосохранения. Изолировать вас надо во время процесса изменений, как буйных сумасшедших, потому что действовать уже способны, как Иные, а мыслите еще во многом по-человечески, то есть никак не мыслите. Жаль, изоляция не всегда возможна».

«А откуда ты знаешь, что у Димы был латентный ген?».

«Помнишь того мальчика лет шестнадцати, которому я отдавал в лесу якобы деньги? Не деньги, а вашу генетическую информацию. Он тоже Иной. Мой связной. Он приносил мне результаты. А о твоем латентном гене я узнал еще раньше. Мне сообщили сразу, как только расшифровали геном. Образцы твоих клеток у нас были».

Да, у всех арестованных брали генетическую информацию.

«Значит, ты с самого начала за нами шпионил?».

«Не я за вами, а мы за ними. Ты забыл, что ты уже в другом лагере? Да. Мой побег был подстроен. Да, я год прикидывался человеком. И весьма успешно».

«А как же рыжая девица, возлюбленная?».

«Мы умеем не только передавать мысли, но и внушать их. Научишься. Все живы».

«А мои мучители? Артур, Ян, Лев?».

«Конечно. К сожалению, Артура мы потеряли. Могли бы потерять всех. Как ты думаешь, почему Ким смог столько времени стоять перед двумя Иными и прицеливаться?».

«Понятно. Его вынудили выстрелить в землю. А меня просто отпустили. Если бы Иные стали убивать людей, оказавшихся в их поле зрения, одного за другим, нападавшие расстреляли бы всех вслепую».

«Почти так. Только тебя не отпустили, а передали под мою опеку».

«А зачем ты вчера вслух разговаривал с Викой? Можно же мысленно».

«У меня плохо получается», — я услышал эту мысль очень слабо, еле уловил ее, но понял, что это Вика.

«Неполная активизация гена, — ворвался ко мне Женя. — Ничего, научится».

«А остальные? У кого еще латентный ген?».

«Больше ни у кого».

«Значит?».

«Да, мы должны их ликвидировать».

«А как же отмена политики тотального уничтожения?».

«Остров в океане? Это полумера. Все равно мы не уживемся на Земле. Мы занимаем одну экологическую нишу. Если можно обойтись без острова — лучше обойтись, чтобы не создавать себе лишних проблем».

Он протянул руку к трупам, лежавшим на земле. Тела задымились и начали медленно оседать. Процесс разложения, ускоренный в десятки раз. В воздухе повис запах тления.

«Подождите здесь, я только загляну в землянку».

Мы с Викой остались ждать. Все произошло очень быстро. Да, Женя только зашел в землянку. Зашел и вышел. И за его спиной из-под занавеса старой палатки потянулась такая же струйка сладковатого дыма.

«Пойдемте!».

«Женя, ты же их лечил!».

«Странно все-таки на вас смотреть в период изменений, забавно. Впрочем, ты же не Иной. Возможно, вы мыслите иначе».

«Как?» — я не испугался, я заинтересовался, хотя раньше этот вопрос наверняка бы напугал меня.

«Так. Ты — Высший. Гораздо совершеннее любого Иного. Настолько же совершеннее, насколько Иной совершеннее человека. Если ген изменений активизируется до тридцати лет — человек превращается в Иного, после тридцати активизируется другой латентный ген, тот, который делает человека Высшим».

«Но я пока не чувствую, что не такой, как ты».

«Почувствуешь. Это только первая ступенька».

«А как вы поступаете с Высшими?».

Мне показалось, что Женя рассмеялся.

«Это не мы поступаем с Высшими, это они с нами поступают. Скоро начнешь мной командовать».

«А не думаешь, что Высшие вытеснят вас из экологической ниши?».

«Нет. Это всего лишь четкая иерархия в одной системе. Надеюсь, что нет. По крайней мере, мы не люди и никогда не поступаем неразумно».

«А Высшие?».

«У них другой разум. Они поступают как Высшие».

«Ты не боишься?».

«Я не человек».

Мы шли по весеннему лесу в сторону города. Под ногами хлюпала еще не высохшая грязь, и солнце играло в ручьях и лужах.

«Все-таки горько, — помыслил я. — Словно мы убили собственную мать».

«Тот, кто не убьет свою мать, не сможет освободиться от страстей», — ответил Женя, и я понял, что уже где-то читал об этом, тогда, в прошлой жизни.

ГЛАВА 2 Взломщики.

Проверяли всех. Геном был расшифрован около года назад, и теперь начались массовые проверки. Я, Тим и Лео стояли в очереди в институтской поликлинике на сдачу генетического материала. Результаты обещали через два дня. А это значило, что жизнь ко-го-то из нас, а может быть, и всех, через два дня могла круто измениться.

Внизу, на выходе, стояла охрана. Выпускали только тех, кто оказался способным стать Иным или Высшим. Только они имеют право на жизнь и свободу. Тех, у кого в карточке стоял роковой диагноз «homo naturalis», сразу отводили в сторону. У них другая судьба. Человек естественный, то есть не Иной и не Высший. Предыдущая ступень. Вымирающий вид.

Мы показали талоны.

— Только сдали.

— Тогда идите, ребята. Помните, послезавтра вечером, и без оружия. Мы теперь проверяем.

— Да какое оружие!..

— Надо будет хорошо принять послезавтра, перед тем, как идти сюда, — заметил я, когда мы отошли подальше.

— Не надо, — оборвал Тим, мой институтский друг, хлипкий очкарик с резковатыми манерами. — Мы туда не пойдем.

— Ты хочешь, чтобы они за нами пришли? — поинтересовался Лео, глядя на мелкого Тима с высоты своего роста.

— Нет. У меня другие планы.

— В лес бежать?

Тим поморщился.

— Не много удовольствия замерзнуть где-нибудь в землянке или умереть от цинги. Есть куда более приятные способы покончить с собой.

Я посмотрел на него с интересом. Тим улыбнулся.

— Пойдемте ко мне, поговорим.

Мы сидели на Тимкиной кухне, пили чай. Матушки его дома не было, и мы чувствовали себя вполне вольготно.

— На даче она, — объяснил Тим. — Сама от себя прячется. Правда, там телефон. Я позвоню, конечно, попрощаюсь. Везет же им, старикам, их не проверяют.

— Только тех, у кого есть дети до тридцати лет, — заметил я. — Нас проверят, за них возьмутся. Кстати, ты думаешь, тебе дадут позвонить?

— А я у них не собираюсь спрашивать.

— Так что ты задумал?

Тим встал, открыл холодильник, вынул оттуда небольшую полиэтиленовую сумку и водрузил ее в центр стола.

— Что это?

Тим развернул ее, вытряхнул. На столе образовалась гора упаковок каких-то белых таблеток.

— Снотворное, — пояснил Тим.

— Ты что, заранее готовился?

— Конечно, как только все это началось. Кстати, сюда в комплект очень пошла бы бутылка водки при всем моем сдержанном отношении к этому напитку. Очень повышает эффективность действия. Сначала таблетки, а потом — водка. Надежно и безболезненно. Ты бы сбегал, Юр. Все равно ведь собирался, — и он посмотрел на меня сквозь очки.

— Одной на троих хватит? — зло спросил я.

— Даже много.

Я встал.

— Тим, ты только одного не учел. Мы не знаем результатов. А если мы попремся с этим, — я кивнул в сторону таблеток, — в поликлинику, у нас все равно все на выходе отберут.

— Учел. Результаты узнаем сегодня ночью или завтра утром. Их сразу посылают на сервер полиции. Бери — не хочу. То есть там защита стоит, конечно. Но очень хреновая. Ломается с полпинка. Я туда уже месяц лазаю. Помнишь Ленку Немировскую? Ту, что повесилась две недели назад? Это я ее предупредил.

— Ты?! — Я сел.

— Ну, что ты так на меня смотришь? Я ее не заставлял в петлю лезть. Просто человек сам должен иметь право выбрать: умереть ему или жить в резервации на положении животного! Ну, что, идешь за водкой?

— Иду.

Вернувшись, я поставил бутылку в центр стола, рядом с таблетками.

Ночью мы вышли в сеть. Тимка легко проник на сервер полиции. Наших результатов еще не было. Сели ждать. Спать не хотелось.

— Может, разопьем пока водяру, а? — предложил я. — Завтра еще сбегаем.

— Уймись, Юрка! Для дела куплено, — пресек мои поползновения Тим и снова уткнулся в компьютер.

Результатов не было.

Только около полудня мы нашли на сервере фамилии нашей группы. Так, по алфавиту. Слева — имя и фамилия, справа — результат.

Леонид Васильев — homo naturalis.

Лео стоял за спиной у Тимки, одной рукой опираясь о спинку его кресла, другой — о компьютерный стол. Вздохнул, выпрямился, сделал шаг назад.

— Ясно.

Картинка на экране поползла вверх.

Юрий Никифоров — homo naturalis.

Сердце у меня упало, и дальнейшее как-то перестало интересовать. Почему я еще смотрел на экран? Наверное, по привычке.

Тимофей Поплавский — Высший.

Тимка запрокинул голову, посмотрел на нас снизу вверх и развел руками.

— Пошли, Юр, — сказал Лео и отправился на кухню.

Там он сгреб снотворное и погрузил его в сумку. Туда же была положена бутылка водки.

— Теперь бы место найти, — проговорил я.

Тимка стоял в дверях.

— Я бы рад, но… Я не могу. Вы же сами понимаете…

— Понимаем, — усмехнулся Лео. — Не бери в голову, Тим. Найдем место.

Мы вышли на улицу. Было пасмурно. Дул пронизывающий ветер.

— Ну, что, на чердак или в подвал? — поинтересовался я.

— Ко мне на дачу.

— Далеко, да и холодно уже.

— Ничего, печку затопим, неженка. У тебя деньги есть?

— Да, а что?

— Есть предложение устроить прощальный пир. Ты какую икру больше любишь, черную или красную?

В электричке дико хотелось спать. Между нами стояла сумка со снотворным, напротив — с едой. Я то и дело клевал носом. Чудом не проспали свою остановку.

Дрова у Лео были. Натопили печку, стало тепло. На столе в передней расставили яства. К яствам прилагалась бутылка вина.

— Профессор сказал, что спиртное после снотворного, — заметил я.

— Водка после, а вино — до. Мы же не понижаем градуса. За упокой наших душ! — и он поднял бокал.

После трапезы снотворное честно поделили на две равные кучи. Запили водкой. Я поставил кассету. Калугин. Старая вещь, затертая, но хорошая. Тимка загрузил в свое время. Я лег на диван. Лео — на высокую деревенскую кровать у противоположной стены.

— Спокойной ночи, — с усмешкой пожелал он.

— Прощай, — серьезно сказал я и закрыл глаза.

Когда друзья ушли, Тим выключил компьютер и откинулся на спинку кресла. Закрыл глаза. Открыл. Встал, пошел на кухню. Отрезал колбасы. Вернулся. Включил компьютер. Посмотрел на столик рядом с ним. Там стоял телефон.

Встал. Пошел на кухню. Пожалел, что не курит. Вернулся. Выключил компьютер. На столике рядом с ним стоял телефон.

«Ну, что, Высший? — обратился Тим к себе. — Решай, если ты Высший. А то показал друзьям дорогим дорожку на тот свет и пропуск выдал, а теперь мысленно пытаешься стереть с него свою подпись. Или смирись, или ликвидируй последствия собственной преступной деятельности!».

Телефон стоял рядом.

«Хорошенький выбор между убийством и предательством!».

Подошел к бару. Открыл. Пусто. Пожалел, что не пьет. Плюхнулся в кресло рядом с телефоном.

«А пошло оно все на фиг!» — выругался про себя. Что именно, не уточнил. Сорвал трубку. Бросил. Долго рылся в записной книжке. Набрал номер.

— Женя? Привет. Как хорошо, что ты дома… Да, проблемы… Нет, я не homo naturalis. Высший я, Высший!.. Что значит, какие могут быть проблемы? Приезжай, я все расскажу. Только побыстрее.

Двоюродный брат Женька. Старший. Стал Иным двенадцать лет назад. Именно с тех пор (то бишь с восьмилетнего возраста) Тим старался общаться с ним поменьше. Но Женька не забывал. Звонил, разговаривал. Каждый раз обязательно оставлял новый номер телефона, если он изменялся. Иногда пропадал на год, на два. Потом снова звонил. Тим воспринимал его как помесь надсмотрщика с посвященным — общаться интересно, но не очень приятно. И относился к нему со смешанным чувством почтительности и страха.

Женька обернулся быстро. Уже через полчаса звонил в дверь. С порога изучил двоюродного брата. Все понял.

— Звони в полицию!

— Женя, я думал, что мы без этого обойдемся. Ты же можешь их спасти, ты же Иной!

— Звони в полицию, я сказал! Очень плохо, что ты до сих пор этого не сделал. Вообще ты заслуживаешь порки.

— Так выпори.

— Высшего? Статус не тот.

Тим поднял трубку. Конечно, сразу надо было звонить в полицию. Может быть, уже поздно. Но так хотелось, чтобы об этом сказал кто-то другой! И чтобы пути к отступлению были отрезаны.

— Полиция? Да. Двое homo naturalis пытаются скрыться от властей. Леонид Васильев и Юрий Никифоров. Да, проверьте по компьютерному банку данных… Что? Знают они результаты. Потом объясню. Где? На даче Леонида, скорее всего, — и он назвал адрес. — И прихватите врача. Возможна попытка самоубийства. Отравление барбитуратами… Знаю. — Потом обернулся к Жене. — Они просят назвать себя.

— Назови.

— Тимофей Поплавский. — Он положил трубку. — Слушай, Жень, что мне будет за компьютерный взлом и разглашение секретной информации?

— А также доведение до самоубийства. Забыл?

— Не забыл. Так что?

— Активизация гена тебе будет, Высший. Сейчас поедем в Единый Институт Генетики, пока ты еще дел не натворил.

— Поедем, Жень, конечно. Только сначала мы поедем к Леньке на дачу.

— Ты хочешь с ними проститься?

— Думай, как хочешь, Жень, только поедем!

— Хорошо.

Полиция приехала раньше их. В большинстве своем homo naturalis, но фанатично преданные Иным только за то, что им позволили жить в городе и не заниматься черной работой. Свора верных псов, сильных, хорошо обученных и далеко не глупых для своего племени. Слишком велик конкурс на место в полиции.

Иного со спутником пропустили. Как могли не пропустить Иного? В печи догорали дрова, уже стало холоднее. В магнитофоне на подоконнике стояла полностью прокрученная кассета. Юра без движения лежал на диване и был очень бледен. Лео — на кровати у противоположной стены. Спят? Мертвы?

— Они живы? — почти закричал Тим.

— Живы, — спокойно ответил начальник полицейских, тоже Иной. — Но это ненадолго.

— А где врач?

— Какой врач? Это же homo naturalis. К тому же пытавшиеся скрыться от властей. Кому они нужны?

— Но здесь двое Иных! Неужели вы их не вытащите?

— Зачем? Это отработанный материал природы.

— Женька! Почему ты мне сразу не сказал?

— Я не знал, что они уже приняли снотворное. Иначе мы бы просто послали их в резервацию.

— Да? Значит, предотвращать самоубийства нужно, а спасать уже необязательно?

— Ты совершенно прав. Решение о самоубийстве, принятое представителем вида homo naturalis до того, как он увидит резервацию, является необоснованным. Поверь мне, резервация — это значительно лучше, чем лес. Потом — пожалуйста. Я сам остановлю сердце любому homo naturalis, который меня об этом попросит. Их существование не является необходимым. Это акт милосердия и воля Высших. Но тратить усилия на спасение homo naturalis совершенно нелогично. Они не стоят усилий, которые могут быть потрачены на их спасение.

— Женька, когда ты так говоришь, мне тебя убить хочется.

— Станешь Высшим — будешь иметь полное право. Но тогда у тебя наверняка пропадет это желание.

Тим отвернулся к окну и отмотал немного назад кассету, оставшуюся в магнитофоне. Включил.

Плачь, слышишь — Небо зовет нас, так плачь, С гулом рушатся времени своды, От свободы неистовой плачь, Беспредельной и страшной свободы! Плачь, мы уходим навеки, так плачь, Сквозь миры, что распались как клети Эти реки сияния! Плачь! Ничего нет прекраснее Смерти![2]

— разнеслось по комнате.

Тим открыл окно. В лицо ему ударил холодный ветер.

— Первый этаж, — прокомментировал Женька.

Тим повернулся к нему.

— Слушай, Жень, у меня к тебе просьба.

— Да?

— Обещай, что выполнишь.

— Скажи сначала.

— Останови мне сердце.

— Высшему? Никогда!

— Я не хочу быть Высшим.

— Тебя не спрашивают. Эй, полиция, окно закройте. Вы мне Высшего простудите. Он еще не научился изничтожать в своем организме непрошеные бактерии. Не хватало еще потерять такое сокровище из-за осеннего сквозняка! Высшие — они товар штучный.

Окно закрыли, и Тим был выгнан на середину комнаты. Юра на своем диване вздрогнул и закашлялся, у него началась агония.

— А мне говорили, что это совсем безболезненная смерть, — прошептал Тим.

— Обычно человек захлебывается рвотными массами, — заметил Женя.

Он взглянул на умирающего, и тот затих.

— Остановка сердца, да? — спросил Тим.

— Да. Мне сделать то же самое для Лео?

Тим кивнул.

Иной перевел взгляд на кровать, и рука Лео бессильно упала.

— И я пошел отсюда!

— Ты арестован, — спокойно заявил Женя.

— До Единого Института Генетики, да?

— Совершенно верно. Поль, — обратился Женя к другому Иному. — Одолжи мне полицейских, а сам приберись здесь.

Поль кивнул.

— Для меня вслух говорил? — спросил Тим, когда они спустились с крыльца.

— Для тебя.

Вслед им из покинутого дома поплыл мутный серый дымок, и Тим почувствовал слабый запах тления.

ГЛАВА 3 Эксперимент.

Я опустился на колени и вынул нож. Встал, пошел на кухню, бросил нож в раковину. Сел, закурил. Одну сигарету, вторую. Что на меня нашло? Кажется, мы выпили не так уж много. Сейчас голова работала яснее некуда. Я бросил окурок в пепельницу. Он был в крови, как и предыдущий.

В соседней комнате стыл труп моего соседа, и я сидел и ждал, когда мне остановят сердце. Все равно, где ждать. Я для них свечусь, как зажженная папироса на позициях противника. Сгусток отчаяния и страха. Удивительно, как я успел выкурить целых две сигареты? Рассеянно открыл пачку. Закурил третью.

Вообще Иные косо на это смотрят. Вполне могут прочитать лекцию о потреблении яда и в красках расписать, что при этом происходит с легкими и кровеносной системой. Хотя что с нас взять, с homo naturalis? Теперь они homo sapiens. Мы лишены этого титула. Зато у меня своя табачная плантация, вполне официальная, разрешенная. Была. Мы имеем право заниматься сельским хозяйством и ремеслом. Для более интеллектуальной деятельности существуют Иные и Высшие. Раньше я был математиком. В общем, правильно. Иной решит любую проблему в сто раз быстрее меня. Я бы и сам перестал этим заниматься, когда появились Иные. Но тогда еще оставалась надежда, что я из них. Внешних признаков хватало. Хорошая память, способности, интеллектуальные интересы. Когда расшифровали геном, мне было двадцать восемь лет. Год с замиранием сердца я ждал своих результатов…

В общем-то мне повезло. Я пережил политику тотального уничтожения (меня не ликвидировали по молодости лет), меня не оставили подсобным рабочим на материке (говорят, это хуже), а отправили сюда, на остров Сейби в Атлантическом океане. Везунчики с острова Сейби… Мы должны выполнять только три условия: никогда не покидать острова, во всем подчиняться Иным и не совершать преступлений. Преступникам обычно останавливают сердце путем изменения потенциалов продолговатого мозга. Очень гуманная смерть.

Я закурил четвертую сигарету. Ареста, расследования и суда не бывает. Зачем? Они и так все видят. И не надо искать преступника. Резкий эмоциональный всплеск в такой-то час, в таком-то районе, и вы видны как на ладони. И даже если у вас железные нервы, а ваша жертва не успела испугаться — все равно найдут. Наверное, не бывает людей с железными нервами. Если только это не сотое убийство в вашей жизни. Но таких здесь нет. Вычисляют после первого. Преследовать преступника тоже нет необходимости. Остановить сердце можно и на расстоянии.

Я докуривал четвертую сигарету и был жив. За что мне такая милость? Впрочем, какая «милость»? Ждать милости от Иных — занятие в высшей степени бессмысленное. Я для них всего лишь взбесившееся животное. Самое ужасное, что и для себя тоже. Я не понимал, почему я убил Дика.

Я бросил окурок в пепельницу и пошел в ванную мыть руки. Не потому, что хотел скрыть следы, — просто противно. Долго оттирал запекшуюся кровь. Снял полотенце, вытер руки. По-моему, на нем остались розовые следы. Мне хотелось подышать воздухом.

В прихожей накинул плащ. Не удержался, заглянул все-таки в комнату. На полу нелепой безжизненной кучей лежал мой друг Дик — грузный любитель выпивки и застолья. По ковру расплывалось большое красное пятно. Я резко захлопнул дверь. Меня подташнивало.

На улице накрапывал мелкий дождь. Я не стал открывать зонтик, так даже лучше, и пошел по ночному поселку куда глаза глядят. То и дело во дворах при моем приближении начинали лаять собаки. Я все не мог успокоиться. Сердце бешено колотилось. Почему они не остановят этот проклятый, дурацкий мотор? Почему они медлят?

Если бы я имел дело с людьми, то, наверное, бы решил, что они просто хотят надо мной поиздеваться, помучить. Но Иные никогда ни над кем не издевались и не мучили. Потому что неразумно, потому что «зачем?», потому что бессмысленно. Когда они видели на улице маленького homo naturalis, издевающегося над котом, им даже не было отвратительно — им было странно. Тем более странно, что я еще жив. Я — убийца. Я представляю опасность. Реакция должна была быть мгновенной. Но ее не было.

Я вернулся домой около пяти часов утра. Трупа в комнате не было. В воздухе стоял слабый запах тления. Значит, они уже побывали здесь и все уничтожили. А я-то уж было понадеялся, что они не знают. Как же! Глупый homo naturalis!

Плюнув на все, я завалился спать. Возможно, остановка сердца во сне — это даже лучше. Как ни странно, я смог заснуть.

Меня разбудил звонок в дверь. Был день. В окно светило солнце. Я зажмурился от яркого света, встал, пошел открывать.

У входа стоял Рой, староста нашей улицы. То бишь посредник между нами и Иными.

— Эжен просил тебя зайти, Клайв, — доложил Рой и уставился на меня широко открытыми глазами. Эжен — это Иной, который нас непосредственно курирует.

— Что ты так на меня смотришь?

— У тебя рубашка в крови.

Я опустил голову. Да, в крови.

— Во сколько я должен прийти?

— В одиннадцать. Дик пропал, ты не знаешь, где он?

— Хорошо, приду.

Я захлопнул дверь. Ну, теперь-то, по крайней мере, все выяснится. Я пошел на кухню и налил себе вина. Для храбрости. При других обстоятельствах я бы никогда этого не сделал перед визитом к Эжену. Обязательно упрекнут за пьянство. Но перед казнью поленятся, смысла нет. Все-таки зачем они меня туда тащат?

В кабинете Эжена за столом сидел совершенно другой человек. Сам долговязый Иной стоял рядом в почтительной позе. Очень скромный кабинет. Изящно, но без излишеств. Иные совершенно равнодушны к роскоши. Только насмешливо-покровительственно смотрят на людей, вертящих в руках золотые побрякушки. Золото, оно для контактов в микросхемах. Точно с таким же выражением Эжен смотрел на меня, когда в перерывах между окучиванием зеленых насаждений я брал листок бумаги, карандаш и ластик и пытался для собственного развлечения решать математические задачи. Чем бы дитя ни тешилось! Он-то их решал мгновенно, в уме, за то время, пока я аккуратно выписывал «дано». И иногда просто так говорил мне ответ, чтоб я проверил. Что-то он очень интересовался мной в последнее время. Странно. Ведь Иному совершенно неинтересно общаться с человеком. Все равно, что человеку изо дня в день играть с собственной кошкой. А Эжен навещал меня регулярно. Вначале это меня путало — все-таки неприятно находиться рядом с существом, которое способно убить тебя мыслью. А потом ничего, привык. Человек тоже способен убить. Например, ножом. Дело в намерениях, а не в способностях. Но все же странно. Почему-то только теперь я обратил на это внимание.

Человек, который сидел за столом (хотя какой он к черту человек!), поднял голову, и я узнал его. Это был Серж, наш Высший. Зачем такие церемонии? Он внимательно смотрел на меня. Просто смотрел — считывал информацию. Я расслабился и встал в позу «вольно». Объяснять ничего не надо. Оправдываться бессмысленно. Просто перетерпеть. Если Высший решит, что мне надо остановить сердце, он скажет об этом. Эти всегда говорят. Но Высший сказал совсем другое:

— Пить вино очень вредно, Клайв, особенно в состоянии стресса.

Я посмотрел на него с безграничным удивлением. «Неужели они не знают?».

— Знаем, — ответил он на мою мысль. — Вчера вы совершили убийство. Но вы не опасны. Мы решили сохранить вам жизнь.

— Почему?

— Потому что вы не опасны, — устало повторил он для такого невыносимого тупицы, как homo naturalis. — Мы позвали вас специально, чтобы сказать об этом. Не мучайте себя больше. Идите домой.

Я не сразу решился уйти. Просто не знал, что делать. Иной и Высший терпеливо ждали, внимательно наблюдая за мной. Дрессированная обезьяна!

— Спасибо, — нелепо сказал я на прощание и вышел.

Да, конечно, для Иных не существует понятия возмездия. Оно не имеет смысла. Зачем убивать человека, если он не опасен? Законов тоже не существует. Нет более неразумного изобретения отжившего свой век глупого вида homo naturalis, чем закон. Степень опасности человека гораздо больше зависит от его внутреннего состояния, чем от совершенных им поступков. Человек, никогда не совершавший убийства, может быть гораздо опаснее того, кто его совершил.

Но в моих рассуждениях что-то не сходилось. Не сходились концы с концами. Если Иные считают, что я не опасен, значит, так оно и есть. В этом они не ошибаются. Но, если я не опасен, как же я мог совершить убийство? Почему я убил Дика?

И я вспомнил, как это было. Значит, вовсе не так много выпил тогда, если вспомнил. Кажется, мы даже не ссорились. Просто говорили о всякой ерунде. Спорили? Возможно. Но незло. Я обернулся, взял с маленького столика нож. Острый. Почему-то он был там. Колбасу, что ли, резали? Мгновенная вспышка ненависти! Его удивленно-испуганный взгляд. Все прошло, как только я вынул нож из его тела. Нет! Еще раньше. Когда он начал падать. Я не понимал, почему я убил Дика!

Я подходил к своему дому. У ворот собралась толпа соседей под предводительством Роя.

— Здравствуйте! — приветливо сказал я и направился к калитке.

Но пройти мне не дали. Кто-то схватил меня за руку и прижал к забору. В грудь мне уперлись чьи-то вилы.

— Отвечай, ты убил Дика? — Рой свирепо смотрел на меня.

— Отпустите! Иные меня простили.

— Да плевать нам на Иных! Дик был классным парнем! Ты ответишь!

Закон возмездия…

— Вы с ума сошли! Они вас всех убьют! Это ослушание!..

Но говорить мне не дали. Дернули за руку, бросили на землю. Кто-то ударил в живот. Я скорчился от боли. Били ногами. Сообща. Увлеченно. Без передышки. Я стонал и глотал собственную кровь. Когда я уже терял сознание, мне послышалось, что кто-то из них упал. Или показалось? Дальше была тьма.

Вечером возле дома представителя вида homo naturalis по имени Клайв появились два сотрудника Института Контроля Сознания острова Сейби, Серж и Эжен, точнее, Сергей и Евгений, Высший и Иной. Трупы обезумевших людей, напавших на хозяина дома, не убирали в воспитательных целях. Чтоб другим неповадно было. Самого Клайва увезли в больницу еще несколько часов назад.

«Мы его вытащим, конечно, — помыслил Женя. — Если надо».

«Очень жаль терять такой экспериментальный материал», — ответил Серж.

Эжен протянул руку в сторону тел, и они начали разлагаться. Серж поморщился.

«Как ты думаешь, Серж, они вообще управляемы?».

«Почему нет? Мы многого добились. Выбрав человека, наименее склонного к агрессии из всего поселка, мы смогли заставить его совершить убийство. Дальнейшие наблюдения показали некоторую разбалансировку психики, но не привели к повышению агрессивности. Даже наоборот. Овечка осталась овечкой. Причем психику опытного экземпляра легко удалось привести в норму».

«Зато сдержать агрессивность оказалось гораздо труднее. А это ведь для нас важнее. Этих оказалось проще убить».

«Агрессивность других, Женя. Это во-первых. Такие, как Клайв, безусловно управляемы. Остальные — посмотрим. Возможно, их следует разделить. Все-таки они полезнее остальных животных и способны к более сложной деятельности. Жаль их не использовать».

«Разделить по каким параметрам?».

«Это сложный вопрос. Надо провести исследования».

«Уровень интеллекта?».

«Необязательно. К тому же они так мало отличаются друг от друга по интеллекту, что очень трудно было бы проводить селекцию. Тяжело работать с такими малыми флуктуациями».

«Агрессивность?».

«Возможно. Хотя то, что мы потеряли соседей Клайва, объясняется не только их агрессивностью. Просто мы их не вели с самого начала, а попытались установить контроль уже в момент нападения, в стрессовой ситуации. И потерпели поражение. А главное, мы не вели Роя, а он оказался вожаком. Остальные просто поддались влиянию. Старосту в любом случае надо было вести. Мы слишком сосредоточились на Клайве. Но мы продолжим исследования. Так что Клайва вытаскивайте. Тем более что мы его на это подбили».

Иной удивленно посмотрел на Высшего. Логика последней фразы была для него непонятна. Но Высшие поступают как Высшие.

ГЛАВА 4 Homo passionaris.

Я вышел из бассейна, ступил на каменный пол. Слуга подал мне руку и протянул полотенце.

— Спасибо, Алеша.

— Всегда рад помочь вам, ваби, — он просиял.

Я привычно просканировал его сознание. Он был совершенно искренен. Можно и не проверять. Удивительно, насколько для homo naturalis важны узаконенные слова благодарности! Казалось бы, пустое сочетание звуков, не содержащее информации, — однако для сохранения стабильности в обществе мы должны знать особенности психики homo naturalis и использовать их. В общем-то, нетрудно произнести некоторую совокупность звуков с соответствующими модуляциями голоса и тона, выражающими расположение, если такая малость способствует миру в доме. Лучше добиться, чтобы слуги тебя любили, чем каждую минуту ждать бунта.

Пока Алеша помогал мне одеваться, я брезгливо изучал свое поношенное тело. Да, пора подводить итоги. Триста пятнадцать лет. Механизм регенерации работает все хуже. Энергетика падает. Я больше не могу лечить представителей низших видов. Если кто-то из моих слуг заболеет, мне придется посылать его к другому Иному. Правда, иногда забегают Серж или Тим. Что им, Высшим? Все как мальчишки. Неизвестно, умирают ли они вообще. Пока не было случаев. Зато мы уходим. Медленно, но неуклонно, один за другим, первое поколение Иных покидает Землю.

Я посмотрел на себя в зеркало. Лицо в морщинах, серая сморщенная кожа на руках, крючковатые пальцы. Старик. Я запахнул халат. Существует мнение, что теоретический предел продолжительности жизни Иных — около трехсот пятидесяти лет. Наверное, так оно и есть. Но до этого времени есть некоторое пространство для маневра. Можно завершить все дела и самому выбрать момент, в который остановить себе сердце. Не ждать же, когда тебя начнут возить в инвалидном кресле. Это неразумно. Столь глупо цепляться за жизнь способны только homo naturalis. Ко мне и так уже приставили троих личных слуг. Старику трудно самостоятельно одеваться, выходить из бассейна и подниматься по лестнице. Уж не задержался ли я на этой Земле? У Иного должен быть один слуга. Тот, который занимается бытом. Остальное Иной и сам сделать в состоянии. Но не иметь слугу совершенно неразумно. Не тратить же время Иного на приготовление пищи!

— Алеша, проводи меня, пожалуйста, в кабинет, а потом принеси горячего молока.

Вот и Алеша тоже мог бы заняться чем-нибудь более полезным, чем ухаживать за немощным стариком. Сидел бы где-нибудь на предприятии за компьютером и наблюдал за процессом производства, или занялся сельским хозяйством, или какой-нибудь другой работой, на которой нерационально использовать Иного.

— Да, ваби, — Алеша наклонил голову и взял меня под руку.

«Ваби» — это обращение представителя низшего вида к представителю высшего, например homo naturalis к Иному, или Иного к Высшему. Вошло в употребление двести шестьдесят лет назад. Это не господин, не Бог, не хозяин. Это одновременно все вместе и совсем другое. Тиму и Сержу я тоже обязан говорить «ваби», но они это пресекают. Им не нравится. Все-таки когда-то были людьми. С Высшими от рождения общаться труднее. Но их очень мало.

Я сел за письменный стол в кабинете и взял магнитную карту. Алеша побежал за молоком. За высоким окном во всю стену под ветром и дождем гнулись деревья. После того как отошел от дел, я покинул город и доживаю свой век на даче, в пятидесяти километрах от столицы. Пишу воспоминания. Думаю, это полезно для изучения психологии не только homo naturalis, но и Иных. Когда закончу, попрошу Тима передать их в Институт Общей Психологии. Но это потом. А сегодня у меня один из самых тяжелых эпизодов. Я должен написать о своем сыне. Точнее, об одном из моих сыновей, о Константине.

Константин… Мой сын. Даже если бы он был жив, он никогда бы не смог прочитать мою книгу. Homo naturalis, он не был способен ни изменять намагниченность ферритов, ни непосредственно воспринимать эту информацию. Ему бы понадобился компьютер, спроектированный специально для представителей низшего вида, с клавиатурой и монитором, и программа-преобразователь, переводящая информацию в символы их примитивной азбуки. А такой универсальной программы, насколько мне известно, на данный момент не существует. Низшим необязательно читать наши книги. Они для них слишком сложны. Техническую же информацию, необходимую для работы homo naturalis, можно нанести на карту или диск и с помощью обычных символов, воспринимаемых компьютером.

Это произошло двести пятьдесят три года назад, в эпоху масштабных генетических экспериментов. Популяция Иных была еще очень мала и с трудом удерживала власть. И мы всерьез задумались о том, чтобы увеличить нашу численность, ведь Иные размножаются гораздо медленнее homo naturalis и испытывают значительно меньшую потребность в сексе. От брака двух Иных, разумеется, рождался Иной, причем с полуактивизированным геном. Наши дети не могли только убивать мыслью и, как следствие, и лечить других. Полная активизация происходила к двадцати годам. Но этого было мало.

Может ли родиться Иной от брака Иного и homo naturalis? Выяснилось, что может. Хотя менее чем в тридцати процентах случаев. Но и это обнадеживало. Такие браки стали очень популярны. Тем более что закономерность долго оставалась невыясненной. Не хватало статистики.

Я тоже взял к себе в дом девушку homo naturalis. Удовольствие небольшое. Низшие глупы, капризны, эгоистичны, требовательны и ленивы. Неудивительно, что они придумали какую-то любовь! Далеко не каждые двое низших способны ужиться друг с другом. К тому же они еще и ревнуют! Когда я уходил к Алине, моей постоянной подруге, Иной, эта homo naturalis (ее звали Кира) устраивала мне скандал, и я тратил время на то, чтобы ее успокоить. А потом все-таки шел к Алине, чтобы отдохнуть душой.

У Алины были те же проблемы. Она решила принять участие в эксперименте и взяла к себе в дом homo naturalis. Но сразу поставила его на место, объяснив, что он просто слуга с особыми обязанностями, и относилась к нему, как к слуге. Я с Кирой так поступить не мог, потому что она носила моего ребенка. Я вынужден был ее опекать.

Мне не повезло. У нас родился сын, Константин, и генетический анализ показал, что он низший. Это меня опечалило, но ненадолго, потому что через полгода у меня родился еще один сын. Его назвали Игорем. Он был Высшим с латентным геном. И его матерью была Лера, Высшая.

Высших было еще меньше, чем нас. И гораздо меньше, чем необходимо. Для стабильности и развития общества на каждые сто Иных должен приходиться по крайней мере один Высший. А получалось на каждые триста, четыреста. В результате некоторые Иные подчинялись не Высшим, а другим Иным, что неправильно. Иные равноправны. Конечно, Высшему достаточно было сказать слово, чтобы установить иерархию, но оставалось ощущение некоторого несовершенства.

Высшие с полуактивизированным геном рождались только от брака двух Высших, и от брака Высшего и Иного в небольшом проценте случаев мог родиться Высший с латентным геном. Это был тот самый случай. Невероятная удача!

Не знаю, правда, насколько отношения со мной были приятны для Леры. Я мысленно наложил на них мои отношения с Кирой. Нет, я, конечно, во всем подчинялся Лере, ведь она Высшая, и, естественно, ничего не требовал. О таком отвратительном явлении, как ревность, тоже речи быть не могло. Мы с Алиной почтительно принимали Леру, ведь визит Высшего всегда подарок для Иного. Но я ее все же спросил:

— Ваби, я вас не раздражаю?

Она рассмеялась:

— Нет. И не называй меня «ваби».

Когда родился Игорь, мы решили, что не случится ничего страшного, если он будет воспитываться у нас вместе с человеком. Все равно ген нельзя активизировать раньше двадцати лет. А для Высшего и раньше тридцати нежелательно. При ранней активизации Высший может так и не овладеть всеми своими способностями. Как Тим, который стал Высшим в двадцать лет и в результате до сих пор на положении полуиного. Лера собиралась в отдаленный исследовательский центр на островах и полностью поддержала это предложение.

Так получилось, что Игорь и Константин воспитывались вместе. Когда им исполнилось по пять лет, их отдали в школу для Иных и Высших с латентными генами. Константин был там не единственным человеком. В принципе, если ген не активизирован, Иной или Высший усваивает информацию с такой же скоростью, как человек с хорошим (для homo naturalis) уровнем интеллекта. Так что пока их можно обучать по одной программе. После активизации гена Высший быстро наверстает упущенное.

Братья были очень дружны и не разлучались, хотя уже понимали разницу своего положения. Прошло пять лет. На этом образование Константина должно было закончиться. Он умел читать и писать на примитивном языке homo naturalis, имел навыки обращения с компьютером и общие представления о мире. Теперь ему надо было начать обучаться ремеслу или прислуживать в доме. Мы имели право на еще одного слугу, и я склонялся к последнему решению. Но возникло неожиданное препятствие, а именно: Игорь ни в какую не хотел расставаться с братом.

— Это неразумно, Игорь, — увещевал я. — Зачем Константину усваивать горы совершенно ненужной для него информации, которую он все равно никогда не сможет использовать? Он только потеряет время. Через год он уже не будет помнить половину того, что учил год назад. Это бесполезно. Пожалей своего брата.

— Костя хочет учиться, и мне без него будет скучно. К тому же я тоже многое забываю.

— Это тебе так кажется. Ты сразу все вспомнишь, как только тебе активизируют ген. А на homo naturalis бесполезно тратить усилия.

— На него не будут тратить усилия. Наставники могут не обращать на него внимание. Я буду сам проверять его контрольные.

— Зачем?

— Я хочу сделать его своим слугой. Я хочу, чтобы у меня был образованный слуга, с которым мне будет интересно общаться.

— Когда тебе активизируют ген, тебе даже со мной не будет интересно общаться, не то что с homo naturalis. Ты — Высший.

Игорь надулся. Он был упрям, как истинный homo naturalis. Я вздохнул. Еще двадцать лет ждать, когда сын выйдет из этого полубезумного состояния!

— Это запрещено, — привел я последний аргумент. — Это против всяких правил.

— А кто может разрешить?

— Только Высший.

На этом разговор и закончился. Я приказал подготовить комнату для нового слуги, поскольку каникулы заканчивались, и Игорь должен был вернуться в школу, а Костя — учиться убираться в доме, готовить обед и привыкать к новому статусу.

Когда все было готово, я позвал его.

— Костя, с сегодняшнего дня ты не должен называть меня отцом. Ты становишься слугой. И хотя я всегда буду относиться к тебе с любовью, ты должен называть меня «ваби», как все слуги.

Он прикусил губу и мотнул головой.

— Я не хочу быть слугой, отец.

— То, что ты сейчас сказал, очень плохо. Конечно, ты можешь выбрать для себя ремесло, и я обдумаю твои предложения. Но ты не имеешь права принимать решения. Ты — homo naturalis. Твой долг и судьба — во всем подчиняться Иным. И, поверь мне, так для тебя лучше. Люди не способны принимать правильные решения.

В этот момент раздался звонок в дверь.

— Пойди открой! — приказал я Косте.

Но он упрямо стоял на месте.

— А ты знаешь, что я могу остановить тебе сердце?

— Я — твой сын.

— Для Иного это не имеет абсолютно никакого значения.

— Потише, Женя! Не так жестоко! — в дверях стоял Тим и мило улыбался. За руку его держал Игорь и сиял, как весеннее солнышко. Именно Игорь Тима, а не наоборот.

Я встал и почтительно поклонился.

— Рад приветствовать вас в моем доме, ваби.

— Да садись ты! Почто парня довел почти до слез? — и Тим плюхнулся в кресло.

Я посмотрел на Костю. Да, он чуть не плакал.

— Это необходимо, ваби, вы же знаете. Изменение статуса всегда воспринимается болезненно.

— Так что, помягче нельзя, если болезненно воспринимается? Между прочим, меня зовут Тим.

— Прости, Тим. Возможно, я поступил недостаточно разумно.

— Естественно. Милосердие, между прочим, может быть очень разумным параметром. Костя, иди сюда.

Костя несмело подошел к Высшему. Тот взял его за руку.

— За тебя очень просил твой брат, и я разрешаю тебе учиться.

Я удивленно посмотрел на него.

— В школе я уже договорился. Ты будешь Игорю слугой, когда закончишь образование?

Костя посмотрел Тиму в глаза. Очень рискованное предприятие для homo naturalis. Взглядом Высший может лишить его воли. Поэтому для низшего это жест открытости, то есть «делай со мной все, что угодно, хоть останови сердце».

— Я очень люблю Игоря, товаби, но я не хочу быть слугой. Никому.

«Товаби», обращение homo naturalis к Высшему (неизмеримо высший), плохо сочеталось со смыслом фразы. Тим помрачнел.

«Вот видишь», — помыслил я для него.

«Вижу, — ответил он. — Это подтверждает некоторые мои предположения».

— Чем бы ты хотел заниматься? — вслух спросил Тим, и в его голосе послышались жесткие нотки.

— Музыкой, товаби. Даже мой отец говорит, что у меня есть способности, — и он покосился на меня. Ну уж, конечно, я не могу сказать о нем ничего хорошего!

Да, способности у него были. Я вспоминал свою юность, когда он перебирал гитарные струны. Тогда, еще до того, как стал Иным, я любил петь для своих одногруппников. У меня был очень хороший голос. Потом почти все они погибли в период политики тотального уничтожения. И я приложил к этому руку. Я потом выяснял — среди них не было Высших.

Потом я пел в лесу, когда был агентом и путешествовал с отщепенцами, изображая человека. Им нравилось. Да, у Кости есть слух. Он может развлекать низших. Это неплохое ремесло. Для Иных и Высших искусство homo naturalis совершенно неинтересно, слишком примитивно, так же, как для низших непонятно, а иногда и просто вредно искусство Иных. Так что развлечением низших лучше всего заниматься низшему.

— Музыка — это хорошо, — ответил Тим. — Для стабильности в обществе homo naturalis должны иметь понятные для них развлечения. Ты сможешь продолжить занятия. А пока, ребята, идите, погуляйте. Мне нужно пообщаться с вашим отцом.

«Спасибо, что помешал мне принять недостаточно разумное решение, — помыслил я, когда они ушли. — Конечно, Косте надо заниматься музыкой. Но он должен очень четко понимать, кто он. Иначе в будущем это приведет к большим срывам, чем сегодня. Зачем ты отправляешь его учиться в школу, где он не имеет права находиться по своему статусу? Для низших есть специальные музыкальные центры. Он мог бы учиться там и одновременно прислуживать по дому, чтобы получить достойное homo naturalis воспитание и привыкнуть подчиняться. Для музыканта это так же важно, как для всех остальных. Он все равно homo naturalis».

«Это разумно, но есть некоторые особые обстоятельства. Мы провели исследования. Геном твоего Кости так же, как и других потомков Иных и homo naturalis, несколько отличается от обычного человеческого. Они не наследуют основной ген изменений, то есть, конечно, никогда не изменятся, как мы. Но у них есть некоторые гены, характерные в основном для Иных. У людей эти гены тоже встречаются, но очень редко и не в таком сочетании. И даже с таким урезанным набором эти люди, как правило, очень выдающиеся. Уровень первооткрывателей прошлых веков. Для Иного, конечно, все равно ерунда, но они могут стать переходной ступенькой от homo naturalis к Иным. Мы даже их называем немного по-другому: «homo naturalis +». Да, пока это все предположения. Но надо изучить вопрос.

Интересно, что это такое? И образование твоего Кости — одна из частей эксперимента».

Я посмотрел на Тима. Все-таки Высшие чем-то похожи на не в меру любопытных детей.

«Воля Высшего для меня закон. Но если Костя так и останется обычным homo naturalis, после школы для Иных и Высших ему очень трудно будет вписаться в человеческое общество. У него может быть нервный срыв».

«Воля Высшего значит воля Высшего. Пристрою я твоего Костю. Не беспокойся».

Прошло восемь лет. Костя учился в школе хорошо, ничуть не отставая от своих одноклассников. Те пытались им помыкать, зная, что он низший, но Костя не обращал внимания. Я регулярно выговаривал ему за это.

— Ты — homo naturalis и должен подчиняться любому Иному или Высшему.

— А Игорь считает, что не должен, — легкомысленно отвечал он.

Игорь всегда был на его стороне.

— Он мой брат, и если тебя нет рядом, отец, он должен подчиняться мне. Я его ваби.

— Ты не ваби. У тебя ген не активизирован.

— У них тоже. Они не имеют права приказывать.

— Он должен привыкать. Потом будет труднее.

— Легче. Настоящему Иному или тем более Высшему подчиниться легче, потому что его превосходство очевидно.

Игорь все еще надеялся сделать Костю своим слугой, а заодно личным менестрелем. Да, Костя вырос в высокого черноволосого парня и действительно очень неплохо для homo naturalis играл на гитаре.

— Тебя перестанут интересовать мои песни, когда ты изменишься, — говорил он своему брату и был совершенно прав.

Пролетело еще три года. Костины одногруппники один за другим становились Иными, начинали смотреть на бывшего друга с покровительственной полуулыбкой и покидали колледж. Игорю же предстояло учиться всему, чему только можно, еще лет десять. А значит, расставание было неизбежным. Homo naturalis, закончивший несколько факультетов, — это уж слишком. Совершенно неоправданные затраты. Тим это тоже понимал.

В конце очередных каникул наступила развязка.

Костя пришел ко мне. Смиренно, с поклоном, как к своему ваби, и попросил отпустить в резервацию.

— Костя, дома работы много, — попытался возразить я.

Мы, Иные, очень любим говорить о том, что у нас нет привязанностей. Мне кажется, что это не совсем так. Да, наши привязанности строго подчинены разуму. Разум приоритетен. Если привязанность неразумна, она отсекается почти без усилий. Но все же они существуют. Мне просто не хотелось расставаться со своим сыном. Возможно, навсегда.

Костя замотал головой. Я так и слышал его мысли: «Не хочу быть слугой!» Но вслух он почтительно сказал:

— Простите меня, ваби, я очень прошу вас выдать мне разрешение.

Ладно. Что с тобой сделаешь! В конце концов мои возражения совершенно неразумны. Конечно, музыкант, занимающийся развлечением низших, должен жить в резервации. Я сел за стол и взял магнитную карточку.

— Куда?

— На остров Сейби.

— Только не на Сейби! — почти закричал я. Я слишком хорошо знал, чем там занимаются.

— Почему, отец? — Костя так растерялся, что даже забыл о почтительности. — Товаби сказал мне, что там очень хорошие условия. И что он сам проследит, чтобы у меня была работа. Даже обещал студию.

— Какой товаби?

— Тим.

Понятно. Тим, значит. Вырастил себе подопытного кролика. Воля Высшего.

— Сейчас напишу, — спокойно сказал я.

— Отец, что там, на острове Сейби?

— Ничего. Все нормально. Воля Высшего — Закон.

— Что?! Ответь мне! Я должен знать!

— Ты должен подчиниться воле Тима. Вот, возьми разрешение, — я протянул ему карточку. — Иди. И только попробуй ослушаться!

Он поклонился.

— Спасибо, ваби. Я благодарю вас.

И вышел из комнаты.

Через три дня со мной на связь вышел Тим.

«Где твой сын? — прогремела у меня в голове его мысль. Тим был крайне недоволен. — Ты дал ему разрешение?».

«Конечно, ваби».

«Куда?».

«На Сейби».

«Тогда почему он до сих пор не там?».

«Не знаю».

«А ты знаешь, что в одной из резерваций в Америке homo naturalis с аналогичным генетическим набором поднял бунт и захватил Иного, а в Иркутске такой же низший захватил заложниками еще несколько низших, и Иные почему-то не смогли его убить. Сейби, Женя, — это единственное спасение для твоего сына. Жесткий контроль и ограниченное пространство».

«Костя — очень добрый мальчик».

Я хотел сказать «послушный», но это совершенно не соответствовало действительности. Послушный был бы там, где ему сказали.

«Об этих ребятах тоже никто не отзывался плохо. Способные, добрые, милые. Даже послушные и почтительные. Только слугами быть не хотели. Но это уж дело вкуса. Не запрещено же».

«Тим, это я виноват».

«Ну, наконец-то! Что ты ему рассказал?».

«Ничего. Но я попытался запретить ему туда ехать. Я не знал, что это твой приказ».

«Женя, недоговариваешь. Твой запрет скорее был бы для него лишним аргументом в пользу острова Сейби. Костя слишком хорошо запомнил, как ты заставлял его называть себя «ваби» и пытался сделать слугой. А я для него был избавителем. Он верил каждому моему слову, и когда я рассказал ему о прекрасном острове Сейби, он очень загорелся этой идеей».

«Я слишком эмоционально это сказал. Я потерял контроль над собой».

«Так. Слишком эмоциональный Иной, потерявший контроль над собой. Это уже интересно. Жди. Я сейчас приеду».

Я сел ждать. Подумал, есть ли у меня незавершенные дела. Если бы это произошло сейчас, я бы обязательно попросил Тима разрешить мне дописать воспоминания, изолировав от общества на этот период. Но тогда я не занимался сочинительством. Все было в порядке. Я был готов. Проанализировал решение на разумность. Да, Иной, потерявший контроль над собой, — существо слишком опасное. Решение о моей ликвидации было абсолютно разумным, и у меня не было причин ему противиться. Чтобы убить Иного, Высшему необходимо находиться рядом, я все-таки не homo naturalis. Я был уверен, что Тим едет сюда, чтобы остановить мне сердце.

Слуга впустил его, и я встал ему навстречу, поклонился и сразу почувствовал, что он сканирует мое сознание. Подождал, пока он закончит.

«Садись, Женя. Не так все страшно. Почти в пределах нормы. Ты себя контролируешь. Бывает значительно хуже. Недавно я столкнулся с тем, что Иной в аналогичных обстоятельствах испугался за свою жизнь. Совсем как homo naturalis. Очень серьезное психологическое расстройство. Мы предположили органическое повреждение мозга и не ошиблись. Пришлось остановить его сердце».

«Ваби, я думаю, что меня все же разумнее ликвидировать».

«Вы, Иные, не видите дальше своего носа. Я лучше знаю, что разумнее. Лечится — значит лечится».

Он покопался в моих мозгах, и, кажется, что-то там сделал. Так, что голова моя начала запрокидываться назад, а потолок пополз вперед и вниз.

«Выпей водички. Сейчас все пройдет. Небольшая стабилизация психики. Теперь все в норме. Абсолютно».

И я понял, что должен непременно помочь ему поймать Костю и отправить его на Сейби.

«Ну, вот и прекрасно. Теперь поговорим о твоем сыне. Как ты думаешь, где он может быть?».

«Он беглец. Должен светиться. Повышенный уровень эмоциональности».

«Я его не вижу. Странно. Последнее время у нас был хороший контакт. Попробуй ты».

Я поискал. Пусто. Как будто его не было вообще.

«Может быть, с ним что-нибудь случилось?».

«Исключено. В момент его смерти ты бы почувствовал эмоциональный всплеск. Ты — его ваби. Даже до меня бы докатилось. А сейчас такое впечатление, будто он совершенно спокоен. Ладно, придется вести расследование традиционными методами. По старинке».

Как выяснилось, три дня назад Костя пришел в Центр Управления Резервациями и предъявил разрешение. Иной, который этим занимался, прочитал его и заверил. Все было в порядке. Почти. Вызывало подозрение только одно: на разрешении не был указан пункт назначения. Иной заметил это Косте.

— Дело в том, что мой ваби — одновременно мой отец, — объяснил низший. — Он разрешил мне самому выбрать пункт назначения, ваби.

— Так надо было ему сказать о своем выборе, чтобы он указал его в карточке, — упрекнул Иной. — Кто твой ваби?

— Евгений Поплавский, ваби.

Это имя пользовалось уважением. Иной посмотрел на низшего. Тот говорил правду.

— Ладно. Мы сообщим твоему ваби о том, где ты, по его первому требованию. Что ты выбираешь?

— Южноуральскую резервацию, ваби.

Иной кивнул и вписал название в карточку.

— На дорогу дается семь дней. За это время три раза можно доехать туда и обратно. Это твой пропуск, — он протянул карточку. — Действителен тоже семь дней. Если вдруг в дороге что-нибудь случится, заходишь в наше местное отделение и говоришь в чем дело. Если задержка не по твоей вине, пропуск продлят. Но лучше не опаздывать. Опоздание считается преступлением. Деньги на дорогу есть?

— Да, конечно, ваби.

«Зря вы с ним так жестко, — помыслил Тим для чиновника Управления, когда тот закончил свой рассказ. — Он очень гордый».

Иной посмотрел на Высшего удивленно. С чего это ваби носится с каким-то homo naturalis как с писаной торбой? Но у Высших своя логика.

«Еще очень зря, что вы ему не просканировали сознание».

«Он не вызвал подозрений. Очень милый парень. С гитарой за спиной. Вежливый, спокойный. Не проявил ни капли непочтительности».

«Спокойный?».

«Да, он совершенно не волновался».

«Женя, как ты мог не вписать Сейби в карточку?» — поинтересовался Тим, когда мы вышли из управления.

«Ума не приложу. Удивительно, но я даже не могу понять, вписывал я его или нет».

«Не вписывал. Но неумышленно. Это было как раз когда Костя упорно спрашивал тебя, что же такое Сейби. Момент потери контроля. Но это еще не самое странное. Меня гораздо больше интересует, откуда Костя узнал, что туда не вписан пункт назначения».

«Может быть, не знал. Просто по ходу дела сообразил воспользоваться моей оплошностью, чтобы уехать в другое место».

«Если он так боялся Сейби, для него было бы логичнее сбежать сразу, до похода в Центр Управления Резервациями».

«Это слишком решительный шаг. Человек сразу оказывается вне общества. Очевидное зло. А что такое Сейби — еще непонятно».

«Может быть, и так. По крайней мере, теперь мы знаем, где он. Сегодня же я свяжусь с Уфой и отдам приказ о его аресте».

«Ты его убьешь?».

«Ни в коем случае. Он нужен мне живым».

Но в Южноуральской резервации Кости не оказалось. Запросили соседние. Тот же результат. Объявили глобальный розыск. Ничего. Константин исчез. Казалось, бесследно.

Несколько месяцев не было никаких вестей, пока не стало известно о появлении под Томском таинственного отряда низших, занимавшегося разбоем и убийствами Иных. Таинственность отряда заключалась в том, что его не могли обнаружить по повышенному эмоциональному фону. Отряд-невидимка. Потом стало известно, что низшие захватили склад оружия и строят где-то в тайге укрепленный лагерь. А еще через месяц отряд homo naturalis прорвался в Томскую резервацию и вывел оттуда несколько сотен низших. Заговорили о втором томском бунте. Первый произошел на заре политики тотального уничтожения, когда под Томском была организована первая резервация для homo naturalis, и имел еще более разрушительные последствия.

В этот же вечер ко мне зашел Тим.

«Ну, что, похоже, мы нашли твоего сына. Твой милый мальчик с гитарой под Томском развлекается».

«Не может быть!».

«Не обманывай себя. Все сходится. И место, и время, и свойство невидимости. Завтра летим в Томск. Это наш с тобой крест. Серж нам собирается помочь. Он ведь тоже большой специалист по лесам, как и ты».

Под Томском мы обходили деревни, расспрашивали местных жителей, всем без исключения сканировали сознание. Искали в лоб, методом тыка, но нашли. Вскоре мы с точностью до километра знали расположение лагеря. Тогда туда были посланы войска.

Тим планомерно обходил всех командиров с портретом Кости и убеждал взять его живым.

— Ну, если получится, — с сомнением отвечали военные.

Через несколько дней лагерь был окружен, и кольцо начало сжиматься. По информации перебежчиков, вождь бунтовщиков еще был там и продолжал сражаться. Его описание полностью совпадало с приметами Кости. Мы больше не сомневались. Перебежчиков не убивали, даже не наказывали. Просто отсылали в отдаленные резервации. Мы не хотели пресечь этот поток. Нам нужны были новые сведения.

Лагерь обстреливали нещадно, жгли и бомбили. Через неделю, по нашим подсчетам, там осталось не более сотни защитников. А потом произошло резкое изменение эмоционального фона. Повстанцы неожиданно стали видны. Это могло означать только одно: Константин убит. За глобальным изменением эмоциональности мы могли не заметить этого локального всплеска. Теперь можно было действовать просто. Остановить сердце всех бунтовщиков. Причем одновременно.

«Нет, только не одновременно, — возразил Тим. — Каждому в отдельности. И смотрите, что за человек. Вдруг Костя еще жив».

В тот же день мы начали эту работу, приказав военным прекратить стрельбу. Поток беженцев резко увеличился. Вечером в нашей палатке у нас в ногах валялся здоровый мужик и бился в истерике.

— Они падают прямо у костров, рядом с землянками, один за другим, без всякой причины. Это ужасно! Прошу вас, прекратите! Пощадите нас!

— Удел homo naturalis — слушаться Иных, — жестко сказал Тим. — Когда вы нарушали это правило, вы знали, на что шли.

— Там женщины, дети! Неужели вы всех их убьете?

Тим брезгливо поморщился. Это было смешно даже для Высших с их странной логикой. Нет ничего более глупого, чем спасать в первую очередь самых беззащитных. Спасать надо самых полезных, самых ценных для общества, тех, кто больше всего достиг. Ха! Женщины! Дети!

— Где Константин? — спросил Серж.

— Наш вождь? Я вам скажу, если вы пощадите оставшихся в живых!

— Он еще и торгуется! — усмехнулся Тим. — Просканируй ему сознание.

— Ну, что ж, пусть поторгуется, — пожал плечами Серж. — Жаль тратить на него энергию. У меня следующее предложение: мы объявляем час, в течение которого из окружения в наш лагерь могут перейти все желающие. Мы сохраним им жизнь. За остальных поручиться не могу. Это будет их выбор. Устраивает?

— Да. Костя в одной из центральных землянок. Чуть к северу. Вход завешен синей палаткой. Там одна такая. Он тяжело ранен. В живот. Лежит без сознания… Он умирает.

Все-таки просканировали. Правда.

— Ну зачем я сказал «час»? — опечалился Серж.

Однако обещание выполнили. Исполнение обещаний вызывает уважение низших. И это понимали уже тогда. Лучше завоевать авторитет, чем подавлять бунты. Мы, конечно, не должны опускаться до морали. Мораль — удел низших, искусственная замена разума для недостаточно интеллектуальных существ, костыль для безумцев. Но иногда требования морали совпадают с выводами рассудка.

Из окружения вышло не так уж много людей, в основном женщины и дети. Homo naturalis остались со своим вождем. Как только час подошел к концу, с точностью до секунды, мы остановили сердце всех повстанцев. Одновременно. Не тронули только Костину землянку. Сами пошли туда по вымершему лагерю, лавируя между трупами. Я отодвинул синий полог. Из землянки на меня смотрело дуло автомата. Тим среагировал мгновенно. Костин защитник не успел выстрелить, прежде чем его сердце остановилось.

В землянке горела единственная свеча. Серж зажег фонарик. В глубине комнаты на каком-то старом плаще лежал Костя. Он был невероятно бледен. Больше никого.

Тим подошел к Косте и занялся его раной. Бывший вождь повстанцев был еще жив. Тим снял кровавые гнойные бинты, убил бактерии, вывел гной, вынул пулю, восстановил нарушенные функции, стянул края раны, перевязал.

— Homo naturalis, — сказал он. — Очень плохая способность к регенерации. Я еще займусь его раной в стационарных условиях. Но, надеюсь, выкарабкается.

Потом Тим посмотрел ему в лицо. И Костя открыл глаза.

— Тим, — прошептал он. — Сделай же что-нибудь, Тим! Как больно!

— Все, что надо, я уже сделал. А что касается боли, то это очень полезный механизм природы, служащий выживанию низших видов, не обладающих достаточной силой разума.

— Тим, отключи ее к чертовой матери! Ты же можешь!

— Не вижу необходимости.

— Почему вы меня не убили? Отец, ты тоже здесь? Почему я еще жив?

— Воля Высших.

— А-аа.

Из нашего лагеря принесли носилки. И мы приготовились погрузить на них Костю.

— У него будет болевой шок, — заметил Серж.

— Ладно, живи! — бросил Тим, и Костя задышал ровнее.

— Спасибо… товаби. И… как вас зовут? — он посмотрел на Сержа. — Ваби? Товаби?

— Серж. Товаби, хотя это не важно.

— Спасибо, у вас есть сердце, товаби.

— Действительно, есть, но во всем подчиненное разуму, — усмехнулся Серж.

— Хоть что-то!

Костю аккуратно положили на носилки и доставили в лагерь. Несколько дней он провалялся в томской больнице, прикованный наручниками к кровати. Тим опекал его.

— Тим, что произошло в лагере, после того как меня ранили? — спросил Костя, когда ему стало лучше.

Тим рассказал. Костя полуприкрыл глаза.

— А что же меня забыли, Тим? Всех же убивали. Объясни мне волю Высших, товаби. Что вы теперь со мной сделаете?

— Увезем на остров Сейби, куда ты с самого начала должен был уехать.

— Что такое остров Сейби? Скажи мне, я же теперь никуда от вас не денусь. Только не пытайся убедить меня, что это что-то обычное.

— Совершенно обычное. Это экспериментальный центр.

Костя нервно рассмеялся.

— Всего-то! А я думал преисподняя!

— Ну, не так жестоко.

— Хотя для белой мыши и лабораторный корпус — преисподняя.

Все, что происходило потом, я знаю со слов Тима и Сержа. Через пару недель Костя окончательно поправился, и его посадили на аэробус, летевший рейсом в Канаду, чтобы оттуда отправить на Сейби.

Он сидел в самолетном кресле в наручниках. Справа и слева находились Тим и Серж. Мимо проходила стюардесса, разносившая напитки.

— Мадам, вы прекрасны! — обратился к ней Костя.

Девушка оглянулась.

Костя поднял руки в наручниках и поместил их над головой, на спинке кресла. Стюардесса растерянно смотрела на него.

— Мадам, вы думаете это Иные, те, кто сидят по обе стороны от меня? О нет! Это двое Высших. Не верите? Кто я такой, что меня содержат под охраной двоих Высших? Древний великий король? Мифологическое существо? Инопланетянин? Нет, и еще раз нет. Я — ценный экспериментальный материал. А везут меня на остров Сейби. Знаете, что такое остров Сейби? Это…

Вдруг Костя начал медленно падать вперед, прервав речь на полуслове. Тим удержал его и уложил на кресло.

Девушка с ужасом смотрела на Высших. Посуда дрожала у нее на подносе.

— Вы его убили… Ваби?

— Нет, что вы. Усыпили. И товаби. В этом наш подопечный был совершенно прав.

— Вам принести кофе или вина, товаби?

— Воды. Разве вы не знаете, что Высшие не оскверняют себе сознание?

Во избежание новых эксцессов Косте позволили прийти в себя уже только на Сейби. Он очнулся в маленькой комнате с белыми стенами и небьющимся стеклом в окне. Окно выходило во внутренний двор. Рядом был Тим.

— Вот, значит, как содержат лабораторных крыс, — сказал Костя. — Очень на мыльницу похоже. Здесь везде пластик, да?

— Да.

Больше эксцессов не было. Костя охотно отвечал на вопросы и вообще делал все, что ему говорили. Основную работу проводили Тим и Серж, по крайней мере, на уровне психологических экспериментов. Анализами и медицинскими обследованиями занимались Иные.

Низший переносил все с терпением стоика и ангельской кротостью.

— Костя, нас больше всего интересует, как ты мог сделать свой отряд невидимым, и почему мы не могли найти тебя самого? — спросил Серж.

— А нас, правда, не было видно? — весело поинтересовался Костя.

— Не было.

— Я знал, что меня можно выследить по повышенному эмоциональному фону. Иные в колледже просветили. Я ляпнул как-то, что все равно не буду им служить, убегу. А они сказали: «Не убежишь. Беглец нервничает — следовательно, светится. В два счета найдут». Значит, надо быть абсолютно спокойным. Когда я собирался идти в Управление резервациями, я просто сел и попытался внушить себе, что ничего незаконного не делаю, что все нормально и что воля Высших для меня закон. Мысль о побеге была отодвинута куда-то далеко на периферию сознания. Возможно, ее бы не обнаружили даже при сканировании. Я сам об этом почти забыл.

— Как ты хотел бежать?

— Не знаю. У меня не было плана. Возможно, из аэропорта, уже в Канаде.

— В Канаде? Значит, ты не знал, что в карточке не был указан пункт назначения?

— Конечно, нет. Как бы я мог это прочитать?

— Так, Костя, недоговариваешь, — Тим внимательно посмотрел на него.

— Я очень хотел, чтобы он не был указан. Молился про себя, еще когда отец писал разрешение: «Хоть бы он не указал Сейби!» Но не думаю, чтобы это могло реально повлиять на результат.

— Как знать! Мы еще исследуем это вопрос. А насчет отряда?

— Вы будете смеяться. Я каждый вечер проводил с ними особый обряд, похожий на языческий. Пел им под гитару, потом мы пили круговую чашу. С водой.

Вина у нас не было. Потом опять песня. Мне кажется, я вводил их в состояние транса.

— А почему они не волновались? Нельзя же все время находиться в трансе.

— Я убедил их, что обладаю особой силой и они находятся под моей защитой. И что я не совсем homo naturalis, но и не Иной. Я — нечто другое и пришел спасти их и освободить из-под власти Иных и Высших.

— А ведь ты почти угадал, спаситель! — рассмеялся Серж. — Как раз вчера мы обсуждали вопрос, не отнести ли тебя к другому виду по результатам генетических и медицинских исследований.

— Ну и как?

— Название придумали.

— И как я теперь называюсь?

— Homo passionaris. Человек страстный. Правда, мы пока не решили, вид это или подвид homo naturalis. Впереди еще серия психологических тестов.

— Значит, еще не все, товаби?

— Нет пока.

— Тогда у меня одна просьба, товаби. Я понимаю, что не заслуживаю, но все же…

— Да? — Тим внимательно посмотрел на него.

— Можно мне дать книг для низших, а то я просто с ума схожу в этом белом ящике!

— Что бы ты хотел почитать?

— Философия. История. Что-нибудь серьезное и, желательно, изданное до начала периода Великих Изменений, еще при власти людей.

— Так! — скомандовал Тим. — Садись, будем дальше разговаривать.

— Да, товаби. Я попросил что-нибудь запредельное?

— Не в том дело. Во-первых, почему не заслуживаешь?

— Я же бунтовщик, преступник.

— Ты с нашей точки зрения преступник. Объясни со своей точки зрения.

— Из-за меня погибло столько людей, товаби! Что же тут непонятного?

— Совесть, значит, замучила? — усмехнулся Тим. — Так мы же людей убивали. Ты — в основном Иных.

— Я поступил неразумно. Так вам понятнее?

— Почему неразумно?

— Когда в колледже я изучал историю, нам пытались внушить, что вся история человечества — это череда глупостей и преступлений, потому что homo naturalis не способны управлять собой сами. Любое построенное ими общество — это либо бардак, либо ад. Я не верил. Считал, что это клевета Иных и Высших на человеческий род. И я решил сделать так, чтобы люди управляли людьми без Иных. Сначала все шло, в общем, неплохо, кроме отдельных эксцессов. Так, мелочь. Если людям что-то не нравилось в моем отряде, я никого не держал. Они могли уйти. Но чем больше ко мне присоединялось сторонников, тем больше становилось склок, скандалов и борьбы за власть. И наверх лезли далеко не самые способные, скорее самые пробивные, самые наглые и беспринципные, и я ничего не мог с этим поделать. А когда меня ранили, началось самое отвратительное. Пока еще шепотом, по углам, они обсуждали, кто наследует мою власть, интриговали, обманывали, враждовали, объединялись в группировки. «Боже! — думал я. — Мы же все завтра погибнем». Я слишком долго прожил среди Иных и Высших и никогда раньше этого не видел. Даже Иные и Высшие с латентными генами так себя не ведут! В том-то и ужас, что вы, сволочи, правы! Не можем мы собою управлять. Хреново получается. Боюсь, что правы. Когда я еще был в сознании, я мог как-то контролировать свой отряд. Но потом! Я не уверен, что дело не дошло до поножовщины.

— Ты не совсем справедлив к ним. С тобой осталось более пятидесяти человек, хотя они могли уйти, — заметил Тим.

— Ну, и какой смысл? Максимум, на что мы способны — это красивые жесты! Достойно умереть. Но достойно жить — никогда. Поэтому последний месяц я упорно пытаюсь исправиться, товаби. Я вас ни разу не ослушался?

— Нет, — протянул Тим, хотя в душе ему хотелось крикнуть: «Не верю!» И это бывший вождь повстанцев? Послушный, как ягненок, и «товаби» через каждое слово? Волк в овечьей шкуре или овечка, попытавшаяся стать волком? Не верю! Однако Тим просканировал ему сознание и поверил.

— А книги для того, чтобы убедиться в бессмысленности человеческой истории, даже описанной с точки зрения людей?

— Да, товаби.

— Будут тебе книги. Костя, нужно что-нибудь еще?

— Да, если нетрудно. Там очень белые стены в комнате. Нельзя ли чем-нибудь украсить? Картина или панно.

— Можно.

На следующий день Тим пошел в местный художественный салон и выбрал для Кости картину. Попросил, чтобы художник был обязательно низшим, чтобы Косте было понятно. Но совсем уж примитивщину брать очень не хотелось, и он купил весьма замороченное полотно с большим количеством планет, деревьев, паутин и храмов. Но сочетание цветов хорошее и перспектива есть. Для интерьера сойдет.

Косте картина понравилась.

— Тим, ты не представляешь, как я тебе благодарен! Слушай, у меня к тебе еще одна просьба. Даже две.

— Что, канделябр, ковер, шкаф красного дерева?

Тим брезгливо осматривал комнату. В углу уже образовалась гора старых пыльных книг. И он подумал, что все их содержание можно было бы уместить на одной магнитной карточке и прочитать за час.

— Нет. Гитару. Я, правда, не повешусь на струне.

— Верю. Ладно. А вторая просьба?

— Тим, когда вы закончите серию экспериментов, ты предупреди меня об остановке сердца дня за три, хорошо?

— Ваши древние считали, что внезапная смерть — самая лучшая.

— Да плевать мне на древних! Я хочу морально подготовиться, чтобы умереть, как человек, понимаешь?

— Хорошо.

— И другим скажи. Ну, если не ты будешь этим заниматься.

— Скажу.

— Спасибо, товаби.

Предположение о том, что Homo passionaris представляют собой отдельный вид, не подтвердилось. Все же основные характеристики были такими же, как у обычных Homo naturalis. Воспринимать и изменять электромагнитные сигналы Костя не мог. Хотя очень старался во время экспериментов, но потом смотрел на Высших извиняющимся взглядом и разводил руками. Только короткий промежуток длин волн, называемый по традиции видимым светом. Механизм регенерации у Кости работал плохо, как у низших. В этом Тим уже убедился, когда лечил его рану. Все же эксперимент повторили, сделав ему небольшой надрез на руке и последив за заживлением. Без обезболивания для чистоты эксперимента. Костя только укоризненно посмотрел на Тима.

— Что, очень больно? — поинтересовался тот.

— Да нет. В лесу было гораздо больнее. Просто… не вижу смысла. Все же ясно.

— Многие открытия не были сделаны только потому, что экспериментаторы не проводили до конца все серии экспериментов, — заметил Тим. — А потом, где-нибудь на другом конце мира, находился более прилежный ученый и делал это открытие исключительно в силу своего прилежания. Так что первым оставалось только кусать себе локти.

Проверили реакцию на ожоги. С тем же результатом.

— Это последний такой эксперимент, — успокоил Тим.

— Давайте подводить итоги, — начал Серж, когда Высшие собрались на консилиум. — Регенерации никакой, иммунитет слабенький, телепатических способностей никаких — homo naturalis. Зря парня мучили.

— А генетический анализ забываешь? — возразил Тим. — Он же наполовину Иной.

— Значит, не на ту половину.

— Телепатических способностей никаких, говоришь? А как он подчиняет себе людей? Как он вводит в состояние транса целые армии? Как он сам контролирует собственный эмоциональный уровень, наконец?

— Это не телепатия. Гипноз и самовнушение. Эта способность и раньше встречалась среди низших. Правда, редко. И не такая сильная.

— Вот именно. А возьми поведенческие особенности? Склонность к рискованным и самоубийственным поступкам. Между прочим, они для них всех характерны.

— Я и не говорю о том, что эта группа никак не должна быть выделена, — смирился Серж. — Но это не вид. Скорее подвид homo naturalis.

На этом и остановились: Homo passionaris является подвидом homo naturalis, отличающимся нестандартным поведением, более высоким, чем в среднем по homo naturalis, уровнем интеллекта, а также способностью к гипнозу низших, и требует к себе особого отношения. Возможно, следует подумать об особом статусе этого подвида в социальной структуре общества.

— Теперь мы должны остановить ему сердце, — подытожил Серж. — Он нам больше не нужен.

— Он просил предупредить его за три дня.

— Три дня нас не устроят. Пойди скажи ему.

Тим вышел во внутренний двор, где Косте в это время было позволено дышать свежим воздухом. Представитель подвида homo passionaris сидел на низкой ступеньке у стены и рассеянно перебирал гитарные струны. Больше ничего во дворе не было. Только белый камень. Голые стены.

— Привет, Тим! — крикнул Костя, а потом посмотрел Высшему в глаза. Жест открытости. — Слушай, а мне нельзя увидеться с братом? Я с ним даже не простился.

— Нет. Здесь секретный объект. Игоря сюда не пустят. Только когда станет Высшим.

— Жаль. Очень хотелось увидеться с ним перед смертью. Тим, как ты думаешь, если здесь посадить цветы, я успею увидеть, как они расцветут? А то слишком голо.

— Успеешь, Костя, обязательно. Я тебе обещаю.

Тим больше ничего не сказал. В тот же день он приказал выкопать несколько цветущих розовых кустов и пересадить их во двор. А потом пошел к Сержу.

— Серж, зачем нам его убивать?

— А зачем он нам нужен?

— Мы не исследовали поведение homo passionaris в социуме. По-моему, это может быть очень интересно. Все равно придется решать, что делать с представителями этого подвида.

— Ты предлагаешь его выпустить?

— Нет, конечно. Сначала попытаться установить жесткий контроль. Вести.

— Тим, и так ясно, что он очень плохо управляем. К тому же крайне опасен.

— Опасен? Мы три месяца над ним измываемся, а он нам ни разу грубого слова не сказал!

— Естественная реакция высшего животного. Он же понимает, что если будет плохо себя вести, это приведет только к ухудшению условий содержания. А он, судя по всему, тяжело переносит неволю. А так ты ему картину подарил, книгами завалил, гитару дал, а теперь еще эти розы! Доживет последние дни в относительном комфорте. У тебя кто-нибудь из подопытных животных вида homo naturalis содержался когда-нибудь в таких условиях?

— Ты и про розы знаешь?

— Знаю. Тим, тебе не кажется, что он может гипнотизировать не только низших?

— Ну, что ты. Я прекрасно помню, что я делал и зачем.

— И зачем ты это делал?

— Чтобы он зря не страдал. Это не нужно. И я хочу продолжить эксперимент. Под мою ответственность.

— Хорошо, под твою ответственность. Но ты очень рискуешь.

Тим вышел во двор, а теперь сад. Костя сидел в обнимку с гитарой и любовался розами. При приближении Высшего он поднял голову.

— Ничего не говори, Тим. Я все понял. Завтра? Послезавтра? Ты ведь вчера приходил предупредить меня. Недаром розы уже распустившиеся. Чтобы я успел посмотреть.

Тим подошел к Косте и сел с ним рядом на ступеньку.

— Я тебя выторговал. Под свою ответственность. Ты уж не подведи.

— Хочешь, я тебе спою? Я понимаю, что тебе неинтересно, но ты просто посиди и сделай вид, что слушаешь. Только песни старые, к сожалению. Здесь не пишется.

Тим потом рассказывал, что Костя пел очень хорошо, даже по нашим меркам. Все равно, конечно, медленное искусство, искусство низших. Но можно настроить восприятие. Слушаем же мы птиц.

— У тебя слова сложноватые для homo naturalis, — заметил Тим. — Ты уверен, что твои слушатели тебя понимают?

— Не знаю. Может быть, на музыку ведутся или на голос, на манеру исполнения. Но им нравится. Тим, я теперь всегда буду жить здесь, в тюрьме?

— Это не тюрьма, это институт.

— Неважно.

— Поглядим.

Установлением жесткого контроля над сознанием Кости занимался в основном Тим. По его словам, получалось. Низший слушался и быстро реагировал на посылаемые ему мысленные команды. Несколько раз ему сканировали мозг. Никакой агрессии.

— Даже лучше, чем я думал, — заключил Тим.

Почти через год, весной, Костя обнаружил себя в саду с только что срезанной любимой розой в руке. Рядом стоял Тим. Костя обернулся.

— Ты заставил меня это сделать?

— Почему ты так решил?

— Я не совсем понимаю, зачем я ее срезал.

— Это последний экзамен. Завтра ты выходишь на свободу.

— Здорово. Только это очень неприятно. Ты все что угодно можешь заставить меня сделать?

— Я не собираюсь насиловать твой мозг без необходимости.

— И на том спасибо.

— Жить будешь в доме рядом с институтом. Из города пока никуда выходить нельзя. И каждую пятницу вечером ко мне, поговорим.

— Сканирование сознания?

— Да.

— Что ж так редко? Может быть, каждый день после завтрака, обеда и ужина?

— Слишком обременительно. И вообще, мне не нравится, как ты со мной разговариваешь.

Тим просканировал Косте сознание. Да нет, ничего. Просто обида. Пройдет.

— Простите меня, товаби. Я забылся.

Тим подошел к нему и взял за руку.

— Я не заставлю тебя сделать ничего ужасного, не беспокойся. Но с организацией бунтов будут сложности.

Костя улыбнулся.

— Какие уж тут бунты!

— Кстати, в твоем новом доме оборудована студия.

— Спасибо, товаби, — кажется, Костя наконец по-настоящему обрадовался.

Когда они уходили из сада, роза упала на землю, и Костя случайно наступил на нее ногой.

Шло время. Костя пользовался большим успехом: собирал целые концертные залы. Скоро диски с его записями попали на материк и продолжили по нему победное шествие. Если бы Костя родился до периода Изменений, он бы, наверное, давно стал миллионером. Но теперь низшие не имеют права владеть собственностью. Как и мы, Иные. Все принадлежит Высшим. Homo naturalis только пользуются имуществом. Мы пользуемся и распоряжаемся, пока это не противоречит воле Высших. Но Косте, кажется, и не нужно было ничего, кроме его студии и маленького дома, почти как Иному. А если бы понадобилось, Тимка бы ему дал — и канделябр, и ковер, и шкаф красного дерева.

Тим продолжал работать в Институте Контроля Сознания. Занимался подвидом homo passionaris, курировал направление. Работы было много. Во избежание возможных неприятностей homo passionaris решили изолировать. Всех. Вплоть до установления жесткого контроля над сознанием. Отправляли в основном на Сейби. В результате времени у Высшего катастрофически не хватало, и он разрешил Косте приходить на сканирование не чаще раза в месяц, правда, иногда сам заходил послушать, как Костя репетирует, и заодно «поговорить».

Нареканий у него на Костю не было, за исключением двух случаев. Первый произошел буквально через несколько дней после того, как Костю выпустили на свободу. Тим решил проверить контроль и заставить своего подопечного сделать какую-то мелочь, но не нашел его. Homo passionaris исчез. Тогда Тим немедленно оставил все свои дела и пошел к нему. Позвонил. Костя открыл как ни в чем не бывало.

— Так, ты здесь.

— Конечно, товаби, проходите.

В комнате на диване лежала гитара, на столе горели свечи.

— Чем ты здесь занимаешься?

— Ничем. Я сочинял песню. Товаби, в чем я провинился?

— Ты вышел из-под контроля.

— Я не хотел, Тим! Я вовсе этого не добивался. Просто когда я пишу, я как-то по-другому себя чувствую.

— Транс?

— Да. Но я не могу не писать! Лучше тогда сразу убей меня!

— Успокойся. Ты можешь отследить у себя это состояние?

— Да. Тим, я ничего больше не могу делать, когда сочиняю! Я вовсе не опасен.

— Давай так договоримся: ты дописываешь очередную песню, выходишь из состояния транса и сразу звонишь мне. Просто сообщаешь, что никуда не делся, чтобы я зря тебя не искал. Пойдет?

— Пойдет.

Костя до смерти обрадовался, что его не собираются запихивать обратно в «белую мыльницу».

Второй случай был, пожалуй, серьезнее. Тогда исчез целый концертный зал, в котором выступал Константин, прямо во время выступления. Коллективное состояние транса. После концерта Костя сразу позвонил Тиму и сказал, что он дома, никуда не делся, и что во время выступления он «вылетел», и что это был лучший его концерт. Тим его простил.

Прошло еще семь лет. Костя давал концерты, выпускал диски. Имя Константина Поплавского стало очень известным, но, несмотря на это, права покидать город, тем более остров, он не имел. А на секретный объект посторонних не допускали. Так что Костя, думаю, недооценивал степень своей известности. На Сейби у него было всего несколько сотен постоянных слушателей, готовых носить его на руках. В буквальном смысле. Тим очень активно это пресекал. Такое почтение низшему со стороны других низших — нельзя! Костя не обижался. «Конечно, нельзя, товаби. Я всего лишь homo naturalis. Я и сам им не позволю». Однако позволял. В конце концов Высший смирился.

Тим продолжал заниматься своими исследованиями. За последние годы он пришел к выводу, что homo passionaris вполне могут жить в обществе, но должны постоянно находиться под контролем Высшего. Именно Высшего, а не Иного. С Иными у них обнаружилась очень плохая психологическая совместимость. Проще говоря, полное взаимонепонимание. Homo passionaris воспринимал Иного как жуткого мелочного тирана, который может остановить сердце в любой момент, причем совершенно ни за что, а Иной homo passionaris — как обузу, которую на него повесили, совершенно хаотическое и неуправляемое существо, которому спокойнее всего остановить сердце и чем быстрее, тем лучше. Поэтому Тим запретил своим Иным убивать homo passionaris без его позволения. Скоро его примеру последовали другие Высшие. Право на убийство homo passionaris стало исключительным правом Высших. С Высшими же отношения представителей нового подвида складывались значительно лучше. С товаби они были куда послушнее и чувствовали себя комфортнее. Использовать homo passionaris в качестве домашних слуг крайне не рекомендовалось. Это занятие не для них. Они должны были стать помощниками Высших или заниматься искусством для homo naturalis. К этому у них часто обнаруживались способности. Тим даже считал, что homo passionaris стоит давать образование. То есть представители нового подвида должны были занять в обществе промежуточное положение между homo naturalis и Иными, хотя в основном их права совпадали с правами низших. Но пока все это оставалось на магнитных карточках. Тим не решился выпустить на свободу больше никого из своих homo passionaris, хотя собирался это сделать и активно вел подготовительные работы. На свободе (относительной) пока был только один homo passionaris — Константин Поплавский. И Тим все меньше занимался его контролем. Наконец он разрешил ему приходить на сканирование раз в год, как обычному homo naturalis, и это было первой его ошибкой.

Это случилось в последний год этого мирного и, наверное, самого лучшего периода бурной Костиной жизни. Тим заехал к нему неожиданно, послушать репетицию, и провел сканирование. Результаты оказались не очень утешительными.

Косте было плохо в городе. Он чувствовал себя запертым, ему хотелось вырваться. А еще лучше уехать с острова. Куда-нибудь подальше. Он мечтал о скитаниях, горных реках и далеких лесах.

Костя умоляюще смотрел на товаби. Знал, что его поймали.

— Тим, ради бога, не надо в белую мыльницу!

— Не буду. Так, по острову гулять я тебе разрешу. Других мест пока не обещаю. Но через год станет Высшим твой брат. Он давно хочет с тобой увидеться. Думаю, первое время у него не будет серьезных дел, и он тебя повозит по миру. Я тогда передам тебя ему под контроль.

— Спасибо, товаби.

— Но на сканирование хорошо бы опять каждую неделю. Жаль, времени у меня нет. Давай каждые две недели: в начале месяца ко мне, а в конце — к Сержу.

— Тим! Не надо к Сержу!

— Почему?

— Я его боюсь. Он же тоже имеет право меня убить. Вдруг найдет что-нибудь! Ты-то еще подумаешь, а он без разговоров остановит мне сердце.

— Ладно. Ко мне раз в месяц. Сейчас выпишу тебе пропуск по острову.

И Тим передал ему магнитную карточку с разрешением. Это было его второй ошибкой.

Недели через три Костя позвонил ему после очередного концерта и сказал, что все в порядке. Тим, привыкший к Костиной дисциплинированности, не стал проверять, откуда звонок. Высший занимался своей работой в Институте Контроля Сознания, и ему было не до Кости.

А потом homo passionaris не явился на сканирование. Это было его первое нарушение такой степени серьезности. Тиму это крайне не понравилось. Он мысленно поискал своего подопечного. Пусто. «Сочиняет», — решил Высший и позвонил ему по телефону. Никого нет. Поехал. Дверь Костиного дома была закрыта. На звонки никто не отвечал.

Тим заявил в полицию.

«Вы очень поздно к нам обратились, ваби, — помыслил для него начальник полиции острова Сейби, Иной. — Константина Поплавского никто не видел с момента его последнего концерта. Но мы считали, что вы лучше осведомлены о местонахождении вашего дери, и не стали вас беспокоить, зная вашу занятость».

«Дери», обращение высшего к низшему, тогда только начало входить в обиход и часто употреблялось для обозначения homo naturalis, подчиненных данному Иному, или Иных, находящихся в ведении того или иного Высшего.

«Что вам еще известно?» — поинтересовался Тим.

«Исчезло еще двенадцать человек. Все homo naturalis. Об исчезновении заявили их ваби, которые почему-то не смогли найти их самостоятельно, что очень странно. Все эти низшие ушли на концерт Константина Поплавского. После этого их никто не видел. Есть еще один интересный момент: в день концерта кто-то угнал катер местных рыбаков. Они пожаловались своему ваби. Тот долго пытался сам найти преступников, но тщетно. Беглецы не светились. Возможно, они погибли».

Погибли? Как бы не так! Все это слишком напоминало историю восьмилетней давности. «Значит, эта сволочь звонила мне уже с побережья!» — подумал про себя Тим.

«Кстати, ваби, — заметил полицейский. — Иной, у дери которого угнали катер, — это Эдмон Брийош. Он, кажется, ваш дери».

Это было уже забавно. Высший улыбнулся. Все имущество принадлежит Высшим. Иные распоряжаются имуществом своего ваби по его поручению и передают его в пользование низшим. Эдмон Брийош подчинялся Тиму. У рыбаков Эдмона угнали катер. Следовательно, Костя угнал катер своего товаби, то есть Тима. «Интересно, знал ли Костя, чье имущество крадет?» — подумал Тим. За одно это можно остановить сердце. В том, что все это — проделки его подопечного, Тим не сомневался ни минуты.

«Спасибо, — помыслил Высший. — Попытайтесь хотя бы найти катер».

Катер нашли через два дня на побережье Канады. Он был пуст.

Ни о Косте, ни о его сообщниках почти год не было никаких известий. За это время Тима отстранили от руководства проектом. Он воспринял это как должное. Да, конечно, он совершил ошибку. Не должен был предоставлять такому опасному низшему, как Константин, столько свободы. Вообще не должен был выпускать его из института, так же, как остальных представителей этого подвида. Тима упрекали даже в том, что его мягкое отношение к Константину объяснялось их родственными связями. Конечно, эти упреки исходили от низших, завидовавших своему собрату, вырвавшемуся на свободу. Ни Иному, ни Высшему никогда бы не пришли в голову столь абсурдные обвинения. Я могу засвидетельствовать вместе с Сержем, что Тим никогда не помнил, что Костя приходится ему двоюродным племянником. Что он хороший музыкант — да, что редкий представитель нового подвида homo passionaris — да, но то, что родственник — никогда! Это просто не принималось во внимание.

В апреле следующего года Серж позвал Тима к себе.

Не говоря ни слова, он взял со стола лазерный диск и вставил его в проигрыватель. Комнату заполнил Костин голос. Песни были новыми, Тим никогда раньше их не слышал. И все о свободе. В некоторых содержались прямые призывы к бунту.

«Твой Костя — очень хороший актер, — заметил Серж. — И сам верит в то, что играет. Сначала он изображал вождя бунтовщиков, потом послушного homo naturalis, кающегося грешника, разочаровавшегося в людях, дальше — знаменитого музыканта, не интересующегося ничем, кроме своего творчества. И ты ему все время верил. Он тебе что угодно сыграет. Любую роль, которая покажется ему подходящей на данный момент. Теперь у него новое амплуа».

Тим посмотрел футляр от диска. «Homo liberalis» — человек свободный. Имени автора и исполнителя указано не было. Вообще никаких выходных данных. Пиратская копия. Пел Костя по-английски. И это был не первый его диск на этом языке. Английский — основной язык острова Сейби.

«Знаешь, как он ко мне попал?» — помыслил Серж.

«Как?».

«Отобрал у своего слуги. Между прочим, есть еще и русская версия».

«Ну, теперь мы его найдем».

«Надеюсь. Полиция уже выясняет, где их производили».

Усилия полиции не понадобились. Через десять дней пришло сообщение от одного из Иных из центральной части Канады. Один из его дери, местный музыкант Луис Стоун, почему-то начал волноваться. Светился, как беглец. И ваби пригласил его на сканирование на несколько месяцев раньше срока. Выяснилось, что он помогал записывать диски Константину Поплавскому и предоставил ему свою студию. Пока Костя жил у Стоуна, он прикрывал своего помощника, и они не были видны. Но Поплавский записал два диска, уехал в неизвестном направлении, и Иной сразу вычислил Луиса. Выкачав из него всю информацию, Иной остановил ему сердце.

«И правильно сделал, — заметил Серж. — Низший, ослушавшийся Иного или Высшего, теряет право на жизнь. И твоему Косте нужно было остановить сердце девять лет назад».

Тим ничего не ответил.

Отчет канадского ваби о сканировании Луиса Стоуна был очень подробным и весьма помог поискам. Уже на следующий день по всей Канаде висели портреты Кости и его сообщников, а Иные проводили тотальное сканирование сознания всех местных homo naturalis, особенно в районе города, где выпускали диски. Информацию собирали по крупицам, анализировали и обобщали. Приют беглецов обнаружили через две недели. Это оказалась совершенно новая деревня из пяти срубов, явно построенная за последний год и расположенная глубоко в лесу, к северу от Великих озер.

Но, когда Высшие вошли в нее, там уже никого не было. На столе в одной из изб Тим нашел придавленную булыжником записку:

«Тим, умоляю, оставь нас в покое! Мы никому не причиним зла. Мы только хотим быть свободными! Константин».

«И после «Homo liberalis» он еще смеет о чем-то просить?» — помыслил Серж.

Тим молчал.

Маленький отряд был обнаружен в лесу еще спустя сутки. Выследили с вертолетов. Обстреляли. Но без особого успеха. Здесь у повстанцев были выстроены укрепления с окопами и подземными укрытиями, и взять их оказалось не такой уж простой задачей. Что ж, это только несколько отсрочивало результат. Позади у них лежало обширное болото. Отступать некуда. Однако болото на всякий случай оцепили. Бунтовщики могли знать тайную тропу.

Серж обратился к Косте по радио и предложил сдаться.

— Константин, в данной ситуации это наиболее разумный выход. Я обещаю сохранить жизнь твоим людям.

Ответа не последовало.

Осада продлилась недолго. Все-таки у Кости было очень мало сторонников. Утром укрепления взяли. Но повстанцы уже покинули их — ушли по болотной тропе. Оставалось только ждать. С болота им некуда было деться. Но двое суток оттуда никто не выходил, и Высшие уже решили, что они погибли, когда на связь с Сержем по рации вышел Костя.

— Твое предложение насчет жизней моих людей еще в силе?

— Да.

— У меня еще одна просьба. В отряде много раненых. Обещай, что ты вылечишь всех. Всех, понимаешь, как бы ни была безнадежна рана. Тогда я сдамся.

— Костя, не смей торговаться! Мы сейчас тебя вычислим по пеленгу.

— Только меня там уже не будет.

Связь прервалась.

Как выяснилось, Костя говорил не с болота. Каким-то чудом ему удалось просочиться через кордон. Место, с которого он вышел на связь, оказалось заурядной поляной, и там, конечно, уже никого не было.

Через несколько часов Костя снова с ними связался.

— Ну, что, Серж? Вы так до скончания века и будете за мною бегать? Принимаете мои условия?

— Хорошо, выходи.

— Ты вылечишь раненых?

— Да.

— И никто не будет убит?

— И никто из твоих людей не будет убит. Всем им будет сохранена жизнь. Я держу слово, ты это прекрасно знаешь.

— Ждите.

— Серж, ты уверен, что поступаешь правильно? — спросил Тим. — Ты же сам сказал, что они потеряли право на жизнь.

— Без Кости они не опасны. А право да, потеряли. То, что я сейчас делаю — это милость.

Прошло менее часа. Костю заметили, только когда он уже подходил к лагерю, спокойно, не спеша. У него не было оружия. Он подошел к Сержу и встал напротив него. Увидел рядом с ним Тима, небрежно бросил:

— Здравствуй, Тим.

— Наручники! — скомандовал Серж.

На запястьях у Кости сомкнулись и щелкнули браслеты. Низший равнодушно посмотрел на них.

— Серж, ты помнишь про три дня? — спросил он.

— Помню, сегодня девятнадцатое мая. Где остальные?

— На острове, на болоте.

— Так вы и не выходили оттуда?

— Конечно. Как бы мы вынесли раненых по трясине? Пробрался я один. Чтобы сбить вас со следа.

— Много у тебя раненых?

— Все.

— Ты проведешь нас на остров?

— Лучше на вертолете.

Вертолет завис над крошечным клочком сухой земли посреди огромного болота. Тим спустился к раненым и оказал им первую помощь. Потом их подняли на борт. Костя ревниво наблюдал за этим процессом. Чтобы никого не бросили!

Не бросили. Вертолет поднялся над лесом.

— Теперь куда, Тим? — спросил Костя у своего товаби.

Тим отвернулся.

— Серж? — Костя посмотрел на другого Высшего.

— На Сейби.

— Зачем?

— Там лучшие условия для вскрытия. Надо же довести эксперимент до конца.

— Серж, какой ты добрый!

Костя поймал на себе испуганные взгляды своих людей, которые давно уже сочувственно посматривали на его наручники.

— Все в порядке, ребята. Вам сохранят жизнь, — тихо сказал он. А потом обратился к Сержу: — Слушай, у меня к тебе одна просьба.

— Ковер? Канделябр? Шкаф красного дерева?

— Не успею насладиться, — улыбнулся Костя. — Нет, другое. Я сейчас не хочу говорить, при ребятах. Мы ведь с тобой еще встретимся до того, как?..

— Еще как встретимся!

Это произошло на Сейби сразу в день возвращения Кости. Его привели в маленькую комнату с белыми стенами. Посадили на железный стул, приковав к нему наручниками. Напротив, справа и слева, сели Тим и Серж.

— Тим, я хотел бы с тобой поговорить, — начал Костя.

— Не сейчас, — ответил за Тима Серж. — Мы тебя не за этим пригласили. Помалкивай и сиди смирно.

Тим и Серж начали сканирование. Глубокое. Вдвоем. Одновременно. Через минуту Костя схватился за голову свободной левой рукой и застонал. Из носа у него пошла кровь.

— Что это? — прошептал он.

— Помолчи! — прикрикнул Серж.

Операцию не прекратили. Спокойно и слаженно довели до конца менее чем за час. Только тогда Костю отпустила боль, и он смог поднять голову. Вся одежда и пол около него были закапаны кровью.

— Серж! Что вы со мной сделали?

— Ничего особенного. Глубокое сканирование.

— Сканирование?

— Да, сканирование обычно безболезненная операция. Но если его проводят несколько Высших одновременно, причем глубоко, это может вызвать головную боль и носовые кровотечения. В данном случае это было совершенно необходимо.

— Зачем?

— Чтобы получить наиболее полную информацию.

— Я бы вам сам все рассказал.

— Очень хорошо. Расскажешь. Твой рассказ тоже представляет интерес, но не сможет заменить результатов сканирования.

— Не сейчас.

— Хорошо. У нас еще два дня.

Серж встал, подошел к Косте и бросил ему носовой платок.

— Спасибо, товаби.

— О чем ты хотел меня попросить?

— Можно я поговорю с Тимом?

— Тим не хочет с тобой разговаривать.

— Гневается на меня?

— Высшие не гневаются.

— Ну, обижается.

— Высшие не обижаются.

— Тогда в чем дело?

— Ему неприятно с тобой общаться. Ты для него — свидетельство его ошибки.

— А-аа. Жаль. Лучше бы он гневался. Я бы тогда попросил у него прощения. Подвел я его. Ну не мог больше в клетке! А свидетельству ошибки нет смысла просить прощения! — И он выразительно пожал плечами.

Тим встал, и вышел из комнаты.

— О чем ты хотел меня попросить? — повторил Серж, когда они остались вдвоем.

— Я хотел тебя попросить не останавливать мне сердце.

— Что?!

— Ты не так понял. Я не прошу сохранить мне жизнь. Понимаю, что бесполезно. Нет. Но я хотел бы умереть по-другому.

— Ты исключительно привередлив.

— Все-таки выслушай.

— Да.

— Я хочу почувствовать момент смерти. Чтобы это происходило постепенно, понимаешь? Медленное погружение. Как в океан. Как во тьму. Как во Вселенную. Вы можете сделать так, чтобы эффект был, как от большой дозы морфия?

— Да.

— И я хочу, чтобы это сделал Тим. В конце концов, это его обязанность как товаби. Скажи Тиму. Ему не впервой усыплять белых лабораторных крыс. Думаю, он мне не откажет.

— Какая тебе разница? Ты все равно не поймешь, кто это сделал.

— Глупое желание глупого homo naturalis.

— Ладно, я ему передам, но ничего не гарантирую.

— И на том спасибо.

— Да, у меня для тебя новость. С тобой хочет проститься твой брат.

— Игорь? Он теперь Высший?

— Стал совсем недавно. Завтра он будет здесь.

Костя сидел в саду. Том самом, куда девять лет назад Тим приказал пересадить розовые кусты. Розы очень разрослись за эти годы и были хорошо ухожены. Тим приставил к ним садовника. А у белой каменной стены даже появилась золотистая деревянная лавочка. Эту лавочку и облюбовал Костя. Все, как девять лет назад. Почти. Только гитары у него теперь не было. Да он и не просил. Какие-то два дня!..

Игорь подошел к брату и сел рядом. Он не знал, что сказать. За девять с половиной лет они успели стать чужими. Да, Игорь мог бы просканировать ему сознание и точно узнать, чего хочет его брат, о чем он сейчас думает, и совершенно безошибочно выбрать тон и направление разговора. Но он не хотел.

— А ты ничего не говори, Игорь, — ответил Костя на его мысли. — Я буду говорить. А ты просто слушай, как слушал когда-то мои песни. О моем первом побеге и восстании ты знаешь. Мне до сих пор больно об этом вспоминать. Я погубил стольких людей. Я увел их за собой к смерти, а сам единственный остался жив. Как же тяжело мне было с этим жить! Тим бы меня понял. Я знаю историю о том, как он стал Высшим. Он сам мне рассказал. Не веришь? Он мне много чего рассказывал. Но еще тяжелее памяти была несвобода. Абсолютная несвобода! Ты даже не в состоянии понять, что это такое. Я чувствовал себя куклой на веревочке, безвольной игрушкой. А за веревочки дергал Тим. Нет, я ему очень благодарен. Передай ему это! Он подарил мне лишних девять лет жизни. Точнее, отсрочил мою смерть на девять лет. Все-таки тридцать один год — это не двадцать два. Спасибо! Это были не такие уж плохие годы. Тогда я научился быть свободным, несмотря ни на что. Я сочинял песню, и они не видели меня. Веревочки рвались, кукла оживала и вставала во весь рост. Только тогда я жил по-настоящему! Но вдохновение проходило, и я возвращался в свою тюрьму. Теперь она была больше и комфортабельней и называлась «город». А другие такие же заключенные слушали мои песни и сходили от них с ума.

Я не выдержал, мне захотелось настоящей свободы. С лесами, полями и реками. Настоящими, а не из фантазий и воспоминаний. Тим пожалел меня и разрешил путешествовать по острову. Ты не поверишь, конечно. Но тогда я был так ему благодарен, что дал себе слово, что не убегу. У меня теперь все было: и реки, и леса, и поля, и даже море. Но Сейби — слишком маленький остров. Все повторяется. Слишком тесно. И я нарушил собственное слово. С двенадцатью фанатами после концерта мы украли катер Тима. Я знал, что по закону это его катер. Ты уж попроси у него за меня прощения за кражу. Но мы иначе не могли бежать. Через сутки мы были в Канаде. Вот она, настоящая свобода! Мы шли по лесу. Над нами плыло синее небо и ветви сосен с длинными иглами. А потом мы строили избы из золотых стволов, и наступила зима с зелеными лапами елей на сияющем белом снегу. Я никогда не был так счастлив!

Наверное, мы продержались бы долго, если бы черт не дернул меня путешествовать. Я получил свободу, но мне нужен был весь мир! Хотя, конечно, какой там мир… Полететь на другой материк я не мог. Меня бы задержали на контроле в аэропорту. «Твою карточку, дери. Что, Сейби? Что же ты тут делаешь? Ах, Константин Поплавский! Ты в розыске, дери. Руки! И на Сейби. Передайте дери его товаби. Да, лучше остановить ему сердце». Покидать Канаду мне тоже было нельзя. Арестовали бы на границе примерно по такому же сценарию. Только внутри страны и только на попутках. Я стопил одни грузовики, дальнобойщиков. В легковушке вполне мог быть Высший или Иной. А шоферня все homo naturalis.

Почему я застопил ту фуру? Верно, за грехи мои. Хороший такой парень за рулем. Молодой. Белобрысый. Лоб в прыщах. Мальчишка. Разговорились. Он спросил, кто мой ваби, и хороший ли у меня хозяин. А я возьми да и ляпни: «Нет у меня ваби, только товаби. Но, ничего, хороший». Он удивленно посмотрел на меня. «Ты личный слуга Высшего?» Я прикусил язык. Конечно, если я — личный слуга, какого черта таскаюсь по дорогам без хозяина? «Да нет, — нашелся я. — Я — музыкант, и мой господин иногда отпускает меня путешествовать по стране». — «А-аа, — поверил тот. — Везет. А я только по маршруту. Музыка — это здорово. У меня есть та-акой диск! Только его в дороге нельзя слушать. Ведет очень». — «Это как?» — «А так. Забываешь обо всем. Можно врезаться во что-нибудь или в кювет уехать. Но мы на стоянке послушаем. Здесь скоро будет бензоколонка, а при ней — ресторанчик. Кстати, в ресторанчике можно будет гитару позаимствовать. Сыграешь?» — «С удовольствием».

Остановились у ресторанчика. Шофер мой подогнал фуру к бензоколонке, на заправку, и поставил тот самый диск. И, как ты думаешь, что я услышал? Себя!

А парень откинулся на сиденье и полуприкрыл глаза. «Ты расслабься, — говорит мне, — кайф же. Ничего лучшего не слышал. И все ребята у нас от него тащатся. Друг у друга переписывают и послушать дают. Ты помолчи немножко, послушай!» Я помолчал. Дослушал песню. Мой водитель был явно немного не в себе. Хорошо, что не поставил в дороге. Транс! Я встряхнул его. Наверное, совершенно бесцеремонно. Он посмотрел на меня удивленными глазами. «А слова? — спрашиваю. — Слова какие-то странные. Ты их понимаешь?» — «А зачем их понимать. И так драйв!» — «Ты извини, — говорю. — Не буду я тебе сегодня петь. Горло болит. Устал очень. Да и тороплюсь я». — «А-а, испугался. Конечно! Это же Костя Поплавский! Лучше его не споешь». Как говорится: поймите меня неправильно! Хорошо. Обошлось. Сбежал. Чуть не попался.

От вас сбежал, от Высших, от Иных. От себя не получилось. С того случая запала мне в голову мысль записать мои последние песни, те, что пришли в лесу, уже в Канаде. Целый диск получился. Скажешь, слушателей захотелось? Славы захотелось? Не вынес отсутствия внимания общественности? Нет, Игорь. Не то! Не к славе я бежал в деревню из пяти домов. На Сейби было куда больше славы. Я хотел только свободы! Но тут я понял, что мои песни нужны. Не мне — людям! И я решил, что мой долг — записать этот чертов диск.

Нашел студию. Парень там был, Луис Стоун. Честно говоря, посредственный музыкант. Я решился и спел для него. Он, конечно, узнал мой голос. У него была целая коллекция моих дисков. «Теперь ты меня выдашь?» — спросил я. «Тебя — никогда!» — «Тебя ваби будет допрашивать. Это может плохо кончиться». — «Да моему ваби до меня дела нет. Хожу раз в год на сканирование, как на работу. Он даже не смотрит почти. И отпускает куда угодно. Мотаюсь по всей стране. У меня очень хороший господин. Хорошего господина не должно быть заметно!» Да, а у меня в последнее время был уж слишком заметный господин. Сверх всякой меры! «Нет, давай я лучше уеду, пока не поздно». — «Плюнь! Будем писать диск». — «Тогда, может быть, ты подпишешь его своим именем?» — «Ну уж нет! Константин Поплавский — он и есть Константин Поплавский, даже если диск не подписывать. Тебя ни с кем не спутаешь». — «Ладно, тогда без подписи». — «Договорились. Как назовешь?» — «Homo liberalis. Человек Свободный». — «Здорово!» И записали. Ты, наверное, его слышал. Кстати, Игорь, ты не знаешь, что с ним сталось, с Луисом Стоуном? Теперь неважно, что я называю его имя. Все равно у меня скачали всю информацию. Глубокое сканирование, блин!

— Луису Стоуну остановили сердце. Почти месяц назад, — тихо сказал Игорь.

— Кто?

— Его ваби.

— Добрый господин!

— Луис очень волновался после твоего отъезда. Это заметили…

— Понятно. Значит, опять я виноват. Ладно, я его ненадолго бросил одного в раю. Все равно, хороший диск записали! Потом… Потом ты все знаешь. Почти. Меня выследили. Отряд мой разгромили. Оставшиеся в живых собрались на острове на болоте. Все были ранены. И я понял, что они будут умирать у меня на глазах, один за другим. Тогда я решил обменять свою жизнь на их жизни, как девять лет назад Высшие предпочли мою жизнь жизням нескольких сотен homo naturalis. Теперь у меня было не так много сторонников, зато я сам делал выбор. И я его сделал. Обратная рокировка! Ты ведь считаешь, что я поступил неправильно, да? Конечно, моя жизнь ценнее жизней каких-то homo naturalis. Я — homo passionaris. Еще не Иной, но уже на полступеньки выше обычного человека. Ты действительно так считаешь?

— Да, Костя. Ты поступил неразумно даже с твоей точки зрения. Если бы ты выбрал свою жизнь, ты мог бы собрать новый отряд и продолжать борьбу, если в этом была твоя цель. Или жить на свободе и скрываться от нас еще многие годы, если ты хотел этого.

— Я хотел двух вещей: умереть достойно и не играть по вашим правилам! Ах, Игорь! Как жаль, что мы не встретились с тобой раньше, когда ты еще был настоящим!

— Я и сейчас настоящий.

— Нет! Ты Высший. Ладно, я устал. После последнего Тимкиного сканирования у меня часто болит голова. Ты проводишь меня завтра?

— Да, разумеется.

— «Разумеется»! Во сколько это случится?

— Серж сказал, в два. Тебя во столько арестовали. Ровно трое суток.

— Какой он пунктуальный! Хорошо. Забегай без пятнадцати.

Наступило завтра с ярким весенним солнцем и еще двумя распустившимися багровыми розами. Когда Игорь входил в сад, Костя, улыбаясь, смотрел на них.

— Знаешь, Игорь, почему я живу? — спросил он. — Нет, не потому, что это разумно. Я живу, потому что хочу жить! Уже без пятнадцати?

— Да.

— Спасибо, что сохранили мои розы. Передай Тиму мою благодарность. Да-да, конечно. Не мои. Розы Тима. Низшие не имеют права ничем владеть. Мы — квартиранты на этой Земле. Только вносим арендную плату страданиями да покорностью. А если задержал взнос — извините, освободите помещение! Игорь, вон там бутон. На том кусте. Нельзя подождать, когда он распустится? Я так хотел узнать, какого он цвета!

Игорь отрицательно покачал головой.

— Ну, нельзя, так нельзя. Тимка бы разрешил… Игорь, иди сюда. Сядь рядом. Дай мне руку. Сколько там на твоих?

— Костя, ты лучше не думай об этом.

— Сколько осталось?

— Пять минут.

— Так много…

Вдруг Костя покачнулся и схватился за край скамейки. Вопросительно взглянул на Игоря.

— Что? — спросил Высший.

— Слабость какая-то и легкость. Значит, так и действует морфий?

— Приляг ко мне на плечо и закрой глаза.

— Сколько времени?

— Ровно.

Высший встал со скамейки, а человек остался лежать, бессильно откинувшись на спинку и закрыв глаза, словно спасаясь от полуденного солнца. Потом пришли другие люди и отнесли тело в маленькую белую комнату, где Сергей сделал вскрытие. Ничего нового не обнаружили. Homo naturalis.

Костю похоронили на городском кладбище, и вначале низшие забрасывали могилу цветами и даже скинулись на памятник. Очень безвкусный. Разбившаяся связанная птица. Игоря на могилу не допускали как убийцу брата. Нас с Тимом тоже держали на расстоянии. Мы этому не противились, зная, что впереди у нас еще много времени. И не ошиблись. Лет через пять низшие забыли своего кумира. У homo naturalis короткая память. Могила пустовала. Только Игорь и Тим теперь навещали Костю. И я, когда бывал на Сейби. Это не слишком разумно — посещать могилы. Мертвым не нужны наши визиты. Но, возможно, они нужны нам.

Здесь надо заметить, что Игорь не убивал своего брата. Он только проводил его. Все остальное сделал Тим. Так, как просил Костя, сымитировав симптомы отравления морфием. Но это неважно. Если бы Игорь был его товаби, как хотел с детства, он бы убил Костю, и никакие родственные связи не были бы тому препятствием. Поэтому Игорь никогда не отрицал своей вины, хотя и не подтверждал ее. Высшему безразлично мнение homo naturalis.

Костин диск «Homo liberalis» попытались изъять, но без особого успеха. Низшие прятали его, как могли. Но не останавливать же за это сердце, в конце концов! К тому же остались другие диски. Костина музыка пережила не только его, но и, как ни странно, память о нем самом. Знаменитый музыкант в забытой могиле. Его музыка существовала сама по себе. Его диски копировали и переписывали, почти не интересуясь автором. Но я думаю, что и сейчас, в этот момент, кто-нибудь из низших ставит Костин диск и погружается в транс, забыв обо всем и выйдя из-под нашей власти.

После второго Костиного восстания все представители подвида homo passionaris были сочтены крайне опасными, и активно обсуждался вопрос об их тотальном уничтожении. Тим чудом спас свой экспериментальный материал. Но это было, пожалуй, единственное, что осталось. В остальных резервациях их ликвидировали. Так что современные homo passionaris, играющие в обществе столь заметную роль, в основном потомки Тимкиных «подопытных кроликов».

Вот уже двести лет никто больше не говорит ни о какой политике тотального уничтожения. Мы наконец поняли, что homo naturalis, Иные и Высшие — лишь три части целого, осколки, не способные существовать друг без друга, необходимые друг другу, как части одного тела. И homo passionaris среди них малая, но очень важная часть.

Я поднял голову от магнитной карточки. Рядом со мной стоял Алеша, мой слуга, и протягивал мне кружку.

— Ваше молоко, ваби.

ГЛАВА 5 Выбор.

Иной с отвращением смотрел на эту парочку. Высокий широкоплечий парень. Блондин. И светловолосая девица с короткой стрижкой. Одеты оба вызывающе, несдержанно. Джинсы, джинсовые куртки нараспашку, цветные. У него — голубая, под джинсы, у нее — бирюзовая. Рубашки навыпуск с расстегнутым воротом. У девицы на руке тяжелый золотой браслет с изумрудами. Балует господин! На куртках — нашивки. У нее — красная полоска ткани слева на груди, у него — красная с тонкой белой полосой. Наполовину Высший. Этого еще не хватало! На голове — лента для волос. У него — красная с белой полосой, у нее — красная. Нет, нашивки, ленты — это положено. Но рубашки навыпуск! Но цветные джинсовки! Глаза бы не видели!

— Дери, ваши магнитные карточки! — приказал Иной и взглянул в окно. Там, на маленьком горном аэродроме, стоял только что прибывший вертолет.

— Возьмите, ваби.

Парень протягивал ему магнитные карточки. Сразу две. Так. Екатерина Поплавская и Николай Поплавский. Сервенты. Носят фамилию господина. Интересно, кто из Поплавских? Иному было известно двести четырнадцать Иных с такой фамилией и сорок три Высших. Иные отпадали, у них не бывает сервентов. Значит, кто-то из Высших пожаловал.

— Дери, как зовут вашего товаби?

Девица вздрогнула и побледнела. Наглый, злой взгляд. Конечно, господин, наверное, не называет ее «дери». Все ласково да по имени. И сажает с собой за один стол. Бывает такое. Сам видел. Все равно что крысу пустить по столу гулять. Он бы еще слугу посадил рядом с собой! Ладно, дери, придет господин — будет Катенькой величать.

— Христиан. Христиан Поплавский, ваби, — вежливо сказал парень. Ну, хоть этот поспокойнее!

Иной еще раз взглянул на его повязку. Наполовину Высший. Обманчивое, значит, спокойствие. Ты за этим и обязан красную с белым ленту носить, чтобы тебя каждый патруль останавливал. И не воображай, что это Орден Золотого Руна. Homo passionaris, и к тому же с примесью крови Высших, — зверь очень опасный и совершенно неуправляемый. Наверняка шляется без разрешения. Хотя если со знаками отличия — значит, и с разрешением. Повязку ведь и снять можно. Чтобы приняли за homo naturalis. Да только кто же тебя спутает? Этот наглый взгляд и резкость манер!

Иной вновь посмотрел на карточку. Да, указано имя хозяина. Теперь стали указывать. Христиан. Очень молодой Высший. Младше пятидесяти лет. Причем Высший от рождения. От этого всего можно ожидать. Тоже, наверное, по поводу самолета. С тех пор, как несколько месяцев назад в горах пропал самолет, Иного не оставляли в покое визитеры. Все надеялись найти. Одним из пассажиров был Высший, и, даже если он погиб, его тело представляет большую научную ценность. До сих пор не было случаев смерти Высших с активизированными генами, и их физиология до сих пор оставалась плохо изученной.

Так. Дальше. Разрешение на передвижение. Северная Америка. Ничего себе! Совсем с ума сошел этот Христиан! Хотя, конечно, Высшие с рождения все чокнутые. То бишь дальновидные. Мыслят на двести лет вперед. А несчастному Иному придется ждать двести лет, чтобы убедиться, что приказ его господина двухсотлетней давности вовсе не был абсурдным, а наоборот — очень разумным. Но все же, все же… Распустил ты своих сервентов, ваби Христиан. Они мне всех homo naturalis испортят!

Иной внимательно посмотрел на сервентов и начал сканирование. Они застыли перед ним в послушной готовности. Уж слишком послушной для homo passionaris. Эти терпеть не могут сканирования. Особенно от чужого. От своего товаби еще могут вытерпеть. Раз в месяц. По расписанию…

Точно! Стенка. Защита от сканирования. Товаби поставил. Сам homo passionaris этого сделать не в состоянии. Ну, это уж слишком! Интересно, что у них здесь за дело…

Но додумать Иному не дали. На пороге появился Высший и решительно вошел в комнату. Сервенты повернулись к нему и одновременно поклонились. Резко. Импульсивно. Иной последовал их примеру со всей возможной сдержанностью и почтительностью.

— Рад приветствовать в моем доме Христиана Поплавского. Добро пожаловать, ваби.

Высший быстро и весьма поверхностно проскани-ровал его сознание.

— Садись, Дик. И вы, ребята, садитесь.

Сервенты плюхнулись на кожаный диван, и девица развязно положила голову на плечо парню. Высший сел рядом с ними. И тут Иной заметил, что Христиан очень похож на своего сервента, только, пожалуй, чуть ниже и волосы еще светлее. Точнее, сервент похож на него. Сын, значит.

«Патологическое отвращение к представителям подвида homo passionaris является чувством внеразумным и недостойно Иного, — услышал у себя в голове Дик мысль Христиана. — Дик, тебе лечиться надо».

«Надо так надо, ваби. Вы Высший. Ваша воля. Но ставить сервентам защиту от сканирования крайне опасно».

«От меня у них нет защиты».

«А если они убегут, ваби? Это же homo passionaris!».

«Ну, вот мы и вернулись к тому, с чего начали. Глубокий вдох, Дик. Вот так. Все».

Дик терпеть не мог, когда Высшие копались у него в мозгу. Ощущение не из приятных. Но долг Иного — подчиняться Высшему. И если последнему угодно что-то изменить в сознании первого, обязанность первого — позволить ему это сделать.

Иной посмотрел на отвратительную парочку. Гм… И вовсе она не отвратительная. Красивый парень и симпатичная девушка. Низшие, конечно. Ну и что? Низшие тоже необходимы. Нормальные низшие.

— Нам нужно осмотреть горы в этом районе, — вслух сказал Христиан.

— По поводу самолета?

— Да. Я хотел бы знать, кто был на борту.

— Высший Дэн Шварц, двое его сервентов — Алекс и Энн, Иной Пит Уэйс, пилот Билл Лайт, мой дери, и слуга Высшего Луи.

— Какие между ними были отношения?

— Нормальные. Какие бывают между Высшим и Иным, Высшим и сервентами, Высшим и слугой.

— Как Иной относился к сервентам?

— Очень спокойно. На редкость. Я не думаю, что имело место преступление.

— Очень странно, что самолет еще не нашли. К тому же никто не почувствовал эмоционального всплеска в момент их гибели… По крайней мере, в день исчезновения самолета.

— Самолет не нашли, потому что тогда снег шел несколько дней подряд. Засыпало. Сейчас весна. Может быть, вы найдете. А относительно изменения эмоциональности… Во-первых, они могли далеко улететь. Сбиться с курса. А потом, кому чувствовать? Они все были замкнуты на Высшего.

— Высшие тоже связаны друг с другом. Это во-первых. И потом, пилот ведь был вашим дери.

— Да, хотя я передал его Высшему. И знаете, очень слабый всплеск я, пожалуй, почувствовал. Как раз в день исчезновения. Но настолько слабый, что не могу подсказать вам район. Далеко.

— Хорошо, поищем.

— Когда вы вылетаете?

— Завтра.

— Тогда сегодня я приглашаю вас переночевать в моем доме и разделить со мной ужин.

— Спасибо, Дик. И не забудь, что нас трое.

Иной смиренно поклонился. Он не знал за собой столь великой вины, чтобы его можно было посадить за один стол с низшими, но воля Высшего есть воля Высшего.

Вечером он приказал своему слуге Рэю накрыть стол на четверых и принести четыре стула (обычно он ужинал один). В помощь Рэю Высший прислал своего слугу Мишу. Все правильно. Так и должно было быть. Но за один стол с homo passionaris! Иной успокаивал себя тем, что исполняет волю Высшего.

Сначала все шло хорошо. Ужин как ужин. Только Иной старался не смотреть на низших. Но больше, чем на десять минут, homo passionaris не хватило. Точнее, не хватило девицы. И бутылочка с соусом, стоявшая в непосредственной близости от нее, неожиданно опрокинулась прямо в сторону Иного. Прекрасный серый костюм был испорчен. Девица глядела на него озорными глазами, прикрывая рот рукой. Там, под рукой, наверняка играла шкодливейшая улыбка.

Иной встал из-за стола.

— Ваби, разрешите мне удалиться на несколько минут? — обратился он к Высшему.

— Секунду.

Высший смотрел на девицу. Потом перевел взгляд на своего слугу.

— Миша, ты сегодня отдыхаешь. Катя поможет за тебя на кухне.

Катя опустила глаза.

С Катей всегда были проблемы. С самого начала. Уже шесть лет. С тех пор, как Никки увидел ее в колледже. Нет, в его симпатии не было ничего неправильного. Парню шестнадцать лет. Конечно, пора взять для него в дом подругу. Христиан навел справки, кто товаби девочки. Встретился с хозяином. Яков Завадский. Высший. Значит, Екатерина Завадская.

Она не была дочерью Высшего. Просто homo passionaris. Дочь двух homo naturalis. Такое случается. Сочетание генов. Но нельзя допускать, чтобы homo passionaris воспитывался среди homo naturalis. Источник нестабильности. К тому же среди низших homo passionaris не смогут развить все свои способности и получить достойное образование. Такого ребенка в возрасте одного-двух лет отбирают у родителей и передают в дом Высшего. Родители получают при этом неплохую компенсацию, так что особого недовольства это обычно не вызывает. Но у маленького homo passionaris больше никогда не будет ни отца, ни матери — только товаби, который и отец, и мать. Так и было с Катей, которая теперь носила фамилию Завадская и не помнила своих настоящих родителей.

«Твоему парню крупно не повезло, — продолжил Яков рассказ о своей дери. — Это не человек, это стихийное бедствие. Пятнадцать лет мучаюсь, с тех пор, как взял в дом. Такой хулиганки свет не видывал. Христиан, у тебя есть в доме комната для наказаний?».

«Нет. Зачем она нужна? Никки никогда меня не огорчал до такой степени».

«А слугу ты наказываешь?».

«С Мишей мы тоже очень мирно живем».

«Заведи, пригодится».

«Может быть, ты слишком строг с ней?».

«Ничего подобного. Но у нас было две кражи и три побега из дома. О мелких шалостях я даже не вспоминаю».

«Почему ты не остановил ей сердце?».

«Неразумно. От нее толк есть. Очень сообразительная для homo naturalis. Схватывает на лету. Она теперь после колледжа мне в лаборатории помогает. Выполняет техническую работу. И очень толково помогает».

«Биология?».

«Да. Биофизика».

«Это очень кстати. Я занимаюсь теоретической медициной. Ей даже не придется сильно переучиваться».

«Ты еще не передумал? Все бы неплохо, если бы я не поймал ее месяц назад в этой самой лаборатории с папиросой с коноплей».

«Ну, это уж слишком!».

«Еще бы! Так что, Христиан, попытайся уговорить своего парня подыскать кого-нибудь другого, получше».

«Он упрям, как бык».

«Тогда передай его мне. Буду только рад. У тебя, кажется, очень спокойный homo passionaris».

«Никки мне нужен».

«Как знаешь. Катьку я тебе отдам по первому требованию. Только ты ей сердце останавливать не спеши. Она тебе пригодится».

«Хорошо, давай немного подождем».

Когда Христиан вернулся, Никки уже ждал и с надеждой смотрел на него.

— Ну, как? Катю отдает ее товаби?

— Отдает по первому требованию. Только мне ее расхотелось брать.

— Почему?

— О ней очень плохо отзывается ее хозяин.

— Это неправда. Катя замечательная.

— Высшие не лгут. Никки, найди себе другую девушку.

— Нет!

— А она согласна перейти к другому товаби?

— Согласится. Я ей сказал, что ты очень добрый.

— Сказал бы лучше, что я очень суровый.

— Христиан, ну какой ты суровый!

— С Катей, видимо, придется научиться.

— Товаби, а можно без перехода?

— Нет. Если вы хотите жить вместе, у вас должен быть один господин.

— Хорошо, я ее уговорю.

— Подожди немного. Три месяца. Если за это время никто из вас не передумает, я ее возьму.

Да, оставалась еще надежда, что Кате скоро надоест этот увалень. Но надежда не оправдалась. Увалень был уж больно красивый и умел трепаться. Через три месяца Христиан провел Кате первое сканирование и сменил фамилию и имя хозяина в ее карточке. Теперь она стала Екатериной Поплавской, и Никки был на седьмом небе от счастья. Чего нельзя сказать о Христиане. Результаты сканирования были удручающими. Яков еще не все сказал. Однако Христиан не стал портить праздник, посадил Катю и Никки с собой за один стол, и они отметили это событие.

Смена товаби всегда психологическая травма для homo passionaris, и Христиан всеми способами старался смягчить переход. Но неприятности начались сразу же. На следующий вечер Христиан обнаружил обоих дери на кухне за бутылкой вина. Бутылка была наполовину пустой. В вазочке лежали окурки.

— Товаби, мы немножко! — попыталась оправдаться Катя.

Христиан провел сканирование. Обоих. Да нет, ничего. Вино слабое, табак обыкновенный. Хоть и homo passionaris, а все равно подвид homo naturalis. Что с ними сделаешь? Если не чаще раза в месяц, можно терпеть. Но для Никки это было первый раз в жизни. Гораздо интересней был вопрос о том, откуда они взяли деньги.

— Никки, откуда у тебя деньги?

— Товаби, вы давали мне на книги. Я немного сэкономил.

— Не слишком достойное применение для денег на книги.

— Ну, один раз!..

— Ладно, только чтобы это не стало системой. Если увижу еще раз в течение месяца — буду наказывать.

Представителя подвида homo passionaris можно страшно наказать тремя основными способами: запереть его в замкнутом пространстве (комната для наказаний), ограничить свободу передвижения (изменить содержание соответствующего поля в карточке) и заставить исполнять обязанности слуги (то бишь заниматься бытом).

Сервент — не слуга, скорее соработник. Он помогает Высшему в его деятельности, на предприятии, на службе, в лаборатории. Быт — не его стихия. Часто homo passionaris исполняют обязанности менеджеров, управляющих, младших офицеров. Они могут вести за собой homo naturalis. При этом они все равно считаются сервентами своего товаби и носят его фамилию, даже если не живут в его доме и все их имущество считается принадлежащим товаби. Общественное положение сервентов — довольно высокое, выше, чем у любого homo naturalis. Обычные низшие даже не имеют права обращаться к ним, как к равным. Существует особое обращение «деваби», еще, конечно, не ваби, но уже и не равный homo naturalis. Хотя для Иного или Высшего все равно «дери».

Та бутылка вина оказалась не последней, и система его употребления неумолимо устанавливалась. Христиан то и дело заставлял Катю помогать слуге на кухне, но эффекта это не имело, только слезы и проклятия на голову злого господина, а также долгие рассуждения на тему, каким замечательным товаби был Яков Завадский. Никки шел на кухню вместе с Катей и мыл за нее посуду, несмотря на запреты хозяина. Что делать за это с Никки, Христиан не знал. Он ограничил свободу передвижения дорогой до колледжа и обратно — обоим. Не помогло. Только прибавилось нарушений.

В конце концов Христиан сдался и оборудовал у себя в доме комнату для наказаний. Маленькая каморка с белыми стенами, жесткой кроватью и полупрозрачным матовым окном. А также приобрел карточку с текстом «Как наказывать homo passionaris?» очень уважаемого автора Тимофея Поплавского и стал следовать рекомендациям.

Рекомендации пригодились уже через неделю. Дери сидели на кухне за уже вошедшей в традицию бутылкой вина и дымили папиросами. Явление Христиана вызвало легкий переполох и лихорадочное тушение окурков. На руке у Кати отсутствовали часы.

Сканирование. Чего и следовало ожидать. В папиросах — травка, часы проданы подпольным образом скупщику в каком-то притоне. Попытался понять местонахождение притона, чтобы сообщить в полицию. Бесполезно. Вели с завязанными глазами. Хорошо хоть не убили, отобрав все ценности. Так. Наркотики. Какая по счету папироса? Третья? Значит, еще ничего. Нет зависимости. Лечится. Можно, конечно, блок поставить, но homo passionaris очень болезненно переносит вмешательство в психику. Так можно поступать с Иными, которые любое действие Высшего воспримут как должное. Высший не может нарушить гармонию, и любое его действие направлено на ее восстановление. Значит, все правильно. Безнаказанно менять установки можно и homo naturalis. Низший, конечно, не испытает по этому поводу особого восторга, но в конце концов смирится. Но homo passionaris лучше посадить в комнату для наказаний вплоть до полного раскаяния или сразу убить, а если ставить блоки, то только с его согласия.

Дери испуганно смотрели на Высшего.

— Катя, где твои часы?

— Товаби, ну вы же знаете!

— А ты знаешь, что не имела права продавать их без моего разрешения?

Катя отчаянно кивнула.

— Все твое имущество и все, что на тебе, принадлежит товаби.

— Эти часы мне подарил Яков Завадский.

— Это неважно. Когда ты перешла к новому хозяину, все твои вещи стали принадлежать мне. Яков же не приказал тебе оставить часы перед переходом. Катя, ты совершила преступление. Знаешь, как это называется?

Она молчала.

— Кража.

Христиану совершенно не было жалко часов. Как все Высшие, он был равнодушен к материальным ценностям. Но был нарушен принцип и совершено покушение на гармоничное устройство общества. Низшим нельзя доверять распоряжаться имуществом. В лучшем случае пропьют и просадят на наркоту. В худшем — это приведет к мошенничествам, обману, убийствам и дурацким тратам на бессмысленную роскошь. Какая уж тут гармония! Даже сам факт существования скупщика краденого вызывал у Высшего резкое неприятие.

Он смотрел на перепуганных сервентов. Хоть бы деньги потратили на что-нибудь приличное! Только зачем на приличное? На это хозяин и так даст. Зато на наркоту — никогда!

— Пойдемте. Катя, вставай. Ник, ты мне тоже нужен.

— Товаби! Я не могу без этого! Я привыкла!

Катя отчаянно смотрела на господина. В глазах у нее стояли слезы.

— Неправда. Хотя я могу заблокировать.

— Не надо.

— Значит, сама справишься. Зачем ты вообще это делаешь?

— Жить тошно!

Христиан привел сервентов к двери комнаты для наказаний и достал ключи.

— Очень помогает ощутить вкус к жизни, особенно после выхода отсюда. Катя, заходи.

Она вошла в сумерки каморки и села на жесткую кровать.

— Хлеб и вода, — произнес он, — больше ничего.

— На сколько это?

— Не знаю. Через пару дней проведу сканирование. Посмотрим по результату.

— Можно мне читать?

— Нет. Никаких книг.

Никки умоляюще смотрел на Христиана.

— Товаби! Зачем так?

— От этого не умирают, — ответил тот и повернул ключ, запирая дверь. — Никки, пойдем.

Ника он запер в обычной комнате на другом конце дома на тех же условиях. Через два дня сделал Кате сканирование. Почти без улучшений. Одна злость. А Никки уже можно было выпускать. И курить ему не нравилось, и пил за компанию, и прощения попросил. Но, узнав, что Катю не выпускают, сказал, что не выйдет и есть ничего не будет, кроме хлеба и воды.

— Твое дело, — сказал Христиан и запер дверь. А вечером приказал слуге принести узнику ужин. Ник поставил тарелки на стол у себя в головах и заснул, не притронувшись к еде. Герой хренов! Homo passionaris! Красиво, но бессмысленно.

Катя оказалась крепким орешком. Через неделю после начала заточения Христиан провел еще одно сканирование. Злость сменилась ненавистью пополам с отчаянием. Тоже неконструктивно.

— Плохо! — только сказал он и запер дверь. Плохо было еще и то, что Катя, и так не слишком упитанная, за семь дней потеряла минимум семь килограммов, по килограмму в день, и выглядела очень худой. Продолжение наказания могло стать вредным для ее здоровья. Но в руководстве о наказаниях homo passionaris говорилось, что наказывать нужно только до полного раскаяния. Иначе бесполезно. Если это становится опасным для здоровья, лучше потом восстановить функции организма, чем смягчить наказание. Христиан решил последовать совету и дожать.

Дожимать пришлось еще неделю. К концу этого срока у Кати в голове возникло твердое желание больше сюда не попадать, и Христиан решил, что пока этого достаточно. Хоть что-то! И Катя была выпущена на свободу. Правда, из комнаты ее пришлось выводить за руку — у девушки отчаянно кружилась голова, — а потом несколько дней откармливать салатиками вместе с Ником, согласившимся наконец покинуть место добровольного заточения.

Мир в доме наступил. Очень худой, но мир. Нет, не гармония. Какая уж тут гармония, если Катя обижается на товаби за отсидку, Ник — за Катю, а товаби недоволен обоими сервентами, которых приходится держать в повиновении подобными способами. В гармоничной семье сервенты должны любить своего господина и слушаться его во всем, а господин — заботиться о сервентах. Свою часть обязанностей Христиан выполнял, чего нельзя сказать о низших. У Ника с Катей всегда было все необходимое. Сыты (по крайней мере, до комнаты для наказаний и после нее), одеты, ходят в колледж, обеспечены всем для учебы. А они… В общем, худой мир хотелось упрочить.

Возможность для этого вскоре появилась и самым неожиданным образом. В одном из городских магазинчиков Катя присмотрела очень красивый браслет. Золотой с изумрудами. Поделилась открытием с Ником. Ник сказал Христиану. Сама Катя не решилась просить у товаби, парламентера выслала. Товаби начал переговоры. Собственно, условие было одно: год без нареканий — будет браслет. Поторговались. Сошлись на шести месяцах.

В первый раз Катя выдержала три. До комнаты для наказаний дело не дошло, только до кухни, и новые шесть месяцев начали считать с этого момента. Так дело растянулось на год, но браслет был честно заработан, и теперь Катя носила его не снимая. На мир в доме это оказало благотворное влияние, и Христиан подбил Ника внушить Кате мысль попросить что-нибудь еще на тех же условиях. Придумали страшное. Жуткую наглость! Полную свободу передвижения в карточку.

— Нет! — сказал Христиан.

Поторговались. Выработали формулировку: «Та страна, где мы находимся в данный момент». То есть если товаби отпускает, скажем, во Францию на месяц, то можно целый месяц безнаказанно колесить по всей Франции, и в карточке написано «Франция. С такого-то по такое-то число». Христиан на это согласился. Все равно, если бы они сбежали, он мог бы просто объявить розыск, и их можно было бы легко найти по карточке. При этом совершенно неважно, что там написано. Такая свобода передвижения тоже была честно заработана, причем без срывов. Последнее обстоятельство особенно порадовало товаби, и он уже решил свалить все неприятности на переходный возраст.

Сервенты взрослели и, вроде бы, становились серьезнее. Но выпрашивать поблажки за хорошее поведение уже вошло у них в привычку. Следующим предметом мечтаний оказалась защита от сканирования. Нет, не от товаби, конечно. От других Высших и Иных. Христиану эта мысль сначала очень не понравилась. Это смахивало на нарушение гармонии в обществе. Сознание низших всегда должно быть открыто для Высших и Иных. Но, в конце концов, защиту можно и снести. Для этого двое Высших одновременно должны начать сканирование. Правда, это болезненная процедура. Но скорее всего до этого не дойдет. Сканирование всегда может сделать товаби. К тому же Христиан намеревался привлечь сервентов к одному секретному проекту, и для этого защита от сканирования была совсем не лишней. Так что Христиан согласился, но на более жестких условиях — два года безукоризненного поведения. Выдержали. Мир в семье явно упрочивался. Более того, сегодняшняя выходка Кати с опрокидыванием соуса была первым серьезным нарушением за последние несколько лет.

Высший вошел на кухню. Сервенты сидели перед огромной горой посуды и переживали по этому поводу. Слуги давно ушли, закончив свою работу и оставив эту часть специально для деваби.

— Кис, может, я вымою? — явно не в первый раз предлагал Ник.

— Не надо. Товаби на тебя наедет. Я сейчас.

Но «сейчас» так и не наступало и, видимо, уже давно.

Когда Христиан вошел, Катя подняла голову.

— Я не выдержала, товаби. Этот Иной так на нас смотрел, словно мы животные, и всем своим видом показывал, как ему отвратительно сидеть с нами за одним столом!

«А кто же вы еще?» — подумал про себя Высший и направился к посуде. Вообще самоуничижение — крайне неправильная линия поведения. Неразумно использовать существо, способное писать книги, для подметания полов. Но иногда таким способом можно добиться самых неожиданных результатов.

И он начал мыть посуду.

Сервенты смотрели на него широко открытыми глазами. Не бывает! Небо упало на землю! Мир перевернулся! Христиан не успел домыть тарелку, когда Катя встала и, всхлипывая, присоединилась к работе.

— Вы, что же думаете, товаби, у меня совсем совести нет, что я позволю Высшему мыть за меня посуду?!

Ну, нашли управу! Христиан вымыл руки, уничтожил на них бактерии и сел рядом с Ником.

— Так, homo shkodlivikus, хватит хныкать, — обратился он к Кате, когда гора грязной посуды существенно уменьшилась. — Завтра нам предстоит работа. Домывай, домывай, homo huliganus! Завтра вылетаем в горы, ребята. Приготовьте на всякий случай альпинистское снаряжение.

Вертолет летел низко над горами. В долинах уже появились проталины, покрытые яркой весенней зеленью, по склонам серебристыми змеями сбегали ручьи, но на вершинах еще белел снег. Христиан полулежал в кресле, прикрыв глаза, стараясь вслушиваться в информационное пространство. Мысль или эмоциональный всплеск. Высший? Иной? Человек?

Сервенты смотрели в иллюминаторы и бурно обсуждали увиденные красоты.

— Ребята, потише! — приказал Высший.

— Мы тоже ищем, товаби.

Как бы не так! Homo passionaris просто нравился процесс полета. Хлебом не корми, дай куда-нибудь полететь или поехать. И осматривать окрестности им тоже интересно. Может, и найдут пропавший самолет. Но было пусто: и на земле, и в эфире.

— Нужно захватить больший район, — заметил Высший. — Они могли сбиться с курса.

Полетели на юг. Пусто. Охватили район восточнее. Тот же результат. Повернули обратно, на север. Еще севернее.

— Мне очень не нравятся вон те облака впереди, товаби, — сказал пилот. — Там могут быть нисходящие потоки.

— Тихо! Там, кажется, кто-то есть. Я чувствую. Туда, туда, дери, как раз к тем облакам. Это очень опасно?

— Я попробую взять левее, товаби.

Бело-серая кучевая пирамида медленно выплывала из-за скал, словно огромный океанский лайнер. Вдруг вертолет тряхнуло и неудержимо повлекло вниз, в глубокий полузаснеженный каньон. Сервенты и слуга с ужасом взглянули на пилота. Христиан тоже посмотрел на него, но спокойно и обнадеживающе. В такой ситуации человека, от которого зависят жизни, является разумным поддержать и поделиться с ним энергией. Машину бросило влево, к другому концу каньона. Рядом мелькали скалы, чуть не касаясь лопастей винта. Мотор отчаянно заревел, скалы замедлили движение и остановились. Вертолет завис в расщелине и начал медленно подниматься вверх.

Пилот вытер пот и перевел дыхание.

— Ну и место, товаби! Если бы мы летели на самолете, точно бы вошли в штопор. Срыв потока!

— В штопор, говоришь? — задумчиво повторил Христиан.

— Товаби! Смотрите, там, на площадке! — Катя показывала в окно на проплывающий мимо скальный уступ. — Черное. По-моему, это обломки самолета. И человек рядом.

Христиан посмотрел туда. Да, черная груда похожа на обломки самолета. И человек размахивает руками. Нет, не человек. Иной. Высший установил мысленный контакт.

— Это Иной Пит Уэйс. Мы их нашли! Дери, ты сможешь посадить вертолет на этот уступ?

Сервенты и Миша спрыгнули на полурастаявший, почерневший снег. Христиан спустился вслед за ними и встретился взглядом с Иным. Тот почтительно поклонился.

Пит Уэйс выглядел, мягко говоря, отвратно. Худое изможденное лицо, сальные волосы, грязная потрепанная одежда. Высший знал, что все равно все стерильно. Иной не потерпит на себе микробов. Но впечатления это не меняло. Пит поднял голову и приготовился к сканированию. Христиан занимался этим долго, минут пятнадцать. Потом вздохнул и вслух сказал:

— Показывай!

Иной отвел их к отвесной скальной стене, к которой примыкала площадка. Над маленьким закутком три на полтора метра нависал каменный козырек, защищавший его от снега. Здесь лежало нечто, накрытое брезентом. Иной опустился на корточки и откинул ткань. Там лежал труп Высшего. Дэн Шварц. Нетленное тело. Процесс разложения был остановлен сразу после смерти, и его не коснулось гниение. Вот только у трупа отсутствовали рука и нога. И на груди под разорванной одеждой множественные следы от ран.

— Миша, Никки, заверните и отнесите его в вертолет. И оставайтесь там. Мы тоже садимся. Через десять минут улетаем.

— Но, товаби, — удивился Ник, с отвращением косясь на труп. — Их же было шестеро. Где остальные?

— В вертолет, дери, — приказал Высший. — Здесь больше никого нет.

Никки вздрогнул от обращения «дери». От своего товаби это звучало, как наказание. Или приказ слушаться и не разговаривать. Он укоризненно посмотрел на господина: «За что?» — «Чтобы не забывался», — подумал Христиан.

Тело погрузили в вертолет, и он поднялся в воздух.

— Товаби, что здесь произошло? — спросила Катя, переводя любопытный взгляд с Христиана на Питера Уэйса и обратно.

— Эта история не для ушей homo passionaris! — отрезал Христиан.

— Почему?

— Вы можете это слишком болезненно воспринять.

— Товаби, мы уже не дети, — заметил Ник.

— При чем тут возраст? Вы — homo passionaris, у вас другое восприятие. Даже если бы вам было по восемьдесят лет, а не по двадцать два, я бы подумал, пересказывать ли вам происшедшее.

Честно говоря, Христиану самому была несколько неприятна эта история. Хотя, конечно, Дэн и Пит поступили наиболее разумным образом. На их месте Христиан сделал бы то же самое. Но нет. Низшие не поймут. Или это даже поучительно? Может быть, они наконец начнут пользоваться в ситуации выбора мозгами, а не незнамо чем?

— Товаби, мы поймем, — упрашивал Ник. — Вы не беспокойтесь. Это ничего не изменит в наших отношениях.

— Ладно, я подумаю.

Вечером все собрались в гостиной Дика. Отдраенный и прилично одетый Питер Уэйс, сам хозяин дома и Высший расположились в креслах перед ярко пылавшим камином. Сервенты — на подушках у ног господина. На улице сильно похолодало, и камин был очень кстати. Homo passionaris с наслаждением смотрели на огонь.

Потом Катя подняла голову и вопросительно взглянула на товаби. Она терпеть не могла, когда Высшие вели между собой эти беззвучные мысленные разговоры, а сервенты оставались в неведении и не у дел.

— Что, Катенька? — спросил Христиан.

— Товаби, вы обещали нам рассказать, что произошло там, в горах.

— Нет, я ничего не обещал.

— Товаби, Высшие, которые относятся к своим сервентам с большим доверием, никогда с ними не конфликтуют, — вмешался Ник.

— Не всегда. Ладно, Пит, расскажи. Для всех.

— Хорошо, ваби. В ноябре прошлого года мы с моим Высшим Дэном Шварцем, отправились на север, в Руби. Он взял с собой двух сервентов и слугу. Дик одолжил нам пилота. Лететь надо было через горы, и там, я думаю, с нами случилось примерно то же самое, что с вашим вертолетом. Но у нас был самолет, и мы вошли в штопор. Билл Лайт, наш пилот, чудом выправил машину, но было уже поздно. На нас летели скалы. Впереди — только эта маленькая площадка, на которой вы нас нашли. «Я попытаюсь туда сесть!» — крикнул Билл. Безумие! Длина метров двадцать. С трех сторон — пропасть, с четвертой — отвесная скала. Но у нас не было другого выхода. Самолет подбросило на камнях, выступом скалы распороло фюзеляж. Перед обрывом Билл резко повернул и врезался в скалу. Он погиб сразу. Кабину расплющило всмятку, а самолет раскололся пополам, как яичная скорлупа. Хорошо, что Билл успел выключить зажигание и не произошло взрыва.

Мы вышли из самолета на заснеженную скалу. Высший тяжело опустился на камень и полузакрыл глаза. По-моему, он сломал ребра и руку. Я почти не пострадал. Только рана на плече от острого края обшивки. Но я с ней быстро справился и начал помогать людям, пока Высший восстанавливал функции своего организма. Ничего страшного. Переломы, легкие ранения. Но вы же знаете, как на низших все медленно заживает! Вскоре Дэн присоединился к моим усилиям, и мы дезинфицировали и перевязали раны сервентам и слуге. Только пилоту уже ничем нельзя было помочь. Даже тело надо было вырезать из кабины автогеном, и мы с Дэном не нашли ничего лучшего, как уничтожить труп.

«Пока останемся здесь, — решил Дэн. — Нас будут искать». В самолете оставалось еще немного горючего, и мы использовали его для того, чтобы согреться и подать сигнал. Не было только продуктов. Мы не рассчитывали на долгий привал. Первые три дня это не очень раздражало. Мы надеялись. Но никто не прилетал. Только на четвертый день мы услышали отдаленный гул самолета. Но было пасмурно, и стоял туман — нас не заметили. Мы с Дэном пытались мысленно найти пассажиров и установить контакт, но тщетно. Наверное, там не было ни Иных, ни Высших. Одни homo naturalis. Возможно, даже не поисковая группа. Просто случайный экипаж. Горючее кончилось, еды не было, пасмурное небо с низкими серыми облаками не оставляло надежды. Мы решили спуститься в долину и выбираться к человеческому жилью. Но не прошло и дня, как мы поняли всю неосуществимость этой затеи. С нашей площадки просто не было спуска. Обрыв с трех сторон на многие десятки метров, а у нас ни веревки, ни материала для ее изготовления. А с другой стороны — гладкая отвесная стена, непреодолимое препятствие и для искусного скалолаза. А среди нас не было даже просто альпинистов. Мы были в ловушке. Оставалось ждать. Возможно, до весны.

Людей мучил голод. Я устал видеть их голодные глаза и осунувшиеся лица. Провел сканирование. Оценил их внутреннее состояние. Скоро у них начнутся необратимые изменения организма, и мы не сможем их спасти. Я Иной, и не чувствовал голода, зато я знал, что происходит в моих клетках, и эта информация меня тревожила. Так я протяну еще несколько дней. Я перевел свой организм на экономичный режим работы. Ну, две недели. Я обменялся мыслями с Высшим. Он уже давно это сделал и еще делился с нами энергией, поддерживая нормальную температуру тел. В его мыслях содержался легкий упрек. На сколько хватит его самого? Месяц, с полным использованием внутренних резервов. А нас, примитивных, обогревать? Тоже, две недели. Но, если мы хотели сохранить людей, у нас не было и пяти дней.

Прошло три дня. Высший подошел к краю обрыва и усмехнулся: «Жаль, что Высшие не умеют летать без помощи техники. Многое умеем, но вот летать…» Он посмотрел на меня, и я все понял. Мы пошли под скальный козырек, где под брезентом от холода дрожали homo passionaris. Дэн сел рядом. «Где Луи?» — спросил он. Да, конечно, Луи наименее ценен. «Пошел за снегом для воды, товаби», — объяснила Энн. Луи вернулся и поставил на землю ведерко со снегом.

«Вы сделаете нам горячей воды, товаби?».

«Конечно, Луи. Дай мне ведерко, отойди немножко. Вот так».

Наверное, он что-то понял. Я увидел ужас в его глазах. Колени его подкосились, и он упал в снег. «Товаби! Нет!» — воскликнул он. Но в следующее мгновение его сердце было остановлено, и он рухнул лицом вперед, без звука. Сервенты вскочили на ноги. «Товаби! — почти закричал Алекс. — Зачем вы его убили?».

«Чтобы вы жили. Сядьте».

Homo passionaris послушались. Я с упреком смотрел на них. Это было сделано только для их спасения. Мы с Дэном еще могли терпеть.

Высший вынул нож, длинный и достаточно острый. Такой не положено иметь homo naturalis. «Возьми, Алекс», — и он протянул его сервенту рукоятью вперед. Тот взял.

«Зачем?».

«Я понимаю, что вы с Энн не привыкли есть сырое мясо, но теперь не время привередничать. Относительно бактерий и паразитов не беспокойтесь. Я все дезинфицировал».

«Никогда!» — сказал Алекс и вскочил на ноги. Энн встала рядом с ним.

«Почему? Ты можешь мне это логически объяснить?».

«Лу был нашим слугой. Он готовил нам обед и убирал в комнатах. И он был замечательным парнем. Мы его любили».

«Ну и что? Теперь вы ему ничуть не повредите».

«Товаби, как вы могли убить его!».

«Это разумнее, чем умереть всем».

«Извините, мы не привыкли есть себе подобных!».

«Разумеется, в обычных условиях нерационально использовать разумное существо для этой цели. Но сейчас у нас нет другого выхода. Мне оставалось только выбрать из нас существо наименее разумное».

«Боже! Труп еще не остыл», — прошептала Энн.

«Окоченевший труп обладает куда меньшей энергетической ценностью».

Алекс взял за руку Энн. «Мы не будем», — решительно сказал он.

«Тогда отвернитесь, — предупредил Высший. — Вам будет неприятно на это смотреть».

Алекс отвернулся и зашагал вместе с Энн к краю обрыва. Я обеспокоенно следил за ними. «Ничего не случится, — мысленно успокоил меня Высший. — Им просто надо прийти в себя после того, что произошло». Он не ошибся. Сервенты просто сели рядом у края пропасти, и Алекс обнял Энн за плечи.

Высший коснулся руки Луи, и она начала исчезать, словно таять. Я с благоговением наблюдал за тем, как Высший поглощает энергию. Рядом с ним сразу стало теплее. «Не слишком приятный способ, Пит, все равно, что заряжаться от розетки. Традиционный путь лучше и полезнее. Но этот — самый экономичный. Ты не жди меня. Ешь, Пит. Нож у тебя есть?».

«Да, конечно».

Я достал нож и отрезал кусочек от другой руки убитого. По ладони заструилась еще теплая кровь.

Сервенты выдержали около суток. Потом голод победил ложные представления о морали и глупые табу. Я с удовольствием смотрел на их порозовевшие лица. Только не видел глаз. Опущенные глаза. «Вы поступаете правильно, — в который раз успокаивал их Дэн. — Низший всегда должен помогать выжить Высшему и жертвовать для него собой. Даже так, если это необходимо. В этом гармония». Homo passionaris слушали благосклонно, именно это они и хотели услышать.

Но время шло, а нас не находили. Тело слуги удалось растянуть почти на месяц. Растянули бы и на дольше, но Высшему нужно было больше энергии, чтобы обогревать нас.

Наступил январь, а с ним — солнечные дни. Это было хорошо. Для Высшего и солнце — источник энергии, хотя с очень малым коэффициентом полезного действия. Дэн все время проводил на солнце, а потом делился с нами теплом. Этого было мало, но хоть что-то. Но у ясной погоды была своя оборотная сторона — стало холоднее. Мы понимали, что долго так не продержимся.

А к середине месяца погода вновь испортилась. Перспектива голодной смерти опять замаячила перед нами, неумолимо приближаясь. Еще неделю мы жили за счет внутренних ресурсов, но это был предел. Сервенты бросали на господина обеспокоенные взгляды. Да, они следующие. Homo passionaris стоит пожертвовать ради Высшего и Иного, так же как Иным ради Высшего.

В тот день мы сидели под скальным козырьком, укрывшись куском брезента и пытаясь согреть друг друга. Алекс обнимал Энн. Даже сервенты понимали, что ждать больше нельзя. «Товаби, — прошептал Алекс. — Умоляю, пусть это буду я». Энн плотнее прижалась к нему и замотала головой. «У тебя более высокий коэффициент ценности, Алекс», — спокойно заметил Высший. Энн обняла Алекса и заплакала. Но в следующее мгновение руки ее обмякли, и она опустилась к нему на колени. Остановка сердца.

Сервент смотрел на Высшего с ужасом и отчаянием. Хуже всего было то, что он молчал. Ни криков, ни проклятий. Дэн аккуратно взял у него тело Энн и положил на снег. Алекс не сопротивлялся. Странно для homo naturalis. По-моему, бурная реакция была бы более естественной. Я посмотрел на него внимательно. «Нет, — решил я. — Это обязанность Высшего проводить сканирование своему сервенту. Так пусть Дэн и проводит».

«Алекс, тебе сейчас лучше пойти погулять, — ласково предложил Высший. — Ты должен немного успокоиться». Но тот не шелохнулся, даже ничем не показал, что слышал. «Ладно», — смирился Высший и коснулся руки Энн. Плоть начала медленно исчезать.

Глаза сервента расширились от ужаса, он вскочил на ноги и побежал прочь.

«Может быть, это и к лучшему», — помыслил Дэн для меня.

«Что показало сканирование, ваби?».

«Ничего хорошего. Чего и следовало ожидать в подобных обстоятельствах. Homo naturalis! Насколько же легче с Иными!».

«Он опасен?».

«Трудно сказать. В других обстоятельствах с такими результатами сканирования я бы определенно сказал «да» и остановил ему сердце. Но сейчас… По-моему, он опасен в основном для себя самого. Мне, конечно, жаль лишать тебя обеда, но ты бы посмотрел за ним. Если он бросится в пропасть, мы лишимся не только его, но и его тела. А сколько нам еще здесь торчать?».

«Останусь я».

«Тобой я пожертвую только в самом крайнем случае».

Я пошел на поиски. Площадка маленькая. Вроде бы некуда деться, но много камней и скальных выступов. Есть где спрятаться. Я обогнул один такой выступ, заглянул за пару камней. Пусто. Подошел к краю и посмотрел вниз. Слишком высоко. Даже если бы там внизу лежало тело, я бы вряд ли смог его разглядеть. Я еще раз обыскал эту часть скал. Безрезультатно. Оставалось вернуться на стоянку. Я обогнул скалу и чуть не застыл на месте.

На стоянке лежал Дэн, а Алекс словно паук нависал над ним и методично наносил удары ножом. Внутренним зрением я этого не видел. Вообще ничего не видел. Homo passionaris и Высший исчезли. Оба. Я подошел ближе, чтобы видеть его организм — иначе я не мог убить его.

Сервент поднял глаза. Совершенно безумные. Я даже не стал проводить сканирование и сразу остановил ему сердце. Я знаю, что в принципе не имел права этого делать. Я Иной, а не Высший. Но тогда это казалось самым разумным выходом. Со смертью Высшего власть над жизнью и смертью homo passionaris естественно переходила ко мне.

— Ты поступил совершенно правильно, — заметил Христиан. — Мне не в чем тебя упрекнуть, продолжай.

— Дэну уже ничем нельзя было помочь. Слишком много смертельных ран. Думаю, даже другой Высший ничего бы не смог сделать. Поэтому я остановил процесс разложения, чтобы сохранить тело, и перенес его под навес. Наверное, сначала Алекс ударил в спину. Иначе бы ему это не удалось. Там есть такая рана. С телом Алекса я поступил точно так же, и оно помогло мне выжить еще почти два месяца. Я долго не хотел трогать тело Высшего, зная о его научной ценности, но в конце концов пришлось. Тогда я использовал руку и ногу. Конечности дублируются, и вы можете исследовать сохранившиеся. В общем, все. Потом вы нашли меня.

В комнате повисло молчание.

— Ну, что, довольны? — резко спросил Христиан своих сервентов.

— Товаби! — Катя мрачно посмотрела на него. — Вы бы поступили так же?

— Да, все было очень разумно. Сначала, по мере возможности, я попытался бы спасти всех. А если бы это не удалось, пожертвовал наименее ценным.

— А потом вы бы убили меня, если бы пришлось выбирать между мной и Ником?

— Катя, зачем ты об этом спрашиваешь? Пока передо мной не стоит такой выбор. Успокойся!

— Но все же? У кого больше коэффициент ценности?

— У Ника…

Катя резко повернулась к нему.

— А ты, Ник? Ты бы убил своего товаби?

— Нет. Я бы убил себя… И прежде, чем Высший примет решение. Тогда бы ему ничего не оставалось, кроме как воспользоваться моим телом. Он бы не стал убивать еще одного человека. Это неразумно.

— У тебя крайне неразумные мысли, — заметил Высший. — Менее ценный должен жертвовать собой для более ценного, а не наоборот.

Катя подняла на него глаза, влажные глаза с бликами от каминного пламени, и начала стаскивать с руки золотой браслет. Стащила, сорвала, чуть не поранив кожу, и бросила в огонь. Потом встала и выбежала из комнаты.

Христиан достал из кармана ключи и протянул Нику.

— Пойди, запри ее в комнате. Если она сейчас сбежит, будет хуже. Это может стать непоправимым.

Ник взял и вышел из комнаты вслед за Катей.

На следующее утро Дик достал из каминной золы потемневший золотой браслет и протянул Христиану.

— Ваби, возьмите ваше имущество.

Сервенты исчезли ночью. Оба. Высший пока не стал объявлять розыск. Сами вернутся. Судьба отщепенцев не для изнеженных и послушных сервентов, привыкших к теплу, комфорту, услугам слуги и бдительному оку господина. Особенно утешало, что Ник исчез вместе с подругой. Нет, не для того, чтобы потакать ей в ее безумии, — чтобы удержать и вернуть, Христиан был в этом уверен. Он повертел в руках браслет.

— Спасибо, Дик.

Что делать с этой игрушкой? Отдать Кате, когда вернется? Или лучше не напоминать ей об этом эпизоде? И Высший небрежно сунул браслет в карман.

Сервенты шли по шоссе. Справа и слева под голубым небом плыл весенний лес. На попутных машинах они уже достаточно далеко уехали на юг и теперь собирались ловить следующую. Но дорога как вымерла.

— Мы так долго не продержимся, Кис, — уговаривал Ник. — Скоро у нас кончатся деньги. И так мы тратим деньги товаби на то, чтобы от него бегать. Надо вернуться. Пока мы не совершили ничего страшного, он нас простит. Давай перейдем на другую сторону и поймаем машину.

— Нет!

— Почему? У них такая логика, Кэт. Мораль, если хочешь. Иерархия. Коэффициенты ценности. Разве ты раньше об этом не знала?

— Знала. Но то, что рассказали вчера, это уж слишком!

За разговором они не услышали гул машины, а когда Ник обернулся, было уже поздно. Белый автомобиль патруля. Катя дернула Ника за собой в кювет, а потом — к лесу.

Машина остановилась там, где они сошли с дороги. Из автомобиля вышли двое полицейских homo naturalis и Иной.

— Дери, остановитесь! — громко позвал Иной. — Идите сюда.

Сопротивляться было бесполезно. Иной мог сделать с ними все, что угодно. И они, взявшись за руки, поднялись обратно на шоссе.

— Ваши магнитные карточки, дери, — приказал Иной, осматривая их с головы до ног. Ник подумал, что они выглядят еще довольно прилично. Сколько дней требуется человеку, оставшемуся на улице, чтобы превратиться в вонючее животное? По крайней мере, больше одного.

Он протянул карточки. Рука его заметно дрожала.

— Все в порядке, дери, — с некоторым удивлением заключил Иной. — Почему от патрулей бегаете?

— Мы не бегаем, — возразил Ник. — Просто гуляем. Там была очень красивая тропинка.

— Да-аа?

Больше Нику просто ничего не пришло в голову, хотя приведенные объяснения казались неубедительными даже ему самому. В таких случаях Иной обязан провести сканирование. Но он не мог этого сделать.

Ник мысленно поблагодарил товаби за поставленную защиту.

— Ладно, — смирился Иной. — Куда вам ехать? Я могу вас подвезти.

— Нет, спасибо, ваби, — вмешалась Кэт. — Мы сами доедем.

— Как хотите. Но имейте в виду, что я немедленно сообщу вашему товаби, где вы гуляете.

Когда машина уехала, Ник печально посмотрел на Катю.

— Кис, он даже не объявил розыск.

— А что нас теперь искать?

Но вскоре они поймали машину и уехали далеко от места, где их обнаружил патруль. В тот день их не арестовали, так же, как и в следующие.

Денег хватило почти на месяц. Патрули их пропускали — документы у беглецов в порядке и выглядели они еще довольно прилично, ночуя в дешевых придорожных мотелях. Близилось лето. В лесу распустились ярко-лиловые крокусы, подернулись нежной зеленой дымкой тонкие ветви берез. Но вместе с теплом пришел час выбора. У них больше не было ни денег, ни крыши над головой.

— Мы можем устроиться на работу, — предложил Ник. — Карточки в порядке.

В маленьком провинциальном городке они сняли комнату в долг, пообещав заплатить на следующей неделе, когда устроятся на работу, и пошли в местную больницу. Работа почти по специальности (теоретическая медицина и биофизика). Здание было совсем небольшим. В основном homo naturalis лечили их ваби. Сюда попадали только самые тяжелые, те, кому требовались длительный уход и наблюдение врачей.

Их принял Иной, возглавлявший одно из отделений. Посмотрел магнитные карточки.

— Так. Все в порядке. Да, нам требуются санитары. Я понимаю, что вы — homo passionaris и у вас за спиной медицинский колледж, но начинать надо с малого.

Вам нужно взять разрешение вашего товаби на работу у нас. Когда сможете принести?

«Когда?» — повторил про себя Ник. И в воздухе повисла тишина. Иной не мог этого не заметить. «Никогда!».

— Дня через три, — вслух сказал он. — Нам придется к нему ехать.

— Зачем? Просто позвоните ему. Он нам все пришлет по сети в магнитном виде.

— Тогда, возможно, завтра.

— Хорошо.

Они вернулись в только что снятую комнату, которую не могли оплатить.

— Мы еще и хозяйку обманываем! — мрачно заметил Ник.

— Нам нельзя здесь оставаться. Их удивит, если мы не принесем разрешение.

— Если они сразу не послали запрос Христиану.

— По крайней мере, надо собирать вещи, — Катя встала и пошла к только что обжитому шкафу.

— Ну и куда мы поедем? Нас нигде не возьмут на работу без разрешения Христиана. Или ты этого еще не поняла?

— Не паникуй, Ник! Как-нибудь выкрутимся.

Никки сидел на кровати, опираясь локтями на колени и опустив голову. Катя вытащила рюкзак и начала энергично пихать туда вещи.

— Я не паникую, Кэт, просто трезво оцениваю обстановку. На самом деле положение абсолютно безвыходное. Точнее, у нас две возможности: вернуться к Христиану или жить воровством.

— Я не вернусь к Христиану, — четко разделяя слова, проговорила Катя.

В этот момент зазвонил телефон. Ник обреченно поднял трубку. Это был тот Иной из больницы, с которым они разговаривали утром.

— Мы послали запрос вашему товаби. Он прислал разрешение и ваши характеристики. Очень хорошие.

Приходите завтра к девяти, с вами будет говорить наш Высший.

— Нас берут, — ошарашенно прошептал Ник, опуская трубку.

— Как?

— Христиан прислал разрешение по их запросу. Слушай, мы отвратно себя ведем. Давай позвоним ему, извинимся.

— Звони, если хочешь! Только меня здесь не будет! Зачем ты вообще за мной увязался?

— Разве я мог тебя бросить?

— Я не ребенок! Звони, звони! Он же тебе отец. Он тебе ничего не сделает. Все удовольствия — мне: от карцера до остановки сердца.

— Кис, это не так! Он никогда не называл меня сыном. Для Высших это неважно. И я отношусь к нему только как к господину. Мы перед ним равны.

Катя села на кровать и расплакалась. Никки пододвинулся к ней и обнял за плечи.

— Успокойся, Кис, никуда я не буду звонить.

Утром, ровно в девять часов, они стояли в маленьком кабинете перед высоким черноволосым Высшим, очень строгим и подтянутым.

— Я беру вас санитарами. Пока. Вообще у нас есть исследовательская лаборатория. Потом, думаю, переведу вас туда. Правда, ваш товаби дал только временное разрешение. То есть по его требованию я должен буду вас вернуть. Но, конечно, он предупредит заранее. Кстати, на это время я становлюсь вашим товаби, и у меня вы будете проходить сканирование. Когда у вас было последнее?

Ник нервно сжал губы, Катя опустила глаза.

— Больше месяца?

Ник обреченно кивнул.

— Тогда нужно срочно делать следующее, а у вас стоит защита. Поэтому сейчас, немедленно, вы едете к вашему товаби и снимаете блокировку. Сканирование ему делать не нужно. Я все равно буду смотреть.

— Это обязательно? — дерзко спросила Катя.

— Просто очень далеко… — попытался сгладить Ник.

— Есть другая возможность. Я приглашаю сюда еще одного Высшего, и мы вместе пробиваем защиту. Но это слишком мучительно и далеко не полезно для вашего здоровья. Я не хотел бы начинать с этого наши отношения. Да, еще. У вас в карточках стоит совершенно непозволительная свобода передвижения. Когда вы перейдете ко мне, такого больше не будет. Только по городу. Все. Можете идти.

— Первый раз сталкиваюсь с тем, что с Иным общаться легче, чем с Высшим, — заметил Ник, когда они вышли на улицу.

— Ну, что, за рюкзаком?

— Очевидно. Только вот, куда потом? Тебе не кажется, что Христиан — значительно лучше?

— Все они одним мирром мазаны.

Ник вздохнул.

— Кстати, Кэт, мы ночь не оплатили.

— Ну и фиг с ней! Улизнем, пока хозяйки нет.

— Ну, вот оно, начинается!

— Да не стремайся ты, пай-мальчик!

Улизнуть из города удалось без происшествий.

— Успокойся, Ник, — сказала Катя, когда они стояли на обочине, пытаясь поймать очередную машину. — Мы продадим мои серьги. С голода не умрем.

— О боже! Это же господина!

— Мы тоже господина, — рассмеялась Кэт. — Уж если мы украли у него себя, такая мелочь, как сережки, не намного увеличит нашу вину.

Серьги решили продавать в очередном маленьком городке. Подпольная торговля здесь имелась, хотя и не очень бурная.

— Пойду я, — сказал Ник. — Так безопаснее.

Катя отдала ему сережки.

Нику завязал глаза вонючий беспризорный мальчишка и повел неведомыми переулками в какие-то трущобы. По крайней мере, Ник считал, что это обязательно должны быть трущобы. Повязку сняли в неприятного вида сарае. Рядом стояли трое мужчин.

— Кто твой господин? — спросил грузный мужик, похожий на крестьянина или кузнеца.

— Какое это имеет значение? Вы же не полиция Иных.

— Мы-то не полиция, а вот ты — сервент.

— Как вы догадались?

— А ты нашивку забыл с куртки спороть, когда бежал! — Мужик расхохотался. — Что, хозяин попался суровый? А, деваби? А то ленту снял, а нашивку забыл.

— Я пришел сюда не затем, чтобы обсуждать моего господина.

— Да-да! Ты доставай сережки-то.

Ник достал Катины серьги, завернутые в платок. Мужик грубо вырвал их у него из рук и развернул.

— А деньги?

— Будут и деньги, деваби!

Мужик резко развернулся, и Ник почувствовал удар. Очень сильный. Под дых. Он упал. Кто-то ударил его ногой. Еще и еще. Пока он не потерял сознание.

Он очнулся на ночной мостовой под летним дождем и попытался встать. Над ним закружились бледные размытые фонари. Он ухватился за столб. Все тело болело. К горлу подкатывала тошнота, и рядом не было товаби, который бы снял боль и восстановил функции внутренних органов. Чудом Ник добрался до того места, где они договорились встретиться с Кэт. Она его ждала. Бросилась к нему, заплакала, и он снова потерял сознание.

Потом была серая каморка. Наверное, чердак. Ник лежал на полу, на рваном тюфяке, и Катя приносила ему еду.

— Откуда это? — спросил он, когда ему стало лучше.

— Неважно. Ты ешь.

— Катя, что ты делаешь? Откуда у тебя деньги?

— Не кричи на меня! Это не то, что ты подумал. Я ворую. Режу сумки.

— О боже!

— Не кричи! Я, в отличие от тебя, смогла тогда продать свои часы, и меня не ограбили!

— Тогда ты была сервентом Христиана Поплавского. Я думаю, тебя просто побоялись тронуть. Теперь мы никто.

— Ты думаешь, это важно?

— Они очень интересовались моим господином и догадались, что я скрываюсь. Только тогда начали бить. Мы обрели свободу и потеряли защиту.

— Надо было вернуться, да?

Ник горько усмехнулся.

— После карманных краж? Я не уверен, что теперь Христиан оставит тебя в живых при всем его либерализме. А твоей смерти я не переживу.

Так продолжалось до начала осени, когда Ник окончательно поправился и стал выходить на улицу. Они жили в квартале полуразрушенных брошенных домов, служивших приютом для таких же отверженных, как они. Квартал давно собирались реконструировать, но не хватало средств.

Ник пытался найти работу, на которую не требуется разрешение. Воровать он не мог. Патологически. Только разводил руками. Иногда удавалось кому-нибудь что-нибудь починить. Техника была столь же старой и заезженной, как все здесь. И даже такой техники в трущобах было мало. А никто из приличных людей, даже homo naturalis, никогда не вызовет мастера из этого квартала. И Ник брался за любую работу. Хоть ассенизатором.

— Ты только бросай это дело, Кэт. Я заработаю. Нам хватит. Перебьемся как-нибудь.

Но Катя только качала головой. Так прошел сентябрь. В начале октября в дверь постучали.

— Откройте, полиция!

— Здесь можно уйти по крышам, — прошептала Катя и схватила Ника за руку. — В окно!

Мокрые крыши отчаянно скользили под ногами.

Старинные, с двумя скатами, крытые ржавым железом. В узком, как расщелина, переулке они спустились вниз по пожарной лестнице и бросились из города. Как можно дальше! Быстрее! На окраину, к лесу!

Только в лесу они позволили себе перевести дух. Потом медленно шли, взявшись за руки, шурша опавшими листьями, забираясь все дальше в чащу. Дождь кончился. В сумерках они развели костер и сели у огня.

— Как ты думаешь, мы сможем жить в лесу, как Костя Поплавский? — спросила она.

— Вряд ли, Кис, у нас нет его силы. Мы слишком привыкли к устроенной жизни и власти товаби. Товаби накормит, оденет, отведет за ручку в школу, потом в колледж, потом возьмет на работу, к себе же. Заболел? Товаби вылечит. Случилось что-то? Товаби защитит. Надо что-нибудь — попроси у товаби. От дома до носового платка. У тебя нет ничего своего. Даже своей воли. Наверное, все это придумали специально для того, чтобы мы остались вечными подростками, наполовину детьми. Так им безопаснее. Косте Поплавскому было легче. В его времена эта система еще не была настолько разработана. Но и его убили. У нас выбор между смертью от руки товаби и казнью после лесных скитаний. В первом случае есть шанс. Возможно, Христиан тебя помилует, чтобы окончательно не потерять меня. Шанс есть и во втором случае. Леса велики. И одному богу известно, когда нас найдут. Думаю, шансы почти равны. Осталось только выбрать.

Двое сидели у костра и смотрели в огонь. Рядом в лес уходила осенняя тропа цвета запотевшего золота, и с деревьев медленно падали листья.

Уже под утро лес прорезали лучи фонарей. Одновременно. С нескольких сторон. Ник вскочил на ноги.

— Ни с места! Вы арестованы.

Он печально посмотрел на Катю.

— Ну, вот за нас и сделали выбор.

ГЛАВА 6 Истар.

Андрей вытянул вперед левую руку и сжал кулак. Потом взял нож.

— Надо дезинфицировать, — спокойно заметил Георг.

— Товаби никогда этого не делал.

— Товаби это не было нужно, Андрей.

— Ах, да! Конечно.

Они сидели у костра, на толстом бревне. Было холодно. Прямо перед ними шумел и плавно покачивался сумрачный сереброствольный лес с крупными сиреневыми листьями. А справа из-за далекого туманного озера поднималось ярко-алое солнце.

Адрей сунул нож в костер и отдернул руку. Слишком большое пламя.

— В воду, — посоветовал Георг.

Андрей бросил нож в котелок, висевший над костром, и почувствовал облегчение. Экзекуция откладывалась. Хоть на несколько минут.

— А теперь давай поговорим, Андрей. Ты собираешься совершить ужасную ошибку.

— Это я уже слышал.

— Но не услышал. Во-первых, это мучительно, и я ничем не смогу тебе помочь, даже снять боль.

— Рана будет маленькая.

— Дело не в ране. Имплантат — очень сложное устройство, и его удаление нарушит микросвязи с нейронами твоего тела. Дикая боль. В истории было два случая удаления низшими своих имплантатов. Первый закончился смертельным исходом. Второму homo naturalis повезло больше. Он смог добраться до своего ваби и попросить помощи.

— И его не казнили?

— Зачем? Он и так наказал себя столь жестоко, как ни один Иной никогда бы этого не сделал. Ему вшили новый имплантат. Больше попыток удаления не было. Он счастливо дожил свой век в покорности господину. Но тебе не приходится рассчитывать на счастливый исход. Даже если ты будешь умолять меня о помощи, я ничего не смогу сделать. На этой проклятой планете мы стали худшими врачами, чем древние знахарки.

— Нет худа без добра. Зато вы стали никакими убийцами!

— Ты так думаешь? — поинтересовался Георг и загадочно улыбнулся.

Андрей с любопытством посмотрел на него.

— Вода кипит, — заметил Иной.

Низший занялся котелком.

— Какой у тебя коэффициент ценности? — без всякой связи поинтересовался Георг.

— А Серж тебе не сказал?

— Сказал. Я хочу, чтобы ты сам об этом вспомнил.

— А у тебя?

— Триста сорок. Было. До того, как мы попали сюда. Теперь… Надо пересчитать… Двести шестьдесят три.

— Не густо для Иного, — усмехнулся Андрей. — Восемьдесят пять.

— Очень прилично для homo passionaris. И не жалко вырезать имплантат с такой цифрой?

— Абсолютно не жалко. У меня собственная шкала.

Андрей вынул нож из котелка и поднес к имплантату. Маленький кусочек пластика на предплечье. Меньше сантиметра. Красный. У homo naturalis — белый. Паспорт с именем обладателя, именем и идентификатором ваби или товаби, общественным положением, коэффициентом ценности и границами разрешенного передвижения. Возможно, там были еще какие-то параметры. Имплантат мог прочитать только Высший или Иной, равно как изменить его содержание. Низшему было положено знать только эти пять.

— Георг, а что там сейчас написано?

Иной посмотрел куда-то в бирюзовое небо.

— Андрей Бекетов, ваби: Георг Левин, мой идентификатор (ты не поймешь), сервент, восемьдесят пять, планета Истар, пульс: сто, крайнее нервное напряжение, рекомендуется срочное сканирование.

— Да-а? Это на небе написано?

— Андрей, хочешь ты этого или нет, — я твой господин, и для того, чтобы знать содержание твоего имплантата, мне не нужно на него смотреть. Информация поступает ко мне непосредственно каждую минуту.

— Больше не будет! — усмехнулся Андрей и коснулся ножом кожи рядом с имплантатом.

— Стой! Будет, в любом случае. Не преувеличивай роль технологии! Сергей тебя передал, и я — твой господин. Это не твое или мое желание, это медицинский факт. Ты еще не осознал, насколько медицинский?! Признаешь ты меня или нет, не имеет абсолютно никакого значения. А теперь выслушай меня до конца! Всего три аргумента.

— Ну?

Он был прав, черт побери! Остановив руку, Андрей почувствовал привычное удовольствие от послушания господину. Не так круто, как от товаби, но тоже вполне себе. Медицинский факт! Впереди была трудная и мучительная борьба. Даже не с Георгом. С самим собой.

— Так, Андрей. Первый аргумент. Если ты вырежешь себе имплантат и останешься в живых (такая вероятность существует, хотя она невелика), твои люди последуют твоему примеру. Ты убьешь их.

— Ты меня не убедил. Прекрасно, если остальные последуют моему примеру. Они хотя бы умрут свободными.

— То, что ты сейчас сказал, на редкость глупо даже для homo naturalis. Они умрут. Точка.

— Надеюсь, не все. Это был первый аргумент. Второй столь же неубедителен?

— Слушай! Ты напрасно думаешь, что избавление от имплантата избавит тебя от зависимости от господина. Необходимость низшего подчиняться высшему не следствие высокой технологии, а выражение общемирового принципа гармонии. В первые десятилетия после Начала Изменений у низших не было никаких имплантатов, однако общественная система была уже очень близка к современной. Изобретение имплантатов только усилило гармонию и упрочило связь с господином. Да, вы стали послушнее. Это добавило обществу стабильности, но не более того.

— Ты еще надеешься убедить меня этим бредом? Ты же знаешь, что я читал!

— Там не вся правда. Нельзя перестать быть дери, Андрей! Операция установки имплантата необратима!

— Что ж, проверим. Был еще третий аргумент.

«Третий аргумент самый простой, радость моя. Как твой господин, я приказываю тебе не делать этого», — он не произнес этой фразы. Она прозвучала у Андрея в голове. Георг сказал это мысленно, как господин своему дери, и теперь внимательно смотрел на него.

Вот оно! Третий аргумент еще и самый убедительный. Рука Андрея дрогнула. Он слишком четко представил себе, как отдает нож Георгу, и чувствует невообразимую легкость и радость. Благодать! Сладостная покорность!

«Подчинение господину — высшее наслаждение для homo naturalis». Фраза из учебника. Самое ужасное, что в ней нет ни слова лжи. В этом Андрей убедился еще в детстве, когда родители приводили его в дом к товаби, чтобы маленький homo passionaris привыкал слушаться господина. Принести товаби стакан воды, и быть от этого на седьмом небе от счастья. Сколько ему тогда было лет? Три? Или четыре? Первое яркое воспоминание детства? Возможно. После этого он смотрел на товаби, как на полубога. Впрочем, почему «полу»? Учебник лишь объяснял причину давно проверенного факта. Закон гармонии. Ну, нет!

— Иди ты! — сквозь зубы бросил он Иному и молниеносно разрезал кожу возле имплантата.

Боль. Жуткая. Невообразимая. Словно с тебя живьем сдирают кожу. Всю. А в мозг, в районе затылка, вонзилась длинная тонкая игла с чудовищным ядом, и голова раскалывается на части.

— Ты не дослушал! Ты не услышал главного!

Георг говорил что-то еще, но Андрей уже не воспринимал окружающего. Он не понимал, как смог закончить операцию. Усилие воли. Насилие над собой. И мертвый имплантат полетел в огонь. Зашипел поджаривающийся кусочек плоти, свернулись и обуглились еле заметные тоненькие нити искусственных нервов. «Словно щупальца», — теряя сознание, подумал Андрей.

Последним, что он почувствовал, были руки Георга, который перевязывал ему рану.

Сергей Бекетов слыл очень суровым Высшим. Хотя Андрей совершенно не понимал почему. Школьные друзья как-то решились спросить у него, действительно ли он любит своего господина. «Конечно. Как можно не любить своего господина?» — недоуменно ответил он. «Говорят, он может остановить сердце за сущий пустяк». — «Не знаю, не видел».

Товаби было более восьмисот лет. Сколько точно, Андрей не знал. Да и такая мелочь, как плюс минус каких-нибудь пятьдесят лет, не могла изменить его восхищенно-благоговейного взгляда на товаби. Древний род Бекетовых. Такой же древний, как и Поплавские. Как и все сервенты, Андрей носил фамилию господина, и это было источником дополнительной гордости. Сергею Бекетову служили одиннадцать поколений его предков. Андрей прекрасно знал историю своего рода. Легендарная суровость товаби проявилась по отношению к его предкам всего дважды. Оба раза окончились остановками сердца. Первый раз за непослушание, второй — за убийство. В обоих случаях были нарушены «Правила для низших». Третье: «дери должен во всем подчиняться своему господину». И пятнадцатое: «Низший не имеет права решать вопросы, связанные с жизнью или смертью разумных существ». Господин был прав.

Однако наличие у него в роду первого из этих преступников давало Андрею еще одно основание для гордости. Чтобы ослушаться господина, надо обладать очень сильной волей. Сервент втайне надеялся, что она у него есть, но мечтал использовать ее на что-нибудь более полезное и разумное, чем сопротивление воле товаби.

Впрочем, оснований для бунта не возникало. Андрей блестяще окончил школу с самым высоким среди выпускников коэффициентом ценности шестьдесят два, и товаби на радостях подарил ему маленький дом, приказал выбрать колледж и найти себе подругу. К дому было приложено разрешение на продажу, как, впрочем, и ко всем предыдущим крупным подаркам господина. Андрей был благодарен товаби за доверие и ни одного из его подарков не продал. Относительно колледжа указаний не было. То есть дери имел право выбрать любое высшее учебное заведение для homo passionaris. Он выбрал Университет Космических Исследований.

«Вообще-то это учебное заведение для Иных», — с сомнением помыслил для него господин.

«Там есть две группы для homo passionaris: астронавигация и безопасность исследований».

«А-аа. Тогда хорошо. И даже очень кстати. Это совпадает со сферой моих интересов последних тридцати лет».

Андрей знал, что выбирать.

«Астронавигация или безопасность исследований?» — поинтересовался господин.

«Обе».

«Это как?».

«Ну так. Одновременно».

«Я ценю твой энтузиазм, дери, но давай так. Сначала астронавигация, а потом посмотрим по коэффициенту ценности».

Дери! Господин ставил его на место. Андрей вздохнул.

«Хорошо, товаби».

Андрей не сразу привык к этим мысленным разговорам. Сначала он чувствовал себя очень неуверенно, словно для него реально существовали только фразы, сказанные вслух. Товаби шел ему навстречу и добросовестно проговаривал уже переданные мысли.

— Но вообще это непорядок, — всякий раз замечал он. — Господин не должен вслух разговаривать со своим дери. Зачем тебе имплантат ставили? Неужели ты думаешь, что только вместо паспорта? Тогда бы игра не стоила свеч. Поуверенней! Все ты правильно понимаешь.

Тем не менее, несмотря на все свои успехи в других областях, свободно мысленно общаться со своим господином Андрей научился только к двенадцати годам. Очень поздно! Но к окончанию школы эта проблема была забыта. Андрею уже казалось, что скоро он забудет и звук голоса товаби.

В отличие от колледжа, к будущей подруге Андрея товаби предъявил очень жесткие требования. Хотя и всего два. Во-первых, она должна быть homo passionaris и, во-вторых, ее коэффициент ценности не должен быть меньше шестидесяти.

Андрей не стал заморачиваться и привел в дом девушку homo naturalis с коэффициентом ценности двадцать три. Гнев товаби вполне соответствовал слухам о его суровости. Впрочем, буря осталась словесной, точнее мысленной, и не вылилась во что-то более материальное типа комнаты для наказаний.

«Я не буду пока наказывать тебя за ослушание, — заключил товаби. — Надеюсь, ты сам поймешь свою ошибку. Можешь развлекаться, но иметь детей от этой женщины я тебе никогда не позволю. Не смей портить мне генофонд».

Свою ошибку Андрей осознал месяца через три. Скучно! И расстался со своей первой возлюбленной.

«На выбор, — сказал товаби. — Сеанс психокоррекции или комната для наказаний на хлебе и воде».

«За что? За то, что я ее оставил?».

«Нет, конечно! Я очень рад, что вы расстались. За то, что случилось три месяца назад».

«А почему сейчас?».

«Тогда это было бы неэффективно».

«Комната для наказаний».

Это было куда менее приятно, чем психокоррекция, зато сохраняло свободу воли. Или только иллюзию свободы?

«Тема для размышлений: о том, как неразумно не слушаться своего господина и своевольничать, и к чему это приводит».

«Да, товаби».

Значит, сидя в маленькой сумеречной каморке на хлебе и воде, нужно пытаться сдвинуть себе мозги в указанном направлении. Самопсихокоррекция! Если мозги не будут сдвинуты достаточно далеко, товаби его просто не выпустит. Но все же казалось, что с самовнушением при желании справиться легче, чем с психокоррекцией товаби. Последнее уж на совесть, тараном не пробьешь!

Господин решил, что трех дней достаточно. По-божески за нарушение третьего пункта «Правил для низших».

Следующей избранницей Андрея была Лена Поплавская с его же факультета, но последнего года обучения. То бишь на четыре года старше него. Зато с коэффициентом ценности было все в порядке. Семьдесят шесть. Первый разговор с ней как-то сразу утек в русло древней философии и особенностей строения пульсаров (причем одновременно), что несколько выбивало Андрея из колеи и мешало блаженному созерцанию больших серых глаз и мягких светлых волос. Вернувшись домой после свидания, Андрей самоотверженно сел за демонстратор текстов с целью повышения эрудиции. Правда, в глубине души он надеялся выехать за счет личного обаяния и веселого нрава. Выехал.

Через месяц после его нерешительных ухаживаний и ночных бдений за энциклопедиями товаби пригласил его к себе. Никакой вины Андрей за собой не помнил и понятия не имел о намерениях господина.

С товаби был еще один Высший, Тимофей Поплавский, господин Лены. Поплавские — столь же древний род, как и Бекетовы, и Тим был в нем одним из первых. Андрей знал, что Поплавский всего несколькими годами младше товаби, но по сравнению с широкоплечим и представительным Сержем Бекетовым он выглядел просто мальчишкой, чему способствовали худоба и небольшой рост. Высшие сидели в глубоких креслах за низким журнальным столом и внимательно смотрели на Андрея. Когда он подошел к столу, товаби остановил его жестом руки, и Андрей почувствовал, что Поплавский начинает сканирование. Он вопросительно посмотрел на товаби. Тот кивнул.

«Глубокое сканирование», — понял Андрей. Господин делал это обычно раз в год или в полгода, в отличие от штатной ежемесячной процедуры. Полное выворачивание наизнанку и перетряска мозгов. Долго. До часа. Во время этого обычно начинало слегка мутить и подташнивать.

Минут через пятнадцать Андрей почувствовал знакомый кисловатый привкус во рту. Но, видимо, Тим счел информацию достаточной, поскольку прекратил сканирование, за что низший был ему чрезвычайно благодарен.

— Ну, более или менее, — вслух сказал Тим. — Садись.

Андрей взглянул на товаби.

— Угу, — сказал тот.

И низший с облегчением опустился в кресло. Все-таки глубокое сканирование выматывает. Даже короткое. Правда, неприятные ощущения быстро проходят. Почти сразу. Андрея больше волновало, зачем господин позволил другому Высшему проводить ему глубокое сканирование? Это могло означать передачу. Неужели товаби отдает его Тиму? Тогда почему не сказал об этом?

«Товаби, Тим Поплавский будет моим новым господином?» — напрямую мысленно спросил он.

«Нет, успокойся».

У Андрея отлегло от сердца. Не то чтобы он имел что-нибудь против Тима, который считался куда более мягким Высшим, чем товаби, просто менять господина так же мучительно, как навсегда уезжать в другую страну. Хотя, наверное, еще мучительнее.

— Дело в другом, — проговорил Тим, который, конечно, прекрасно слышал их мысленный диалог. Он мог бы так же легко общаться на ментальном уровне с Андреем, как и Серж, но существовала определенная этика. Мысленное общение с дери — привилегия господина. Кто это первым придумал? Андрей был уверен, что не Высшие. Скорее это их уступка низшим, испытывающим необъяснимое пристрастие к восприятию звуковых волн. Он улыбнулся своим мыслям. Ему тоже было приятнее говорить вслух, особенно с чужим. — Дело в Лене. Ты ей нравишься, Андрей, и она хотела бы быть с тобой. Насколько я понял, такая перспектива не вызывает у тебя возражений, не так ли?

— Так, — радостно подтвердил Андрей.

— Правда, Тима несколько смущает твой коэффициент ценности, — заметил Серж. — Он маловат.

— Ладно, — успокоил Тим. — Лене очень трудно найти пару. Сколько же можно? До двадцати лет без полового партнера! У девочки скоро начнется депрессия. Она же не Иная. У нее нормальные инстинкты homo naturalis.

Андрей почувствовал, что краснеет.

— Не стоит стыдиться своей природы, — упрекнул Серж. — У тебя тоже нормальные инстинкты homo naturalis, и ничего плохого в этом нет. Homo naturalis не должен заставлять вести себя, как Иной. Это противоестественно.

— Homo passionaris, — слабо поправил Андрей.

— Неважно. Homo passionaris — это всего лишь подвид. Физиология одинаковая. Проблема в другом, Андрей. Дело в том, что вы родственники. Было еще несколько браков между сервентами Бекетовых и Поплавских.

У Андрея упало сердце. Да, он знал историю рода. Конечно. Серж и Тим — старые друзья. Поплавскому служило три основных рода сервентов, Бекетову — два. И все друг на друге переженились. Запретить брак дери по генетическим причинам для Высшего — милое дело. Андрей вздохнул. Не он первый, не он последний. Но неужели все этим кончится!

— Вы сравнили наши генетические карты? — взволнованно спросил он.

— Конечно. В принципе они совместимы. Кроме одного «но». У вас обоих есть рецессивный ген, несущий нежелательную информацию. Это… Э-ээ… Некоторая психическая особенность. Правда, мы надеемся, что нам удастся ее полностью заблокировать. Рождение потомства с высоким коэффициентом ценности оправдывает риск неудачи. Но! Во-первых, мы разрешим вам иметь детей не раньше, чем лет через десять, когда будет усовершенствована некоторая технология, связанная с имплантированием и возможностью такой блокировки.

Первое условие было вполне нормальным. Сервентам редко разрешали иметь детей раньше, чем с двадцати пяти лет, хотя создание пар приветствовалось лет с пятнадцати-шестнадцати. Высшие считали, что это необходимо для психологического равновесия низших. Правда, Лене уже было двадцать.

— Да, товаби, — кивнул Андрей.

— Во-вторых, — продолжил Серж. — Вы не должны болезненно воспринимать то, что вашему ребенку будет сделана не одна операция по имплантированию, и он проведет в больнице после рождения несколько больше времени, чем другие дети. И наконец, если наши усилия не увенчаются успехом, нам придется остановить ему сердце.

Андрей облизал губы.

— Это так опасно? Эта нежелательная генетическая информация?

— Да. Просто мы хотим, чтобы ты привык к этой мысли, и, если худшее все же случится, это не было бы таким уж шоком.

Перспектива была далекой, и Андрей оптимистично решил, что за десять лет уж верно что-нибудь изменится. «Или я умру, или шах, или ишак».

— Товаби, по мере сил я постараюсь исполнить долг сервента и воспринять как должное все, что бы вы ни сделали.

Кажется, эта фраза была цитатой из какого-то фильма и прозвучала не очень искренне, но Высшие не поставили ему это на вид.

— Тогда остается только пожелать вам счастья, — доброжелательно сказал Тим. Но после предыдущего эти слова звучали, как издевательство.

Через неделю Тим передал Лену товаби, Серж сделал ей глубокое сканирование и изменил параметры имплантата. Андрей ждал под дверью его кабинета. Когда товаби вывел ее к Андрею и соединил их руки, ее еще подташнивало.

Началась размеренная и, пожалуй, даже счастливая жизнь. Лена очень спокойно перенесла перемену господина, чему поведение Сержа, надо отдать ему должное, весьма способствовало. Он ни в чем ей не отказывал. Типичное отношение господина к новому дери после перехода, смягчение психологической травмы. Лена беззастенчиво пользовалась сыплющимися как из рога изобилия милостями и самозабвенно обставляла дом и пополняла библиотеку.

— Интересно, насколько хватит его щедрости? На год? На два?

«Рог изобилия» стал постепенно иссякать к концу третьего года, но это не особенно расстроило сервентов. Товаби разрешил Андрею закончить второй факультет, Лена там уже училась. Безопасность исследований оказалась чисто военной специальностью, но homo passionaris это скорее нравилось. Их учили обращению с оружием, действиям в чрезвычайных ситуациях и даже приемам рукопашного боя.

После установления на Земле власти Высших потребность в военных науках на некоторое время совершенно отпала. Войн не было. Высшим всегда удавалось друг с другом договориться. На то они и Высшие, чтобы не разрешать свои споры, как какие-нибудь homo naturalis! Если между ними были споры… Низшие не имели права принимать решения. Носить оружие — тем более! На несколько веков на земле наступил мир.

Для удержания низших в зависимости оружия тоже не требовалось. Высшие и Иные сами по себе являлись грозным оружием. Так что военные заводы были переоборудованы, а чертежи сложены в архивы.

Но началась эпоха освоения дальнего космоса, и забытые знания снова стали необходимы. Высшие не всегда сразу могли понять физиологию существ, населяющих планеты других звездных систем, и вычислить способ их убийства. А счет иногда шел на секунды. В результате среди безоружных исследователей космоса в первые десятилетия были многочисленные жертвы. В основном гибли абсолютно беззащитные homo naturalis, но теряли и ценных Иных, и ценнейших Высших. Именно тогда был изобретен гамма-лазерный деструктор (ГЛД) — чистое оружие, на малой мощности уничтожающее все живое, попавшее под прицел, и не создающее радиоактивного загрязнения местности, а на максимальной — сжигающее дотла все и вся. Теперь ГЛД был на вооружении у всех Отрядов Безопасности Исследований, в один из которых после окончания колледжа должны были вступить Лена и Андрей.

В тот день с утра была тренировка по рукопашному бою, а потом показывали учебный фильм о действии ГЛД. На Андрея он произвел смешанное возбуждающе-отталкивающее впечатление. И хотя от гамма-излучения там гибли некие чуждые уродливые твари, всем после него стало не по себе. А потом были очередные практические занятия с ГЛД с выездом на полигон. Установка мощности, прицел, выстрел. Эти действия должны быть доведены до автоматизма. В боевой обстановке думать будет некогда.

— Объект: крупное животное, — диктовал инструктор. — Мощность?

— Малая, — четко среагировал Андрей, и голографическое изображение некоей помеси слона и динозавра грузно рухнуло во вполне реальный песок.

— Объект: небольшой летательный аппарат. Мощность?

— Средняя!

— Объект: инопланетный космический корабль.

— Максимальная!

— Объект: человек.

Андрей удивленно взглянул на инструктора.

— Ваби, в человека нельзя стрелять из ГЛД.

— А если господин прикажет?

— Тогда конечно. Но вы мне не господин.

— А там не человек. Только голографическое изображение. Итак, ненастоящий господин приказывает стрелять в ненастоящего homo naturalis.

— Малая! — улыбнулся Андрей и в последний момент выстрелил. Ненастоящий человек очень реалистично взмахнул руками и упал в песок. Сервент чуть было не провалил экзамен из-за этого последнего задания.

Он вытер пот со лба и посмотрел на Иного.

— Ваби, а все-таки, зачем учиться стрелять в людей? Какой в этом смысл?

— Дело не в цели, а в послушании. Вы должны немедленно исполнять любой приказ господина, каким бы странным он ни был.

После занятий друзья пригласили Андрея пить пиво в институтский буфет. Это было очень кстати. Сервент чувствовал себя каким-то опустошенным. Выпили не очень много, но засиделись допоздна.

Было около десяти вечера, когда в колледже вдруг погас свет. Допили в полной темноте. Так даже забавнее! И начали на ощупь продвигаться к выходу. Народу в здании почти не осталось. На выходе стоял Иной, который производил экспресс-контроль сознания всех выходящих из института.

— Ваби, а что случилось? — поинтересовались homo passionaris.

— Авария на подстанции и, говорят, беспорядки в городе. Ребята, вы бы шли домой, — добавил он, едва скользнув по ним взглядом.

— А где беспорядки? — с любопытством спросил Андрей.

— Домой, дери! — строгим тоном приказал Иной.

Как бы не так! Веселая компания пошла бродить по ночному городу искать «беспорядки». «Беспорядки» не находились. Два раза прошли мимо подстанции туда и обратно. Наконец около полуночи разочарованные homo passionaris распрощались друг с другом и отправились по домам. Андрею предстояло идти в третий раз мимо все той же проклятой подстанции.

Они выросли перед ним, словно из-под земли, пятеро крупных мускулистых парней. Homo naturalis? В такой темноте невозможно было разглядеть имплантаты, даже если бы на парнях были рубашки с короткими рукавами, а не эти потрепанные замызганные куртки. Даже при лунном свете было видно, как они поношены и неопрятны. Андрей повел носом. Кажется, от них еще и воняло. «Куда смотрит их ваби? — возмущенно подумал он. — Если бы я так ходил, господин устроил бы мне такую головомойку! Гм… В прямом и переносном смысле».

— Что вам угодно? — надменно спросил он.

— Тебя нам угодно, собачонка мутантов! — расхохотался предводитель странных низших.

— А также твои деньги и подарки господина, — раздался за спиной еще один грубый голос.

Андрей повернулся. В глаза ему ухмыльнулись еще семь серых от лунного света наглых физиономий. Всего двенадцать. Если бы их было двое или хотя бы трое, можно бы было надеяться на свою военную подготовку. Но против двенадцати человек шансов не было.

Можно связаться с товаби. Он должен помешать им. Например, остановить сердца. В крайнем случае вызовет полицию. Хотя успеет ли она приехать?

Ближайший из грабителей вынул нож. Лезвие холодно блеснуло в лунном свете.

«Товаби!» — отчаянно мысленно крикнул сервент.

«Андрей? Что случилось?».

Но ответить он не успел. Предводитель уже бросился на него с ножом. Нет уж! Он не сдастся. Блок, поворот, захват. И грабитель оказался на мостовой. Если бы он был один! «Работай! Работай! — повторял про себя Андрей слова инструктора по рукопашному бою. — Ну! Не забывай закрываться! Так». Удар ногой пришелся в голову другому грабителю. Что-то зазвенело. Только теперь Андрей заметил, что на головах у них какие-то странные железяки. «И зачем им эти консервные банки?» — удивленно подумал он и ударил третьего. Но провести удар до конца ему так и не удалось. Что-то обожгло левый бок, и Андрей почувствовал, что одежда намокла от крови. Он закусил губу. Нет! Он не позволит так просто убить себя. Ну! Объект: человек! Он машинально потянулся туда, где должна была быть кобура с ГЛД, и нащупал холодный ствол. Ну! Малая мощность. Он на автомате выхватил оружие, привычным движением выставил мощность и выстрелил.

Ничего не произошло, ни вспышки, ни звука. Только парень прямо перед ним как подкошенный упал на асфальт. Левее. Еще один выстрел. Только звук падающего тела. Кто-то ударил его сзади. Он резко повернулся и выстрелил еще. Уже не глядя на результат, повернулся снова. Оставшиеся в живых злоумышленники отступили на шаг.

— Это Иной, Сашка! Мы обознались! — крикнул молодой парень, уже не казавшийся Андрею таким уж крепким и мускулистым.

— Это не может быть Иной, — неуверенно возразил другой. — Иной не позволил бы себя ранить.

Это были его последние слова. Андрей молниеносно повернулся к говорившему и выстрелил еще раз. Этого оказалось достаточно.

— Бежим! — воскликнул молодой и бросился вверх по улице, увлекая за собой остальных.

Андрей рассмеялся. Голова кружилась от потери крови и чего-то еще, что ему совсем не нравилось. Он поднял оружие и выстрелил в спину беглецам. Они не стали подбирать рухнувшего товарища и нырнули в боковой переулок.

Андрей опустил голову и посмотрел на то, что держал в руках. И только теперь осознал, что произошло. Его словно прожгло молнией вдоль позвоночника. О боже! Он стоял на улице между шестью трупами и держал в руках оружие, строго-настрого запрещенное к выносу за границы института. Как он мог забыть его сдать? Да, сначала был под впечатлением утреннего фильма и убийства фантома. О господи, всего лишь фантома! Потом пил пиво и надеялся сдать на выходе. Но произошла эта чертова авария, и в суете он все забыл. И Иной на проходной не остановил его. Не смотрел? Или не увидел при поверхностном сканировании того, о чем студент и сам не помнил? Но его дурацкая рассеянность, похоже, спасла Андрею жизнь. Если спасла? Как на это отреагирует товаби? О боже! Молния обожгла снова. Он же связывался с господином перед схваткой. Значит, с минуты на минуту здесь будет полиция.

Слабо застонал один из «трупов». Андрей оглянулся. Тот, кого он уложил в самом начале с помощью приемов рукопашного боя. Значит, пять трупов, а не шесть. Семь бед — один ответ! Невелика разница.

Сверху раздался вой сирен, замелькали огни флайеров. Андрей встрепенулся и юркнул в ближайший подъезд. Меньше всего ему хотелось сейчас общаться с полицией.

Пункт шестнадцатый «Правил для низших»: «Если низший совершил убийство, несанкционированное Высшим или Иным, он должен немедленно поставить в известность своего господина и ждать его решения».

«Господина же, а не полицию! — успокаивал себя Андрей, притаившись за дверью подъезда. — Лучше уж товаби..». Хотя отговорка явно имела формальный характер. За это тоже придется оправдываться… Если будет смысл.

Рана болела. Отчаянно кружилась голова. Андрей опустился на пол прямо здесь, возле двери.

— Сергей Бекетов приказал его привести, — громко сказал один из полицейских.

— Да, ваби. Мы обыщем подъезды, — ответил его подчиненный.

— Осторожно, он вооружен.

Голоса приближались.

Андрей попытался встать, опираясь о стену. Шаги уже гремели по улице совсем рядом с дверью. Он все еще держал ГЛД в руке. Стрелять в полицейских? Только не это! Лучше уж сдаться.

— Эй! Посмотрите-ка! Здесь кто-то есть! — крикнули с другой стороны улицы.

— Ничего не предпринимай! Мы сейчас! — раздался голос возле двери подъезда, и шаги начали удаляться.

Андрей отполз подальше в тень и почувствовал сквозняк. Подъезд был проходным.

Он не помнил, как добрался до дома. Лена открыла и обеспокоенно посмотрела на него.

— Что с тобой? Почему так поздно?

Он покачнулся и оперся на ее руку. На ладони осталась кровь.

Лена отвела его в комнату, уложила на кровать и, как могла, промыла и перевязала рану, ни о чем не спрашивая. Некоторое время он лежал, не двигаясь, полузакрыв глаза, пытаясь утишить боль. Потом начал рассказывать.

Он никогда бы не решился рассказать об этом матери. С ней невозможно было поделиться горем, только увеличить его ровно в два раза, причем вторая синтезированная половина переживаний неизменно возвращалась обратно к сыну. С Леной было проще. Здесь он был уверен, что ни истерик, ни упреков не будет — только спокойная рассудительность.

— Так, теперь мы должны отвлечься от того, что это случилось с нами, и подумать, что делать в подобной ситуации абстрактным сервентам Андрею и Елене Бекетовым, — ровным голосом заключила она. — Только тот, кто над схваткой, способен победить.

Андрей благодарно посмотрел на жену. Не то чтобы он был у нее под каблуком, но всегда полезно посоветоваться с человеком с большим коэффициентом ценности, чем у тебя.

— Существует всего два выхода: бежать к отщепенцам и сдаваться товаби. Посмотрим, что мы имеем в обоих случаях. При первом выборе ты теряешь господина, работу, шесть лет обучения в колледже, дом, достаток и положение в обществе.

— И еще я теряю тебя… — печально добавил Андрей.

— Я могу бежать с тобой.

— Я не хочу, чтобы ты тоже все потеряла. Без господина я как-нибудь обойдусь, а вот без тебя…

— Без господина не так легко обойтись. Товаби — это защита, медицинская помощь и радость послушания.

— Ну, уж последнее…

— Без последнего люди сходили с ума.

Да, были такие исторические факты. Хотя Андрей подозревал, что это пропаганда Иных.

— Может быть, и пропаганда, — согласилась Лена. — Я не буду никак оценивать это преимущество. Напишем здесь ноль.

Она взяла лист бумаги и рисовала дерево возможностей, проставляя на нем оценки.

— Так, теперь посчитаем, какова в этом случае вероятность остаться в живых. Как твоя рана?

— То, что я до сих пор в сознании, несколько обнадеживает.

Лена вздохнула.

— Если бы я чуть лучше разбиралась в медицине, я хотя бы могла сказать, насколько обнадеживает. Ладно. Пусть вероятность выздоровления без медицинской помощи процентов тридцать. Хотя, говорят, у отщепенцев есть какие-то знахари. Ну, пусть пятьдесят.

— Спасибо за щедрость.

Андрей поморщился. Рана здорово болела, к тому же Лене не удалось остановить кровь, и повязка снова промокла.

— Легко быть щедрой за счет некомпетентности, — заметила Лена.

— Да ладно, чего там, — вздохнул Андрей. — Надо тащиться к товаби.

— Погоди. Ты еще успеешь сдаться на милость личному судье и палачу в одном лице. Или ты уже забыл об этой его функции?

— Нет.

— Тогда давай вот о чем подумаем. Ты говорил, что нападавшие были плохо и неопрятно одеты?

— Да.

— Ты не думаешь, что это были отщепенцы?

— Может быть. Я не видел их имплантатов. Знаешь, в драке было как-то неудобно просить их завернуть рукав куртки.

— А трупы?

— Что?

— Ты несколько минут стоял один среди мертвецов. Почему бы тебе не завернуть рукав куртки у какого-нибудь одного?

— Все равно было очень темно.

Лена встала и выключила свет. Потом подошла к окну и отдернула шторы. Вытянула левую руку, и на ее предплечье блеснул маленький пластиковый прямоугольник.

— Вот так. Эта штука прекрасно отражает свет. Ты бы не отличил homo naturalis от homo passionaris, но уж отщепенцев от дери — легко!

— Ну, идиот я, идиот! Когда ты стоишь посреди пятерых, убитых тобою людей, происходит паралич мозгов!

— Это вряд ли были дери, Андрей. Или, в таком случае, они самоубийцы. Участие в коллективном нападении — это же процентов на девяносто остановка сердца.

— А если это были отщепенцы — мне нельзя к ним бежать. Они меня прекрасно запомнили.

— Зато имеет смысл идти к товаби. Ценность отщепенцев по сравнению с твоей пренебрежимо мала, даже если их было пять штук. Предпочтя свою жизнь их жизням, ты всего лишь сделал правильный выбор. Господину не за что тебя наказывать.

— Я не имею права делать такой выбор. Пункт пятнадцатый «Правил для низших».

— У тебя не было возможности уйти от выбора. Если бы ты предпочел их жизни своей, это куда больше бы огорчило товаби.

— Ты так думаешь?

— Уверена. И если это действительно были отщепенцы, на тебе висит только незаконный вынос гамма-лазера и не совсем своевременное исполнение шестнадцатого правила для низших — не побежал докладывать об убийстве. В первом ты вообще не виноват, а что касается второго, по-моему, товаби должен сделать скидку на наши примитивные инстинкты, в частности инстинкт самосохранения.

— А если мы ошибаемся? Если это были все же какие-то сумасшедшие дери?

— В четыре часа утра будут новости. Посмотрим. Я думаю, должны сказать.

В четыре часа Андрей включил риалвизор. Очень тихо. Лена заснула рядом прямо в кресле, и Андрей укрыл ее пледом. Не хотел разбудить. Каждое движение давалось с трудом. Рана воспалилась. Повязка промокла насквозь. Он взял пульт и тяжело опустился на кровать.

Говорили о беспорядках и аварии на подстанции. И в том и в другом обвиняли отщепенцев.

— Вчера полиция обнаружила крупное укрытие отщепенцев в северных каменоломнях, — вещал журналист. — Посмотрите на эти голые камни, грязь и нищету!

Место и вправду было отвратительным. Андрей потрогал иллюзорные камни подземелья. Холодные и влажные. Риалвизор прекрасно передавал ощущения. К тому же в пещере стояла вонь. Андрей покрутил регулировку транслятора запахов. Да, эту штуку иногда полезно отключать.

— И эти люди сами выбрали такую жизнь взамен благополучной судьбы дери! Если бы они захотели, каждый из них был бы немедленно передан господину и обеспечен всем необходимым для жизни! — возмущался голос за кадром. — Но они предпочли коснеть в своем преступлении, годами нарушая первое правило для низших!

Первое правило гласило: «Каждый низший обязан иметь господина». Андрей тоже не понимал, как это можно нарушить его добровольно, по крайней мере, без веских оснований. Он окинул взглядом комнату и сравнил с вонючей пещерой. Сравнение оказалось не в пользу второй.

Как звали этого журналиста? «Кирилл Бельский, — вспомнил Андрей. — Сервент Антона Бельского. Товаби помоложе Бекетова, но тоже весьма уважаемый». Кирилл Бельский. Человек, добившийся известности и положения, а это означает высокий коэффициент ценности. Выше, чем у Андрея. А значит, и дом у того побольше и побогаче, и его обладатель тоже не понимает, как можно предпочесть не иметь господина. Совершенно искренно не понимает.

Картинка у риалвизора сменилась. Теперь показывали цепочку понурых плохо одетых людей, идущих куда-то с руками, заложенными за головы.

— Посмотрите, вот они! Теперь жизнь многих из них может измениться к лучшему. Если результаты сканирования окажутся удовлетворительными, преступнику сделают операцию по установке имплантата, проведут первичную психокоррекцию и передадут господину. Иные считают, что около восьмидесяти процентов арестованных в будущем способны стать хорошими дери. Остальным, увы, придется остановить сердца.

От последней фразы противная молния страха снова пронзила позвоночник. Андрей потянулся к стакану с водой. Хотелось пить. Потрогал себе лоб. Кажется, у него был жар.

— А теперь еще одно сообщение, никак не связанное с предыдущими, — продолжил Бельский. — Человеку, совершившему сегодня около полуночи убийство пяти homo naturalis, его господин настоятельно рекомендует явиться. До этого момента никакой дополнительной информации о расследовании этого убийства обнародовано не будет.

Андрей устало выключил риалвизор. «Homo naturalis» могли означать и отщепенцев и дери. Прождав до половины пятого утра, он не узнал ничего нового. Товаби сейчас, наверное, работает. Высшим не нужен сон.

Он с трудом оделся и поцеловал спящую Лену. До дома господина было недалеко. Дойдет! Голова кружилась. Холодный утренний воздух придал ему бодрости. Где-то на периферии сознания теплилась радость от послушания товаби, приглушенная болью и страхом. Обнадеживало одно: «собачонка мутантов» — слишком странные слова для дери, с детства во всем подчиняющихся одному из этих мутантов…

— Явился все-таки, — вслух сказал господин, когда сервент появился на пороге. — Я ждал тебя четыре часа назад.

— Извините, товаби.

Сергей Бекетов сидел за письменным столом вполоборота к дери. На столе горела настольная лампа.

«Закрой дверь и иди сюда», — мысленно продолжил господин.

Андрей подошел к столу.

«ГЛД с собой?».

«Да».

«Давай!».

Андрей дрожащей рукой достал оружие и отдал товаби. Тот резко взял, бросил в ящик письменного стола и запер на магнитный ключ. Потом повернулся к сервенту и начал глубокое сканирование. Рана господина не заинтересовала.

Плохо стало практически сразу. У Андрея еще не было такой острой реакции на глубокое сканирование. Мутило, как на древнем корабле в девятибалльный шторм. Он едва сдерживал тошноту. Комната плыла перед глазами. Он покачнулся и оперся рукой о стол. По верхней губе потекла горячая струйка крови.

«Ладно, — сжалился товаби. — Ложись на диван. Я сейчас закончу».

Андрей с трудом доковылял до дивана и упал на него. Лучше не стало, только не надо было прикладывать чудовищные усилия, чтобы удержаться на ногах. Он старался дышать ровнее и часто сглатывал слюну. Сервент был на грани потери сознания, когда товаби закончил сканирование. И сразу же прошла боль в ране.

Дери открыл глаза. Господин включил верхний свет и рылся в аптечке.

«Куртку сними, — приказал он, — и рубашку».

Андрей воспрял духом. Если товаби решил его лечить, значит, остановка сердца отменяется. Он не стал бы тратить время и энергию на лечение дери, которого собирается убить. Неразумно. Поэтому, прежде всего, провел сканирование.

Товаби обработал рану и заново перевязал. Что конкретно с ней делал господин, низший понять не мог, только предполагал, что товаби силой мысли уничтожил бактерии и восстановил некоторые клетки. По крайней мере, стало значительно легче. Боли не было вообще.

«Ты знаешь, что у тебя начиналось нагноение? — заметил товаби. — Рана грязная. Ты бы еще денек подождал».

«Спасибо, товаби. Жить буду?».

«Именно этот вопрос я бы хотел с тобой обсудить».

Андрей облизал губы. Похоже, он рано обрадовался.

«Я пойду вымою руки, — помыслил товаби. — Лежи пока».

Сервент прикрыл глаза. Нет, Высшие не обсуждают со своими дери вопросы об остановке сердца.

«Так, что мне не понравилось в результатах твоего сканирования, — начал Высший, вернувшись в комнату. — Во-первых, ты, конечно, уже понял, что нападавшие были отщепенцами. Да, по сравнению с тобой они ничего не стоят. Формально ты нарушил пятнадцатое правило для низших: «дери не имеет права решать вопросы, связанные с жизнью или смертью разумных существ». Но ты не мог уклониться от выбора. Это вы с Леной совершенно правильно вычислили. В критический момент ты даже пытался связаться со мной. Совсем хорошо. К сожалению, я не мог тебе помочь. Эти катакомбные жители обладают некоторым иммунитетом, как homo passionaris до эпохи имплантатов. Мы их не видим. Иначе мы бы давно их нашли и вернули в общество».

«Товаби, у них были на головах какие-то железные шлемы».

Высший рассмеялся.

«Они считают, что эти железки их защищают. Глупейшее заблуждение. Для нас даже железобетон не препятствие. Просто те, кто не обладал иммунитетом, не оставались в каменоломнях. Мы их находили. Или их убивали свои как предателей. Они действительно показывали нам места укрытия отщепенцев, словно костры в степи. Впрочем, как правило, совершенно неосознанно. Так продолжалось веками. В результате отщепенцами остались только те, кто обладал иммунитетом. Естественный отбор. Кстати, эта способность передается по наследству».

«А как же теперь арестованные смогут стать дери?».

«Имплантат все блокирует. С ним невозможно от нас укрыться».

«А как вы их нашли, если у них иммунитет?».

«Чистая случайность. Мальчик двенадцати лет, из отщепенцев, поссорился с родителями, пришел в полицию и попросил, чтобы ему дали господина. Мальчику сделали глубокое сканирование. По результатам накрыли убежище отщепенцев и устроили облаву. К сожалению, некоторым удалось бежать, и они устроили аварию на подстанции, беспорядки в городе и, в частности, напали на тебя».

«Товаби, а у меня был этот иммунитет до установки имплантата?».

«Имплантат ставится на третий день после рождения».

«Ну, теоретически?».

«Тебе очень хочется от меня побегать?».

«Нет».

«Все, вопрос исчерпан. Мы отклонились от темы. Скажи-ка мне, дорогой мой, зачем ты стрелял в спину убегавшим? Зачем тебе понадобился пятый труп? Какой в этом был смысл?».

Андрей прикусил губу.

«Я знал, что тебе будет трудно ответить. Кстати, четвертый труп тоже под вопросом. Зачем ты убил этого парня? К тому времени ты уже выиграл схватку. Это не была необходимая оборона».

«Товаби, я просто увлекся. Не мог остановиться».

«Близко, но не то. Ты знаешь истинную причину. Но даже жене побоялся в этом признаться. Если бы Лена знала, она, возможно, не стала бы тебя так уговаривать ко мне идти. Слишком страшно! Я хочу, чтобы ты признался в этом себе. Я-то ничего нового не услышу. При глубоком сканировании такие вещи видны. Но, если ты осознаешь, что произошло, нам будет гораздо легче продолжать разговор. Ну, давай попробуем еще раз. Я переформулирую вопрос. Почему ты совершил убийство, в котором не было необходимости?».

«Мне это доставило удовольствие… Ощущение господства».

«Угу. Приехали. Наконец-то. Ну, и как ты собираешься с этим жить?».

«Как прикажете», — вздохнул Андрей.

«Хороший ответ. Нужно провести несколько сеансов жесткой психокоррекции».

«Это необходимо? Может быть, комната для наказаний?».

«Необходимо. Комната для наказаний в данном случае не поможет. Слишком слабое средство. К тому же, при всем ужасе происшедшего, тебя практически не за что наказывать. Это всего лишь проявление некоторых наследственных особенностей. Мы с Тимом подозревали возможность такого развития событий. Да, не надо было тебе позволять учиться на военном факультете. Но мы надеялись все же, что это не проявится. К сожалению, проявилось».

«Психокоррекция… Есть другие возможности?».

«Да. Операция на открытом мозге и остановка сердца».

Андрей чуть не застонал.

«Некоторое время я склонялся к операции, — продолжил Высший. — Но решил сначала попробовать более мягкое средство. Если психокоррекция окажется эффективной, я откажусь от оперативного вмешательства».

«А если нет?».

«Придется сделать операцию».

«А что будет в результате?».

«Ничего страшного. Не беспокойся, я не собираюсь уменьшать твой коэффициент ценности. Просто реакция на убийство станет нормальной».

«А я смогу после этого убивать… по необходимости?».

«Естественно. Я не собираюсь оставлять тебя беззащитным».

«А к чему приведет психокоррекция?».

«К тому же, в случае успеха. Просто оперативное вмешательство дороже, сложнее и рискованнее. Это не совсем стандартная операция. Ну, что, ты согласен на психокоррекцию?».

«А куда мне деваться?».

«Тебе столь дорого чувство удовлетворения от убийства?».

«Нет! Конечно, согласен».

«Тогда закрой глаза и расслабься».

Андрей послушался и погрузился в состояние, сходное с гипнотическим. Все вокруг исчезло, только звучал в голове голос товаби. Когда дери очнулся, он не помнил ни слова из того, что во время сеанса психокоррекции говорил господин, только слегка болела голова.

«Все, вставай. Следующий сеанс через десять дней. В девять утра я тебя жду. Сегодня может болеть голова. Не пугайся. Это нормально. К вечеру пройдет».

«Уже болит», — вздохнул Андрей, приложив ладонь к затылку.

«Ничего, потерпишь. До свидания».

Лена встретила его на пороге и бросилась на шею.

— Слава богу! Живой!

— Как видишь, — улыбнулся он.

— Что он тебе прописал?

— Психокоррекцию. Следующий сеанс через десять дней.

Андрей не стал вдаваться в подробности.

Всего оказалось три сеанса. Этим господин удовлетворился, и до операции дело не дошло. Правда, колледж пришлось оставить. Товаби запретил Андрею продолжать образование в военной области.

А еще через четыре года господин разрешил сервентам иметь ребенка. У них родился мальчик, которого назвали Дмитрием. Результаты генетических анализов на прогнозированные нежелательные особенности оказались положительными, то есть неутешительными. Но, по словам товаби, ребенку поставили имплантат нового поколения, который полностью нейтрализует эту вредную наследственность. Так что дополнительных операций или тем более остановки сердца не потребовалось.

Через полгода на неисследованную планету Истар снаряжалась экспедиция, которую вместе с еще двумя Высшими должен был возглавить Сергей Бекетов. Товаби решил взять Андрея с собой. Лене с маленьким ребенком, несмотря на все ее протесты, было приказано остаться. На время путешествия Сергей передал их в качестве дери Тиму Поплавскому. При временной передаче фамилии сервентов не менялись, так что Лена и Дмитрий остались Бекетовыми, хотя в их имплантатах теперь в графе «господин» стояло «Тимофей Поплавский».

Перед отлетом Андрей пошел проститься с женой и сыном. Лена имела вид весьма надутый. Она знала, что их разлука объясняется в большей степени не приказом Сергея Бекетова, а собственным желанием Андрея лететь. Товаби не настаивал на экспедиции, просто предложил, и Андрей не мог позволить себе упустить такой шанс.

Экипаж корабля состоял из трех Высших — Сергея Бекетова, Владислава Завадского и Марии Андросовой, их сервентов — Андрея, а также Риты и Петра Бекетовых, Виктора и Вероники, Бориса и Надежды, а также Романа Завадских и Евгения и Веры Андросовых. Рите и Петру было уже лет по сорок, и у них были взрослые дети, которых на период экспедиции товаби тоже передал Тиму Поплавскому. Андрей был обязан считать их своими братом и сестрой, хотя они ему совсем не нравились. Но так было принято. Даже имелось особое название такого родства: братья и сестры по господину.

Сервенты Завадского были людьми молодыми, и Андрей быстро нашел с ними общий язык, разве что кроме Романа, который казался ему надменным даже для homo passionaris. Самыми юными были Андросовы: двадцать один и двадцать два года, только закончили колледж.

Кроме Высших и их сервентов, на корабле было тридцать Иных, десять дери каждого Высшего и двести сорок homo naturalis, не считая слуг Высших и Иных, по одному на каждого. Всего триста шестнадцать человек. Не так уж много. По некоторым данным, планета должна была быть пригодной для жизни, и для ее освоения понадобятся люди.

Тем не менее количественные соотношения Высших и низших были совершенно варварскими. Это вместо земной нормы сто Иных на одного Высшего и сто homo naturalis на каждого Иного. Два шага нельзя было пройти по коридору, чтобы не нарваться на ваби или товаби! Низшие приуныли, они не привыкли находиться под таким жестким контролем. Но иначе нельзя. Высшие и Иные гораздо полезнее в космической экспедиции, чем homo naturalis.

Первая половина путешествия прошла спокойно. Несколько недель по солнечной системе до точки выхода в гиперпространство. Потом возвращение в пространство галактики, но уже в районе звездной системы Истар. Огромное белое солнце в полмонитора и маленькая бирюзовая планета.

Неприятности начались уже на орбите Истара. Впрочем, какие неприятности? Просто Иные и Высшие стали себя вести как-то по-другому. Андрей силился понять, в чем же отличие. Взволнованнее они стали, что ли? Бледнее? Или это обычное волнение перед окончанием путешествия? Да нет. Обычно они очень спокойны.

— Товаби, что-нибудь случилось? — осмелился спросить Андрей, когда они садились в катер, чтобы отправиться на поверхность планеты.

Господин положил руку ему на плечо и ласково улыбнулся.

— С чего ты взял?

Он еще спрашивал! Зачем эта странная ласка? Прежний Серж Бекетов никогда так себя не вел. Он бы либо честно и спокойно объяснил, в чем дело, либо поставил сервента на место: «Здесь решают Высшие, дери. Твой долг повиноваться!».

— Что-то изменилось. Не знаю.

— Ладно. Стартуем.

Вместе с ними летели несколько Иных товаби и их homo naturalis. А также Рита и Петр Бекетовы.

Лагерь разбили на большой прогалине, на вершине пологого холма. Вокруг шумел высоченный лес с серебряными стволами и мясистыми сиреневыми листьями, спускаясь по склону к вечно туманному озеру. Планета оказалась вполне пригодной для жизни. Состав атмосферы несколько отличался от земного, но дышать было можно. А переизбыток кислорода вызывал легкое состояние эйфории.

Бирюзовое небо темнело. Близился закат.

«Андрей, зайди ко мне в палатку», — мысленно приказал господин.

В палатке кроме товаби сидел Георг Левин, Иной, и о чем-то мысленно совещался с господином.

— Андрей, пропал дери Георга, Владимир Георгиев. Я хочу, чтобы ты помог ему с поисками, — вслух сказал Сергей Бекетов. — Возьми ГЛД.

— Товаби, мне же нельзя. Вы сами запретили.

— Теперь можно. С вами пойдут еще пятеро homo naturalis Георга. Надо, чтобы все были вооружены. Командуешь ты. При этом не забывай слушаться ваби. Он почувствует опасность. Георг будет говорить с тобой мысленно. Так быстрее и разумнее в опасной ситуации. Я хочу, чтобы ты воспринимал это как должное.

— Это не передача?

— Нет. Просто послушание. Так надо.

Андрей посмотрел на Георга. Иной был худ, долговяз и несколько нескладен. Но Андрей почему-то всегда испытывал к нему симпатию. Еще во время перелета. Насколько вообще может homo passionaris симпатизировать Иному. В конце концов они были дери одного господина, несмотря на разницу положения сервента и Иного.

«Пойдем, Андрей, — мысленно приказал Георг. — Надо успеть до темноты».

Они медленно продвигались по сумеречному лесу. Путь преграждали большие, по пояс, растения, напоминавшие земные лопухи, но с толстыми темными листьями. Впереди шел Андрей (на то он и homo passionaris), дальше — низшие и в середине отряда, со всех сторон окруженный дери — Георг. В случае опасности Иной должен быть наиболее защищен. Андрей заметил у него ГЛД и удивился. Зачем Иному гамма-лазер?

Темнело. Андрей включил фонарик. Тонкий луч заскользил по сиреневым зарослям.

«Дери, осторожно! — мысленно предупредил Георг. — Там что-то есть».

Андрей спрятался за ствол дерева. Низшие тоже насторожились и отступили на шаг. Видимо, Иной передал свое предупреждение для всех. Но ничего не произошло. Сервент вопросительно посмотрел на ваби.

«Можно двигаться», — успокоил тот.

— Вперед, ребята! — крикнул Андрей и бросился вперед.

Он вылетел на полосу полегшей травы шириной метра в полтора. Словно здесь прошел каток! Вся трава была примята в одну сторону, и на ней блестели капли какой-то белой слизи и следы крови.

«Сумасшедший! — мысленно выругался Георг. — Можно двигаться — не значит лететь сломя голову!».

«Простите, ваби, — машинально извинился Андрей. — Что это?».

«След».

«Чего?».

«Чего-то. Кровь человеческая».

Андрею стало не по себе.

«Идем по следу?» — нерешительно спросил он.

«Подожди. Я исследую состав крови».

Сервент почтительно замолчал. Все-таки способности Иных поражали.

«Да. Кровь Володина», — заключил Иной.

«Вы можете по паре капель определить, чья кровь?» — не смог скрыть удивления Андрей. Такого он еще не видел.

«Нет. Только моих дери. Я же должен знать их генетические карты. Или я им не господин? Пойдем!».

«По направлению, в котором примята трава?».

«Да».

Андрей махнул рукой homo naturalis.

— За нами! И будьте настороже.

След вывел их к озеру. Когда они спускались к воде, у берега послышался всплеск. Андрей выхватил ГЛД и наугад выстрелил.

«Не стрелял бы ты не понятно во что», — упрекнул Иной.

Но у кромки воды ничего не нашли и решили возвращаться обратно.

«А что здесь за белая гадость?» — поинтересовался Андрей, указывая на капли слизи, когда они поднимались на холм.

«Не знаю. Органического происхождения».

Они прошли то место, где впервые увидели след, и отправились дальше.

Что-то белело вдали. Андрей направил туда фонарик и замер на месте. Или нет? Он заставил себя подойти ближе.

Здесь, в конце полосы примятой травы, лежал человеческий скелет. Некоторые кости были выбелены, словно их обрабатывали каким-то химическим составом, на других сохранились остатки плоти. В воздухе стоял сладковатый запах разложения. Андрея подташнивало. Другие дери чувствовали себя еще хуже. Рядом стоял Иной и внимательно изучал останки.

— Похоже, здесь интересная фауна, — спокойно заметил он.

— Это Владимир Георгиев?

— Был когда-то. Это надо отнести в лагерь.

Несмотря на холодность фраз, Андрею показалось, что Георг очень опечален. Или такое впечатление было всего лишь следствием образования? В школе низшим активно внушали, что господину всегда больно терять своего дери, даже если ему пришлось остановить сердце. Поэтому ни с того ни с сего, просто так, им сердце никто не остановит. Если вы всегда неукоснительно исполняете тридцать правил для низших, можете быть абсолютно спокойны за свою жизнь, если, конечно, не возникнет необходимость пожертвовать ею ради господина или его целей.

Андрей почувствовал даже некоторое родство с Георгом. Все-таки они принадлежат к родственным, хоть и разным, видам и происходят от одного корня. Не то, что эта инопланетная гадость, которая не видит разницы между человеком и озерной рыбой. И то — еда, и это — еда.

Гибель Владимира Георгиева произвела на путешественников удручающее впечатление. На ночь были выставлены усиленные посты.

Товаби встал часа в два ночи и отложил в сторону магнитные карточки, заполнением которых занимался со времени возвращения группы Георга.

«Я могу чем-нибудь помочь?» — мысленно спросил Андрей.

«Вряд ли. Просто нужна медицинская помощь».

«Зачем для этого беспокоить вас, товаби? — возмутился сервент. — В лагере полно Иных!».

«Беда с Петей. Петром Бекетовым».

В эту ночь сервент Петр Бекетов должен был командовать homo naturalis, охранявшими лагерь. С ним должен был остаться кто-то из Иных.

«С Петром? Тогда разрешите, я пойду. Он мой брат».

«Хорошо».

Товаби понял, конечно, что дело здесь не в братстве по господину, а в личном любопытстве Андрея и известной страсти homo passionaris всюду совать свой нос. Понял, но не упрекнул.

В ярко освещенной палатке на полу лежал Петр Бекетов и тяжело дышал. Рядом сидел Иной Алексей Лиммерман и грел нож над пламенем таблетки сухого спирта. Андрей всегда немного побаивался этого Иного. Стройный, среднего роста, с овальным правильным лицом и тонким носом, Алексей, наверное, не производил бы на него такого неприятного впечатления, если бы не глаза. Жесткий взгляд пронзительных серых глаз, слишком холодный даже для Иного. Если бы товаби вздумалось передать Андрея этому Иному, несчастный сервент осмелился бы попросить его не делать этого, несмотря на то, что дери не имеет права оспаривать подобные решения. Господин может передать своего дери кому угодно и когда угодно.

— Что случилось? — вслух спросил товаби.

Иной кивнул в сторону раненого и, наверное, мысленно что-то объяснил.

Товаби опустился на колени рядом с Петром и обнажил ему плечо. Там торчал тонкий шип длиной сантиметров пять, кожа вокруг него потемнела и воспалилась. Господин смотрел на своего дери. Между ними происходил мысленный диалог.

— Петр, что с тобой произошло? — спросил Андрей и напоролся на гневный взгляд товаби.

— Потом, дери!

Сервент пробормотал извинения.

— Алексей, давай! — обратился господин к Иному. Тот протянул нож.

— Ну, Петя, терпи!

Он быстро взял нож и вырезал шип вместе с куском почерневшей плоти. Петр не смог сдержать крик. Товаби спокойно положил шип в полиэтиленовый пакет. Пока господин перевязывал рану, Андрей ошарашенно смотрел на него.

— Товаби! — наконец выпалил он. — Почему вы не обезболили операцию? Разве Петр в чем-нибудь провинился?

Реакция товаби была на редкость сдержанной. Совершенно неадекватной наглости дери.

— Нет, Андрей. Твой брат ни в чем не провинился. Даже наоборот, он прекрасно выполнил свой долг. Эти штуки, — он указал глазами на шип, — вылетели из зарослей, как стрелы из сарбакана. Очень похоже. Еще несколько вонзились в деревья и в землю. Сначала Петя даже не почувствовал, что ранен, и выстрелил в направлении леса из ГЛД. Потом повел отряд низших исследовать окрестности, но они ничего не нашли и решили отложить дальнейшие поиски до утра. Только вернувшись, Петя почувствовал, что у него немеют рука и плечо, и обнаружил этот шип. Вероятно, он был смазан каким-то обезболивающим.

— Здесь есть разумная жизнь?

— Еще рано делать такие выводы. Надо исследовать эту штуку, — товаби приподнял пакет с шипом и протянул его Лиммерману. — Алексей, займись.

— Да, ваби.

— По крайней мере, очевидно, что шип отравлен. Надо составить противоядие.

— Товаби, — вновь вмешался Андрей, — но все же, почему операция была без обезболивания?

— Пойдем, Андрей. Ты сейчас все поймешь. Прошу тебя только не болтать о том, что увидишь.

В палатке риалсвязи сидел один из homo naturalis Георга и крутил настройки.

— Готово, товаби, — доложил он, и на экране появилось взволнованное лицо Марии Андросовой.

— В чем дело, Серж? У вас проблемы?

— Да. У нас вышла из строя функция биологического контроля.

— У всех?

— Да. И не так, как это начиналось на орбите. Не сбои. Полностью. Нам нужен аварийный запас медикаментов. Да, традиционной химической медицины. И медицинская аппаратура, какая есть. У нас раненый. И, возможно, не последний.

Глаза Марии стали печальными.

— У нас те же проблемы. Вероятно, дело не в близости поверхности планеты. Это вопрос времени. Магнитное поле или радиационные пояса… И это не самое страшное. Наш пилот не уверен, что сможет вести корабль через гиперпространство. У него сбои функции предвидения.

— О черт! У него не паранойя?

— Если бы. Мы его проверили.

—. Тогда безопаснее остаться здесь.

— У меня другое предложение. Владислав со своими дери, медикаментами и медицинским оборудованием спустится к вам. Большинство моих дери я тоже отправлю с ним. Я хочу, чтобы ты их принял. А я с пилотом и минимальным экипажем уведу корабль с орбиты. Возможно, на большом расстоянии от планеты функции восстановятся. Тогда я сообщу об этом. Если же нет, мы все равно рискнем. Так есть надежда привести помощь.

— Но вы все можете погибнуть!

— Почему же все? Только я и несколько моих дери. По-моему, это разумное решение. Коэффициент ценности у меня минимальный из нас троих. Наиболее ценных дери я отправлю к вам. Правда, остается пилот. Иной, способный вести корабль, конечно, очень ценен, но без него, к сожалению, не обойтись.

— Да, это разумно.

— Серж, тебе еще что-нибудь нужно?

— Желательно небольшую силовую установку для защиты лагеря. У нас тут странноватые вещи творятся.

— Будет.

«Товаби, а что такое функция биологического контроля?» — мысленно спросил Андрей, когда они вышли из палатки.

«Способность Иных и Высших изменять состояние организма дери при помощи мысли. В частности, обезболивать».

«Товаби, извините, я посмел упрекать вас».

«Ничего».

«Товаби… Можно задать еще один вопрос?».

«Да?».

«А убивать вы тоже теперь не можете?».

«Почему это тебя так интересует? Разве ты подчиняешься мне только из страха?».

«Нет, конечно. Это мой долг, естественная линия поведения, проявление закона гармонии, и потом, я испытываю от этого очень большое удовольствие».

«Значит, ты продолжаешь чувствовать радость от послушания и после нашей высадки на планету?».

«Конечно, товаби».

«Ну, хоть что-то в порядке!».

Возвращаясь к себе, Андрей заглянул в палатку, где лежал Петр. Рядом с ним сидел Алекс Аиммерман, и сервент встретил его холодный взгляд.

— Он без сознания, дери.

— А как же противоядие? Вы его составили?

— Да. Но у нас пока нет компонентов. Ждем катера. К сожалению, операция была сделана слишком поздно, и яд проник в кровь. Я думаю… тебе следует с ним попрощаться.

Андрей опустился на корточки рядом с сервентом и слегка пожал его безжизненную руку. Тот слабо и неровно дышал. Вдруг его рука дернулась и сжалась, глаза открылись и уставились куда-то мимо Андрея. Петр вздрогнул и судорожно сел. Андрей отпрянул от неожиданности.

— Петр, как ты? — взяв себя в руки, спросил он.

На него уставились абсолютно пустые, ничего не выражающие глаза.

— Бесполезно, дери, — сказал Алексей. — Он ничего не понимает из того, что ты говоришь. И никого не узнает.

— Как? Почему?

— Постепенное угасание сознания. Яд поражает мозг.

Андрей с ужасом посмотрел на Иного.

— Нет. Он не мучается, — успокоил тот, отложил магнитную карточку, куда скрупулезно записывал течение болезни, и почти ласково заставил Петра лечь. Тот не сопротивлялся.

— Долго ему еще? — шепотом спросил Андрей.

— Думаю, несколько часов. Он не доживет до противоядия.

Близился рассвет. Небо уже приобрело бледно-бирюзовый оттенок, подул холодный предутренний ветер. Палатка Петра стояла совсем рядом с лесом, оказавшимся таким враждебным. Там, у начала зарослей, Андрей заметил крупные ярко-лимонные цветы и подошел поближе.

Цветы росли из лилового с серебром холмика высотой около полуметра. Холмик был покрыт сиреневыми отростками длиной сантиметров тридцать каждый, похожими на прямые полые стебли какого-то растения. «Как стрелки лука!» — нашел Андрей подходящее земное сравнение. Сходство усиливалось тем, что на некоторых из этих «стрелок» и распустились те самые желтые цветы. Андрей вдохнул сладкий пьянящий аромат. Голова слегка закружилась. Он был готов поклясться, что не видел этого растения раньше. Может быть, оно только расцвело? Лилово-серебряное в сиренево-серебряном лесу практически невозможно заметить. «Надо бы сказать о нем Алексу. Он рядом. Его заинтересует, — мысли ворочались крайне медленно и неуклюже. — Или товаби?» Он сделал шаг вперед. С удовольствием вдохнул полной грудью. Ощущение было, как от легкого вина. Он подошел еще ближе…

«Андрей, ты мне нужен!» — голос товаби громом разорвался в его голове.

«Сейчас, товаби», — он с трудом оторвал взгляд от таких близких лимонных цветов и направился к палатке господина.

«Через несколько минут здесь будут катера с корабля. Мне понадобится твоя помощь», — помыслил для него товаби, когда он появился на пороге. Потом окинул его озабоченным взглядом.

«Как ты себя чувствуешь?».

«Нормально».

В носу еще стоял сладковатый запах лимонных цветов, и не проходило ощущение легкого опьянения, но дискомфорта это не вызывало.

«Постой-ка спокойно, — приказал господин. — Повернись… В тебя не попадал этот шип?».

«Не-ет. А что?».

«То, что у тебя в крови тот же яд, что и у Петра».

У Андрея упало сердце.

«От меня ни на шаг, — сказал товаби. — Это приказ. Как только будет готово противоядие — первая инъекция твоя».

«А Петр?».

«Потом. У тебя больше шансов выкарабкаться. Кстати, у тебя нет предположений о том, где ты его наглотался?».

«Есть…».

Но в этот момент раздался гул катеров. Они появились над стоянкой и готовились к посадке.

«Ладно, позже», — прервал товаби.

Андрей принял участие в разгрузке катеров, все время держась на глазах у господина. Высший это разрешил. «От меня ни на шаг» не стоило понимать совсем буквально. За работой сервент несколько забывал о нависшей над ним угрозе. Но менее чем через час он почувствовал слабость, и товаби приказал ему сесть рядом с собой на поваленный серебристый ствол местного дерева. И тогда перед глазами у сервента возникла картинка с желтыми цветами, тихо колышущимися под ветром. Их длинные тонкие лепестки напоминали ковыль. Видение манило и притягивало к себе. Андрей вспомнил запах цветов и постарался удержать его в сознании и почувствовать снова. Нет! Он тряхнул головой, стараясь отогнать наваждение, но оно не проходило, вытесняя собой все остальные мысли и ощущения.

Товаби взял его за руку.

«Андрей, где ты видел эти цветы?».

Он вздрогнул. Неужели угасание сознания происходит так быстро, что он даже не почувствовал сканирования?

«Там… У кромки леса…».

Он уже был не в состоянии толком объяснить. Сквозь навязчивую картинку, стоящую перед глазами, он увидел Алексея Лиммермана, который спешил ку-да-то с кучей коробок. За ним шли двое его низших, тоже с коробками.

«Сейчас Алекс займется противоядием. Нам все доставили, — прокомментировал товаби. — Держись!».

«Значит, Петр остался один?».

«Ему уже ничем не поможешь».

Началась церемония перехода дери к новому господину. Последние годы стало модно обставлять это достаточно торжественно. Впрочем, эта мода возвращалась периодически. Перед товаби постелили небольшой пластиковый коврик для коленопреклонения дери. В такой ситуации Андрей не мог остаться сидеть рядом с господином. Перед ним будут становиться на колени низшие, получится, что и перед Андреем тоже. Жуткое нарушение! Сервент вопросительно посмотрел на товаби.

«Мне встать?».

«А ты сможешь?».

«Попробую…».

Андрей с трудом поднялся и покачнулся.

«Отсядь на соседнее бревнышко», — приказал господин.

Сервент с трудом подчинился.

Первыми были Андросовы. Сначала Вера. «Значит, у нее выше коэффициент ценности», — сделал вывод Андрей. Девушка встала на колени.

— Госпожа велела во всем слушаться вас, товаби.

— Хорошо, дери. Я тебя принимаю.

И он начал сканирование. Глубокое сканирование при переходе — это минимум полчаса. Андрей боялся, что не выдержит. Желтые цветы стояли перед глазами, доводя до сумасшествия, и манили к себе. «Господин приказал сидеть здесь, — уговаривал он себя. — Или ты забыл, что такое ослушаться господина?» Ослушание господина приводило к столь же неприятным последствиям, как послушание к приятным. Обычно после неисполнения приказа наступала внутренняя опустошенность и депрессия. С Андреем это было пару раз достаточно сильно. И еще раз в детстве, когда господин специально отдавал дери неисполнимый или очень неприятный приказ, чтобы тот не послушался и прочувствовал, что после этого бывает. Больше обычно желания экспериментировать не возникало. Уж очень хреново. На этот раз приказ господина был в союзе с собственными страхами Андрея и его инстинктом самосохранения, за что дери был искренне благодарен. Приказ, словно цепь, приковывал его к месту.

Товаби закончил сканирование.

— Совсем неплохо, Вера, — сказал он. — Я рад такому приобретению. Дай мне руку.

Вера протянула левую руку ладонью вверх и сжала в кулак. Господин завернул ей рукав и поменял параметры имплантата.

— Теперь я твой господин. Встань!

Вера встала и посмотрела в глаза товаби. Он ответил ей взглядом. «Обмен мыслями, — понял Андрей. — Больше она не услышит голоса господина, по крайней мере, наедине. С дери только ментальное общение».

Это обряд напоминал Андрею древнюю присягу. Красиво. Он видел его всего второй раз в жизни. Так же торжественно Лену с маленьким Димой господин передал Тиму Поплавскому. Тогда Андрей сидел на подушке у ног товаби в большой, светлой гостиной, где происходила церемония. Она была несколько длиннее, чем сейчас. Сначала Лена встала на колени перед старым господином, и он торжественно вслух объявил ей о передаче и поручил во всем слушаться нового господина, как его самого. Потом Лена перешла к Тиму, преклонила колени перед ним, и повторилось в принципе то, что произошло сейчас. На этот раз первая половина обряда, вероятно, проходила на корабле. Сам Андрей никогда не совершал церемонию перехода. Он родился дери Сергея Бекетова и оставался им до сих пор.

Место Веры занял Женька Андросов, и Андрей подумал, как он выдержит еще полчаса. Мысли путались. Периоды относительного просветления сменялись ощущением пустого серого болота с лилово-желтым островом посередине. И эта лилово-желтая смерть казалась единственным и желанным спасением.

Он уже плохо понимал, что происходит вокруг, когда кто-то сел рядом, расстегнул ему ворот рубашки, и он почувствовал укол.

Сознание постепенно возвращалось. Мысли приходили в порядок. Андрей открыл глаза. Рядом сидел страшный Иной Алексей Лиммерман и удовлетворенно улыбался, что делало его далеко не таким страшным. Даже взгляд серых глаз казался теперь не столь холодным. Вместо неба сияла желтая крыша палатки. Андрей по ассоциации вспомнил желтые цветы и понял, что они его больше не привлекают. Иной взял магнитную карточку и начал заполнять ее очередной историей болезни.

— А где Петр? — спросил сервент. — Ему дали противоядие?

— Мы его не нашли. Он исчез из палатки.

— Как?

— Это еще предстоит выяснить.

Андрей задумался. Кажется, он понимал, как.

— А тот лиловый холмик с желтыми цветами нашли?

— Нет. Ваби сказал про эти растения. Но мы с Георгом осмотрели все в районе той палатки и ничего не обнаружили. В лагере сейчас безопасно, мы поставили силовую защиту. Но это не выход. Энергетические ресурсы ограниченны. Так что мы планируем большую охоту на твои «холмики».

На охоту Андрей напросился, хотя господин предпринял попытку заставить его отлеживаться.

«Товаби, но я же единственный, кто это видел. Я его узнаю».

Аргумент был на редкость разумный, и Высший сдался.

Впереди шли homo naturalis, они же охраняли отряд с боков и замыкали шествие. Андрея вперед не пустили как ценного свидетеля. Он шел во втором ряду, дальше — Сергей Бекетов, и за ним — Георг и Алекс.

— Осторожно! — Андрею показалось, что впереди в зарослях сиреневых листьев мелькнули желтые цветы.

Постояли. Ничего не произошло.

«Вперед! — мысленно приказал Высший. — Медленно!».

Огромный лиловый еж диаметром около полутора метров лежал у корней серебристого дерева и лениво шевелил исполинскими иглами. Желтых цветов прибавилось. Распустилось еще несколько стрелок.

«Укройтесь за деревьями! — помыслил товаби. — Андрей, ГЛД!».

Вдруг цветы на лиловой шкуре дернулись и сорвались со стрелок. Три лимонные стрелы прозвенели в воздухе. Две достигли своей цели. Впереди рухнул вниз лицом Денис, один из дери Георга. И отступил на шаг назад за дерево Сергей, недоуменно глядя на свой бок. Там торчал султан желтых лепестков. Андрей посмотрел на это в отчаянии. Он не смог уберечь своего товаби! Почему он не успел выскочить вперед и закрыть его собой?

Он шагнул из укрытия и выстрелил. Тварь дернулась и с неожиданным проворством поползла навстречу.

«Андрей, не высовывайся! — мысленно кричал господин. — Увеличь мощность!».

Лиловый еж перетекал вперед, обнажая что-то красное, лежавшее под ним. Андрей выстрелил прежде, чем понял, что это такое. Это был лишенный кожи полуобглоданный труп. Остатки окровавленных мышц свисали с выбеленных ребер. Лица не было. Кровавое месиво. Андрей почувствовал тошноту и выстрелил еще раз. Тварь наконец остановилась. Сервент оглянулся. Георг и Алекс еще держали гамма-лазеры, только что закончив стрелять так же, как и их дери. «Какую же дозу мы ей вкатили!» — ужаснулся Андрей, косясь на мертвую тварь. Мертвую ли? Оставшиеся четыре цветка сорвались с игл и полетели в направлении нападавших. Был ранен еще один homo naturalis. Остальные среагировали быстро и нырнули за деревья.

«Может быть, сжечь ее?» — спросил Андрей у товаби.

«Нет. Она нужна нам для изучения».

Высший выдернул у себя шип и с любопытством посмотрел на него.

— Это не то, что попало в Петра. Значительно длиннее и с лепестками. Хорошо, что эта штука не задела внутренних органов.

Сервент с ужасом смотрел на это. Длина иглы была сантиметров десять. Товаби аккуратно положил ее в пакет и сделал себе укол противоядия. Потом взглянул на Алекса. Тот кивнул и позвал к себе обоих раненых дери. Они благополучно миновали опасное открытое место и получили по дозе противоядия. Тварь не проявляла активности. Алекс удалил им шипы и перевязал раны. Им пришлось хуже, чем товаби. В отличие от Высшего они чувствовали боль. Георг тем временем склонился над дери, раненным в самом начале, и осторожно перевернул его на спину. В небо уставились стекленеющие глаза.

— Он мертв, — проговорил Георг. — Игла попала в сердце. Я теряю второго дери за два дня, — печально прибавил он.

Высший мысленно связался с лагерем и приказал прислать антигравитационную платформу. На нее погрузили трупы Дениса и Петра (товаби узнал своего сервента по составу крови). Рядом положили мертвую тварь и отправили в лагерь.

— Интересно, как он здесь оказался? — задумчиво проговорил Высший, глядя на останки своего сервента. — Этот еж вряд ли сможет что-нибудь утащить самостоятельно. Улитка под панцирем.

«Возможно, он его выманил, — предположил Андрей. — Как пытался выманить меня. Петр ничего не соображал, но он мог двигаться».

«Может быть… Стой! Там что-то случилось. Кто-то должен вернуться и выяснить, что произошло».

Сергей перевел взгляд на Георга. Тот слегка поклонился и взглянул на Павла, своего оставшегося в живых дери, который сопровождал его в этом походе. Тот с ужасом посмотрел на Иного, потом перевел взгляд на Сергея.

— Товаби! Разрешите мне идти в лагерь!

Это было неслыханно. Homo naturalis осмелился обратиться к Высшему, когда рядом стоял его господин!

— Почему? — вслух спросил товаби, и в его голосе зазвучали лед и металл.

— Мне страшно…

— За себя?

Павел опустил голову.

— Ты должен бояться только за своего господина, — сказал Высший. — Ты — ничто по сравнению с ним.

— Я знаю… — Павел поднял глаза. — Но, товаби, лучше остановите мне сердце! Я не хочу умереть так, как Петр!

Высший холодно посмотрел на него. Андрей никогда не видел, как останавливают сердце, но почему-то был убежден, что у господина перед этим должен быть именно такой взгляд.

— Товаби! — вмешался он. — Надо пойти с Георгом в лес? Разрешите мне. Бессмысленно назначать охранником человека, который струсил.

Холодный взгляд Высшего переместился на Андрея. Сервент почувствовал быстрое сканирование.

«Андрюша, ты не виноват в моей ране, успокойся. А это ничтожество не стоит твоей защиты».

«Я хочу защитить Георга, а не его дери, который из страха отказался подчиняться господину».

«Не лги».

«Я действительно хочу защитить Георга! Никто из homo naturalis сейчас не сможет сделать это как следует. Они все напуганы. Надо послать меня».

«В этом есть доля правды. Ну, иди, если тебе так хочется искупить несуществующую вину».

— С Георгом пойдет Андрей, — вслух объявил товаби. — Остальные — в лагерь.

Они шли вниз по склону холма, раздвигая мясистые лиловые листья лиан и ползучих растений, а над головой сквозь листву сияло солнце, превращая кроны деревьев в россыпи сиреневых звезд.

«Стой!» — скомандовал Георг.

У подножия толстого дерева притаился еще один лиловый еж. Андрей и Георг выстрелили одновременно. Еж вздрогнул и осел.

«Андрей, посмотри!» — приказал Иной.

Сервент дал для верности еще один залп и подошел к твари. Она не шевелилась. Он потянул за одну из «игл» и с трудом перевернул тварь на спину. Тяжелая, сволочь! «Игла» была жесткой на ощупь и напоминала панцирь ракообразного. С другой стороны существо было полупрозрачным, как моллюск, но с многочисленными короткими лиловыми отростками, похожими на ноги сороконожки. Георг уже стоял рядом и с интересом изучал тварь.

«Как жаль, что мы не можем взять это с собой! — опечалился Иной. — Нам надо спешить…».

«В лагере уже есть одна».

«Та цвела, а эта — нет. Интересно, чем они отличаются? — Иной вынул нож и приготовился делать вскрытие. — Это быстро. Там мы уже ничего не изменим».

Вдруг откуда-то снизу на фоне шума ручья послышались приглушенные стоны и еще какие-то странные звуки. Андрей не сразу понял, что это. Иной с сожалением посмотрел на тварь.

«Ничего, ваби, я сбегаю!» — помыслил низший и бросился в лес.

«Осторожно!».

Андрей выскочил на берег лесной речушки. Здесь у самой воды на корточках сидел Глеб, дери одного из Иных Завадского. Андрей сразу узнал его. Глеба рвало. Рядом с ним прямо на земле лежал гамма-лазер. Андрей подошел и подобрал оружие. Низший поднял голову и с ужасом уставился на него. Болезненно-бледное, зеленоватое лицо.

— Глеб, что с тобой? Я — Андрей Бекетов Сергея Бекетова. Давай руку!

Глеб отшатнулся от протянутой руки и попытался встать. Но очередной приступ рвоты скрутил его и не дал сдвинуться с места.

— Пойдем, я отведу тебя к Георгу. Он тебе поможет.

— Иному? — с трудом выговорил Глеб.

— Конечно.

Мысль о том, что больного надо вести к Иному или Высшему, была настолько привычной и естественной, что Андрей совсем забыл о выходе из строя функции биологического контроля. Впрочем, и теперь Иной, по крайней мере, поймет, в чем дело, и назначит лекарства.

Глеб опять попытался встать и отодвинуться от своего навязчивого спасителя, но был слишком слаб и чуть не упал. Андрей подхватил его под руку.

— Ну, чего ты боишься?

Ужас в глазах Глеба не проходил.

Сервент попытался потянуть его в лес, но безуспешно. Homo naturalis был выше ростом и сильнее даже в таком состоянии. Он вывернулся и упал на землю.

«Георг, ваби, идите сюда», — мысленно попросил Андрей и сел рядом с низшим. У того начался очередной приступ рвоты.

Георг вышел из зарослей и внимательно посмотрел на Андрея. Потом перевел взгляд на Глеба. Тот весь сжался и глядел на Иного с таким ужасом, словно он был лиловым ежом с распустившимися желтыми цветами.

«Ваби, помогите ему», — попросил Андрей.

«Тихо, дери!».

Иной начал сканирование сознания Глеба, и сервент понял, что помешал.

«Извините, ваби», — быстро промыслил он.

Георг не ответил. Он холодно смотрел на Глеба. На редкость холодно для такого мягкого и милого Иного (насколько вообще милым может быть Иной).

«Андрей, — наконец помыслил он. — Очень хорошо, что ты отобрал у него оружие. Возьми ГЛД и убей этого человека».

«Георг! Как? Почему?».

«Он убил своего господина».

Андрей нерешительно поднял оружие.

«Ваби, почему не вы?».

«Заодно тебе послушание. Тебе полезно. Давай!».

Андрей направил гамма-лазер в голову Глеба (так быстрее) и выстрелил в его искаженное ужасом лицо. Глеб умер мгновенно, почти остановка сердца.

Сервенту было хреново. Верно, товаби на совесть провел психокоррекцию. Вот она, нормальная реакция на убийство! Еще немного и самого стошнит. И даже никакого удовольствия от послушания. Георг — не господин.

«Ваби, мне нужно сказать об этом господину».

«Я уже доложил. Это же по моему приказу. Все нормально, Сергей тобой доволен. Пойдем!».

Чуть выше по склону они нашли трупы Владислава Завадского и двух его Иных. К телу Высшего уже присосалась лиловая тварь. Когда Иной и сервент убили ее и оттащили от трупа, их взглядам открылась изуродованная рука Владислава.

«Сколько же их здесь!» — подумал Андрей, с отвращением глядя на тварь.

Иной внимательно изучал трупы. Никаких видимых повреждений, ни ран, ни следов насилия.

«ГЛД», — констатировал Георг.

Кто бы спорил!

«Глеб убил Высшего? Вы сказали, господина…».

«Да, Андрей. Хуже, чем господина. Господина своего господина».

«Но почему?!».

Это было непостижимо. Андрей не представлял себе ситуации, в которой он мог бы убить Сергея Бекетова. Хотя в истории были случаи, когда дери убивал своего господина. Но раз-два и обчелся, и все до эпохи имплантатов. Потом — ни одного. Тем более странно, что здесь было убийство даже не господина, а Высшего. Каковы мотивы? Непосредственно распоряжается судьбой дери только его ваби. При чем здесь Высший? Какой на него может быть зуб? Обида возможна лишь на непосредственного господина, и то недолго — до очередного сканирования. Если господин видит, что дери на него обижен, он обязан провести психокоррекцию. Обычно это делается сразу. Господин должен прогнозировать обиды своего дери.

Иной задумался.

«Его накрутили. Это была не совсем его инициатива».

«Кто?».

«Тот, кто убил Иных».

«Ваби, что здесь произошло?».

«Вернемся в лагерь, дери. Я не знаю, могу ли я рассказать тебе об этом. Это должен решать твой господин. Спроси у Сергея».

В лагере творилось что-то странное. На поваленном дереве возле костра сидел Сергей Бекетов в окружении Иных и их дери. Напротив стояли человек пятнадцать дери Завадского и его Иных. Точнее, бывшие дери. Впереди всех стоял Роман Завадский и держал гамма-лазер. Рядом с Романом — остальные сервенты Завадского, тоже вооруженные и готовые стрелять. Дальше полукругом homo naturalis, тоже с ГЛД.

Некоторые из Иных и дери Бекетова также были вооружены. У Высшего оружия не было — единственного Высшего, оставшегося в живых на планете. Он еле заметно кивнул Георгу с Андреем, и они присоединились к его дери.

— Нам нужны медикаменты и силовая установка для защиты лагеря, — жестко сказал Роман. — Не сметь! — он вскинул гамма-лазер, нацеленный на Сергея Бекетова. — Если кто-то начнет сканирование, мы начнем стрелять. Ты зря позвал сюда Иных, товаби. Да, они вооружены. Но зато мы держим их под прицелом. Только Иных и тебя. Нам не нужны человеческие жизни, только ваши!

— Мы тоже можем начать стрелять, — спокойно заметил Высший.

— О да! Но каждый из нас перед смертью успеет нажать на курок. И мы добьемся своей цели: здесь не останется ни Иных, ни Высших. Ну! Ваша власть — лишь химера без вашей способности убивать. Слышите, дери? Никто из ваших господ больше не способен остановить вам сердце!

«Это правда?» — мысленно спросил Андрей у господина.

«Да».

Сервент начал медленно, незаметно пробираться к товаби. Теперь господин был практически беззащитен.

— Преданность не в страхе, — проговорил Высший. — Очень хорошо, что ты это сказал, Роман. Я, признаться, сам не решался. Да, дери, теперь мы беззащитны. И если вы еще любите своих ваби, вы закроете их своими телами и убьете бунтовщиков.

Роман рассмеялся.

— Ты так в этом уверен, товаби? Блефуешь! На самопожертвование способны одни homo passionaris, а у тебя их только двое. Андрей, стой! Выйди вперед! Рита, правее!

Андрей оглянулся на товаби.

«Остановись!» — мысленно приказал тот.

Надо ли подчиняться такому приказу? Роман угадал его намерения. Да, сервент пробирался к своему господину, чтобы в критический момент закрыть его собой. Но подчинилось само тело, слишком привыкшее к послушанию. Даже не разум. Андрей замер на месте. Почти напротив остановилась Рита Бекетова.

— Я не блефую, — спокойно заметил товаби. — Просто мои сервенты первыми поняли, что надо делать. Сейчас это знают и остальные. Ты остановил Андрея? Риту? Ну и что? Они не единственные, кто имеет представление о гармоничных поступках и стремится их совершать.

— Ну! Что же ты не прикажешь стрелять?

— Я хочу решить дело миром. Пока еще есть такая возможность. Убийца Высшего уже мертв. Остальных я передам новым господам. Остановок сердца не будет. Я обещаю. Всем сохранят жизнь. Я готов принять даже тебя, Роман. У тебя высокий коэффициент ценности. И никаких санкций, кроме пары сеансов глубокой психокоррекции. Уж, извини, без этого нельзя. Ты убил двух Иных. Это очень серьезно. Я не знаю, почему. Может быть, объяснишь?

— Я напишу тебе письмо, товаби. С полным отчетом. Из своего лагеря.

— Жаль. Сканирование было бы гораздо лучше. Так, боюсь, ты приукрасишь действительность и скроешь главное. Ты нарушил один из основных законов гармонии — убил высших по отношению к тебе. На это должны быть о-очень веские основания. Чем тебя обидел твой господин? Возможно, я смогу помочь…

— Хватит болтать! — Роман тряхнул головой, и его черные волосы рассыпались по плечам красной куртки homo passionaris со споротым именем господина.

Андрею показалось, что он сейчас выстрелит. Но Роман медлил.

— Нервничаешь, значит, я попал в точку, — тем же ровным голосом продолжил товаби. — И Глеб был только твоим орудием. Ты не смог выстрелить в господина? Все-таки не смог, правда? Значит, не все потеряно. Ты сейчас напряжен, как струна. Тебе плохо. Иди сюда. Положи оружие. Сядь. Тебе сразу станет легче.

Роман сделал шаг вперед. И Андрей уже представил, как он подходит к товаби, и его хватают и заламывают руки назад. Но ничего этого не произошло. Виктор Завадский, второй сервент, тронул его за локоть, и Роман остановился.

— Замолчи! — резко сказал он. — Здесь это не пройдет. Медикаменты и установка, или я стреляю!

— Отдайте ему все, — устало сказал Высший. — Я не хочу устраивать здесь побоище. Алекс! Принеси им лекарства. Десять процентов.

— Этого мало! — возмутился Роман.

— Больше, чем вы заслуживаете. Сколько вас? Двадцать? А здесь остается почти триста человек!

— Ладно. Мы принимаем условия. Десять процентов. И установка!

— Георг, принеси установку.

— Стой! За установкой может сходить низший.

— Георг, пошли кого-нибудь из своих дери.

Вскоре принесли установку и лекарства. Очень несерьезный пакетик. Роман презрительно посмотрел на него.

— Это все?

— У нас не намного больше. Это аварийный запас. Никто же не предполагал, что мы потеряем способность вас лечить. Аварийный запас берут на тот случай, если в экипаже погибнут все Высшие и Иные, что крайне маловероятно. К тому же низшие, позволившие погибнуть своим ваби и товаби, не заслуживают медицинской помощи.

Роман поморщился и сделал знак одному из своих людей подобрать отвоеванные сокровища.

— Они вас не спасут, — заметил Высший. — Вы не сможете прожить без господина. Некому будет поставить диагноз. К тому же вы будете медленно сходить с ума без радости послушания.

Роман ухмыльнулся.

— Нас теперь не так-то просто обмануть, товаби. Пока!

И они медленно, под прикрытием гамма-лазеров покинули лагерь. Никто не стал стрелять вслед. Им дали уйти.

Хоронили погибших. Шесть свежих холмиков выросли на границе лагеря и леса. Андрей вытер пот тыльной стороной кисти. Высшие и Иные занимались сейчас исследованием погибших тварей, и Андрею было бы очень любопытно на это посмотреть, но товаби приказал помогать могильщикам.

К концу вскрытия лиловых ежей он все-таки успел. Господин уже мыл руки.

«Интересное существо. Не растение и не животное. Скорее, и то и другое. Нижняя часть, похожая на моллюска, явно животное, хотя очень примитивное. Например, у него внешнее пищеварение. Верхняя — лиловый панцирь с иглами — растение, питающееся за счет животного. Когда моллюск жив, растение находится в полусонном состоянии и довольствуется малым, добывая жертвы для моллюска. Помнишь ту короткую иглу, что попала в Петра? Но когда моллюск слабеет или умирает, растение активизируется и расцветает теми самыми желтыми цветами с длинными иглами. Иглы попадают в какое-нибудь живое существо и прорастают в нем. Похоже, что так эта штука размножается».

— Назовем ее улитка Бекетова, — предложил Георг.

— Андрея Бекетова, — уточнил Сергей.

— Именем низшего ничего нельзя называть, — печально заметил сервент. — Низший — лишь продолжение своего господина.

Товаби улыбнулся.

— Ты все-таки зацепил ее из ГЛД, Андрей, когда вы с Георгом искали Владимира Георгиева. Поэтому она и расцвела. Боюсь, что там, в лесу, распустилось еще несколько мертвых тварей. Возможно, ты был прав, когда предложил ее сжечь. Но надо было понять, что это такое.

Прошло два дня. Утром в своих палатках нашли двух Иных. Они были мертвы. ГЛД. У границы лагеря лежал мертвый часовой — homo naturalis.

— Им не нужны жизни homo naturalis! — усмехнулся Высший.

Большинство дери погибших Иных еще ночью ушли к Роману Завадскому. Неизвестно, добровольно или нет. Осталось только пятеро. Товаби передал их Алексу.

— Похоже, это их тактика, — заметил тот. — Партизанская война. Интересно, они каждую ночь собираются убивать по Иному?

— Возможно, — медленно проговорил господин и взял Алекса под руку.

За эти дни товаби постарел и осунулся. Нос заострился, появились темные круги у глаз. Это было тем более странно, что никогда не наблюдалось раньше. Высшие не болеют и не подвержены старости. Андрей знал это слишком хорошо.

Сервент попытался увязаться за господином.

«Останься, — приказал тот. — Жди меня в палатке. У нас свои дела с Алексом».

Господина не было несколько часов. Уже вечером его принесли на носилках. Андрей бросился к нему.

«Товаби, что с вами?».

«Ничего страшного. Алекс сделал мне одну операцию».

На живот Сергея были наложены бинты.

«Что за операцию?».

Впрочем, Андрей догадывался, что за операцию, и господин понял это.

«Да, это связано с моим ранением».

«Почему так долго? Разве это такая сложная операция?».

«Сначала на моих глазах Алекс прооперировал двух своих дери, которые тоже были ранены. Одного мы, к сожалению, потеряли. Эти желтые цветы прекрасно прорастают в живом теле, и удалить все корни очень трудно. Второй жив».

«Но ведь иглы сразу были удалены!».

«Не в иглах дело. Игла — только переносчик. Споры остаются в теле».

«А противоядие?».

«Противоядие здесь ни при чем. Оно только нейтрализует действие яда, убивающего мозг, но не убивает споры».

«Но теперь-то все будет в порядке, товаби?».

«Будем надеяться. Сейчас мне нужна твоя помощь. Принеси мне архив Завадского. Пластиковая коробка с магнитными карточками. Должна быть в его палатке».

Коробка оказалась на месте.

Господин выбрал две карточки и начал читать.

«Товаби, а что это такое? Если, конечно, мне можно это знать».

«Думаю, что можно. Здесь сведения о всех дери Завадского и Иных, и сервентах, и homo naturalis. Геном, психотип, психологические особенности, биография, результаты всех сканирований в течение жизни, данные о проведенных психокоррекциях и так далее».

«Товаби, на меня тоже есть такая карточка?».

«Разумеется, только в моем архиве».

«А что там?».

«Потом как-нибудь. Сейчас меня интересуют вот эти две карточки: карточка Романа Завадского, вот эта, в красном футляре, и карточка Глеба Генина. Надо понять, что движет первым и что двигало вторым».

Андрей вопросительно посмотрел на господина.

«Гм… С Романом ничего не понятно. Просто идеальный дери! Погоди-ка… У него был брат. Да-а. Все равно странно».

«Что?».

«Андрей, ты задаешь сегодня слишком много вопросов!».

«Извините, товаби».

«Ничего. Так. Глеб Генин. Серая карточка homo naturalis. Геном в минусе. Исключен из селекционного процесса».

«Стерилизация?».

«Угу. Как ты думаешь, это повод для убийства господина?».

«Разве ему не сделали психокоррекцию?».

«Конечно, сделали».

«Тогда он должен быть доволен жизнью. В конце концов, каждый год кому-нибудь из низших делают стерилизацию. Высшие не могут допустить регресса».

«Ты мне не учебник цитируй, а говори то, что думаешь. Как бы ты прореагировал, если бы тебе сделали такую операцию?».

«Не знаю».

«Между прочим, этот вопрос относительно тебя обсуждался».

«Почему?».

«Помнишь, по какому поводу тебе была проведена психокоррекция?».

«Да».

«Вот поэтому».

«Что же передумали?».

«Это легко блокируется. А в остальном геном очень хороший. Кстати, ты уже злишься».

«Я бы все равно не смог вас убить».

«Не смог бы или не захотел?».

Андрей молчал.

«Я верю, что ты бы этого не смог, — продолжил господин. — Даже Глеб не смог. Хотя homo naturalis с куда большим энтузиазмом занимаются копированием себя в потомках, чем homo passionaris. Последние предпочитают самореализовываться. Рождение детей для них скорее исполнение долга перед господином. Но запрет на убийство господина слишком жесткий и для homo naturalis. И Глеб, и Роман понимали, что они на это не способны, и поменялись жертвами. Это же очевидно. Убить чужого господина легче. Роман убил двух Иных, среди которых был и Геннадий Павленко, господин Глеба, а Глеб — Высшего, господина Романа. Правда, он просчитался — убийство Высшего не остается безнаказанным».

«А что с ним было? Он очень плохо себя чувствовал».

«Нормальная реакция homo naturalis на убийство Высшего. Он еще хотел хорошо себя чувствовать после этого?».

Андрей задумался. Да, в школе говорили о том, что все убийцы Высших и Иных очень страдали после своего преступления, не только психологически, но и физически, однако не особенно верил в это.

«Но тогда Роман тоже должен был мучиться?».

«Думаю, так и было. Просто у него воля посильнее».

Утром снова хоронили мертвых: homo naturalis, стоявшего в ту ночь на посту, двух Иных и дери, умершего во время операции. Рядом с Андреем стоял другой дери Алекса, Олег Алексеев, который тоже был ранен лиловой тварью. Серая с черной отделкой куртка homo naturalis была не надета, а накинута на одно плечо. Он поддерживал ее одной рукой. Другая была туго перевязана у локтя.

— Тебе тоже сделали операцию? — спросил Андрей.

— Да. Но мне легче. У меня рука.

— А что происходит после ранения?

— Кожа становится лиловой и лопается, — он отвернулся. — Извини.

Андрей возвращался к себе мимо старых могил, где были похоронены первые жертвы. Старых! Прошло всего-то несколько дней. Он остановился возле могилы Петра. Странно. Ему показалось, что на свежей могильной земле появился слабый лиловый налет.

Он проснулся от криков и топота ног.

«Пойди посмотри, что там», — приказал господин, приподнявшись на локте. Он еще был слаб и не вставал с постели.

Андрей наскоро накинул куртку.

«Возьми ГЛД и слушайся Георга. Он там».

На краю лагеря горела палатка. Один из дери Георга мучился с портативным огнетушителем. Сам Иной стоял рядом и философски наблюдал за этим процессом. Наконец пистолет сработал, и палатку залило белое облако пены, мгновенно задушив огонь.

Под остатками палаточного брезента лежало полуобгоревшее тело. Лицо изуродовано настолько, что узнать погибшего невозможно. Георг внимательно смотрел на сохранившиеся участки кожи.

— Иной, — медленно проговорил он.

— Кто? — спросил Андрей.

— Не знаю. Надо звать Высшего. Это его дери. Странно, что в палатке больше никого нет. С Иным должен был быть кто-нибудь из низших, хотя бы слуга.

— Палатку подожгли из гамма-лазера, да?

— Похоже на то.

— Наверное, стреляли из леса. Георг! Ушел бы ты со света. Мишень — лучше некуда! — Андрей обошел Иного и встал между ним и лесом. Впрочем, все равно Георг был на полголовы выше.

— Если меня не убили, пока горела палатка, не убьют и сейчас. Думаю, убийцы уже у себя в лагере.

— Все равно выключи фонарь. Ради нашего общего господина!

Георг щелкнул выключателем и хмыкнул.

— Кто кому должен подчиняться?

— Защищать Иных и Высших — тоже моя обязанность.

— Погоди-ка! Ваби говорит, что на юге лагеря что-то случилось. Сбегай, посмотри.

— Не включай фонарь! — крикнул Андрей и бросился исполнять поручение.

В темноте он споткнулся обо что-то мягкое. Странно, до южной части лагеря было еще далеко. Он поднялся и включил фонарик.

На траве лежал Алекс. На шее у него алел глубокий длинный шрам. Кровь уже не текла, только под головой сияла в свете фонарика темно-красная лужа.

«Попадись мне только сволочь, которая это сделала!» — подумал Андрей. За последние дни он по-настоящему привязался к «холодному» Иному. Да и что бы он делал без Алексова противоядия.

«Товаби, Алекс убит!».

«Я уже знаю».

На юге лагеря собрался народ. Все окружили еще один труп. Юлия Нольде, Иная. Товаби тоже был здесь. Он все-таки нашел в себе силы подняться с постели. Андрей подошел к нему и помог сесть на бревно. Здесь же были Иные. Все, оставшиеся в живых. Двадцать один человек. Подошел Георг. Двадцать два.

— Дери, — обратился Высший к собравшимся. — То, что происходит в нашем лагере, невозможно, если у нас нет предателя. Трое убитых за одну ночь! И первый из них, Всеволод Леденев, почему-то оказался в своей палатке один, когда по ней стреляли. Очевидно, кто-то предупредил его низших. Смерть Алекса Лиммермана еще более подозрительна, а по Юлии выстрелили из ГЛД, когда все ушли отсюда на север лагеря. Поэтому я приказываю всем Иным провести глубокое сканирование сознания своих дери и дери погибших Иных, тех, кто еще остался в лагере. Будьте осторожны. Возьмите оружие или поручите его дери, которому вы полностью доверяете. Пусть будет сканирование под дулом ГЛД. Я не остановлюсь перед этим. Предатель должен быть казнен немедленно. Рита и Андросовы ко мне. Андрей, держи их под прицелом. Пойдемте!

Андрею крайне не нравилось тыкать ГЛД в Веру с Женькой, но он надеялся, что это ненадолго. Шли к палатке господина. По дороге сервент почувствовал легкое прикосновение экспресс-сканирования.

— В палатку не входим, — приказал товаби. — Садимся здесь. Женя первый.

Женька подошел и сел на бревно напротив господина. Товаби начал сканирование. Андрею показалось, что Андросов очень бледен. Или это мертвый свет фонарика создавал такое впечатление?

Андрей перевел взгляд на остальных и заметил, Что Вера медленно отодвигается в тень.

— Вера!

Товаби поднял голову.

— Вера, стой! — приказал он.

Девушка вздрогнула и бросилась прочь. Андрей вопросительно посмотрел на господина. Вот, сейчас он прикажет стрелять! Сервент как огня боялся этого приказа. Он не был готов выстрелить в двадцатилетнюю девушку, даже если она была причастна к убийству Алекса. Да нет! Перерезать горло взрослому мужчине!

— Стреляй! — приказал господин.

Андрей направил гамма-лазер куда-то в тень. Веру он уже совершенно честно не видел. И он выстрелил. Очень надеясь, что не попал. Потом посмотрел на господина.

«Мне ее преследовать?».

Тот усмехнулся.

— Ладно, не она — главный предатель.

Тут Андрей заметил, что товаби крепко держит Женьку за руку.

— Вставай, Женя. На полметра от меня. Стой спокойно. Андрей, надеюсь теперь ты не промахнешься? Стреляй!

«Женька! — мысленно взмолился Андрей. — Беги же! Товаби болен и слаб. Ты легко вырвешься. Ну! Я постараюсь промахнуться. Или не можешь ослушаться хозяина, который приказал стоять спокойно?».

Женя стоял неподвижно, понуро опустив голову.

— Андрей! — требовательно повторил товаби. — Этот человек убил Алекса.

— Это правда?

Женя поднял голову.

— Нет! Не верь ему!

— Андрей, обрати внимание: у него на воротнике куртки маленькие темные пятнышки.

— Куртка красная. Это может быть все, что угодно.

Господин вздохнул.

— Женя, расстегни куртку.

Андрей почти умолял его не делать этого. Но Женя свободной рукой потянулся к молнии и расстегнул ее. На воротнике и груди белой рубашки были красные пятна. И они не вызывали сомнений.

Андрей выстрелил.

Господин отпустил руку Женьки, только когда тот упал на траву. Потом посмотрел на Андрея.

«Теперь ты».

«Что?».

«Пойдем в палатку. Рита может идти».

У сервента похолодело все внутри. Он разом вспомнил все, о чем думал последние десять минут. Почему он так испугался? Что может сделать товаби? Он даже не отобрал оружие. «Может, — подумал Андрей. — Еще как может. Все, что угодно. Потому что он сможет в меня выстрелить, а я в него — нет. Никогда! В кого угодно, только не в Сергея Бекетова!».

«Андрей, садись. Будет тошнить, возьми, вот фляга с водой».

Сервент взял холодную металлическую флягу.

«Глубокое сканирование?».

«Угу. Позволь, я лягу. Я еще слаб, да и устал чертовски от всего этого. Сядь поближе. Вот так. Чтобы я тебя видел».

Господин растянулся на полу палатки и полуприкрыл глаза.

«Товаби, неужели вы думаете, что я к этому причастен?».

«Не думаю. Но ты выходишь из подчинения. Ведешь себя отвратительно. Мне пришлось тебе доказывать, что Евгений — убийца. Слово господина должно быть достаточным доказательством. За сегодня у тебя два ослушания. Первое… В Веру специально мимо стрелял, да?».

Андрей молчал.

«Да-да. Для того чтобы это понять, не нужно сканирования. Второе. Не подчинился приказу стрелять в Евгения Андросова».

«Подчинился».

«Ты подчинился не приказу, а своим чувствам. Желанию отомстить. Это очень плохо. Так что давай расслабься и без разговоров. Возможно, я проведу небольшую психокоррекцию. Чтобы без обид. Самому легче будет».

«Иди поспи, — приказал товаби, закончив сканирование. — Это все».

Когда Андрей выходил из палатки, его еще подташнивало. Было раннее утро. Холодно и влажно. Над лесом уже поднималось белесое солнце, зажигая серебром росу. Действительно стало легче. Ощущение внутренней пустоты сменилось сознанием исполненного долга. Но остался какой-то противный червячок на границе сознания, куда не добралась психокоррекция Высшего.

Ему захотелось просто пройтись, подышать свежим воздухом, пьянящим воздухом Истара, перенасыщенным кислородом. Минут через десять он обнаружил себя на востоке лагеря, где хоронили мертвых. На старых могилах распустились и медленно качались на утреннем ветру желтые цветы. Андрей не сразу понял, что происходит. А когда понял, бросился назад, к палаткам. Интересно, он уже успел вдохнуть яда? Судя по всему, да. Алекс… Нет больше Алекса! Андрей выхватил гамма-лазер и дал залп по могилам на максимальной мощности. Огненный вихрь снес цветы вместе с верхним слоем земли и лизнул ближайшие деревья. Кладбище превратилось в черную выжженную равнину.

Андрей почувствовал на себе чей-то взгляд и повернул голову. Слева от него на границе лагеря стояли три человека и смотрели на догоравший огонь. Слишком далеко, чтобы увидеть, кто они. Заметив его внимание, они повернулись и скрылись в лесу. К Роману? Скорее всего. Ну и черт с ними!

Надо было идти к товаби, пока яд не начал действовать. Не хотелось. Но другого выхода не было.

У палатки господина стоял незнакомый homo naturalis с ГЛД.

— Туда нельзя, деваби!

— Там мой господин! — возмутился Андрей.

— Мой тоже. Они приказали никого не пускать.

— Кто твой господин?

Homo naturalis демонстративно повернулся левым боком. На груди, на серой куртке, как и у всех низших, имелось имя господина: Себастьян Мещерский. Иной. «Мог бы и ответить, — подумал Андрей. — Хотя бы из уважения к деваби».

«Товаби», — мысленно позвал Андрей.

«Если проблемы — найди Георга!» — резко ответил господин. Больше достучаться до него не удалось.

Георг обнаружился в своей палатке. Он занимался поглощением бутерброда с чаем. Рядом безмятежно спал его слуга Саша.

Андрей рассказал о желтых цветах, проросших на могилах. Иной внимательно посмотрел на него.

— Успокойся. Все чисто. Противоядие не нужно. Ты, наверное, был далеко.

— Спасибо.

— Ты завтракал?

— Нет.

— Присоединяйся.

Андрей сел рядом и несмело взял бутерброд. Ему нечасто приходилось разделять трапезу с Иными. Сергей Бекетов не отличался демократизмом и никогда не позволял сервентам садиться с собой за один стол. Место сервента — у ног господина.

— Ваби просил меня зайти через полчаса, — сказал Иной. — По-моему, у него есть какой-то план.

— А почему бы просто не захватить лагерь Романа? Их же гораздо меньше, чем нас. Сейчас человек сорок, да?

— Более сорока. И после каждой смерти Иного их число возрастает. Большинство дери погибших уходят к ним. К тому же у них силовая установка.

— Но выключают же они ее когда-нибудь?

— В том-то и дело, что нет. Уже проверяли.

— Идиоты! Им же ее на месяц не хватит!

Георг печально улыбнулся.

— А им больше не надо. При таком темпе они успеют перебить за месяц всех Иных.

— Неужели она нужна им только против вас? А лиловые твари?

— Они с ними не церемонятся. Выжигают. Как ты сегодня утром. Весь лес в выжженных пятнах. Я сегодня там был. Скоро Улитка Бекетова станет вымирающим видом. Это мы интересовались, что за животное, да как оно устроено. Романа эти материи не волнуют.

— Но установку можно отключить.

— Да, изнутри.

— Я мог бы туда пробраться. Скажу, что ушел от господина и хочу перейти на их сторону. Там некому сканировать.

— Ты убил двух их сторонников. Они будут мстить.

— Роман тоже был сервентом. Он должен понимать, что такое приказ господина. Я выполнял приказ.

Иной покачал головой.

— Не надейся. Я не верю ни в их рассудительность, ни в их милосердие. Рассудительные и милосердные остаются со своими господами. Кстати, если ваби убьют, ты останешься с нами?

Андрей молчал.

— Я не хочу рассматривать такую возможность, — наконец сказал он.

— К сожалению, это весьма вероятно. Так что давай рассмотрим. Останешься?

— А куда мне деться? Мне же нельзя к Роману, сам сказал.

— Ты можешь организовать свой лагерь. Третью силу.

— Спасибо за идею.

— Ты не ответил на мой вопрос.

— Смотря кому меня передадут.

— Думаю, мне.

— Останусь.

Георг поставил чашку.

— Ладно, мне надо идти. Кстати, господин и тебя хочет видеть.

На этот раз их пустили. Товаби лежал на полу палатки, на поролоновом походном коврике. Рядом сидел Иной Себастьян Мещерский и складывал в пакет медицинские инструменты. Себастьян поднял голову и строго посмотрел на вошедших карими глазами.

Хотя Высшие столь же самозабвенно занимались селекцией Иных, как последние селекцией низших, отбор шел на интеллект и телепатические способности, так что Иные обладали в основном вполне заурядной внешностью. Как нескладный Георг с его слишком длинными руками и ногами. Но Себастьян был по-настоящему красив. Правильный овал лица в обрамлении мягких каштановых волос, нос с горбинкой и ямочка на подбородке. И к тому же эти большие шоколадные глаза с длинными ресницами, как у девушки. Андрей был уверен, что такое сочетание генов получилось случайно.

— Себастьян сделал мне еще одну операцию, — слабо сказал товаби. — Входи, Георг, садись. Андрей, ты тоже.

Товаби приподнялся на локте. Себастьян бросился к нему и попытался уложить. Тот махнул рукой.

— Хуже не будет. Георг, твой дери уже вернулся?

— Пока нет, ваби.

— Ладно, ждем. Вы знаете, что сегодня пятеро дери Себастьяна ушли к Роману? При живом хозяине.

Георг посмотрел на товаби большими глазами.

— Сами?

Себастьян опустил глаза и кивнул.

— Пятеро дери из девяти?

— Да. Я, наверное, был с ними слишком мягок.

Георг пожал плечами.

— От меня не бегают. Хотя нельзя сказать, чтобы я им руки выкручивал.

— Ты жестче. Это по всему видно. По тону, по поведению. Мне, наверное, не следовало иметь дери, кроме слуги. Занимался бы одной медициной!

— На Земле у тебя все было прекрасно, — успокоил Высший. — А здесь не ты один такой. У Сильвестра Панова ушли двое, у Инны Полонской — трое, у Дария Вассермана — один, у Вениамина Ленского — двое.

— Ну, уж последнее… — протянул Георг.

— Тем не менее…

В разговоре пошли недоговорки, и Андрей почувствовал себя совершенно лишним. Впрочем, он чувствовал себя лишним с самого начала. Все, что здесь обсуждалось, было внутренним делом Иных.

«Товаби, мне выйти?» — мысленно спросил он.

— Нет, — вслух ответил тот. — Разговор и тебя касается.

Андрей не представлял себе, с какой стороны его может касаться этот разговор. Советовались с ним, что ли? Абсурд! Это все равно, что охотнику советоваться со своей собакой. Или угрожали? Да не было в этом угроз! Тогда надо было бы расписать, сколько дери было убито при попытке к бегству, а не скольким удалось благополучно уйти. Это было скорее демонстрацией слабости, а не силы.

— Насколько я знаю, никто не вернулся, — продолжил Высший. — Их число растет не по дням, а по часам. Я не удивлюсь, если их уже завтра будет больше ста. Тем легче им будет перебить нас всех.

— Неужели без способности к мгновенному убийству наша власть действительно так слаба? — задумчиво проговорил Георг. — Есть же те, кто остается. Совершенно добровольно. Даже после убийства господина.

— Меньшинство. И это только начало.

— Они не ведают, что творят.

Высший вздохнул. Потом вдруг резко повернулся к сервенту.

— Андрей, ты тоже хочешь уйти?

Андрей молчал.

— Можешь говорить свободно. Мы здесь все без оружия. Разве что скальпель у Себастьяна. Мы не будем тебя удерживать.

— Георг уже спрашивал меня сегодня о чем-то похожем.

— Не увиливай! Ну? Что тебя у них привлекает?

— Свобода…

— Свобода совершать глупости! Да поймите же вы все! Это смерть для вас. Низший не может прожить без господина.

— Но так же было. До Эпохи Изменений.

— До Эпохи Изменений! Восемьсот лет назад! Вы теперь совсем другие. Восемьсот лет селекции и пятьсот лет имплантирования. Вы — практически наши творения!

— Что же вы с нами сделали?

— Неверный тон, Андрей! Не сокрушаться надо, а радоваться. Очень много хорошего. Ты сообразительнее любого парня твоего возраста, жившего восемьсот лет назад, ты на порядок быстрее обучаем, у тебя лучше память и крепче здоровье. Наконец, ты можешь мысленно общаться с Иными и Высшими. У прежних людей сознание было закрыто. Они могли только подвергаться сканированию, но сами были немы. Им было недоступно ментальное общение. Вы не нужны были нам такими. Чтобы вас использовать и вписать в общество, нам надо было хоть немного подтянуть вас до себя. В первые годы Эпохи Изменений Иные не зря затеяли Политику Тотального Уничтожения. Мы просто не понимали, что с вами делать. Должны были появиться Высшие, чтобы понять это и суметь построить действительно гармоничное общество, в котором вы заняли свое место.

— А при чем здесь невозможность обойтись без господина?

— Это оборотная сторона медали. Послушание господину стало для вас физиологической потребностью.

— Стало или было сделано вами?

— Было сделано, — с расстановкой произнес Высший. — Мы не могли поступить иначе. Вам нельзя доверять власть даже над самими собой. Ты не представляешь, чем было человеческое общество восемьсот лет назад, а я жил в нем. Войны, терроризм, нищета и насилие! Власть глупцов и извращенцев! Убийцы и мошенники — наверху пирамиды! Вы этого хотите? У нас уже война, и она началась вместе с вашей «свободой»! Роман — еще самый достойный среди ваших будущих императоров. Дальше будет хуже!

В этот момент их прервали.

— Товаби, я могу войти? — раздался голос за пологом палатки.

— Это Эмиль, — пояснил Георг. — Мой дери.

Товаби понимающе посмотрел на Иного.

— Пусть войдет.

В палатке появился совсем юный homo naturalis лет семнадцати. Впрочем, он был уже высок и плечист, только мальчишеское лицо выдавало возраст. Черные озорные глаза с обожанием смотрели на господина и с нахальным любопытством — на все остальное. Однако, увидев столь изысканное общество из Высшего, двух Иных и деваби, юноша почтительно опустился на колени у входа в палатку.

— Ну как, Эмиль? — спросил Георг.

— Нас не пустили, ваби.

— Как? Просто выгнали?

— Нет. Дери, ушедшие от живых господ, строят свой лагерь рядом с лагерем Романа, но не под куполом. В зону защитного поля нас не пускают. Роман сказал, что Иные могут заставить нас послушаться и мы устроим какую-нибудь диверсию.

Георг рассмеялся.

— А он догадлив!

Андрей вопросительно посмотрел на него.

— Помнишь, о чем мы говорили сегодня днем? Ты высказал предположение о том, что в лагерь Романа можно заслать диверсанта, который выключит силовую установку. Я давно уже сделал это. Но Эмиль, как видишь, вернулся ни с чем. А как твои спутники? — обратился он к Эмилю.

— Остались там. Ваби Вениамин их не накажет?

— Посмотрим. С Эмилем ушли двое дери Вениамина Ленского, — пояснил Георг для Андрея. — И это было с нашей подачи. Если бы Эмиль пришел один, это могло бы вызвать подозрения. Да и этот лес не для одиноких прогулок.

— Они еще говорили… — Эмиль замешкался, — что если мы хотим проникнуть в лагерь, мы должны убить своих господ, или люди Романа сами сделают это. Еще Роман сказал, что убить чужого ваби легче. Пусть каждый из нас убьет Иного, а они уж «позаботятся о наших господах».

— Так, — задумчиво проговорил Георг. — Похоже, нам предстоит веселая ночь. Может быть, провести им всем сканирование на сон грядущий?

— Ужесточение контроля может вызвать дополнительную волну эмиграции, — вздохнул Высший. — Как ты думаешь, Георг, что опаснее: наличие внутреннего врага или усиление внешнего?

— Я бы провел сканирование.

— Хорошо, убедил.

— Эмиль, — обратился Георг к юноше. — Передай всем моим дери, чтобы в восемь часов вечера пришли ко мне для разговора.

— Да, ваби.

— И тебе спасибо. Я очень доволен твоей работой. Можешь идти.

Юноша вышел, и Андрей вопросительно посмотрел на товаби. Зачем все-таки его сюда пригласили?

— Нас прервали, — начал Высший. — Речь шла о том, что Роман толкает вас к гибели. Без послушания господину homo passionaris без особых последствий может обойтись несколько месяцев, homo naturalis — чуть больше года. Потом начинаются необратимые изменения.

— Какие?

— Есть две основные возможности. Первая. Все начинается с глубокой депрессии, переходящей в истерию или маниакально-депрессивный психоз, на последней стадии возможна шизофрения. Потом — разрушение мозга и смерть. Вторая. Если низший в таком состоянии получает доступ к наркотикам, он быстро становится наркоманом. Смерть наступает примерно через такой же промежуток времени: два-три года. Так что я бы порекомендовал Роману подальше спрятать медикаменты от своих людей.

— И вы это сделали с нами?!

— Андрей, ты меня удивляешь. Можно подумать, что тебе в школе об этом не рассказывали.

— В школе говорили, что это проявление основного закона гармонии.

— Так оно и есть. Просто мы приложили некоторые усилия, чтобы заставить вас подчиняться этому закону.

— Меня бы больше интересовало, как ему не подчиняться, — угрюмо проговорил Андрей.

— Никак. Это свойство вашего организма. Без воды низший может прожить пять-десять дней, без господина — два-три года. Все. Давай закроем этот вопрос.

— Товаби, зачем вы мне об этом рассказали?

— Чтобы ты имел реальное представление о ситуации. Ты ведь не верил в закон гармонии, считал пропагандой, да?

— В какой-то степени.

— Теперь поверил?

Андрей некоторое время молчал. Он поверил. Товаби не стал бы рассказывать ничего, что могло бы вызвать ненависть дери, если бы это не было правдой.

— Да.

— Тогда мы можем продолжить разговор. Ты уже, наверное, понял, что если план Романа удастся и он уничтожит всех Иных, максимум через три года умрут все остальные и он в том числе. Я не хочу допустить гибели этих людей. В них слишком много вложено. Труд селекционеров, хирургов, психологов, преподавателей. Не говоря уже об Иных, каждый из которых так же ценен, как сто homo naturalis.

— Что вы от меня хотите?

— Я хочу передать тебе власть.

— Что?!

— К сожалению, с легкой руки Романа, Иные здесь воспринимаются низшими как враги, и его план вполне может осуществиться. Только ты можешь защитить их. И это спасет всех вас.

— Как?

— Иные уйдут в тень. Ты будешь командовать лагерем. И тогда наш лагерь не будет восприниматься как оплот власти Иных. Такая же республика, как у Романа. Даже лучше, потому что Иные будут слушаться тебя в обмен на защиту. Перевернутая система. Это привлечет к тебе людей.

— Иные будут слушаться меня?

— Я им прикажу.

— Товаби, это не обманет Романа. Все знают, что вы — мой господин.

— Мне осталось жить несколько дней… в лучшем случае.

— Товаби!

— Операция оказалась бесполезной, Андрей. У меня поражены внутренние органы. Скоро из меня начнут расти желтые цветы, как из мертвеца. Кстати, Георг, когда я умру, не забудьте уничтожить тело. Никаких дурацких похорон, поняли?

Георг спокойно кивнул.

— Самое смешное, что при действующей функции биологического контроля с этой напастью можно было бы справиться за час, — господин усмехнулся. — Да и с вашим бунтом тоже. Ну, что, Андрей, ты согласен на мое предложение?

— Значит, у меня не будет господина?

— Нет, я не могу этого допустить. Обязательно будет. Я хочу передать тебя Георгу.

— Тогда это блеф. Вы предлагаете мне роль марионетки.

— Нет. Я предлагаю тебе реальную власть. Но Георг будет тебя контролировать, чтобы ты не слишком увлекался, и оберегать от чрезмерного упоения властью. К тому же я не хочу для лагеря безумного командующего. Но то, что ты станешь дери Георга, должно остаться между вами. И останется. Георг этого не покажет при посторонних. Я хочу, чтобы ты осуществил переход сейчас же. На колени перед Георгом!

— Нет!

— Что?

— Товаби, я должен подумать.

— Хорошо. Сутки на размышление.

Были уже сумерки, когда Андрей вышел из палатки товаби и медленно направился к себе. На ночь были выставлены дополнительные посты. Иные переселились в центр лагеря. У их палаток толпились небольшие группки homo naturalis. Ваби проводили сканирование на сон грядущий.

У кромки леса мелькнула какая-то фигура. Андрея это заинтересовало. Он подошел ближе. Серая куртка homo naturalis. Еще один шпион? Андрей нырнул в лес, почти бесшумно проскользнул в зарослях и возник на дороге у беглеца. Тот остановился как вкопанный.

— Олег? Ты куда?

Олег Алексеев смотрел на него с ненавистью. Куртка теперь была надета, а не накинута на плечо, но рукав ее висел.

— К Роману. Или ты расстреляешь меня так же, как Глеба и Женю?

— Почему? Зачем ты бежишь?

Олег только усмехнулся и попытался обойти Андрея, но тот схватил его за рукав у локтя. Пустой рукав.

— Что с тобой?

— Мне ампутировали руку. Теперь понимаешь? Мой коэффициент ценности теперь ниже критического. Меня скоро все равно убьют.

— Кому тебя передали?

— Георгу. Правда, он не успел меня принять.

— Георг — очень хороший господин.

— Такой же, как и все. Они на мне исследуют течение болезни. Когда эксперимент будет закончен, останется только уничтожить экспериментальный материал.

— Я не дам тебя убить.

— Ты?! — Олег нервно рассмеялся. — Ты такой же раб, как и я!

Андрей чуть было не сказал, что Высший передал ему власть. Этого ни в коем случае нельзя было говорить! Все должно выглядеть… совсем по-другому.

Сервент отпустил рукав Олега, повернулся и зашагал к лагерю.

Ночью была перестрелка, в которой погибло несколько homo naturalis. Среди Иных жертв не было. Андрей не спал и принял участие в заварушке. Чертовски неприятно стрелять во тьму, сознавая, что ты представляешь собой прекрасную мишень. В лагере всегда заведомо светлее, чем в лесу, даже без искусственного освещения.

Товаби лежал все в той же палатке и тяжело дышал. Он умирал. С прошлого разговора прошло меньше суток. Здесь же были Себастьян и Георг.

— Ну? — спросил Высший.

— Я согласен принять власть, товаби, но у меня есть несколько условий.

— Валяй!

— Я хочу, чтобы никто в моем лагере не был убит Иными или по их приказу без моего согласия.

— Хорошо. Только побольше прислушивайся к голосу разума.

— Иные не должны носить оружие.

— Тогда обеспечь им охрану.

— Обязательно.

— Тогда ладно.

— Мои приказы должны быть приоритетны и для Иных, и для низших.

— Могу поручиться только за Иных. У низших завоевывай авторитет сам.

— Иные могут поддержать меня своим авторитетом.

— Тайно поддержат, если твои приказы будут разумны. Явная поддержка может тебе повредить.

Андрей поморщился.

— Сойдет пока.

— Есть еще условия?

— Я подумаю.

— Думать некогда.

— Нет.

— На колени, — тихо приказал Высший.

Андрей нехотя опустился на колени перед умирающим.

— Дери, — с трудом проговорил тот. — Твоим новым господином будет Георг Левин. Слушайся его во всем.

Андрей молчал.

Товаби неровно задышал, и его рука конвульсивно сжалась.

— Нет времени, Андрей, — прошептал он. — Совсем.

— Долг сервента — послушание господину, — быстро проговорил Андрей и повернулся к Георгу: — Господин велел во всем слушаться вас, ваби.

— Хорошо, дери, — проговорил Георг. — Я тебя принимаю.

И начал сканирование. Надо отдать ему должное, не особенно мучил. Но в мозгах что-то переключилось, словно нажали на некую кнопку. Андрей стал смотреть на Георга иначе. Теперь тот был его господином.

— Дай мне руку, дери, — ласково сказал Георг.

Андрей покорно протянул руку и почувствовал удовольствие от послушания. Георг завернул рукав и поменял параметры имплантата.

— Теперь я твой господин! Встань!

Сервент подчинился. Он чувствовал себя собачкой на поводке. Поводок взяли и передали другому хозяину. Почему он не ушел? Возможно, это был его единственный шанс освободиться, и он упустил его.

«Все нормально, Андрей, — услышал он мысли Георга. — Все хорошо. Через это надо было пройти».

«Я должен носить твое имя на куртке?» — зачем-то спросил Андрей.

«Нет, конечно. И имя Высшего лучше спороть».

«Потом, ваби».

«И не называй меня «ваби». Боюсь, что ты можешь забыться на людях. Лучше по имени».

«Хорошо».

Товаби с удовольствием смотрел на них.

— Ну, слава богу! Свершилось, — вслух сказал он. — Теперь я хочу с вами попрощаться. Себастьян, дай мне руку.

Иной подошел и опустился на колени рядом с Высшим. Тот пожал ему руку.

— Спасибо за все. Я знаю, что ты сделал все возможное… Георг!

История повторилась, только Высший что-то сказал ему мысленно.

— Андрей!

Сервент подошел к бывшему господину. Высший взял его руку. Андрей даже вздрогнул. Это было первое рукопожатие товаби.

— Я на тебя надеюсь. У вас с Георгом должны быть гармоничные отношения господина и дери, несмотря на их тайну. Его забота, твое послушание. Не подведи! Это одно из условий нашего успеха.

Пришли другие Иные. Очевидно, товаби мысленно пригласил их на прощание.

— Нам уйти? — спросил Георг.

— Нет, останьтесь.

Высший всем им говорил что-то мысленно, и они, уходя, внимательно смотрели на Андрея. Речь шла о нем.

Когда церемония закончилась, день уже близился к закату. Они остались в палатке в том же составе: Высший, Георг, Себастьян и Андрей.

— Ну, все. Спасибо всем, — устало сказал товаби. — Себастьян, давай сюда твое лекарство.

Красивый Иной протянул ему пластиковый стакан с водой и маленькую красную таблетку.

— О, ужас! — усмехнулся Сергей. — Я даже не в состоянии сам остановить себе сердце.

Он запил таблетку и отдал стакан врачу.

— Что это? — взволнованно спросил Андрей и с ужасом посмотрел на Себастьяна.

— Помолчи! — сквозь зубы процедил Георг.

Высший повернулся на спину и закрыл глаза. Все почтительно замолчали. Георг крепко держал своего нового дери за руку. Через пару минут Себастьян вновь опустился на колени рядом с товаби, пощупал ему пульс и кивнул Георгу.

— Мы должны уничтожить тело, — спокойно сказал тот и поймал на себе взгляд дери. — «Высшие всегда сами выбирают момент своей смерти. Это их привилегия», — мысленно пояснил он.

«А Иные?».

«Момент смерти Иного выбирает его Высший, если, конечно, это не убийство или несчастный случай. Так же, как момент смерти низшего выбирает его господин».

«Я знаю. Погоди уничтожать тело товаби. Помоги мне».

Андрей подошел к мертвому и взял его под мышки.

«Что ты делаешь?».

«И яд, и ГЛД на слабой мощности не оставляют следов, ведь так?».

«Что ты хочешь этим сказать?».

«Значит, только Иной сможет отличить один вид смерти от другого?».

Андрей уже вытянул тело из палатки. Георг палец о палец не ударил, чтобы помочь ему.

«Да».

«Ты спрашивал, что я делаю? Так вот, я выполняю волю покойного!».

Андрей вытащил тело Высшего на площадь среди палаток и положил в грязь. Иной смотрел на это одновременно с недоумением и ужасом. Сервент выпрямился и вытер пот со лба.

«Георг, я хочу, чтобы сюда собрался народ».

«Не стоит делать это через меня». — Иной, кажется, все понял.

«Позови Иных. Низшие сами припрутся, из любопытства, увидев толпу».

«Низшие не осмелятся вмешаться в дела Иных. Так что если толпа будет состоять из Иных, они не посмеют сунуть носа».

«Ты прав, черт побери! Позови Эмиля».

Андрей поднял ГЛД и направил его на Георга.

«Ты в меня выстрелишь?» — поинтересовался тот.

«Что вы! В своего господина? Это для убедительности».

Себастьян обеспокоенно смотрел на них. Георг успокоил его взглядом.

Прибежал Эмиль.

— Эмиль — обратился к нему Андрей. — Собери сюда всех низших. Пусть они будут вооружены. Иначе твой господин умрет.

Юноша с ужасом посмотрел на гамма-лазер и побежал к палаткам.

«Теперь дело за тобой, Георг, зови Иных».

«Хорошо».

Толпа собралась уже минут через десять. Андрей обвел глазами собравшихся. Иные были почти равномерно распределены среди homo naturalis. Хорошо.

— Я убил своего господина, — спокойно сказал Андрей. — Высшего больше нет. Вы свободны. Сделайте два шага назад. Вот так.

Он перевел ГЛД на среднюю мощность и направил его на труп Высшего. Тот вспыхнул небольшим жарким факелом и мгновенно обуглился. Товаби, конечно, не заслуживал такой участи. Он все же был неплохим господином, но ради дела чем не пожертвуешь…

Андрей усмехнулся. Это не было жертвой. Он испытал странное удовольствие, сжигая труп хозяина. Иллюзия освобождения!

— Теперь… Дери… Нет, люди! Под прицел Иных! Быстро! Не стрелять без приказа.

Он с облегчением увидел, что его послушались. На стоявшего рядом Георга тоже были направлены ГЛД его дери. Георг опустил голову. Он не заслуживал такой участи. Он был, пожалуй, лучшим из всех виденных Андреем Иных. Но речь шла не о заслугах.

— Ваби! — с усмешкой произнес Андрей. — Сдайте оружие!

Георг был без оружия, Себастьян пожал плечами, пытаясь показать то же самое, остальные послушались. «Так просто?» — удивился Андрей. Или это помощь Георга? Или слово Высшего? Скорее последнее.

— А теперь свяжите их! — приказал Андрей и хладнокровно наблюдал, как Иным стягивают руки ремнями и веревками от палаток.

«А ты не переигрываешь?» — услышал он мысль Георга.

«Глубокое сканирование — это тоже неприятно».

«Тошнота при глубоком сканировании — это побочный эффект, а не пытка. У дери с последней моделью имплантата такой реакции вообще нет. Не увлекайся местью!».

Андрей посмотрел на руки Георга. Да, стянули их от души, не пожалев сил.

«Больно?».

«Не надейся. Иные не чувствуют боли. Но не полезно для здоровья».

Андрей слегка ослабил ремни.

— А теперь отведите их в большие палатки в центре лагеря, по одиннадцать в каждую. Артем, Макс! — обратился он к дери Георга. — Вы отвечаете за охрану. Даня и Мартин — вам в помощники.

Последние были дери Сильвестра, не слишком любившие Георга. Андрей надеялся, что они будут эффективно следить за первыми.

— Так. Четверых, пожалуй, мало. Вениаминовы. Леня и Иван — с ними. Уведите! И охранять как зеницу ока!

Эмиль попытался увязаться за пленниками.

— Стой! — приказал Андрей. — Эмиль Георгиев назначается моим адъютантом.

Юноша послушался. Кажется, получалось.

— Друзья мои! — обратился Андрей к собравшимся. — Теперь мы с вами вместе решим их судьбу. Какие будут предложения?

— Убить! — раздался голос Аркадия, рослого парня лет тридцати, дери Георга.

Его поддержали. Громко и с энтузиазмом.

«Неужели не было совсем ничего хорошего? — думал Андрей, глядя на орущую толпу. — Они же вас поили, кормили и одевали. И лечили к тому же. Да, конечно, вы на них работали. Но и они не бездельничали. И не купались в роскоши на ваши деньги».

Андрей посмотрел на толпу внимательнее. Нет, кричало меньшинство, припоминая обиду за обидой, выдвигая обвинение за обвинением. Но активное меньшинство. Конечно, этим людям было ужасно в построенном Иными обществе. Никакой свободы, никакой инициативы — только послушание господину. Те же тихие и покорные, которым было спокойно и комфортно под властью Иных, и сейчас молчали. И они так же послушно допустят гибель своих ваби, к которым наверняка привязаны, как и позволяли им распоряжаться своей судьбой.

Он подождал, когда толпа накричится вдоволь, а потом сказал:

— Я предлагаю, чтобы судьбу каждого Иного решили его дери. Теперь это будет так. Мы будем приказывать Иным, а не они нам.

По толпе пронесся гул одобрения.

— Но часть дери наших пленников в лагере Романа и рядом с ним. Поэтому прежде мы заключим мир с Романом и, возможно, объединим лагеря.

— Молодец, Андрей! — крикнул Мстислав, дери Себастьяна. — Мы пойдем туда.

Толпа поддержала.

Всю толпу к лагерю Романа Андрей, разумеется, не потащил. Пошло маленькое посольство из трех человек: сам Андрей, Эмиль и Мстислав. Да и не сразу. К визиту надо было как следует подготовиться.

Через Георга бывший сервент надеялся поддерживать ментальную связь с Эмилем.

«Ну, как ты?» — мысленно спросил он у своего нового господина, шагая по сумеречному лесу к лагерю Романа.

«Как в тюрьме».

«Ничего, ваби, через это надо пройти».

«Сволочь мстительная!».

«Ну-уу, представь себе, что это комната для наказаний».

«Я делал это когда-нибудь с тобой?».

«Не со мной, так с другими. Серж Бекетов делал».

«Значит, поделом».

«Неблагодарный! Я же тебя спасаю».

«Будем надеяться».

У силового купола их встретил Виктор Завадский.

— Рад видеть тебя, Андрей. До нас уже дошли слухи. Поздравляю.

— Спасибо. Быстро вы обо всем узнаете.

— Прошло больше трех часов.

— Я хотел бы поговорить с Романом. Вы нас пустите?

— Тебя, да. Остальных — вряд ли.

— Это мои люди. Они нужны мне.

Виктор задумался.

— Ладно, я посоветуюсь с Романом.

И скрылся за полупрозрачной силовой стеной. Андрей посмотрел ему вслед. За ровной дымкой защитного поля призрачно мерцали костры и сияли в полутьме желтые пятна палаток. За его пределами было влажно и зябко. Андрей поежился.

Виктор быстро вернулся.

— Заходите! — коротко приказал он. — Только сдайте оружие.

Роман Завадский сидел у костра и шевелил угли длинным прутом. Здесь же расположились и остальные бывшие сервенты Завадского: Вероника, Надежда и Борис. Одинаковые красные куртки со споротыми именами господина. Роман поднял глаза.

— Садись. С чем пришел?

— С миром.

— Я так и думал. Ты зря оставил их в живых.

— Иные нужны нам.

— Что они тебе наговорили?

— При чем тут «наговорили»? Иные — это как минимум медицинская помощь.

— Медицинская помощь! Она у них слишком дорого стоит. Свобода за медицинскую помощь — не слишком ли высокая плата?

— Теперь не мы у них в плену, а они — у нас.

— Не обманывай себя! Пока жив хоть один Иной, у нас нет и не может быть свободы. И то, что они у тебя под замком, — это их желание, а не твое. Значит, они считают, что сейчас им так выгоднее. Достаточно одному из них приказать своему дери его выпустить, и он выпустит. Просто не сможет ослушаться.

— Почему ты так уверен?

— Потому что знаю немного больше, чем ты.

— Я тоже кое-что знаю. Без господина дери погибает за два-три года.

— А-аа, нарушение гармонии! Больше их слушай.

— Роман, я сам видел реакцию Глеба на убийство Высшего. После этого можно было поверить. Картинка, знаешь, не из приятных!

— Ты видел, а я чувствовал. Кстати, ты тоже должен был почувствовать. Ты же убил своего господина?

— Да. Я это чувствовал. Но ты же мне не веришь. Я счел, что рассказ о Глебе покажется тебе более убедительным. Что ты на это скажешь?

— Нормальная реакция имплантата.

— Что?

— Имплантированная реакция. На твоем (и на моем тоже) имплантате записана программа, которой ты подчиняешься.

— Как?

— Как биоробот. И любой Иной и Высший имеет к ней доступ. Ему достаточно минут пятнадцать покопаться в твоих мозгах, и он перепрограммирует тебя на себя. И ты будешь смотреть на него, как на небожителя, говорить ему «ваби» и слушаться, как оракула. Это называется переход.

— Откуда ты знаешь?

— Я расшифровал архивные карточки. Ты тоже можешь прочитать. Там много интересного. Но имплантированной реакции на смерть при отсутствии господина я не встречал. Хотя не думаю, что они на это неспособны. Просто они существа аккуратные и обязательно бы внесли ее в реестр. А так все есть. Ты знаешь, что радость от послушания господину — одна из самых сильных имплантированных реакций? — Роман в упор посмотрел Андрею в глаза и усмехнулся. — У нас с тобой еще ничего. А ребята помоложе, у которых стоит последняя модель имплантата — вообще тащутся. Круче секса!

— Ну и чем тебе не нравится? — угрюмо поинтересовался Андрей.

— Предпочитаю естественные реакции. Это еще не все. Запрет на убийство господина — тоже имплантированная реакция. Очень жесткий запрет, между прочим. Я до сих пор не понимаю, как ты смог убить твоего товаби. Даже я этого не смог, хотя у меня были основания. После того как я убил Иных, я минут двадцать думал, что умираю, так было хреново. И со всеми также, после каждой нашей вылазки. При хорошей работе имплантата ты должен стоять с ГЛД в руках под дулом ГЛД своего господина и покорно ждать, когда он выстрелит. Я читал все эти технические характеристики на имплантаты разных моделей. Правда, иногда техника барахлит. Может, у тебя имплантат неисправен? Посмотри свою карточку. Хотя они обычно в этом случае делают повторную операцию.

— А что у тебя были за основания?

— Для убийства? Все очень просто. До примитивного. Он убил моего брата.

— Остановка сердца?

— Да, как потом выяснилось. Сначала мне сказали, что он умер во время операции, и товаби очень утешал меня. Но я не поверил. В самый дальний угол сознания спрятал это неверие, чтобы во время очередного сканирования господин его не обнаружил и не заставил забыть обо всем. А я тем временем изобретал программу дешифровки карточек Иных. Наверное, до сих пор бы ее изобретал, если бы ко мне не попали некоторые разработки отщепенцев. У них были свои гении. Я только закончил их работу. В величайшей тайне, сидя тише воды, ниже травы, играя послушнейшего дери, чтобы товаби, не дай бог, не пришло в голову провести сканирование повнимательней. Не пришло. Наконец, я сел за компьютер для низших и прочитал архивы Иных. Это было ужасно. Словно на меня упала чугунная плита. Психологический шок. Как я смог скрыть это от товаби? Уму непостижимо.

— Так что там было?

— Кроме того, что я уже сказал? О моем брате. Он попал в автокатастрофу, и ему раздробило ноги. Я знал об этом. Потому и не поверил в смерть на операционном столе. Жизненно важные органы не были повреждены. В карточке было написано: «Для спасения дери Валентина Завадского необходима ампутация обеих ног. Так как эта операция снизит коэффициент ценности дери ниже критического, ее проведение является нерациональным. По решению господина дери сделана эвтаназия в форме остановки сердца».

Роман сжал губы и опустил голову. Потом вздохнул.

— Там было еще много интересного. Я увлекся. Например, точные и исчерпывающие сведения о том, какому дери, когда и почему остановлено сердце. Иные любят порядок, а посему хранят архивы столетней давности. Очень интересно читать жизнеописания мертвецов. А также их смертоописания. Помнишь, как нам трактовали постулат о том, что господин выбирает момент смерти для своего дери? «Господин как можно дольше поддерживает в дери жизненную энергию, делясь с ними своей, что намного продлевает их жизнь. Но наступает момент, когда поддержка больше невозможна. Организм дери уже слишком слаб, чтобы принимать ее. Тогда господин выбирает для дери момент смерти и сообщает ему об этом, как правило, не называя точной даты. Дери может попрощаться со своими друзьями и родственниками и обязан сдать господину имущество, которым пользовался в течение жизни, а потом покориться воле господина. Господин предает дери легкой безболезненной смерти. Это происходит как правило всего за несколько дней, а чаще часов, раньше крайне мучительной естественной смерти». Бред! На самом деле все проще. Как только твой коэффициент ценности снизится ниже критического уровня — тебя убьют. Зачем кормить лишний рот? Не способен работать — умирай!

— Не может быть, — пробормотал Андрей.

— Может. Еще как может!

— Я хочу проверить информацию.

— Вероника, принеси дискету.

Девушка на минуту исчезла из ярко освещенного круга возле костра и вернулась с магнитной карточкой в желтой обложке. Андрей взял дискету и покрутил в руках.

— Я почитаю.

— Почитай. Но помни, что промедление не в нашу пользу. Я бы все-таки советовал тебе поставить по четыре человека с ГЛД вокруг каждой палатки с Иными и запалить их с четырех сторон.

— Нет. Даже теперь, после того, что ты мне рассказал, — Андрей вздохнул. — Там есть люди, которые мне очень дороги.

— Опомнись, Андрей! Там нет людей. Кто тебе дорог? — Роман придвинулся вплотную. — Господин перед смертью успел передать тебя? Бледнеешь! Кому? Кто убил твоего господина?

— Роман! Что с тобой?

— Встать! — в руке Романа появился ГЛД. — Я сразу понял, что-то не так в этой истории!

Андрей поискал взглядом своих спутников. Мстислав был рядом и уже вставал под прицелом гамма-лазеров Бориса, Надежды и Вероники. Эмиль исчез.

— Встать! — повторил Роман, и Андрей начал медленно подниматься.

— Вы совершаете большую ошибку, — проговорил он. — Мы могли бы договориться. А то, что ты сейчас делаешь, на руку только Иным.

— Увы, иногда приходится убивать не только Иных, но и некоторых не в меру преданных им дери.

— Да с чего ты взял, что Высший успел передать меня?

— Слишком эмоциональное отношение к Иным. Кто все-таки твой новый господин? За кого ты так испугался? Ты сейчас умрешь, удовлетвори напоследок мое любопытство. Кого мне убить первым? Впрочем, я догадываюсь, — усмехнулся Роман. — Ну, кто же еще!

— У меня нет господина! — почти закричал Андрей.

— А-аа, значит, я угадал, — спокойно заметил Роман и быстрым четким движением выставил нужную на ГЛД мощность.

Андрей посмотрел вверх на туманные звезды, полускрытые пеленой защитного поля. Вдруг пелена исчезла, звезды стали яркими и крупными, и силуэты деревьев четко проявились на фоне неба. Рядом, лицом в костер, упала Вероника Завадская, и пламя охватило ее длинную светлую косу. В лагере одновременно вспыхнуло несколько палаток, и в свете пламени замелькали фигуры вооруженных людей.

Роман резко схватил Андрея за руку и загородился им. У виска блеснул ствол гамма-лазера.

Да, Андрей просил подстраховать его переговоры и приказал своим людям окружить лагерь Романа, а Эмилю — по команде найти силовую установку и выключить ее в случае опасности. Но он не отдавал такой приказ! Связь с Эмилем была через Георга. Андрей должен был мысленно сообщить ваби о начале захвата, а тот — передать приказ другому своему дери. Но приказ не обязательно должен быть облечен в слова. Значит, сервент просто испугался, Георг почувствовал это и сам принял решение.

— Бросайте оружие! — раздался голос Артема Георгиева, дери, которому Андрей приказал командовать группой поддержки. — Лагерь в наших руках. — И в круг света костра вступили одновременно человек пятнадцать вооруженных людей.

— Я обещаю тебе жизнь, Роман, если ты меня отпустишь, — сказал Андрей. — Вам всем.

— Ты уверен, что можешь это обещать?

— Они не выстрелят.

— Они-то не выстрелят, — задумчиво проговорил Роман и отпустил своего пленника. Артем отобрал у него гамма-лазер.

Пленных поместили еще в трех охраняемых палатках. Учитывая, что Андрей не спешил выпускать Иных, лагерь теперь напоминал военную часть при тюрьме. Ситуация казалась слишком нестабильной. Впрочем, простой и надежный путь стабилизации существовал — стоило только освободить Иных и передать им пленников в качестве дери. Но это означало потерю собственной свободы. Уж очень не хотелось, особенно после того, что рассказал Роман.

Андрей сидел за компьютером в административной палатке и искал в архиве свою карточку. Программа дешифровки уже работала. Осталось накормить ее информацией. Он отсортировал красные карточки homo passionaris и стал совать их в дисковод одну за другой. Вот, наконец, «Андрей Бекетов». На экране развернулась таблица.

«Андрей Бекетов. Homo passionaris. Дата рождения: 17 марта 2811 года 6.30 утра. Первый господин: Сергей Бекетов. Родители: Инна и Давид Бекетовы.

Генетическая карта (составлена 19 марта 2811 года)…».

Дальше шли малопонятные схемы и термины, так что Андрей сразу перешел к «Примечаниям к генетической карте».

«Возможна наследственная склонность к девиантным поступкам.

Рекомендуемая модель имплантата: ИМБ-18412795.

Рекомендуемые сферы использования дери (по генетической предрасположенности): помощь в научных и инженерных исследованиях, проводимых в экспедициях, охрана экспедиций.

Сведения об имплантировании:

20 марта 2811 года установлен управляющий имплантат модели ИМБ-18412795. Операция прошла без осложнений. Имплантат доступен и легко программируется.

Имплантированные реакции:

Удовольствие от послушания +.

Депрессия от непокорности господину +.

Удовольствие от исполнения «Правил для низших» +.

Запрет на убийство господина +.

Запрет на самоубийство без приказа господина +.

Физиологическая реакция на убийство Иного или Высшего +.

Острая депрессия и упадок сил от отсутствия послушания господину +.

Активизация ментальной деятельности вследствие имплантирования — 250 %.

Ментальная связь +.

20 марта 2815 года проведено первое глубокое сканирование. Реакция на сканирование болезненная.

Функционирование имплантата: хорошее. Дери послушен и легко обучается.

Обсуждался вопрос об установке новой модели имплантата ИМБП-18412801 для изменения реакции на глубокое сканирование. В связи с хорошей работой функций старого имплантата повторная операция признана нерациональной.

Сведения о сканированиях…».

Следующий раздел был огромен и содержал отчеты о всех ежемесячных сканированиях сознания юного дери. Быстро наскучило просматривать, и, что творилось у него в голове в четыре-пять лет, Андрей пролистал этот раздел, не читая.

«20 марта 2817 года по результатам предыдущих сканирований составлена психологическая карта…».

Ниже шли многочисленные параметры с цифрами и процентами, которые ничего не говорили Андрею. Среди терминов он понял процентов тридцать типа «темперамент», «экстраверсия-интроверсия», «шизофрения», «паранойя» и «истерия». Судя по всему, товаби считал его интровертом, склонным к истерии. Андрей пролистал дальше.

Опять сведения о сканированиях. Аккуратнейшим образом. Обо всех. У Андрея начала пухнуть голова. Как Роману удалось прочитать не только свою карточку, но еще и энное количество чужих! Андрей искренне поражался величию его подвига.

Сведения о наказаниях. Да-да, конечно. Трехдневная отсидка в комнате для наказаний. Результаты удовлетворительные… Сведения о браке. Сведения о подруге.

У Андрея болели глаза. Была уже глубокая ночь.

«7, 14 и 21 сентября 2833 года проведена глубокая психокоррекция с целью нормализации реакции на убийство. Дополнительное программирование управляющего имплантата прошло успешно. Дери дал согласие на психокоррекцию и проявил покорность. Осложнения после психокоррекции, характерные для представителей подвида homo passionaris, в данном случае маловероятны».

И наконец…

«15 июня 2839 года произведена передача дери Георгию Левину, Иному. Перепрограммирование управляющего имплантата прошло успешно».

Андрей откинулся на спинку стула и полуприкрыл глаза. В лесу возле лагеря зашумела листва. Близился рассвет.

— Ну что, прочитал?

Андрей резко повернулся. У входа в палатку сидел Георг и устало смотрел на него.

— Как ты здесь оказался?

— Ты был так увлечен изучением технической документации на себя, что войти незамеченным не составляло никакого труда. Тут целый полк мог войти и взять тебя голыми руками.

— Я спрашиваю не как ты вошел в палатку, а как ты освободился.

— Меня освободили мои дери. Ты же сам сказал, что дери должны решать судьбу своего господина.

— И ты подтолкнул их к этой мысли, да?

— Почти нет. Чувство любви к господину, как ты заметил, не имплантировано, но оно формируется в процессе послушания. Вся работа имплантата на это ориентирована. Как же мои дери могли допустить, чтобы их любимый господин, которому так приятно подчиняться, сидел связанным под охраной?

— А охрана? Как они это допустили?

— Охрана — тоже чьи-то дери.

— Кто еще на свободе?

— Себастьян и Сильвестр. Остальные пока решили остаться. Ситуация недостаточно стабилизировалась.

— Решили остаться!

— Именно так. Пойми, Андрей, система не обращается. Мы создали очень стабильную иерархию. Она исключительно стабильна, поскольку естественна. Ты сегодня целую ночь читал свою карточку. Я могу это сделать за пять минут. И ты хочешь, чтобы я тебе подчинялся? До эпохи имплантатов планета Истар еще могла бы вас освободить. Тогда наша власть слишком сильно зависела от нашей способности убивать. Теперь, к счастью, нет. Технология надежнее страха.

— К вашему счастью!

— И к вашему тоже. Вы занимаете ваше место в обществе не потому, что мы вас презираем, унижаем или эксплуатируем. Вы просто не можете занимать другого.

— Ладно, допустим. Вы много умнее и могущественнее нас. Вы должны быть у власти. Но зачем надо было лишать нас свободы воли?

— Вы не лишены свободы воли. Просто она несколько ограниченна, и введены дополнительные стимулы. Мы не могли оставить вас в первобытном состоянии. Человек естественный слишком глуп и эгоистичен. Это источник вечной дисгармонии и нестабильности. Пойми, мы сделали вас лучше…

— Биороботами с программой на имплантате!

— Успокойся, Андрей. Ты попробовал власти и отравился ею, как любой низший. Тебе нужна психокоррекция.

И Андрей почувствовал начало сканирования.

— Нет! — он поднял ГЛД и направил его на Георга. — Уйди из моей головы!

— Ну, стреляй! — Георг раскинул руки и запрокинул голову. — Вот он я!

Запрет на убийство господина. Плюс.

Андрей не мог заставить себя нажать на курок. Он сжал зубы и попытался забыть, что целится в господина. Бесполезно.

— То-то же, — спокойно заметил Георг. — Кстати, ты мне грубишь последние двадцать минут. Говоришь вслух, на «ты», без «ваби»! Так обращаются к своему господину? Тебе не стыдно?

Самое ужасное, что стыдно было. Тоже имплантированная реакция? Андрей уже был готов пробормотать извинения. Ну нет!

— Хватит! — вслух сказал он, встал, отложил гамма-лазер и направился к выходу.

Георг увязался за ним.

— Что за очередную глупость ты задумал?

Андрей не ответил. Он поднимался вверх, туда, где на вершине холма был разложен костер. Сервент сел на серебристое бревно и вынул карманный нож. Георг опустился рядом. Посмотрел на нож.

— Ты с ума сошел! — выдохнул он.

— Понял, да? — усмехнулся Андрей.

— Это тебе не поможет.

Андрей вытянул вперед левую руку и сжал кулак. Потом взял нож.

— Надо дезинфицировать, — спокойно заметил Георг.

— Товаби никогда этого не делал.

— Товаби это не было нужно, Андрей.

— Ах, да! Конечно.

Они сидели у костра, на толстом гладком бревне. Было холодно. Прямо перед ними шумел и плавно покачивался сумрачный сереброствольный лес с крупными сиреневыми листьями, А справа из-за далекого туманного озера поднималось ярко-алое солнце.

Андрей сунул нож в костер и отдернул руку. Слишком большое пламя.

— В воду, — посоветовал Георг.

Андрей бросил нож в котелок, висевший над костром, и почувствовал облегчение. Экзекуция откладывалась. Хоть на несколько минут.

— А теперь давай поговорим, Андрей. Ты собираешься совершить ужасную ошибку.

— Это я уже слышал.

— Но не услышал. Во-первых, это очень мучительно, и я ничем не смогу помочь тебе, даже снять боль.

— Рана будет маленькая.

— Дело не в ране. Имплантат — очень сложное устройство, и его удаление нарушит микросвязи с нейронами твоего тела. Дикая боль. В истории было два случая удаления низшими своих имплантатов. Первый закончился смертельным исходом. Второму homo naturalis повезло больше. Он смог добраться до своего ваби и попросить помощи.

— И его не казнили?

— Зачем? Он и так наказал себя столь жестоко, как ни один Иной никогда бы не сделал. Ему вшили новый имплантат. Больше попыток удаления не было. Он счастливо дожил свой век в покорности господину. Но тебе не приходится рассчитывать на счастливый исход. Даже если ты будешь умолять меня о помощи, я ничего не смогу сделать. На этой проклятой планете мы стали худшими врачами, чем древние знахарки.

— Нет худа без добра. Зато вы стали никакими убийцами!

— Ты так думаешь? — поинтересовался Георг и загадочно улыбнулся.

Андрей с любопытством посмотрел на него.

— Вода кипит, — заметил Иной.

Низший занялся котелком.

— Какой у тебя коэффициент ценности? — без всякой связи поинтересовался Георг.

— А Серж тебе не сказал?

— Сказал. Я хочу, чтобы ты сам об этом вспомнил.

— А у тебя?

— Триста сорок. Было. До того как мы попали сюда. Теперь… Надо пересчитать… Двести шестьдесят три.

— Не густо для Иного, — усмехнулся Андрей. — Восемьдесят пять.

— Очень прилично для homo passionaris. И не жалко вырезать имплантат с такой цифрой?

— Абсолютно не жалко. У меня собственная шкала.

Андрей вынул нож из котелка и поднес к имплантату. Маленький кусочек пластика на предплечье. Меньше сантиметра. Красный. У homo naturalis — белый. Паспорт с именем обладателя, именем и идентификатором ваби или товаби, общественным положением, коэффициентом ценности и границами разрешенного передвижения. Возможно, там были еще какие-то параметры. Имплантат мог прочитать только Высший или Иной, равно как изменить его содержание. Низшему было положено знать только эти пять.

— Георг, а что там сейчас написано?

Иной посмотрел куда-то в бирюзовое небо.

— Андрей Бекетов, ваби: Георг Левин, мой идентификатор (ты не поймешь), сервент, восемьдесят пять, планета Истар, пульс: сто, крайнее нервное напряжение, рекомендуется срочное сканирование.

— Да? Это на небе написано?

— Андрей, хочешь ты этого или нет, — я твой господин, и для того, чтобы знать содержание твоего имплантата, мне не нужно на него смотреть. Информация поступает ко мне непосредственно, каждую минуту.

— Больше не будет! — усмехнулся Андрей и коснулся ножом кожи рядом с имплантатом.

— Стой! Будет, в любом случае. Не преувеличивай роль технологии! Сергей тебя передал, и я — твой господин. Это не твое или мое желание, это медицинский факт. Ты еще не осознал, насколько медицинский?! Признаешь ты меня или нет, не имеет абсолютно никакого значения. А теперь выслушай меня до конца! Всего три аргумента.

— Ну?

Он был прав, черт побери! Остановив руку, Андрей почувствовал привычное удовольствие от послушания господину. Не так круто, как от товаби, но тоже вполне себе. Медицинский факт! Впереди была трудная и мучительная борьба. Даже не с Георгом. С самим собой.

— Так, Андрей. Первый аргумент. Если ты вырежешь себе имплантат и останешься в живых (такая вероятность существует, хотя она невелика), твои люди последуют твоему примеру. Ты убьешь их.

— Ты меня не убедил. Прекрасно, если остальные последуют моему примеру. Они хотя бы умрут свободными.

— То, что ты сейчас сказал, на редкость глупо даже для homo naturalis. Они умрут. Точка.

— Надеюсь, не все. Это был первый аргумент. Второй столь же неубедителен?

— Слушай! Ты напрасно думаешь, что избавление от имплантата избавит тебя от зависимости от господина. Необходимость низшего подчиняться высшему не следствие высокой технологии, а выражение общемирового принципа гармонии. В первые десятилетия после Начала Изменений у низших не было никаких имплантатов, однако общественная система была уже очень близка к современной. Изобретение имплантатов только усилило гармонию и упрочило связь с господином. Да, вы стали послушнее. Это добавило обществу стабильности, но не более того.

— Ты еще надеешься убедить меня этим бредом? Ты же знаешь, что я читал!

— Там не вся правда. Нельзя перестать быть дери, Андрей! Операция установки имплантата необратима!

— Что ж, проверим. Был еще третий аргумент.

«Третий аргумент самый простой, радость моя. Как твой господин, я приказываю тебе не делать этого». — Георг не произнес этой фразы. Она прозвучала у Андрея в голове. Георг сказал это мысленно, как господин своему дери, и теперь внимательно смотрел на Андрея.

Вот оно! Третий аргумент еще и самый убедительный. Рука Андрея дрогнула. Он слишком четко представил себе, как отдает нож Георгу, чувствуя при этом невообразимую легкость и радость. Благодать! Сладостная покорность!

«Подчинение господину — высшее наслаждение для homo naturalis». Фраза из учебника. Самое ужасное, что в ней нет ни слова лжи. В этом Андрей убедился еще в детстве, когда родители приводили его в дом к товаби, чтобы маленький homo passionaris привыкал слушаться господина. Принести товаби стакан воды и быть от этого на седьмом небе от счастья. Сколько ему тогда было лет? Три? Или четыре? Первое яркое воспоминание детства? Возможно. После этого он смотрел на товаби, как на полубога. Впрочем, почему «полу»? Учебник лишь объяснял причину давно проверенного факта. Закон гармонии. Ну, нет!

— Иди ты! — сквозь зубы бросил он Иному и молниеносно разрезал кожу возле имплантата.

Боль. Жуткая. Невообразимая. Словно с тебя живьем сдирают кожу. Всю. А в мозг, в районе затылка, вонзилась длинная тонкая игла с чудовищным ядом, и голова раскалывается на части.

— Ты не дослушал! Ты не услышал главного!

Георг говорил что-то еще, но Андрей уже не воспринимал окружающего. Он не понимал, как смог закончить операцию. Усилие воли. Насилие над собой. И мертвый имплантат полетел в огонь. Зашипел поджаривающийся кусочек плоти, свернулись и обуглились еле заметные тоненькие нити искусственных нервов. «Словно щупальца», — теряя сознание, подумал Андрей.

Последнее, что он почувствовал, были руки Георга, который перевязывал ему рану.

Андрей открыл глаза. Над ним желтела крыша палатки. Рядом сидел Георг.

— Ну, наконец-то! — сказал Иной.

— Я был без сознания?

«Да. Десять дней», — Георг перешел на ментальное общение.

— Десять дней!

«Не вслух, Андрей! Я уже делал тебе замечание. Изволь разговаривать со мной, как с господином».

— Я вырезал свой имплантат. Или мне это только приснилось? Почему я понимаю твои мысли?

Георг вздохнул.

«Я тебе десять раз сказал, что от этого ничего не изменится!».

— А остальные реакции?

«В порядке. Перейди на мысленное общение и почувствуешь удовольствие от послушания».

«Но почему?».

«Почувствовал?».

«Да…».

«Потому что ты не удалил себе имплантат».

«Как?».

«Сейчас Эмиль принесет тебе еду. Поговори с ним. Ему сделали операцию в двенадцать лет. Он все прекрасно помнит».

«Ладно. А как остальные? Что сейчас происходит в лагере?».

«Иные на свободе, естественно. Бывшим сторонникам Романа сделали психокоррекцию и передали господам. Мне пришлось взять себе всех сервентов. Еще четверо homo passionaris на мою голову! Мне и одного много».

«Романа тоже? Почему четверо?».

«Ты правильно посчитал. Мы не сочли возможным сохранить жизнь Роману Завадскому».

«Когда?».

«Десять дней назад».

«Ты хочешь сказать…».

«Да. Когда ты читал карточки, он был уже мертв».

«Где его похоронили?».

«Здесь опасно хоронить, Андрей. Мы просто уничтожили тело».

«Даже так».

«Да, еще погиб Даня Сильвестров. Попытался последовать твоему примеру и вырезать себе имплантат. Мы не смогли его спасти».

«Я тоже был на грани, да?».

«В тебя влили добрую половину нашего лекарственного запаса, хотя ты этого и не заслуживаешь».

«Ну, и сэкономили бы».

«Ты все-таки очень нам помог».

Андрей прикрыл глаза. Да, он им очень помог! Раб, вернувший себе рабство. Да и другим тоже!

«Андрей, не воспринимай это так. То, что ты сделал, действительно очень хорошо. Была восстановлена гармония. Причем с минимальными жертвами. Если бы остался существовать лагерь Романа, смертей было бы гораздо больше. И не только среди Иных. Просто у тебя сейчас болезненное восприятие. Будешь получше себя чувствовать — сделаем психокоррекцию, и к тебе вернется радость жизни и хорошее настроение. Ладно, выздоравливай!».

Ваби на прощание слегка коснулся его плеча и вышел из палатки.

Вошел Эмиль и поставил перед ним тарелку с мясом.

— Местный зверь! — торжественно объявил мальчишка. — Господин говорил, что здесь должны быть крупные животные, чтобы было на что охотиться лиловой твари. Вот, подстрелили. На косулю похоже.

— Хоть есть-то можно?

— Можно-можно. Еще как!

Андрей принялся за еду. Действительно, неплохо, даже вкусно. Эмиль сел напротив него, по-турецки скрестив ноги.

— Ваби просил меня рассказать, как я стал дери, а я даже не знаю, с чего начать.

— Стал дери? Разве ты дери не по рождению?

— Нет. Я из отщепенцев. Я дери только последние шесть лет.

— Восстание отщепенцев шесть лет назад! Помню. На меня тогда напали. Тебя захватили в плен вместе со всеми?

— Нет. Я тот… Понимаешь… С меня все и началось.

— А, ты тот мальчишка, который пришел в полицию просить себе хозяина, — холодно проговорил Андрей. — И на основании сканирования которого нашли всех остальных.

— Я сделал это от отчаяния. Понимаешь, в тот день мой отец убил мою мать.

— Как?

— По пьяни. Он и раньше избивал ее. И меня тоже.

Андрей удивленно посмотрел на него.

— Избивал?!

— Я понимаю, что ты не веришь. Ты же дери по рождению. Ты, наверное, никогда с этим не сталкивался.

— Еще бы! А за что он вас бил?

— А за все. Особенно если я приносил мало денег.

— Ты уже работал? В двенадцать лет?

— Нет. Я воровал, отец — тоже, мама… не знаю. Весь поселок отщепенцев кормился за счет города. Совершали вылазки по два, по три человека.

— Ну, знаешь!

— У меня не было господина, который бы всем меня обеспечил! А на работу нас бы никто не взял. Для этого нужно разрешение господина.

— Ну, и?

— Я вовсе не хотел никого выдавать! Просто уйти оттуда! Еще у нас ходили слухи, что всем дери делают операцию на мозге, которая превращает их в покорных идиотов. Я думал, что если мне вырежут мозги, я все забуду.

— Операция на открытом мозге… — задумчиво повторил Андрей.

— Ну, я сбежал из каменоломен. Пришел в город, нашел полицию. Начальник их посмотрел на меня с таким отвращением, словно я был пауком, но не выгнал. Приказал сесть на стул.

— Представляю, как ты выглядел.

— Наверное, не очень. Я сел. И он начал сканирование. Я только потом понял, что это было сканирование. Мучил часа два. Тошнило жутко. В перерыве я даже попытался уйти. Но меня поймали полицейские и посадили обратно. Потом мне дали воды и какое-то лекарство. Мне стало легче. Начальник долго молчал, и вид у него был отсутствующий. Потом сказал: «Тебя согласен взять один из Иных Сергея Бекетова, Георгий Левин. Он будет твоим господином. Запомни: Георгий Левин. Он сейчас приедет, чтобы забрать тебя». Появился Георг. Посмотрел на меня с тем же выражением, что и начальник полиции. Потом взял за руку и отвел в машину. Он мне тоже сначала не понравился. Длинный, нескладный. К тому же мне было просто страшно. Неизвестность. Вот этот Иной теперь имеет право полностью распоряжаться моей жизнью. А кто он?

«Расслабься, ничего страшного не происходит, — сказал он, и мы поехали. — Как тебя зовут?».

«Сергей».

«Имя придется сменить. Так зовут нашего Высшего. Дери не имеет права носить имя своего господина или господина своего ваби. Как бы ты хотел, чтобы тебя звали?».

«Ну, Александр».

«Уже есть. Так зовут моего слугу. У дери одного господина должны быть разные имена. Как тебе «Эмилий»?».

«Красиво».

«Прекрасно, значит, Эмиль».

«А куда мы едем?».

«В больницу. Нужно сделать операцию по установке имплантата».

Мне стало еще страшнее. Та самая операция на мозге!

«Дурацкие слухи у вас ходят, — ответил он на мои мысли. — Нам совершенно не нужно делать из вас идиотов. Это снижает коэффициент ценности. Читать умеешь?».

«Не очень…».

«Понятно. Ладно, мы сейчас приедем в больницу и поставим один эксперимент…».

В больнице меня прежде всего загнали в душ и выдали свежую больничную пижаму. «Ну, вот, — сказал Георг. — Теперь смотреть приятно. Не тянет мыть руки после телесного контакта. Иди сюда». Он показал мне картинку с двадцатью предметами и попросил запомнить их все и перечислить на память. Я вспомнил штук десять. «Угу. После операции повторим эксперимент. А теперь в операционную». Меня положили на стол, под синие лампы. Было очень страшно. Георг держал меня за руку. Дали маску. «Ну, теперь глубокий вдох…».

Я очнулся в больничной палате. Слегка побаливала голова в районе затылка. Там была повязка. И еще повязка на руке.

— В районе затылка? — переспросил Андрей.

— Конечно. Управляющий имплантат вживляют в мозг. На руке — только монитор. Правда, тогда господин приказал мне не говорить об этом. Он сказал, что эта информация только рождает дурацкие слухи, вроде тех, что ходили среди отщепенцев. Младенцам делают операцию по какой-то другой технологии, так что не остается шрама. А у меня есть. Вот он.

Эмиль пощупал себе голову в районе затылка.

Андрей поморщился. Конечно, он должен был догадаться. Операция на открытом мозге! Все имплантированные функции связаны с психической деятельностью!

— Ну, дальше, — устало проговорил Андрей.

— Пришел Георг и сделал глубокое сканирование. Это было очень приятно, как будто погружаешься в теплую воду. Ни чуточки не тошнит.

— Новый имплантат, — прокомментировал Андрей. — Везет!

— Он был очень ласков. Спросил, как я себя чувствую. Знаешь, я же до этого кроме брани ничего не слышал. Потом проверил ментальную связь. Сначала я очень удивился, потом попробовал ответить. Получилось. Он меня похвалил. Сказал, что теперь только так мы и будем общаться, как господин и дери. Затем показал ту картинку с двадцатью предметами, и я легко запомнил их все.

— Это каждый дурак умеет.

— Каждый дурак с имплантатом. Без — далеко не каждый. «Ну, что, стал ты идиотом?» — мысленно спросил он.

«Да вроде нет».

«На твой имплантат записан большой объем информации. Это пришлось сделать, чтобы не тратить слишком много времени на твое обучение. Тебе двенадцать, и ты нигде не учился. Homo naturalis учатся с шести до четырнадцати-шестнадцати лет. Тебе придется освоить максимум за четыре года то, на что у других уходит лет десять. У тебя стоит новый имплантат с большой памятью. Но знания — еще не умения. Тебе нужно научиться пользоваться этой информацией». Он достал стопку книг для низших (штук десять) и водрузил на мою тумбочку. «Вот тебе первое послушание: все это надо прочитать».

Я с ужасом смотрел на книги.

«Но я не умею читать!».

«Теперь умеешь».

Мы поэкспериментировали. Получалось, но с трудом.

«Тренируйся!».

Тогда я впервые понял, что такое радость послушания. Без этого я не смог бы прочитать все те книги. Читать хотелось не ради чтения, а ради этого чувства. Хотя информация в голове задерживалась. Потом я обнаружил в кипе учебников пару книг о космических путешествиях и прочитал их с двойным удовольствием. Ваби был очень доволен.

Дней через десять он приехал забрать меня из больницы. Выдал мне серую форму homo naturalis, сшитую по моему размеру. На куртке было его имя: Георгий Левин. Я оделся и полюбовался на себя в зеркало. По сравнению с тем, в чем я ходил у отщепенцев, это было просто роскошно. Костюм дополняли высокие темно-серые сапоги. Тепло, удобно.

«Нравится?» — спросил ваби.

Я кивнул.

«Теперь сядем на дорожку. Надо поговорить».

Я сел на кровать.

«Я рассказал тебе далеко не обо всем, что записано на твоем имплантате. Многие вещи пришлось заблокировать. Двенадцать лет среди отщепенцев не могли пройти даром. К тому же мы ввели программу глубокой психокоррекции. Судя по всему, все работает, но теперь ты будешь жить в доме для моих дери и пользоваться несколько большей свободой, чем здесь. Так что я должен тебя предупредить, чтобы избежать дальнейших осложнений. Во-первых, у тебя обнаружена генетическая предрасположенность к алкогольной зависимости. Поэтому пить нельзя. Вообще. При попытке употребить спиртное будет просто выворачивать наизнанку. Экспериментировать не советую. Склонность к воровству тоже заблокирована. Лучше не проверять. Будет очень плохо. Сканирования пока будут каждый месяц. Я вызову тебя по ментальной связи, когда придет время. Потом, если все будет хорошо, перейдем на ежегодные сканирования, как для всех homo naturalis. Все. Пошли».

Потом, когда я уже поселился в отдельной комнате в доме для молодых дери Георга на втором этаже, обнаружилось еще несколько «нельзя». Нельзя браниться, нельзя прогуливать уроки, нельзя быть неопрятным… Сначала это меня очень раздражало. Но при исполнении правил сразу следовала немедленная награда — радость послушания. И я быстро привык.

— Да, — перебил Андрей, — всех нас дрессировали, как собачек в цирке: сахаром и палкой.

— Я не понимаю, почему ты так к этому относишься. Мне очень нравится иметь господина. Георг — вообще классный мужик. Я его очень люблю.

— Еще бы! Мне тоже нравилось. Раньше.

— А что изменилось?

— Слушай, не исполняй работу Георга. Это он будет мне делать психокоррекцию на тему «Как хорошо быть дери и иметь господина».

— Конечно, хорошо.

Андрей вздохнул.

— Скажи мне, как умер Роман? Как его убили?

— Из ГЛД. Он очень хорошо держался.

— Георг сам это сделал?

— Нет. Он приказал это сделать мне.

— И тебе не паршиво?

— Почему? Я же исполнил послушание. Вот если бы не послушался — было бы хреново. «Всякий поступок дери, совершенный из послушания господину, является моральным и заслуживает уважения». Разве не так?

— Да-да, конечно. Я бред несу. Слушай, уйди-ка, а? Я хочу побыть один.

— Да, деваби.

Наверное, Андрей говорил очень холодно, если раскрутил Эмиля на официальное обращение. Мальчишка собрал посуду и вышел из палатки.

Но побыть одному Андрею не дали. Явился Георг.

«Ну, как тебе история Эмиля?».

«Завидую. Ему нравится быть рабом».

«Не путай два совершенно разных понятия. Дери — не рабы».

«А в чем разница?».

«Во-первых, дери — не товар. Вас не продают и не покупают».

«Зато передают».

«Это совсем другое. И, во-вторых, во времена рабства на земле одни homo naturalis владели другими. Это совершенно неестественная ситуация, и я первый бы начал с ней бороться. Низшим ни в коем случае нельзя доверять власть. Даже над другими низшими. Они используют ее в своих эгоистических интересах. У нас же один интерес — общемировая гармония и один побудительный мотив — веление разума. Отношения между ваби и дери — это совершенно другой тип отношений, чем между господином и рабом. Низший обязан подчиняться высшему».

«В истории такое уже бывало. Одни homo naturalis объявляли себя высшими и заставляли подчиняться других».

«Извини, но в нашем случае разница очевидна».

Возразить было нечего. Георг мог привести тысячу аргументов для доказательства своего тезиса. Лет семьсот назад еще можно было поспорить с тем, что Иные представляют собой отдельный вид. Сохранялись браки между Иными и homo naturalis. Но потом было замечено, что в шестидесяти процентах случаев в результате таких браков рождается бесплодное потомство и только в пяти процентах — Иные. Сверили генетические карты. Использовали все возможные сочетания партнеров, в которых могли появиться Иные, и прекратили практику. Иные и Высшие стали часто прибегать к клонированию. Около трехсот лет назад, в начале эпохи имплантатов, бесплодное потомство в смешанных браках рождалось уже почти в ста процентах случаев. И межвидовые браки были запрещены. Виды разошлись окончательно.

Андрей молчал.

«То, что ты не хочешь быть дери, хотя предназначен к этому природой, — продолжил Иной, — это просто болезнь. Ты нуждаешься в психокоррекции и помещении в здоровую атмосферу, желательно на землю. Я не делаю психокоррекцию только потому, что у тебя на нее болезненная реакция, а ты еще слаб».

«Ваби, а почему вы мне не сказали, что имплантат вживляют в мозг?».

«Во-первых, ты не дослушал. И, во-вторых, я решил, что, если ты сделаешь что-нибудь неожиданное, я дам тебе возможность самому убедиться в собственной глупости».

«Жестоко».

«Зато очень поучительно».

Прошло три дня. Андрей чувствовал себя значительно лучше, но делать ничего не хотелось. Часами он неподвижно лежал в палатке и смотрел в потолок.

Пришел Георг.

«Знаешь, почему у тебя депрессия?» — спросил он.

«Я знаю, что вы мне ответите».

«Да, именно. Это последствие твоего преступления.

Ты нарушил одиннадцатое правило для низших о недопущении порчи имплантата. Имплантированная реакция».

«Нет, — Андрей приподнялся на локте. — У меня депрессия, потому что все, что я делал, было либо глупо, либо напрасно. Сначала я убил Женьку, потом вы использовали меня, чтобы свалить Романа, и я виноват в его смерти, потом я вырезал себе эту гадость, чтобы стать свободным, и все оказалось зря!».

«Успокойся, — помыслил Георг. — Завтра в девять у тебя психокоррекция. Пойди погуляй, это полезно для твоего самочувствия. Только далеко не уходи. Теперь лес практически безопасен, но все же мало ли что».

Андрей покорно встал и вышел на улицу. Было прохладно. Он накинул куртку и обратил внимание, что на нее уже кто-то нашил имя Георгия Левина.

За время его болезни лес разительно изменился. Из сиреневого он превратился в алый, малиновый, багровый. Только изредка — желто-оранжевые островки, как костры. На Земле был конец июня. Но что Истару земное время! Здесь начиналась осень.

Андрей углубился в лес. Лиловых тварей видно не было. Только выжженные пятна. Охотники поработали на славу. Зверушки явно решили держаться как можно дальше от этого места. Он пробродил уже около часа, когда услышал отдаленные голоса. Он зря думал последние дни, что равнодушен ко всему и уже ничего не чувствует — любопытство осталось. Подошел поближе… и замер на месте.

По лесной тропе шли ваби и Олег Алексеев, точнее, теперь Георгиев, тот, который потерял руку. Андрей узнал его голос.

— А куда мы идем? — спросил Олег.

— Нужно сделать одно дело. Не надо вслух.

— Извините, ваби, я просто волнуюсь.

— Почему?

— Не знаю.

— Ну, хорошо, давай вслух, если тебе так легче. Мы уже пришли.

Они остановились на небольшой полянке, поросшей низкой травой.

— Олег, теперь ляг, пожалуйста, на землю.

— Зачем, ваби?

— Так надо. Нужно слушаться господина.

Олег растянулся на траве.

— На живот, — пояснил Георг. — Вот так. Теперь расслабься и закрой глаза.

В руке у Иного блеснул ГЛД. Он поднес его к затылку Олега и выстрелил. Андрей смотрел на это и не мог поверить. Может быть, ему показалось? Но нет! Георг отошел на три шага назад и выстрелил еще раз, вероятно, на другой мощности. Тело вспыхнуло и мгновенно сгорело. Иной повернулся и пошел в направлении лагеря.

Андрей покинул свое укрытие и вышел на поляну. Обуглившийся труп был настолько разрушен, что невозможно было понять, останки ли это человека или пепел лиловой твари. Андрей опустился рядом на траву.

— Мне ампутировали руку. Теперь понимаешь? Мой коэффициент ценности теперь точно ниже критического. Меня скоро все равно убьют.

— Кому тебя передали?

— Георгу. Правда, он не успел меня принять.

— Георг — очень хороший господин.

— Такой же, как и все. Они на мне исследуют течение болезни. Когда эксперимент будет закончен, останется только уничтожить экспериментальный материал.

— Я не дам тебя убить.

— Ты?! — Олег нервно рассмеялся.

— Ты такой же раб, как и я!

Андрей заплакал. Потом встал и направился к лагерю. Он легко нашел ГЛД в своей палатке. Ваби не считал нужным прятать от него оружие. Зачем? Он не опасен. Имплантат исправен, а значит, дери не сможет выстрелить в своего господина. Андрей и сам это понимал. Он взял гамма-лазер и отправился в лес. На берегу ручья, где он когда-то убил Глеба, Андрей попытался выстрелить себе в голову. И не смог нажать на курок.

«Да-да, конечно. Пятая имплантированная функция. Запрет на самоубийство».

Он упал на песок и посмотрел в небо. Бирюзовое небо без облаков в рамке из багровых листьев.

«Можно тебя как-нибудь обмануть, пятая имплантированная функция? А если не быть уверенным, что кончаешь жизнь самоубийством? Например, принять неизвестное лекарство, а оно окажется ядом… Ну, и с какой стати оно окажется ядом?».

Андрей повернулся набок. Рядом на песке валялся ГЛД. Он взял оружие и вынул из него заряд. Небольшая цилиндрическая капсула. По всей капсуле крупная красная надпись с тремя восклицательными знаками: «Не вскрывать!!!».

В колледже не особенно распространялись об устройстве ГЛД. Дери должны были только уметь стрелять. Но ежу понятно, что там должен быть источник. Должно же откуда-то браться когерентное гамма-излучение. «Смерть от лучевой болезни крайне мучительна, — всплыла у него в голове цитата из еще какой-то лекции. — При чем тут смерть? — одернул он себя. — При чем тут лучевая болезнь? Ну и что, что источник. Видели мы эти источники, в руках держали, эксперименты с ними ставили на физике. И ничего! Я даже не знаю, какая у него мощность. Если я просто вскрою капсулу, еще ничего не случится».

Он взял цилиндрик и положил его на плоский камень у воды. Вынул нож и попытался вскрыть капсулу. Защита от дурака стояла не хиленькая. Ни фига не получалось. Он взял еще один камень и постучал им по ножу. На капсуле возникла крошечная трещинка.

«Ага! Если кто-нибудь что-нибудь закрутил — другой завсегда раскрутить может!».

Трещинка росла, и наконец Андрей смог снять крышку. Внутри капсулы оказался абсолютно черный цилиндр. Какой-то подозрительно черный. Сервент покрутил его в руках. «Ну что, ты уже опасен, или еще нет? По крайней мере, интересно, что у тебя внутри».

Цилиндр не поддавался ни камню, ни ножу. «Крепкий орешек», — подумал Андрей и поднес его к глазам. Абсолютно гладкая черная поверхность. Да нет, не абсолютно гладкая. Вот крошечная выемка на торце. Андрей вставил в нее нож и нажал. По цилиндру прошла светлая нитевидная полоска. Он нажал сильнее. Что есть силы! Цилиндр коротко вспыхнул у него в руках, послышался звон. Теперь футляр был прозрачным, и на дне лежал еще один маленький, блестящий цилиндрик.

«Гравитационная защита», — предположил Андрей — он когда-то читал о такой. Сложная система искусственных гравитационных полей. Экранированная черная дыра в миниатюре.

Он легко открыл отключенный прозрачный футляр, взял блестящий цилиндрик и кинул его в нагрудный карман.

«Ну, что это, самоубийство? — спросил он себя и честно ответил: — Не знаю».

Он долго гулял по вечернему лесу, стараясь забыть о содержании своего кармана. «Хорошая все-таки штука радиация: не видно, не слышно, не ощутимо. И невозможно на глаз оценить опасность». Боялся только одного: что обманутый имплантат проснется и заставит его выбросить эту штуку куда подальше. «Забыть. Забыть! И не волноваться».

По небу разливался багрово-лиловый закат. Над озером клубились сумерки. Забыть не получалось. Он вынул цилиндрик и нервно переложил его в карман брюк. Проскитался еще пару часов. Вернулся обратно.

Опустилась тьма. Андрей чувствовал себя слабым и усталым. Его подташнивало. Перед рассветом он обнаружил себя на берегу все того же ручья, где погиб Глеб и где он сам несколько часов назад вскрыл капсулу. Его вырвало прямо в воду. Жутко болел желудок. Все! Пятая имплантированная функция взбунтовалась окончательно. Почти против воли он вынул цилиндрик из своего кармана и зарыл в песок. Впрочем, он знал, что уже поздно.

«Андрей, что с тобой? — раздался у него в голове голос Георга. — Ты где?».

«В лесу».

«С какой стати? Возвращайся немедленно».

Андрей еле доплелся до лагеря. По дороге его вырвало еще пару раз. Ваби поймал его возле палатки и с ходу начал сканирование. Это спровоцировало еще один приступ рвоты.

«Где источник?» — резко спросил Георг.

«Там, на берегу… где был Глеб».

«Понятно. В палатку, быстро! Ложись и жди меня».

Ваби вернулся приблизительно через полчаса. Андрею за это время не стало ни хуже ни лучше. Слабость и тошнота.

«Все. Ампулу захоронили», — устало сказал Георг.

«А какова была мощность источника?».

«Не беспокойся, тебе хватило».

«Ты можешь мне чем-нибудь помочь?».

«Да! Я могу вскрыть тебе вены».

«Что же не выстрелом в голову, как Олега?».

«Олег был обречен! Мы не смогли остановить процесс прорастания улитки Бекетова, даже ампутировав ему руку. Через несколько дней он бы умер в мучениях. То, что ты, к несчастью, увидел, было просто эвтаназией».

«Я вам больше не верю. У вас все эвтаназия».

«Не верь. Это больше не имеет значения. Давай-ка лучше поговорим о тебе. Надеюсь, ты понимаешь, что у тебя нет шансов?».

«Да».

«Ну, конечно, ты же этого и добивался! Какой вид эвтаназии ты предпочитаешь?».

«Когда?».

«Чем раньше, тем лучше. Пока ты еще способен рассуждать и не сходишь с ума от боли. Дня через два ты сам меня об этом попросишь. Между прочим, у нас очень мало обезболивающего. Каждая ампула на счету».

«В общем-то, я на это и рассчитывал».

«Не сомневаюсь!».

«У Себастьяна были какие-то красненькие таблеточки. Он дал такую товаби…».

«Обойдешься. Это очень дорогой препарат. Вообще на медикаментозный способ не рассчитывай. Я не могу тратить на тебя лекарства. ГЛД или вскрытие вен. Все».

«Второе».

«Договорились. Сейчас Эмиль принесет все, что нужно. Я ему передал».

«Георг, я посижу пока возле палатки. Здесь душно».

Иной подал ему руку и помог встать. Уже наступило утро, и сиреневая трава серебрилась в лучах восходящего солнца. Холодный воздух пьянил и обжигал легкие, а небо, высокое и бездонное, сияло бирюзой над маленьким лагерем поселенцев.

Георг помог своему дери сесть у входа в палатку и сам опустился рядом.

— Андрей! Какой же ты все-таки идиот! — не выдержал он. — Ты мог бы еще жить. Видеть все это. Сейчас восемь часов. Через час я бы провел психокоррекцию, и ты бы забыл обо всем. Слушался бы господина и радовался жизни.

— Может быть, я не хочу забывать, — медленно проговорил Андрей. Каждое слово уже давалось с трудом. Слабость увеличивалась. Язык еле поворачивался.

— «Не хочу забывать»! Блажь! Это все равно, что сказать «не хочу лечиться». Мне до боли дорога моя язва желудка. Действительно, до боли!..

— Не надо, Георг. Ты бы лучше накричал на меня и пристрелил из ГЛД. Я же нарушил четвертое правило для низших. Причинил вред своему здоровью и так далее… Ты просто убиваешь меня своей жалостью!

— А что еще с тобой делать? Надо было полностью имплантировать четвертое правило, а не в том урезанном виде, как это было сделано, поскольку считали, что ты будешь работать в опасных условиях и должен уметь идти на риск. Тогда ты бы никогда не нашел этой чертовой лазейки. Вас надо оберегать от самих себя.

— Жалко, да? Хорошая машина сама себя сломала?

— Как ты примитивно все понимаешь. Дери — не машина. Homo naturalis — это контролируемый биологический вид с зачатками разума. Мы способны на привязанность к своим дери, Андрей.

— Как к любимой собачке, да?

— Этот образ ближе к истине, чем образ полезной машины, хотя и последнее не стоит сбрасывать со счетов. Но, знаешь, к животному, с которым можно поговорить и даже пообщаться на ментальном уровне, совсем другое отношение.

— Значит, животному?

— Хорошо, я беру назад слово «животное», человеку естественному. Хотя даже к Иным понятие «животное» применимо. Пожалуй, только по отношению к Высшим оно слишком натянуто.

Пришел Эмиль. Он держал в руках пластиковый таз с водой и сложенную клеенку.

— Подожди пока здесь, — сказал Иной Андрею. — Мы сейчас все подготовим, и я тебя позову. Впрочем, если хочешь, мы можем отложить операцию. Хотя я бы не советовал. Лучше все сделать сейчас. Как ты?

— Георг, я все никак понять не могу, убийца ты или, действительно, добрый господин. Я уже начинаю жалеть, что сбежал от тебя таким непоправимым способом.

— Это очень правильное чувство. К сожалению, запоздалое. А относительно того, кто я… Я — Иной. И ты никогда не сможешь этого понять. Ты — низший.

— Сейчас, ваби! Готовьте ваш эшафот.

Георг вздохнул и скрылся в палатке вслед за Эмилем.

Андрея позвали минут через пять. Он мысленно попрощался с чужим рассветным солнцем, бирюзовым небом и лиловой травой и откинул полог палатки. На полу была постелена клеенка, и стоял таз с водой.

«Садись сюда, Андрей, облокотись на меня. Руки в воду».

Андрей опустился на клеенку и тяжело откинулся на хозяина, опустив руки в таз. Вода была теплой. В руке у господина появился скальпель. Андрей вздрогнул.

«Не бойся. То, что сейчас происходит, куда менее страшно, чем то, что начнет твориться с тобой через пару дней, если мы сейчас этого не сделаем».

Господин легко коснулся скальпелем его руки. Андрей почти ничего не почувствовал, только в воде заклубилась кровь.

— Георг, ну я же просил!

Андрей поднял голову. На пороге стоял Себастьян.

— Это уникальный случай. Неравномерное облучение. Последнее исследование датировано 1960 годом! Мне надо посмотреть.

— Смотри!

— Не смей уничтожать такой экспериментальный материал!

— Это не экспериментальный материал! Это мой дери. И я имею право прервать его жизнь, когда сочту разумным.

— Это неразумно!

Больше Андрей ничего не слышал: Иные перешли на ментальное общение.

Наконец, он почувствовал, что Себастьян вынимает его руку из воды и перевязывает рану. Георг проспорил.

— Я уже начал, — устало сказал Георг.

— Это еще не опасно. Все равно надо делать переливание крови.

— Себастьян! Ты же лучше меня знаешь, что это бесполезно!

— Зато интересно, — холодно заметил Себастьян.

— Лучше бы потратил медикаменты на тех, кому они могут помочь!

— Это исследование, возможно, куда ценнее, чем жизни дери, которым могут помочь медикаменты.

— Ладно, — бросил Георг своему дери. — В конце концов, ты сам это с собой сотворил.

— Умываешь руки, Пилат? — усмехнулся Андрей.

Георг отвернулся и вышел из палатки.

Потянулись страшные однообразные дни. Себастьян всегда был рядом. Инъекции, анализы, переливания крови. Он почти не разговаривал с Андреем. Экспериментальный материал! Что с ним разговаривать?

«Себастьян, Георг придет навестить меня? Где он?».

«Георг занят».

Стандартный разговор. И ничего больше.

Иногда заходил Эмиль. Приносил еду. Но есть не хотелось. Желудок все равно ничего не принимал, извергая съеденное назад обоими путями. Андрей качал головой, и бывший отщепенец, смущаясь, съедал порцию сам. Андрей смотрел на мальчишку с усталой полуулыбкой и только пил. Воду, чай, любую жидкость. Лишь бы побольше. Жутко хотелось пить.

Эмиль весело болтал, пересказывая истории из своей жизни и события последних дней. А что ему еще оставалось? Андрей говорил трудно и медленно. Вот бы сейчас общаться мысленно! Он бы делал это легко и с удовольствием. А произнесение слов теперь было тяжелой работой. Но Себастьян с ним не разговаривал, Георг закрывался всякий раз при попытке выйти на связь, а Эмиль был низшим. Двое низших не могут общаться друг с другом мысленно без посредничества ваби или товаби. Наконец, Эмиль уходил, наскучив собеседником, который выдает по слову в минуту.

Два больших красных ожога растеклись по телу Андрея в районе груди и бедра и болели. На третий день боли стали нестерпимыми. Даже Эмиль высидел не больше пятнадцати минут у постели больного. Какая радость от собеседника, который все время стонет?

В эту ночь он не спал. Боль не давала забыться. Себастьян взял очередной анализ крови, потом провел неврологическое исследование, проверил рефлексы. Андрей вопросительно посмотрел на него.

— У тебя начинается отек головного мозга, — спокойно сказал Себастьян.

«Значит, я забудусь? Я больше ничего не буду чувствовать?».

— Не обязательно.

«Дай же мне что-нибудь обезболивающее! Вколи мне какую-нибудь гадость!».

— У нас дефицит лекарств.

«Тогда какого черта! Отдай меня Георгу! Он меня убьет».

— Нет.

«Георг!.. Георг!.. Георг!..».

На следующий день на коже груди и бедра появились прозрачные пузыри размером со сливу. Себастьян удалил стенки пузырей и наложил асептическую повязку. Стало еще больнее.

Иной установил капельницу.

«Что ты в меня льешь?».

— Питательный раствор. Всего лишь. И кровь.

«Зачем? Лучше обезболивающее. Себастьян! Хоть грамм».

Боль! Боль! Боль! Андрей уже не стонал, он кричал в голос, когда Себастьян, наконец сделал ему укол обезболивающего. Когда сервент чуть пришел в себя и боль отступила, он увидел рядом со своим мучителем Георга.

«Георг, это ты его уговорил? Спасибо».

«Это было необходимо».

Лекарства хватило примерно на полчаса. Потом все началось сначала. Сознание как назло оставалось ясным, как стеклышко. Он все видел, все понимал, все чувствовал.

Пятый день. Андрей запомнил только, как смотрел на свою кожу, всю в красных точках внутренних кровоизлияний и сливообразных прозрачных пузырях. И еще боль, привычную и невыносимую.

День шестой. Господин теперь разговаривает по ментальной связи и довольно много. Все твердит что-то успокоительное, ни болезненных воспоминаний, ни упреков. Андрей, кажется, опять просил убить его. Георг ушел от ответа. Заходил Эмиль. Как раз когда Себастьян вновь что-то мудрил с его ожогами. Зашел, прикрыл рот рукой и выскочил вон. Больше не появлялся. Андрей не мог осуждать его.

Седьмой день. Все время хочется спать. Пошевелить рукой или ногой — целая проблема. Теперь болит еще и голова. И не менее нестерпимо. Мыслить почти так же трудно, как говорить. Георг все твердит свои утешения.

«Дай мне яду, Георг! Ну, ты же не такая сволочь, как Себастьян! Я же знаю!».

Георг молчит.

«Красненькие таблеточки… Они останавливают сердце, да?».

«Себастьян даст тебе обезболивающего».

Толку от этого обезболивающего!

Восьмой день. Капельница уже воспринимается как деталь обстановки. В центрах удаленных пузырей — черные участки кожи.

— Очаги некроза, — спокойно комментирует Себастьян.

«Да пропади ты пропадом!».

Себастьян никуда не пропадает. Сидит рядом, заполняет карточку истории болезни.

— Если бы функция биологического контроля была в порядке, мы, возможно, могли бы это вылечить.

«И стоило меня мучить, чтобы сделать этот вывод?».

— Стоило! Хотя все очень сложно, — продолжает Себастьян свою мысль. — Пораженный организм напоминает решето. Слишком много нарушенных связей. Легче заштопать локальную дырку, чем соединить каждую пятую нить в ткани.

«Ну, так плюньте наконец на эту старую тряпку!».

— Нет. Есть еще несколько методов.

День девятый. Утром переворачивают на живот. Делают местное обезболивание. Заморозка растекается в районе спины. Себастьян что-то там мудрит. Уже почти неважно, что. После операции Андрей все же спрашивает.

— Пересадка костного мозга.

«Это может помочь?».

— Вряд ли.

Себастьян удаляет очередные пузыри. Больной равнодушно наблюдает за этим процессом. Под пузырями — красное кровавое мясо. Повязка с фурацилином — и снова боль.

День десятый. Больно глотать. Желудок по-прежнему не принимает пищу. Себастьян исследовал слизь и слюну.

— Ты просто заповедник бактерий. В слизи — стрептококки и стафилококки, в кале — кишечная палочка, стафилококки и энтерококки, в слюне — грибок. И главное, все устойчиво к антибиотикам.

«Может быть, проведете дезинфекцию? Например, с помощью ГЛД? Всего один выстрел?».

Себастьян отворачивается.

День одиннадцатый. Боль ушла. Ожоги почти не ощущаются. Только еще побаливает желудок. Хочется пить и спать. Но сон не приходит. Дрема.

«Может быть, я уже прошел через ад? Это чистилище? Как ты думаешь, Себастьян, когда я, наконец, умру, меня могут сразу определить в Рай? Ведь все остальное будет уже позади, а?».

— Рай не для самоубийц.

«Какой ты жестокий! Как ты думаешь, а Христос был Иным или Высшим? Как он меня примет?».

— Не мели чепухи. За гранью ничего нет.

«Значит, и боли нет? Хорошо!».

День двенадцатый. Всепоглощающая слабость. Вся кожа в красных пятнах кровоизлияний.

«Себастьян, а можно меня вынести на улицу? Может быть, переполненный кислородом воздух меня взбодрит?».

— У тебя заболят глаза от света.

«А вечером?».

Вечером его вынесли на воздух и опустили носилки возле палатки. Дери шарахались от него, как от приведения. Он ясно видел ужас в их глазах. Георг пришел и сел рядом. Но поговорить они не успели. Андрей вдохнул влажного вечернего воздуха и заснул.

День тринадцатый. Он еще жив. Что тут еще скажешь?

День четырнадцатый. Такой же, как предыдущий.

День пятнадцатый. Рвет желчью, в кале — кровь. Сухая желтушная кожа. Струпья. Крупные черные очаги некроза по всему телу.

— У тебя разлитый перитонит, — замечает Себастьян.

«А-аа. Значит, недолго».

— Нужна еще одна операция.

«Мне все равно».

Местное обезболивание. Себастьян что-то выкачивает из его живота. Ставит катетер. Что-то вводит внутрь.

«Что это было?» — лениво спрашивает Андрей.

— Дренирование брюшной полости.

Себастьян упорно заполняет карточку. Да, конечно, интересно разрезать живого человека.

«Себастьян, а тому парню в 1960 году, ему сделали эвтаназию?».

— Какая эвтаназия при власти homo naturalis? Ты что? Аксиоматическая мораль!

«Ну, и чем сейчас лучше?».

— Если бы твой случай не был таким уникальным, эвтаназию сделали бы обязательно.

День шестнадцатый. Его почти не беспокоят. Все чем-то заняты. Все куда-то ушли. Даже Себастьян. Кажется, в лагере что-то происходит.

А он умирает. Теперь это уже очевидно. Рвет почти непрерывно и зловонно. Наконец, явился Себастьян и молча сделал промывание желудка.

В пересохшем рту, как наждак, лежит сухой язык. На груди — огромное черное пятно некроза.

День семнадцатый. Утро. У постели стоит Георг. Рядом — Себастьян. И кто-то там еще в ногах, далеко, у входа. Кто эта красивая блондинка, что бросилась сначала к нему, а потом назад к двери с искаженным от ужаса лицом? Сон? Галлюцинация из прошлой жизни? Да нет, какая галлюцинация! Проклятое сознание по-прежнему ясно, как летний день.

«Лена!» — он не может сказать. Он разучился говорить за эти две недели.

— Лена! — с трудом произносит он.

Она подходит к нему, берет его за руку. Молодец, девочка! Тебя не тошнит от зловония. Ты не падаешь в обморок от вида говорящей смерти. Спасибо, что подошла.

«Как ты здесь оказалась?».

— Он спрашивает: «Как ты здесь оказалась?» — переводит Георг.

— Мы вчера прилетели. Себастьян тогда велел тебя не беспокоить. Мария Андросова прорвалась. Она долетела до Земли. Господин… Тим Поплавский собрал экспедицию. Я напросилась. И вот мы здесь.

Да, за ее спиной — молодой мужчина. Точнее, он кажется молодым. Вылитый студент-ботаник. Только очков не хватает. До того, как стал Высшим, он носил очки. Тим Поплавский.

— Я приказываю прекратить эксперимент, — тихо говорит Высший. — Попрощайтесь.

«Спасибо, товаби. Почему вы не прилетели раньше?».

Лена плачет. Беззвучно. Только стекает по щеке прозрачная слеза. Он бы смахнул эту слезу, да как коснуться белой с румянцем кожи изуродованной в струпьях рукой? Красавица и чудовище! Она плачет. Он никогда не видел ее плачущей.

«Я очень изменился, да?».

Георг переводит.

— Ты… похудел.

«Представляю себе! Прощай!».

— Прощай.

Тим берет шприц. Сам! Подходит к нему. Делает укол в плечо. Кажется, там единственный непораженный участок кожи. Что там, морфий? Или…

ГЛАВА 7 Суперректор.

Тим стоял на эскалаторе Московского космопорта, медленно плывшем вниз, и искал глазами Игоря. Там внизу гудела толпа встречающих. В основном серые комбинезоны и куртки homo naturalis, гораздо реже — красные вкрапления homo passionaris, и уж совсем изредка — иные цвета. Не слишком яркая толпа, зато правильная. Сразу видно, что на планете все в порядке. Низшие преданно встречают своих хозяев, носят положенную одежду и не нарушают правил. Тиму стало хорошо и спокойно. Наконец-то он вернулся домой.

Более двухсот лет он был Первым Высшим Истара, где homo naturalis обладали совершенно беспрецедентными правами. Им даже (о, ужас!) разрешили владеть собственностью. Этот факт, увы, не способствовал установлению гармонии, но в условиях, когда у Иных и Высших разрушена функция биологического контроля, Тим счел разумным пойти на некоторые уступки примитивной части населения. И не ошибся. В период его правления на планете не было ни одного бунта низших.

Что же касается функции биологического контроля, то она по-прежнему не работала. Впрочем, Тим и не надеялся на ее восстановление по возвращении на Землю. Проверено многократно. Радиационные пояса Истара разрушали этот участок мозга окончательно и бесповоротно.

Игорь ждал у подножия эскалатора. Увидев Тима, он широко улыбнулся и помахал ему рукой. На Игоре была небесно-голубая куртка из дорогой материи, такие же брюки и рубашка. Фасон подозрительно напоминал аналогичную одежду homo naturalis, но отличался большей изысканностью и лучшим покроем.

Тим мысленно поприветствовал старого друга и родственника, сошел с эскалатора и направился к нему. За Тимом потащился его слуга Вадик с вещами.

Вадик. Ему нужно подкорректировать программу имплантата. Слишком сильно чувство самосохранения. Низший должен прежде всего бояться за своего господина. Конечно, желание сохранить свою жизнь для господина весьма похвально, но, если рядом Высший, оно должно отходить на второй план. А Вадик пугался прежде всего за себя. В космическом путешествии это уж очень проявилось, особенно во время гиперперехода. Тим поморщился при этом воспоминании. В общем-то, Вадик не виноват. Тим сам уделил недостаточно внимания этой части программы при его программировании. «Устроимся на месте — сразу этим займусь», — подумал Высший.

«Добро пожаловать на Землю! — весело помыслил Игорь и пожал руку Тиму. — Летим ко мне».

Тим блаженно откинулся на сиденье. Внизу, за стеклом кабины, раскинулись огромные здания, висячие мосты и эстакады Москвы. За последние столетия московские Высшие еще больше пристрастились к гигантизму. Хотя, казалось бы, куда уж?

Под флайером проплывал Кремль, два с половиной века назад защищенный огромным куполом, дабы уберечь исторический памятник от пагубного воздействия атмосферы. Тим припомнил дискуссию по этому поводу. Часть Высших города считали, что старую развалюху давно пора попросту сломать, но в результате победили их противники, выдвинув следующий аргумент: Кремль, как и всякий другой объект, является формой информации, уничтожение же любой информации есть акт крайне неразумный, поскольку никогда не знаешь, какая информация может понадобиться тысячу лет спустя.

Скоро центр города остался далеко позади, внизу засверкали здания современной архитектуры.

«Вот и мой район, — объявил Игорь. — Вон, видишь, больница, генетический центр, центр имплантирования, рядом школа для моих дери, вокруг — их дома».

Район Игоря представлял собой отдельный квартал, состоящий из десяти сорокаэтажных домов в форме книжек, образующих десятилучевую звезду. В центре звезды находились упомянутые Игорем заведения и еще какие-то здания. Тим предположил, что скорее всего производственные, должны же дери где-то работать. Между зданиями было весьма зелено и приятно.

«Очень разумно», — одобрил Тим.

«Да. Обрати внимание, все здания соединены между собой, а за пределами комплекса только два выхода. На выходах — автоматический контроль. Если в имплантатах дери в качестве границ передвижения указан мой район, они просто не смогут покинуть комплекс. Очень удобно для контроля».

Тим вздохнул. На Истаре нельзя было даже мечтать о подобном совершенном устройстве общежития.

«Это один из типовых проектов, — продолжил Игорь свою экскурсию для провинциала. — Конечно, каждый Высший вносит в комплекс черты своей индивидуальности, но общие принципы одинаковы. У меня сто Иных. По десять на каждый дом. Каждый Иной отвечает за четыре этажа, где живут его дери. Обязательно есть этаж для молодежи с общей столовой. Все рядом. Все на виду. Очень удобно».

Тим вздохнул еще глубже.

Флайер приземлился на крышу одного из зданий, где была оборудована посадочная площадка. Рядом с посадочной площадкой находился сад, выращенный по всем правилам садоводческого искусства. Идеальное сочетание теней и света, цветов и запахов, камней и растений. Во всем вкус и чувство гармонии Высшего. В окнах противоположного здания вспыхнуло отраженное закатное солнце, придав саду дополнительное очарование. Кажется, создатель учел даже это.

«Сам развлекаешься?» — поинтересовался Тим, кивнув на растения.

«Да, на уровне дизайна. Нравится?».

«Очень».

«Угу. Я его показываю моим дери за особые заслуги».

«А не опасно? От созерцания искусства Высших низшие могут потерять разум. Даже тот, что у них есть».

«Я не надолго. А потом дери, которые побывали в моем саду, из кожи вон лезут, чтобы снова попасть сюда. Очень эффективно».

Они спустились с крыши на верхний этаж. Здесь находились апартаменты Игоря.

«Тим, ты пока располагайся. Митя покажет тебе твою комнату и комнату для твоего слуги. А потом, часа через два, в гостиной чайку попьем. — Он вдруг помрачнел. — Нам надо поговорить, Тим. Серьезно».

Митя, слуга Игоря, высокий белобрысый парень, почтительно проводил товаби в комнату для гостей и удалился. Тим развалился на мягком плюшевом диване цвета охры и посмотрел в огромное окно во всю стену, выходившее на внешнюю сторону комплекса. Там, как на огромном полотне, сияло безумными красками закатное небо.

Тим предполагал, о чем с ним собирается говорить Игорь. Точнее, знал. И это знание его не радовало.

Рядом суетился Вадик, разбирая вещи, стараясь двигаться как можно тише, чтобы не помешать размышлениям господина.

«Товаби, я могу посмотреть комплекс?» — робко помыслил он, закончив работу.

«Нет. Ты мне нужен. Сегодня мы ужинаем с Игорем. Будешь прислуживать за столом».

«А потом?».

«Потом тем более. Мне нужно подкорректировать твою программу».

Раньше от дери старались скрывать то, что в мозг им вживлены имплантаты с программой и базой данных. Но уже почти два века от этой практики отказались. Просто теперь низшие были запрограммированы с помощью того же имплантата на нормальное и благожелательное восприятие этого факта. «И хорошо, что отказались, — подумал Тим. — Меньше неожиданностей». Он очень не любил врать.

«Я в чем-нибудь провинился?» — спросил Вадик.

«Нет. Ты здесь ни при чем. Это недостаток самой программы. Я хочу его исправить».

«Спасибо, товаби».

Тим знал, что благодарность его слуги совершенно искренна. Тоже свойство имплантата. Любое вмешательство господина в программу приятно для дери. Все просто. Проводочек в центр наслаждения.

«Товаби?».

«Что еще?».

«Можно мне еще раз побывать в саду товаби Игоря Поплавского? Там так здорово!».

Тим улыбнулся.

«Хорошо, я с ним поговорю. Но все после коррекции программы. Завтра. Все завтра».

Игорь опустился в глубокое светло-коричневое кресло, такое же плюшевое, как диван в комнате Тима, и взял чашку с чаем. Тим сел напротив, а Вадик опустился на подушку у ног хозяина, как и положено слуге. Высший рассеянно погладил его по голове и тоже потянулся за чаем.

Игорь все никак не мог начать серьезный разговор. Мысль его витала вокруг эстетических особенностей сегодняшнего заката и масштабов московского строительства.

«Прекрати, Игорь! — не выдержал Тим. — За кого ты меня принимаешь? Я давно обо всем догадался».

«Да? — Игорь внимательно посмотрел на собеседника. — Что ж. Тем лучше. Как там Антон Маковский?».

Антон Маковский был Высшим, прибывшим на Истар около года назад. А еще пять лет назад наконец открыли способ экранировки разрушительных свойств радиационных поясов Истара. Всего-то! Микроскопический излучатель, введенный под кожу — и функция биологического контроля сохранялась. Сначала на планете появились несколько Иных с заэкранированной функцией, а теперь и Высший.

Дери Истара бегали к ним лечиться, все больше игнорируя традиционную медицину и не подозревая об оборотной стороне действующей функции биологического контроля — новые Иные и Высший не имели права убивать чужих дери.

Шло время, доказывая эффективность экранировки. А два месяца назад Тим получил от Игоря магнитное письмо с приглашением вернуться на Землю. На первый взгляд ничего страшного в письме не содержалось. Игорь убеждал Тима отдохнуть от обязанностей на родной планете, уйти в отпуск и передать свои полномочия Антону. Настораживал только чересчур официальный тон. За безобидными строками явно проглядывала тень Совета Высших.

«Антон Маковский? Превосходно!».

«Значит, все работает?».

«Да. Меня пригласил Совет Высших?».

«Нет».

Тим удивленно посмотрел на Игоря.

«Ты хочешь сказать, что это была твоя инициатива?».

«Нет».

«Тогда кто?».

«Ты отстал от жизни, Тим. Больше нет Совета Высших».

«Что?».

«Тим, ты же помнишь наши проблемы с управлением…».

Тим помнил. В первые столетия после Начала Изменений Земля управлялась сообществом Высших, лишенным всякой иерархии. Каждый Высший был абсолютно независим от других и действовал самостоятельно. Для решения более глобальных проблем создавались временные союзы. Если интересы союзов сталкивались, обычно удавалось решить дело полюбовно. Но система была крайне неэффективна. Слишком много времени уходило на переговоры и выяснение вопроса о том, чьи цели разумнее. Если же надо было объединить усилия в масштабах мегаполиса или, тем более, страны, обсуждения и споры грозили затянуться до бесконечности.

Тогда и возникли Советы Высших, в которые вошли Высшие с наиболее высокими коэффициентами ценности. Дела сразу пошли лучше. В большом городе может быть до нескольких сотен Высших. В Совет входили несколько десятков. Такое небольшое сообщество могло действовать оперативно.

Но время шло, и все чаще приходилось решать вопросы в масштабах всей планеты. Возникла иерархия Советов Высших, и во главе каждого совета встал Высший с наибольшим коэффициентом ценности.

Но и эта система была не идеальной. Во-первых, наличие многоступенчатой иерархии среди представителей одного и того же вида звучало явным диссонансом в великолепной симфонии совершенного общества. И, во-вторых, коэффициент ценности — величина усредненная и рассчитывается по многим параметрам. Высший, обладающий замечательными способностями, скажем, к математике, может иметь очень высокий коэффициент ценности и быть абсолютно некомпетентным во всем остальном.

Пытались изменить критерии выбора. Но тогда Высшие с более высокими коэффициентами ценности должны были бы подчиняться Высшим с менее высокими коэффициентами. Абсурд! Еще больший диссонанс!

Именно тогда, около трехсот лет назад, начались работы по созданию Суперректора, существа настолько же более совершенного, чем Высший, насколько Высший совершеннее Иного. Существа, чья власть ни у кого не вызовет возражений.

Тим поймал на себе внимательный взгляд своего собеседника. Игорь улыбался.

«Суперректор создан, Тим!».

Игорь довольно откинулся в кресле и положил левую руку на подлокотник ладонью вверх. На его предплечье что-то сверкнуло маленькой голубой искрой — Игорь был в рубашке с короткими рукавами. Тим пригляделся. Крохотный кусочек пластика. Голубой имплантат?!

«Ты угадал, — улыбнулся Игорь. — Имплантат».

«Но ты же Высший!».

«Конечно. У Антона Маковского такой же. Он просто этого не афишировал. Мы решили, что лучше сказать тебе об этом здесь, на Земле».

«А-аа. Это монитор. А управляющий имплантат тоже есть?».

«Разумеется. Зачем монитор без системного блока?».

Игорь легко коснулся своего затылка. Тиму стало не по себе.

«А кто его программирует?».

«Наместник».

«Кто?».

«Суперректор создал Наместников. На каждого Наместника приходится приблизительно сто Высших. Мы достроили систему, Тим! Мы построили идеальную иерархию!».

«Зачем имплантаты Высшим, Игорь? Мы и так достаточно разумны для того, чтобы подчиниться разумному приказу».

«У разума тоже есть иерархия. Пока ты своими медленными мозгами постигнешь разумность приказа Наместника, может пройти слишком много времени. К тому же имплантат расширяет наши возможности. Теперь радиус ментальной связи неограничен. Через Наместников и Суперректора мы все связаны. Я могу мысленно достать тебя на твоем Истаре. Через гиперпространство!».

«Впечатляет!».

«То-то же! К тому же в каждом имплантате есть база данных, доступная через ментальную связь. Мгновенно. В любой точке Вселенной. Информация из любой точки Вселенной. И тебе не надо садиться за компьютер и что-то там долго и занудно искать. Любые сведения, Тим! Кстати, ты можешь выбрать тип данных, которые будут записаны на твой имплантат. Наместник обычно учитывает пожелания. Хотя Суперректор тщательно следит за тем, чтобы информация не дублировалась и была действительно необходимой для мгновенного доступа. В общем-то, в связи с последним совершенно безразлично, на чьем имплантате что записано. В идеале мы собираемся перенести на имплантаты всю сколько-нибудь ценную информацию. Между прочим, пожелания по поводу твоей программы тоже принимаются. Наместник даже не возражает против того, чтобы мы сами программировали свои имплантата, при условии, что он напишет основной файл и потом все проверит. К сожалению, это недоступно Высшим. Даже не пытайся разобраться в программе Наместника. Голову сломаешь. Лучше скажи ему, что ты хочешь».

«А если я откажусь?».

«От чего?».

«От установки имплантата. Это обязательно?».

«Вообще-то обязательно. Но пока не было идиотов, которые бы протестовали. Твой вопрос настолько глуп, что я даже не сразу понял, о чем ты спрашиваешь. Я знал, что Истар снижает коэффициент ценности, но не настолько же! Ты что, не осознал, что это дает?».

«Осознал. Но… Понимаешь, это ставит нас на одну доску с homo naturalis».

«Ну-уу! Не на одну. На две досочки повыше».

«Иным тоже ставят имплантаты?».

«Разумеется. Зеленые. Увидишь. Они немного отличаются от наших. Но доступ к информации дают. Было бы неразумно ограничивать общий объем памяти человечества и исключать из него Иных. Правда, Иные быстро умирают. Тогда приходится удалять имплантат с изначальной и накопленной ими в течение жизни информацией и вживлять его другому Иному. Но это оправданно».

«Имплантаты низших тоже включены в общую базу данных?».

«Пока нет. Низшие слишком недолговечны. К тому же у них хрупкая психика. Они просто не смогут овладеть этой информацией. Правда, были предложения использовать их в качестве носителей, заблокировав информацию от них самих. Чтобы доступными оставались только обычные сведения, необходимые им для жизни. Но это приведет к тому, что в каждый момент времени будет выпадать из общего пользования слишком много информации. Ведь низших много, и они часто умирают. Возможно, им все-таки разумнее ставить дешевые имплантаты, которые можно безболезненно выбросить вместе с трупом».

«Уж не причастен ли ты к проекту?».

Игорь улыбнулся.

«Я причастен к проекту создания Суперректора. Имплантаты для Иных и Высших — его идея. Но он со мной советовался».

Последнюю фразу Игорь произнес так, словно с ним советовался сам Господь Бог.

«А какой он, Суперректор? Он хоть похож на человека?».

«Похож. Отдаленно. У него пятьдесят две хромосомы… Гм… Если это можно назвать хромосомами… Но он очень красивый. Я лично об этом позаботился. Мое эстетическое чувство не потерпело бы безобразного существа. Мы можем наплевать на внешность Иных и свою собственную, но подчиняться хочется существу действительно совершенному. Во всех отношениях».

Тим улыбнулся.

«Слушать тебя — одно удовольствие. Убедил. Когда я смогу сделать операцию по имплантированию?».

«В этом-то и проблема… — Игорь помрачнел. — Я увлекся. Рассказал обо всем. А, возможно, тебе это недоступно».

«А-аа, Истар. Мы возвращаемся к тому, с чего начали».

«Да, Истар. Боюсь, что твой коэффициент ценности ниже критического».

«Он все равно выше, чем у любого Иного».

«Сломанный космический корабль, конечно, дороже автомобиля, но его нельзя использовать в качестве первого».

«Я понимаю, что не могу больше иметь дери. И я готов от этого отказаться. Но в остальном я полезен. Во всем, что не связано с функцией биологического контроля».

«У тебя изменилась психология».

«Ничего подобного! Я вовсе не стремлюсь избежать ликвидации. Просто привожу аргументы».

«Интересный подбор аргументов. Тенденциозный».

«Но, в конце концов, я же здесь! Я сразу понял, зачем меня вызывают!».

«Слишком много восклицательных знаков. Ты боишься за свою жизнь, как какой-нибудь homo naturalis».

Игорь презрительно скривился.

«Ерунда!» — воскликнул Тим, оскорбленный до глубины души.

«Успокойся. Наместник поручил мне переговорить с тобой, чтобы понять глубину поражения психики. Мне придется сделать ему доклад».

«И что в нем будет?».

«Ничего утешительного».

«Но все же… Я специалист по Истару!».

«Это было важно до изобретения экранирования радиационных поясов. Теперь уже нет. Теперь у нас есть Антон Маковский — специалист по Истару и несколько Иных. К тому же я надеюсь, что перед смертью ты поделишься с нами информацией».

«Да, конечно».

«А на Истаре придется все перестраивать. И это будет очень тяжелый процесс. Система должна прийти в норму. Низшие, которые владеют собственностью и имеют право неограниченного передвижения по планете — это совершенно недопустимо! Мы заподозрили изменения в твоей психике, еще когда ты ввел эти правила».

«У меня просто не было другого выхода».

«Да так ли это? Разве операция имплантирования не дает гарантии послушания?».

«Я слишком боялся второго истарийского бунта».

«Так. Иррациональный страх».

«Не такой уж иррациональный…».

«Видишь, сам сомневаешься».

Тим вздохнул.

«Я должен переписать информацию об Истаре на магнитные карточки? Сколько времени вы мне даете?».

«Наконец-то я слышу слова Высшего. Нет. Еще ничего не решено. Это в компетенции Наместника. К тому же он сам выкачает из тебя всю информацию и переведет в общее информационное пространство. Это гораздо эффективнее магнитных карточек и занимает меньше времени. Возможно, он решит тебя клонировать. Мы обсуждали этот вопрос. Все-таки генотип Высшего слишком ценен. У твоего клона с функцией биологического контроля будет все в порядке. А информацию мы перенесем».

«И я больше не буду нужен», — сделал вывод Тим.

Игорь проигнорировал.

«С Наместником мы встречаемся завтра утром. Его зовут Леонт».

«У него есть функция биологического контроля?».

Игорь усмехнулся.

«Ну, конечно».

«Понятно».

Тим допил остатки чая и поставил чашку.

«Ну до завтра».

Игорь кивнул. Тим встал и сделал знак слуге.

«Это Наместник меня вызвал?» — спросил он уже в дверях.

«Конечно».

Вернувшись к себе, Тим плюхнулся все на тот же диван и раскинул руки по спинке. На бирюзовом, еще не потемневшем небе за окном зажглись первые звезды, и черные силуэты домов внизу вспыхнули россыпями ночных огней.

«Товаби?».

Тим повернул голову. У его ног сидел Вадик и вопросительно смотрел на него.

Да, конечно. Коррекция программы. Как он мог забыть о своем слуге? «Интересно, Высшие тоже имеют право сидеть только у ног Наместника? Или стоять на коленях? — подумал Тим. — Ерунда какая! Высшие — не животные! Это homo naturalis так близки к животным, что положение тела может влиять на их мысли. Они сами об этом писали, еще до Начала Изменений. И психологические исследования говорят в пользу этого факта. Коленопреклонение способствует послушанию».

«Вадик, встань, пожалуйста, и сядь со мной рядом», — приказал он.

Слуга посмотрел на него с безграничным удивлением.

«Товаби, я же не имею права!».

«Теперь имеешь. Я разрешаю».

Вадик послушался.

«Теперь давай руку».

Тим посмотрел на имплантат. Серенький. Homo naturalis. Раньше все было сложнее. В таких случаях низшим делали психокоррекцию, непосредственно проникая в мозг, что было мучительно для дери и тяжело для господина. Но техника совершенствовалась. Теперь достаточно вызвать соответствующую программу из управляющего имплантата на периферийный и внести изменения.

Высший задумался. Ну и зачем он будет это делать? Все равно Вадика надо передать другому господину. До завтра. Новый господин в любом случае будет корректировать все его программы. Под себя.

«Вадим, — спросил он. — Тебе нравится Игорь?».

Слуга пожал плечами.

«Высший как Высший».

Тим улыбнулся.

«Обстоятельства сложились таким образом, что я вынужден передать тебя другому господину. Как ты отнесешься к тому, что это будет Игорь?».

«Почему, товаби?! Разве я плохо вам служил?».

«Превосходно. Ты ни в чем не виноват. Переход не наказание и никогда им не являлся. Обычная штатная процедура. Некоторые дери меняют хозяев много раз в жизни. Просто это твой первый переход, поэтому тебе немного страшно. Совершенно необоснованное чувство. Ты сразу полюбишь своего нового господина так же сильно, как и меня, как только будут изменены параметры твоего имплантата. Ты так запрограммирован».

Тим крепко сжал руку своего слуги и отвернулся к окну, чтобы не видеть его отчаянного взгляда.

«Игорь», — мысленно позвал он.

«Да?».

«Мне надо кому-то передать Вадика».

«Вспомнил, наконец!».

«Ты его примешь?».

«Вообще-то мне не нужен слуга. Но я его пристрою. Слуга одного из моих Иных уже стар. Возможно, он захочет сменить его. Даже если нет, в любом случае пристрою. Пока приму».

«Тогда зайди ко мне».

«Прямо сейчас?».

«Я хочу с этим покончить».

«Ох! Ну ладно».

— Это еще что такое? — вслух возмутился Игорь, только войдя в комнату и увидев дери, сидящего на диване рядом с Высшим.

— Я разрешил, — вздохнул Тим.

— Распускаешь своих дери, что здесь, что на Истаре! — Игорь упал в кресло. — Ну?

«Вадим, на пол и на колени перед Игорем!» — мысленно приказал Тим.

Вадик бросил на него последний умоляющий взгляд и неприязненный на Игоря, но послушался.

— Так-то лучше, — заключил Игорь и взял его руку.

«Просто. Без лишних церемоний, — подумал Тим. — Наверное, так и надо».

По мере того как Игорь менял параметры имплантата и корректировал программы, Вадик сначала расслабился, потом закрыл глаза от удовольствия. Когда все кончилось, он посмотрел на нового хозяина с бесконечным обожанием и любовью.

Тим откинулся на спинку дивана и сложил руки за головой. У него больше не было дери. Наконец-то он почувствовал себя свободным.

Они снова летели над городом. Тим то и дело замечал жилые комплексы Высших. Как правило, десятиконечные. Но были и построенные по кругу, и спиралевидные, и более замысловатые. Только всегда замкнутые. Даже хвост спирали непременно загибался и сливался с предыдущим внутренним витком. Между комплексами пролегли дороги, повисли мосты, раскинулись парки и леса.

«А почему мы летим не к центру?» — рассеянно поинтересовался Тим.

«В Москве более пятисот Высших. Соответственно пять Наместников. Леонт — Наместник Северного Региона. Все-таки у нас очень большой город. Иногда один Наместник управляет сразу несколькими странами. Все зависит от численности населения, сам понимаешь».

Внизу в окружении парков показался маленький дом из белого материала, казавшийся совсем крошечным в окружении циклопических жилых комплексов. Но Тим понял, что это и есть резиденция Наместника, судя по ее центральному положению, и еще раз поразился совершенству проекта.

Они посадили флайер на посадочную площадку в парке и направились к дому. Он был построен в виде спирали, хвост которой резко вырастал вверх и заканчивался острым шпилем.

Наместник принял их в светлом кабинете с прозрачной крышей и большими окнами. Он сел в кресло и предложил сесть гостям, почтительно обращаясь к ним на «вы». Предрассудок, конечно, но такое обращение здорово успокоило Тима. Наместник воспринимал их скорее как Высший Иных, а не как Иной homo naturalis. Это утешало.

Тим успокоился и стал рассматривать это… существо. Действительно очень красивый… человек. Да, пожалуй. Это близко. Но расу определить невозможно. Пол тоже. Тим начал глупо гадать, мужчина перед ним или женщина. Оборвал себя. Задумался над тем, применимо ли вообще понятие пола к Суперректору. Почему Суперректору? Перед ним же Наместник!

Наместник тонко улыбнулся одними уголками губ.

«Вы все правильно поняли, Тим, — услышал он мысль Наместника. — В каком-то смысле я и есть Суперректор. Хотя мне больше нравится термин «отражение Суперректора». Это точнее. Ваш друг называет нас клонами Суперректора. Это не совсем так. Мы не равноправны, мы подчинены Суперректору. Мы получены другим путем. Мы гораздо ближе друг к другу, как личности, и отличаемся внешне. Я все пытаюсь переубедить Игоря, но он меня не слушает. Впрочем, вы все равно не в состоянии понять подробности нашего сотворения. Что же касается понятия пола… Да, неприменимо».

Тим вздохнул. Он понял, как чувствует себя низший во время сканирования. Он припомнил все глупости, которые пришли ему в голову за последние десять минут, и решил, что любой уважающий себя Суперректор должен непременно присудить его к ликвидации после этого.

Леонт снова улыбнулся и совершенно спокойно поинтересовался:

«Вы ведь не в состоянии сейчас сами прервать свой жизненный цикл, насколько я понял?».

«Да», — Тим старался держаться как можно спокойнее. Но не тут-то было. Черт! Эмоциональный всплеск, как у homo naturalis, сбежавшего от господина. Пик резонанса!

«Угу, — помыслил Наместник. — Так я и думал. Очень бурная реакция. Мне в моей жизни один раз пришлось приказать Высшему прервать свой жизненный цикл. Реакция была совершенно спокойной, а исполнение немедленным. Здесь, конечно…» — Он покачал головой. Очень красивой головой в обрамлении светлых волос. Потом подпер подбородок рукой — очень тонкой, почти женской рукой, — и задумался.

«Так, — наконец сказал он. — Я решил следующее. Во-первых, успокойтесь, Тим, вашу ликвидацию я счел неразумной. Вы найдете место в нашем обществе. Но. Оставить вас без господина с такой эмоциональной картинкой я тоже не могу. Сам я вами не буду заниматься. У меня много других дел, к тому же я привык иметь дело с Высшими, — последняя фраза особенно резанула слух Тима. Наместник словно имел в виду, что Тим Высшим не является. — Поэтому, — продолжил Леонт, — я передаю вас Игорю на правах Иного. Он будет вашим господином. Это возражений не вызывает?».

«Нет», — вздохнул Тим.

«Прекрасно. Есть еще одно «но». Никаких дери, Тим. Сейчас я не доверил бы вам даже кошки».

«Но слугу-то я могу иметь?».

«Вы, кажется, передали своего слугу Игорю?».

«Да».

«Вот и замечательно. Он будет подчиняться Игорю как господину, а обслуживать вас. Я разрешаю Игорю иметь двух слуг».

«Ладно. Что теперь?».

«Все. Игорь отвезет вас в центр имплантирования».

«Зеленый имплантат, да?».

«Не будьте столь привередливы. Мы тут обсуждали с Игорем, уж не поставить ли вам красный».

«И что заставило вас передумать?».

«Многое. У вас разрушен только участок мозга, ответственный за биологический контроль, что привело к даунгрэйду психики. Но метаболизм у вас как у Высшего, генетический код Высшего, интеллект не пострадал. Почти. Было бы неразумно переводить вас в ранг homo passionaris. К тому же это совершенно другой вид».

«И на том спасибо».

Наместник посмотрел на Игоря. Тот встал и кивнул Тиму.

«Пойдем, дери. Аудиенция окончена».

Они погрузились во флаейр.

«В твой район?» — спросил Тим.

«Да, дери».

«Там ставят имплантаты Высшим?».

«Иным ставят, дери».

«Прекрати издеваться!».

«В чем дело, дери?».

«Своих Иных ты наверняка всех называешь по имени».

«Их статус не вызывает у них сомнений. Тебе же надо привыкнуть к новому социальному положению, дери».

Тим бросил на Игоря разъяренный взгляд и отвернулся к окну.

«Ладно, ладно, Тим. Успокойся. Давай пока обсудим программирование твоего имплантата. Какую информацию ты бы хотел на него записать?».

«Мне все равно».

«А если подумать?».

«Астрография, биофизика и генетика».

«Ну вот. Другой разговор. Хорошо. Да, можно обеспечить радость послушания. Всем своим Иным я это делаю. Но ты все же не совсем Иной. Мне нужно твое согласие».

«Ни за что».

«Напрасно. Понимаешь ли, у Высших тоже есть центр удовольствия».

«Я в курсе».

«Ну и зачем лишать себя этого? Форма аскезы? Никогда не понимал подобных подвигов!».

«А у тебя стоит эта штука?».

«Конечно».

«Все равно, нет».

«Ну, ты еще подумай».

Центр имплантирования оказался просто крылом больницы. Игорь оставил Тима в вестибюле, а сам пошел отдавать распоряжения об операции. Вернулся минут через пятнадцать. Сел рядом на диван.

«Я вызвал специалиста из центра имплантирования Наместника. Все же мозг Высшего несколько отличается от мозга Иного. Мои врачи никогда не делали таких операций. Нам придется подождать».

Тим кивнул.

«Насколько у тебя разрушена функция биологического контроля? К тебе вообще поступает информация о деятельности организма?».

«Конечно. Я только не могу вносить изменения».

«Это хорошо. Обезболивание не нужно, я надеюсь?».

«Нет, разумеется. Не принимай меня за homo naturalis».

«Не обижайся. Это просто медицинский вопрос. Пойдем наверх».

Они поднялись на второй этаж и сели на такой же диван у окна.

«А я знаю этого специалиста по имплантированию?».

«Да. Христиан Поплавский».

«Сплошные родственники».

«Кстати, он уже здесь. Привез имплантат, запрограммированный Леонтом, и готов тебя принять. Пойдем!».

В операционной их уже ждал Христиан и двое врачей-Иных. Христиан приветливо улыбнулся.

«Добро пожаловать, Тим».

«Что я должен делать?».

«Ложись. Во время операции я буду поддерживать с тобой ментальную связь. По ходу будем проверять правильность установки».

«А где эта штука?».

Христиан кивнул в сторону металлического медицинского столика. Там в прозрачной вакуумной упаковке лежал маленький черный микрочип в ореоле коротких полупрозрачных волосков искусственных нер-bob, а рядом кусочек зеленого пластика с такими же отростками.

Операция шла успешно, без осложнений. Проверили доступность информации, и Тим поразился ее огромности. Имплантат работал. Проверили ментальную связь. Все в порядке.

«Отлично, — помыслил Христиан. — Еще только одна вещь».

И Тим почувствовал удовольствие. Обычное интеллектуальное удовольствие Высшего, как от решения сложной математической задачи.

«Христиан, что ты сделал?».

«Связь с центром удовольствия. По приказу твоего господина».

«Я же просил этого не делать!».

«Игорь — твой господин. Он решает. За ним последнее слово».

«Игорь!».

«Я хотел, чтобы ты понял, от чего отказываешься, и принял более мотивированное решение. Твое отрицательное отношение к этому свойству имплантата объясняется двумя причинами. Во-первых, чувством противоречия, не достойным не то что Высшего, а даже Иного. И, во-вторых, ложным представлением о самоценности свободы воли, заимствованным от homo passionaris. Насколько это глупо, я надеюсь, ты понимаешь. Просто обратись к своему интеллекту. Вспомни, что он у тебя есть».

В общем-то, Игорь был прав. Отказ был явно немотивированным. Впрочем… Игорь мог внести такой тип восприятия в программу имплантата. «Я уже под контролем!» — отчаянно подумал Тим.

«Ты внес в программу мое согласие?» — прямо спросил он.

«А если и так? Что от этого меняется? Если через тридцать секунд ты представишь мне хотя бы один разумный аргумент на тему «почему это плохо?», я немедленно прикажу убрать связь с центром наслаждения. Я жду».

Разумный аргумент! Если это записано в программе, он никогда не найдет такого аргумента, даже если он существует. Сопротивление бесполезно. Все. Круг. Тим почувствовал себя белой лабораторной мышью, мечущейся в стеклянном кубе.

«Сдаюсь, — устало ответил Тим. — Делай, что хочешь».

«По крайней мере, соображаешь ты с прежней скоростью, — заметил Игорь. — Это радует».

Христиан закончил первую часть операции и отступил на шаг. Врачи подождали полной регенерации тканей в районе затылка и осторожно перевернули Тима на спину. Он чувствовал, как растут в его теле волокна искусственных нервов: из управляющего имплантата в спинной мозг, затем в левое плечо и дальше — в предплечье. Христиан внимательно контролировал процесс. Затем осторожно взял кусочек зеленого пластика и приложил ему к руке. Периферийный имплантат пророс и погрузился в плоть, став с ней одним целым.

«Игорь, теперь твоя часть работы», — сказал Христиан.

Игорь сел рядом и взял руку Тима. Вызвал какую-то программу, подкорректировал параметры. Очень приятные ощущения.

Тима продержали в больнице еще дня два, в основном с целью дополнительных проверок работы имплантата, а потом он переехал в квартиру, предоставленную ему Игорем, рядом с апартаментами господина. Он очень быстро привык к мысли, что Игорь является его господином, хотя и понимал, что это объясняется настройками имплантата.

Войдя в свой новый дом, он остановился перед зеркалом в прихожей и с усмешкой взглянул на свое отражение. Как бы посмеялись над ним сейчас участники истарийского бунта!

«Да, систему невозможно перевернуть, — невесело подумал он, — ее можно только достроить».

ГЛАВА 8 Бессмертие.

За стеной кто-то тихо разговаривал.

— Поплавскиане.

— Да, я слышал. Мерзкая секта.

Дверь открылась, и санитар-подросток вкатил в палату высокий столик с едой. Поль открыл глаза и лениво приподнялся на локте. Мальчик приветливо улыбнулся.

— Доброе утро! Поздравляю, вы теперь дери.

Дери! Значит, все!

Он вспомнил острую боль. Как удар тока, как молния. Колени подкосились, и он упал лицом вниз. Потом на запястьях щелкнули браслеты наручников. Его повернули и рывком поставили на ноги. Он тогда впервые видел Иных. И в их глазах не было злобы.

…Они не могли тогда не пойти в этот проклятый подвал. Нужно было устроить Службу. Верные не могут сохранять Чистоту, не слушая Священный Диск. Хотя бы раз в жизни. А для этого нужна энергия. В пещерах нет электричества.

Старый-престарый плейер. Бережно хранимый, передаваемый из поколения в поколение, нашпигованный ворованными деталями. «Украсть у Иных — не грех, — говорил Учитель. — Они отобрали у нас все». Здесь таких давно уже нет (ни деталей, ни плейеров). Эти (он презрительно скосил взгляд в сторону мальчишки) слушают музыку через свои имплантаты, а значит, только то, что позволяют Иные. Магнитофоны и лазерные диски забыты. Они не нужны. Хорошо, что хоть электричество осталось.

— Чуть позже вас придет поздравить Симон Вернье, Иной, который делал операцию.

Поль резко вытянул руку. На предплечье, примерно на расстоянии ширины ладони от локтевого сгиба, сверкнула красная искра имплантата. Пасси, стало быть! Значит, передадут Высшему.

— Кушайте, деваби. Приятного аппетита.

Поль не удостоил его ответа, презрительно сморщился и отвернулся к стене. За спиной послышался вздох. Потом шаги и звук закрываемой двери. Поль повернулся обратно.

На столике соблазнительно дымился куриный бульон с зеленью и тушеная печенка с рисом. В общем-то, совершенно неразумно морить себя голодом. Какой в этом смысл? Он припомнил, нет ли сейчас поста. Поста не было. Пост в мае. Особенно строгий с девятнадцатого по двадцать первое. То бишь ревизия совести прошла успешно и показала относительную чистоту. Поль сел на кровати и принялся за еду.

Поплавскиане… Ученики и Последователи Святого Константина Поплавского, древнего Учителя Свободы и Любви. Он не был ни Иным, ни Высшим. Но он не был и Человеком. Он брал своих учеников за руки и уводил их на небеса. И там они пили круговую чашу солнечного нектара, а святой Константин пел им Песни Счастья. А потом его убили Иные и Высшие. То есть они думали, что убили. Его нельзя было убить, потому что у него была Звездная Сущность. Через три дня и три ночи Он надел свое Звездное Тело и явился к своим ученикам. «Я ухожу, — сказал он. — Я ухожу, чтобы жить среди звезд, перелетая от звезды к звезде и меняя миры, как аккорды мелодии, и галактики, как струны гитары. И я даю вам власть быть подобными мне, ученики мои, я даю вам бессмертие среди звезд».

Поль тупо смотрел в стену. Потом очнулся и зло бросил ложку в опустевшую тарелку из-под супа. Такая любимая и знакомая с детства история вдруг показалась ему ужасающе примитивной. Да-да, конечно. Имплантат убивает Звездную Сущность. Другого и нельзя было ожидать. Он уже не человек, только часть человека. То, что осталось. Взгляд Иного или Высшего оскверняет Ученика Свободы, прикосновение Иного или Высшего исторгает его из общины, установка имплантата убивает его. Мертвец!

Он сжал губы. Хотелось навзрыд, по-детски разреветься. Попасться! Так глупо!

Дверь распахнулась, и в палату вошел Иной в сопровождении мальчика, привезшего обед. Иной был уже немолод и лыс, но прям и подтянут. Зеленый медицинский халат сидел на нем почти элегантно, а черные глаза внимательно смотрели из-под выцветших бровей. Врачебный взгляд.

— Я рад, что вы поели, — очень ласково сказал Иной. — Меня зовут Симон Вернье. Поль, — он кивнул слуге, и мальчик увез опустошенный столик. — Мы нашли вам господина, хотя это было совсем не просто. Мало кто хочет взять homo passionaris из бывших поплавскиан.

— Я не БЫВШИЙ поплавскианин!

— Вас не примут в общину, даже если вы найдете таковую.

— Неважно. Что с Учителем?

— То же, что и с вами. Но у него будет другой господин.

— Почему вы не остановили нам сердце?

— Очень хороший вопрос. Видите ли, последнее время милосердие кажется нам все более разумным основанием поступков.

— С чего бы это?

— Я понимаю, что вам трудно поверить. Просто мы стараемся не совершать необратимых действий, дери.

— Не называйте меня «дери».

— Когда господин настроит ваш имплантат на себя, вы будете иначе относиться к этому обращению. А пока это просто констатация факта.

— Не могли бы вы пореже констатировать факт, который мне так неприятен?

Кажется, Иной улыбнулся.

— Вы понравитесь Христиану. Он таких любит.

— Кто это?

— Ваш господин. Христиан Поплавский. Родственник вашего кумира.

Поль хмыкнул. «Родственник кумира»! Высший остается Высшим.

— Вам очень повезло с господином, — невозмутимо заметил Иной. — Завтра вас доставят к нему и передадут с рук на руки.

— Где это?

— Южный Урал. Открытый поселок. Там достаточно свободная обстановка. Можно гулять по окрестностям, ходить в лес, на реку. В закрытом квартале в городе вам было бы гораздо хуже. Замкнутое пространство. Выход только по пропуску с разрешения товаби. Так что благодарите вашего святого Константина.

Гравиплан медленно снижался в долину между лесистыми, пологими горами. Был тихий летний вечер. Только что кончился дождь, и солнце показалось в разрывах обессиленных туч, серыми полупрозрачными лоскутами плывших за горизонт. Внизу сверкнула река. Мелкая и быстрая, такая узкая на широком ложе из серой гальки.

Этого не могло быть, но это было. Поль узнавал эти места. Эту реку, эти леса и это вечернее солнце. Сладко защемило сердце. Он возвращался домой. Он прожил здесь столько лет! Счастливых лет. Он знал, кто его должен встретить.

Нет! Бред! Сумасшествие! Он провел всю жизнь в пещерном городе за тысячи километров отсюда. Он там родился и никогда его не покидал. Кроме того единственного раза. Ученику Свободы нечего делать в мире Иных. Он не должен разделять трапезу с презренными дери и прикасаться к их вещам, дабы не оскверниться. Все, что приходит из города, должно быть очищено. Это было. Он помнил. Очень четко помнил.

Гравиплан мягко приземлился у окраины поселка. Самый обыкновенный поселок с золотистыми деревянными домами. Очень зеленый и ухоженный. А там, направо, на склоне горы, должен быть яблоневый сад. И туда поворачивает дорога. А в центре поселка — несколько кирпичных зданий — дом и лаборатории господина. И это Поль тоже помнил. И тоже очень четко.

От поселка шел человек. Высокий, светловолосый. Точнее, не человек. Высший. Поль сразу узнал его и бросился к нему навстречу. Высший раскрыл объятия.

«Ну, здравствуй! С возвращением! Узнал».

Поль даже не сразу понял, что Высший разговаривает мыслями, настолько это было привычно и естественно. И объятия тоже были привычны и естественны. Христиан всегда был добр к нему. Все долгие годы, пока был его господином. Или столетия? Казалось, это продолжалось невероятно долго.

«Как я рад, товаби!» — подумала та часть его натуры, что радовалась встрече с любимым господином.

«Я тоже рад. Пойдем. Скоро в нашем саду созреют яблоки».

«Сколько времени мы не виделись?».

«Помнишь, какое сегодня число?».

«Конечно, третье июля 1230 года от Начала Изменений».

«Вот и считай. Помнишь, когда мы расстались?».

«Да… В 1228 году. Значит, два года назад. Но я не помню, как…».

«И не надо. Не пытайся добраться до информации, которая пока заблокирована. Всему свое время. Вспомнишь обязательно. А пока дай мне руку. Вот так. Заверни рукав. Должен же я тебя перенастроить».

Поль покорно остановился и привычным жестом завернул рукав на левой руке, обнажив имплантат. Слишком привычным!

Высший взял его руку и некоторое время изучал красный кусочек пластика. Потом была волна наслаждения, очень острого и… привычного. Это случалось уже тысячу раз. Так же привычно он застегнул манжет.

«Ну, все прекрасно, — подытожил господин. — Пойдем».

«Но этого не может быть, товаби!».

Обращение тоже было привычным и отскакивало от зубов (точнее от мозгов).

«Чего не может быть?».

«Мы не могли расстаться два года назад. Я был в горах, у поплавскиан. Я никогда не покидал этих гор!».

«Не волнуйся. В некотором смысле ты совершенно прав. Но мы действительно расстались два года назад. В другом смысле. Я пока не могу объяснить тебе всего. Это может сбить блокировку, и твой мозг не выдержит потока информации. Давай не ставить таких самоубийственных экспериментов. Потерпи! Все узнаешь. Пока постарайся просто считать все свои воспоминания истинными (так оно и есть). И не ломай голову. У тебя будет трудный период. Несколько месяцев. И ты пока поживешь в моем доме, в комнате для сервентов».

«На втором этаже? Окна на юг, в лес?».

«Совершенно верно. Ты прекрасно все помнишь. Пока мне необходимо быть рядом».

Прошло два месяца. Поль помогал Христиану в лаборатории и уже не удивлялся тому, что помнит не только тома по генетике, биологии и медицине, но и расположение реактивов на полках, трещинки на стенах и подробности вида в сад. Хозяин совершенно не раздражал его. Пару недель поплавскианская часть его души еще протестовала против наличия такового, но Христиан был на удивление тактичен и при каждой вспышке немотивированного возмущения своего сервента только твердил о «трудном периоде».

«Товаби, я понимаю, знания полезно записывать на имплантат, чтобы не тратить время на обучение. Но эмоции! Но память о планировке поселка и расположении комнат в лаборатории! Я же не план помню, не схему, а звуки, запахи, ощущения. Зачем весь этот ворох бесполезной и труднопрограммируемой информации? Это же очень трудно записать».

«Смотря как записывать. И вовсе не бесполезной».

«Товаби! Пожалейте меня!».

«Я тебя жалею. Поэтому пока не говорю всего. Отстань! В свое время все узнаешь. На завтра у меня для тебя послушание. Помоги ребятам в саду собирать яблоки. Я понимаю, что эта работа не для homo passionaris, но физический труд успокаивает. Тебе полезно».

Было жарко. Градусов двадцать пять. В саду еще не ощущалось начало осени. Ни одного желтого листа. Только ветви изогнулись под тяжестью крупных красных яблок.

Поль разделся по пояс и поднялся на середину лестницы. Хрупкая девушка с прямыми соломенными волосами и загорелым лицом подала ему сверху полную корзину яблок. Он взял яблоки и замер в нерешительности.

Он помнил эту девушку.

— Мария!

— Да. Значит, это ты! Товаби обещал, что ты скоро вернешься. Помнишь, ты обещал мне рассказать «Легенду об Истаре»? Расскажешь?

Он помнил. Они сидели на траве под яблоней вместе с этой девчушкой. Только был май, и яблони цвели. А он рассказывал ей какие-то истории и историю Истара обещал рассказать. «Только она очень печальная. Года через два, когда вырастешь». Ей было тогда лет тринадцать.

— Да. А что случилось тогда, два года назад?

Девушка помрачнела.

— Ты не помнишь?

— Нет. Я помню, что мы расстались с господином. А потом… Этих двух лет словно не было. То есть они были, но не здесь.

Мария молчала.

— Ну, скажи же! Ты не представляешь, как это меня мучает!

— Ты умер.

Шепот. Одними губами. Девушка повернулась и села на ступеньку лестницы.

— Как умер?!

— Нет, конечно. Я не то сказала. Дери бессмертны. Просто господин прекратил твой жизненный цикл. Перед этим ты пришел ко мне проститься и обещал скоро вернуться.

— Вернуться?

— Чему ты так удивляешься? Все возвращаются. И господин сказал, что вернет тебя, как только будет возможность.

Поль вытер пот со лба. Это надо было переварить. Он спустился и поставил корзину на землю.

— Извини, я пойду. Мне надо побыть одному.

— Ты что? Разве господин не приказал тебе работать весь день? Разве тебе не нравилось со мной работать? Тебе будет плохо!

— Ничего!

Он уже шел по направлению к реке. Холодные горные воды. Он присел на корточки у границы потока, умылся, долго любовался радугами над водой. Потом встал. Плохо было. Правда, неизвестно от чего: от нарушения приказа господина или от полученной информации. Кажется, он впервые так прямо нарушил приказ. До этого он подчинялся беспрекословно и каждый раз получал положенную дозу гормонального кайфа от послушания. Для памяти это было привычно, теперь привыкало тело. Он неуклонно садился на гормональную иглу.

На другом берегу паслись коровы ровного песочного цвета. Рядом, под деревом, по-турецки сложив ноги, сидел человек и играл на флейте. Поль снял ботинки и перешел реку вброд.

Человек оказался маленьким сморщенным стариком. И конечно, Поль отлично помнил этого старика.

— Привет, Леша.

— Привет, привет. Я давно понял, что это ты. Садись. Располагайся как дома. Как тебя теперь зовут? Поль?

— Да.

— Странно, что Христиан не сменил тебе имя.

— Решил лишний раз не травмировать.

— Наверное.

— А как меня звали раньше?

— Виктор.

— Да, помню. Мы с тобой любили здесь половить рыбу и посидеть, поболтать. Помню. И ты был пастухом. Ты всегда был пастухом.

— Мне нравится эта работа. Спокойная. А сколько лет ты был Полем?

— Двадцать четыре года.

Старик покачал головой.

— Маловато. Поль не выдержит. Против двухсот сорока Виктора двадцать четыре Поля — просто ничто!

— Двухсот сорока?

— Конечно. Это твое четвертое тело. Скоро ты сам попросишь господина называть тебя Виктором. Да и нам как-то привычнее. Или он разрешит тебе двойное имя: Поль-Виктор или Виктор-Поль. Красиво.

— Погоди-погоди. Четвертое тело?

— Разве ты не помнишь своих смертей?

— Нет!

— Значит, господин не позволяет. Детям тоже не сразу открывается это знание. Предыдущие смерти вспоминают лет в двенадцать-шестнадцать.

— А ты помнишь?

— Конечно. Обе. Я немного помладше тебя. Это мое третье тело, и оно уже ни к черту. Господин прав.

— В чем?

— Что его надо менять. Через неделю у меня прекращение жизненного цикла.

И он поднес к губам флейту и заиграл прерванную мелодию.

— И ты так спокойно об этом говоришь!

Мелодия прервалась вновь.

— Я же не мальчишка, который умирает в первый раз. Я знаю, что это такое. Совсем не страшно. Как выключить риалвизор.

— И ты даже не попытаешься бежать?

Пастух посмотрел на Поля с безграничным удивлением.

— Что я, сумасшедший? Чтобы умереть от старости где-нибудь в лесу? Умереть навсегда?

— Но господин собирается убить тебя!

— Он убьет только тело. Память будет сохранена. Он еще вчера переключил мне имплантат в режим копирования личности. Через неделю копирование будет полностью завершено.

— А потом?

— Потом, после остановки сердца, имплантат извлекут и будут чистить. Господин сотрет всю нежелательную информацию.

— И ты с этим согласен?

— А зачем мне память о моих грехах, винах и обидах? Зачем мне мои дурные наклонности? Я вовсе не собираюсь тащить это в следующую жизнь.

— Следующую жизнь?

— Конечно. Потом имплантат пересадят новорожденному, и я вернусь.

— А как же ребенок? Значит, его личность будет уничтожена?

— Не мели чепухи! Конечно, нет. Личности накладываются и улучшают друг друга. Это не зверинец, это букет цветов. — Пастух встал и спрятал в кожаный футляр любимую флейту. — Пойдем, надо гнать коров домой.

Поль шел по дому. Вдоль коридора тянулись лаборатории, жилые помещения, комнаты сервентов. Двери, двери, двери. Он искал одну.

Года четыре назад, когда он был еще поплавскианином и жил в пещерах, ребята поймали одного дери. «Нам нужны новые люди, — говорил Учитель. — Иначе община погибнет. Нас слишком мало. Нас ждет вырождение». Тогда был изобретен прибор, выводящий из строя имплантаты. Они собрали его по частям из ворованных деталей и теперь могли освободить любого раба Иных.

Пленника притащили в пещеру подальше от дома общины, чтобы Иные не выследили. Положили на землю лицом вниз. Учитель взял прибор и поднес к его затылку. «Что вы делаете? — кричал дери. — Только не трогайте имплантат! Ради бога! Только не имплантат!» Его держали с двух сторон двое Учеников Свободы. Но он каким-то чудом освободил руки и сложил их замком на затылке. «Только не имплантат! Помилуйте! Вы ничего не понимаете!» «Свяжите ему руки, — спокойно сказал Учитель. — Не бойся, ты просто станешь свободным». Его послушались. Раб Иных был связан, прибор поднесен к его затылку и включен. Дело было сделано. Пленник как-то сразу прекратил сопротивление и обмяк. Нет, он был жив, но с тех пор стал равнодушен ко всему. Его таскали на Службы, заставляли слушать Священный Диск, даже попытались женить. Он подчинялся, как автомат, даже не упрекал. Учитель все спрашивал: «Что с тобою?». — «Что со мною? Вы меня убили. Что вы хотите от мертвеца?» Потом его нашли на дне ущелья, и птицы уже выклевывали ему глаза.

Да, они тогда ничего не понимали. Они лишали его всех прошлых жизней и всех будущих и при этом считали, что творят благо. И Поль подумал, что если бы сейчас кто-нибудь попытался уничтожить его имплантат, у него была бы такая же реакция. Кто это подумал, Виктор или Поль? Поль счел себя мертвецом, став дери. «Что вы хотите от мертвеца?» Как симметрично! И что было бы с Полем, если бы в имплантате не жил двухсотлетний Виктор, который твердо знал, что быть дери очень хорошо?

Поль остановился перед дверью, в общем, ничем не отличающейся от других. Только маленькая металлическая спираль вместо номера или надписи. Это была та самая дверь. Спираль — символ смерти и возрождения. Он помнил. Он попробовал открыть. Заперто.

«Поль, я слышал, что ты прекратил работу, — услышал он мысль хозяина. — Зайди в лабораторию».

Христиан сидел у стола с лабораторным оборудованием. Сервент не знал назначения половины этих приборов. Для него здесь только компьютер, управляющий химическими процессами, ионными микроскопами и сверхточными манипуляторами. Компьютер для дери, с монитором. Высшему не нужны все эти «костыли». Но Высших мало.

«Садись, Поль, поговорим».

Сервент взял стул. Сел напротив. Он был благодарен господину за то, что тот не заставляет сидеть на подушках у ног.

«Это деловой разговор, — заметил Высший, поймав его мысль. — Да и против воли не заставлю».

И Поль почувствовал легкое прикосновение сканирования.

В первый раз это было жутко. Когда сканировали Иные еще до установки имплантата. Боль, тошнота и кровь из носа. Чего и следовало ожидать. В общине о сканировании рассказывали еще не такие ужасы.

Когда впервые сканировал Христиан, Поль весь внутренне сжался, ожидая той же реакции. Но ничего. Скорее похоже на удовольствие от послушания. «Имплантат полностью снимает этот синдром, — заметил Высший. — Не бойся».

И теперь все было очень спокойно и без неприятных ощущений.

«Что теперь будет?» — спросил Поль, когда господин закончил.

«А что, что-то должно быть?».

Поль пожал плечами.

«Я ослушался».

«При современной технике имплантирования наказания бессмысленны. Программу я тоже не буду корректировать. Там нечего корректировать. У тебя все в порядке. Естественная реакция на информацию, переворачивающую базовые представления. Ничего страшного. Завтра день отработаешь».

Поль кивнул.

«О своих смертях ты вспомнишь. Теперь уже можно. Вспоминай. Ты ведь уже нашел дверь…».

Воспоминание… Яркое, как осенний закат. «Воспоминания о смерти всегда очень яркие», — где-то на периферии сознания.

Он толкнул дверь со спиралью, и она открылась перед ним. Ярко освещенная комната, убранная цветами. Белыми, алыми, голубыми. Сладковатый приятный аромат. У стены высокая кушетка, покрытая клеенкой. Это неприятно поражает. Помесь оранжереи и медицинского кабинета. Хозяин стоит у окна, из которого льется этот свет. Такой яркий свет бывает только во сне. Наверное, утро.

«Очень хорошо, Виктор. Ты вовремя. Раздевайся».

Он снимает рубашку. Руки слегка дрожат.

«Что за мандраж, Виктор? Не в первый же раз!».

Он вспоминает предыдущий. Воспоминание в воспоминании. Движения становятся спокойнее.

«Ложись».

Кушетка слишком высокая, а он стар. Вдруг он четко осознает, что после его смерти ложе превратится в операционный стол. Имплантат извлекают здесь же. Поэтому клеенка, чтобы не пачкать кровью постель. Поэтому заставляют раздеваться — чтобы не портить имущество.

«Ну и что? — мысль господина. — Ты бы предпочел, чтобы имплантат не извлекали?».

«Нет!».

«То-то же».

Господин помогает забраться на кушетку и лечь.

«На живот?».

«Пока на спину. И расслабься».

Потолок прозрачен. Видно небо. Легкие утренние облака.

«Я очень доволен твоей службой, Виктор. И ты получишь награду. Дай руку».

Господин меняет что-то в программе имплантата. И сервента заливают волны удовольствия. Весь гормональный кайф за всю жизнь. Частички дозированного наслаждения, усиленные и соединенные вместе. Так продолжается долго, очень долго. Кажется, несколько часов. Наконец, наслаждение начинает спадать, ощущения притупляются.

«Теперь на живот, — приказывает Высший. — Аккуратненько. Я помогу. Вот так. Голову на руки».

Он чувствует на спине прохладную ладонь Христиана. И тут воспоминание прерывается. Все! Выключили риалвизор.

Он очнулся в лаборатории, открыл глаза. Христиан внимательно смотрел на него.

«Ну как? Сможешь завтра работать?».

«Смогу. Это было жутко и соблазнительно одновременно».

Высший улыбнулся.

«Теперь ты все знаешь».

Шло время. В общем-то, очень счастливое время. Работа в саду и в лаборатории, общение с Христианом, походы в лес. Поль вдруг осознал, что в этом рабстве он работает значительно меньше, чем в вольной общине, и живет свободнее. В общине поднимались в шесть утра и шли на молитву, потом работа на маленьком общинном поле или в лесу, тяжелая ручная работа. Вечером опять молитва. Ни часа свободного времени.

А здесь почти все механизировано, кроме разве что процесса выпаса скота и сбора фруктов и ягод. По поводу последнего у Христиана своя теория. Можно, конечно, и это механизировать. Но автомат, который сделает работу так же качественно, как человек, и не попортит деревья, будет слишком совершенным и дорогим. Не выгодно. Не разумно. И вы, дорогие мои, чем тогда заниматься будете? Баклуши бить? И где тогда разумные основания вашего существования? Это не к ним, не к пасси. Скорее к homo naturalis, хотя и пасси в самый жаркий период хозяин гоняет работать в сад, сопровождая приказ рассуждениями на тему «Перемена занятия — лучший отдых». Пасси не в обиде. В общем, если не каждый день, можно и в саду поработать.

Отношения с другими пасси у Поля (впрочем, господин называл его теперь Поль-Виктор) сначала не складывались. У Христиана было еще шесть сервентов, и они откровенно ревновали. Новичку уделялось слишком много времени. Но последнее неумолимо текло меж пальцев, и когда Поль в мыслях господина плавно переместился в графу «на общих основаниях», отношения сразу наладились.

С Христианом было интересно. Часто сервенты собирались после работы в лаборатории, обсуждали сделанное, шутили. Иногда присутствовал кто-нибудь из Иных. Но этого пасси не любили. При Иных не такая раскрепощенная атмосфера. Скованно себя чувствуешь.

Месяц сменял месяц. Прошла зима. Наступила весна с ароматом цветущей ивы и первыми набухшими почками. А Поль уже считал, что попал в рай. Зачем он потратил двадцать четыре года своей жизни на этих дурацких поплавскиан! Жаль!

Поль рассказывал про поплавскиан господину (тот интересовался). Про службы, про Священный Диск, про Звездную Сущность. Христиан усмехался.

«Костя Поплавский был хорошим музыкантом, но он никогда не проповедовал никаких «Звездных Сущностей». Мне о нем много рассказывал отец, Игорь Поплавский. Они были братьями».

«Но у него в песнях про «звездные сущности»!».

«Не более чем красивая метафора. Кстати, если хочешь, можешь послушать его через имплантат. У нас есть записи».

«Священный Диск?».

«Священный Диск — это «Homo liberalis». Его… не желательно. Что, очень хочется?» — В голосе господина послышались жесткие нотки.

«Да нет. Оскомину набило. Мы же на каждой Службе его пели. Не авторское исполнение, конечно, но от текстов уже тошнит».

Христиан улыбнулся.

«Ну, вот и хорошо».

Только одна мерзкая мысль иногда омрачала этот рай, врываясь в мозг отравленной иглой, обжигая, как молния. Прекраснейший и добрейший Христиан рано или поздно убьет его. Поль как-то спросил у другого сервента, Михаила, как он к этому относится.

— Ты до сих пор не изживешь в себе отщепенца, — презрительно. — Его долг, как моего господина, прекратить мой жизненный цикл. Мой долг — подчиниться. Или ты хочешь умереть навсегда?

— Нет, конечно.

— Тогда что же тебя шокирует? Убийство? Ты просто лицемер! Относись к этому, как к медицинской операции.

Старался. Не получалось. Верно, он был окончательно испорчен поплавскианами.

А в мае в семье дери Иного Артема Корнеенко родился сын. После операции имплантирования Иной передал ребенка родителям и сказал, что его зовут Алексей.

«Пастух? Он возродился?».

«Да».

«Как хорошо! Мы его так любили!».

Слух об этом дошел до Поля, но он как-то не воспринял это всерьез. Но еще через неделю его вызвал господин.

«Что же ты, хам эдакий, друга не поздравил с возвращением?».

«Какого друга?».

— «Алексея. Ты разве не слышал, что он вернулся?».

«Слышал. Но это же ребенок. Он еще ничего не понимает!».

«Неважно. Пойди навести. У нас так принято. Подари что-нибудь. Поклонись родителям. Валентина и Олег Артемовы. Не забудешь?».

«Нет. Я помню, что Алексей Артемов».

«Угу. Корнеенко поблагодари за возвращение друга. Это его дери. Он оперировал. И нечего морщиться. Это обряд».

«Ладно».

«И не откладывай! А то по всей деревне уже судачат, что ты загордился, деваби! Зачем ему какой-то пастух! Говорят, какие у меня пасси недемократичные».

Поль улыбнулся.

Родители встретили его радостно. Угостили пирогом. Ребенок заулыбался. Мать бережно взяла его на руки.

— Возьмите, деваби. Только осторожно. Он не заплачет. Он вас помнит.

Он взял аккуратно, как хрустальный сосуд. Страшно! Никогда не держал Детей на руках. Ребенок не заплакал.

— Неужели это ты — старый пастух, рассказавший мне о бессмертии? — шепот, одними губами.

Ребенок улыбался.

Прошло еще два года. Снова зацвели яблони, Поль постелил куртку под ветлой, где три года назад разговаривал с Алексеем. Последнее время сервент плоховато себя чувствовал. Слабость. Хотелось сидеть в тенечке и ничего не делать. Устал, наверное. Хотя с чего бы?

Он тяжело опустился на куртку.

Уверенные четкие шаги. За спиною. Господин. Христиан садится рядом и обнимает его за плечи.

«Поль-Виктор, ты хотел бы со мной остаться в следующей жизни или тебя передать другому господину? Я в плохие руки не отдам».

«С вами, товаби. Мне здесь нравится. А почему вы спрашиваете?».

«Я знаю, как для вашего брата пасси тяжко сидеть на одном месте. Впрочем, я собираюсь попутешествовать. Как раз лет через двадцать. Если хочешь, я возьму тебя с собой. Ты только напомни мне тогда о моем обещании, не стесняйся».

«Почему через двадцать?» — у Поля защемило сердце.

«Постарайся выслушать меня спокойно, Поль-Виктор. Когда тебя арестовали, ты уже был болен. Рак мозга. Мы не смогли остановить процесс. Слишком поздно. Мы только замедлили течение болезни. Но больше тянуть уже нельзя. Необходимо прерывание жизненного цикла. Иначе будет хуже».

Поль откинулся на ствол дерева, посмотрел на небо сквозь первую листву.

«Но мне только двадцать семь, товаби!».

«Болезнь не выбирает. Дай мне руку».

Поль подчинился. Господин изменил параметры имплантата.

«Режим копирования личности, да?».

«Да».

«И когда завершится копирование?».

«Дней через семь, как обычно. Я скажу. На работу ходить не надо. Расслабься, отдохни. И, главное, не бойся. На этом ничего не кончается. Не смерти надо бояться, а внезапной смерти и смерти вдали от господина. В первом случае есть риск утери информации. Конечно, мысли, чувства и ощущения записываются на имплантат в течение жизни, но лучше, когда пройден режим копирования. А во втором случае возможно разрушение имплантата. Это самое страшное для дери. Самое страшное, что может быть».

«Я понимаю».

«Хорошо. Вспомни свои предыдущие смерти. По-медитируй над ними. Это тебя успокоит. Вспомни, как ты готовился к прекращению жизненного цикла. Все то же самое. Правила не изменились. Если я понадоблюсь — зови в любое время. Сейчас это твое право».

Христиан встал, опираясь на плечо своего сервента. Потом слегка сжал это плечо, повернулся и зашагал прочь.

Поль гулял по поселку, прощался. Симпатичные деревянные дома, сады, поля, лес. Довольно большой поселок. Население около тысячи человек, не считая Иных, пасси и Высшего. Даже не поселок — совокупность нескольких поселков, разделенных лугами и перелесками. У каждого Иного — свои улицы. Вон там, за поворотом дороги, где кончается поле, — живут дери Артема Корнеенко. А за маленьким лесом, который называют «островом», — дери Вадима Яхина. Там очень красивые сады. Когда он все это снова увидит?

Почему-то только теперь Поль обратил внимание, что в поселке нет кладбища. Странно. Где же хоронят мертвых? В общине было кладбище. В одной из пещер. Множество могил. А ведь община так мала по сравнению с поселком.

У поворота дороги его окликнули. Михаил Поплавский.

— Подожди! Разговор есть.

Поль обернулся.

— Да?

— Когда у тебя слияние?

— Что?

— Прекращение жизненного цикла еще называют слиянием, неуч!

— Откуда ты знаешь?

— Тоже мне тайна! У господина спросил. Он просто так не освобождает от работы.

— А-аа.

— Ты бы хоть простился с ребятами, а то ходишь как в воду опущенный. Что-нибудь подарил на память. У нас так принято. Когда человек возрождается, ему возвращают его подарки.

— Да. Я знаю. Я как-то…

— Трусишь ты. Ничего, я в первый раз тоже трусил.

— У меня не первый.

— Для Поля первый. В тебе слишком много от Поля. Знаешь, когда мой дед готовился к слиянию, он взял толстенный том «Генное проектирование» и прочитал от корки до корки. «Что я буду бездельничать? — говорил. — В режиме копирования личности лучшие способности к запоминанию информации. Жалко терять такую возможность. В следующей жизни мне это пригодится». Теперь он вернулся. Ему уже четырнадцать. «Генное проектирование» от зубов отскакивает. «А ты хоть что-нибудь в этом понимаешь?» — спрашиваю. «Конечно. Я же не просто заучивал. Я с карандашиком читал».

Поль печально улыбнулся.

— Не способен я на такие подвиги. Ничего на ум не идет.

— Потому что в тебе побеждает животное. Плоть, которая боится разложения.

— Мишель, слушай, а почему здесь нет кладбища?

— Чего? Кладбища? А что это такое?

— Место, где хоронят мертвых…

— А-аа. Я читал об этом. Еще лет триста назад кое-где сохранялся этот обычай. Глупость ужасная. Зарывать в землю столько энергии! Теперь ее используют Высшие. После твоей смерти энергия твоего тела перейдет к господину. Поэтому слияние.

— К-как?.. — Поль остановился на дороге как вкопанный и с ужасом посмотрел на Михаила.

— Ну, брат, твоя реакция непредсказуема! Ты бы предпочел могильных червей?

— Не знаю. Это как-то… не так.

— Предрассудки!

— Значит, ничего не остается?

— Только имплантат. Но имплантат — это не останки, это ты.

— О чем ты хотел со мною поговорить? Об этом?

— Нет, конечно. Успокойся! У меня к тебе предложение. У нас со Светой уже есть один ребенок, но товаби скоро разрешит нам второго. Как ты смотришь на то, чтобы в нем возродиться? Ты вообще-то неплохой парень, хоть и лентяй, и трус. Но, думаю, всю эту гадость Христиан потрет, и при хорошем воспитании из тебя вполне можно будет человека сделать.

— Спасибо за комплимент. Мне все равно.

— Да не обижайся ты! Я просто хочу тебя расшевелить. А если серьезно? Ты согласен? А то потом будешь говорить, что ты родителей не выбирал и нас тебе навязали.

— Делайте, что хотите!

Михаил обнял своего друга.

— Да, я бы умер вместе с тобой, чтобы только тебя поддержать. Но господин не позволит. Я здоров, хоть и старше тебя. Скажет: «Неразумно». Ты прости меня. Веду себя как слон в посудной лавке. Такой я человек.

Поль кивнул.

— Да, прощаю.

Ровно через два дня, утром, Поль открыл дверь со спиралью. Все было так же, как и три предыдущих раза. Цветы, свет, награда. Правда, немного. «Все было очень хорошо, — сказал Христиан. — Но три года — это мало. Не твоя вина, но я должен быть справедливым». И удовольствие скоро кончилось. Господин попросил перевернуться на живот и положить голову на руки. Это было последнее, что записал имплантат.

Христиан взял скальпель и сделал надрез на затылке у мертвого сервента. Осторожно, с помощью магнитного пинцета извлек имплантат — маленький кристаллик в кожухе, защищающем от воздействия магнитных и электрических полей, крепившийся к внутренней стороне черепа. Дезинфицировал. Очистил. Обрубил бахрому тянувшихся за ним полупрозрачных искусственных нервов. Положил в пластиковую коробочку с надписью «Виктор Поплавский» и четырьмя магнитными карточками красного цвета. На последней написано «Поль». Скоро должен был прийти Артем Корнеенко, чтобы помочь Высшему обработать информацию имплантата.

Высший коснулся рукой тела Поля, и оно начало исчезать, превращаясь в энергию. Через минуту все было кончено. На полиэтиленовой простыне осталось только несколько капелек крови. Надо будет приказать слуге убрать комнату.

Пришел Иной. Бросил взгляд на кушетку.

«Вы уже все сделали, ваби?».

Христиан кивнул.

«Садись, Артем. Помоги мне почистить имплантат. Смотри».

Имплантат аккуратно выложили на специальную стеклянную подставку.

«То, что до начала последней жизни, естественно, не трогаем, — заметил Высший. — Там вычищенная и полезная информация. Я несколько раз проверял. Только то, что относится к Полю».

«Да, конечно. Начало жизни. Поплавскиане. Трем?».

«Разумеется. От поплавскиан должен остаться только сам факт — его все равно невозможно скрыть, низшие расскажут в следующей жизни. Но никаких положительных эмоций. Только воспоминание о чем-то неприятном, без подробностей».

«Службы в пещерах. «Homo liberalis»…».

«Трем. Это полностью».

«Работа в общине. Учитель…».

«Трем. Пусть будет только смутное воспоминание о тяжелом труде».

«Арест. Боль. Первое сканирование».

«Трем. Не должно остаться даже тени ненависти к Иным и Высшим».

«Первый год здесь. Тоже не без проблем…».

«Все сомнения, страхи, метания — трем. Пусть остаются только приятные воспоминания по контрасту с предыдущей жизнью».

«Ваби! Но тогда от его воспоминаний останутся в лучшем случае два с половиной года!».

«Зато это его лучшие годы, — усмехнулся Высший. — Наша цель — не сохранение каждой конкретной личности, а создание совершенного дери, доброго, трудолюбивого и послушного».

«Но стоило ли тогда пересаживать старый имплантат взрослому?».

«Конечно, стоило, Артем. Я считаю, что эксперимент удался. Ни сумасшествия, ни раздвоения личности не наблюдалось. Только в первый период. Но потом все наладилось. И бывший отщепенец, мало того, сектант, превратился в хорошего дери, причем очень быстро и безболезненно. Я интересовался судьбой его Учителя по Общине. Там тоже все отлично. Никаких эксцессов. Правда, тот эксперимент еще не завершен.

Теперь нам хватит и сил, и ресурсов, и желания, чтобы наконец избавиться от этого отвратительного явления отщепенчества. Общины отщепенцев практически не пополняются уже несколько столетий и представляют собой замкнутые группы. Раньше считали, что следует позволить им вымирать самостоятельно. Не думаю, что это разумно. Память общин — тоже информация. А с новой технологией мы сможем вписать в общество любого. Память отщепенцев будет стерта с имлантатов, но останется на карточках и в закрытом банке данных. Все может пригодиться».

«Очищенный» имплантат Поля-Виктора вернули в коробочку и поместили в общий архив, более тысячи ячеек с карточками дери. Имплантатов почти нигде не было. Дери возвращали быстро. И кристаллик Поля был готов к пересадке и ждал своего часа.

Иной помог Высшему завершить работу и попросил отпустить его. Возвращаясь к своим дери, по дороге он думал о том, что придет и его час. Иные смертны, хоть и живут значительно дольше людей. Его имплантат тоже будет извлечен после смерти. Правда, его пересадят клону. Это привилегия двух высших рас. Но ваби будет смотреть, то есть чистить. Стирать вредную информацию. Иной думал о том, что сотрет Высший, а главное о том, что он сочтет возможным оставить.

ГЛАВА 9 Вырваться к небу!

Катер был на месте. Я взял провод подключения и приложил его к монитору имплантата. Есть контакт! Не заблокировано. Разъем слился с маленьким прямоугольником красного пластика на моей руке. «Вперед!» — скомандовал я кораблю, и мы плавно отошли от причала. Впереди засверкали сумасшедшей радугой ворота ангара и медленно разошлись в стороны. Нас беспрепятственно выпускали в желто-серую, тяжелую атмосферу Венеры.

Почему не заблокировано? Почему он не задержал меня? Решил поиграть с глупой мышкой? Все равно поймает. Никуда не денусь. Здесь некуда деться.

Хотя…

Под нами проплывали полупрозрачные купола станции, поблескивающие в отраженном от сплошных облаков пламени раскаленной поверхности планеты. Циклопические медузы, висящие в атмосфере. Даже не антигравитация. В основном банальная сила Архимеда. Углекислый газ, молекулярная масса сорок четыре и девяносто атмосфер у поверхности. Прекрасные условия для воздухоплавания.

«Вверх!» — приказал я катеру. Вырваться к небу. Там, над округлыми горами облаков можно увидеть солнце в океане лазури, чистом и великолепном, как на Земле.

Я полез в виртуальное пространство. Через имплантат. Утром. Черт меня дернул! Хотел посмотреть на нашу статью. А ведь мы сделали открытие…

Тогда, как обычно, товаби пригласил нас к себе. Всех пасси. Шесть человек. Мы сели в круг в мягкие кресла (телу должно быть удобно, когда работает мозг) и соединились через имплантаты. Все исчезло. Мы стали одним существом, точнее, одним мозгом. Цепь.

Эта мысль возникла в моей голове, я точно помню. Правда, вряд ли смогу связно изложить суть. Это как искра, как молния.

В той статье суть была изложена связно. Даже слишком. Доброй половины этих связей я просто не понял. Но было ясно одно: мы открыли новое свойство пространства, позволяющее передавать огромные порции энергии на расстояние и гораздо эффективнее, чем сейчас. Мы, все семеро. Но подпись была одна: Александр Вольф. Мой господин.

Лешка потом утешал меня. «Мы только катализаторы, Денис. Мы ничего не создаем. Они прекрасно делали открытия и создавали теории и до появления Цепи».

«Мы тоже прекрасно делали открытия до их появления».

«Не так уж прекрасно, а медленно и редко. Да и мы ли? Обрати внимание на фамилии Высших и Иных. А потом посмотри энциклопедию. Первые разделы. То, что до Начала Изменений. Все найдешь. Или почти все. Закон сохранения элиты».

«Но это моя мысль! Мое озарение!».

«Не глупи, Денис. В Цепи невозможно понять, чья мысль. Я тоже это почувствовал. Единое сознание».

«Но мы же тоже работали, наконец! А он даже не упомянул о нас! Я сутки пластом лежу после каждого такого мозгового штурма!».

«Я тоже. Ну и что? Тебе плохо живется?».

«Не заводи старую пластинку! Плохо? Хорошо? Хорошо мне живется! Только я люблю Землю и хочу справедливости!».

Лешка пожал плечами.

«Пустое тщеславие».

Свет ударил в глаза. Вот оно, настоящее голубое небо. Подо мной плыли плотные облака, похожие на сломанный край пенопласта.

«Ну и теперь куда?» Ехидный голос скептика. Ничего! Александр не единственный Высший на планете, и наша станция — не единственная. Километрах в пятидесяти к северу дрейфует база Рауля. Попрошусь к нему. Кто сказал, что я не могу сменить господина? Никто. Нет такого правила. Я ничего не нарушаю. Да и как бы я мог нарушить имплантированные установки? При всем желании? Да и не возникнет желания. На то и имплантат. Я могу делать все, что заблагорассудится, и мне ничего за это не будет. Проверено. Просто мне не может заблагорассудиться ничего уж совсем преступного. А если имплантат барахлит — я-то тут при чем? Это проблемы хозяина. Пусть корректирует. В первый раз, что ли? Абсолютная свобода или абсолютное рабство? Фиг его знает! Одно плавно перетекает в другое.

Катер тряхнуло. Кресло резко пошло вниз. Я схватился за подлокотники. «Что случилось?» Корабль услужливо передал сведения на имплантат. Все в порядке. На удивление. Двигатели работают. Все. Только высота неудержимо падает. Бешеное мелькание цифр. «Вперед. Максимальная мощность». Двигатели взвыли. И по-моему, гораздо раньше, чем я отдал приказ. Эта летающая железка вполне могла ответить: «Без тебя знаю!» Но Высшие и Иные предпочитали тактичную технику, и катер ограничился информацией, впрочем, не очень утешительной: «Резкое падение плотности забортного воздуха». Банальная воздушная яма, стало быть. Что-то не помню я таких воздушных ям. До сих пор катера их просто не замечали.

Я взглянул вниз. Обычной белой пены облаков под нами не было. Они лениво текли плоскими серыми струями. Словно туманное озеро в горной долине. Огромное озеро. На десятки километров. Там дальше опять клубились облачные горы. Я оглянулся. И так со всех сторон.

Мелькание цифр на высотомере замедлилось, но не прекратилось. Мы падали. Связаться с товаби? На фиг! Не дождется! Сам выкручусь. Сколько там еще до Рауля? Пятнадцать с половиной километров. Дотяну!

Облачный слой неумолимо приближался. Катер вел себя как-то не так. То и дело рывками падал сразу на несколько метров. Двигатели работали. На пределе.

«Пошли запрос на базу Гримальди. Терпим бедствие!» Корабль подчинился. Конечно, связаться через господина было бы быстрее и надежнее. Но ничего. И так сойдет. «Запрос принят. Нас поймают антигравитационным лучом».

В облачность мы провалились, как ложка в сметану. Жиденькую, надо сказать, сметану. До нормальных пышных облаков оставалось всего километра два. Интересно, как скоро мы выскочим с обратной стороны, в огненно-хлорном аду нижнего слоя атмосферы.

Долго ждать не пришлось. Вот она! Раскаленная магма поверхности уже тускло алела под нами. Километрах в пяти, не больше. А впереди сверкнули бока гигантских пузырей станции. Далеко! «Семь километров».

Падение продолжалось еще минут десять, пока меня наконец не вдавило в кресло. Никогда еще я не был так рад перегрузке!

Нас подтянули к шлюзу и впустили за радужные врата. Я блаженно откинулся в кресле и перевел дух. Наконец-то! Не слишком церемонясь, выдернул разъем катера из периферийного имплантата (надоело!), выбрался из корабля и спрыгнул на причал.

Сигнал идентификатора призывно мигал зеленым.

Ну, что ж? Представимся. Я подошел и положил руку на стойку, подставив имплантат под идентификационный луч. Огонек сменился красным.

Ну, конечно! Я же не дери Рауля. И пропуска у меня нет. Не нужно было. Хотя чего проще! Обращаешься к товаби, говоришь, что нужен пропуск на базу Гримальди. Он связывается с Раулем, и они разрешают тебе гулять по обеим станциям, сколько влезет. Не вижу причин, по которым бы мне отказали. Они даже цель не всегда спрашивают. Ну, любопытство, например. Вполне уважительная причина.

Только, вот беда, мне ну совсем не хотелось обращаться к товаби.

«Доступ закрыт», — раздался в моей голове механический голос. И так понятно!

«Информация для товаби Рауля Гримальди. Мне необходимо поговорить с ним».

«Запрос принят».

Да! Запрос принят! Сигнальный огонек упрямо краснел. Я постоял еще минут пять и убрал руку. В конце концов, Высшему не нужно, чтобы я держал имплантат под идентификационным лучом. Он и так меня найдет.

Я послонялся по шлюзу, постоял у стойки. Сколько прошло? Имплантат услужливо подсказал время. Пятнадцать минут.

Ну, конечно! Вытащить чужого дери из передряги — дело достойное во всех отношениях, но говорить с ним при этом совершенно не обязательно. Слишком много чести.

Я развернулся и сел на пол прямо возле входа. Не полечу я обратно! Ни за что! И через это жуткое облачное озеро не полечу! Знать бы еще, что это такое и откуда оно взялось! Но я уверен, что катер ни при чем.

Прошло еще двадцать минут. Станция явно двигалась, и быстро. За полупрозрачными стенами в вышине текли облака. Слишком быстро текли. И я то и дело чувствовал легкие колебания веса, как на скоростном лифте. Вертикальное ускорение.

Куда ты меня везешь, товаби Рауль? Неважно, вези! Не вернусь я к Александру. Ты меня отсюда не выкуришь. Даже если выпустишь воздух из шлюза — все равно не загонишь в корабль!

Воздух возле ворот подозрительно зашипел. Я вскочил на ноги. Врешь! Заставил себя сесть. Ты никогда не посмеешь убить чужого дери. Жизнь и смерть дери — дело его господина. Чужой хозяин — существо еще менее опасное, чем свой собственный. Да и свой максимум пропишет психокоррекцию. Последняя остановка сердца дери в качестве наказания была лет триста назад.

Свист прекратился.

«Ладно, поднимайся, — возникло у меня в голове. — Второй этаж, пятая дверь справа».

Обласканный зеленым взглядом огонька, я наконец прошел в холл. Пусто. Рабочее время. Только греются под ярким солнцем растения зимнего сада. Я посмотрел вверх. Да, именно под солнцем. Искусственное освещение выключено, а вершина купола вырвана из облачного молока в небесную лазурь. Странно. Зачем поднимать станцию так высоко? Зачем тратить энергию? Рядом, за прозрачной стеной еще плыли последние рваные клочья облаков.

Вверх. По темной витой лестнице. На второй этаж.

Товаби Рауль сидел за столом перед плоским монитором компьютера станции. Монитор был повернут от меня, но я бы все равно не смог воспринять картинку, настроенную для Высшего. Только бешеное мелькание кадров.

Товаби был смугл и черноволос, как и положено потомку южан. Черные глубокие глаза. Экспресс-сканирование.

— Садись, Денис. Подключись к компьютеру.

Я соединил разъем компьютера с имплантатом и сложил руки перед собой на столе. Теперь все мои программы были доступны для Рауля в любой момент. Я даже не замечу, как он в них залезет. Впрочем, если я хочу видеть его своим господином, не стоит этого пугаться. К тому же Высшей не будет менять установки чужого дери без крайней необходимости.

— Теперь вспомни, пожалуйста, как можно подробнее и по порядку, что с тобой произошло в воздухе.

Информацию из меня качали сразу по двум каналам: через имплантат на бортовой компьютер и непосредственно товаби. Вероятно, мое сегодняшнее приключение казалось Раулю очень важным.

— Все, спасибо, — кивнул Рауль.

Я потянулся к разъему.

— Не надо отключаться. Теперь расскажи, что привело тебя ко мне.

— Я хотел бы сменить господина, товаби, — без предисловия выпалил я. — Уйти от Александра и перейти к вам.

Рауль приподнял брови.

— А Александр отпускает?

— Не знаю. Я не спрашивал.

— Тогда нам не о чем говорить.

— Я думал, что ваше слово будет весомым аргументом для товаби Александра.

— Нет. Это не этично. И неправильно. Если мы будем сманивать друг у друга пасси — это приведет к дестабилизации общества.

— Но вы же не сманиваете. Я сам.

— У дери нет своей воли.

— Это не логично и противоречит фактам.

Рауль улыбнулся.

— Твоя воля в руках господина, Денис. Ты здесь только потому, что Александр позволил. А что случилось?

— Неважно.

— Важно. Как правило, такие конфликты не стоят того горючего, которое ты потратил на перелет, и легко улаживаются.

Я помолчал. Раулю это надоело быстро, и он начал сканирование. Ощущения от сканирования чужого господина скорее неприятные, но ничего, потерпим. Так как-то проще, чем объяснять.

— Ах, вот оно что! — усмехнулся Рауль. — Ну, чего и следовало ожидать. Так. Я верну тебя Александру. Если не передумаешь, можешь попросить его отпустить тебя ко мне. Я тебя приму. Но только смысла в этом не вижу. К тому же Александр говорил мне, что доволен своей командой. Он не отпустит.

— Он доволен своей командой! — прошептал я.

— Да, я пишу имена пасси в своих статьях. Но это не совсем правильно. Александр просто честнее. Вы имеете очень мало отношения к содержанию наших работ.

— Зачем же называть имена?

— Чтобы порадовать моих ребят. Это очень помогает в работе. Мне это кажется важнее абсолютной объективности. Но у всех свои взгляды. Я думаю так, Александр — иначе.

— Я не полечу обратно.

— А я и не позволю. Это не нужно. Мы соединяем станции. Передам с рук на руки.

— Когда?

— Часа через два. Пока можешь сходить пообедать. Столовая на третьем этаже, под куполом.

— Спасибо.

Я отключился от компьютера, встал и вышел из комнаты.

Столовая была залита ярким солнечным светом. Жарко. Я подошел к автомату раздачи еды и сунул руку под идентификационный луч. О-па! Свободный выбор. В моей голове пронеслось длиннейшее и разнообразнейшее меню, благополучно осев на управляющем имплантате. Дома такого нет. То есть не меню, а свободы выбора. Автомат выдает сразу установленный господином рацион. Меняться блюдами с другими дери строго запрещено. Объясняется это медицинскими причинами, хотя, думаю, есть и другие.

Но здесь! Я начал сладострастно выбирать наименее знакомые мне яства. Конечно! Зачем товаби Раулю составлять специальный рацион для чужого дери. Делать ему больше нечего! И в этом есть свои преимущества.

И вот на подносе появилось нечто пряное, мясное и перченое. С овощами и толстыми макаронами. В сопровождении взбитых сливок с ягодами и двух чашек крепчайшего кофе. Последнее меня особенно порадовало, поскольку сей напиток напрочь исчез из моего рациона года три назад. Я подумал еще. И ко мне покорно выплыла рыба под маринадом. Ух ты! Значит, ограничений по количеству тоже не было. И пусть местные дери думают, что хозяин всю жизнь морил меня голодом. Так ему и надо! И я нагло завершил это безобразие острым морковным салатом, который еле уместился на заполненном до отказа подносе.

Я сел за свободный столик в общем зале. Солнце пекло нещадно. Хотелось надеть что-нибудь с длинными рукавами и покрыть голову. К тому же было невероятно шумно. Все-таки южнороманцы очень громкие люди. Невыносимо! Я прекрасно понимал их болтовню (язык записан на имплантате), но зачем же обязательно на повышенных тонах и все одновременно?

— Разрешите?

Передо мной стоял высокий плечистый парень, столь же смуглый, как и все местное население. Homo naturalis.

Я пожал плечами.

Низший поставил поднос и сел напротив.

— Извините, деваби… Просто… Новый человек… Всегда интересно…

Я посмотрел на него уничтожающим взглядом. Зачем их только держат, этих безмозглых здоровяков? Давно пора модифицировать!

Он сник и уставился в тарелку.

— Меня гораздо больше интересует, почему ваш товаби так высоко поднял станцию, — снизошел я. — Мы тут так изжаримся.

— Не знаю… На то воля товаби.

— Ладно. У вас тут есть отдельный стол для Homo passionaris?

— Да. Вон там.

Он махнул рукой, указывая на что-то за моей спиной.

Я встал, взял поднос с оставшейся едой и отправился в том направлении. Это было жутко невежливо. Товаби точно наедет. Не хочешь общаться с вульгарисами — нечего садиться в общем зале.

Стол пасси был длиннее прочих и отделен от зала деревянной ширмой и парой растений в кадках. Трое ребят, пользуясь этими самыми растениями и ширмой, пытались натянуть над столом простыню. Я поставил поднос и пришел им на помощь.

— Тео, — представился один из них, когда навес был сооружен. — Спасибо, тебе. Садись.

— Ден, — я пожал смуглую руку. — А зачем это? Станции никогда не поднимают так высоко.

— Господин говорит, что-то происходит в нижних слоях атмосферы. Там опасно. Нужно увести станцию.

Близился вечер. Багровое солнце висело над горизонтом у самой кромки облаков и жгло уже не так яростно. Но предыдущих полутора часов вполне хватило. Жутко горели обожженные руки и лицо. Голова разламывалась. И местные дери чувствовали себя не лучше. Товаби Рауль велел нам покинуть столовую и спуститься сюда, в оранжерею. Здесь действительно было попрохладнее. Но не намного. Растения безвольно опустили листья, а маленький фонтанчик, призванный охлаждать воздух и радовать глаз, казался насмешкой над нашими страданиями.

Я сел на край фонтана, опустил руку в воду и протер лицо. Теплая! В довершение всего у меня схватило живот. Черт! Этого еще не хватало! Я согнулся пополам и чуть не застонал.

— Ден! Тебе плохо?

Я нехотя поднял голову. Тео стоял рядом и испуганно смотрел на меня.

— Немного.

— Держись. Я позову товаби.

Наступила пауза. Потом я услышал растерянный голос Тео.

— Товаби занят. Велел нам найти кого-нибудь из Иных.

Легко сказать! За последний час я видел пару Иных. Но они спешили куда-то по коридорам, мало обращая внимания на окружающее. Остальных вообще не наблюдалось.

— Да ладно, брось. Не смертельно.

— Ну, что ты! Это безответственно. Обязательно надо сказать кому-нибудь из высших. Мы принадлежим господину. Подожди, я сейчас.

И он побежал к выходу из оранжереи.

В общем-то, Иной бы здесь не помешал. Я не привык терпеть боль. Все мы не привыкли.

Багровые облака клубились у подножия купола, за стеной оранжереи, а вдали, под закатным солнцем, сияло маленькое кровавое озеро. Озеро красного тумана среди облачных гор.

За спиной послышались торопливые шаги. Я обернулся. Тео вел за собой молодого Иного, невысокого и черноволосого. Мелко вьющиеся волосы собраны в хвост.

— Вот он, ваби Луис.

— Только быстро, дери. У меня буквально минута.

Он наклонился ко мне и положил руку на плечо.

— Так. Во-первых, с вашим давлением кофе противопоказан, во-вторых, перец не для вашего желудка, и в третьих, ну нельзя же так обжираться в такую жару.

Мораль была не очень информативной. Будто мой господин не говорил мне того же! Но боль отступила, и это было правильно.

— А вы еще смеете возмущаться утвержденным рационом! — посетовал он напоследок. — Да вы так себя за месяц доведете до гипертонии, инфаркта и язвы желудка.

— Спасибо, ваби! — смиренно ответил я.

Он вздохнул и выпрямился.

Я тоже поднял голову, в которой больше ничего не рвалось и не стучало, и с удовольствием посмотрел на вечерний пейзаж. И тут же вскочил на ноги.

— Ваби, посмотрите туда!

Кровавое озеро на горизонте выросло раза в два и продолжало расширяться. Облака у его краев таяли, превращались в туман и текли по спирали, как вода в водовороте.

— Да, мы знаем, — спокойно сказал Иной. — Ребята, вы бы поменьше торчали на солнце. Идите на теневую сторону. Мы приближаемся к станции ваби Александра Вольфа. Ее уже видно.

Страх перед господином — явление чисто иррациональное. Но сердце у меня стучало. Надо было попросить ваби подрегулировать мне уровень адреналина в крови. Огромный купол родной станции плыл нам навстречу, величаво возвышаясь над взбитыми сливками облаков. Скорей бы уж, что ли! Психокоррекция — и кончено. Забыто!

В зале перед стыковочным узлом станции уже собрался народ. Все пасси, Иные, homo naturalis. Вскоре появился усталый и хмурый Рауль. Он подошел к нам и обнял за плечи Тео.

— Сейчас вы все перейдете на станцию Александра.

— Все?

— Да. Так надо.

— Почему?

Он не ответил, повернулся и направился к группе Иных.

Купол станции Вольфа уже висел прямо перед нами и продолжал приближаться. Стоп. Мягкий толчок. И радужная труба перехода возникла между станциями, переливаясь, как мыльный пузырь. Потекла расплавленным стеклом часть стены купола, открывая вход в туннель.

— Пошли! — скомандовал Рауль и ступил на радужный пол перехода. Пасси последовали за ним.

Почему я задержался? Необычность ситуации? Страх перед Александром? Любопытство? Не знаю. Но я остался у входа.

Дальнейшее представляло для меня немую сцену. Словно выключили звук. В зале осталось несколько Иных в окружении своих дери. И общались они, разумеется, мысленно. Я мог наблюдать только результат.

Каждый из Иных отбирал из своих дери десять-двенадцать человек и уводил их в туннель, остальным приказывая остаться. Я видел предостерегающие жесты Иных и умоляющие взгляды вульгарисов. Все происходило очень быстро и организованно. Первая группа, вторая, третья… На меня никто не обращал внимания. Так прошло около часа.

Я тихой сапой дрейфовал налево, к солнечной стороне. Здесь был лучший обзор и меньшая вероятность того, что меня заметят. Там, за стеклянной стеной, уже совсем близко, клубился гигантский облачный водоворот цвета темной венозной крови, переходящего в фиолетовый. Мне стало страшно.

«Денис! Сюда немедленно. На мою станцию. Быстро!».

Этого следовало ожидать. Меня хватились. Господин был очень взволнован.

«Да, товаби. Сейчас».

Как бы не так! У выхода стояла огромная толпа натуралисов, по плотности превосходящая земляной вал. Не протиснуться!

— Пропустите!

Злая усмешка. Мускулистая спина вульгариса. Бычий затылок.

— А шел бы ты, деваби! — сквозь зубы.

Куда, непонятно. Ругательства веками стирали с имплантатов, оставляя только самые безобидные для выхода эмоций. Но мне хватило интонации. Я отступил на шаг.

От облачного водоворота шел низкий гул, стены станции слегка дрожали. За толпой почти ничего не было видно, но я и так понял: станцию покидали все Иные.

Вдруг пол начал уходить из-под ног. Станция накренилась, поползли вниз кадки с растениями, а совсем рядом уже клубились у границы водоворота последние тающие облака.

Я с трудом поднялся на ноги. Уклон градусов тридцать.

И тут толпа расступилась, образовав неширокий коридор. На том конце прохода стоял Луис.

— Быстро сюда! — закричал чернявый Иной.

Я бросился в проход, проскальзывая по наклонному полу. И чуть не замер за пять метров до конца. Мне преграждали путь несколько трупов. Ни травм, ни крови. Только безвольно раскинутые руки и остановившиеся глаза. Я отпрянул.

— Да быстрее же!

Иной кинулся ко мне, бесцеремонно наступая на мертвецов, и схватил за руку. Больно, яростно. Рванул вперед и, бросил в радугу туннеля.

Я вылетел с другой стороны прямо в объятия товаби Александра. В следующий момент в проходе появился Луис, выход из туннеля подернулся радужной пленкой и через мгновение превратился в прозрачную стену за его спиной, а переход заколебался в воздухе и исчез, как лопнувший мыльный пузырь.

Станция Рауля накренилась еще сильнее и отломилась от нашего купола, как перезрелый плод. Вначале чудовищный, огромный, раза в четыре больше нашей станции, но стремительно уменьшающийся в размерах по мере падения к центру облачного водоворота.

— Там же люди! Ваши дери! — я ошарашенно смотрел на Рауля.

Александр взял меня за руку.

«Они уже мертвы».

Купол Рауля наполовину погрузился в хлипкую неправильную облачность и вспыхнул. Белое зарево во всю стену. Толчок. Нас бросило на пол. Крен. Меня вжало в пол у самой стены. Облака заклубились и поплыли струями. Я оглянулся.

Наша станция уверенно поднималась вверх, оставляя позади проклятую облачную трясину.

«Давай руку».

Товаби Александр стоял рядом.

— Теперь выкрутимся, — вслух сказал он.

Станция плыла по облакам, как огромный корабль со старинной картины, и туман клубился, как волны. Товаби велел всем отдыхать, и я уже направлялся в свою комнату, когда он подозвал меня к себе.

«Ты бы залез в виртуальное пространство. Иди».

У себя я плюхнулся на кровать и последовал совету Александра. Да, наши имена там были. Мое и всех моих братьев и сестер по господину. Но это почему-то не радовало.

Наступило утро. Станция по-прежнему двигалась в верхнем облачном слое, и, хотя опустилась несколько ниже, скрывшись в тумане от беспощадного солнца, но нормальной глубины так и не достигла.

Я шел в столовую мимо комнат дери Иного Артемия Блезера. Возле апартаментов самого ваби стояла небольшая очередь. Человек десять. Странно.

— Что случилось? — спросил я у вульгарисов.

— Ваби вызвал нас всех к себе, — объяснил самый шустрый.

— Зачем?

Шустрый развел руками..

Я спустился на этаж. Та же картина. С теми же ответами. Пошел дальше. В секторе ваби Макса Фотиева — то же. Правда, в очереди осталось всего двое, и я решил подождать, чем дело кончится, и расспросить выходящих.

В кабинет вошел следующий. Но никто не вышел. Потом последний. Под ложечкой неприятно засосало. Наконец дверь распахнулась, и я вздохнул с облегчением. Оттуда вывалилась вся честная компания. Десять человек.

— Ребята, что случилось?

Я встретил отсутствующий взгляд низшего.

— Извините… деваби. Господин. Не велел. Пока говорить.

Даже худшие из натуралисов не соображали так медленно. Разве что низший с базы Рауля. Но тот просто смущался, Здесь иное. Какое-то лекарство или… Под ложечкой опять засосало.

Я бросился за вульгарисом. Он не замечал меня.

— Дери! — крикнул я, хотя не совсем имел на это право.

Он обернулся.

— Извините… Ваби приказал разойтись по комнатам.

Перед моим носом хлопнула дверь. Мне ничего не оставалось, кроме как продолжить свой путь. Тем более, что я несколько удалился от заветной цели, то бишь столовой.

Под дверью Иного вновь собралась очередь дери. Нормальных, живых. С довольно осмысленными взглядами. Не пасси, конечно, но…

— Господин вызвал?

— Да.

Наконец, я добрался до столовой. Двери были закрыты. Я потоптался рядом. Подергал. Черт! Уже полдесятого. Завтрак должен был начаться полчаса назад.

«Денис. Зайди, пожалуйста, ко мне».

Господин. Я понуро поплелся наверх.

У двери товаби стояла очередь. Дери Александра и Рауля. Вперемешку. Я встал за Лешкой и Тео.

— Не знаешь, к чему бы это? — поинтересовался первый.

Я рассказал о своих утренних скитаниях.

Тео все время смотрел на меня. И в его глазах нарастал страх.

— Сегодня на рассвете, пару часов назад, на космическую станцию ушли два челнока с Иными Рауля.

— И пять двухместок, — добавил Лешик.

Тут его вызвали, и он скрылся за дверью.

Я посмотрел на Тео.

— Откуда ты знаешь?

— Их дери передали вашим. Пообщался.

— И что?

— Неужели ты еще не понял? Базу эвакуируют.

Да, я начинал понимать.

— Извини, меня вызывают, — и Тео вошел в кабинет.

Я остался один.

Да, конечно. На станции всего два челнока на двадцать человек каждый. При желании можно впихнуть по двадцать пять. Ну, двадцать семь. Больше не потянет. И пять двухместок. Ну, двухместки они и есть двухместки. Ничего не поделаешь. Не резиновые. Еще десять человек. Шестьдесят пять человек за рейс. По оптимистическим оценкам.

На станции двести Иных и двое Высших. Минимум три рейса. Значит, нас спасти не успеют. Иначе бы попытались. Впрочем, орбитальная станция тоже не резиновая.

«Денис, заходи».

Я открыл дверь. Товаби сидел за столом и рассеянно смотрел в окно на клубящиеся облака и расплывающееся вдали туманное озеро.

— Еще одно, — прошептал я.

Он кивнул.

«Садись, давай руку».

Я подчинился.

Минута удовольствия, потом слабости. Режим копирования личности.

«Посиди минутку. Сейчас шок пройдет».

«Товаби… Почему так плохо?.. В прошлый раз..» — мысли ворочались до отвращения медленно.

«Новая технология. Скоростное копирование. Нам надо быстро. Скоро станет лучше».

Он помог мне встать и отвел в соседнюю комнату, где уже сидели на диване остальные пасси, которые были не в лучшем состоянии, чем я. Товаби усадил меня рядом с ними.

Минут через десять ко мне вернулась способность соображать. Остальные пришли в себя еще раньше. Лешик сдвинулся на край дивана и наклонился вперед. Попытался встряхнуть головой. Но это вышло не очень энергично.

— Ничего себе! Раньше так не было.

— У тебя которое слияние?

— Двенадцатое, кажется.

Он попытался встать на ноги, но тут же сел опять.

— Ноги как ватные!

Мне не хотелось следовать его примеру. Тело словно налилось свинцом.

В дверях показался товаби.

«Вы пока не дергайтесь. Посидите спокойно еще полчасика, пока мы не закончили со всеми дери. А то знаю я вас, болтунов. Потом можете погулять по станции. Я вызову».

Я стоял внизу, у корабельного шлюза. Вокруг станции, насколько хватало глаз, плыли озера тумана и кружились облачные водовороты. Пока далеко. Но это не надолго.

Вернулась первая пара челноков и двухместки. Загружалась вторая партия Иных. Быстро и слаженно. Шальная мысль прокрасться на челнок контрабандой все-таки завелась в моей голове, как вредное насекомое. Но я тут же отмел ее, как бессовестную. Ведь тогда я займу место Иного, а это отвратительно. Меня даже замутило от этой мысли.

Товаби попытается спасти наши имплантаты, и это хорошо. Оставалось только надеяться, что у него получится. А так, одним воплощением больше, одним меньше! Вполне разумно. Имплантат весит куда меньше человека и занимает меньше места.

Мандраж перед прекращением жизненного цикла все же присутствовал, но где-то на границе сознания и очень слабо. Сколько же можно? В девятый раз! Скорее я боялся за свой имплантат. Ситуация чрезвычайная. Но по-настоящему страшно мне было только под дверью товаби, перед переключением режима. Имплантат в режиме копирования подавляет это презренное животное чувство.

Перегруженные челноки тяжело отошли от причала и медленно поплыли вверх. Я равнодушно проводил их взглядом. Близился полдень. Все-таки жалко, что закрыли столовую.

«Денис, поднимайся».

Уже? Да, конечно, имплантаты надо еще упаковать, собрать необходимую аппаратуру. Товаби не будет заниматься нами в последний момент. Я бросил прощальный взгляд на дырявое, как сыр, облачное море и начал подниматься по лестнице.

У двери товаби снова стояла очередь. Но теперь ребята были совершенно спокойны. Только частенько поглядывали на периферийные имплантаты, чтобы узнать, не завершено ли копирование.

— У меня все, — сказал Тео (он снова был передо мной) и показал мне руку.

Имплантат слегка светился алым.

— Ну, до встречи.

Он протянул мне руку, и я с удовольствием пожал ее.

— Не забывай меня в следующем воплощении. Узнаешь через господина, где я?

— Да, обязательно.

Я остался в одиночестве. Минут через десять мой имплантат тоже вспыхнул красным, и меня вызвал господин.

«Денис, сразу в операционную. Сейчас не до развлечений. В следующем воплощении компенсируем».

«Но ведь награду получает тело…».

«Сейчас не до этого».

В операционной были приготовлены инструменты, уже вычищенные и дезинфицированные после Тео, и горели бестеневые лампы. Рауль был здесь же.

«На стол, лицом вниз».

Он помог мне забраться и заставил лечь.

Вошел Александр. Подошел. Положил руку мне на спину. И мир погас.

Высший Александр Вольф еще раз прошелся по залу возле приемной Наместника. Из конца в конец. За стеклянными раздвижными стенами шелестели деревья, подернутые первой осенней позолотой. Он шел сюда по старому парку, вдыхая запах опавшей листвы, и думал о том, что больше никуда не полетит. Останется на Земле. Если, конечно, выйдет отсюда.

Его заставляли ждать. Это было неслыханно. Да, возможно, он виновен. Но он Высший. Никто не смеет отнимать у него время, тем более этот гомункулус, которого они же и создали.

Но гомункулус не мог совершить ничего неразумного. Иначе он — их ошибка. Высший понял, что опускается до страсти, и ужаснулся. Если Наместник заставляет ждать — значит, в этом есть смысл и польза. Иначе и быть не может.

«Александр Вольф, заходите».

Светлый кабинет Наместника. Прозрачный потолок и одна из стен. За ней тот же золотисто-алый пейзаж. И над всем бескрайнее небо такого глубокого синего цвета, который бывает только ранней осенью. Ни облачка.

«Садитесь, Александр. Принесли?».

Большие, чуть раскосые глаза Наместника смотрят внимательно. Нет, скорее цепко. Не по-мужски и не по-женски. Взгляд Супперректора.

«Да, Тиест».

Высший выкладывает на стол маленькую металлическую коробочку.

«Здесь».

Наместник открывает, смотрит на крошечный дымчатый кристалл.

«Он не поврежден?».

«Нет, вся информация сохранена».

«Как это случилось?».

…Гибнущая Венерианская станция. Всем низшим уже прекращены жизненные циклы. Их имплантаты рассортированы и упакованы. Взяты и сохранены образцы клеток пасси.

«Вы собираетесь клонировать homo passionaris? — взгляд Наместника становится жестче. — Зачем? Этот вид еще совершенствовать и совершенствовать».

«Это очень удачные сервенты. Жаль, если пропадет такой генетический материал».

«Оставьте. Вы просто к ним привязаны. Это следствие цепи. Не увлекайтесь цепью».

«Цепь очень эффективна».

«И заставляет вас совершать неразумные поступки. Низший должен воспринимать себя как часть господина. Это правильно. Но теперь вы воспринимаете пасси как часть себя».

Наместник был прав. Высший не спорил. Но Денис, но Леша… Двадцать пять и тридцать лет? Это не жизненный цикл! Это недописанная глава, лист, вырванный из книги. Да, поколения пасси должны меняться, порождая все более совершенных. Но за шестьдесят-восемьдесят лет. Не за двадцать же! А троим из его сервентов было меньше двадцати.

«Чем чаще меняются поколения, тем быстрее происходит отбор».

Нет! Он все равно поступит по-своему. Если, конечно, выйдет отсюда. Наместник не будет вникать в такие мелочи, как воскрешение нескольких пасси.

«Ладно, дальше».

…Возвращаются корабли второй партии. Станцию покидают последние Иные. Мы с Раулем берем двухместку. Ситуация критическая. Слишком. Очаги энергетической нестабильности уже повсюду. И нас затягивает в этот водоворот. Да, мы сами виноваты. Слишком рискованно превращать целую планету в гигантскую энергостанцию, не просчитав все варианты последствий. Впрочем, до нас этого никто не делал. Слишком мало данных для прогнозирования.

Мы отделяемся от базы и рвемся вверх. Как по скользкому склону, как возле черной дыры! Не уйти. Станция падает все же быстрее нас. Она уже у центра водоворота. Поступаем так же, как несколько часов назад с куполом Рауля, слишком большим и тяжелым для того, чтобы вырваться к небу. Переводим базу в энергетическую форму. Это помогает. Нас бросает ввысь. Минута перегрузки. Слишком сильной и непривычной. Неважно. Оторвались.

Я потом осматривал наш катер. Мелочь. Ерунда. Износ деталей. Следствия перегрузки. Рауль первым заметил, что двигатели работают как-то не так и нас затягивает обратно. Мгновение, и челноки с остальными двухместками уже плывут далеко вверху. Двигатели, кажется, приходят в себя. Снова тянут. Но их хватает только на то, чтобы прекратить падение. Катер висит, как пловец в стоячей волне.

«Ситуация неравновесная, Александр. Тебя может спасти очень небольшое количество энергии».

«Почему меня? — я не сразу понимаю, что он собирается делать. — Мой коэффициент ценности две тысячи тридцать пять».

«Почти то же. В границах погрешности. Но я старше. Все равно менять тело. Не забудь вырезать имплантат».

Я не успеваю возразить. Он уже остановил себе сердце.

Наместник задумчиво крутил в руках коробочку с имплантатом Рауля.

«Вы спасли Иных и погубили Высшего».

Александр склонил голову.

«Если я должен остановить себе сердце, я сделаю это».

«Погубить двух Высших было бы еще неразумнее. Вы не должны были покидать базу последними. За остальное вас не в чем упрекнуть».

«Мы несли ответственность за станцию и всех, кто на ней. И за информацию их имплантатов».

«Опять пасси? — Наместник поморщился. — Ладно. Вы остаетесь на Земле?».

«Если это возможно».

«Возьмите! — он протянул Александру коробочку с имплантатом Гримальди. — В общей базе данных есть образцы его клеток. Я поручаю Рауля вам».

Высший взял имплантат и встал из-за стола.

«Простите, Тиест, а на сколько он был старше?».

«На десять лет».

ГЛАВА 10 Воскресшие.

Скоро закат. Солнце стремительно падает за лес, на прощание освещая вершины деревьев справа от меня. Желтые вершины берез. На веранде тепло. Пахнет опавшими листьями. Я щурюсь под последними лучами солнца.

Снова осень. И я вспоминаю ту осень, пятнадцать лет назад. Кабинет Наместника, передавшего мне имплантат Рауля.

Вон он, собственной персоной. Пятнадцатилетний Высший в компании своих пасси. Их хорошо видно с веранды. Веселая компания подростков, возвращающихся из леса. Полные корзины. Грибники. Идут, болтают. Почти на равных. И не заметишь разницы. Только корзину Рауля несет слуга.

Подростки с тысячелетней памятью. Да, они уже все вспомнили. Вплоть до катастрофы. Даже самый младший, Тео. Ему тринадцать. Я возвращал их не сразу. Да, я не стер катастрофу. Это полезный опыт. Только приглушил немного, чтобы по ночам не снилось. Но один Рауль помнит все. Я не имею права изменять память Высшего, а Наместник не сделал этого.

Неделю назад я передал Раулю его Homo passionaris и слугу. Пора. Мальчик уже владеет всеми способностями Высшего, все помнит и вполне может нести ответственность за дери. По этому поводу они устроили в лесу пикник с костром и гитарой, так что я усомнился, не поторопился ли? Временами Рауль воистину вел себя как пятнадцатилетний мальчишка.

К тому же к нему отпросился Денис. Жаль. Хороший пасси. Правда, взбалмошный. Но это не мешает.

Если уж совсем достанет — можно подрегулировать имплантат. А потом Лешик. Это уж странно. Такой смирный молодой человек. Флегматик. Что там, медом намазано? Я так останусь без сервентов! Но Рауль меня спас. Или не совсем Рауль… Прочь! Неважно. Я подарил ему обоих.

Вон он, предатель, одесную Высшего, с обожанием смотрит на нового господина. Денис Гримальди. Бывший Вольф. Да что я! Дери так и должен смотреть на господина. Тем более через неделю после передачи. Леша тоже. Но этот старается держаться позади всех. От меня прячется. Дети! Что я им сделаю? Их господин — Рауль.

Я махнул им рукой. Денис потупил взгляд. Леша стушевался. Рауль улыбнулся и помахал мне в ответ. Остальные дери почтительно склонили головы.

«Рауль, поднимайся. Нам надо поговорить».

«Сейчас».

Позвал и усомнился. Не рано ли? Нам предстоял тяжелый разговор. Впрочем, если Высшему можно доверить дери — он готов и к подобному разговору.

Рауль встал рядом со мной и облокотился на перила. Смуглый стройный юноша. Тот ли это Высший, что спас меня пятнадцать лет назад? Тот же набор генов, та же память. Но этот ли человек? Другие клетки тканей, состоящие из других атомов. Ерунда! Клетка неотличима от клетки и атом от атома. Но все же… «Ты еще спроси, что есть человек?» Самоирония не помогала.

«Слушай, ты ощущаешь себя Раулем Гримальди?».

«Конечно».

Двуногое без перьев, но зато с пышной черной шевелюрой, с безграничным удивлением смотрело на меня.

«Тем, кто погиб при эвакуации Купола Вольфа?».

«Да, я все прекрасно помню. Но он уже не погиб».

Уже не погиб! Странное словосочетание. Впрочем, этот мальчик и не мог ответить иначе. Он искренне считает себя Раулем Гримальди. Но это ничего не значит.

«Рауль, скоро мне исполнится тысяча одиннадцать лет. И для Высшего есть предел. Я старею. Мне нужно менять тело».

Рауль кивнул. Ни страха, ни сожаления. Он уже прошел через это.

«От меня требуется помощь?».

«Да. Извлечение имплантата, клонирование, новая операция. И опека над моими дери, пока я буду недееспособен».

«Почему не кто-нибудь из родственников? Дети?».

Дети! Когда это было! Одни давно имеют своих дери, другие не на Земле, третьи выбрали этот дурацкий Путь Свободы. Не понимаю, что за удовольствие мотаться по Вселенной с десятком пасси! А если уж ты сидишь в башне из слоновой кости и занимаешься искусствами или наукой, почему бы заодно не опекать низших? Это требует не так много времени. Зато польза огромная.

Нет, Рауль — самый близкий мне человек.

«Я хочу, чтобы это был ты».

Рауль вздохнул.

«Я хотел избрать Путь Свободы».

Ах, вот оно что! Вот ты чем пасси приворожил. Они вечно липнут к подобным шалопаям! «Путь Свободы!» Как магическое заклинание.

Но я ни в чем не мог отказать Раулю.

«Да, конечно. Если ты так решил. Я передам дери Наместнику. Он найдет для них господина».

«Когда ты собираешься прекратить свой жизненный цикл?».

«Лет через пять. Думаешь, я рано заговорил об этом?».

«Нет, ни в коей мере. Это ответственный шаг. Надо все спланировать… Пять. Плюс минимум пятнадцать, пока клон и преемник не овладеет полностью твоей памятью и знаниями. Только тогда я смогу передать ему дери. Значит, двадцать. Для меня это неважно. Но моим пасси будет уже за тридцать».

«Не беспокойся. Наместник решит это дело».

«Думаю, обойдемся без Наместника. Клонирование можно осуществить сейчас. А имплантат пересадить позже, когда ты сочтешь нужным».

«Пересаживать имплантат взрослому?».

«С Homo naturalis и пасси это случалось неоднократно».

«Но не с Высшими».

«Ну и что? Теперь случится. Кстати, не взрослому, а пятилетнему. Или ты решил задержаться? Александр, это не страшно».

«При чем тут страх?».

«Ну… Отсутствие опыта».

Опустились сумерки. Бирюзовое небо над потемневшим лесом. И первая, еще неяркая, звезда. Как кончик иглы.

Рауль проследил за моим взглядом.

«Веспер».[3].

«Скорее Люцифер».

«Земля погибели».

Пасси собрались в гостиной и ждали только его. Словно почувствовали важность разговора.

«Рауль, ну что там?».

Денис. Как всегда самый наглый.

«Наше путешествие откладывается. На пятнадцать лет».

Маленький Саша усердно выводит на бумаге свои каракули. На улице холодно. Зима. Солнце превратило снега в алмазные россыпи. Только синие тени деревьев да синие следы. Молодые homo naturalis затеяли игру в снежки. Бездельники! К тому же шумные. Надо попенять Иным. Пусть получше следят за своими дери.

«На, Рауль. Я дописал».

Я отворачиваюсь от окна. Беру тетрадку из маленькой ладошки. Все-таки очаровательный ребенок. Большие синие глаза. Светлые локоны. Головка, как одуванчик. Честно говоря, похож на старика. Если отвлечься от морщин и лысины.

Медлит старик. Саше уже скоро восемь. До дряхлости себя хочет довести? Тоже мне Высший! Стыдно. Но я молчу. Он спас меня. Он смог сохранить мой имплантат, мою память.

Впрочем, понимаю. К телу привыкаешь. Мне тоже трудно было решиться. Помогла ситуация. Иначе погибли бы мы оба.

Саша вопросительно смотрит на меня. Ну вот! Хотел быть ученым и путешественником, а стал нянькой.

Не такие уж и каракули. Даже неплохой почерк.

Обучение письму — не только традиция. Это развивает координацию движений и образное мышление. Учат даже вульгарисов. Есть еще два предмета: рисование и гимнастика. Остальное — на имплантатах. Хорошо им, бездельникам! Гуляешь, рыбачишь, носишься по лесу и вспоминаешь. А чего нет в памяти — есть в ментальном пространстве. Я с сожалением думаю о том, сколько времени убил на учебу в предыдущем воплощении, до эпохи имплантатов. Школа, университет, курсы! Лет этак семнадцать. Причем с куда меньшей эффективностью.

Но у Саши не было имплантата, и его приходилось учить. Да, конечно, он узнает все это. Потом, после операции. Но мозг не должен бездельничать. Сей инструмент ржавеет от невостребованности.

Обучением занижались пасси и один из моих Иных, Луис. Из Иного, конечно, лучший учитель, чем из пасси. Иной может общаться на ментальном уровне, и его скорость обработки информации близка к скорости Высшего. И Саше легче. Но нужна практика языкового общения. К тому же нужно привыкнуть к обществу homo passionaris, с ними жить. Иначе мальчик вообще не сможет общаться с низшими. Разная скорость. Его не будут понимать даже на ментальном уровне.

Имплантат… Саше было года четыре, когда он обратил внимание на эту деталь.

«Рауль, а что это у тебя на руке? Голубое. Как искорка».

«Имплантат».

«Имплан…тат. У Тео тоже, и у Дениса. Красные. А зачем он?».

«А что Тео сказал?».

«Что имплантат показывает, что человек является членом общества и занимает в нем определенное место. О том, есть ли у него господин и кто он, и есть ли у него дери…».

Все-таки приятно общаться с ребенком Высшего. Может, и не все поймет, но запомнит слово в слово. И Тео — молодец, не делает скидок.

«…и еще на имплантате, но на другом, который в голове, записана память того, кто носил его раньше, и еще много-много всего, очень нужного».

«Тео правильно рассказал. Ты все понял?».

«Почти. А почему у меня нет имплантата? Я не являюсь членом общества? Это очень плохо, да?».

«Ты еще маленький».

«У всех мальчиков есть. Даже у самых низших. Серые. И у пасси. И у Иных».

«У Высших иначе».

Ну вот, соврал ребенку. Он недоверчиво смотрел на меня.

«Кто я?».

Ничего себе детский вопросец! И, главное, в самую точку.

«Саша Вольф, Высший», — с улыбкой ответил я.

Мальчишке, который сидел сейчас напротив меня, врать было бесполезно, да и не нужно. Он все уже понял.

«Рауль, зайди в хрустальный зал».

Старик. Неужто решился? Иначе зачем такая торжественность?

Мальчик посмотрел на меня.

«Старый господин? Он и меня зовет».

Это уже странно. Александр избегал наследника. И правильно. Негоже прошлому встречаться с будущим.

Я на всякий случай переспросил старика. Да, действительно.

Архитектура Хрустального зала напоминает древнюю готику. Только материал другой. Сверхпрочное стекло. Кажется хрупким и тонким и выдерживает удар небольшого метеорита. Из такого стекла были купола на Венере.

Колонны, своды, витражи, прозрачные стены. Солнце дробится на ребрах потолка, рассыпаясь тысячей радужных бликов. Лед и металл. Только внизу колонны цветные. От темно-синего к золоту, через бирюзу. Как роспись раннеготических храмов в эпоху Возрождения.

В зале, перед возвышением, уже собрались Иные. На возвышении — кресло. Пока пустое. Да нет, не кресло. Трон! Воистину, архитектура отражает структуру общества. Готика не от нашего болезненного гиперэстетства. Просто мы построили средневековье. Идеальное средневековье! Без тюрем. Без казней и костров. Без разбойников на дорогах и помоев на улицах. Без войн и эпидемий. С высочайшими технологиями. С послушным народом и справедливыми правителями. С преданными вассалами и заботливыми сюзеренами. Со служением господину, как в самурайской Японии. До фанатизма, до самоотречения, до смерти. Чем это обеспечено? Ну и что! Неважно! Вы посмотрите на это великолепное здание! Подходящее общество для потомка испанских грандов. «Не много ли восклицательных знаков на единицу текста? — опомнившись, спросил я себя. — Откуда такой пафос? Что же ты сбежать хочешь из этого великолепного общества?» Кровь итальянского физика взяла верх.

Наконец, появился Александр. Старик шел тяжело, опираясь на руку слуги. Сел.

Пожалуй, только в одежде мы не превзошли славное Средневековье. Все слишком скромно. Впрочем, а если раннее? Я взглянул на старика! Король Франции Людовик Святой! Собственной персоной.

«Рауль, иди сюда».

Просто; без церемоний. Даже странно.

«И мальчика прихвати».

Я взял Сашу за руку и поднялся на возвышение.

Мальчик встал рядом с «троном» и с любопытством посмотрел на Александра. Не часто видел. Маленький паж у трона старого короля. Только золотых лилий на голубом фоне не хватает!

«Рауль, я передаю тебе этих дери, чтобы ты, когда я вернусь, вернул их мне».

Он взглянул на Сашу. Тот не заметил, увлеченно изучая зал.

Хм! Двадцать Иных! Конечно, тоже обуза. Остальных Старик передавал мне по одному в течение двух лет. В час по чайной ложке. Словно цедил себе горькое лекарство.

Саше исполнилось десять. У него начала активизироваться функция биологического контроля. Очень опасный период.

Я услышал слабый сигнал. Ментальная тревога. Страх и боль. Тео! Второй этаж. Сашкина комната для занятий. Я распахнул дверь. Комната залита ярким весенним солнцем. На полу кровь. Тео скорчился на стуле. Этот паршивец рядом. Кажется, несколько растерян.

Я бросаюсь к сервенту.

«Тео, что случилось?».

Молчит, как поплавскианин. Ну, что, сканировать?

На запястье — шрам. Здоровый, неаккуратный, только что затянувшийся. Смотрю на Сашку.

«Я приказал ему разрезать себе руку. Мне было интересно, смогу ли я срастить вены. Рауль, ну ведь ничего не случилось!».

«Ничего не случилось? Ты хоть представляешь себе ценность пасси? Тебе что, homo naturalis мало».

«Для этого надо договариваться с Луисом».

Конечно! А Тео и так послушается. Куда как проще!

«А теперь с тобой, дери. Тео, радость моя, кто твой господин?».

«Я должен был послушаться. Он Высший».

«Ты должен слушаться господина. Все!».

«Простите, товаби».

«Еще раз забудешь, кто твой хозяин — я не знаю, что с тобой сделаю!».

Действительно, не знал. Для начала исправил работу этого коновала. Шрам побледнел и сомкнулся тоненькой светлой нитью. Тео подстанывал. Ничего, идиот, обойдешься без обезболивания!

Ладно! Дети Высших, да еще без имплантатов — слишком редкое явление, чтобы пасси знали, как себя вести. Будь Сашка взрослым — Тео было бы не в чем упрекнуть. Он должен слушаться Высших. Может, и зря отругал дери. Да нет, не зря! Мало ли что еще взбредет Сашке в голову?

Позвал Луиса.

«Научи мальчика пользоваться функцией биологического контроля».

Надеюсь, это будет менее расточительно. Иной не даст особенно экспериментировать со своими дери. Случаются и естественные травмы. Зачем создавать новые?

«Саша, а теперь запомни: ты подчиняешься Луису, а не Луис тебе!».

«Хорошо, Рауль», — обиженно.

Ничего! По крайней мере, Иному не придет в голову слушаться несовершеннолетнего, будь он хоть трижды Высшим.

Тео я увел. Я верну этому паршивцу пасси, когда он сможет отвечать за других.

Но моим благим намерениям не дано было осуществиться. Луис не опекал Сашу и дня. На следующий вечер старик назначил прощание.

Возле Хрустального зала отцветали вишни. Ветер срывал лепестки и гнал их на оранжевый кристалл здания. Закат. И стеклянная готика, как костер на траве.

Мы вошли внутрь. Перед «троном» полукругом Иные. Расступаются, давая нам дорогу. Александр уже здесь. Встает нам навстречу. Спускается в зал, пожимает руки. И Сашке тоже.

«Прощай, мальчик. Скоро увидимся… Иначе».

Саша серьезен. Понимает? Нет?

«И ты прощай. Впрочем, до свидания. Спасибо за все!».

Настает очередь Иных. Старик пожимает каждому руку, что-то говорит только для него. Дери склоняются в полупоклоне.

Долгая процедура. Может, и прав старик, что передавал мне дери потихоньку. И им психологически легче. Есть новый господин. Александр — так, воспоминание. Луис рассказывал, как тяжело они переживали мою смерть. Несколько дней были в шоке. И это Иные. С пасси могла случиться истерика.

Темнеет. Западная стена становится багровой. Александр — только силуэт.

Пасси. Трое его сервентов, так и не переданных мне. И слуга. Им бы не следовало здесь находиться.

Они преклоняют колено. Homo passionaris, потом — слуга.

«Вашим новым господином будет Рауль. Встаньте!».

Они подходят ко мне, опускаются на колени. Перенастраиваю имплантаты. Все! Александр свободен.

Он возвращается на возвышение.

«Прощайте. Можете идти. Спасибо всем!».

Мы остаемся в пустом зале, словно внутри гигантского рубина или капли крови. Я знаю, что мне надо остаться. Саша тоже здесь. Вопросительно смотрит на меня.

«Пойдем, Рауль. Ты мне поможешь. У тебя все готово?».

Киваю.

«Мальчик пусть подождет».

Сашка бесцеремонно забирается на «трон» Высшего, болтает ногами.

«Вы скоро вернетесь?».

«Да».

Не уточняю, что вернусь один.

С Александром проблем больше не было. Высший остался Высшим до конца.

«Задерживаться, конечно, неразумно, Рауль, — помыслил он для меня у двери операционной. — Но ведь и уйти раньше тоже».

И я сделал для него то, что он сделал для меня двадцать пять лет назад.

Информацию его имплантата я перевел на новый носитель, более миниатюрный и совершенный (все-таки несколько веков — срок для техники). И подготовил кристалл к имплантации.

Сашка все еще сидел на кресле в потемневшем готическом зале, но притих и задумался.

«Что, таинственная обстановка?» — спросил я.

Он кивнул.

«Интересно».

«Давай руку, пошли».

Он спрыгнул на пол.

«А Александр больше не вернется?».

Я не знал, что ответить.

«А куда мы идем?».

«Надо сделать операцию по имплантированию», — честно сказал я.

«Значит, я стану как все, да?».

«Как все Высшие».

У дверей операционной его пришлось слегка подтолкнуть. Здесь уже ждал Луис, которого я попросил ассистировать. Он улыбнулся.

«Привет, сорванец».

Странно, я знал, что мы поступаем совершенно разумно, с пользой для всех. И для Александра, который должен возродиться, и для маленького Саши, который несправедливо лишен сокровищ многовековой памяти, знаний и доступа к информации. Но что-то было не так. «Неужели мы растили этого мальчика только затем, чтобы вселить в его тело чужую душу?».

Я его усыпил, хотя для Высшего это совершенно не обязательно. Но он все же ребенок.

Операция прошла успешно.

На следующее утро я пошел навестить его.

Из ментального пространства я скачал всю информацию об экспериментах по пересадке дери имплантатов с чужой памятью. Меня интересовали в основном homo passionaris. Все-таки они к нам ближе. Жаль, что никто не делал этого с Иными.

По всем данным у Саши сейчас должен быть период легкого сумасшествия и раздвоения личности, так что его нельзя оставлять одного. Да, конечно, я навешал на имплантат с десяток блоков, чтобы память возвращалась не сразу, но все равно ручеек новой информации уже потек в его мозг. Пусть уж лучше будет кто-нибудь рядом. Иной или Высший.

В маленькой Сашкиной спальне было тепло и солнечно. Свежий весенний воздух вливался в приоткрытое окно. Пахло цветущей вишней и одуванчиками. Сашка сидел на кровати и изучал свой периферийный имплантат.

«Привет! Как ты себя чувствуешь?».

Он задорно посмотрел на меня.

«Отлично. Только ничего не помню».

«С какого момента?» — забеспокоился я.

«Со вчерашнего вечера».

«Ну, это нормально».

«У меня теперь будут дери?».

«Лет через пять».

«А слуга?».

«Да, это мысль. — Я связался с Луисом: — Одолжи нам какого-нибудь смышленого мальчика лет пятнадцати Саше в услужение. — Я снова обратился к мальчику: — Будет тебе слуга».

«Здорово! И я смогу с ним делать все, что угодно?».

«Все, что разумно!».

Теперь, после установки имплантата, у меня была некоторая надежда, что Сашка не заставит слугу резать себе вены в порядке эксперимента. Но все же ребенок — это человек с неинсталлированными моральными нормами. Ребенок Высших, к несчастью, тоже. Зато по опасности, которую он представляет… О боже, как мы жили без имплантатов!

«А мне его передадут как дери?».

«Через пару лет… может быть».

Сашка надулся.

«Ну, так неинтересно».

В дверях возник здоровый рыжий парень. Вихрастый и добродушный.

— Луис прислал?

— Да, товаби.

— Будешь слугой маленького господина.

— Хорошо, товаби, — он вопросительно смотрел на меня.

— Передачи не будет. Подчиняешься по-прежнему Луису и мне.

— Какой же это тогда слуга? — вслух возмутился Сашка.

— Саше тоже подчиняешься. Подать, принести, убраться в комнате и тому подобное. Прикажет какую-нибудь гадость, вроде членовредительства, — скажешь нам.

— Вы что, ко мне шпиона приставляете? — обиделся Сашка.

— Ну, почему же? Скорее еще одного учителя. Высший должен знать, где границы его власти.

— Разве у нее есть границы?

— Она ограничена разумом, Саша. Как тебя зовут? — Это вульгарису.

— Алонсо.

Я хмыкнул. К этой внешности больше пошло бы «Васька».

— Не идет. — Сашкино мнение полностью совпадало с моим. — Я буду звать тебя Аликом. Нет возражений?

— Нормально, товаби.

— Можешь пока идти, — бросил я слуге, и тот скрылся за дверью.

«Ты что-нибудь вспомнил?».

«Да, Рауль. Пока немного. Древняя история, история экспансии, алгебра, общая физика…».

Он назвал еще несколько предметов. Я проэкзаменовал. Неплохо. Только общие знания. Пока никаких личных воспоминаний. Рано!

Мы сидели у костра. Трещали поленья. Рвались ввысь искры, оставляя в воздухе витиеватые следы.

Сашка очень любил эти ночные вылазки в компании пасси. Он сильно повзрослел за два года. Не ребенок — подросток. Несколько угрюмый и замкнутый. Это меня беспокоило. Александра Вольфа я таким не помнил. Хотя кто его знает, каким он был в двенадцать лет?

«Товаби, можно нам спуститься к озеру? Полнолуние!».

Это Тео. В обнимку с гитарой. Здорово поет парень, почти как легендарный Костик Поплавский. Только Тео не придет в голову против меня бунтовать. Не только из-за имплантата. В этом и моя заслуга. И всех. Мы наконец научились обращаться с низшими. Мы достигли совершенства. Общество стало единым организмом, противоречия внутри которого невозможны. Пойти против господина? Абсурд! Так же, как для меня абсурдно быть жестоким с дери.

«Идите, конечно! — Я тоже привстал с бревнышка. — Саша, пойдешь?».

«Нет, я останусь».

«Ты хотел бы поговорить со мной?».

«Да».

Я махнул пасси.

«Идите, ребята! Мы остаемся. Ну, что случилось?» — Это Сашке.

«Случилось…».

Он замолкает. Ворошит палкой угли.

Я жду.

«Почему ты не хочешь, чтобы ко мне возвращалась память Александра Вольфа?».

«Ты уже многое вспомнил».

«Общие вещи. Научные дисциплины. На всех личных воспоминаниях стояли блоки».

«Стояли?».

«Я сорвал все твои блоки».

«Когда?».

Я даже не усомнился. Он слишком по-взрослому говорил. Слишком жестко. Не как мальчишка двенадцати лет.

«Полгода назад. Не бойся, я не сумасшедший».

«Ты действительно все помнишь? И катастрофу?».

«Проверяй!».

Я задал несколько вопросов. От рассказа о смерти Александра от первого лица в устах подростка стало не по себе. Но он не остановился. Рассказал о прекращении жизненного цикла всем пасси на гибнущей базе.

«Доволен?».

«Я, наверное, должен вернуть тебе твоих дери…».

«Я возьму только пасси и Алика».

«Почему?».

«Я выбираю Путь Свободы».

«Александр! Ты не хотел этого. Ты хотел остаться».

«Я не Александр Вольф! — он усмехнулся. — Не тот Александр Вольф. Да, мне легче от первого лица пересказывать его воспоминания, но я прекрасно понимаю, где кончается моя память и начинается чужая. Я пользуюсь имплантатом только как источником информации. Вы затянули дело, Рауль. Я не пасси, которому можно пересадить имплантат в любом возрасте, и он сочтет себя новым воплощением прежнего владельца. Я Высший. Я сильнее микрокристалла, напичканного информацией и настроенного на экспансию. Я в состоянии подчинить его себе».

«Нам не стоило этого делать?».

«Ну, что ты, стоило. Это опыт. И не только опыт старика. Мой опыт борьбы. Я выстоял».

Мы молчали. С берега озера доносилась музыка. Тео с ребятами.

Я поднялся на ноги.

«Пойдем послушаем».

Полная луна висела над озером, как жемчужина в черной раковине неба. Лунная дорожка чистыми горизонтальными мазками на спокойной воде. Ивы на берегу.

И ветви ив касаются волны, И каждое мгновенье тишины Стремительно, как тень бегущей лани…[4]

Ребята развалились на траве. Песня кончилась. Тео лениво перебирал струны гитары.

«Дай, пожалуйста», — помыслил я.

Он протянул мне гриф. Неужто господин будет петь?

Господин будет петь.

Да, я знаю, как опасно для низших наше искусство. Я помню о том мальчике, что любил слушать музыку Высших и прорывался на концерты, несмотря на все запреты хозяина. Это было очень давно. И ста лет не прошло после начала Изменений. Мы не все знали тогда о самих себе. Мальчика нашли мертвым где-то в укромном уголке театра. Да, я помню.

Но я знаю границу наслаждения и смерти. Я не убийца своим дери. Не беспокойтесь.

И я запел.

Это была погребальная песнь. Плач по погибшему другу. По Высшему Александру Вольфу, умершему полгода назад в голове упрямого мальчишки, который просто не хотел умирать сам.

Плач по другу, которого я убил.

Я пел. И мое сознание расширялось, заполняя мир. Пасси прикрыли глаза, забыв обо всем, замерев, утратив себя, подчинившись. Только Высший Сашка Вольф сидел угрюмо, обхватив колени.

Он один мог противостоять.

ГЛАВА 11 Путь Свободы.

Место сие вполне соответствовало описаниям давно минувшей эпохи. Бетонный мешок. Стены, крашенные в отвратительный серый цвет. Тяжелая железная дверь с глазком, периодически открывающимся с той стороны, дабы впустить равнодушный взгляд охранника. Маленькое окно под потолком, забранное двойной решеткой. Испуганный и неуместный солнечный зайчик на дощатом настиле на полкамеры. Больше ничего.

Точнее, еще мы. Я, Денис, Тео и Тим Поплавский. После обстрела при посадке и последовавшего за ним ареста наш экипаж разделили, и мы оказались в камере вчетвером. Именно в таком составе.

Правда, Тео увели десять минут назад. На допрос. Надеюсь.

Денис отставил неуклюжую алюминиевую тарелку и укоризненно посмотрел на меня. Правильно! Так и надо смотреть на господина, который кормит такой гадостью. Можно и похуже посмотреть. Если господин не выполняет своих обязанностей — дери имеет полное право обижаться. Можно и Наместнику пожаловаться. Хотя прецедентов не было. Какой же Высший будет морить голодом собственных пасси!

«Денис, у меня то же самое», — помыслил я, пытаясь выловить тощий рыбий скелет из гнилых щей.

«Я не могу!».

Какие же у меня дери избалованные!

«Бери пример с Тима».

Тим уже опустошил свою тарелку и разлегся на жестком настиле, словно на пляже, сложив руки на животе и полуприкрыв глаза.

«Ну-уу, он Высший».

«Ешь, это приказ. Нам силы нужны. Относись к этому, как к источнику энергии».

Взгляд. Дениса не изменился, и энтузиазма в деле поглощения пищи не прибавилось.

Я прикончил свою порцию, хотя, честно говоря, было бы приятнее перевести в энергию, например, вот эту решетку, или дверь, или часть стены… Но мне бы не хотелось раньше времени демонстрировать, на что мы способны.

«Тебе отключить вкусовые рецепторы?».

Денис кивнул.

«Угу!».

«Ну, давай. Агрессивных токсинов здесь нет. Я проверил».

Сказал и схватился за край настила, тарелка задрожала в руке.

«Что?» — испуганный взгляд Дениса.

Тим мигом поднялся и сел на настиле, поджав ноги.

«Тео. Он потерял сознание», — помыслил я.

А начиналось все так хорошо. Так спокойно. Просто загородная прогулка. Везде нас принимали как нельзя лучше. Откармливали моих пасси, показывали достопримечательности. И так от планеты к планете. Накормят, заправят, помогут с ремонтом и кислородом. Соединимся с хозяином в цепь. Пару идей подарим за гостеприимство. Цепь из трех Высших и утроенного числа homo passionaris. Мощнейшая вещь!

Пасси потом обнимаются с новыми братьями. Плачут при прощании. Идиллия! Пастораль! И сервенты ласковые да послушные от хорошей еды и обилия впечатлений. Как пастушки с гобеленов!

Так было, пока мы не оказались на Креонте-альфа…

Заскрипела дверь. Тео ввели под руки и бросили на пол, как мешок. Точнее к нам на руки. Мы с Тимом успели подскочить. Сервент по-прежнему был без сознания. Кровь на губах. Разбитая скула. Ну, дождутся они у меня!

Я положил руку ему на лоб. Ну, давай, радость моя, возвращайся! Никакой реакции. Что за черт!

«Тим, ты подержи его. Я попробую через имплантат».

Тимка положил его голову себе на колени.

Вокруг имплантата ожог. Сволочи! Не в имплантате дело. Он-то цел, конечно. Что ему сделается! Я помню пожарище, обгоревшие трупы. И абсолютно неповрежденные сияющие имплантаты на обуглившихся руках. Качественная вещь.

Лезу в программу. Доступна. Жить будет!

Тео открывает глаза. Так-то лучше.

«Денис, воды, быстро!».

Пасси подлетает с алюминиевой кружкой. Вливаем в Тео пару глотков.

«Товаби, я сейчас расскажу…».

«Помалкивай уж!».

Осторожно переносим его на настил. Денис сует под голову свернутую куртку.

«Не надо… я ничего».

«Вот именно, что ничего. Лежи, кому сказано!».

«Товаби…».

«Расслабься, сам посмотрю».

«Не стоит, — вмешался Тим. — Нам тоже нужна информация. Пусть рассказывает».

«Не смей мучить парня!».

«Ничего не случится с твоим дери. Ему не придется рот открывать. Просто все настроимся».

«Да я в порядке, товаби», — это мне.

Тим проводит над ним рукой.

«Да, пожалуй. В живот не били? По-божески. Погоди минутку».

Высший роется под расстеленной на досках курткой, и в руках у него появляется полбуханки отвратного кляклого хлеба — наш дневной паек.

«Не покормили, конечно? Возьми. Не осетрина на вертеле, но все получше местных щей. По крайней мере, полезнее. Заначка! Знаете, было раньше такое слово. Я ведь еще застал времена существования тюрем. Самому, правда, побывать не пришлось, но видел по телевизору».

«Спасибо».

Теряем время. Пока он ест, могут вызвать кого-нибудь еще, а ведь мы ничего не знаем о наших тюремщиках.

Наконец, Тео начинает рассказывать.

«Меня вытолкнули в коридор и замкнули мне на руках такие металлические браслеты на цепочке…».

Он беспомощно смотрит на меня.

«Наручники», — подсказывает Тим.

Пасси, конечно, учат истории, но не в таких подробностях.

«Да, наверное. Потом мы поднялись по лестнице и оказались в небольшой комнате с зарешеченным окном. Меня посадили на железный стул в центре. У окна стоял человек в пестрой зелено-коричневой одежде…».

«В камуфляже», — прокомментировал всезнающий Тим.

«Кто? Homo naturalis? Пасси? Иной?».

«Не могу сказать точно, товаби. Одежда с длинными рукавами. Я не видел имплантата. Возможно, его нет. Но, судя по всему, homo naturalis. Он держал в руке короткую белую палочку толщиной в палец, и из нее шел дым…».

«Курил», — встрял Тим.

«Ага! — обрадовался Тео. — Такой обычай существовал у коренных обитателей Америки около двух тысяч лет назад!».

«У европейцев он тоже существовал. Несколько позже».

О былой распространенности мерзкого обычая в учебниках для пасси не упоминали.

«Потом он повернулся ко мне и спросил, кто мы и откуда. На среднеевропейском. Но очень искаженном. Я понял с трудом. «А какое право вы имеете меня спрашивать? Вы не мой господин и, насколько я вижу, не являетесь ни Высшим, ни Наместником, ни Суперректором, ни даже Иным». Он как-то странно посмотрел на меня. Заорал: «Не валяй дурака! Отвечай!» «Передайте вашему господину, что я оскорблен тем, что он послал говорить со мною низшего». Тогда он ударил меня по лицу. Наотмашь. «Запомни, щенок, что у меня нет господина, и я не низший». Тогда мне стало жаль его. «У вас нет господина? Вы отщепенец?» Он ударил опять. Мне было уже трудно говорить. «Вы не можете не быть низшим, — прошептал я. — Вы ведете себя, как низший. Впрочем, даже худшие из низших у нас так себя не ведут». Он обошел вокруг меня, как зверь, готовящийся к броску. «Где это у вас?» — «На Земле. На других планетах. Всюду, куда простирается власть Суперректора». — «Кого?» — «Суперректора, верховного правителя Вселенной». По-моему, он был озадачен. Взял в рот свою белую палочку, вдохнул дым, выпустил его мне в лицо. Какая гадость! «Земля здесь, — наконец сказал он. — А что у тебя с рукой?» — «Что вы имеете в виду?» — «Вон, красная штука». — «Имплантат?» Неужели он не знает, что это такое? «Имплантат показывает мой вид и общественное положение, и имя господина». — «Значит, ты раб?» Я долго пытался вспомнить значение слова «раб». Кажется, что-то из древней истории. «Нет». — «Но у тебя есть господин?» — «Конечно, я — пасси. Мне нельзя не иметь господина». — «Почему?» — «Потому что низшие не имеют права принимать решения». — «Ты низший?» — «Да». — «И тебя это не огорчает?» — «Почему это должно меня огорчать?» — «Да потому, что это унизительно, черт возьми!» — «Не понимаю. Унизительно подчиняться низшему или отвечать ему, как господину. Что унизительного в том, чтобы занимать свое место?» Он опять закурил. Резко. Раздраженно. «А тебе никогда не хотелось стать Высшим?» — «Как я могу стать Высшим? Я — пасси. Разве кошка может стать тигром?» Он бросил остаток белой палочки в мусорное ведро, повернулся ко мне: «Почему вы не отвечали на запросы?» — «Какие запросы? Мы ничего не слышали». — «Мы битый час приказывали вам сесть!» — «Не может быть. Товаби бы сказал об этом». — «Кто?» — «Товаби. Мой господин». — «Кто из них твой господин?» — «Вы не имеете права спрашивать!» — «Я — командир этой базы!» — «Вы низший. Вы не можете ничем командовать…» Сказал и запнулся. Если это база отщепенцев — он может командовать. Тогда он, скорее всего, пасси. Я поднял глаза и встретил его взгляд. Взгляд разъяренного животного. «Вы пасси?» — «Я не понимаю, о чем ты говоришь». Он зажег новую палочку. «Пасси — это помощники и соработники Высших». — «Высшие — это ваше правительство?» — «Нет, пожалуй… А у вас есть правительство?» — «Есть». Он глотнул дыма. «А кто в него входит? Тоже homo naturalis? Или пасси?» — «Муд!..» Последнего слова я не понял, но по интонации заключил, что оно является ругательством. «Ну, вот видите, как плохо без господина». Он усмехнулся, подошел ко мне и ткнул горящим концом палочки в имплантат. Я потерял сознание».

«Да-аа…».

Тим встал и прошелся по камере. Четыре шага от стены до стены. Четыре обратно.

«Рауль, то, что он рассказал, абсолютно невозможно!».

«Почему, товаби Тим?» — встрял Денис.

Тео тоже взглянул на Высшего устало, но заинтересованно.

«Я к Раулю обращаюсь!».

Пасси умолкли.

«Потому что образование независимого общества низших в Эпоху Изменений крайне маловероятно. И это показал опыт Истара…».

«Вот именно!».

Тим плюхнулся на край настила.

«Это явная ветвь нашей цивилизации, — продолжил он. — Язык, пусть сильно искаженный, привычки, архитектура».

«Нет никаких сомнений. Кстати, по языку можно попробовать датировать ветвление. Может быть, оно произошло до Начала Изменений».

«Шутишь? Homo naturalis дальше Луны не летали!».

«Ну-уу, искусственные аппараты летали…».

«Нас здесь держат не искусственные аппараты!».

«Ладно, уел. Ветвление могло произойти до эпохи имплантатов. На Истаре именно благодаря имплантатам была сохранена структура общества».

«На Истаре пошла вразнос функция биологического контроля, а здесь она работает как часы».

«Что?» — это Тео. Все-таки любопытство пасси неистребимо. В пылу спора мы с Тимом перешли на нашу естественную скорость, и сервенты перестали что-либо воспринимать. Я вкратце пересказал им суть.

«И имплантаты, я думаю, у них были, — помыслил Тим для всех в адаптированном темпе. — У первого поколения. До эпохи имплантатов так далеко не забирались».

«Тогда это действительно невозможно. На каждом корабле обязательно были Высшие и Иные. Куда они делись?».

«Вот именно… Надо бы попытать сего допросчика на предмет их истории. Этак тысячелетней давности».

«Если они ее помнят…».

«Он странный какой-то, этот натуралис, — вмешался Тео. — Говорит глупости, реагирует на все неадекватно».

Я усмехнулся.

«Думаю, он решил то же про тебя».

На Креонт-альфу мы попали около полутора месяцев назад. Начиналось все вполне заурядно и штатно. Еще на орбите я благополучно связался с местным Высшим Филиппом Коро, и мы приземлились на посадочную площадку неподалеку от его имения. Хозяин встретил нас радушно. Удивляло одно: он жил в доме с единственным слугой. Ни Иных, ни пасси. Но я счел невежливым расспрашивать о его дери.

Слуга тоже был странен.

Мы ужинали на открытой террасе: сам Филипп, я, Сашка и наши пасси. По небу разливался великолепнейший закат. Хозяин рассказывал о планете.

«Замечательное место для творчества. Видите эти облака? Тяжелые лиловые и нежно-сиреневые? Это не облака — это палитра. Смотрите!».

Я не успел возразить. Облака отошли от багрового солнца и выгнулись пышными перьями, как актеры на сцене. И начался завораживающий танец. Алый, золотой, бирюзовый! Небо переливалось и играло, как мыльный пузырь. Облака текли цветными струями, сплетаясь то в чудесный чертог, то в сад, то в корабль. А потом расправили крылья на полнебосвода и рванулись к зениту гигантскими орлами, темнея и исчезая в вечерней синеве.

Только тогда я смог опомниться.

«Прекрати! Со мной пасси!».

Он усмехнулся.

«Целы твои пасси. Ничего им не сделается».

Я взглянул на Тео. Он полулежал в кресле. На губах его блуждала блаженная улыбка. С Денисом творилось примерно то же самое. Сашка пытался привести в себя своих сервентов. И тогда мой взгляд случайно упал на хозяйского слугу. Он стоял неподвижно, уставившись на небо, и улыбался. Нет, не блаженно. Просто идиотски. Сашка первым вспомнил о наших слугах, которых мы по обычаю отослали помогать на кухне.

— Где Алик? — вслух спросил он у слуги Филиппа.

Тот не ответил. Даже не отвлекся от созерцания картины безумствующих небес.

За дверью завозились. Заскрежетал ключ в замке, и я был вынужден отвлечься от своих воспоминаний. Дюжий тюремщик, возникший в полуоткрытом дверном проеме, бесцеремонно ткнул в меня пальцем.

— Ты!

Я встал с настила, обнадеживающе кивнул Тиму и сервентам и вышел за дверь. Там меня ждали еще двое тюремщиков. Щелкнули наручники. Наивные люди! Неужели они надеются этим меня удержать?

Я сразу узнал кабинет командира базы, виденный мной в мыслях Тео. Меня ждал тот же железный стул. Присутствовал и сам командир. Высокий плечистый мужчина, темноволосый, действительно похожий на homo naturalis, стоял спиной к окну и курил папиросу.

Хотя, может быть, и сигарету. Не разбираюсь. Я стал с интересом наблюдать за этим процессом. Впервые видел, как люди курят.

Сизый дым добрался до меня, и я чихнул. Токсины. И преотвратные. Трудновато их будет вывести из организма. Не проследишь же за каждой молекулой! Здесь бы молока… Только откуда взять молока в этой дыре? Не понимаю, как люди могут поглощать токсины в таких количествах. Причем совершенно добровольно!

— Имя, должность, социальное положение?

Я обратил внимание на появление в комнате письменного стола с компьютером очень примитивной системы. За компьютером сидел еще один homo naturalis помоложе. Тео об этом не упоминал. Не счел нужным или у них государственная комиссия? Ну что ж…

— Рауль Гримальди. На второй и третий вопрос ответить труднее при всем желании. Боюсь, мы пользуемся разной терминологией.

— Ты солдат?

— У нас нет солдат. Это слово вышло из употребления много веков назад. И наш корабль не военный, а исследовательский. Кстати, я предпочел бы обращение на «вы». И еще, вы не могли бы не курить? Мне страшно смотреть на ваши легкие. Они напоминают отработанный угольный фильтр.

Он усмехнулся… Сделал затяжку. Долгую, со смаком.

— Ну, что еще не так с моими потрохами?

— У вас было пулевое ранение в левое плечо. Очень плохо прооперировано. Кто только вас лечит!

— Врачи.

Он затушил окурок о подоконник и бросил в мусорное ведро. Новую не закурил. «Добрый знак», — решил я.

— Они лечат с помощью лекарств? — спросил я.

— Да, а как же?

— Можно и иначе. Кстати, у вас еще печень увеличена. Не побаливает?

— Иногда.

Тем временем я пытался провести сканирование. Слегка, потихонечку. Почувствует, конечно. Но если у них тут действительно нет ни Высших, ни Иных, он просто не поймет, что это такое.

— Вы ученый?

Ого! Уже «вы»? Мы делаем успехи.

— Пожалуй.

— Врач?

— Отчасти.

— А ваши спутники?

— Мои друзья и помощники.

Он побледнел, поморщился, отвернулся к окну.

Что, подташнивает, господин полковник Антон Хантор? Да, плохо без имплантата. Ну, ничего, я глубоко смотреть не буду. То, что ты вчера в сердцах врезал капитану Шульцу, меня совершенно не интересует. И твоя любовница тоже. А вот структура правительства… Эх ты, амеба аполитичная. Тебе это, стало быть, совершенно безразлично? Ну вот, есть. На периферии сознания. Что-то коллегиально-аморфное и о-очень нелюбимое. И хозяина у тебя нет, в нашем понимании. Есть генерал Крюгге. Но он не хозяин. Ты его тоже не любишь.

Полковник Антон Хантор все ниже склонялся над подоконником. Ладно, хватит. Живи!

Он глубоко вздохнул и повернулся ко мне. Бледно-зеленый. Губы покусаны. Ну, уж извини. Не будешь арестовывать кого ни попадя.

Я перевел взгляд на его помощника.

— Лейтенант, дайте воды господину полковнику. Ему плохо.

Мальчишка выбежал из комнаты.

Полковник уставился на меня.

— У вас гастрит к тому же, господин Хантор, — совершенно честно сказал я. — Поменьше пейте и не злоупотребляйте пряностями.

Прибыла вода. Хантор отпил глоток, поставил стакан на подоконник.

— Кто вы, черт возьми? — резко спросил он.

— Рауль Гримальди, Высший.

— Что такое «Высший»?

— Положение в социуме. У нас такая система. Типа вассалитета. Homo naturalis подчиняются Иным, Иные и пасси — Высшим. Мы на вершине пирамиды. Выше только Суперректор и Наместники. Это вроде вашего правительства.

Он кивнул.

— Про пасси и Суперректора я уже слышал.

— Вы зря так обошлись с моим дери. Он ничем не заслужил вашей суровости. Для человека естественно применять свои представления к чужому обществу.

— Что такое «дери»?

— Только не раб. Слово «раб» в данном случае лишь искажает смысл. Ближе вассал, отрок, домочадец. Как господин, я обязан его защищать, кормить и обеспечивать всем необходимым для жизни, а дери обязан мне подчиняться. Это двухсторонний договор. А у вас, насколько я понял, демократия?

Он хмыкнул.

— Вы ведь избираете свое правительство?

— Угу, избираем.

Он потянулся за пачкой сигарет на подоконнике, но остановил руку.

— Парламент? Президент?

— Директория.

Ого! Экзотично.

— Пять директоров?

— Три.

Гм… Изобретатели. Интересно, у них есть генеральный директор?

— Ас кем воюете?

— С Вестой.

Все. Инициатива перешла ко мне. Вопросы задавал я, и это не вызывало возражений.

— Веста — тоже демократия?

— Империя.

— А что не поделили?

— А фиг его знает!

Понятно. Малопопулярный приграничный конфликт. Скорее всего, с экономической подоплекой.

— Господин Хантор, вы не могли бы снять с меня наручники?

Тест-проверка. Интересно, насколько крепко я тебя держу?

Он подошел ко мне и достал ключ. Щелчок, и я потер освободившиеся руки. Натуралис как натуралис. Послушный. Можно было, конечно, поступить проще. Не убалтывать его тут битый час, не сидеть неделю в бетонном мешке, а просто остановить сердца всем тюремщикам. Потеря для общества небольшая, но кто поручится, что после этого за нами не будет охотиться все население планеты?

— Спасибо. А что с нашим кораблем?

— Его транспортировали в столицу. В один из институтов.

Оказывается, у них есть подходящая техника для транспортировки такой махины. Похоже, я их недооценивал.

— В какой институт?

— Не знаю.

Действительно не знает. Врать он не в состоянии. Я держу его под контролем.

— А теперь вы должны отдать приказ об освобождении моих людей.

Выяснение подробностей местной истории я решил отложить на потом. Приоритетная задача — отсюда выбраться.

Полковник покорно подошел к письменному столу, взял трубку стоявшего рядом с компьютером допотопного аппарата. «Вероятно, телефон», — предположил я. Телефоны я еще застал. В предыдущем воплощении.

— Господин полковник!

Мальчишка-секретарь ошарашенно смотрел на него. Да, держать двоих трудно. Избаловались мы с имплантатами!

Хантор бросил трубку и впился в меня глазами.

— К-как? Как ты мог меня заставить?

— Успо…

Он не дал мне договорить.

— Вы… Ты шпион Храма?

— Какого Храма?

Я старался говорить как можно ровнее и спокойнее.

— Замолчи! Ты здесь больше ни слова не скажешь!

Я пожал плечами. Если задают вопросы — отвечать на них приходится вслух.

— Почему вы не отвечали на запросы?

— Мне позволено говорить?

— Да! Черт побери!

Он все-таки закурил. Ну и зря!

— Вы запрашивали по радио?

— Да, а как же?

— Мы давно не пользуемся этой системой связи. У нас нет радиоприемника. Мы ничего не слышали. Но все же… Зачем сразу обстреливать? У нас не было никаких агрессивных намерений. И мы не имеем отношения ни к какому вашему Храму.

Я говорил и одновременно пытался провести сканирование мальчишке. Никки Колинз. Секретарь. Работать на два фронта было трудно, но ничего не поделаешь. Ну, трудись, Высший, избалованный послушанием дери и обожанием сервентов!

…Креонт-альфа. Было бы несправедливо считать эту небольшую планетку источником всех наших несчастий. Скорее преддверием. Вратами.

С нашими слугами все было в порядке. Они не видели безумного заката. Пасси удалось привести в себя. Хотя для них искусство Высших опаснее, чем для homo naturalis. У сервентов есть собственный творческий импульс, но они полностью подчиняются ведущему, как в цепи. Резонанс. Цепь только выматывает. Искусство Высших убивает.

А ночью была гроза. Филипп потащил нас на крышу любоваться. Без пасси, конечно: только Сашу и меня.

Молнии, покорные его воле, ломались и извивались в изысканных небесных орнаментах. Вспышка — и перед нами странный опрокинутый лес. Вспышка — и мы под сияющим шатром с узором из белого пламени. Вспышка — и скрещены серебряные мечи в небесном сражении.

Как всякий художник, Филипп в ожидании смотрел на нас: «Ну, как?».

«Очень красиво, но…».

Но все это происходило под естественный грохот грозы. Нет, конечно, славный аккомпанемент, но что, если проснулись мои пасси?

Я поискал их в ментальном пространстве. С Тео все было в порядке. Он спал. Хороший мальчик, пушечным выстрелом не разбудишь.

Денис беспокоил меня гораздо больше. От него не было сигнала.

Я бросился вниз, даже не извинившись перед Филиппом. Рванул дверь комнаты сервента.

Он стоял спиной ко мне и смотрел на грозу.

«Денис!».

Никакого ответа. Он даже не шелохнулся.

— Денис! — крикнул я вслух.

Он словно оглох.

Я бросился к нему, схватил за плечи и резко повернул к себе.

Абсолютно пустые глаза. Как два прозрачных голубых кристалла. Я нашел его имплантат, попытался вызвать программу.

«Все будет нормально, Рауль. Вытащишь».

В дверях, опираясь на дверной косяк, стоял Филипп. Рядом с ним Саша.

Я отвернулся. Провел Денису сканирование. Черт! Такие эксперименты не для психики пасси! Он был в миллиметре от психоза.

Наконец сервент пришел в себя. Взгляд стал осмысленным. Я помог ему опереться мне на плечо.

«Завтра мы улетаем!» — бросил я Филиппу.

«Да, я понимаю. Просто мне некому показать свое искусство. Только Иные… Но они все время одни и те же. Художнику нужна публика. А тут сразу двое Высших».

«У тебя есть дери?».

«Конечно. Я отослал их на безопасное расстояние. Поместье в пятидесяти километрах отсюда. Иных иногда приглашаю посмотреть».

«А пасси?».

«Я не держу пасси. Не люблю совместного творчества».

На следующее утро мы готовились к старту. Филиппов слуга помогал собирать вещи. Я взял его за руку, повернул к себе, как вечером Дениса. Посмотрел в глаза. Те же пустые глаза. Да, это неэтично по отношению к чужим дери, но все же я провел сканирование. Нет, сказать, что его мозг мертв, было бы неправильно. Но личность была мертва. Даже не развалины. Просто ничто. Это уже не человек — пустая оболочка, способная выполнять приказы. Сохранены только имплантированные реакции. В программу внесены некоторые нестандартные изменения. Умница Филипп. Да, это позволяет низшему жить, постоянно наблюдая искусство Высших, но при условии полной потери разума.

Я понимаю. Высшему нужен слуга, а личность homo naturalis стоит немного. Филипп поступил разумно.

Он вышел провожать нас.

«Рауль, Александр, осторожнее. В этих краях часто пропадают корабли. Последний раз около ста пятидесяти земных лет назад. Так и не нашли».

Я зря не обратил должного внимания на это предостережение. Впрочем, что мы могли сделать?..

Полковник Хантор свирепо смотрел на меня. По крайней мере, ему не пришло в голову снова надеть на меня наручники. Значит, я еще не совсем потерял инициативу.

— Какой же связью вы пользуетесь?

— Выходим в ментальное пространство. Это гораздо эффективнее.

— Отлично! Значит, вы поделитесь с нами технологией.

— С удовольствием. Вы хотели позвонить, господин полковник.

— А-аа… Да.

Никки Коллинз услужливо протягивал своему шефу трубку. Вот так-то лучше!

Я сидел на бревнышке под сенью деревьев, отдаленно напоминающих сосны, на высоком песчаном берегу реки. После того, как полковник Хантор приказал привести Сашу, двух Иных Тима, Сашиных пасси и самого Высшего, я уже не сомневался в нашей победе. Трое Высших и двое Иных могут держать в покорности целую роту без всяких имплантатов. Нас послушно вывели из крепости. Оставалось лишь стереть нежелательную память всем замешанным в этом homo naturalis. Что и было сделано.

Для эффективности исследований и конспирации решили разделиться. Каждый Высший взял своих дери. Я остался с Тео, Денисом и своим слугой Марио.

Тео помогал Марио собирать хворост для костра. Денис, как большой специалист по складыванию таковых, сидел на корточках напротив меня и выстраивал из коротких палочек маленький шалаш.

«Все!».

Он поднялся на ноги и победно посмотрел на меня.

Вернулись Тео с Марио.

Я протянул руку над шалашиком, и там забилось пламя.

«Здорово!» — прокомментировал Тео.

Пожалуй, было несколько опрометчиво разжигать костер. Но ребятам нужен отдых. Если нас и начнут искать, то не так скоро.

В лесу полно живности. Голодными не останемся. Я почувствовал группу животных, напоминающих кабанов, где-то в километре от нас. Детеныши. Целый выводок. Я остановил сердце одного.

«Пойдем, Марио».

Скоро мы вернулись. Марио нес маленького кабанчика. Темнело. Ярко горел костер.

Мы нашли длинный прут и занялись изготовлением буженины на вертеле.

Ножа у нас не было, и мне пришлось резать мясо с помощью направленных энергетических потоков. Пасси смотрели во все глаза. На низших это всегда производит впечатление. Мясо, которое само распадается на тонкие поджаристые ломтики.

В лесу что-то хрустнуло. Раздался шорох. Я поднял голову. В круг света ступил невысокий худощавый человек. Точнее, Высший. Тим!

«Привет!».

«Ты идешь на запах».

Тим по-хозяйски расположился на бревнышке рядом с Тео и потянулся за бужениной.

«Я нашел Сашу, передал ему своих Иных и решил присоединиться к тебе. Все-таки один Высший здесь не воин».

Я пожал плечами.

«Может, ты и прав. В любом случае я очень рад».

Откуда-то с севера послышался гул. Низкий и монотонный.

«Что это?» — встревожились пасси.

Я попытался настроиться. Там сияющей нитью изгибалась линия фронта. Тысячи взволнованных homo naturalis. Светящиеся линии повышенной эмоциональности.

«Тим, ты чувствуешь линию фронта?».

Он кивнул.

Мы отвыкли от подобного восприятия. Если бы у воинственных вульгарисов на севере были имплантаты, к нам бы поступала детальная информация об обстановке. Но первые Иные и Высшие обнаруживали нашкодивших homo naturalis только так, по повышенному эмоциональному фону.

А южнее линии фронта, в паре километров над землей, двигалась к нам еще одна светящаяся линия.

«Самолеты», — помыслил Тим.

Гул стал ужасающим и вскоре угас на юге. А потом там зажглось огромное эмоциональное пятно.

«Город. Наверное, объявили воздушную тревогу».

Пасси с любопытством смотрели на нас.

«Товаби, а зачем они туда летят?» — спросил Денис.

«Война. Историю не учили?».

«Ну, история — это как роман. Они, что действительно будут убивать друг друга?» — это Тео.

«Боюсь, что да».

«Но у них даже нет имплантатов! Они умрут навсегда!».

«Вот что бывает, когда у низших нет хозяев, — назидательно прокомментировал я. — Бардак и смертоубийство!».

Тео надулся.

«Товаби, вы не можете упрекнуть нас в неисполнении долга. Мы всегда были покорны».

«Вы-то тут при чем? Вы — дери, а здесь целая планета отщепенцев».

Линия фронта на севере выгнулась и медленно поползла к нам. Южное пятно разгоралось все ярче. Снова послышался гул. Самолеты возвращались.

Мы были в нескольких часах лета от Креонта-альфы. Разгонялись, готовясь к гиперпрыжку. Саша сидел перед большим монитором. Светловолосый юноша шестнадцати лет. Сдержанный, серьезный. Я откровенно им любовался.

«Рауль, смотри!».

Сначала я не заметил ничего особенного. На мониторе плыли звезды. Обычные созвездия этого сектора. Такие, как и должны быть. Да нет, не такие! Расстояния между звездами с чудовищной скоростью увеличивались, искажая рисунок созвездий. Словно перед нами кто-то поставил гигантскую линзу.

Я отчаянно рылся в своей памяти, пытаясь вспомнить что-то подобное. Аналогов не было! Сашка растерянно смотрел на меня. Да, его имплантат тоже не содержал подобной информации.

«Товаби, что это?».

Пасси наконец заметили неладное и обалдело уставились в монитор.

«Оптический эффект».

«Точнее, гравитационный».

«Но какая должна быть масса, чтобы так исказить траектории фотонов!».

Умница Тео. Чудовищная масса. А самое интересное, как она распределена. Судя по искажениям, похоже на туннель. Мне почему-то представилась Вселенная в виде огромного монстра. Наверное, мы попали в его кишки. Или в один из кровеносных сосудов… Последнее сравнение казалось более благородным.

А главное, более близким.

Нас вжало в кресла, и приборы сошли с ума. Тело налилось свинцом. Три, четыре g, не меньше! А учитывая работу гравикомпенсатора — все двадцать. Интересно, что за кровь течет в этой вселенской артерии?

Крови мы не увидели. Мы вообще ничего не увидели. На миг созвездия исчезли. Или это мы начали терять сознание от перегрузки?

А потом все прекратилось. Разом. В один момент. Мы плыли во тьме. Словно огромная река преодолела пороги, и нас вынесло на равнину. И созвездия были на месте. Только их рисунок совершенно изменился.

«Все живы?».

Я оглянулся на Сашку и моих дери.

Саша кивнул. Тео вымученно улыбнулся. Денис вопросительно посмотрел на меня.

«Что это было?».

«Несанкционированный гиперпереход», — предположил Саша.

«Ты когда-нибудь слышал о несанкционированных гиперпереходах?».

«Обо всем когда-нибудь приходится слышать впервые».

«И где мы находимся?» — Тео интересовали более практические вопросы.

«Выясним», — обнадежил я.

«Рауль! — Саша был очень взволнован. — Ты слышишь что-нибудь? Здесь нет менталки!».

Мы второй день плыли в этой пустой вселенной. Тихо, как в гробу. Никаких сигналов. Ни Иных, ни Высших, ни Наместников. Последнее особенно странно. С Наместником можно связаться абсолютно всегда.

«Может быть, нас выбросило в далекое будущее? — предположил Тео. — И цивилизация давно погибла?».

Я недоверчиво усмехнулся.

«На какой скорости мы шли?» — совершенно серьезно спросил Саша.

«Не знаю».

Приборы показывали полную ерунду. При таком ускорении наша скорлупка давно бы развалилась. А мы тем более.

«В такой ситуации трудно доверять приборам».

И тут я услышал слабый сигнал. Он был искусственного происхождения, но транслировал запись мыслей Высшего. Точнее, крика о помощи.

Я вопросительно посмотрел на Сашу. Да, он тоже слышал.

«Товаби, здесь что-то есть».

Наконец-то дошло и до пасси. Но сигнал был на нашей скорости. Они ничего не поняли. Я объяснил.

Мы пошли на сигнал. Медленно, осторожно, опасаясь сбиться с пути.

Уже через пару часов поняли, что движемся в направлении небольшой желтой звезды. Прямо по курсу.

«Солнцеподобная. Близкая масса и яркость. Будущий белый карлик. В каталогах нет», — пересказал Денис анализ компьютера.

Сигнал приближался. Теперь мы держали его уверенно.

А еще через несколько часов у нашей звезды обнаружилось две спутницы поменьше. Мы входили в планетную систему.

Гул самолетов затих вдали и возник снова.

«Наступают?».

«Думаю, сбросили десант на город и наступают», — предположил Тим.

Тео взволнованно посмотрел на меня.

«Они пройдут здесь?».

«Скорее по дороге, — успокоил Тим. — Им совершенно ни к чему прочесывать лес. Впрочем, костер лучше затушить».

«Присоединимся к отступлению?» — спросил Тео.

«Зачем? Империя ничем не хуже Директории».

«Лучше. Мы там еще не засветились», — заметил я.

Преодолеть посты на мосту через речушку, еще вчера служившую границей, оказалось не таким уж трудным делом.

— Стойте! — крикнул нам коренастый солдат с автоматом.

Мы остановились.

— Ваши документы!

Язык, на котором он изъяснялся, еще сохранил некоторые воспоминания о своем среднеевропейском прошлом, но весьма туманные.

Тим вытащил из кармана сложенный вчетверо и весьма замызганный листок бумаги. Я отчетливо видел, что на нем ничего не написано. Пасси переглянулись.

Солдат поднял взгляд от воображаемого текста и посмотрел на Тима круглыми глазами. Рука его взлетела к козырьку.

— Проходите, господин генерал! — преданно гаркнул он.

Тим лениво кивнул, убрал листок, и мы прошествовали за ним по мосту.

«Что ты ему показал?».

«Неважно. Он уже ничего не помнит».

Впереди между холмами лежал городок. Точнее, небольшой приграничный поселок. Прежде всего нам надо было раздобыть какую-нибудь местную одежду. И, во-вторых, позавтракать.

При ближайшем рассмотрении городок оказался довольно милым, если бы не пара полуразрушенных домов с пустыми глазницами окон, обгоревшие деревья и битое стекло пополам с осколками черепиц на мостовых. Но попадались и совсем нетронутые строения, сложенные из желтоватых камней неправильной формы. Края черепичных крыш чуть приподняты вверх, словно платьице девочки-танцовщицы, раскланивающейся перед публикой после представления. Возле домов растения в кадках. Яркие цветы с пьянящим ароматом, белые, красные, розовые. Живое пособие на тему «безумие войны». Посмотрите, как очаровательно здесь было и как стало.

Пасси смотрели осуждающе. Правильно смотрели. И славно! Такие картинки очень укрепляют чувство любви и преданности господину.

Магазинчик одежды почти не пострадал. Только витрина разбита и наскоро затянута синей тканью. Мы уже знали, что здесь в ходу деньги, которых у нас, разумеется, не было. Еще одна весточка из истории Земли.

Толстенький продавец вежливо поздоровался. Я провел экспресс-сканирование. Очень быстро и почти без неприятных ощущений. Бедняга! Он еще и владелец этого магазина. Ну, разве можно доверять homo naturalis собственность!

Местная мода оказалась довольно практичной. Штаны из плотной синей ткани, легкие рубашки, мягкая обувь на резиновой подошве. Пасси оделись более пестро, Марио скромнее, мы с Тимом — изысканнее.

Продавец не спросил с нас денег, поскольку пребывал в полной уверенности, что ему заплатили.

«Вообще-то раньше это называлось кражей», — помыслил Тим, когда мы выходили на улицу.

«Брось! Это всего лишь следствие неразумности местной социальной системы. Имущество должно принадлежать Высшим».

«Все равно жалко парня. У него даже нет хозяина, чтобы компенсировать ущерб. Подумай, мы воспользовались его имуществом, то есть поступили по отношению к нему как господа. Это накладывает на нас обязательства хозяев. То есть мы должны о нем заботиться».

Да, рассуждения Тима были безупречны.

«Ты прав. Сейчас нам, правда, не до этого. Но вообще надо запомнить это место».

Тем временем мы оказались у входа в местное кафе. Похоже, это грозило приобретением еще одного дери.

Хозяин оказался усат и обходителен.

— Проходите, господа. Лучше за средний столик. Война, знаете ли.

Еще бы! Окно возле дальнего столика было разбито, и из него отчаянно дуло. За средним было куда уютнее. Мы последовали совету.

Потенциальный дери возник рядом с нами с блокнотом и карандашиком.

— Что будете пить, господа? — Он произнес несколько неизвестных нам названий, а потом полушепотом добавил: — Есть новейшее изобретение. Чистый продукт. Сорок градусов.

— Если сорок градусов — это уже не чистый продукт, — заметил я.

— С добавками из листьев рэкко, — последнее слово он произнес так тихо, что я еле расслышал. Впрочем, название все равно ничего мне не говорило.

Пасси с интересом следили за разговором. С каким-то уж больно причастным интересом. Обойдетесь, милые!

— А есть что-нибудь безалкогольное?

— Э-ээ, господа… к сожалению, нет. Есть молодое вино: красное, розовое, белое… Очень слабое!

Я с сомнением посмотрел на пасси.

— Водой разбавьте.

Хозяин ошарашенно кивнул.

— И пять порций жаркого.

Тем временем в кафе появился еще один посетитель, и хозяин поспешил к стойке. Посетитель был невысок ростом, худощав и серьезен. Одет куда менее практично, чем мы. Серый пиджак, серые брюки, кожаные ботинки. Зачем? Жарко же!

И еще он заметно волновался. Переговорил о чем-то с хозяином, повернулся и направился прямиком к нашему столику.

— Разрешите?

У нас оставался один свободный стул.

Странное поведение для homo naturalis. Весь зал свободен! Обычно незнакомые люди пытаются разместиться как можно дальше друг от друга. Любопытно…

— Да, пожалуйста.

Он сел напротив меня, быстро взглянул в глаза, но тут же отвел взгляд. Сложил руки перед собой. Домиком. Посмотрел на конек крыши сего строения. Ничего интересного не обнаружил. Я терпеливо ждал.

— Я прошу вас только ничего не предпринимать, пока я не закончу, — он снова быстро посмотрел на меня, как десантник, стреляющий из укрытия. — Мы уже поняли, на что вы способны.

— Вы — это кто?

— Не все сразу, — он несколько успокоился. — Видите, я один, у меня нет ни оружия, ни сопровождения. Я думаю, вы можете это проверить прямо сейчас, не вставая с места. Я прав?

Да, светящихся эмоциональных пятен вблизи кафе не наблюдалось. Зато наш собеседник горел, как свечка.

— Допустим…

— Мой Император предлагает вам свое покровительство и гостеприимство.

— Хм… Что ему нужно?

— Ваши технологии.

— Какие именно?

— Прежде всего ментальная связь.

— Ага…

Это было заманчиво.

«Ты хочешь подчинить эту планету?» — услышал я мысль Тима.

«Почему бы и нет? Грустно смотреть на окружающий бардак!».

«А у них неплохо поставлена разведка».

«Подслушивающая аппаратура в кабинете Хантора? Не бог весть что!».

— Это интересное предложение. Вы гарантируете нам свободу?

— Вам трудно не гарантировать свободу.

— Логично. Вы гораздо умнее ваших противников. С кем имеем честь?

— Петер Вайнберг. Имперское Охранное Бюро.

— Понятно. Оперативно работаете. Что входит в понятия «покровительство и гостеприимство»?

— Полное обеспечение. Вам не придется больше красть одежду в провинциальных магазинах.

Я усмехнулся.

— Этого мало, господин Вайнберг. Нам нужен доступ к информации. Мы исследователи.

— Все архивы, кроме закрытых, будут в вашем распоряжении.

— Нам нужна свобода передвижения по стране. Знания не только в архивах.

— Мы не сможем этому помешать.

— Разумеется, не сможете. Но нам надо, чтобы вы и не пытались. Нам не нужны лишние трудности.

— Бюро не занимается бессмысленной работой.

Я поморщился.

— Будем надеяться. И еще. Наш корабль захвачен вашими врагами. Нам бы хотелось получить его обратно.

— Нам бы не хотелось, чтобы вы покинули нас раньше времени.

— Не покинем. Нам достаточно, чтобы корабль оставался у вас. Кстати, там находится несколько единиц оружия. Оно не слишком сложное. Специалисты Директории вполне способны разобраться самостоятельно. Думаю, это не в ваших интересах.

— Разумеется. Я поговорю с Императором.

— Отлично. Вы закончили?

— Да.

— Тогда расслабьтесь, пожалуйста. Это не страшно, только несколько неприятно.

Я взял его руку.

— Что вы собираетесь делать? — спросил он.

— Я обещал ничего не предпринимать, пока вы не закончите. Но вы закончили. Это просто проверка. Мы должны убедиться в вашей искренности.

Я сканировал довольно глубоко. Петер побледнел, облизал губы. Ничего особенного. Только пара десятков дополнительных имен. Но какое нам до этого дело? В остальном агент Имперского Бюро говорил правду.

Сигнал приближался. Вспыхнуло еще две планеты звездной системы, потом еще три. Всего семь. У ближайшей уже можно было различить фазу, когда мы заметили еще одну крошечную звездочку. Крик о помощи шел оттуда.

«Это корабль, товаби, — доложил Денис, когда мы подошли ближе. — Очень большой».

Да уж! По сравнению с нашей скорлупкой.

Скоро огромный сигарообразный монстр уже занимал полэкрана. Такие строили лет двести назад. На боку чернело имя Наместника. Леонт. Есть на Земле такой Наместник. Значит, очень дорогой корабль, если не по зубам Высшему. Или шел с важной миссией по воле Наместника. На нашем корабле только мое имя.

Никаких видимых повреждений мы не заметили. Но и признаков жизни тоже. Похоже, все системы корабля были отключены. Огни не горели. Никаких сигналов, кроме единственного. Занудного, механического. Если бы там были люди, они бы нас заметили. Но нет! Никаких изменений. Гигантский сияющий гроб, плывущий во тьме.

«Посмотрим, что там?» — предложил Тео.

Я кивнул.

«Тео, Денис со мной. Саша, отвечаешь за корабль».

Сашка не возражал. Не стал мериться со мной коэффициентом ценности. Правильно, видимой опасности нет, а корабль мой — я здесь отдаю приказы.

Катер отошел от корабля и двинулся к сияющей громаде. Вошли в шлюз, как в темную пасть. Высадились при свете наших огней. Каблуки гулко стучали по металлу. Ассоциация с гробом показалась еще более уместной. Дверь задраена наглухо. Я поискал рубильник. Включил. Никакой реакции. Блокировка.

Взяли фонарики. Ну и что делать? Резать металл? Попытался связаться с компьютером, который передавал сигнал.

Бесполезно.

«Ребята, возьмите гамма-лазеры, переключите в режим тонкого луча».

Минуты через три общими усилиями мы открыли эту консервную банку. За шлюзом находился коридор. Абсолютно темный. В стенах двери. Все закрытые. В прошлой жизни я пару раз летал на таких кораблях. За дверями не должно быть ничего интересного. Проходы к каютам дери, складские помещения, второстепенные системы. Центр управления и каюты Высших дальше, в носовой части. Сигнал приближался.

Полукруглая комната. Огромные мониторы на стене. Черные. Компьютеры. Шарим фонариками по мертвой аппаратуре. Кресла команды. Поворачиваем. Пусто!

«Товаби, смотрите!».

На соседнем компьютере тлеет зеленый огонек. Подхожу, нажимаю кнопку на клавиатуре. На маленьком вспомогательном мониторе вспыхивает картинка. Схема корабля. Красная точка, пульсирует на изображении одной из соседних комнат.

«Тео, Денис!».

Бежим по темному коридору. Еще одна дверь. Открыта! Свет фонарика отражается от чего-то стеклянного.

«Товаби! Там…».

«Заходим, Тео. Мертвецы не опасны».

Три прозрачных цилиндра. В каждом лежит человек. Точнее, двое Иных и один Высший. Синие губы. Абсолютно белая кожа. Как восковые фигуры, лишенные красок. Впечатление действительно зловещее. Дотрагиваюсь до стекла. Ледяное.

«Успокойтесь, дери. Это криокамеры».

Уже полгода мы трудились на благо Империи на ниве обеспечения ее ментальной системой связи. Известие о том, что внедрение таковой системы связано с операцией, затрагивающей мозг, сперва шокировало наших работодателей, но Петер заверил нас, что в Весте найдется множество молодых людей, готовых отдать жизнь за императора. Мы долго уверяли его, что отдавать жизнь не придется.

Первым героем оказался белобрысый молодой человек лет двадцати двух. Он вошел ко мне в кабинет с вдохновенным видом еретика, восходящего на костер.

— Садитесь, юноша. Как вас зовут?

— Ханс Линнер, господин Гримальди.

— Вы сотрудник Бюро?

Вопрос был не случаен. Нам дали понять, что наши первые питомцы будут служить Империи на славном поприще шпионажа. Нас это не огорчило. Надо же с чего-то начинать! Тем более что Сашка уже числился официальным имперским агентом в тылу врага. Мы постоянно поддерживали связь. По молодости лет мой воспитанник самозабвенно играл в эту игрушку — не без успеха. Последним высочайшим указом ему был пожалован чин капитана. Впрочем, в этой деятельности мы все были заинтересованы. Саша искал наш корабль.

— Нет… пока. Я курсант Училища Имперской Безопасности.

— Последний курс?

— Третий.

— Зачетка с собой?

— Э-ээ… да.

— Давайте.

Он робко протянул мне потертую коричневую книжечку.

Троечки, троечки, троечки… Пятерка одна, по спортивной подготовке. Что ж, господа из Имперского Бюро рассуждали вполне разумно. Зачем жертвовать хорошим курсантом? Все же спортивная подготовка не самый важный предмет для Имперского агента.

— Отлично, Ханс. Вы нас вполне устраиваете.

Несмотря на весь свой жертвенный запал, юноша побледнел.

— Операция через два часа, — беспощадно закончил я.

Только благодаря Тиму мы за полгода смогли восстановить технологию производства управляющих им-плантатов. Все же Тим стоял у истоков ее создания.

Операция прошла как нельзя лучше, и через неделю мы выпустили Ханса на свободу, точнее, на его курс. Я уступил юношу Тиму. Нехорошо Высшему не иметь дери. И наверное, очень забавно иметь дери, который не подозревает о своем статусе.

Но мы допустили одну ошибку. Нет, даже не ошибку — недочет.

Ханс часто навещал нас. Да что там! Просто торчал в лаборатории. Это естественно. Дери плохо вдали от своего господина. Смотрел на Тима совершенно собачьими глазами, рассказывал о своих успехах в Училище.

— Мне теперь все так легко дается!

Ну, еще бы!

А в конце зимы он пришел к нам и сказал, что защитил диплом.

Мы поздравили.

— Господин Гримальди, могу я поговорить с господином Поплавским наедине?

Я вежливо удалился.

В саду возле лабораторного корпуса Имперского Исследовательского Центра уже таял снег. Сугробы почернели и сжались, словно устыдившись себя перед великолепием весеннего неба. Звенели капли первой капели, сияли на солнце хрустальные сталактиты сосулек.

Империя Веста занимала северо-западную часть спорного материка, и здешний климат казался мне холодноватым. Не то, что Тиму. Ему — самое оно.

Наши (то бишь имперские) войска успешно продолжали наступление, но до городка Гринвуд, куда, по сведениям Саши, доставили наш корабль, было еще далеко. Его предусмотрительно увезли в глубь страны.

«Рауль!».

Тим сбежал по ступенькам лабораторного корпуса и направился ко мне. Он был в чрезвычайно веселом расположении духа. Беззаботный вид, руки в карманах. Еще немного и рассмеется в голос.

«Что у тебя стряслось?».

Тим улыбнулся.

«Ты не поверишь! Мне объяснились в любви».

«Мда-а…».

«Бедному Хансу раньше нравились девушки, но я произвел переворот в его чувственности. Похоже, это у них достаточно распространено в армии и Бюро. Говорит, что жить без меня не может».

«Ну-у…».

«Ты бы видел, как он смущался, краснел и отводил глаза».

«Вообще-то этого следовало ожидать. Бедный дери был лишен радости послушания и свое естественное чувство к господину истолковал несколько превратным образом».

Тим посерьезнел.

«Нам надо это учитывать. Вероятно, ставить временную блокировку на связь с центром удовольствия, а то скоро придется бегать от толп поклонников».

«Ты прав. А то они могут что-то заподозрить. Только блокировка должна быстро и дистанционно сниматься».

«Естественно. Это нетрудно осуществить».

После успехов Ханса нам разрешили поставить дело на поток. Уже весной мы делали по четыре-пять операций в день.

Тео сидел напротив меня и держал на коленях папку с фотокопиями документов. Мы с Тимом были под завязку заняты на поприще имплантирования, Денис работал у нас на подхвате, так что бедному Тео досталась незавидная доля архивной крысы.

«Первые отрывочные сведения относятся к событиям примерно тысячадвухсотлетней давности, — начал он. — Это легенды о происхождении от людей со звезд».

«Чего и следовало ожидать».

«Да, но ни о Иных, ни о Высших ни слова».

«Возможна другая терминология. Романтизация, мифологизация…».

«Сказано, что конунг звездной дружины погиб при посадке».

«Ну вот. А говоришь «ни слова».

Памяти и мощности имплантата Тео вполне должно было хватить для обработки такого рода информации, но все же он только пасси. Может пропустить что-то существенное.

«Дальше сказано, что князья дружины все были мужчинами и не смогли оставить потомства. Но они вступали в брак с простыми девушками».

«Вполне возможно. Если, конечно, у них не было аппаратуры для клонирования. Правда, большинство таких браков должны были оказаться бесплодными. В остальных случаях есть вероятность появления Иных в третьем и четвертом поколениях».

Тео покачал головой.

«Об этом ничего».

«А почему они не вернулись?».

«Волей Пантократора за грехи конунга и князей Земля была заперта. Они не смогли вернуться».

«Гм… Интересно. А кто такой Пантократор?».

«Местный бог, насколько я понял. Вот интересная информация. Около тысячи лет назад основан Храм или Церковь Пантократора».

Странно. Тео почему-то волновался. Тут я осознал, что не проводил ему глубокое сканирование со времен Креонта-альфа. Да, конечно, в эпоху имплантатов ежемесячное сканирование пасси стало почти отжившей традицией. Теперь мало кто из Высших делает это чаще раза в полгода. Но все же пасси есть пасси — существо хаотическое и малоуправляемое, ему нужен куда больший контроль, чем homo naturalis. К тому же нельзя лишать сервента хозяйской ласки. Мы и так тут ведем полумонашескую жизнь. А глубокое сканирование — всегда солидная доза гормонального кайфа.

«Резиденция Храма находится на острове к востоку от материка, — продолжил Тео. — Остров так и называется Храмовым. Вот фотографии».

Довольно красивое здание из белого камня. Напоминает пламенеющую готику. Рядом строения попроще. Вокруг сады. На заднем плане виден кусочек моря.

«Там постоянно живут около ста воинов Храма. Но есть представительства и на материке. Называются «дома общины». Занимаются медициной и делами милосердия».

Зачем так много об этом Храме? Религия как религия. Но Тео это почему-то казалось важным.

«Вот еще любопытная деталь. Около восьмисот лет назад — основание Империи».

«Ну и что?».

«Первого Императора избрал Храм».

«Вполне традиционно».

«Да, но такая система сохранилась по сей день. Воины Храма ищут по всем провинциям Империи мальчика, который станет следующим Императором. Дети Императора никогда ему не наследуют».

«Теократия, стало быть. Любопытно. Но, в общем, тоже не ново».

«Знаете, что меня удивило, товаби?».

«Да?».

«Когда я учил историю Земли до Эпохи Изменений, там среди монархов в каждой стране обязательно находился какой-нибудь выродок. Палач, идиот, насильник. А если уж человек умный и не бесталанный, то тщеславный до безобразия. В этом случае — бесконечные войны за мировое господство и истощение страны. Приличных и рассудительных правителей можно по пальцам пересчитать».

«Утрируешь, но, в общем, близко. Homo naturalis!».

«Так вот! Здесь этого нет. Императоры Весты четко делятся на приличных, хороших и замечательных».

Я усмехнулся.

«Ну, это легко объяснимо. Если бы мы имели дело с Республикой после свержения монархии, оценки императоров были бы совершенно другими».

«Не скажите. Оценка императора Нерона сложилась сразу после его смерти, еще во времена империи».

«Хороший аргумент. Но Нерон — это крайний случай».

«Кроме того, я пользовался не только имперскими характеристиками, но и отзывами деятелей Директории».

«Но исключительно имперским архивом».

«Да, конечно. Но все же это нетипично, товаби. Почему ни одного нерона за всю историю?».

«Гм… Возможно, воины Храма — неплохие психологи. Есть еще что-нибудь интересное?».

«Да, товаби. Будущие воины Храма отбираются так же, как Император. Их находят представители этой церкви и посвящают Пантократору в возрасте семи-восьми лет. После этого их разлучают с родителями и увозят на Храмовый остров».

«Так… Тео, я давно понял, куда ты клонишь. Только маловато аргументов для версии, которая вертится у тебя на языке. Такую систему отбора можно объяснить десятком различных способов. Сидеть на каком-то острове, почти ни во что не вмешиваясь — очень странное поведение для Иных».

Тео вздохнул.

«Да, товаби. Я не прав, наверное».

«Я этого не говорил. Просто не должно сбрасывать со счетов другие версии. Кстати, а почему ты так волнуешься, когда говоришь о Храме?».

«Я разве волнуюсь?».

Тео взволнованно смотрел на меня. Он еще спрашивает!

«Тео, мы с тобой давно не делали одну совершенно необходимую вещь. Давай руку, пойдем».

Рука сервента была холодной и влажной. Черт! Да что с ним?

Я отвел его в соседнюю комнату, усадил на диван, прикрыл дверь.

«Тео, ложись. Имплантат открой».

Тео завернул рукав куртки. В институте было довольно холодно.

Я взял стул и придвинул к дивану. Сервент был бледен как смерть.

«Тео, ты что, убил кого-нибудь?».

«Что? Вы же знаете, что это невозможно!».

«Бояться сканирования тоже невозможно для дери, а у тебя мандраж, как перед первым прекращением жизненного цикла. По меньшей мере».

«Товаби, я сам не понимаю».

Я взял его руку, считал информацию имплантата, проник в программу. Тео задышал ровнее и прикрыл глаза, погрузившись в блаженное полузабытье, столь обычное при глубоком сканировании. Я решил посмотреть все как можно подробнее, начиная с самого Креонта-альфа. Уж больно странно вел себя мой сервент.

Наш корабль. Сразу после того странного гиперперехода. Нас уже выбросило в этот мир. Тео идет по коридору. Подсобное помещение. Сервент открывает дверь, входит. У противоположной стены, прямо на полу, сидит человек. Рядом стоит шахматная доска. Фигуры застыли в середине партии.

Человек поднимает голову, и я вижу его лицо. Очень красивое лицо с чуть раскосыми глазами. Светлые волосы собраны в хвост.

Тео замирает на месте.

— Кто вы?

«Тео, вы играете в шахматы?».

Незнакомец поддерживает разговор на ментальном уровне.

Сервент садится рядом, недоуменно смотрит на своего собеседника.

«Тео, вы никогда не хотели уйти от своего господина?».

«Зачем? Я очень люблю товаби Рауля».

Незнакомец задумчиво качает головой.

«Да, конечно. Иначе и быть не может».

«Почему? С Денисом такое случалось».

«Знаю. Это несерьезно. Как вам ситуация на доске?».

«Вроде бы равная».

«Выбирайте. Черные или белые?».

Пасси выбирает белые и получает мат в два хода. Человек улыбается, берет руку Тео, открывает имплантат. Сервент не сопротивляется, ни о чем не спрашивает, подчиняется, как во сне.

Изменения в программе. Несколько блоков. Запреты на информацию.

А вот и первое проявление.

Вчерашний вечер. Тео работает в архиве. Анализирует документы о Храме. Отбирает фотографии. Ну, это я видел. Ага! Вот еще одна. Гигантская статуя под сводом Храма. Человек в свободных ниспадающих одеждах. Лица не разобрать. Следующая. Крупный план. Красивое лицо с раскосыми глазами. Нет, ошибки быть не может. То же лицо! Еще несколько фотографий. Фрески на стенах Храма. И на каждой — человек, явившийся Тео на корабле! Или не человек?..

Тео встает из-за стола в библиотеке архива, берет первую фотографию и забывает все остальные.

Я пытаюсь сорвать блоки. Высший ставил. По крайней мере, Высший. На совесть сделано. Путаюсь в лабиринтах программных ловушек, словно падаю в черную воронку. Вот! Снятие блока связано с разрушением участка мозга. Ах ты, сволочь!

«Тим!».

«Да, Рауль».

«Зайди, пожалуйста, мне нужна твоя помощь».

Тим входит, берет еще один стул, садится рядом.

«Что с твоим дери?».

«Очень серьезный блок. Надо снять. Видишь?».

«Вижу. Повреждений не избежать».

«Очень аккуратно. Чтобы по минимуму».

Тим кивнул и взял руку сервента. Тео застонал. Из носа, оставляя красный след на верхней губе, вытекла капелька крови.

Он открыл глаза и резко приподнялся на локте.

«Товаби!».

«Ничего страшного».

«Голова! Как больно!».

Он сжал виски.

Я посмотрел. Нет, ерунда! Несколько десятков погибших клеток. Я думал, что будет хуже.

Тим снял боль.

«Спасибо, товаби Тим. Что это было?».

Тим покачал головой.

«Твой знакомый, с которым вы играли в шахматы, очень напоминает Наместника».

«О, боже! — Тео посмотрел на меня с таким искренним раскаянием, что мне стало жаль его. — Товаби, как я мог забыть!».

«Ты не виноват».

Я вкратце объяснил ему, в чем дело.

«Я не помню, как он смотрел мой имплантат».

Конечно, память о процессе блокировки погибла безвозвратно. Но это уже не имело значения.

Мы с Тимом прогуливались по весеннему институтскому саду, любуясь бурным цветением местной растительности. Корявое деревце справа радовало глаз ослепительно-желтыми цветами. В воздухе витал сладковатый аромат.

«Пойдем-ка отсюда, — поморщился Тим. — Очень Истар напоминает».

Легендарная планета Истар благополучно осталась в прошлом Тимовом воплощении и в памяти имплантата. Новое тело Тимофея Поплавского было телом Высшего с прекрасно работающей функцией биологического контроля. Но все же желтые цветы вызывали неприятные ассоциации.

Мы выбрали деревянную скамью в дальнем углу сада. Напротив росло плакучее дерево, усыпанное мелкими цветами, ниспадающими на землю нежно-голубой волной. И аромат от них был тоньше и свежее.

События последнего месяца требовали спокойного обсуждения. И желательно вдали от посторонних.

За последнее время мы добились немалых успехов в производстве имплантатов, а главное, у нас пошли левые заработки. Появление желающих поставить себе имплантат за деньги нас нисколько не удивило. Взлетающий после операции на недостижимую ранее высоту коэффициент интеллекта служил неплохим подспорьем в карьере и гарантировал успех в бизнесе. Кому из homo naturalis не хочется подсидеть своего начальника или уничтожить конкурента? Мы установили сравнительно невысокие цены, и наши новые дери множились с невообразимой скоростью и планомерно завоевывали мир. Но мы больше не справлялись с заказами. В очередь на операцию записывались уже на три месяца вперед. Тем не менее одного хозяина мелкого провинциального магазинчика у южной границы мы пригласили поставить имплантат совершенно бесплатно и без очереди. Но он не оценил нашего великодушия. Провинциалы консервативны.

Чего нельзя сказать о столичных жителях. На подмогу вызвали Сашу. Он со своими дери захватил военный самолет Директории и благополучно перелетел к нам. Операция была согласована с Бюро. О нашем левом бизнесе официальные власти осведомлены не были, но рос и правительственный заказ. Мотивировать необходимость в дополнительных помощниках не составило труда. Некоторое время ушло на обучение Саши и Иных технологии имплантирования, зато сегодня они трудились не покладая рук, а мы с Тимом имели первый за два месяца выходной.

Впрочем, отвлечься от работы не получилось. Перед нами стоял сложнейший вопрос: «Что делать с деньгами?».

«Может, с пасси посоветуемся? — пошутил Тим. — Они быстренько что-нибудь придумают».

Ага! Они уж придумают!

Собственно, проблема заключалась в том, что такую сумму невозможно скрыть. Если только не потратить на какую-нибудь ерунду. Но тратить на ерунду не хотелось.

Последние сообщения с фронта были тревожными. Наступление завязло, и городок Гринвуд так и остался на вражеской территории. Надо было что-то делать. Мы бы с удовольствием задержались здесь на несколько лет, чтобы довести до конца начатое дело, но хотелось иметь некоторую перспективу, например в виде построенного или отремонтированного корабля.

«Я вчера посмотрел Имперский Уголовный Кодекс, — помыслил Тим. — За деятельность без лицензии и неуплату налогов нам грозит до десяти лет тюрьмы».

Я усмехнулся.

«За решеткой нас, конечно, не удержат, но лабораторию отберут».

«Возможно, наш план построить для Империи на собственные деньги институт космических исследований утешит Императора?».

«Возможно. Если он до него дойдет».

«В крайнем случае можно устроить переворот».

Да, среднее звено чиновничества и офицерства мы уже контролировали. Но нам бы не хотелось раньше времени раскрывать карты. Процесс и так шел. В конце концов, надоест же когда-нибудь генералам, что их то и дело подсиживают не в меру поумневшие полковники? И тогда генералы наконец решатся поставить себе имплантаты. А там и до Императора недалеко. Что до имплантаторизации плебса — это проблема не насущная. Плебс нас пока не интересует. Это уже совершенствование и полировка системы, а не ее обращение.

«Только в крайнем случае…».

По садовой дорожке к нам приближался Ханс. Он был в зеленой военной форме с новенькими погонами лейтенанта. Остановился перед нами, коротко поклонился, преданно глядя на Тима влюбленным взглядом.

— Господа, вас требует к себе Император!

Мы переглянулись. Легок на помине!

Здоровенный черный лимузин ехал по улицам столицы Империи Вестенбурга. Ханс сел на переднем сиденье рядом с шофером, мы с Тимом устроились на заднем. За окном мелькали частные домики окраин, маленькие магазинчики и кафе. Надо признать, жизнь местных homo naturalis была устроена не так уж плохо. Но это здесь. А что сейчас делается на юге, в зоне военных действий?

Богатые пригороды кончились, мы въехали в промышленный район. На углу улицы нарисовалась помойка с мусором, переваливающимся через край. Нет! Не зря мы трудимся!

А потом показалось здание тюрьмы. Мрачная темно-коричневая громада.

«Рауль, как ты думаешь, нас специально повезли этой дорогой?».

Я пожал плечами.

«Увидим».

Еще через полчаса мы остановились перед витыми воротами императорской резиденции. Ханс предъявил пропуск двум рослым охранникам в черной форме, и нас пропустили к дворцу. Архитектура его больше всего напоминала псевдоготику. Шпили, галереи, ряды скульптур по периметру здания. Вероятно, все правившие императоры. Белый камень, как на Храме Пантократора. Довольно красиво, но несколько вычурно.

Нас проводили на второй этаж в небольшую, довольно скромно обставленную комнату. Три кожаных кресла Вокруг низкого, инкрустированного перламутром столика.

— Садитесь, господа. Подождите, пожалуйста.

Слуга поклонился и вышел.

Ждать пришлось недолго. Минут через десять в дверях появился высокий молодой человек лет тридцати и направился к нам. Мы встали. Конечно, это полный абсурд Высшему вставать перед homo naturalis, но следует уважать обычаи той страны, где находишься. Homo naturalis? Мы пару раз видели Императора по телевизору и зря не обратили должного внимания на эти репортажи. Его Величество Дитрих Второй был кем угодно, но только не вульгарисом!

Жестом он позволил нам сесть и сам опустился в кресло.

— Господа, прежде всего я должен сказать вам, что мне известно о ваших махинациях.

Император обвел нас глазами. Холодный стальной взгляд. Интересные глаза. Высший? Иной? Я начал изучать клетки эпидермиса его рук и занялся анализом ДНК, легкомысленно свалив на Тима всю дипломатию.

— Простите, сир, — начал Тим, явно попутно занимаясь тем же, что и я. Только его интересовали клетки радужной оболочки глаз Императора. — Но я считаю, что слово «махинации» здесь не подходит. Мы были слишком заняты работой на благо Империи, чтобы найти время на оформление лицензии. Это, безусловно, наша вина. Но из заработанных денег мы не потратили ни пфеннига, так что можем в любой момент заплатить требуемый налог. Но у нас есть другое предложение. Ваше Величество, как вы отнесетесь к проекту строительства Имперского Института Космических Исследований?

Принесли местный кофе. Он сильно отличался по вкусу от земного, но взбадривал не хуже. Дитрих взял маленькую чашечку, отпил глоток и улыбнулся.

— Сейчас это не очень актуально. Меня бы больше устроил завод по производству гамма-лазеров. Ведь так называется ваше оружие?

Тим кивнул.

— Проблемы?

— По нашим данным, Директория уже обладает этой технологией.

— Мы вас предупреждали.

— Сколько времени потребуется на организацию производства?

— В стране есть атомные электростанции?

— Да.

— Тогда три месяца.

— Много.

— Мы не даем невыполнимых обещаний.

— По моим сведениям, вы обладаете еще одним оружием.

Тим приподнял брови.

— Поясните.

— В самом начале своей карьеры наш агент и ваш друг Александр Вольф во время одной из операций убил из неизвестного оружия около двадцати человек одновременно. На телах не обнаружили ни царапины.

— А, это!

Сашка явно перестарался. Когда это он успел?

— Вы нам поможете?

— Да. Если вы не будете нам мешать. — Тим лучезарно улыбнулся.

— И еще… — Император отпил глоток. — Ситуация на фронте более тревожная, чем вы можете себе представить на основе официальных сводок. Войска Директории перешли в наступление…

Я смотрел на Императора и думал о том, сколько ему лет. Судя по экспресс-анализу ДНК, он почти на треть Высший. Вероятно, слух о гибели звездного конунга при посадке был несколько преувеличен. Но к чему приводит смешанный генотип? На что способен наш собеседник? Для точного ответа хорошо бы исследовать кровь. Так на ходу, по клеткам эпидермиса, — это не дело! Интересно, сколько правили Императоры Весты?

«Тео, — мысленно позвал я своего сервента, — ты помнишь периоды правления здешних Императоров?».

«Да, товаби».

«Посчитай, сколько в среднем».

«Ого! Восемьдесят-девяносто лет!».

«Ясно. Спасибо. Тим, ты понял?».

«Да».

Император внимательно посмотрел на меня. Потом продолжил.

— Для того чтобы лучше справляться со своими обязанностями в нынешней критической ситуации, я бы хотел поставить себе имплантат.

Мы с Тимом переглянулись, не веря удаче.

— Сир, вы хорошо подумали? — спросил Тим.

— Да, господа. Я все взвесил.

— Тогда мы бы хотели взять у вас анализ крови. Есть опасения, что вам нужна несколько иная модель имплантата.

— Хорошо. Когда?

— Завтра.

— Благодарю вас, господа.

Император поднялся с места. Мы последовали его примеру. У двери он обернулся.

— Господин Гримальди, через две недели будут отмечать мое шестидесятилетие. Вас ведь это интересовало?

— Так, что вы еще можете? — беспардонно спросил Тим.

— Только читать в душах, больше ничего.

— А считывать информацию с магнитных лент не пробовали?

Император усмехнулся.

— Нет.

— Попробуйте.

Было любопытно смотреть на это действо. Я стоял у окна своего кабинета и наблюдал. Сначала к входу в институт подъехала машина с охраной. Из нее высыпала пара дюжин одетых в черное солдат. Двое застыли по бокам ворот с автоматами наперевес. Остальные выстроились вдоль дорожки к дверям нашего корпуса. Потом появились еще три персонажа с металлоискателями и собаками, натасканными на поиски взрывчатки. Они добросовестно облазили институтский сад и все этажи здания, с первого по четвертый.

«Интересно, Дитрих действительно надеется обезопасить себя или пыль в глаза пускает?».

«Ни то и ни другое. Пускать пыль в глаза? Нам? Этим? — Тим усмехнулся. — Думаю, он просто поленился отступать от традиционного ритуала».

Наконец, показался Император. Он решительно шел по дорожке в сопровождении еще четырех охранников.

Когда он вошел к нам в кабинет, охрана, слава богу, осталась за дверью.

— Добрый день, господа! — он был весел и решителен.

Мы предложили ему сесть.

— Не передумали?

— Нисколько. Я попробовал вчера считать информацию с дискеты. Не очень удобный вид записи — двоичный код, но я быстро научился конвертировать. Откуда вы знали?

— Из собственного опыта, — Тим улыбнулся. — Заверните рукав, пожалуйста. Мы возьмем кровь из вены.

И тут я почувствовал прикосновение сканирования. Взглянул на Тима. Тот замер на месте, улыбка сошла с его лица.

— Не получится, — жестко сказал он. — Сир, или вы нам доверяете, или нет!

— О чем вы? — Дитрих явно пытался сделать хорошую мину при плохой игре. Что, наткнулся на стенку?

— Вы можете подслушивать наши ментальные разговоры, — объяснил я. — Но сканировать нас вам не удастся.

Дитрих широко улыбнулся.

— С моими подданными этот номер обычно проходит. Извините, господа. Я вам, безусловно, доверяю, — он завернул рукав. — Делайте, что собирались.

Игла вошла в императорскую вену, и в шприце заклубилась кровь.

— Сир, вы чувствуете боль?

— Нет, на мне печать Пантократора. То есть не так, как другие люди. Но я понимаю, что происходит.

Тим кивнул, вынул иглу, перелил кровь в пробирку. Посмотрел.

«Рауль! — Он сунул мне пробирку, словно это была граната со снятой чекой. — Смотри!».

Черт! Почему мы этого сразу не заметили? Из-за дурацкой дискуссии о сканировании?

Тим повернулся к Императору и спокойно сказал:

— Сир, у вас яд в крови.

Дитрих был спокоен, как индеец.

— Да, у меня были такие предположения.

— Предположения! Под капельницу, быстро!

Императора вытолкали в соседнюю палату и уложили на кровать. Тим подготовил капельницу.

— Кстати, у меня для вас еще одно известие, не знаю уж, приятное или нет.

Дитрих вопросительно посмотрел на Тима.

— Да?

— Сир, вы знаете, что вы не человек?

— Предполагаю.

В геноме императора Дитриха Второго оказалось семь десятых процента генов и комплексов генов, характерных для Высших, почти полтора процента — для Иных и восемь десятых — для пасси. То есть почти тридцать процентов видоспецифичного набора Высшего и более сорока Иного. Остальная часть генома совпадает для всех трех видов.

При таком геноме функция биологического контроля должна была работать, пусть и не в полном объеме. Но не работала. По крайней мере, Дитрих не мог контролировать свой организм.

Я записывал на дискету историю болезни. Неизвестный яд органического происхождения. Капельница, увы, мало помогла. Концентрация яда в крови увеличивалась. Применили детоксикационную гемосорбцию. Это оказалось более эффективным. В конце процедуры я счел состояние императорской крови вполне приличным. Дитрих вызвал к себе своего личного врача, и мы смогли передохнуть.

Вечером я решил навестить нашего пациента. Торчавший под дверью охранник попытался было преградить мне путь, но я бесцеремонно отодвинул его в сторону, презрев обращенное ко мне дуло автомата.

— Императору нужна моя помощь.

Солдат не посмел задержать меня.

Дитрих сидел на постели и что-то диктовал своему секретарю. У окна стоял его личный врач.

— Извините, я не вовремя…

— Нет, я уже закончил. Садитесь, господин Гримальди.

Секретарь собрал свои бумажки в папочку и освободил мне стул, потом раскланялся и вышел.

Я занялся очередным исследованием крови Дитриха. Черт! Концентрация яда была такой же, как несколько часов назад до гемосорбции.

— Ну, что? — спросил Император без всякой надежды.

— Нужно сделать еще одну детоксикацию крови.

— Боюсь, это бесполезно.

— Почему это?

— Ференц в отличие от вас знает, что это за яд, — он кивнул в сторону врача.

Тот замялся.

— Говори!

— Это «бич Храма», господа. Яд, которым Пантократор карает ослушников. Против него ничего не помогает.

— Поэтому Ференц посоветовал мне сделать последние распоряжения и смириться с волей Властителя Мира.

— Бред! Суеверие!

Император покачал головой.

— Вы не понимаете! Нет ничего реальнее воли Пантократора.

— Так вы больше не намерены сопротивляться, сир?

— Почему же? Намерен. Пусть это и не имеет смысла, но ничегонеделание точно его не имеет.

— Тогда пусть он выйдет! — я указал глазами на Ференца.

Император улыбнулся.

— Профессиональная ревность? Ференц, иди. Ты все равно ничем не поможешь.

Врач низко поклонился.

— Прощайте, мой Император!

И мы остались одни.

— Ну, господин Гримальди, делайте, что вы там хотели.

Я провел еще одну детоксикацию и сел у кровати больного.

— Решили поработать сиделкой? — спросил он. — Идите спать.

— Я не нуждаюсь в сне, сир.

— Да? Я тоже не сплю. Обычно работаю ночами. И мой преемник такой же. Ему сейчас девятнадцать. Как мальчик справится?..

— Сир! Вы все же решили сдаться?

— Если Пантократор решил убить меня — он это сделает, господин Гримальди.

— Да откуда вы знаете волю Пантократора?

— Он послал мне три предупреждения, а потом явился сам.

— Явился?

— Чему вы удивляетесь? Пантократор часто является жителям Империи.

— Гм…

— Пантократор явился мне вчера вечером. Он сидел в кресле в моем кабинете. Сказал, что чаша его терпения переполнилась, что я перешел все границы и что он лишает меня своего покровительства. Обычно это означает смертный приговор.

— Странно. Сегодня утром вы показались мне ничуть не подавленным.

— Я почувствовал себя свободным. Свобода смертника! Мне помогли сжечь мосты, и я сделал выбор. До вчерашнего вечера еще сомневался. Только вы в этом мире представляете собой силу, способную противостоять Храму. Я давно мечтал освободиться от его власти и выбрал вас своими союзниками. Мы вряд ли сможем противостоять Пантократору, но должна быть хотя бы возможность сопротивления, хотя бы мысль о ней.

— А что может Пантократор? Император усмехнулся.

— Все!

Да, я кажется понял, кто явился Тео на корабле.

— А чем вы вызвали его недовольство?

— Еще осенью он прислал ко мне воина в черном с приказом прекратить военные действия. Я не послушался. Зимой явился воин в красном с приказом прекратить военные действия и запретить вам установку имплантатов. А месяц назад пришел воин в белом с последним предупреждением.

— Воины Храма?

— Да.

— И часто Храм так вмешивается в ваши дела?

— Постоянно.

Дитрих был бледен и тяжело дышал.

— Давайте еще раз проверим кровь. Проверили. Концентрация яда увеличивалась. Император даже не спросил «ну как?» Он знал.

— Как вы себя чувствуете?

— Озноб. Голова кружится.

— Сир, давайте думать. Откуда эта гадость вообще берется?

Он пожал плечами.

— Из желудка втягивается наверно.

— Ничего подобного! Там все чисто. Во всем пищеварительном тракте. Яд попадает непосредственно в кровь.

— Вам виднее. Вы врач.

— Я Высший.

Император кивнул.

— Что вы там говорили по поводу того, что я не человек?

— Ваша кровь, сир, более чем на семьдесят процентов кровь Иных и Высших. Но вы почти ничего не умеете. Это странно. Вы никогда не пробовали лечить руками?

— У нас есть такой обычай. В день моего рождения я обязан принимать больных. Считается, что руки Императора — руки целителя. Обычай я исполняю, но, честно говоря, плохо получается.

— Что значит плохо?

Дитрих пожал плечами.

— Ну, максимум снять боль.

— Понятно.

Я задумался.

«Тим, ты не зайдешь?».

«Да?».

«У меня тут появились некоторые соображения».

«Сейчас».

— Тим, ты помнишь картину повреждений своего мозга после Истара? — спросил я, когда он вошел.

— Да.

— Посмотри! — я кивнул в сторону Императора.

— Сир, положите голову на подушку, расслабьтесь. Мы сейчас кое-что посмотрим.

Исследовать мозг не сложнее, чем все остальное, но Тим был нужен мне как эксперт.

— Да, Рауль. Соответствующий участок мозга поврежден. Но не так, как у меня. Точечно.

— Искусственные повреждения?

— Еще бы! Это не несчастный случай — это тщательно проведенная операция.

— О чем вы? — Император вопросительно смотрел на нас.

— Кто-то не хотел, чтобы вы в полной мере владели своими способностями. Помните об оружии Александра Вольфа? Это не оружие, сир. Любой из Высших так может. И вы могли бы. Но у вас отняли способность убивать вместе со способностью лечить. Это называется функция биологического контроля.

Император молчал, глядя в стену.

— Сир, когда вы впервые встретились с воинами Храма?

— Мне было уже семь лет, когда воины Храма нашли меня. Это очень поздно. Если избранного не находят до восьми лет — они обязаны убить его.

— Избранного?

— Нас называют избранными Пантократора. Тех, кого забирает Храм. Мы с мамой жили в маленьком городке на севере Империи. Меня привезли на Храмовый остров. На следующий день очень торжественно отвели в Храм, в святая святых. Ничего особенного. Белая комната с высоким сводом. Совершенно пустая. Меня там заперли. Я чувствовал себя напроказившим ребенком, наказанным неизвестно за что. А потом появился свет, и из света вышел Пантократор. В белых одеждах, красивый, очень похожий на фрески и скульптуры. Взял меня за руку, посмотрел в глаза. Потом положил мне руку на голову, и я понял, что во мне что-то меняется. Думаю, обычный человек на моем месте почувствовал бы боль. Его ладонь скользнула ко мне на плечо, и потом там нашли печать Пантократора.

— Печать Пантократора?

— Да.

Император приподнялся на локте.

— Смотрите.

На левом плече, у основания шеи, был выжжен символ, напоминающий чуть сплюснутое греческое «пси». Буква была заключена в круг.

— Это императорская печать, — пояснил Дитрих. — У воинов без круга.

Я коснулся «печати» рукой. Ого!

«Тим, это похоже на имплантат», — помыслил я и наткнулся на острый императорский взгляд.

— Это похоже на имплантат, — повторил я вслух.

— То, что вы ставите, — это вроде печати Пантократора?

— Не совсем. Боюсь, они служат разным целям. Сир, нам придется это удалить.

— Господа, печать — знак моего императорского достоинства. Император не может быть без печати. Меня объявят самозванцем, как только узнают.

— Вы жить хотите?

— Да.

— Тогда отречетесь.

— Ладно… потом.

Мы помогли Императору перейти в операционную и удалили «печать». Под «пси» находилось нечто, напоминающее крошечную пулю с заостренным концом. Мы провели Дитриху еще одну детоксикацию крови, а потом пошли разбираться с этой штукой.

Мы ошиблись. В императорском имплантате находился ментальный усилитель, что позволяло управлять прибором дистанционно и с очень большого расстояния. Оказывается, технология ментальной связи была очень хорошо известна в этом мире. Только не всем. В остальном «печать» представляла собой мини-фабрику по производству некоего вещества. Мы исследовали состав. Это был не яд — это было противоядие. Только имплантат уже пару дней не работал.

Ну, что ж! Теперь мы знали метод борьбы. Синтезировать найденное вещество не составляло труда. Только Императору теперь придется везде таскать за собой шприц и ампулы, как диабетику, чтобы колоть себе противоядие по два раза в день.

Утром мы сделали первую инъекцию.

— Сир, вы спасены! — торжественно объявил Тим.

Дитрих недоверчиво улыбнулся.

— Посмотрим.

Вечером, в час заката, Император стоял у широко открытого окна и лениво препирался с охранником.

— Прошу вас, сир, отойдите от окна. Там могут быть снайперы.

— Брось!

— И простудитесь.

По радио как раз передавали сообщение о внезапно усилившемся императорском насморке. Дитрих хмыкнул.

— Сир?

Он обернулся. Надо сказать, Император выглядел значительно лучше, чем накануне.

— Как вы себя чувствуете?

— Почти хорошо. Здорово помогает ваша сыворотка! Надо еще?

— Да. Каждый день утром и вечером.

— И долго так?

— Мы что-нибудь придумаем.

— Понятно. Идите, Йозеф. — Он кивнул охраннику.

Мы остались одни.

— Ну, что вы там нашли?

Мне пришлось рассказать.

— Так! Значит, «печать» можно было не удалять? Жаль!

— От нее все равно не было никакого толка. А так мы нашли эффективное противоядие. Причем совершенно безвредное.

Дитрих покачал головой.

— Как я мог усомниться в Пантократоре!

— Имплантат не работал, сир. Сломался или был выключен. — Я помолчал. — Скорее второе. — Я сделал инъекцию. — Расскажите еще о Храме, сир. Возможно, это натолкнет нас на какую-нибудь мысль.

Император кивнул.

— У выхода из святая святых меня встретили воины Храма. Посмотрели печать, довольно грубо отвернув ворот рубашки. Но сразу отступили на шаг и склонились в глубоком поклоне: «Слава принцу Империи!» Потом начались будни с бесконечными уроками. Нас не щадили. Занимались весь день с перерывом на обед. Каникул не полагалось. Мои императорские привилегии заключались в том, что мне приходилось учить с десяток дополнительных предметов, и меня больше всех ругали за ошибки. Правда, одноклассники должны были мне подчиняться. Храм считал, что я должен учиться властвовать. Но если наши учителя решали, что я употребляю свою власть не должным образом, на меня сразу сыпались все шишки. Вплоть до карцера. Кстати, я учился в одном классе с одним из нынешних Директоров. С третьим Директором. Забавно… Обучение продолжалось восемь лет. Когда мне исполнилось пятнадцать, меня отвезли на материк и представили правящему Императору Францу Пятому. Старик не произвел на меня особого впечатления. Дед как дед. Ему было тогда уже за восемьдесят. Здесь меня учили всякой ерунде: куртуазным манерам, дворцовому этикету. Из любопытства я немного походил в Вестенбургский университет, но скоро понял, что знаю гораздо больше любого из выпускников, и бросил это занятие. К тому же за мной везде таскалась охрана. Обременительный эскорт, знаете ли. А через три года меня стали приглашать на королевский совет.

— А ваш наследник тоже участвует в совете?

— Йозеф? Конечно. Умный мальчик.

— Да? А вы знаете, этот ваш «бич Храма» вполне можно синтезировать.

— Ну и что?

— Сколько вам было лет, когда вы стали Императором?

— Около сорока.

— Значит, Йозеф может надеяться на это только лет этак в шестьдесят.

— Самое оно.

— А он не мог захотеть приблизить этот счастливый момент?

— Попытаться убить меня? Никогда! Последует немедленная кара Пантократора. Мальчик не самоубийца.

— Вы в это верите?

— Я это знаю, господин Гримальди.

— Зачем тогда вам столько охраны?

Император улыбнулся.

— Ну, уж не от Йозефа. Существуют фанатики, сектанты, шпионы Директории. Они идут на смерть совершенно сознательно. Но им незачем скрывать следы преступления. Это бессмысленно.

— Пантократор всеведущ?

— Подозреваю, что да. По крайней мере, в рамках данного мира.

— А в чем еще проявляется его власть?

— Большинство высших чиновников обоих государств — ставленники Храма и несут на себе печать Пантократора. Правда, Директория последнее время бунтует. Сейчас только один из Директоров — Избранный Пантократора. Но Пантократор не позволяет мне уничтожить Директорию. И не позволит. Его принцип — минимум два государства. Я оттяпал у Директоров слишком много территории в пылу погони за вашим кораблем. Впрочем, у меня были основания для подобной дерзости. Я не сомневался, что Директора попытаются овладеть вашей гамма-лазерной технологией. Просто в силу богоборчества, по крайней мере, двое из них проголосуют за. И тогда Пантократор позволит мне зайти далеко.

— Гм… При чем здесь богоборчество?

— По моим сведениям, гамма-лазеры являются одной из разновидностей ядерного оружия.

— Не совсем.

— Похоже на то. Иначе бы в Директории уже сменилось правительство.

Я недоуменно посмотрел на Дитриха.

— Ядерное оружие запрещено Пантократором. Именно поэтому я так поздно решился на восстановление технологии гамма-лазеров. Только когда убедился, что Директоров не покарал Пантократор.

Темнело. За окном, на синем вечернем небе высыпали первые звезды. Странный рисунок незнакомых созвездий. Потянуло прохладой, свежим запахом весенних цветов.

Император встал, подошел к окну, облокотился на подоконник, повернулся вполоборота к нам. Высокий красивый человек. Темные волосы. Нос с горбинкой. Редкая рыбка на крючке у Пантократора! Я уже понял, где находится источник яда. Думаю, Тим тоже.

— Господин Гримальди, у вас не будет закурить?

— Нет!

Пасси. И все-таки пасси. Восемь десятых процента генов никуда не денешь. Их всего около одного процента — видоспецифичных генов пасси. И у Дитриха восемьдесят процентов из них. Что мы так с ним носимся? Я задумался. Как я, собственно, отношусь к Дитриху? Кем его считаю? С одной стороны почти равным. Все-таки и от Высшего в нем немало. Но гены пасси и Иного заставляют видеть в нем дери, о котором надо заботиться. Это происходит на подсознательном уровне. Неплохо устроился наш Император! Вероятно, низшие вполне искренне ему преданны. Харизма! И это за счет пассионарной части его натуры. Думаю, Пантократор долго выбирал сочетание генов, наиболее подходящее для Императора.

Раздался стук в дверь. Дитрих обернулся.

— Да?

В щель просунулась голова охранника.

— К вам господин Поплавский, сир.

— Пусть войдет.

— Добрый вечер, господа. — Тим был озабочен и решителен. — Сир, как вы себя чувствуете?

— Превосходно.

— Тогда вы выдержите небольшое медицинское обследование.

Мы с Тимом переглянулись и поняли друг друга без слов.

Яд «бич Храма» вырабатывали клетки печени Императора. Постоянно. Это не было похоже на генетический дефект. Скорее приобретенные изменения. Лет этак в семь. Добрый Господь Пантократор одной рукой давал яд, а другой противоядие. Правда, источник противоядия можно было дистанционно отключить в любой момент. С ядом сложнее. С этим можно было бороться исключительно путем пересадки печени. На такую крайнюю меру идти не хотелось. Решили восстановить детоксикационный имплантат, только без ментального усилителя. Дитрих с нами согласился.

А еще через пару дней мы поставили ему еще один имплантат. Наш. Император колебался до последнего момента. Лишь очередное разочарование в милости Пантократора окончательно решило вопрос в нашу пользу. К концу недели Дитрих вернулся в Императорскую Резиденцию, и по радио передали, что он благополучно излечился от простуды.

Теперь мы стояли перед выбором: начать манипулировать Императором через имплантат или продолжать в том же духе, медленно и планомерно подчиняя население страны. Первый вариант был эффективнее, второй — безопаснее. Мы не знали, насколько вообще управляем Дитрих. Ему поставили имплантат Иного и передали Тиму, как самому опытному. «Ну, не зря же имплантат ставили, — помыслил Тим. — Рискнем!» Слово господина нашего нового дери решило дело, и мы выбрали первый вариант. Это было нашей ошибкой.

Начали с простого и безобидного. Тим приказал Императору явиться к нам в институт. Дитрих не пришел. Зато вызвал нас к себе.

Мы сидели в той же комнате, где увидели его впервые. Мягкие кресла, низкий столик с инкрустацией. Дитрих пил свой кофе и изучал нас, держал паузу. Потом закурил. Предложил нам. Мы отказались.

— Господа, я понял, что имплантат служит не только для ментальной связи и повышения коэффициента интеллекта. Ведь так?

Мы молчали, ждали продолжения. Интересно, что именно ему известно.

— Через имплантат можно управлять другим человеком. Это и означает слово «дери» — тот, кем манипулирует его господин «ваби».

Я совершенно точно помнил, что при Императоре никто из нас никогда не употреблял обращения «ваби». Да и когда, к кому? Дитрих не общался с Иными. Кто-то подслушал наши разговоры? Ментальные! Это мог сделать только сам Император, но не с такого расстояния. Ни при его скромных, сильно урезанных Пантократором способностях! Марио, Алик и пасси всегда были с нами и обращались к нам, как и положено низшим «товаби». Имплантат, который мы поставили Дитриху, был чистым, без информации. Откуда Император знал этот термин?

— Вы близки к истине, — проговорил Тим. — Хотя трактуете слово «дери» несколько узко.

— У меня тоже могут быть дери?

Ух! Кажется, разговор сворачивал в относительно безопасное русло.

— Да, конечно.

— Что для этого нужно?

— Передать вам кого-нибудь, у кого стоит имплантат.

— Это можно сделать прямо сейчас?

— Да. Помните Ханса Линнера? Он, кажется, теперь ваш адъютант?

Император кивнул.

— Его можно позвать?

Дитрих извлек из-за полы пиджака маленький радиотелефон и переговорил с охраной.

Ханс вошел и преданно посмотрел на Тима, и только потом, чуть менее преданно — на Императора. Наш первый подопытный кролик ничуть не изменился — тот же пышущий здоровьем накачанный парень, только взгляд стал чуть осмысленнее.

— Ханс, подойдите, пожалуйста, — попросил Тим. — Заверните рукав.

Наличие периферийного имплантата мы объясняли возможностью подключения к компьютеру. Нет технологии? Будет! Хуже, если потом придется делать новую операцию.

Тим изменил настройки, и Ханс увидел своего господина новыми глазами. Он был удивлен и растерян.

— Ханс, подойдите к Императору.

Тим поднялся со своего места, подошел к Дитриху и встал за его креслом, приготовившись быть суфлером.

Император взял руку адъютанта. Дальнейший разговор был чисто ментальным. Тим давал советы, Дитрих исполнял, пока мы не поняли, что передача произошла.

«Теперь проверьте», — посоветовал Тим.

«Ханс, вы меня слышите?» — помыслил Дитрих.

«Да, мой Император!» — в одной этой фразе было столько безграничной преданности, что дальше можно было не проверять.

«Ханс, налей мне кофе, пожалуйста».

Адъютант послушался, налил кофе из серебряного с чернью кофейника, помещавшегося в центре стола, благоговейно подал чашечку Императору. Дитрих почувствовал ту волну наслаждения, что захлестнула его дери. Это было видно. Иначе и быть не могло — открытый канал ментальной связи. Император отпил глоток, поставил чашку на стол, закурил очередную сигарету, нервно затянулся.

«Идите, Ханс, спасибо».

Затянулся снова.

— Господа, — вслух сказал он, когда Ханс ушел. — Вы должны передать мне всех.

Мы с Тимом переглянулись.

— Это невозможно, сир, — начал я. — Вы не сможете держать столько дери. Это трудно даже для пятерых.

— А мне не нужно постоянно контролировать их всех. Достаточно контроля некоторых в критических ситуациях.

— Некоторых мы можем вам передать.

— Всех, господин Гримальди.

Он стряхнул пепел в пепельницу и затянулся снова.

— Это невозможно.

— Тогда я буду вынужден лишить вас моего покровительства.

Тим усмехнулся.

— Тогда мы будем вынуждены лишить вас власти.

Император затушил сигарету и смял ее в пепельнице.

— Попробуйте!

Встал, потянулся к телефону.

— Сир, вы что, не понимаете, что мы контролируем все среднее звено чиновничества и офицерства? — Тим в упор смотрел на Императора.

— Понимаю. Я же говорю: «Попробуйте». Все, аудиенция окончена, господа.

Нас не арестовали. Дитрих очень хорошо понимал бессмысленность этого действия. Сразу после аудиенции мы попытались сорвать блокировку центра удовольствия в имплантатах дери, чтобы связаться с нашими подопечными и приказать им начать мятеж. Но связи не было. Стенка! Попытались выйти на Императора. То же!

А утром за нами пришли. Точнее, к нам. Пятеро императорских гвардейцев в черной с золотом форме. Молчаливых, как космическая тьма. За все время встречи ни слова. Лейтенант с поклоном протянул Тиму письмо. Высший было сунул письмо в карман, но посланцы не уходили. Пришлось читать.

«Господа! — гласило послание. — Мои солдаты находятся под защитой Пантократора. Не пытайтесь воздействовать на них. Это бесполезно. Вы должны немедленно покинуть столицу, а в течение трех суток — границы Империи. В случае сопротивления гвардейцам приказано стрелять. Дитрих»

Защиту Пантократора мы все же проверили. Она оказалась надежной — стенка!

Я думал о могуществе Пантократора. Мы столкнулись с ним еще там, в космосе, на периферии этой звездной системы.

…Те три криокамеры на мертвом корабле, слабо освещенные нашими фонариками. Проверяем питание приборов. Энергии осталось на пару суток. Мы вовремя. На удивление!

Стыковка с кораблем Леонта. Подаем питание. Только к криокамерам (еще не хватало освещать всю эту махину!). Судя по показаниям приборов, эти трое находились в анабиозе чуть больше двух лет. Значит, это не тот корабль, что пропал здесь полтора века назад. Мы было так подумали, впечатлившись особенностями модели. Раритет!

Процедуру оживления проводим там же, на большом корабле. Потом перевозим пациентов к нам и отстыковываемся. Ни Высший, ни Иные еще не способны ни к ментальному, ни к голосовому общению. Предстоит долгий период восстановления.

Найденный корабль пришлось законсервировать и бросить — все равно не могли обеспечить его энергией.

Имена спасенных узнали только спустя неделю, установив с ними ментальную связь. Тимофей Поплавский, Высший, и его Иные: Георгий Клименко и Илья Захаров. К этому времени мы миновали четыре из семи планет звездной системы. Первые две оказались малоинтересными газовыми гигантами, следующие были явно мертвы. Прямо перед нами вставал зеленовато-голубой серп, подернутый мазками белой облачности — здесь возможны вода и жизнь. Кто же знал, что нас обстреляют при посадке, а потом посадят в тюрьму? Планета казалась лишенной разума. Ментальное пространство молчало.

Тим Поплавский уже начал вставать с постели. Организм Высшего восстанавливался быстро. Он подошел ко мне, тяжело опустился в кресло перед мониторами.

«Это очень дорогой корабль?» — спросил он.

Я удивился.

«Почему?».

«Ультрасовременный. Я никогда не видел такой техники».

«Да здесь всему уже лет по двадцать!.. — помыслил я и замер. — Тим, какой был год, когда вы покинули Землю?».

«Тысяча четыреста семьдесят второй от Начала Изменений».

«Понятно. А мы в тысяча шестьсот двадцатом. Вот и нашлись пропавшие полтора века».

Тим вопросительно посмотрел на меня.

Я рассказал о сгинувшем корабле.

«Да, это, наверное, были мы. Только это невозможно».

Я вдумался во внутреннюю противоречивость фразы.

«Ну, почему же? Вы ведь тоже провалились в этот пространственно-временной туннель?».

Тим кивнул.

«Ну и что?».

«Мало ли что там творится со временем! У нас просто могли быть разные ускорения…».

«Ускорения, говоришь?.. Может быть. Только уж очень странное совпадение. Как в старинной пьесе. Спасители успевают в последний момент. Опоздай вы хоть на трое суток, и вам бы достались только наши имплантаты вместе с коллекцией имплантатов дери, которым мы остановили сердца перед анабиозом. Смотри-ка, мы вылетаем из этой кишки почти без энергии, как выжатый лимон. Не дотянем даже до ближайшего газового гиганта. Энергии хватит только для двухлетнего анабиоза Высшего и двух Иных. И то в том случае, если мы прекратим жизненные циклы всем остальным и используем их энергию. Мы решаемся на эту авантюру, надеясь, что за два года нас найдут. Нас находят, но через сто сорок восемь лет. Живыми! Такое впечатление, что здесь не обошлось без «бога из машины». Ты только посчитай вероятность этого события!».

«Маловероятные события тоже случаются».

Тим пожал плечами.

Не знаю уж, спас ли Тима с Иными Пантократор, или это простое (совсем непростое!) совпадение, но от существа, которое способно появляться на космическом корабле за миллионы километров от ближайшей планеты, умеет заставлять клетки человека вырабатывать яд и может заблокировать ментальную связь трем Высшим и двум Иным, следует ожидать всего, чего угодно. Хоть манипулирования временем!

Мы шли по не слишком ухоженной проселочной дороге. Столица осталась далеко позади. Перед нами темнел лес. На полях слева и справа лежал густой, низкий туман, словно ватное одеяло. Надо было устраиваться на ночлег, но мы не чувствовали вблизи никаких селений, а ночевать в лесу не хотелось. Пасси и Марио с Аликом с надеждой смотрели на нас, Иные Георгий и Илья казались растерянными. Да что! Все мы словно оглохли. Осталась только связь с нашими старыми дери, теми, с кем мы прилетели на эту планету, а теперь шли в ночь по полузаросшей проселочной дороге. По крайней мере, Пантократор стремился сохранить статус-кво. Не знаю только, хорошо это или плохо.

У нас отняли могущество, оставив ответственность. Не слишком справедливо! Впрочем, лес мы чувствовали. Здесь нам ничего не грозило. Я попытался нащупать линию фронта. Нет, слишком далеко. Как мы ее преодолеем? «Защита» Пантократора только над землями Империи? А если нет?

Лес обступил нас со всех сторон. Зря низшие так нервничают. Я взял за руку Тео, другую протянул Денису, и пасси пошли чуть увереннее.

Деревня показалась неожиданно. Словно вынырнула из-за поворота. Небольшое селение, домов десять. В трех горит свет, но их жителей мы не чувствуем. Стучим у ворот. Глухо. Только заходятся лаем собаки на дворе.

В центре деревни — дом повыше. Четкие очертания шпиля на фоне неба. Похоже на церковь. Подходим ближе.

«Деревенский храм Пантократора», — это Тео. Он у нас теперь специалист по местной религии.

«Может, устроимся на паперти по древнему обычаю?» — полушутя предлагает Тим.

«Почему бы и нет? Там, по крайней мере, крыша», — Саша решительно поднимается по лестнице к высоким тяжелым дверям.

Мы лениво идем за ним.

И двери открываются. Медленно, с лязгом и скрежетом. Пасси отступают на шаг, Марио хватает меня за руку.

В храме горит несколько свечей. Из глубины зала к нам идет человек. Лица не видно, темный силуэт, не более. Останавливается метрах в пяти, глубоко кланяется, поворачивается вполоборота, показывая рукой в глубь храма.

— Что ж! Принимаем любезное приглашение Господа Пантократора, — усмехается Тим.

И мы входим в храм вслед за нашим проводником, не говорящим ни слова. Двери так же медленно и с таким же инфернальным лязгом закрываются за нашими спинами.

В центре зала, под высоким куполом, — круг, покрытый мягким золотистым ковром. По периметру круга — свечи. Где-то в метре одна от другой. Молчаливый священник (или кто он там?) указывает нам в центр крута. Мы входим. Проводник кланяется и отступает во тьму.

Опускаемся на ковер, ждем… Ничего. Тим пожимает плечами.

«Поблагодарим господа за крышу над головой и давайте спать».

Усыпляем низших. Сами тоже ложимся на мягкое покрытие, дабы спокойно заняться мысленным обсуждением наших перспектив. Увы, печальных.

Так проходит ночь.

Далекий звук флейты. Тонкий, печальный. Потом вступает колокол. Монотонные удары без перезвонов, как у древних католиков. Просыпаются пасси и слуга.

«Что это, товаби?» — Тео с трудом разлепляет глаза, встряхивает головой.

«Либо нас собираются линчевать, либо…».

На плач флейты и гул колокола накладывается еще один звук — стук каблуков по каменному полу. С трех сторон.

Свечи уже догорели. Церковь освещена слабым светом начала утра. Он проникает в узкие окна купола, похожие на бойницы. В предрассветных сумерках возникают три фигуры. Справа человек в черном свободном одеянии, высокий, худой. Темные волосы до плеч. Нет, не человек. Иной! Слева от нас — такая же фигура в белом. А сзади — в красном, как язык пламени. Уже можно различить цвет. Трое Иных? Ничто перед тремя Высшими! Но они под защитой Пантократора. Мы не можем ни убить, ни подчинить их. И я начинаю подозревать, что блокировка ментальной связи работает только в одну сторону. Тогда у нас нет шансов.

В апсиде храма, прямо перед нами, фреска с изображением Пантократора. Она становится все ярче, словно витраж, подсвеченный электричеством. Беззвучный взрыв, фреска рассыпается, как стекло, и остается только свет. Белый, ослепительный. Тео прикрывает глаза рукой, Денис отворачивается. Мы ждем. В свете возникает фигура.

— Зачем столько театральности? — усмехается Тим. — Мы давно поняли, кто вы. Всего лишь Наместник, ведущий свою игру.

Пантократор приближается к нам. Уже можно различить детали одежды и черты лица. Он одет совсем не театрально. Даже скромно. Черные узкие брюки, заправленные в короткие сапоги. Белая рубашка с расстегнутым воротом. Действительно похож на Наместника, но не так сильно, как нам показалось вначале. Не как брат, скорее, как дальний родственник. Впрочем, все Наместники разные.

Он ступает на край ковра. Садится перед нами, по-турецки поджав ноги. Пышные светлые волосы собраны в хвост. Тонкие черты лица, точеный нос. Каждый ген на своем месте. Если у него есть гены! Холодные стальные глаза спокойно и властно смотрят в нас.

— Вы ошибаетесь, я не Наместник, — он говорит вслух, для всех. — Наместник не способен действовать самостоятельно, он только тень Суперректора.

— Так кто же вы? — это Тим.

— Пантократор. Тот, кто был создан до Суперректора и отвергнут Высшими. Ваши братья решили, что дали мне слишком много власти, и испугались.

— Высшие не боятся.

Пантократор тонко улыбнулся.

— Сочли неразумным факт моего существования и решили прекратить этот процесс. Но я решил иначе.

— Понятно, — кивнул Тим. — Оторвали кусок Вселенной для своих экспериментов.

— Не совсем. Ваше общество стагнирует, Тим, вы остановились в своем развитии. Иерархия, патернализм, средневековье… Я пустил человеческую историю по другой траектории.

— Вы просто вернулись назад, в дикие времена homo naturalis. Войны, наркотики, преступления… Стоило ли?

— Иногда следует вернуться, чтобы повернуть в другую сторону.

— Ну и чем отличается ваше общество? Да, у нас ограничена свобода низших. У вас — высших. Вся элита на крючке у господа. Малейшее отступление от его воли — и «бич Храма» в кровь.

— Не малейшее. Очень значительное. Дитриха я предупреждал трижды.

— Он жив?

— Разумеется. Мы примирились. Я подробно описал ему ваше социальное устройство и особенности его нового положения дери. Вы быстро предоставили ему возможность проверить мои слова, попытавшись приказывать.

— Это была моя ошибка, — вздохнул Тим.

Пантократор улыбнулся.

— От этого уже ничего не зависело. Я бы все равно прекратил вашу деятельность. Я не хочу, чтобы здесь возникло общество всеобщей несвободы, подобное вашему.

— Что ж, надо платить за благополучие. А у вас нет ни благополучия, ни свободы.

— Свобода есть. Даже «бич Храма» не отнимает свободы воли. У приговоренного есть выбор: умереть или сдаться. У ваших дери нет никакого выбора. Пару веков назад тут один умник написал книгу «Благая весть от Пантократора», где ругал меня отвратительнейшим образом за то, что я оставил людям свободу. На пятистах страницах. «Если бы Пантократор любил людей — он бы лишил их возможности творить зло».

— Ну и что с ним сделали? — равнодушно поинтересовался Тим.

— Сожгли за ересь.

— Зачем же так?

— Действительно. Надо было отдать его кому-нибудь из вас в качестве дери. Пусть бы радовался. Пасси, между прочим. Вам бы подошел.

— Жаль!

— А вы никогда не думали, господа Высшие, что смертная казнь куда честнее вашей психокоррекции? Это настоящая игра взрослых людей. А вы относитесь к вашим homo naturalis, как к детям или душевнобольным.

Он весело обвел нас глазами. С какой-то черной веселостью. На этот взгляд можно было напороться, как на острие шпаги.

— А вы-то понимаете, в какую игру ввязались?

— Предполагаем.

— Знаете, о чем возвещают колокол и флейта?

Тим пожал плечами.

— О суде Пантократора. Встаньте!

— Вы собираетесь судить нас по законам, которых мы не знаем? — возмутился я.

— Господа! Какие законы? Мы же с вами не homo naturalis, чтобы судить по законам.

— Ну и как, по-вашему, было бы разумно с нами поступить?

Пантократор встал. Стены храма поплыли и заколыхались, словно знамена под ветром. И сквозь них проступил лес. Пол чуть задрожал, и золотистый ковер начал исчезать, обнажая землю. Мы невольно вскочили на ноги.

Никакой деревни не было. Мы стояли на высоком берегу реки, возле небольшой рощи. Был яркий летний полдень, солнце золотило медленные речные воды. Ветер шумел в кронах берез. Рядом вилась узкая лесная тропинка.

— Вы не сразу поймете смысл моего приговора, — сказал Пантократор. — Но он уже исполнен. Прощайте!

Он повернулся и зашагал прочь. Возле деревьев, не оборачиваясь, помахал нам рукой и исчез, как отражение в зеркале, если его повернуть.

Это была Земля, настоящая Земля, вне всякого сомнения. Где-то недалеко от бывшего имения Александра Вольфа. Я хорошо помнил это место. Сашка тоже узнал. Он махнул нам рукой и пошел вверх по тропинке.

Вскоре мы наткнулись на полупрозрачную стену зеленоватого оттенка. Пошли вдоль. Стена повернула, от нее отошла еще одна такая же. Пошли вдоль нее. Вероятно, границы поместий. Но почему так часто? Здесь было одно поместье Александра Вольфа!

Наконец, набрели на пропускной пункт. Очень симпатичный, отделанный под зеленый камень. В небольшом углублении золотилась тонкая нить идентификационного луча. Я сунул под него руку и попытался установить связь с хозяином.

«Рауль Гримальди? Очень приятно. Я — Петр Соловьев. Заходите».

Часть стены отъехала в сторону. Вот так, просто, без денег, обмана и страха за ночлег.

Это была центральная часть поместья Александра. Все то же. Только лес в одних местах сильно разросся, отвоевав территорию лугов, в других же его сменили сады. Старые сады. Сколько же мы отсутствовали?

Хозяин встретил нас возле Хрустального зала. Он ничуть не изменился, только двери были закрыты наглухо, и деревья у стен уж очень разрослись.

Петр Соловьев был невысок ростом, но строен и обаятелен. Он повел нас в дом. Наш старый дом, где я провел почти тридцать лет своей жизни. Его немного перестроили. Отделали стены под мрамор. Светлая охра с красноватыми прожилками. Красиво.

Петр проводил нас на веранду, приказал слуге подавать обед. Мы опустились в золотистые плетеные кресла. Рядом шумел лес.

«Тихо тут у вас», — заметил Тим.

«У меня небольшое имение. Пятнадцать пасси, столько же Иных и двадцать слуг. И мне не обременительно, и низшие под присмотром. Не понимаю, зачем нужны эти латифундии на сто-двести дери!».

«Сто-двести? Когда это пошла такая мода? — удивился я. — В мое время каждый Высший держал по десять тысяч дери, считая homo naturalis!».

«Вероятно, это было очень давно, — прохладно ответил Петр. — Я владею этим имением сто двадцать лет, и уже, когда я только вступил во владение, максимальное количество homo naturalis на Иного было ограничено двадцатью. Теперь пятью. Но мало кто видит смысл в таком количестве низших. Вы долго отсутствовали на Земле?».

«А какой сейчас год?».

Петр посмотрел на меня с некоторым удивлением, но ответил:

«Две тысячи пятый от Начала Изменений».

«Да, долго. Что здесь произошло?».

«Ничего особенного. Просто больше не нужны рабочие руки. В управлении любым производством значительно эффективнее Иные. Пасси нужны для цепи. Поэтому их численность сильно увеличили. У меня еще мало. Есть Высшие, у которых более ста пасси. В таких домах целые залы для соединения в цепь».

«Цепь стала такой популярной?».

«Еще бы! Разве вы не знаете, что она доставляет удовольствие сама по себе, независимо от результата?».

Тим закусил губу.

Симпатичный светловолосый слуга принес тарелки с супом, довольно вкусным. Преданно улыбнулся господину.

«Так вот, — продолжил Петр. — A homo naturalis не нужны вовсе. Только на дальних, малоосвоенных планетах. Туда мы их и поставляем. С требуемыми физическими и психологическими характеристиками. А здесь — только слуги. Таких и производим».

«Производим?».

«Конечно. Меня поражает, насколько долго мы занимались примитивным отбором. Подбирали пары, программировали имплантаты на взаимную симпатию. Уже лет триста никто так не делает. Только тщательно спланированный, выверенный геном. Искусственное оплодотворение, искусственное вынашивание. Никаких допотопных методов! Это позволяет легко и безболезненно контролировать численность видов и задавать нужные свойства».

«Но тогда возможны случайности».

«Никаких случайностей. Наши дери не способны размножаться самостоятельно. Это одна из генетических особенностей. А потребность в сексе полностью компенсируется радостью послушания. Им это больше не нужно».

«А Иные?».

«Иные — существа сознательные. К тому же у них есть функция биологического контроля».

«Но их геном тоже программируется?».

«Конечно».

Петр улыбнулся.

«Я скажу вам по секрету: у Высших так же».

Мы рассказали хозяину историю наших приключений. Он удивлялся, хмыкал, пожимал плечами.

«Никогда не слышал о первом Суперректоре».

«Мы тоже, пока нам не явился Пантократор».

«Впрочем, вполне возможно. Зачем его создателям распространяться о своей неудаче?».

После обеда Петр показывал нам комнату для цепи. Нежные палевые тона обоев, никаких украшений, большое окно почти во всю стену. По кругу шестнадцать кресел.

«Я прикажу принести еще пять, — заметил он. — Вы ведь примете участие в сегодняшнем слиянии сознаний?».

Я кивнул.

За окном тихо пел ветер.

ПРИЛОЖЕНИЕ Правила для низших. (редакция около 500 года от Начала Изменений).

1. Любой низший (homo naturalis или homo passionaris) обязан иметь господина.

2. Если низший по какой-либо независимой от него причине не имеет господина (внезапная смерть господина, происхождение от отщепенцев, не имеющих господина, и так далее), он обязан обратиться в полицию, где его передадут новому господину.

3. Низший обязан во всем подчиняться своему господину.

4. Низший не имеет права наносить вред своему здоровью или покушаться на свою жизнь без разрешения или приказа господина.

5. Низший не имеет права отлучаться из дома господина или дома, предоставленного ему господином, на срок более трех суток без разрешения господина.

6. Если низший уезжает на срок до трех суток, он обязан поставить господина в известность о своей отлучке и местопребывании.

7. Срок разрешенной самовольной отлучки (три дня) может быть произвольно изменен господином по его усмотрению. В этом случае в пунктах 5 и 6 действует срок, указанный господином.

8. Низший может быть передан своим господином другому Иному или Высшему временно или навечно. Дери обязан подчиниться этому решению и во всем слушаться нового господина.

8а. (Только для homo passionaris) Господином для представителя подвида homo passionaris обычно является Высший. Но по своему усмотрению Высший может передать его Иному, и homo passionaris обязан подчиниться этому решению. В этом случае Иной считается его законным господином.

9. Всем низшим делается операция по вживлению имплантата, который содержит сведения об их имени, имени господина, общественном положении, коэффициенте ценности, разрешенных границах передвижения и некоторые другие, а также осуществляет связь дери с господином на ментальном уровне. Любой низший обязан иметь имплантат.

10. Низший не имеет права находиться вне разрешенных границ передвижения, указанных в имплантате.

11. Низший обязан аккуратно обращаться со своим имплантатом и не допускать его порчи или уничтожения. Если это по какой-либо причине произошло, он обязан немедленно сообщить об этом господину и пройти через операцию восстановления или замены имплантата.

12. При передаче другому господину значения имплантата изменяются. Низший обязан знать свои параметры на данный момент.

13. Низший обязан регулярно проходить сканирование сознания у своего господина в сроки и с частотой, указанной господином. Временной промежуток между двумя сканированиями для homo naturalis не должен превышать одного года, для homo passionaris — одного месяца.

14. При временной передаче другому господину дери обязан проходить сканирование у временного господина.

15. Низший не имеет права решать вопросы, связанные с жизнью и смертью разумных существ.

16. Если низший совершил убийство, не санкционированное господином, он должен немедленно поставить в известность своего господина и ждать его решения.

17. Низший не имеет права наносить вред здоровью или подвергать опасности жизнь разумных существ без приказа господина.

18. Низший не имеет права причинять боль разумным существам без приказа господина.

19. Низший не имеет права владеть и распоряжаться имуществом. Он только пользуется имуществом, предоставленным господином.

Примечание:

Владеть имуществом имеют право только Высшие. Иные лишь распоряжаются имуществом, предоставленным Высшими. Господином для homo naturalis, как правило, является Иной, который не владеет имуществом. Но имущественные отношения между Иными и Высшими не должны волновать низших. Поэтому далее говорится об имуществе, «принадлежащем господину», Иной это или Высший.

20. Низший обязан аккуратно обращаться с имуществом, предоставленным господином, не допускать его неоправданной порчи и преднамеренного уничтожения.

21. Низший не имеет права продавать имущество, предоставленное господином, без разрешения господина.

22. Если низший продает имущество с разрешения господина, он обязан отдать деньги господину. При этом господин может разрешить ему распоряжаться частью или всеми полученными деньгами. Имущество, купленное низшим на эти деньги, считается принадлежащим господину и переданным в пользование дери, и на него распространяются правила 19–21.

23. Низший может получать от господина денежное вознаграждение как плату за труд или в качестве подарка. Имущество, купленное им на эти деньги, считается принадлежащим господину и предоставленным в пользование дери, и на него распространяются правила 19–21.

24. Низший может получать плату за свой труд не от господина, а от кого-либо иного. В этом случае он обязан: а) получить от господина разрешение на такую работу; б) отдать господину все деньги, полученные за работу, так как они считаются принадлежащими господину.

Господин может вернуть дери часть или все деньги, заработанные таким образом, и предоставить разрешение на распоряжение ими.

Имущество, купленное низшим на эти деньги, обладает таким же статусом, как в пунктах 22 и 23.

25. При передаче дери другому господину с ним может быть передано некоторое имущество. Это имущество считается принадлежащим новому господину, и на него распространяются правила 19–21.

26. Низший не имеет права присваивать себе какое-либо имущество.

27. Низший не имеет права покупать у других низших имущество, не снабженное разрешением на продажу.

28. Если низший собирается предпринять что-либо, не оговоренное в данных правилах, он должен спросить разрешение у своего господина.

29. За нарушение любого из перечисленных правил низший может быть подвергнут своим господином психокоррекции или наказанию вплоть до остановки сердца по усмотрению господина.

30. Если низший не имеет господина, психокоррекция и наказания проводятся любым Иным или Высшим вплоть до передачи дери новому господину.

Примечания.

1.

Стихи Сергея Калугина.

2.

Стихи Сергея Калугина.

3.

Одно из названий Венеры.

4.

Стихи Сергея Калугина.