Гром победы раздавайся!

ГЛАВА 1.

Там, за окном вагона, расстилалось грязно-белое безмолвие. Безграничные пространства с разбросанными то тут, то там гордыми хуторами, сонными деревнями и молчаливыми селами давали ложное чувство безопасности, вселяли глупую уверенность в легкой победе. О, кому, как не Сизову, знать всю опасность таких чувств и мыслей! Кажется, будто все наладилось, будто все позади, будто все в прошлом — но нет, это только лишь обман. Впереди — испытания, проверка на прочность режима, установившегося считаные часы назад. Впереди — Могилев, Ставка, война с врагами. И позади, в Петрограде, тоже война, и тоже — с врагами, но только внутренними.

Может быть, именно ради лишнего напоминания о предстоящих сложностях Кирилл настоял на том, чтобы Михаил Владимирович ехал с ним в одном купе. Человек, еще вчера бывший председателем Государственной думы, а теперь — вживавшийся в роль министра-председателя правительства огромной империи, на протяжении всего пути донимал регента своими расспросами и сомнениями.

Конечно, Родзянко можно было понять: легко ли вести себя спокойно и уверенно, когда в ушах еще гуляет эхо от разрывов снарядов, ружейных выстрелов, пулеметных очередей и гомона многотысячных толп? Легко ли убеждать себя, что все наладится? Легко ли жить, зная, что видел даже не бессмысленный — безумный русский бунт?

Но, несмотря ни на что, Михаил Владимирович держался молодцом: сказывались гвардейская выучка и опыт политических войн. Правда, Сизов уже который раз пожалел об этом…

— Кирилл Владимирович, между тем я совершенно отказываюсь понимать причину нашего столь поспешного отъезда в Могилев. В глазах общественности — и союзников! — это может показаться бегством от проблем. Правительство перебирается в «военную столицу»? Нонсенс! Там нет необходимых для нормальной работы условий! Там нет ничего, кроме штабов и просителей! — последнее Родзянко сказал не без определенной злобы. Интересно! Обычное презрение гвардейца ко всем, кто не служил в «приближенных к телу монаршему» частях? Или здесь нечто иное? Догадывается, что переезд проводится для того, чтобы оторвать министров от поддержки партийцев и финансовых воротил? Или вообще — нелюбовь к переездам?

— Михаил Владимирович, у меня нет ни времени, ни сил, чтобы окончательно утихомирить мятежный Петроград, не говоря уже о восставшем Кронштадте. Внутренние волнения окончательно улягутся, едва мы одержим крупную победу. Если же мы проиграем врагу внешнему, то… То я не позавидую нашей участи, милейший Михаил Владимирович.

Воцарилась тишина, которую даже перестук колес не мог отогнать прочь. Родзянко обдумывал слова Кирилла — те перекликались с мыслями самого премьера. Стране нужна была победа, во что бы то ни стало — в ином случае фонари всей империи рухнули бы под тяжестью повешенных «аристохратов» и «офицерьев». Но — что делать?

— Но — что делать, Кирилл Владимирович? Что делать? Разброд и шатание, дезертирство, недостаток пропитания, нехватка рабочих рук, сбитые с толку полиция и городничие… Все это не решить, выиграв сражение-другое. Мой великий предшественник в подобном случае говорил, что проблему нельзя разрешить — ее нужно разрешать… И я не вижу…

Регент (о, как непривычно звучало!) перебил премьера:

— Когда-то маленькому капралу, в молодости большую часть времени посвящавшему отпускам, нежели службе, говорили примерно то же самое. Но он смог перешагнуть через Аркольский мост, не поклонился австрийской картечи. Этот человек пошел вперед, а за ним устремилась и вся страна. И я надеюсь, как страстно я желаю надеяться на то, что сейчас мы сможем перейти свой Аркольский мост. Мы победим и австрийцев, и немцев, и турок, и болгар. Мы победим. А как — я уже знаю. Позвольте мне, Михаил Владимирович, решить наши проблемы — с вашей помощью, естественно, без нее мне не справиться. Да, между нами прежде были натянутые отношения, но теперь иное время, иное дело. Сейчас всем группам, группировкам и группировочкам предстоит забыть о различиях своих убеждений и найти нечто общее. И это общее — великая Россия. Помогите мне, встаньте рядом со мною — и мы победим. А нет… Что ж… Петроградская трагедия повторится в масштабах всей страны.

На лице Родзянко напряглись желваки, вздулась жилка на лбу: премьер оказался во власти сомнений и треволнений, проникавших в самое сердце, бередивших душу, дурманивших разум. Но через невероятно долго тянувшиеся секунды Михаил Владимирович, не говоря ни слова, протянул руку Кириллу.

Тот благодарно кивнул — и все же расслабляться было рано. Рукопожатие рукопожатием, а власть — врозь…

Сизову показалось — на секундочку, коротенькую секундочку, — что половина Белоруссии высыпала на могилевский перрон, дабы поприветствовать новых правителей России. Паркетные и боевые генералы, свитские и разночинцы, обыватели и негласные сотрудники охранки — все собрались здесь, толкаясь, вовсю работая локтями, прокладывая дорогу поближе к нынешним вершителям судеб империи.

Кирилл заметил, что вокруг одного человека образовалась пустота — морально сломленный, посмотревший на мир совершенно по-иному, у дверей вокзала стоял Николай Александрович Романов. Даже на таком расстоянии заметны были круги под глазами, поникшие плечи, неуверенность в движениях. Кто-то потом скажет, что все дело — в отречении. Еще бы: вчера ты был хозяином земли русской, а теперь ты — практически никто. Нет, Николай принял это с внешним спокойствием (а что творилось в душе у отрекшегося монарха, так и останется секретом). Но разлука с семьей… Он понимал, что ему в ближайшее время не дадут повидаться с сыном, и хорошо, если позволят воссоединиться с женой и дочерьми…

— Подводя итоги, можно сказать: на фронтах установилось относительное затишье, что дает нам время для перевооружения и переоснащения армии перед подготавливаемым весенним наступлением, — генерал Алексеев закашлял.

Воцарилась многозначительная тишина: никто не хотел попасть в историю как человек, произнесший «те самые слова».

— Господа, думаю, сейчас самый подходящий момент, — Николай поднялся со своего места. На его лице не дрогнул ни один мускул, но глаза… Вы когда-нибудь видели океан, считаные часы назад отведавший девятибалльный шторм? — Благодарю вас за верную службу Отечеству и народу русскому. Верю, что мы одержим победу, исполним союзнический долг, и слава о делах непобежденной, несломленной, не сдавшейся врагу Русской армии никогда не будет забыта…

А слеза, слеза текла по правой щеке, оставляя за собой влажную тропинку, по которой тут же устремились новые соленые капли… Что ему, отказавшемуся от престола, от власти над Россией, было до военных сводок? Разве важна для отца далекая война, если его лишат шанса повидаться с сыном? Война… Война… Власть… Победа… Все это не стоило радости от детского смеха, невинных шалостей, счастья от единения с семьею. Покинутый Россией, Николай сейчас жалел лишь о том, что не может прижать к себе Аликс, не может пожать руку Алексея, не может обнять дочек. Нет, власть для вчерашнего царя ныне не стоила и единой улыбки родных… Власть… Она слишком много отняла, она была слишком тяжела, и только долг заставлял Николая идти вперед, нести на себе это бремя. Теперь же исполнение этого долга никому не нужно, и Николай может наконец-то обрести покой и счастье. Может? Нет, мог… Но не смог… Алексей…

Раздался жуткий грохот — упал в обморок офицер из конвоя. Менее чем через удар сердца на полу оказался и солдат георгиевского батальона, легко прошедший через горнила боев и отступлений, но не сумевший выдержать происходившей на его глазах драмы.

Щеки Михаила Алексеева блестели, словно звезды на безоблачном небе, — слезы, слезы текли и все не желали остановиться. Только сейчас начальник штаба Ставки начал понимать, ЧТО же они все наделали, но было уже слишком поздно… Поздно…

А вот мысли — мысли Кирилла рвались в небеса, чтобы потом соколами спикировать вниз, в штабы фронтов, на окопы и доты с дзотами, на Стамбул и Софию, на Берлин и Вену, на Неман и Западную Двину. Мир ждал изменений, народы ждали изменений, армии ждали изменений — и Сизов не мог упустить возможность, обмануть эти ожидания. Впереди было еще столько работы…

Шум толпы, приветствовавшей новую власть, раздражал регента: все эти люди будут так же ликовать, если кому-нибудь хватит смелости и упорства все-таки скинуть Романовых с престола. А после — бросят шапки к ногам уже и их сменщиков. А после… А после… А после все будет повторяться вновь и вновь, раз за разом, пока толпа не обретет, наконец, разума. Но последнее, наверное, не случится никогда.

— Как они радуются неизвестному, Михаил Владимирович, боже, как радуются-то! — Кирилл силился перекричать людское море. — Вот так же будут радоваться, если я прикажу расстрелять тысячу, две тысячи, три тысячи людей — за день расстрелять, Михаил Владимирович. Не верите? А зря… Будут ликовать, плакать от счастья — и все потому, что кому-то еще хуже их приходится. А иные просто молча отойдут в сторонку, делая вид, будто их ничто не касается.

Сизов повернул голову к Родзянко: министр-председатель молча смотрел на ликующий народ. Недоверчиво так смотрел, с оттенком брезгливости, со страхом и презрением в глазах. Михаил Владимирович после Петрограда понял: прав Кирилл. Эти будут ликовать, глядя на казнь.

— Люди не меняются, Кирилл Владимирович, они просто порою сбрасывают надоевшие маски, — Родзянко опустил руку. — Думаю, нам пора прорваться через это воинство к штабу.

— Я с вами полностью согласен. Рад, что так быстро мы начали думать об одном и том же. Это поможет, это очень и очень поможет в работе! — Кирилл позволил себе улыбнуться, а потом вновь перевел взгляд на толпу…

А Николай все смотрел и смотрел на Кирилла, и невозможно было понять, осуждает или благословляет бывший самодержец нынешнего регента…

— Это оперетка, у регента нет корней, поэтому недолго длиться представлению, — донесся до Кирилла приглушенный шепот.

Как мог ответить на это регент? Только улыбнуться, широко, от всей души. Разве что пока на лице расцветала улыбка, в глазах разгоралось пламя: предстоял первый настоящий бой за контроль над армией. И сегодня должно было решиться: стать новому режиму кратким фарсом с трагикомичной развязкой — либо же долгой эпопеей с «открытым» финалом.

«Пусть смеются и зубоскалят, пусть! А я просто сделаю то, что должен — и будь что будет», — держа в голове этот славный девиз, Кирилл наконец-то взял слово.

Это совещание штаба было первым в своем роде: регент настоял на присутствии министров, штатских! Сизов хотел, чтобы с этого дня правительство и армия шли рука об руку, напрямую говоря друг другу о своих потребностях, бедах и удачах. Пока, судя по всему, задуманное не получалось вовсе.

Кирилл вглядывался в лица собравшихся. Интересно, что они о нем думают?

Генерал от инфантерии Михаил Васильевич Алексеев. Какие мысли можно было прочесть в узких, умных, наблюдательных глазах, прятавшихся сейчас за крохотными стеклышками очков? Вряд ли узнаешь: он редко говорил все, что думал, даже боевым товарищам. Некогда сражавшийся под командованием Скобелева в Русско-турецкую, занимавшийся составлением планов развертывания в будущей войне, преподаватель истории русского военного искусства, профессор, сторонник сильной, дееспособной армии — он не видел иного шанса спасения ее, кроме отречения Николая от престола. А теперь, терзаемый одной из многочисленных болезней, уставший, только-только начинающий осознавать все бремя «делателя королей», Михаил Васильевич ушел в себя, внутрь, в размышления и переживания. Или, быть может, уже составлял стратегию взаимоотношений с регентом?

Генерал Гурко, сын героя Русско-турецкой, выпускник Пажеского корпуса и Николаевской академии Генерального штаба. И, в придачу, давний «товарищ» Гучкова, командовавший Особой армией, а после замещавший некоторое время Алексеева, лечившегося в Крыму. Прекрасно чувствует, в какую сторону дуют ветра перемен — вот и сейчас присматривается к регенту, словно впервые увидев его, оценивает. Нет, Василий Иосифович в общем-то хороший человек, хороший командир — но слишком уж он сильно заигрался в политику.

Контр-адмирал Бубнов, начальник морского управления. Тот поглядывал на Кирилла более доброжелательно. Друг и протектор Колчака, буквально грезивший, живший Босфорской операцией, может стать настоящей опорой для Сизова здесь, в Ставке.

И многие, многие другие офицеры Ставки присутствовали на заседании, которое должно было стать решающим, судьбоносным для хода войны — хотя бы решениями нового главковерха…

Кирилл еще раз оглядел собравшихся, мысленно сосчитал до пяти и пошел в лобовую атаку:

— Господа, впервые проводится совместное собрание членов правительства и Ставки Верховного главнокомандующего, чей пост мне выпало честь занять. Думаю, что до вас уже дошли известия о том, что происходило в последние дни в Петрограде и других частях страны, и то, что до сих пор мы не смогли добиться умиротворения России. Это слишком опасно, учитывая, что вот-вот будет начато решительное наступление на всех фронтах. Последнего мы можем достигнуть лишь полным единением власти государственной и власти военной. Этот путь уже доказал свою пригодность при подавлении петроградского восстания. Хотя, господа, отчего же — восстания? Революции! Мы едва смогли остановить революцию! К сожалению, она успела нанести непоправимый урон стране и, что не менее опасно в нынешних условиях, — фронту. Армия в нерешительности, правители страны поменялись, в городах едва не начался хаос, тылу требуется организация. Боюсь, действовать как прежде мы не сумеем. Нам нужно обновление. В связи с этим я уже подписал приказы о новых назначениях в армии. Итак, господа, надеюсь, вы сохраните полное молчание до самого момента, когда я закончу изложение изменений.

Многие не удержались от того, чтобы податься вперед. На лбу у Гучкова выступил пот: видимо, ожидал, что продвинется наверх. Алексеев побледнел: то ли на него навалилась усталость, то ли волнение сказалось. Все застыли в напряжении, ведь никто не ожидал от Кирилла столь быстрых «деяний».

Сизов посмотрел на листок бумаги, до того сжимаемый им в руках, отложил подальше, поднял глаза и, с замершим сердцем, начал говорить.

— Итак… — Сизов вздохнул, набирая побольше воздуха в легкие, он все же боялся, что голос его может подвести. — Балтийский флот выходит из-под оперативного подчинения командующего Северного фронта и переходит под контроль Ставки.

— К сожалению, последние месяцы оказались не самыми приятными для Николая Владимировича Рузского.[1] Главнокомандующий направляется на лечение в Кисловодск, а на его место назначается генерал-лейтенант Лавр Георгиевич Корнилов, Алексей Николаевич Куропаткин с этого дня становится начальником штаба Северного фронта.

Бывший командующий войсками в Русско-японскую, Куропаткин уже когда-то занимал должность главнокомандующего Северным фронтом, теперь же настало время вновь задействовать его на привычном месте. Во всяком случае, это лучше, чем исполнение обязанностей генерал-губернатора в Туркестане.

А вот с Корниловым было все намного интересней и сложней. Не то чтобы слуга царю, но зато — отец солдатам, собиравший вокруг себя текинцев и кавказцев, лично ему преданных. Популярнейший среди солдат командир — и проигравший практически все сражения, которыми руководил. Из казачьей семьи, любитель простора, воли — и сторонник железной дисциплины в армии. Северному фронту как раз и нужен был такой командующий. Значительных операций там не планировалось, зато дисциплина… Про это слово там, похоже, давным-давно позабыли…

Молчание, кажется, стало даже хуже, чем гробовым. Кирилл подумал, что еще чуть-чуть, и будет слышен стук сердец генералитета и «министеритета». Сизов все-таки сделал то, чего от него никто не ожидал. И — никто не мог не подчиниться, тем самым они просто нарушили бы субординацию, фактически объявили бы мятеж. А на это Ставка не пошла даже в известной Кириллу истории, — на прямое неподчинение приказу верховной власти. В каком-то смысле регент упивался властью, попавшей к нему в руки. Он понимал, что перестановки и назначения — это не оловянные солдатики, да и обстановка отнюдь не веселая. Несмотря на все это, Сизов упивался моментом власти, сам не ожидая подобного. Значит, вот как чувствовали себя министры Временного правительства и большевики, вчера еще устраивавшие погромы и перебранки в выборных органах, — а потом встававшие у кормила власти над империей. О, незабываемое, ни с чем не сравнимое ощущение всевластия и вседозволенности, растлевающее, такое манящее. И, одновременно, такое иллюзорное и лживое. Ведь что сейчас мог сделать Кирилл? Разве что отправлять в отставку чиновников и офицеров да подписать сотню, две, три, тысячу указов и рескриптов. Он, в общем-то, мог всю Россию завалить распоряжениями — но все ли это будет исполнено? Точнее, хоть что-то — будет ли?

«Интересно, а если я издам указ о победе в войне — кинутся ли его исполнять или хотя бы льстиво приветствовать?».

Однако же хватит играться и смеяться! К делу!

«Давай, Кирилл, давай! Делай, что собирался, и не втаптывай людей в грязь!» — одернул себя регент.

Интересно, кто-нибудь понимал, за что на самом деле Кирилл снимал Рузского с должности? Что нынешний командующий Северным фронтом был далеко не самым здоровым, все хорошо знали. Но удар в спину тому, кто практически возвел на престол Алексея, а вместе с ним — Кирилла? Это, конечно, было подло. Но Рузский имел слишком тесные связи с Гучковым: лидер октябристов в свое время наобещал Николаю Владимировичу очень и очень много. Александр Иванович вообще не стеснял себя какими-то рамками, стараясь на свою сторону перетянуть Ставку, и это нынешнему военному министру удалось. Но Сизов-Романов хотел ослабить влияние Гучкова, потихоньку начать выбивать опору из-под ног октябриста, а еще — вызвать прямое, выраженное хотя бы в намеках, в словах противодействие Александра Ивановича. Военный и морской министр мог с легкостью критиковать невоенные реформы, но начни он препятствовать регенту и главковерху в делах армейских — появится повод снять его с должности. К тому же в Ставке он мог бы опереться только на знакомых из генералитета, но не на «общественные круги». Нет, можно прямо сейчас убрать Гучкова из правительства, но тогда «определенные круги» (сторонники Александра Ивановича) начнут кампанию против регента. А в нынешних обстоятельствах это было бы слишком опасно. Еще несколько месяцев, самую чуточку — и можно делать все, что угодно. А сейчас — только подготовка, только Ставка, только война…

— Место трагически погибшего вице-адмирала Адриана Ивановича Непенина с сего дня занимает начальник дивизии подводных лодок Балтийского флота контр-адмирал Дмитрий Николаевич Вердеревский, Алексей Михайлович Щастный заступает на должность его флаг-капитана…

«Воинская сила может быть сохранена лишь при единой и сильной власти в центре, которая и возродит таковую же на местах, не предусматривая, будет ли это власть существующего правительства, или другая, составленная из представителей рабочих партий. Мы настаиваем на необходимости сильной и единой власти, которая бы взяла на себя ответственность за судьбы Родины».

Вердеревский подписался бы под этими словами в марте, если бы Кирилл не смог направить историю в немножко иное русло, а первого июня стал бы командующим Балтийским флотом. Такие люди нужны были Сизову. На месте Вердеревского мог оказаться другой человек, Максимов, за финское происхождение носивший кличку Пойка. Говоривший с ярким, сочным чухонским акцентом, живший с полной беспринципностью и желанием сделать карьеру, толкавший речи перед матросами о революции, равенстве и братстве, умерший в тишине и забвении…

— Генерал от инфантерии Михаил Васильевич Алексеев… — Кирилл не смог не взглянуть в глаза Алексееву. В них ничего, кроме усталости и ощущения удара в спину, не читалось. — По болезни направляется на лечение в Крым, в Ливадию, где для него перед приездом будут подготовлены все условия для лечения. Генерал от инфантерии Николай Николаевич Юденич назначается начальником штаба Ставки главковерха…

Вслед за Алексеевым «на отдых» в Туркестан направился и Ромейко-Гурко, и многие, многие другие оказались смещены со своих постов. Кирилл просто не мог позволить армии заниматься политикой, а тем более быть оружием в руках оппозиции.

Регент все перечислял и перечислял перестановки в рядах командного состава, входя в раж. Но в какой-то момент Кирилл оглянулся и решил, что он сейчас не в Могилеве, а на Северном полюсе, столь холодной была атмосфера в зале. Еще чуть-чуть — и подует ветер…

Но регента вовремя оборвали:

— Ваше высокопревосходительство, разрешите доложить? — На негнущихся ногах в залу зашел Василий Михайлович Аксенов.

Он слегка робел здесь. Ставка, правительство, регент… На войне все было намного проще.

«По эту сторону — наши части, в ту сторону мы должны наступать. Исполнять!».

Тут же такого не было, и быть не могло.

Кутепов все-таки запомнил подпоручика, так лихо командовавшего обороной баррикад. Перед отъездом Кирилла в Ставку он порекомендовал Василия Михайловича как инициативного и храброго человека. Так что подпоручик ехал в одном из прицепленных к правительственному поезду пульмановских вагонов, тех самых, в которых прибыли в столицу части с Румынского фронта. Аксенов перешел в подчинение Николая Степановича Скоробогатова.

Кирилл провел вместе с солдатами несколько часов. Здесь были и «румынцы», и члены Гвардейского экипажа, и несколько юнкеров, произведенных в младшие офицерские чины, и кексгольмцы, и келлеровцы, и солдаты Латышской дивизии. Словом, те, кто показал себя с самой лучшей стороны во время боев в Петрограде. Гвардия Кирилла. За правительственным поездом шло еще несколько составов, в которых тоже разместились надежные части: всего около тысячи солдат и офицеров. Верные силы должны быть под рукой у Верховного главнокомандующего, Сизов это прекрасно понимал. Недавние события это великолепно доказали…

Кирилл Владимирович решил, что может и должен быть откровенен с людьми, его поддержавшими, с теми, кто проливал за законную власть кровь. Сизов рассказал им о том, что мятеж в Петрограде произошел не только из-за нехватки хлеба, усталости от войны, недовольства народа властью. Дума, та часть, что принадлежала к Прогрессивному блоку, готовила общественное мнение, клеймила любое начинание Николая, обвиняла Александру Федоровну и все составы правительства в измене, снова и снова засылала эмиссаров в Ставку, в поисках высших офицеров, готовых пойти на переворот. Восстания не ожидали, только хотели ударить в спину, вынудить на продиктованные Думой уступки. А получили — революцию, которую едва успели потушить. Думцы испугались того, что сделали, они испугались восставшего народа. Сам Милюков, переживший не лучшие моменты своей жизни, потихоньку начал осознавать то, что без сильной, крепкой власти — никуда, и потому поддержал идею регентства. Да он никогда и не был по-настоящему за Учредительное собрание или демократизацию страны. Во всяком случае, после именно в этом обвиняли его многие «либералы».

Несколько часов. Никаких красивых слов, никакого пафоса: только факты, только самые надежные сведения. Кирилл специально приказал составить некоторую подборку материалов охранки и полиции. Все это пошло по рукам солдат и офицеров. Подлинники. Все это — подлинники. Кажется, так давно, в прошлой жизни, Кирилл взял в руки папку с архивными документами и наткнулся на фотографию великого князя в окружении думцев…

А потом Сизов спросил: «Готовы ли вы пойти за мной, готовы ли добиться победы, несмотря на все эти козни, несмотря на то, что народ, скорее всего, будет против вас, соверши я, и только я, малейшее неверное движение?»

Ответ пришел, когда Кирилл вот-вот должен был закончить зачитывать свой приказ…

— Докладывайте, подпоручик. — Аксенова Скоробогатов предлагал повысить в звании, но тот отказался. Василий не считал, что за убийство своих же соотечественников следует давать награды или звания.

Кирилл выдохнул. Судьба то ли дала ему шанс передохнуть, то ли сыграла злую шутку, то ли еще что-то. Сизов уже боялся, что Аксенов доложит о новом восстании в Петрограде, переходе на сторону Советов московских солдат или смерти Колчака на подорвавшемся на русской же мине корабле: ведь могло случиться все что угодно. Просто так никакой офицер не будет вламываться на совещание штаба Ставки…

— Офицеры и нижние чины выстроились на улице для чествования Верховного главнокомандующего. Мы все настоятельно просим вас…

— Надеюсь, артиллерийского салюта не предусмотрено, — криво улыбнулся Кирилл: голова болела, грохота совершенно не хотелось. — Господа, думаю, нельзя заставлять стоять на холоде солдат. Прошу вас.

Какой удобный повод оторваться от перестройки Ставки и подышать свежим весенним воздухом. Весна ведь, весна, как незаметно она пришла, а…

Сизов последовал за Аксеновым, а потом, в гробовом молчании, потянулись и остальные.

Поднявшийся ветер ласкал лицо Кирилла, с каким-то особенно теплым чувством взиравшего на стройные ряды солдат и офицеров, приготовившихся к чествованию. Два ряда прямее учительской линейки, шашки наголо, винтовки на изготовку, все застыли по стойке «смирно», развевающиеся русские знамена. Едва появился на крыльце Сизов, как полковой оркестр заиграл «Боже, царя храни».

— В честь Верховного главнокомандующего — салют!

Залп из винтовок. Кирилл, если честно, не до конца понимал, что же все-таки происходит.

— Ваше высокопревосходительство, разрешите обратиться с просьбой! — а это уже Скоробогатов. Улыбающийся, цветущий, с блеском в глазах. А ведь и не скажешь, что не спал до этого двое суток и лично двенадцать раз водил в атаку «румынцев» на «советские» баррикады. Левая рука покоилась на перевязи — прострелили ладонь. — Офицеры и нижние чины моей части просят вас как Верховного главнокомандующего даровать полку право именоваться Первым Кирилловским полком, а самих себя именовать кирилловцами. Мы почтем это за величайшую честь, ваше высокопревосходительство!

А вот уже и корниловцы… Тьфу, кирилловцы! Интересно, разрешить или нет? Ведь они рисковали своими жизнями ради исполнения его планов, ради его идей и его грез. Но главное, что они проливали кровь за Россию. Да и как не разрешишь таким молодцам? Ведь даже без «высочайшего соизволения» возьмут имя кирилловцев. А все ж таки приятно, особенно для не лишенного тщеславия Кирилла.

— За проявленное мужество, с честью выполненный воинский долг и храбрость, разрешаю! — выдохнул Кирилл.

И пусть Ставка и министры видят, что за ним — сила, пусть и маленькая… Пока — маленькая… Сизов поймал себя на мысли, что думает словно какой-то бандит или атаман.

«Батько Кирилл, а батько Кирилл, забыл, что ты теперь регент? Вся власть — у тебя! — и сам же себе, мысленно, ответил: — До первой революции…».

Сизов-Романов вглядывался в полные задора и решимости лица: кого здесь только не было! Юнкера, только-только узнавшие, что такое первая любовь. Первая морская пехота, сражавшаяся за семью Николая в Царском Селе. Обстрелянные австрийцами, немцами, болгарами и турками «румынцы», не расстававшиеся теперь даже во сне с автоматами Федорова. Латыши, может, и плохо говорившие по-русски, зато сражавшиеся так, что Александр Невский и Суворов смело назвали бы их русскими. Кексгольмцы, не пожалевшие крови и жизни в боях за Петроград. Попросившиеся перевестись в распоряжение Скоробогатова келлеровцы, пожелавшие пойти за регентом. Почти всех из них Кирилл видел хотя бы раз: обходя караулы, баррикады, справляясь о том, вовремя ли накормили, не надо ли кого отпустить греться, как прошел первый день боев. Но всех их объединяло то, что они видели, до чего может довести хаос и чужая воля, направляющая народ против законной власти. Да, они стреляли по своим, они убивали русских. Но они намеревались напомнить об этом тем, кто подталкивал людей вперед, в атаку на баррикады. Несладко придется агитаторам, жирующим на «пособия» от иностранных разведок…

Могилев стал свидетелем рождения Кирилловского полка, будущей легенды русской армии…

ГЛАВА 2.

Александр Васильевич Колчак прибыл в Севастополь как раз в самую горячую пору. Возвратившийся флагман Черноморского флота встречали многочисленные жители города и армейские чины.

— Александр Васильевич, солдаты гарнизона и матросы изволили начать митинг! — без приветствий, без соблюдения устава, сразу начал флаг-капитан Смирнов. — Требуют тебя, видишь ли.

Старый друг и вечный спутник адмирала, также «болевший» Босфорской операцией, не скрывал своего беспокойства. А остальные собравшиеся следили за реакцией Александра Васильевича. Тот лишь повел плечами, заложил левую руку за отворот кителя и коротко приказал:

— Автомобильный экипаж сюда. Потом — на митинг. Посмотрим, что же там они устроили…

Кирилл предупреждал и об этом. Что ж, Колчак и не сомневался, что в армии и на флоте из-за отречения Николая и слухов о восстании в Петрограде начнутся волнения. К счастью, известия о чуть ли не революции в столице, которую сумели подавить, в Севастополь добрались с заметным опозданием. Не то что в Москву или Гельсингфорс…

Гул людских голосов заглушал рев мотора. Во дворе Черноморского флотского полуэкипажа собралась толпа народа. Какие-то совсем молодые офицеры вещали о том, что страну ждут перемены, зачитывали обращение регента к народу и армии, как святую молитву повторяли строки из проектов реформ, выкрикивали, что Кирилл предложил обсудить эти вопросы всей стране. Правда, великий князь добавлял, что должны это сделать выборные органы, представители народа… Но кому интересно было слушать последнее? Потому об «органах» старались помалкивать, не та аудитория, знаете ли.

— Колчака! Колчака! — между тем кричала экзальтированная толпа, и голос стоглавой гидры разносился на несколько кварталов окрест.

— Остановите автомобиль, — приказал Колчак шоферу. Машина остановилась, не доезжая до здания полуэкипажа нескольких десятков саженей.

Александр Васильевич многозначительно посмотрел на Смирнова, поехавшего вместе с адмиралом, одернул китель, высоко поднял голову и, выйдя из автомобиля, двинулся во двор полуэкипажа. Ему вспомнилась оборона Порт-Артура и шедшая в атаку японская пехота, артиллерийская канонада эхом отдавалась в голове, свистели невидимые пули у самого лица…

Колчак шел мимо солдат, офицеров и матросов, и те замолкали, едва завидев «их адмирала». Обветренное лицо, сжатые губы, орлиный нос — и железная уверенность в глазах. Шум постепенно затих. Все взоры обратились на Александра Васильевича.

— А ты пока что отойди. — Предыдущий оратор, из мичманов, нервно сглотнул и враз переменился: вместо уверенного и знающего все на свете морского волка показался нашкодивший гимназист.

— Вы солдаты, матросы, офицеры Российской армии и флота — или бомбисты? — вот были первые слова, с которых Колчак начал свою речь. Она рождалась прямо здесь, на этой импровизированной трибуне, но каждое слово било прямо в сердце слушателей лучше немецких пуль. — Враг в любую минуту может напасть, и дойдет до самой Москвы, пока вы здесь будете обсуждать отречение Николая Александровича и восшествие на престол Алексея Николаевича. Да, он пока что всего лишь ребенок, да, у него нет опыта правления. Но я верю в него. Я верю в регента, великого князя Кирилла Владимировича. Он тоже — моряк, он знает, что нужно флоту, он тоже — военный, он знает, что нужно армии для победы, он тоже — русский, и он знает, что нужно народу и нашей Родине сейчас. Я верю в Кирилла Владимировича и прошу вас тоже в него поверить. Когда победа все ближе и ближе, нужно сплотиться вокруг престола и командования, нужно с уверенностью смотреть в будущее и работать для победы. Враг еще крепок и силен, нам нужно довести войну до победного конца! За победу! За Россию! За царя!

Речь Колчака очень сильно подействовала на людей, особенно слова о том, что командующий верит регенту и знает, что война благодаря ему скоро завершится. К тому же Черноморский флот и Севастополь очень уважали Александра Васильевича: было за что. За талант и твердость характера, за умение держаться на высоте даже в самой сложной ситуации, за «раздраи» ленивым начальникам, поистине суворовские взгляды на ведение войны и подвижность. Много, очень много всего было…

Колчак хотел было сойти с трибуны, но ему помешали это сделать.

— Пошлите от нашего имени телеграмму в столицу! Регенту и императору! Мы с ними! Мы с ними! — призыв постепенно подхватили все собравшиеся.

— А теперь возвращайтесь к службе. Не надо митинговать, надо делом заниматься!

Александр Васильевич наконец-то сошел с «трибуны». Чертовски подрагивала левая рука, а бисеринки пота облепили лицо…

Через несколько часов Колчак устроил собрание офицеров гарнизона и флота на флагмане «Георгии Победоносце». В Севастополь вернулась из рейда к Босфору эскадра. Вот-вот должно было скрыться за горизонт южное солнце, но ночь уже не сулила спокойствия и тишины в Крыму…

Выступать первому, против обыкновения, выпало не самому молодому из присутствующих, а генерал-майору Свечину. Ближе к концу доклада он сообщил о состоянии морального духа солдат своей части.

— К сожалению, дисциплина в Морской дивизии не на высоте. Последние события в столице сыграли двоякую роль: с одной стороны, у солдат появилась вера в будущее, в новые изменения после отречения Николая, а это более или менее хорошо, с другой стороны, смена правителей всегда чревата опасными последствиями. Поэтому обстановка сложная, неспокойная, — деловито докладывал Свечин.

— Думаю, здесь дело совсем не в настроениях в столице или смене правителя, а в плохой работе офицеров с солдатами и матросами. Пропасть между ними все глубже и глубже, она ширится, в условиях войны с врагом этого быть не должно, — заметил Александр Васильевич Колчак. — Поэтому не стоит ответственность за трудности и проблемы страны целиком перекладывать на плечи низложенного монарха.

— Что ж, несмотря ни на что, я надеюсь на лучшее. Мы справимся. — Свечин вообще не любил, как и всякий военный, когда во внутренние дела его частей лез кто-нибудь посторонний. Но и в государственную политику не вмешивался, не обсуждал как с сослуживцами, так и с подчиненными.

Затем выступили несколько офицеров гарнизона. Они в нескольких коротких фразах изложили обстановку. Среди солдат, особенно преклонных лет, тех, что надеялись встретить в Крыму «много солнца и никакой войны», началось брожение. Похоже, многие были затронуты политикой, «подцепленной» у агитаторов на фронте. Но что делать? Работать, конечно же… Офицеры понимали, что нужны те, кто сможет провести контрпропаганду. Колчак обещался добиться, чтобы в части присылали все больше и больше священников, для «моральной подготовки».

В конце выступил сам Александр Васильевич. Помолчав несколько мгновений, он положил на стол ворох телеграмм.

— Итак, господа, перед вами — сообщения из разных областей империи, из Петрограда, Могилева, Москвы и Гельсингфорса. Моряки в Кронштадте перебили офицеров, подняв над фортами красные флаги. Подавить мятеж не удалось: помешал балтийский лед и захваченные восставшими корабли. Гельсингфорсская эскадра просто оказалась не подготовлена к бою. Рижская эскадра также в трудном положении, немцы могут решиться на наступление, вывести на Балтику свой флот. В Москве до сих пор окончательно не подавлено выступление во главе с Советом рабочих и солдатских депутатов. В Киеве, да, были манифестации в поддержку императора… — Колчак сделал паузу на мгновение. Произносить имя нового «господина земли русской» было непривычно. — Императора Алексея Николаевича и регента Кирилла, но мало кем поддержанные. Народ остается в стороне. Все хуже и хуже настроение, все меньше желания сражаться. К счастью, отречение способствовало и росту уверенности среди солдат и матросов в скорейшей победе. Не знаю, правда, на каком точно основании… Слепая вера?

— Великий князь Кирилл Владимирович в своей телеграмме четко указал цель, к которой мы должны стремиться, которой мы должны отдать самих себя, всю свою самость.

Колчак невольно улыбнулся, и тут же его лицо преобразилось, исчезли жесткость, кажущаяся холодность черт, уступив место теплу и мягкости. Жаль, что улыбка все реже и реже появлялась на устах адмирала…

— Регент указал, что через два месяца мы уже должны будем прокладывать коридоры в минных полях у Босфора и смотреть на удивленные лица турецких артиллеристов, проспавших высадку нашего десанта. Надеюсь, я не зря ответил, что великий князь может целиком и полностью рассчитывать на наш флот и Морскую дивизию?

Все собравшиеся, как по команде, поднялись со своих мест, вытянувшись во фрунт. Колчак получил однозначный и уверенный ответ.

В штабе флота заработал «Бодо», соединявший Севастополь со Ставкой…

«Картину маслом», сотворенную руками кирилловцев и Сизова, оценили и генералитет, и министры. Алексеев долго вглядывался в ряды новоиспеченных гвардейцев. Сердце сжималось у него в груди, в глазах потемнело. Он едва не повалился наземь, но Кирилл Владимирович и Гурко успели подхватить старого генерала. Михаил Васильевич, нелегко переживший прошедшие дни, не оправившийся после болезни, получил сильнейший удар. В Ставке, которую Алексеев считал своею вотчиной, его на виду у целой толпы людей сняли с должности и заменили каким-то там Николаем Николаевичем Юденичем, не показывавшим носа с Кавказа. Это же удар по чести и достоинству! Так же ведь нельзя было: сослали, как нашкодившего дуэлянта. И это перед самым началом блестяще спланированной им наступательной операции! Даже то, что не он один попал «под разгон», совершенно не радовало, не грело душу…

А генералитет с правительством великолепно оценили чествование. Они увидели, что за плечами Кирилла стоит пусть и не великая, но все-таки — сила. Тысяча штыков, прошедших огонь петроградских баррикад и бои великой войны, практически оцепившая Ставку, смогла бы подавить любой мятеж. Да на него совершенно и не хотелось идти: в глазах других это было бы предательство, неподчинение командованию, главковерху, удар по законной власти, явный, ничем не прикрытый. Игру, которая привела к отречению Николая, здесь провернуть бы так легко не удалось. К тому же в руках у Кирилла теперь были политические лидеры возможного заговора. А норов великого князя, за пару недель изменившийся до неузнаваемости, никто не хотел на себе проверять. Да еще и эти чествователи, чьему полку Кирилл Владимирович даровал звание лейб-гвардии Кирилловского полка…

На этом импровизированном параде даже Ромейко-Гурко стало дурно. Только сейчас он осознал, что это был удар в отместку за принуждение Николая к отречению. Генералы сами себе вырыли глубокую-глубокую могилу, и великий князь мог их столкнуть туда в любой момент. Ему просто стоило, как главковерху, подписать указ о лишении всех чинов и званий тех, кто вздумает перечить, а потом отдать под военный трибунал, о создании которого Кирилл объявил после чествования. В двадцать четыре часа выносился приговор любому, кто будет заподозрен в политической пропаганде. В восемь часов — любому, кто агитирует за прекращение войны и братание с германцем. А любого, кто откажется выполнять прямой приказ командира во время сражения, офицер получал право пристрелить на месте.

Это были ужасные, драконовские меры, которые будут стоить сотен жизней, но Кирилл не мог допустить повторения известной ему истории…

— Sheise, was macht dieser russishe Soldat? [2] — немецкий офицер предложил соседу посмотреть в бинокль на то, что творится напротив русских окопов.

Отряд солдат пробегал небольшое расстояние, а затем «залегал». Несколько секунду ничего не происходило. Потом тот из солдат, кто был ближе всего к немецким позициям, что-то кричал и поднимал руку вверх. Затем подсчитывал, сколько человек тоже подняло руки. Если таких насчитывалось больше половины, отряд вновь поднимался и шел вперед. Минута-другая — и все повторялось вновь.

Только со слов пленных немцам удалось выяснить, что на самом деле отряд голосовал за то, продолжать ли атаку или нет — прямо на виду у германских пулеметов…

— Александр Иванович, знаете, — разговор регента с военным и морским министром состоялся чуть позже «парада», — я не хочу водить вас за нос, вы человек неглупый.

Кирилл и Гучков общались в весьма любопытном месте — кабинете отрекшегося самодержца. Отсюда даже не успели вынести некоторые вещи Николая Александровича: например, повсюду были расставлены фотографии Аликс и детей, портрет Александра Миротворца, иконы…

Кирилл буравил министра взглядом, чтобы тот не чувствовал себя в безопасности и спокойствии: нужно волнение, нужны нервы, и тогда человек не будет полностью контролировать свои слова и действия. А отсутствие контроля — это шажок к правде, к раскрытию тех мыслей, что держит в голове Александр Иванович.

— За последние дни мне удалось доказать, что один человек, заручившись поддержкой нескольких ключевых фигур, сможет сделать невероятно многое в такое время. Сегодня же я показал, что мне совершенно не хочется терпеть на постах в армии людей, плетущих интриги против главковерха. Надеюсь, доказывать, что неподчинения в правительстве я не допущу, мне не придется?

Октябрист оказался вдалеке от поддержки. Волнующийся Петроград остался там, позади, где и помощники по партии и возможные союзники. На генералитет надеяться не приходилось. Кириллу, как догадывался Гучков, хватало сообразительности, чтобы ударить по самым больным местам и найти его помощников в Ставке. И, главное, великий князь был настроен весьма решительно. Народ таких все-таки боится и уважает. А уж народ, перед носом которого помахали столькими возможностями и вот-вот дадут насладиться новыми свободами…

— Кто же вы, тысяча чертей, такой? — вырвалось у Гучкова. Александр Иванович тоже слишком устал за прошедшие дни. Сизов смог его сломать. И не таким хребет удавалось перебить в свое время.

— Я тот, кто пришел всерьез и надолго, — Кирилл подумал, что эта шутка здесь подойдет как нельзя лучше. — И не намерен уходить, не приведя Россию к победе, а народ — к тому, чего не смог добиться Петр Аркадьевич Столыпин. Александр Иванович, вы либо подписываете прошение об отставке с поста военного и морского министра, либо остаетесь в Ставке, помогая мне довести эту войну до победного конца. Каков ваш ответ?

Гучков задумался, серьезно задумался. Да, великий князь оказался совсем не тем, за кого его все принимали до отречения Николая. Послушная игрушка сама вот-вот должна была стать кукловодом, и у этой игрушки зубы оказались даже поострей, чем у акулы. Александр Иванович думал, что же сможет противопоставить регенту… Снять его, поставить нового? Каким образом? В Ставке в этот день оказалось множество недовольных, но у всех их Кирилл уже смог перебить хребет. Великий князь задавил их страхом, не ввел даже — вверг в апатию. Никто не смог бы ему что-то противопоставить, а уж его штыкам… Вызывать части с фронта, поднимать Брусилова и Рузского? Даже если они и согласятся, то их офицеры просто на это не пойдут. Нарушить сперва приказ Николая о подчинении регенту, а затем — приказания нового Главковерха? Не пойти втихую против, не саботировать, а напрямую заявить: «Я не намерен тебе подчиняться!»? Это было слишком…

Подчиниться? Этому выскочке? Этому диктатору, который уже начал железной рукой наводить в армии нечто, что считает порядком? Диктатору, который обещает провести невиданную, невозможную до того даже не реформу, но целую революцию? Диктатору, который в случае чего мог использовать крестьян и рабочих, интеллигенцию, многих монархистов против нескольких промышленников, поддерживавших Гучкова? Диктатору, который все-таки был даже чем-то симпатичен Александру Ивановичу, что-то было в нем притягательное после Петрограда, выступления в Государственной думе, в Ставке…

Страх сковал Гучкова, чувство, прежде ему почти что неведомое. Военный и морской министр просто почувствовал, что ничего не сможет противопоставить Кириллу, да и не хочет на самом-то деле. Страна слишком долго ждала крепкую, сильную руку диктатора, готового на все ради порядка. Страна позвала — и этот диктатор пришел…

— Я готов только пообещать вам ничего не предпринимать до окончания этой проклятой войны. И только в том случае, если в ближайшие месяцы вы сможете доказать, что способны обуздать хаос в России. И — только. Большее…

— Большее мне и не нужно. Я буду надеяться на ваше слово.

И снова заболела голова: наружу пробивались мысли великого князя Кирилла Романова. Эта часть сознания глухо твердила, что слову чести можно и нужно довериться. А вот Сизов не хотел верить, просто не мог. Он родился и жил в те годы, когда обещания нарушались сплошь и рядом, и уже невозможно было понять, отчего Николай так держался за слово, данное им союзникам, сражаться до конца, до последней крови во исполнение своего долга перед Антантой…

После Гучкова Сизов встретился с Георгием Константиновичем Гинсом. Въедливый, любивший долго и тщательно разбираться с документами и регламентами, раз за разом подвергавший детальнейшему анализу юридические основания того или иного дела, юрист, он долго не мог понять, что заставило великого князя предложить ему пост главы Собственной его Императорского Величества канцелярии. Сперва Георгий Константинович немало времени потратил на то, чтобы узнать, в чем же, собственно, Кирилл Владимирович видит пользу от него на этом посту?

— Вы будете ответственны за оформление актов нового правительства, и еще — моих указов, — в лоб ответил Кирилл Владимирович. — И я надеюсь на ваши организаторские способности. Нужно создавать аппарат, который превратит в реальность мои реформы.

В идеально выглаженном черном фраке, но с немного небрежно уложенным воротничком, носивший пенсне в строгой металлической оправе, с напомаженными волосами, зачесанными на пробор, и темными усиками ромбом, Гинс выглядел, мягко говоря, своеобразно. Но именно он в известной Сизову истории сумел наладить более или менее нормальную деятельность аппарата Сибирского правительства в качестве управляющего его делами.

— Надеюсь, вы сможете предоставить мне на первое время хотя бы наброски документа, в котором были бы перечислены мои полномочия? И поточнее бы цели…

Кирилл едва-едва улыбнулся.

— Этот вопрос решить намного проще, нежели наладить работу наших служб. Такая бумага будет у вас в руках… как только вы сами ее и напишете. Я хотел бы увидеть вас, Георгий Константинович, в действии, если можно так выразиться.

Гинс сделал легкий поклон.

— Благодарю за доверие, для меня будет честью работать под вашим руководством. — Георгий Константинович сохранял полнейшую невозмутимость, стараясь запомнить каждую мелочь обстановки кабинета нового главковерха. В голову Гинса внезапно пришла идея написать книгу о своей работе в Ставке, и малейшие детали в дальнейшем могут помочь при создании мемуаров…

Утром Ставка прощалась с Алексеевым, Ромейко-Гурко и Клембовским, также отправившимся «на отдых» в Московский военный округ. Торжественный ружейный салют, клятвенные заверения в дружбе и всемерной поддержке со стороны оставшихся в Ставке — и холодные взгляды, падавшие на Сизова и кирилловцев. Со дня на день ожидалось прибытие других главнокомандующих фронтами, как новых, так и пока что остававшихся на своих местах, в Могилев.

До сих пор решалась судьба Брусилова, имевшего огромную известность в народе и пользовавшегося величайшим уважением подчиненных — и одного из немногих, целиком и полностью поддержавших заговор против императора. «Политикам в армии не место» — Кирилл думал, применить ли и к творцу Луцкого прорыва старинное правило.

Вот-вот должен был грянуть ответ армии и «общественности» на такие перестановки в командовании, хотя Кирилл надеялся, что он так же быстро и затихнет: ну что это по сравнению с отречением Николая и созданием «правительства доверия»? Людская молва подхватит новость, пережует и выплюнет, дабы тщательней перемыть косточки регенту и юному императору…

И все же не о том думал Кирилл: вновь внимание Сизова оказалось приковано к одинокому Николаю, безмолвно прощавшемуся с Алексеевым. Отрекшийся император все еще не покинул Ставку, да и кто бы ему позволил это? Тем более регент хотел, страстно желал по душам поговорить с самодержцем…

ГЛАВА 3.

В Ставку постепенно прибывали один за другим главнокомандующие всеми фронтами и флотами вместе с начальниками штабов. Такое случалось довольно-таки редко, поэтому сразу поползли слухи, что намечается что-то поистине грандиозное. Кирилл с самого утра ощущал небольшое волнение. Здесь, в Могилеве, история снова немного меняла свой бег. И неизвестно, к добру или к худу…

Александр Васильевич Колчак живо обсуждал обстановку на Кавказском фронте и планы Босфорской операции в заполненном купе. Здесь был и извечный спутник адмирала, флаг-капитан Смирнов, и Николай Николаевич Юденич, показавшийся адмиралу спокойным, рассудительным, даже слегка медлительным собеседником. Однако новый начальник Штаба Ставки поражал своими точными, емкими, правильными мыслями о расстановке сил на Восточном фронте и отнюдь не оптимистичными взглядами на будущее. Юденич сомневался в успехе общего наступления.

— Всему виной, дорогой мой Александр Васильевич, отвратное состояние снабжения. Наши солдаты брали Трапезунд и Эрзерум без теплой одежды, думая, как бы сберечь последние патроны. Кавказскую армию вообще обходят стороной интенданты, по моему скромному мнению. В армии скоро может начаться голод, плохо обстоит дело с одеждой, транспортом, финансами. Чудо, что русский человек — такой стойкий, терпеливый, иначе бы давно мы оказались в той же ситуации, что и французы на Марне. Германец бы стоял верстах в двадцати от Петербурга и в сорока или тридцати — от Москвы. Но эти, с позволения сказать, союзники нам бы не помогли, как мы — им. Вспомните пятнадцатый год. Они не сделали ничего, чтобы облегчить наше положение, как и в четырнадцатом, так и в прошлом году. Абсолютно ничего. Даже сейчас эти «красные мундиры» боятся, что мы победим турок на Персидском фронте и выйдем в Месопотамию. Думаю, если наша кавалерия окажется под Багдадом, Георг заключит мир с Вильгельмом, Фош капитулирует, и мы окажемся один на один с Центральными державами. Союзники боятся нашей победы. Да, это в голове не укладывается, но они не хотят, чтобы мы победили.

Юденич поглаживал свои усы, всматриваясь в пейзаж за окном. И все вспоминал Батум и Эрзерум. Слишком много сил было потрачено, чтобы выдавить турка с Кавказа. Но еще немного, еще чуть-чуть…

— Однако же, Николай Николаевич, не будьте столь резки в своих выводах. Да, у англичан с молоком матери впитывается мысль о том, как бы посильнее досадить нашей стране. Это еще с самого Петра пошло. Они нас боятся, эти пунктуальные лорды и вежливые джентльмены, эти patroni vulgari, — взял слово генерал-лейтенант Иван Георгиевич Эрдели. На него как снег на голову свалился пост начштаба Кавказской армии, которую регент начал преобразовывать в Кавказский фронт. Лихой кавалерист, Эрдели боялся, что погибнет от скуки и бумажной работы на новом посту, хотел высказать Кириллу Владимировичу все соображения по этому поводу (не зря у регента который день нещадно горели уши), и все-таки приказ — это приказ.

Худой, подтянутый, с узким лицом, темноволосый, с небольшой залысиной и куцей эспаньолкой, Иван Георгиевич разительно отличался от Юденича. Но в понимании того, что они ни черта не понимают в причинах, сподвигших великого князя назначить их на новые посты, Эрдели и Николай Николаевич абсолютно сошлись.

— Да, боятся, но мы им еще нужны. Франция без нашего участия в войне тут же будет оккупирована, и эта оккупация будет пострашней, чем в семьдесят первом. Там может начаться нечто похуже, нежели Парижская коммуна. Англия боится нашего выхода из войны не меньше, а даже больше, чем нашего в ней участия. Это полнейший бред, господа, но этот бред — сущая правда!

Эрдели тяжело вздохнул, разводя руками.

— Господа, это не бред, это — война. И мы должны стойко терпеть все препятствия на пути к победе, — заметил Александр Васильевич. — Здесь есть кое-что превыше человеческого понимания.

Эрдели снова вздохнул. За время поездки он уже успел привыкнуть к тому, что Колчак как-то по-особенному относится к войне. Едва разговор касался победы, Александр Васильевич преображался: взгляд устремлен в неведомые дали, все тело сжалось, будто пружина, и все мысли — только об одном, желание — лишь одно. Победа — и только победа. Иван Георгиевич вспомнил, что Александр Васильевич некоторое время пробыл в японском плену, да и не раз бывал в Стране восходящего солнца. А японцы вообще странно относятся к войне.

— Господа, подъезжаем, — заметил Юденич, бросив взгляд в окно купе. Там тянулись, озаренные утренним солнцем, могилевские предместья.

Ставка теперь собралась в другом составе, к тому же — без министров. Правительство до сих пор не могли разместить в одном здании, поэтому распределили по разным «присутственным» местам министерства. Сизов был только этому рад, пусть это мешало организации общей работы, но и создавало хоть какие-то препоны для возможных обсуждений вроде: «А не сместить ли нам и этого Романова?».

Гинс же работал, не покладая рук, практически в одиночку написав целую папку документов, которые должны были бы в дальнейшем лечь в основу организации правительства. Вместе с этим он в качестве набросков предоставил Кириллу свои мысли по поводу ограничения полномочий Советов и слияния их с системой городских и губернских дум. Сизов понимал, что нельзя уничтожать какой-никакой, а все-таки представительный орган народа, если его можно было использовать…

Вечером, перед собранием, регент побеседовал с главнокомандующими фронтов, сохранивших свои посты после отречения Николая и принятия регентства Кириллом Владимировичем. Великий князь понимал, что в большинстве своем они поддержали отречение прошлого императора из «кооперативного духа» и мысли о том, что иначе просто народ не утихомирить. А Кирилл очень не хотел, чтобы в Ставке и на фронтах остался еще кто-нибудь, кто захочет устроить второй переворот.

Беседы не прошли даром, как надеялся Сизов. Но вот волнение все равно осталось. Кирилл понимал, что Гучкова рядом терпеть долго не удастся: организатор был из него никакой, зато политик и демагог — отличный, связи с генералитетом имеются, а военное министерство играло сейчас слишком важную роль. Но под рукой у Сизова пока что не было более или менее популярного человека, способного занять пост военного и морского министра.

Не лучше было и с Львовым. Георгий Евгеньевич находился в какой-то апатии после выступления великого князя в Государственной думе и «чествования». Управляющий Земгора вообще был не из решительных людей, так что… И все-таки пока что его убирать было рано. Нужно было подождать хоть какое-то время. Народное мнение пока что было больше на стороне «старейшин» Думы, а не регента. К тому же великого князя почти и не знали в народе. Но это было делом поправимым…

— Итак, господа, я рад всех вас видеть в Ставке, и большинство — в совершенно новом качестве. Думаю, не стоит отвлекаться на приветствия, обмен любезностями и поздравлениями, а в особенности вопросы, что же заставило меня назначить многих из вас на свои посты. Нет времени, да и неважно это все, господа, — Кирилл сделал короткую паузу, заостряя внимание присутствующих главнокомандующих и начальников их штабов. — Во-первых, я должен сообщить, что план на всю летнюю кампанию, разработанный Михаилом Васильевичем Алексеевым, отменяется. Наша армия просто не готова провести наступление по всему фронту, только ради того, чтобы поддержать союзников. Мы просто можем откатиться назад, как это было в пятнадцатом году. Надеюсь, все помнят, как немецкая артиллерия утюжила окопы нашей пехоты. Сейчас дело с огнеприпасами обстоит намного лучше, однако, дух армии все-таки не на высоте. Вы сами знаете, как мало офицеров осталось в частях, на Западном и Северном фронтах сильна антиправительственная агитация, солдаты слишком политизированы. Чего стоит только Кронштадтский мятеж!

— Полностью поддерживаю, — встрял Куропаткин. — Сколько можно проливать кровь ради французских союзников? Они ни разу не поддержали наши наступления!

Кирилл удовлетворенно кивнул и продолжил свою речь.

— Однако мы и не можем затягивать войну, страна уже устала. Еще максимум год, и Россия, какой мы ее знаем, будет потеряна, сметена народным бунтом, бессмысленным и беспощадным. Нужна победа, громкая, такая же, как Луцкий прорыв, который мог бы переломить весь ход войны. Однако не судьба, не дал Бог нам такой возможности, а другие фронты — поддержки. Теперь же появился новый шанс, господа. Босфорская операция. Я специально пригласил Александра Васильевича Колчака в Ставку, он и Александр Дмитриевич Бубнов освежат вашу память насчет плана десанта на Царьград. Прошу вас, господа. — Кирилл кивнул, положив руку на разложенную на огромном столе карту фронта.

— Благодарю. — Александр Васильевич подошел к карте, глаза его загорелись, лицо напряглось. Вот, вот его дело, вот его шанс добиться проведения операции. Алексеев, этот великий стратег, все-таки плохо был знаком с морем, он не хотел понять, как важна будет эта победа для общего дела, для великой войны.

Остальные подтянулись к столу, склонившись над картой. Александр Дмитриевич Бубнов встал рядом с Колчаком, показывая тем самым, что полностью поддерживает командующего Черноморским флотом.

— Все очень просто. Повторяется операция у Варны. Отряд тральщиков подходит к берегу ночью, начиная прокладывать в минных полях коридоры, достаточно широкие, чтобы наша эскадра и транспортники могли пройти. Противник аналогичные действия у болгарского порта не заметил, так что остается шанс и здесь. Перед рассветом транспортники высаживают по обеим сторонам пролива две дивизии с достаточным количеством артиллерии. Немедля после этого место высадки ограждается минными банками, сетями, здесь остается дозор из нескольких кораблей. После восхода солнца, которое осветит вражеские укрепления, корабли обстреливают турецкие позиции, прикрывая движение наших дивизий. Около суток уйдет на полное подавление батарей и захват вражеской артиллерии. За это время транспортники уже успеют высадить третью дивизию с тяжелой артиллерией, а к вечеру наш флот уже войдет в Босфор. Ночью десант идет на штурм укреплений среднего Босфора, в случае успеха освобождается прямой путь на Царьград. Транспорты возвращаются за еще двумя дивизиями, вторым эшелоном десантного корпуса. В это время наличные, уже закрепившиеся на берегу силы подходят к Константинополю, начинаются бои за город, доставленное подкрепление вступает в сражение. Всем известную Чаталджинскую позицию, о которую наступающие со стороны Балкан силы сломали бы зубы, пехота берет с тыла. К тому времени сюда, скорее всего уже будут подведены две дивизии из Дарданелл и Смирны, все наличные силы противника на том участке. Однако захваченная десантом Чаталджинская позиция их остановит.

Черноморский флот входит в Мраморное море. Десант готовится к обороне Царьграда от Салоникской группировки противника. Даже в случае переброски сюда австрийских и немецких сил десант сможет долгое время оборонять занятые позиции.

Морской отдел, в свою очередь, полностью уверен в победном окончании этой операции. Противник слишком ослаб, целый корпус турок сейчас сражается в Галиции, усталость от войны накапливается, наша Кавказская армия давит турок с востока. Думаю, сам Александр Васильевич Суворов по достоинству оценил бы эту операцию.

— И назначена она, насколько я помню, на конец апреля? — спросил Юденич, поглаживая свою пышную растительность на лице. — Планируется использовать дивизии моего… то есть Кавказского фронта и Морскую дивизию, которая базируется в Севастополе?

— Да, именно так, — разом ответили Бубнов и Колчак.

— Сил, конечно, маловато, вдруг германец проведет комбинацию по переброске с нашего Западного и Юго-Восточного фронтов сил на Румынский, а оттуда — к Стамбулу? Иначе мы создадим слишком опасное для кайзера положение дел на этом участке фронта. Боюсь, что немцы двинут сюда несколько корпусов для того, чтобы сбросить нас в море. А перекинут на оголенные позиции силы с Французского фронта. Вы это учли? Несколько дней или недель артиллерийского обстрела — и никакая Чаталджинская линия Царьград не спасет.

— Именно поэтому я и собрал здесь вас всех на совещание, — Кирилл опередил ответ Колчака. — Вместо плана Алексеева мы должны создать новый. Господа, вот, смотрите, — Кирилл склонился над картой.

Сизов провел пальцем по линии Румынского фронта.

— Босфорский десант позволит создать угрозу наступления на Болгарию с юга, обхвата ее с двух сторон. Болгария сейчас слишком устала, ее монарх теряет популярность, народ не хочет продолжения войны с русскими братьями. Мы получаем шанс выведения этого противника из войны, если сможем закрепиться в турецкой Фракии. К тому же у меня есть… догадка, и если она будет верна, то Болгария сможет даже выступить на нашей стороне…

Бравый Радко-Дмитриев сидел напротив Кирилла Владимировича. На лице этого болгарина, пожелавшего воевать на стороне Российской империи в этой войне, застыло задумчивое выражение.

— Вы собираетесь провести военный переворот в Софии? — наконец-то спросил он после долгой, казавшейся вечной паузы. — А не слишком ли это самонадеянно, ваше высокопревосходительство? Найдутся ли у вас средства для этого? Это более походит на авантюру, признаться.

— Нет, я считаю, что смогу устроить это. Болгария воюет на стороне обреченных на поражение Центральных держав. Вот увидите, после Босфорской операции положение вашего народа и вашей родины серьезно ухудшится. Я не хочу, чтобы наши родственники-болгары оказались в столь бедственном положении из-за царя-немца на их престоле. Думаю, что болгарам нужен правитель-болгарин, а не Гогенцоллерн.

— Однако что же станется с самим царем? Он, насколько я знаю, прекрасно себя чувствует. Разве что начинает подумывать, а не зря ли вступил в войну на стороне Центральных держав.

— О, это легко решаемый вопрос, поверьте, — многозначительно улыбнулся Кирилл Владимирович.

— Павел? — догадался Радко-Дмитриев.

— Да, Павел, болгарский Павел Первый. Еще два месяца, и болгарский народ сможет выбрать себе царя из соотечественников. Или, быть может, единоверцев… Но пока это все надо организовать, любезный мой генерал. Времени у нас, к сожалению, в обрез, дай в финансах есть стеснение. Однако мыслей, планов, идей… Вас-то я и вижу в качестве исполнителя этого необходимого Болгарии дела.

— Меня?

— Именно вас, не волнуйтесь, вы не будете делать ничего, что претило было бы вашей чести или потребовало способностей, у вас не имеющихся.

— Невозможно, ваше высокопревосходительство, — теперь уже заговорил Куропаткин. — Я считаю, что это невозможно. При германофильских пристрастиях командования и правителя…

— Нет ничего невозможного, Алексей Николаевич, поверьте мне. Разве два месяца назад кто-то мог подумать, что на престол России воссядет Алексей Второй, а русские будут стрелять в русских на улицах Петрограда?

— К сожалению, нет. — Куропаткин поник. Его портила только осторожность и неуверенность, стоившие слишком многого во время Русско-японской войны.

— Между тем необходимо проработать план действий других фронтов во время Босфорской операции. И в этом я полагаюсь на слаженные действия всех главнокомандующих. Надеюсь, уроки Луцкого прорыва пошли впрок армии. Итак, господа, начнем с Балтийского флота и Северного фронта. Им суждено сыграть роль второй скрипки в отвлечении германских сил. Вам, быть может, еще не известна информация о том, что немцы отступают на Западном фронте на линию Гинденбурга, а английские войска пошли в наступление, уже заняв Бапом и Перрон.

— Откуда у вас эти сведения, Кирилл Владимирович? — Тут даже невозмутимый Юденич был весьма и весьма удивлен.

— Из тех же источников, что и сообщения о возможности выхода из войны Болгарии.

Ну не мог же Сизов напрямую сказать: «Видите ли, господа, у меня достаточно хорошая память на даты, и поэтому я прекрасно помню сведения из исторических учебников и мемуаров. И, ах да, что за учебники? Я вам еще не говорил? Прошу прощения, позвольте представиться: Кирилл Владимирович Сизов, гражданин Российской Федерации, родился…» Хотя жаль, что не мог… Было бы проще, все было бы намного проще — и вместе с тем сложнее…

— Так вот, германскому Генштабу сейчас совсем не до передвижений на нашем Западном и Северном фронтах. А уж до Балтики, когда у нас вроде как должны быть отвлечены силы на Кронштадтский мятеж… Алексей Николаевич, помните, вы предлагали план по высадке десантов в немецкий тыл и одновременным ударом с двух сторон по вражеским позициям? Думаю, в данный момент нам нужно скапливать на Балтике транспорты и надежные части, пригодные для высадки во вражеский тыл. За два месяца, в кратчайшие сроки, должны быть отработаны приемы высадки десанта и окапывание на берегу.

— Противник узнает об этом и примет меры. Вы понимаете, что я говорю о вражеских шпионах, которые наводнили армию. Враг подготовится к атаке. Во всяком случае, за два месяца он примет меры…

— А если солдаты не получат хотя бы азы навыков, то их просто превратят в кровавую кашу. Мне не нужны победы ценою гигантских кровавых жертв, — не сказал, но отрезал Кирилл Владимирович. — К тому же к тому времени на Северный фронт должны быть уже доставлены первые образцы нового вооружения. Их использование также должно быть отработано. А вражескую агентуру я возьму на себя. Думаю, с нею можно будет справиться.

Сизов решил тряхнуть стариной и вспомнить то, чему его учили. Пора уже, пора.

— Лавр Георгиевич, а вы что скажете? Справитесь?

Низкий, чем-то напоминавший текинца, Корнилов до того молча наблюдал за разговором Куропаткина и Сизова.

— Насколько я понимаю, мне будут даны полномочия по наведению порядка и поднятию дисциплины в армии?

— Именно, Лавр Георгиевич, именно.

— Что ж, тогда я думаю, что Северный фронт себя еще покажет. Хватит, распустились солдаты, пора их приводить в порядок.

— Дмитрий Николаевич, а вы что скажете? — Вердеревский просто кивнул. Слов не надо было. Справятся. Или умрут. — Я в вас и не сомневался. Итак, после высадки десанта должно быть нанесено, по моему мнению, несколько отвлекающих и один настоящий удар. Вот смотрите.

Кирилл подошел поближе к северному краю карты.

— Сперва удар, идущий по прибрежной полосе, там должна быть проведена мощная артиллерийская подготовка. Насколько, конечно, позволит снабжение снарядами. Конечно, с точки зрения логики и здравого смысла, кратчайший путь к месту высадки десанта должен пролегать по прямой линии. Через день наносится второй удар, несколько южнее. Там тоже артподготовка и несколько ударов, с отходом. А настоящий удар — между первым и вторым отвлекающими. Без длительной артподготовки, тоже — через день после уже второго отвлекающего. Должен быть создан хотя бы небольшой коридор, пригодный для прорыва. Германец должен заволноваться. Три удара и так оттянут на себя значительные силы, как я надеюсь. Противнику будет не до десанта. Но в случае наихудшего развития событий, если удары не принесут никакого результата и фронт не будет прорван ни в одном из этих трех мест, то Балтийский флот должен быть готов эвакуировать десант. Эту идею стоит в дальнейшем проработать уже в самом штабе Северного фронта.

— Теперь — Западный фронт. Здесь должен быть проведен артобстрел на нескольких участках фронта, наиболее «простых» для овладения. Возможно, несколько демонстраций, не более. Если, конечно, не удастся добиться прорыва через линию противника. Тогда нужно собрать резервы и те части, которые можно снять с других участков фронта. Германец должен нервничать, он должен думать, что мы переходим во всеобщее наступление.

Юго-Западный фронт, самый удачливый. Здесь будет задействована Особая армия. Гвардия. Части Юго-Западного фронта должны нависнуть над флангами противостоящих Румынскому фронту сил, создать опасность наступления. Между тем я предлагаю провести здесь новый Луцкий прорыв. По-моему, стоит применить следующую тактику. На слабых участках фронта создать прорывы и создавать угрозу окружения вражеских сил. Естественно, противник начнет отход. Тогда наши части, которые находятся напротив них, переходят в наступление. У противника будет несколько вариантов действия. «Тушить» прорыв, заставлять отойти прорвавшиеся части. Это отвлекает силы с других участков фронта, ослабляет противника. На оголенных участках опять же создается опасность прорыва. Второй вариант: отход частей, которые оказываются под угрозой обхода. Противник покидает укрепленные позиции, а в голом поле мы сможем с ними более или менее легко справиться. Луцкий прорыв это великолепно показал. Третий вариант: противник оставляет свои силы на позициях, но перекидывает сюда силы с других фронтов. Мы все равно остаемся в выигрыше.

Однако сам Юго-Западный фронт и Румынский мы должны ослабить. Черноморский флот должен перебросить, как минимум пять дивизий отсюда на Босфор. Действия Кавказской армии я предлагаю проработать Николаю Николаевичу Юденичу, только-только прибывшему из нее. Однако, Николай Николаевич, прошу вас учесть, что и Кавказская армия должна выделить для Босфорской операции наличные части.

Воцарилось молчание. А потом — как будто лавина. Сразу заговорили, заспорили, начали обсуждать предложения Кирилла, критиковать или защищать его идеи. Началась работа… Сизов все-таки смог добиться оживления, смог добиться инициативы… Пусть работают, пусть думают. Начало положено…

ГЛАВА 4.

— Кирилл Владимирович, мне несколько стыдно вас беспокоить по этому поводу, однако ни комендант Ставки, ни кто-либо другой пока что…

— Что случилось, Александр Дмитриевич?

— Только что закончилось собрание главнокомандующих, многие еще остались в кабинете для того, чтобы уже начать разрабатывать план совместных действий. А вот контр-адмирал Бубнов выглядел несколько взволнованным. Он был таким и во время собрания, однако Кирилл не придал тогда этому большого значения…

— Видите ли…

— Передайте Юденичу, что с этого дня я объявляю себя диктатором, буду издавать законы и карать изменников, — начал с мрачнейшим выражением лица какой-то молодой офицер, вошедший в кабинет Бубнова. — Передайте ему, чтобы немедля зашел ко мне в гостиницу. Вас же я пока что оставлю на своем месте.

Александр Дмитриевич сперва был поражен этим заявлением, но виду не подал: он понял, что у собеседника есть некоторые проблемы с рассудком. Интересно, кто же это? В Главном морском штабе наконец-то выяснили, что…

«Молодой Герман Руссов только-только прибыл с Балтийского флота. Врачи вынесли диагноз: помрачение рассудка в силу душевного волнения. Помещен в психиатрическое отделение морской больницы. Три дня назад сбежал».

Разум Руссова не выдержал того, что офицер пережил в Кронштадте, откуда еле-еле сумел скрыться…

— Здравствуйте, вы не подскажете, когда придет Александр Дмитриевич? — Этот же офицер явился на квартиру к Бубнову, где его встретила жена контр-адмирала.

— А вы по какой надобности его разыскиваете?

— Видите ли, я явился затем, чтобы убить Александра Дмитриевича, — с совершенно серьезным видом заметил офицер.

— Вот даже как. — Жена Бубнова не растерялась, контр-адмирал уже успел сообщить ей о Руссове. Вообще-то он, как доложил комендант, уже был препровожден «в надлежащее место». Но…

— Видите ли, он прибудет не скоро, похоже, ближе к полуночи, — ответила жена после короткого разговора по телефону. Бубнов уже знал, что возле дома лучше не появляться…

— Значит, я зайду в следующий раз, — откланялся Руссов.

— Похоже, я знаю, в чем тут дело, — Кирилл Владимирович начал нечто подобное припоминать. В мемуарах Бубнова… Да, точно! — Значит, это произошло сегодня днем?

— Именно, Кирилл Владимирович. — Сизов попросил контр-адмирала обращаться не по уставу. Излишний формализм еще никому добра не приносил…

— Я разберусь с этим. — Судьба подбросила Кириллу еще один шанс.

Через считаные минуты Сизов уже выходил из непрезентабельного здания, в котором находилось контрразведывательное управление Ставки. За ним следовало несколько сотрудников контрразведки. Кирилл решил тряхнуть стариной. К тому же ему было известно, куда этот Руссов направился.

В ресторане царила не самая веселая атмосфера. Лишь пять или шесть столиков были заняты задумчивыми офицерами, еще два-три облюбовали гражданские, кажется снабженцы, приехавшие улаживать какие-то дела в Ставке. А у самой сцены располагались те двое, за кем и пришел Сизов.

Кирилл Владимирович переоделся в «штатское». Темный френч, легкий плащ, широкополая шляпа, выражение «по форме „радость“» на лице. Таких двенадцать на десяток в присутственных местах и университетах. Никто на него особого внимания не обратил: чиновник решил прокутить жалованье, и что с того? Может, пофорсить решил, потому и приоделся пошикарней. В Ставку такие приезжали часто, надеясь получить протекцию или подольститься к начальству, найти местечко потеплей, поближе к гигантским доходам от снабжения армии. Сизов сел за пустующий столик на пути между «целью» и выходом из ресторана.

А тот самый Руссов и еще один «объект» сидели за столиком около сцены, выпивая один стакан шампанского за другим. Внезапно он напрягся, лицо его покраснело, кулаки сжались, и Герман стал буянить. На пол полетели бокалы, отчего ресторан наполнился звоном разбивающегося стекла, а из уст Германа полилась бессвязная речь. Началась суматоха. Несколько офицеров и прислуга подлетели к столу, надеясь утихомирить разбушевавшегося посетителя, а тем временем «объект» направился к выходу, надеясь незаметно скрыться.

На самом деле, это ему удалось: Сизов и не думал препятствовать. «Объект» оказался на улице и почувствовал, как ему в спину уперся ствол «браунинга».

— Guten Tag, Herr Spion den grossen Deutschland,[3] — издевательским тоном произнес Кирилл Владимирович. — Думаю, обойдемся без лишнего шума?

К «объекту» спереди подошли трое агентов контрразведки, тоже в штатском. На лицах их застыло такое выражение, что, похоже, немцу совсем расхотелось думать о побеге.

— Вы правы. Шуметь незачем. Но, надеюсь, вы поделитесь тем, как вы смогли меня так быстро найти? — не двигаясь, ответил «объект» совершенно без акцента.

— Может быть, может быть…

Немногочисленные прохожие многозначительно поглядывали на странную компанию, видимо поняв, что тут дело нечисто. Четверо «штатских» кольцом окружили пятого, высоко поднявшего голову и с гонором поглядывавшего на своих конвоиров. Надо отдать должное агенту «великой Германии», держался он на высоте. Сизов заочно похвалил вражескую разведку, подобравшую человека, даже внешне похожего на славянина. Похоже, шпион был из сохранившихся в Пруссии потомков полабских племен.

Кирилл решил лично допросить арестованного шпиона: почувствовал, что это дело можно и нужно использовать в интересах целой страны.

— Итак, похоже, с документами у вас выше всяких похвал. Василий Исаевич Квасов, родились в…

— В Варшаве, в семье присяжного поверенного Исайя Николаевича Квасова и урожденной польки Олександры Мацеевской. Учился…

И этот гад еще улыбался при рассказе!

— А своей настоящей биографии не желаете рассказать? — ухмыльнулся Кирилл. — Знаете, для общего развития.

— Для общего развития? А, понимаю, — кивнул этот русоволосый, подтянутый, кареглазый «объект». Высокие скулы, чуть-чуть косые глаза, ямочка на подбородке, не пропадающая с лица многозначительная полуулыбка. Немец играл на нервах Кирилла. Ну да ладно, он же, наверное, и не предполагает, что Сизов бывалый уже. Очень и очень бывалый. Да и разведка далеко шагнула после Первой мировой, а такого теоретического запаса за спиной у немца нет. — Я не имею никакого желания рассказывать о себе. Думаю, что вам не надо объяснять причины этого?

Какой-то словоохотливый попался, явно не самый опытный человек. Лучше бы он отмалчивался, было бы труднее его поймать на слове и составить психологический портрет.

— Можете оставить их при себе, как пожелаете. Что ж… тогда вам известно что-либо об ордене Иисуса Сладчайшего?

— Орден Игнатия Лойолы?

Ба, да немец еще и кое-что знает из истории.

— Именно. Думаю, вам предстоит познакомиться с несколькими приемами их работы. Разумеется, для общего развития, — Кирилл решил тоже поиздеваться над полабом. — Знаете, был такой магистр их ордена, Смершем звали…

Полаба хватило ровно на двадцать семь минут. При «расширении кругозора» немца присутствовали люди из управления контрразведки Ставки, наблюдая с большим вниманием за Сизовым. А вот Кирилл даже не вспотел, только обрадовался тому, что смог размяться. Приятно было осознать, что не все забыто, не все, был еще порох в пороховницах.

А вот на немца было жалко смотреть. Их просто к такому не готовили…

Выяснилось, что зовут «Василия Исаевича» Конрадом Линдербахом и что он совсем не из юридической семьи. Но это, конечно, были мелочи. Кирилл смог узнать, что полаб работает в Ставке не в одиночку, правда, «объект» пока что не выдал всех имен, адресов и явочных квартир. Но к этому как раз все шло…

— Что ж, господа, оставляю этого Василия Линдербаха в ваших распростертых объятиях. — Кирилл взглядом показал, чтобы один из контрразведчиков вышел вместе с ним из комнаты.

Едва закрылась дверь, Сизов начал быстро пояснять, что требуется от этого полаба.

— Попробуйте его завербовать, заставить или склонить на нашу сторону. Мы должны использовать его, чтобы выйти на всю их сеть в Ставке и, возможно, на некоторых фронтах. Кто знает. Работайте в этом направлении, обещайте что угодно, угрожайте чем угодно, но нам нужны все сведения, которые он только может дать. Используем его, используем всех, на кого он нам укажет, но так, чтобы германец не знал, что они уже играют не только за них. Каждое утро и каждый вечер кто-то из вас должен напрямую мне докладывать о проделанной работе. Привлеките все наличные силы, все средства. Просите все, что понадобится, любые средства. Но только завербуйте всю их сеть. Выжмите все. Понятно?

Контрразведчик вытянулся как струна. Этот землю будет рыть — достанет, хоть в Китае найдет ниточки. Надо запомнить. Да и с этого момента на Сизова присутствовавшие при допросе поглядывали с уважением, к которому примешалась толика страха. Просто… он вытворял совсем не для слабонервных трюки…

Кирилл вздохнул: а вот здесь «методы кардинала Смерша» не применишь. Представители союзнических миссий попросили главковерха принять их. Интересно, о чем будут говорить? Наверное, подумают, что раз ушел Гурко, резко отказавший в наступлении русской армии прежде союзных, то что-нибудь да изменится в позиции по этому поводу. Зря надеются, ой зря…

В Ставку все-таки смогли добраться послы от Франции и Великобритании. Морис Палеолог, этот горделивый орел, всегда свысока поглядывавший на русский народ и ни во что не ставивший способности русского солдата, кричавший, что на Западном фронте погибают сливки французского общества, самые ученые люди республики, убежденный, что необходимо создать новое правительство во главе с Рузским или Родзянко, был несколько ошарашен ходом событий в Петрограде в предыдущие дни. Он совершенно не ожидал, как и Бьюкенен, что вперед вырвется до того почти незаметный великий князь Кирилл Владимирович, а начавшуюся было революцию удастся подавить с таким малым напряжением сил. Палеолог, близкий друг французского президента Пуанкаре, немало сделавший для удержания России в войне, приехал в Ставку, чтобы убедиться в том, что русская армия продолжит войну.

Лорд Бьюкенен прибыл вместе со своим французским коллегой. Сэр Джордж Уильям только волновался насчет экономического положения России… и постоянно пытался надавить на правительство, чтобы империя отказалась от обещанных ей проливов и Царьграда.

Два человека, два представителя держав, использовавших Россию как плотину, о которую разобьется германская армия, а ее народ как пушечное мясо, игравших в слишком сложную игру и исподволь поддерживавших переворот в стране, — вот как смотрел сейчас на этих двоих Кирилл. Морис и Джордж несколько вальяжно вошли в кабинет главковерха, но тут же сконфузились.

За спиной Сизова стоял тот самый ординарец, правда, на этот раз без пулемета — зато с автоматом Федорова. И в глазах этого солдата не было ни малейшей толики уважения к вошедшим. Как и в глазах Кирилла. Рядом сидел и Николай Николаевич Юденич, решивший хранить молчание и просто наблюдать за разворачивающимися событиями. Сизов решил, что полезнее будет, если союзники увидят регента и его ставленников туповатыми солдафонами, которыми легко можно будет управлять при должном подходе.

В кабинет вошли, раскланявшись, Палеолог и Бьюкенен с переводчиком. Лорд Джордж так и не смог выучить русский язык за время пребывания в России.

Морис затараторил было приветствия главковерху, поздравления Кириллу Владимировичу, но Сизов его быстро оборвал:

— Попрошу говорить на русском, мсье Морис. Вы находитесь в Ставке русской армии на русской земле и разговариваете с русским человеком. Думаю, это достаточные основания, — совершенно спокойно попросил Кирилл Владимирович. — Прошу вас.

Сизов кивнул на стулья перед своим письменным столиком.

Наверное, Палеолог был глубоко в душе взбешен таким обращением с «послом великой Французской Республики», но выдержка и многолетний опыт помогли Морису, на его лице застыла та же любезная улыбка.

Лорд Бьюкенен без лишних слов присел на стул: чтобы понять жест Кирилла, переводчик не требовался. К тому же англичанин быстро понял, что разговор будет вестись без малейшего соблюдения протокола. Что ж, those mad Russians…[4].

— Ваше высокопревосходительство, мы хотели бы от лица Французской Республики и его величества короля британского поздравить вас с назначением на пост Верховного главнокомандующего…

Слова, слова, слова….

— Нам бы хотелось узнать, до сих пор ли Ставка планирует весеннее наступление на Восточном фронте. От этого зависит всеобщий успех союзнического дела, и…

Наконец-то Палеолог перешел к делу.

— Между прочим, мсье Морис, я совсем забыл выказать мое сочувствие неудачному наступлению на Западном фронте: Боюсь, в данный момент британский экспедиционный корпус как раз завяз в боях на линии между Аррасом и Суасоном. К сожалению, войска его величества терпят одну неудачу за другой, не в состоянии прорвать вражескую оборону или хотя бы серьезно вклиниться в нее. И, да, мсье Палеолог, передайте от моего лица поздравления Александру Рибо, думаю, он справится с возложенной на него задачей по формированию нового кабинета.

Выдержка Палеолога и Бьюкенена дала заметную трещину. Даже переводчик сперва замялся, думая, что мог не так понять Кирилла Владимировича…

— Боюсь, вас несколько неправильно информировали, наши войска наступают…

— К сожалению, мсье Морис, это вы не владеете всей информацией. Однако же перейдем к делу. Надеюсь, вам известно, что я привык сперва рассказывать суть моих предложений, а потом уже выслушивать о них чужое мнение? Надеюсь, вы желаете узнать о том, что я думаю по поводу намеченного на весну наступления?

— Без сомнения, ваше высокопревосходительство, без сомнения, — ответил Морис.

А пока переводчик вполголоса вещал на ухо Бьюкенену, лорд думал. Определенно, чем-то великий князь походил на Керенского. Возможно, слегка отталкивающая внешность и отсутствие должного политического такта, но было в нем нечто харизматичное. Грубая сила нередко может вызвать уважение и даже некое преклонение. Лорд уже составлял в мыслях послание Ллойд Джорджу.

— Итак, с прискорбием намерен вам сообщить, что русская армия просто не сможет наступать в ближайшие месяцы. Виной тому не только запаздывание товаров, закупленных еще Николаем Александровичем, не только то, что они стоят в третьей, а то и в четвертой очереди, не только то, что в отличие от Западного фронта, где сотни тысяч снарядов и миллионы патронов хранятся на складах далеко за линией фронта, у нас каждый выстрел на счету. И, наверное, не потому, что у нас почти не осталось средств в казне из-за того, что правительство британской короны требует выкупа обязательств, облигаций, совершенно для нас невыгодного, предоставления нашего золота в качестве залога, тогда как французскому правительству просто требуется предоставить чек, подписанный мсье Пуанкаре. И, наверное, не из-за того, что проливы заперты для нас потому, что в Дарданеллы смогли проникнуть еще в начале войны немецкие корабли, и теперь поставки через Черное море отрезаны. И не потому, что в то время как Англия и Франция снабжаются аргентинской и американской пшеницей без особых проблем, снабжение продовольствием голодающих губерний, городов и военных частей у нас весьма затруднено. Все просто потому, что мы больше не можем наступать на Берлин, не обезопасив себя от Австро-Венгрии, Болгарии и Турции. Ключи от кайзеровской столицы лежат среди руин армий других Центральных держав, а не наоборот. Наша армия устала, наш народ напрягся. Я боюсь, что в скором времени, если ничего не изменится, нам придется подписывать сепаратный мирный договор. К сожалению, тяготы для нашей страны слишком велики. Множество наших заводов в руках немцев и австрийцев, крестьяне в основном сидят в окопах, а не готовятся к посевной. Да и среди всех групп населения все сильнее набирают силу разговоры о том, что Франция и Англия ценой миллионов русских пытаются купить для себя новые территории и решить свои проблемы. С этим надо что-то делать, а для этого нужно время. Реформы даже не начались по-настоящему, дисциплина расшатана, а наши закупки еще даже не поставлены в очередь на производство. В таких условиях мы не можем провести всеобщее наступление. Мы, конечно, не выходим из войны, в скором времени планируется несколько операций, которые позволят поколебать Центральные державы. Враг еще вспомнит с улыбкой шестнадцатый год, понимая, что он был для него далеко не худшим.

Но — никакого всеобщего наступления. Западный фронт может начать наступление, он будет поддержан несколькими ударами наших фронтов. Но большего наша уставшая держава вытянуть не может. К тому же все настойчивее раздаются призывы со стороны кайзера и австрийского императора о заключении мира. Знаете, их предложения могли бы решить множество проблем в нашей стране. Но мы пока еще остаемся верны союзническому долгу, но его все труднее и труднее выполнять. Каждый день стоит нам шестидесяти пяти миллионов рублей, в то время как поступают извне к нам лишь двадцать, и то благодаря печатному станку. Дай бог, чтобы он не сломался, — картинно вздохнул Кирилл. — Поэтому я вынужден обратиться за новым займом к союзническим державам. Однако в силу сложившихся обстоятельств я не могу просить его на прежних условиях, надеясь, что России деньги будут предоставлены на таких же условиях, что и Французской Республике. Иначе наша армия просто не поймет, за что мы боремся: за правое дело или за кошельки лондонских банкиров. Также я настоятельным образом прошу поспособствовать российскому займу в Северо-Американских Штатах на закупку вооружения и огнеприпасов, а также аргентинской пшеницы. Боюсь, нам придется пойти на переговоры о мире с Германией, если ничего не будет сделано в этом направлении. Также я прошу как можно быстрее выполнить наши заказы, оплаченные нашим же золотом, в надлежащем виде и в кратчайшие сроки. Иначе нам грозит отступление, как и в пятнадцатом году. Солдаты просто слишком устали. Они все чаще и чаще требуют мира, и я не могу не прислушаться к их просьбам. Думаю, господа, это все то, чем бы я хотел с вами поделиться. Я вас слушаю, господа послы.

Палеолог сглотнул.

— Россия затратила намного меньше усилий, чем Франция! Сливки нашего общества гибнут, наше население, несопоставимое с вашим, ощущает на себе все тяготы войны, мы тоже испытываем трудности, ваше высокопревосходительство. Я понимаю, что вам невероятно трудно, но мы также находимся не в лучшем положении. Я постараюсь убедить правительства Стран согласия и Штатов в том, что Россия нуждается в кредитах на новых условиях. Со своей стороны, насчет поставок, должен заметить, что в вашей стране дело с транспортным сообщением поставлено из рук вон. Глупо доставлять новые грузы в российские порты, когда многие ящики с заказами врастают в землю, месяцами и годами нетронутые.

— Разберемся, мсье Морис, разберемся. Все наладится, нашей стране нужен порядок и затишье на фронтах. Нам придется затратить неимоверные усилия, чтобы продолжить войну. Прошу вас, не забудьте это.

«Солдафон и чем-то похож на Николая Николаевича. Нам он не так опасен, как Николай Александрович. Все эти замашки показать свою силу и разговоры о порядке, который должно навести железной рукой, — обычные мысли для офицера. Можно работать», — думал Бьюкенен.

— Я сообщу о нашем разговоре, Кирилл Владимирович, в Лондон, — передал через переводчика Бьюкенен, тяжело вздохнув.

— Благодарю, господа. Надеюсь, мы найдем общий язык.

Сизова так и подмывало спросить: «Надеюсь, с Сиднеем Рейли и Освальдом Рейнером мне так же легко будет договориться,[5] как с вами, господа». Но нет, нельзя было, вся игра сорвалась бы.

«На сегодняшней встрече с великим князем Кириллам. Этакий Николай Николаевич, но менее популярный в народе, готовый навести порядок в стране и продолжить войну с Центральными державами. Выдвигает ряд условий, требует изменения условий кредитования и увеличения объемов поставок. Все время ссылается на усталость страны и армии от войны. Из речи можно сделать выводы, что относится несколько отрицательно к нашей политике по отношению к своей стране. Солдафон, не упускает случая показать свою силу. Выдвинул популистские предложения по проведению реформ, желая добиться популярности в стране. Имеет некоторый авторитет среди частей, подавивших восстание в Петрограде. Проводит перестановки в офицерском составе. Ожидается принятие им мер по наведению порядка в прифронтовой зоне и переход железных дорог под контроль Ставки либо Корпуса жандармов».

Это сообщение пошло по дипломатическим каналам в Лондон, к Ллойд Джорджу…

А Кирилл, когда Бьюкенен только-только сел за его составление, уже начал обсуждение с министрами ситуации в стране и предложил, а точнее, потребовал исполнения своего плана по решению хотя бы части проблем в экономике…

ГЛАВА 5.

Вдалеке чернели форты Кронштадта. Русская крепость, заложенная Петром, прикрывавшая Северную столицу целых три века, теперь стала оплотом мятежников. В Петроград восставшие матросы прорваться не смогли, как и воспользоваться захваченными кораблями: Гельсингфорсская эскадра блокировала «Ключгород». А прежде куски льда, которым полнились воды залива, мешали нормальному судоходству.

Щастный с болью в сердце отстранился от бинокля.

— Начать обстрел.

Мятежные матросы сдаваться не собирались, понимали, что многих и многих ждет заслуженная кара за бунт и за бесчинства на «святой матросской земле».

Мичману Владимиру Успенскому выпало отстоять «собаку», как звали вахту с полуночи до четырех часов утра на Балтийском флоте. Молодой офицер коротал время за разговорами с вахтенным унтерам.

Тишина, разве что кое-где звенят склянки. Все затихло, как море перед бурей.

И вдруг, часа через два, начали слышаться крики. Приглушенное пение. Пистолетные и ружейные выстрелы. Матросы обходили корабли, которые носом были повернуты к молу. Крики. Выстрелы. Снова и снова.

Два тела сбросили с кормы на лед, начавший багроветь.

Минута-другая — и толпа ворвалась на «Терек», где и был Успенский. Ухмылки, брань, запах перегара — и револьвер мичмана, который уперся ему в лоб. Руки связаны за спиной. Мгновения растягивались в вечность, чтобы потом взорваться сверхновой.

— Эт не «дракон», эт с Черного, учится, от самого Колчака! — за Успенского вступился тот самый вахтенный. Дуло револьвера его рука отвела ото лба Владимира.

— Ааа… — протянул один из матросов. — Ну, нехай живет. Пока.

И щербатая ухмылка во весь рот. Звук отпирающегося светового люка — и удар о стол, стоявший в офицерской кают-компании. Успенский добрался до каюты, где к тому времени начали собираться пока что пощаженные офицеры-балтийцы. Мичман спрятал деньги в ботинки — а через несколько минут пришла все та же бравая команда. С ленточками «Полуэкипажа» на фуражках — и с полными карманами. Всех выживших офицеров обирали: говоря, что ищут оружие, забирали бумажники, часы, обручальные кольца…

Еще пять таких обысков, и новые матросы, которым не оставалось чем поживиться, злились, ругались, били револьверами, кто под руку попадался.

Утром снова — пришли, те же, из полуэкипажа. Срывали погоны, нередко с кусками рукавов, собрали офицеров и кондукторов. Повели через Якорную площадь. Навечно застывший Макаров смотрел на труп адмирала Вирена, неделю назад катавшегося на коньках, а теперь развалившегося на снегу. Стало дурно при виде рва, заполненного скрюченными телами офицеров.

— Куда нас ведут? — наконец-то спросил Успенский.

— Не хотим пачкать собачьей кровью кронштадтскую землю, будем на льду расстреливать офицерье! — злобно ответил матрос.

Залив. Успенский вспомнил волны Черного моря. Адмирала… Ну что же, раз, два, три, пли…

Щелкнули затворы. А Успенский все стоял и стоял. По льду забегали солнечные зайчики. А сзади несся хохот матросов. Мучения только начинались…

Тюрьма. Сам начальник тюрьмы, избитый прикладами, присоединился к офицерам. Сперва — одиночная камера.

Сосед повесился через два дня. Молодой поручик по адмиралтейству. Матросы, придя через некоторое время за трупом, лишь жаловались, что теперь труп тащить — мучиться, надрываться… Постоянно неслись полусумасшедшие крики…

Какие-то люди постоянно заглядывали внутрь. Потом — общая камера. Шесть десятков человек, спавших на полу (нары забрали), страдавших от холода и волнения, непонимания, что же происходит… На завтрак — кипяток, на обед — барский стол — похлебка из нечищеного картофеля и ржавых голов селедки.

А потом — снова залив, расчищавшийся ото льда. Черные силуэты на самом горизонте, в которых едва-едва, только чутьем можно было угадать корабли Гельсингфорсской эскадры. Волны играли с льдинками, игравшими всеми цветами радуги на солнце. Успенский не услышал щелчка затвора. Только ноги почему-то разом подкосились. Молодой мичман умер наполовину седым…

Дыбенко, ставший вождем мятежного Кронштадта, отказался проводить переговоры. После этого предложения на берегу остались лежать десятки убитых офицеров. Самые буйные кронштадтцы просто подмяли под себя всех остальных, и ни на какие уступки идти бы просто не дали. Расстрелом офицерства «буйные» пытались отрезать путь обратно, шанс на переговоры. Да и с каждым убитым или умершим офицером надежд на помилование поубавилось. С топливом стало плохо, с едой — еще хуже. Некоторым недоставало и еще кое-чего — марафета…

Но Дыбенко все-таки держал в кулаке Кронштадт, наверное, еще бы немного, и его бы подняли на штык, или выстрелили в затылок, но не случилось: Щастный собрал возле Кронштадта практически всю крупную «артиллерию» Балтийского флота. Кирилл Владимирович попросил не церемониться. Сизов с недоброй усмешкой подумал, что потихоньку начинает походить на большевиков. Не хватает только идущих на штурм Кронштадта депутатов Съезда и сообщений в газетах о раскрытии контрреволюционного заговора…

Бух. В крышу одного из фортов попал первый снаряд. В разные стороны разнесло опилки, в которые превратились доски, и кирпичную крошку. Кронштадтские орудия молчали. В горячке мятежа перебили всех, кто смог бы грамотно ими управлять, корректировать огонь…

Бух. Снова — крыша форта. Кронштадт лежал как на ладони. Тут, даже особо пристреливаться не надо было…

Бух. Снесло крыло здания минных классов.

Бух. Снаряд прорыл воронку возле самого памятника Макарову, но тот устоял…

— Прекратить огонь! — Щастный первым не выдержал вида расстреливаемого из русских пушек русского же Кронштадта. Вгляделся в бинокль. Он надеялся разглядеть через стекло белое полотнище… Пусть они сдадутся! Не превращать же детище Петра в искореженные развалины!

Нет, флаг не поднимался над Кронштадтом…

Бух. Бух. Бух. Теперь вся эскадра обстреливала этот ключ к Петрограду…

Разлетающиеся в стороны кирпичи и камни, доски, обращавшиеся в труху…

Бух. Бух. Бух. Бух. Бух. Снаряды теперь буравили не только форты, но и жилые помещения, разворотили здание тюрьмы…

Наконец-то ответили орудия Кронштадта. Недолет, причем преступно сильный: выстрел дал ужасный промах…

Бух. Бух. Бух. Бух. Бух. Орудия кораблей подавили даже не начавшие оживать пушки фортов. Кронштадту было просто нечем ответить…

В какой-то момент Щастный снова приник к биноклю: кажется, солнечный блик скользнул… Нет, невозможно… Да, да, да!

— Прекратить огонь! Они выбросили белый флаг!

Команды Рижской эскадры похолодели, едва ступили на землю острова…

На берегу валялись никем не убранные трупы. Земля была усеяна обломками зданий, пострадавших от обстрела, изрыта еще теплящимися воронками…

А навстречу напряженным морякам выходили кронштадтцы, подняв руки кверху. Впереди шагал, подгоняемый пинками, измордованный, затравленный Дыбенко. Его сподручники просто решили откупиться, выторговать себе хоть какое-то снисхождение, «явив пред очи» одного из заводил мятежа. Шагах в десяти от несостоявшегося владыки Кронштадта еле плелись немногочисленные выжившие офицеры и кондукторы. Синяки, ссадины, кровоподтеки, переломанные пальцы, прижатые к груди, перебитые руки. Одного мичмана несли на руках: тому сломали ноги во время допроса. Несколько матросов полуэкипажа, мучившиеся от ломки, с чего-то решили, что у этого мичмана есть или марафет, или нечто похожее. И, конечно, не захотели поверить заверениям офицера в обратном. Прикладами били очень долго и с каким-то особым, извращенным наслаждением…

Суд над кронштадтцами устроили тут же несколько дней спустя, а до того всех матросов загнали в уцелевшие здания, приставив охрану. Щастный лично обещал смилостивиться над теми матросами, кто укажет на зачинщиков и особо рьяных делателей свободы на флоте, палачей офицеров и пристрастившихся к марафету. Сперва молчали. До утра. Ночью многим стало ясно, что дело плохо: в Кронштадт прибывал один корабль за другим. Сизов по прямому проводу попросил Кутепова обеспечить в «Ключгород» прибытие газетчиков, депутатов распущенной Думы, боевых офицеров, иностранных представителей — всех, кого только можно было. А потом…

Потом надо было успевать только слушать и записывать то, что заключенные рассказывали. Соседей по камере и вообще всех, кто когда-либо не приглянулся, обвиняли во всех смертных грехах, надеясь на лучшую участь для себя, наговаривали. Но были среди этих рассказов и правдивые, нужно было только понять, кто на самом деле зверствовал во время мятежа, а на кого просто навели поклеп. Жаль только, что это подчас оказывалось слишком трудным занятием…

Щастный настоял на том, чтобы заседание суда провели прямо на кронштадтской земле, у памятника Макарову. Расставили стулья, установили импровизированную кафедру для обвинителей и присяжных поверенных. Обвиняемых, зачинщиков мятежа и наиболее зверствовавших матросов окружило несколько цепочек караульных. Но кронштадтцы и думать не могли о том, чтобы попытаться сбежать: с острова пути не было. Разве что под огнем Балтийского флота…

Флаг-капитану второй приказ дался очень тяжело, но пришлось запретить хоронить тела погибших во время мятежа офицеров. Приглашенные из Петрограда разевали рты, глядя на разрушения и десятки трупов в сколоченных наспех гробах, которые матросы и кирилловцы проносили мимо собравшихся. Защелкали фотоаппараты, хроникер задвигал ручки кинокамеры…

Дыбенко стоял, не шелохнувшись, изредка зыркая на судей, обвинителя и собравшихся, шикая на «собратьев» по несчастью. Присутствие духа не отказало ему и в этот раз. Только вот удача явно отвернулась от красного балтийца…

Обвинитель зачитывал одно за другим преступления, в совершении которых был повинен Дыбенко. А гробы все несли и несли, исковерканные, синюшные лица, к которым прикоснулся тлен, вывернутые в невероятных положениях руки, ноги, скрюченные пальцы, у кого-то невероятно спокойное, у кого-то перепуганное выражение на челе…

Макаров недобро поглядывал на собравшихся на судилище, указывая пальцем на море, на корабли эскадры — и на Дыбенко, задравшего высоко вверх голову. А еще — на Морской собор, оставшийся нетронутым во время бомбежки. Кресты стояли не покосившись, и лишь стекла оказались выбиты после выстрелов. Громада этого святого здания давила, обволакивала, нависала над публикой и участниками процесса.

Дыбенко предоставили последнее слово. Вот-вот должна была решиться его участь. Он злобно поглядел на выживших после мятежа, офицеров, дававших показания по ходу процесса, а затем коротко произнес свою последнюю речь:

— Я признаюсь, что бил «драконов» и зверей. Я признаюсь, что хотел сбросить ярмо буржуев и дворяшек, царя-кровопийцы и убийцы, начавшего эту дрянную войну, в которой нас используют лягушатники и лимонники. Я признаюсь, что дрался за свободу матросов и мир. Но я не боюсь вашего наказания! Мы еще посмотрим, чья возьмет! — закончил Дыбенко, вскинув голову и посмотрев прямо в глаза бронзовому Макарову. Адмирал молчал…

А вот многие соратники матроса-анархиста оказались не так крепки душой.

— Эт все он, он, искусил, Сатана! А я — че? Я — ниче не делал, невиноватый я! Невиноватый!

Присяжные поверенные, защищавшие Дыбенко и прочую братию, старались изо всех сил, но даже они нет-нет да поглядывали на руины зданий Кронштадта и ров, который до того был завален трупами матросов…

Иные же просто молчали или плевали в землю в ответ на предложение последнего слова на этом процессе. Щастный просил, чтобы приговор был вынесен как можно скорее: и так все ясно было…

И снова — работающие кино- и фотоаппараты. Журналисты что-то помечали в своих блокнотах, немногочисленные дамы хватались за сердце, офицеры Петроградского гарнизона вспоминали события недавнего мятежа, а моряки недобро, ой как недобро смотрели на подсудимых. Даже во взглядах, падавших на Дыбенко, мешались ненависть, отвращение, желание отомстить и уважение к выдержке анархиста…

Всех приговорили к расстрелу, с исполнением сразу же после зачитывания приговора, на том же самом берегу, который обагрила кровь офицеров. Судьба будто бы хотела уравнять и тех, и других. Но смерть это сделала лучше, чем всякие реформы и революции…

Густав Маннергейм целыми днями не мог выделить нескольких минуток, чтобы отдохнуть. Сперва нужно было перевести на финский обращение великого князя Кирилла Владимировича, затем продолжить телеграфное сообщение с Петроградом: из столицы прибыли неожиданные вести о назначении на должность главы Петроградского военного округа Кутепова, знакомого по времени службы в столичной гвардии. На него можно было положиться, тем более Маннергейм узнал, что Александр Павлович был одним из тех, кто удержал Петроград от захвата мятежниками. Правда, стоило это немалой крови…

Но тут — новая напасть. Финны просили вернуть конституцию, продолжить ее действие. Для достижения этой цели сейм и гражданские власти угрожали «ухудшением отношения к центральной власти и русскому гарнизону». Похоже, особо горячие головы решили, что если уж в «метрополии» политический кризис, малолетний император у власти и до сей поры почти никому не известный чем-либо выдающимся Кирилл Владимирович, то можно и выторговать себе что-нибудь.

— Не имею ни малейшего желания исполнять эти требования, — заявил Маннергейм на очередном собрании сейма, обращаясь к депутатам на их родном языке. — Прислушайтесь.

Депутаты заволновались, начали посматривать по сторонам, боясь, что еще секунда-другая — и в зал заседания ввалится толпа русских солдат усмирять зарвавшихся финнов.

Прошла секунда. Затем — минута. Еще одна. Еще. Все молчали. Ничего не случалось.

— Что же вы имели в виду? Чего вы ждете? Ведь ничего не происходит! — наконец-то вопросил один из сидевших поближе к трибуне депутатов.

— Вот именно: ничего! Тишина, господа, тишина! А в эти мгновения в Ставке уже собираются новые командующие войсками, Балтийский флот готовит решительный удар по Кронштадту. Неужели вы думаете, что регент просто так сейчас, в этот момент, позволит вернуть Финляндии конституцию? Это просто невозможно! Ни на одну подобную уступку великий князь не пойдет. До этого он проявлял только силу в своих действиях, силу, решительность, настойчивость, непредсказуемость. Петроград был успокоен едва ли десятком тысяч настоящих солдат, а в нем живет не намного меньше, нежели во всей Финляндии, не говоря о Хельсинки, — Густав, чтобы хоть как-то склонить на свою сторону депутатов, использовал финский вариант названия города. — Но Финляндия выиграет больше, если подчинится, пойдет вместе со всей страной в войну.

— Бездельникам ничего не дадут, но тем, кто хоть что-то сделает для дела общей победы, или хотя бы будет иметь повод о таком заявить, многое позволено.

Маннергейм улыбнулся. Что ж, за время службы в гвардии он тоже поднаторел в красноречии. А может, просто положение обязывало…

— Стоит просто организовать несколько отрядов, которые затем регент использует для мирных дел, охраны железных дорог и далеких от фронта мест вроде Самары, Царицына, Ростова. Пару тысяч добровольцев, горячих голов, желающих несколько раз стрельнуть из ружья хоть по кому-нибудь — а взамен множество уступок со стороны власти. Думаю, вы уже ознакомились с проектом новой конституции. Великий князь многое обещает, но вряд ли что-либо даст, если великая Финляндия окажется безучастна в это время. Подумайте, просто согласие на организацию добровольческих отрядов в крупнейших городах нашей родины — в обмен на множество уступок, а главное, вполне закономерных и законных.

Густав ждал реакции депутатов. Он очень не любил болтовню, погубившую не одну войну, но что оставалось делать? Финляндия была этакой колонией, доминионом России, а не одной из многочисленных губерний. Столыпин даже поставил условие, что заказы у финских предприятий будут на тех же условиях заключаться, что и заказы у зарубежных. Да и велика губерния, с которой у остальной страны нормальная связь только по одной железной дороге и Балтике…

Лавр Георгиевич Корнилов очень своеобразно выглядел на смотре войск Северного фронта. Совсем невысокий, заложивший руки за спину, в маленькой фуражке, «застегнутый на все пуговицы», он все-таки производил грозное впечатление на солдат и офицеров. А уж когда начинал речь, о патриотизме и скорой победе, о вере в русского воина, которому вот-вот суждено вернуться к сохе или за станок…

К сожалению, эти речи едва ли могли найти отклик в душах солдат. Уставшие, сидевшие неделями и месяцами то в грязных и сырых, то в промерзших, заледеневших окопах и траншеях, не получавшие новой формы, надевавшие износившиеся сапоги, получавшие скудную пищу… А некоторые — так и вовсе не получавшие: ни валенок, ни сапог не было, и зимой нельзя было выйти к полевой кухне, за едой, чтобы не отморозить себе ноги или не подхватить воспаление легких или что-то не менее опасное. Давным-давно не видевшие нормальной бани и брадобрея, завшивевшие, смутно понимавшие, зачем нужна эта длящаяся уже третий год война.

Сложно было. Очень и очень сложно…

Но делать было нечего: нужно было продолжать бороться. Иначе к чему тогда были миллионные людские потери, сотни тысяч калек, миллиардные затраты, километровые линии окопов и воронки от артиллерийских снарядов по обе стороны фронта, разносившийся над полями сражений иприт, тиф, косивший армии не хуже вражьих пуль и пушек…

Новый главнокомандующий Северным фронтом окинул взглядом солдатские ряды. Это были образцовые солдаты: шинели латанные не более трех-четырех раз, более или менее сносно отдававшие честь и стоявшие во фрунт, с винтовками у каждого, а не по одной трехлинейке на двоих…

Сердце обливалось кровью при виде таких образцов: ведь какими же тогда были «ненадежные» части?

— На долю каждого из вас выпали испытания. Знаю. Я был в плену. Пулям не кланялся, германца не боялся, руки мои не дрожали, когда австрийские патрули были вокруг. Ходил в атаки. Врага в лицо знаю, знаю, что у него там внутри. У них обычная кровь, не отличается от той, что по вашим жилам течет. И били мы их, били везде. И будем бить! А то ишь, зарвались! Да сколько можно терпеть, здесь сидеть? А знаете, почему вы здесь месяцами сидите? Я вам отвечу, — боитесь. Боитесь германца, мира хотите, под бок к женке?! А что немцы уже поделили загодя землицу до самого Урала, между своими колонистами да магнатами. Круппу на откуп — Малороссию. Он будет кормить тех рабочих, которые пушки для армии делают, хлебом, испеченным из вашего же зерна, поить водицей из ваших же колодцев, женить на ваших же женах и дочерях. А те отплатят новыми снарядами и пушками, и ляжете вы в сырую землю. Но только если испугаетесь, сложите руки да крикнете на весь честной мир: «Струсили, братцы, вяжите голыми руками, сердце в пятки ушло!» Что, думаете, не скажете? А сейчас о чем думаете? А вы должны думать о победе, о том, как пройдетесь по родным местам, глядя всем прямо в глаза, и ни одна сволочь не посмеет сказать, что вы плохие сыны своим отцам! Мужайся, народ русский, мы победим! Мы еще покажем Европе, как надо воевать и как надо гулять! Мы еще пройдемся по Берлину и Вене, смеясь над струсившими германцами и австрияками! Мы победим!

Слова, конечно, солдат уже мало вдохновляли: люди просто устали. От всего… Но… что было делать? Хоронить мечты на победу, забыть о трех годах нескончаемой череды сражений и смертей?

Но слова всегда останутся только словами: поэтому Корнилов вечером того же дня уже распространил по всему Северному фронту приказ о расстреле всякого дезертира, агитатора, призывающего к миру. На очереди был тыл. И даже у Лавра Георгиевича с Куропаткиным вставали волосы дыбом, когда они пытались разобраться в этом хитросплетении. Целые части уводились с фронта, чтобы разгружать составы с оружием и продовольствием, подвод не хватало, на железных дорогах творилось нечто между хаосом и партизанской войной — против действующей армии. Во всяком случае, так начало казаться. Еще три года назад начали твердить, что без чьей-то руки такого не могло начаться. Но… Россия… Надо было разбираться, иначе — поражение, подобное смерти…

ГЛАВА 6.

— Господин Сгибнев? — Возле самого дома путь заядлому яхтсмену, электротехнику Сгибневу преградили двое человек. Обычные френчи, потертые краги, кепки, как у героя рассказов одного англичанина. Яхтсмен забыл его фамилию…

— Да, — яхтсмен смутился. — С кем имею честь…

— Боюсь, чести у вас давно нет. Отдельный… — тот, что повыше, на мгновенье замялся. — Служба безопасности империи. Просим пройти вместе с нами.

Сгибнев побледнел, его руки задрожали. «Предали… кто же предал? Меня сдали жандармам!»

Электротехник рванулся было, но его повалили на землю и завернули руки за спину. На умения контрразведки переименование службы и объединение с жандармами никак не повлияло. Разве только сотрудники СИБ еще не привыкли к новому названию, часто называя себя по-старому…

На Севастопольской верфи случился переполох. Утром на работу не вышло несколько инженеров и рабочих. Посылали домой вестовых: семьи, домохозяева или дворники, смущаясь, говорили, что пропавшие либо вышли из дома с утра, и никто их не видел после, либо разводили руками…

В Николаеве в дверь городского головы раздался требовательный стук. Прислуга Матвеева пошла открывать. Скрипнула дверь. Гости перекинулись несколькими тихими фразами и прошли наверх, в комнату городского головы.

— Что вы здесь делаете? — Хозяин дома как раз изволил откушать в своем кабинете. Рюмочка «беленькой» застыла в зажатой руке у самого рта. — Чего вам здесь надо, по какому праву, я вас спрашиваю, вы отвлекли меня от важных дел?

— По этому праву. — Гость ткнул в лицо Матвееву листок гербовой бумаги.

Городской голова шумно втянул воздух носом, опрокинул в рот рюмку водки, вздохнул и поднялся из-за стола.

— Все-таки нашли. Эх, франт-собака, пропади все пропадом, — Матвеев махнул рукой. — Ну, пошли, что ли, служивые? Эх, не пожил, франт-собака, не пожил, как следует!

Похоже, «беленькая» подействовала…

— Господин Феоктистов, прошу вас, не нервничайте. — Инженер Николаевской верфи заперся в комнате, обещая живым не даться. К сожалению для Феоктистова, его «крепость» была глухой, без окон, с одной дверью. Деваться было некуда. Выстрел. Еще один — и замок отлетел в сторону.

Револьвер нацелился прямо в лоб инженеру, несколько лет назад завербованному германским резидентом Верманом. Феоктистов был намного храбрее, соглашаясь устроить диверсию на «Императрице Марии» в обмен на восемьдесят тысяч рублей золотом после победоносного окончания Германией войны…

— Именем Его Императорского Величества, вы, господин Феоктистов, обвиняетесь в шпионаже в пользу Германии, саботаже и измене Родине. И в ваших же интересах вести себя как можно спокойней и разговорчивей.

— Гады, — сплюнул Феоктистов, поднимая кверху руки. Бежать было некуда, да и незачем…

Весь день только что образованная Служба имперской безопасности, созданная по указу Кирилла Владимировича и объединившая Военную разведку и Отдельный корпус жандармов, устраивала облавы на севастопольских и николаевских агентов Германии. Регент, снова поразив подчиненных своей информированностью, указал на почти три десятка человек, занимавших разные посты. Но все должно было проходить как можно тише, чтобы затем появился шанс использовать агентуру. Получалось не везде, но все-таки…

— Александр Васильевич, да что же это такое творится? Меня, честного офицера, кровь проливавшего за царя, обвиняют в шпионаже в пользу Германии! Немыслимо, уму непостижимо! Александр Васильевич, скажите же им!

— Думаю, жандармы разберутся. Если вы не виновны, то зачем вам волноваться? Просто так жандармы никого хватать не будут. Я надеюсь, что все разрешится. Вы же невиновны, я надеюсь?

— Александр Васильевич…

Забрали…

Несколько человек попали под руку Службы и в самом штабе Черноморского флота, и в гарнизоне…

Частый гребень контрразведки собирал по побережью богатый урожай подозреваемых в службе на германскую разведку. Золото, привилегии — для русских, шанс послужить за фатерлянд — для осевших здесь немцев. Вторых можно еще было понять, историческая родина — это все-таки родина, да и не так уж много таких набиралось по сравнению с теми, чьей Родиной была Россия: таких Кирилл Владимирович попросил не сильно щадить. А заодно приказал использовать всех выявленных шпионов для двойной службы, завербовать на русскую службу. С немцами пора было начинать «радиоигру». Пусть узнают, что такое настоящая дезинформация…

Заодно во время облав на юге России Служба имперской безопасности должна была получить необходимый опыт. Кирилл Владимирович, к счастью, подготовил инструкции еще в первые недели февраля. Они закладывали новую основу работы разведки и контрразведки. Только нужна была практика, практика и еще раз практика. Благо люди в Службе подобрались невероятно способные, жандармы, в чьей преданности и знаниях Кирилл ни на секунду не сомневался. Именно потому их и пытались уничтожить во время революции, которую Сизов смог остановить.

Арестованные потихоньку начинали давать показания. Тысяча девятьсот седьмой год. Столыпин третьего июня затянул на шее революции свой известный галстук. А в далеком от столицы городе Николаеве на судостроительный завод под видом инженеров прибыла группа немецких агентов. Пока кайзер «Вилли» убеждал «Никки» в своей преданности дружбе двух императоров и желании мира во всем мире, глава германской резидентуры Верман потихоньку создавал целую агентурную сеть. Закончивший учебу в Германии электротехник Сгибнев, городской голова Николаева Матвеев, инженеры корабельной верфи Линке, Шеффер, Феоктистов. Последнему вместе со Сгибневым посулили огромные суммы после войны.

Виктор Эдуардович Верман, много лет учившийся в рейхе и Швейцарии, родившийся в Херсоне, инженер завода «Руссуд», работал на заводе «Наваль», надзирая за строительством броненосца «Златоуст», служивший под началом вице-консула Винштайна, который вовремя, за несколько дней до начала войны, успел скрыться в Германию. Этот гауптман германской армии возложил роль главы агентурной сети именно на Вермана. Одесса, Херсон, Севастополь, Николаев… Десятки имен, сотни тайн и секретов. Одна измена, одно дело на всех.

Охочий до денег Сгибнев, хозяин мастерской, добывал для Вермана сведения об электросхемах артиллерийских башен строившейся «Императрицы Марии».

А потом — взрыв на броненосце.

Смирнову четырнадцатого октября легла на стол записка от жандармского управления Севастополя:

«Матросы говорят о том, что рабочие по проводке электричества, бывшие на корабле накануне взрыва до 10 часов вечера, могли что-нибудь учинить и со злым умыслом, так как рабочие при входе на корабль совершенно не осматривались и работали также без досмотра. Особенно высказывается подозрение в этом отношении на инженера той фирмы, что на Нахимовском проспекте, в д. 355, якобы накануне взрыва уехавшего из Севастополя… …Взрыв мог произойти от неправильного соединения электрических проводов, так как перед пожаром на корабле погасло электричество…».

Вернера депортировали. Но взрыв все-таки произошел…

А теперь Кирилл решил, что ждать больше некогда, надо брать всех сразу, чтобы пикнуть не успели, нельзя никого упускать…

Но работали сибовцы все-таки громко, у противника появились первые сомнения…

Кирилл в инструкциях указал, что должно быть создано «прикрытие»: обеспечить вызов в какой-либо другой город якобы по рабочим делам. Кому-нибудь — «устроить больного родственника», родившегося крестника — хоть что-нибудь. Должны быть сомнения у противника, а не уверенность… Нужно выиграть время, хоть немного…

Кутепов также не сидел, сложа руки в Петрограде. Он помог устроить «облаву» на всех, кто подозревался в работе на немецкую резидентуру…

— А ты как к революцьи-то относишься, браток? — К молодому матросу минной дивизии Грудачеву подошли трое уже немолодых, матерых балтийцев.

Ну а как к ней может относиться человек, которому уже опостылело то, что было прежде? Балтийцы чего-то подобного и ожидали…

— Так вот, братушка, тебе революция первое задание дает! Сволочь и кровопийца Непенин приговаривается революцией к смерти! И приговор ее должен быть сегодня приведен в исполнение!

В ответ — согласие…

«Я вглядывался в адмирала, когда он медленно спускался по трапу. Невысокого роста, широкий в плечах, с рыжей бородкой, вислыми усами и бровями, он был похож на моржа… Спустя несколько минут приговор революции был приведен в исполнение. Ни у кого из четверых не дрогнула рука, ничей револьвер не дал осечки», — так вспоминал Грудачев о свершившемся.

Контрразведка смогла найти Грудачева, но оказалась бессильна в поисках трех остальных балтийцев. Фон Коттен, на чьи плечи было возложено руководство Службой имперской безопасности, чувствовал себя китом, бившимся о рифы, которые не давали ему плыть дальше: двигаться было бесполезно, отступить мешали волны, но не пробраться вперед нельзя…

Через тех троих фон Коттен хотел выйти на организаторов тех расстрельных команд, что ходили по кораблям со списками «опасных офицеров» и убирали одного за другим… Бах-бах — и на следующий корабль. Снова «бах-бах» — и снова другой корабль…

Кирилл очень хотел оказаться на месте тех людей, что сейчас брали агентов и работающих на них людей на юге, в Петрограде, вот-вот должны были добраться и до финских и прифронтовых…

Уже второй час шло заседание правительства. Все сидели будто прибитые. Спеси у Гучкова как не бывало, он все время думал о том, что за стенами дома — сотни кирилловцев, Ставка потихоньку уплыла из-под его влияния, а самому Александру Ивановичу приходится сидеть с этим чудовищем великим князем. Разыграв комедию перед союзниками, пригрозив своим министрам, раздав полным-полно обещаний народу насчет реформ, разослав в разные части страны наивные манифесты с предупреждениями против погромов помещичьих усадеб и латифундий, Кирилл Владимирович явно что-то замышлял. И, черт побери, было совсем неясно, что именно…

Георгий Евгеньевич уже сорвал голос. Пытался объяснить регенту, что его обещание земли (к счастью, оно было дано в очень туманных формулировках в манифесте, который разошелся по городам и весям империи) — путь в пропасть, это нечто похлеще «Утопии» Томаса Мора. Львов надеялся доказать всю глупость идей Кирилла, которыми поделился великий князь с Думой и правительством.

— Кирилл Владимирович, не забывайте, именно немногочисленные крупные хозяйства дают большую часть хлеба — основы нашей экономики. Откуда мы будем брать деньги, если их поделить между миллионным крестьянством? Те хорошо если себе на прокорм выращивать будут. Вспомните пятый год, погромы усадеб и прочее. Никакие воззвания этого не остановили, только вмешательство армии и полиции. А сейчас… сейчас это уже скоро начнется, если уже не началось! И как крестьяне будут делить? Да они наплюют на земельные комитеты, возьмут винтовки с дрекольем и пойдут делить землицу, поделив тот свет между бывшими ее хозяевами. Вы отдаете отчет в непродуманности ваших предложений по поводу земельного вопроса? Не говоря уже про остальные…

— Что вы предлагаете, Георгий Евгеньевич? — спросил Кирилл. — Мы не можем не решать этот вопрос. Да, Петр Аркадьевич говорил, что нельзя разрешить земельный вопрос, его нужно разрешать. Но Столыпин жил не на третьем году войны с половиной Европы. У нас в стране скоро посевная. Мы нуждаемся в будущем урожае, как никогда прежде. В стране назревает голод, слишком много кормильцев ушло на фронт. У нас нет времени на либеральные заигрывания.

— Однако это по-варварски, это просто глупо — так раздавать землю, это…

— Георгий Евгеньевич, а вы думаете, что я вот-вот начну ее раздавать? Вам не кажется, что скорее я вот-вот начну вовлекать буйные головы в обсуждение этой проблемы, тушить назревающий пожар понемногу. Пока что — обещание. Мы выиграем как минимум несколько месяцев. Затем потихоньку начнется претворение в жизнь настоящей аграрной реформы, а не кальки с тех лозунгов, которые пока что остужают революционный пыл российского народа, направляя его в несколько иное русло. Георгий Евгеньевич, на ваши плечи и плечи работников вашего аппарата ляжет выработка условий предоставления земли крестьянам за Уралом, в степях Дикого поля, на Кавказе, Кубани, Ставрополье, Таврии. Нам нужна форсированная столыпинская программа. Мы переведем все земли, заложенные помещиками, церковные и монастырские в собственность государства. Церковь слишком долго радела только о мирском, забыв о духе. Между тем мы созовем собор, которому нужно будет избрать нового патриарха православной церкви, переведем Синод в его ведение либо вообще распустим этот орган. Тем самым канет в Лету изжившая себя система контроля за церковью. К сожалению, священники по большей части походят на чиновников. А это совершенно неправильно. Паства просто этого не понимает. Заодно мы простим недоимки по выкупным платежам, обязательные платежи за землю мы отменим, устроив признание всех земель, находящихся в собственности у крестьян. Каждый сельский обыватель России, не являющийся жителем царства Польского, княжества Финляндского, Туркестана, Хивинского и Бухарского эмиратов и Кокандского ханства, должны будут иметь право собственности на определенное количество десятин. Лично я предлагаю для нечерноземных губерний двадцать десятин, в Черноземье — по пятнадцать десятин, а на территориях за Уралом и на Кавказе — по тридцать десятин. Местное чиновничество, подконтрольное только министерству земледелия, императору и мне, как регенту, при надзоре со стороны полиции и сельских сходов, должно оформлять такое закрепление и определять точные размеры надела в каждом случае. Нужно также проработать условия переселения в случае нехватки у крестьянского хозяйства земли на свободные земли в губернии либо за Урал. Плюс должна быть предусмотрена возможность выдачи кредитов на устроение хозяйства с пятью процентами годовых на срок до двадцати пяти лет под залог земельного надела. Крестьяне должны иметь возможность вернуть кредиты, как натурой, так и деньгами, или и деньгами, и натурой — по выбору самого крестьянина, взявшего кредит. К тому же в случае голода и засухи более двух лет подряд должна быть предусмотрена отсрочка на пять и еще некоторые. Все это должно быть разработано в кратчайшие сроки: вам дается полторы недели на переложение моих предложений на бумагу, и еще две недели — на первые действия в этом направлении. Пусть народ видит, что мы уже что-то делаем. А через год у нас уже будет отработан механизм, люди увидят государство в действии, эффективность его политики. Надеюсь, что текущая цель, как ваша и всего вашего министерства, ясна?

К счастью, в Ставку уже понемногу «переселялись» из Петрограда аппараты министерств со всей необходимой документацией и прочими нужными для работы вещами. Правда, с жилыми и рабочими помещениями появлялись затруднения, однако лучше поработать в тесноте, нежели поминутно поглядывать на улицу и думать, появятся ли там манифестанты с камнями или восставшие солдаты гарнизона с винтовками…

Повисло гнетущее молчание. Кирилл вновь поставил в тупик министров. Но Львов, немного замявшись, все же нашел выход.

— Для этого нужен разветвленный полицейский и чиновничий аппарат. Для кредитов также нужны средства. Нужны хорошие кадры. Но где мы сможем их взять в настолько короткие сроки? Это просто невозможно. Вы сами сказали, что на носу посевная… Однако… Где мы возьмем уже сейчас рабочие руки? Рабочих рук нету, убирать хлеб некому…

Кирилл Владимирович чувствовал, что настал его шанс устранить от «кормушки» без лишнего шума бывшего председателя Союза земств и городов. Георгий Евгеньевич проявил свою некомпетентность. Вот если бы он призывал к перевороту или революции — это ладно, «общественность» бы не поняла, начались бы демарши пока что слишком влиятельных людей… А так…

— Вы показываете свою полную некомпетентность, Георгий Евгеньевич. Боюсь, ошибкой было ставить вас на этот пост. К сожалению, сейчас стране и ее народу требуется настоящий специалист в этом деле. Однако же…

Родзянко отер пот со лба.

— Георгий Евгеньевич, я надеюсь вечером увидеть ваше прошение об отставке на своем столе. Будущего министра земледелия я представлю правительству завтра утром. Время дорого. Мы должны страну спасать. А для этого — утихомирить большую часть населения России, предложив действенный метод разрешения земельного вопроса. И при этом претворяя данный метод в жизнь. Александр Иванович, надеюсь на вашу поддержку в данном вопросе.

Гучков едва не подпрыгнул, но все-таки справился с собой. Только подбородок немного дернулся. Все-таки он боялся этого великого князя, как будто подмененного на другого человека…

— Для обеспечения проведения реформы должны быть задействованы запасные части, тыловые службы, городские гарнизоны и прочее. Я не сомневаюсь, что придется применять силу. А именно при переселении людей из, так сказать, переполненных крестьянством губерний в малонаселенные. Но это не будет подавлением бунта, это будет наведением порядка и обеспечением землей крестьян. Пусть и такими силовыми методами…

А на карауле за дверью стояли гвардейцы-кирилловцы, сам «ординарец» был там, со своим любимым ручным пулеметом. Сизов понимал, что контролировать обстановку в правительстве сейчас можно только страхом. За практически каждым из министров стояла значительная сила. За Терещенко — его состояние, за Некрасовым — связи в высших кругах, за Львовым — Земгор и военно-промышленные комитеты, за Коноваловым — связи с промышленниками, за Милюковым — партия кадетов… И одним махом разделаться с опасностью, исходящей от них, было невозможно. Только постепенно, отодвигая в сторону одного за другим или перетягивая кого-то, как это получилось с Родзянко, Мануйловым, Шульгиным и, кажется, Милюковым. Павел Николаевич всегда был падок на идеи панславизма, передачу России «честно заработанных», как он говорил, проливов…

Найти бы ниточки, за которые можно дергать и остальных…

ГЛАВА 7.

— Кадры, кадры, кадры, Александр Васильевич, кадры решают все.

Кирилл разговаривал с человеком, которого прочил в новые министры земледелия. Залысина, хитрый прищур глаз, седеющая эспаньолка, «осанистый» вид — уже появлялся живот, щеки располнели. Безукоризненный фрак и невероятно тщательно выглаженный галстук.

Таким предстал перед регентом нынешний главноуполномоченный Российского общества Красного Креста Александр Васильевич Кривошеин. Судьба этого человека давным-давно привлекла Сизова. Сын подполковника, выслужившегося из рядовых, окончивший Петербургский университет кандидатом прав, сперва чиновник Министерства юстиции, затем Земского отдела Министерства внутренних дел, к концу тысяча девятьсот четвертого года уже ставший начальником Переселенческого отдела, спустя еще немного — главноуправляющий ведомством землеустройства и земледелия, член Государственного совета, товарищ министра финансов, проводник Столыпинской реформы. Еще позже — гофмейстер двора, статс-секретарь, руководивший «либеральными» министрами, пошедшими против снятия с должности Верховного главнокомандующего Николая Николаевича. Всех «либералов» выгнали из правительства взашей. За неподчинение монарху и подозрения в участии в заговоре против монарха… Было за что подозревать…

А в известной Сизову истории Кривошеин станет организатором монархического объединения в Киеве, председателем правительства при Врангеле, не успевшим провести в жизнь аграрную и земские реформы. Вот какая странная сложилась у Александра Васильевича судьба…

— И с кадрами, мой милый Александр Васильевич, все настолько плохо, что я даже боюсь думать об этом. Страну миновала едва не начавшаяся революция. Тылы потихоньку разлагаются, крестьяне хотят отобрать все земли. Каюсь, мои воззвания могли их к этому побудить. Но что делать? Необходимо было заручиться поддержкой практически ста миллионов жителей империи, надо было удержать их от сопротивления власти. Думаю, у меня это получилось, хоть и не так хорошо, как я надеялся. Но сейчас уже середина марта. Скоро опять ребром встанет вопрос о земле — ведь посевная… И я не вижу иного выхода, кроме как всеми мерами, всеми свободными силами возобновить реформу Петра Аркадьевича. Но не только возобновить, а даже форсировать! К сожалению, Бог не дал России двадцати лет мира. К величайшему несчастью, Бог не дал уверенности прошлому монарху в необходимости, в жизненной важности деяний Петра Аркадьевича и ваших, Александр Васильевич, на ниве решения земельного вопроса. У вас оказались связаны руки. Ныне же я предлагаю вам взять на себя наиболее ответственный в наше неспокойное время пост министра земледелия. Я предоставлю вам все необходимые, по вашему мнению, полномочия, все свободные резервы и имеющийся в наличии аппарат. Необходимы учет и порядок, учет и порядок, Александр Васильевич. Необходимы действия. Необходимы ваши умения и знание вопроса. Я всецело полагаюсь на ваши знания и таланты в данном вопросе.

Кривошеин задумался. С одной стороны, задача стояла тяжелая. С другой — Дума и правительство поддержали великого князя. Родзянко, Милюков, Гучков сейчас вроде как на стороне регента. Да и занять место в истории подле Столыпина Петр Аркадьевич не смог, но он, Кривошеин, сможет, решит многовековой вопрос, сделает то, чего не сделал сам Столыпин! Да, эта перспектива увлекала…

— Надеюсь, у вас уже есть конкретные предложения по проведению реформы? Каков ваш взгляд на нее, Кирилл Владимирович?

Сизов улыбнулся: он снова выиграл.

— Только, Александр Васильевич, не забудьте, к чему призывал Петр Аркадьевич: нам нужен крепкий крестьянин-собственник, который готов драться и дерется за дарованную ему землю, который стал бы настоящей опорой престолу. Думаю, что ради этого можно и нужно использовать как можно больше средств достижения. В том числе, может быть, не самых справедливых, но — действенных.

А вот в другом вопросе Кирилл успеха никак не мог добиться. Сизов знал, где можно взять золото для обеспечения его преобразований. Даже не взять, а вернуть обратно.

— Сэр Джордж, в последнее время наша общественность серьезно обеспокоена судьбой экспедиционного корпуса, русской армии на Западном фронте. Все чаще и чаще раздаются голоса о необходимости их возвращения на Родину. Думаю, чтобы как-то унять этот шум, мне потребуется отправить во Францию нашего представителя. Один его визит умерит пыл самых рьяных борцов за возвращение русских солдат домой. Надеюсь, Англия и Франция обеспечат этому посланцу достойный прием, а главное, прибытие на Западный фронт?

Переводчик поморщился, но все-таки перевел английскому послу вопрос Кирилла.

— Уверяю вас, мы сделаем все от нас зависящее, чтобы принять у себя вашего представителя. Думаю, это на самом деле хорошая идея. Русская армия показывает чудеса доблести на Западном фронте, и без ее поддержки, боюсь, нам будет не так легко добиться исполнения общей задачи. В случае их отбытия нам волей-неволей понадобится пустить все силы и средства на укрепление фронта, снабжение. Чем меньше людей будет на Западном фронте, тем больше снарядов нам придется использовать, — было ответом. Ага, похоже, англичане не намерены были отпускать несколько десятков тысяч русских солдат обратно, домой. Или даже никогда не возвращать… И грозились урезать поставки огнеприпасов. Экие все-таки… — Однако кто же будет этим представителем России, ее эмиссаром?

— О, уверяю, вы сами одобрите эту кандидатуру. Позже представлю вам моего представителя, перед отплытием на Западный фронт. Мне предстоит еще подготовить этого человека к поездке. Надеюсь, я доходчиво сумею ему объяснить, что лучше оставить русскую армию на Западном фронте…

«Если, конечно, дорогие союзники англичане снова не устроят чего-нибудь в февральском духе». А вообще, Кирилл Владимирович хотел подложить господам «союзничкам» настоящую мину. А заодно и отправить подальше из страны одного человека. Все-таки многие годы шла его травля всеми возможными средствами. И ему лучше пока что побыть подальше от нервной России.

— Да-да, конечно. Я проведу консультации с министром и правительством. Уверен, ваше предложение будет оценено по достоинству…

На самом деле Кириллу хотелось вернуть назад те части, что оказались на Западном фронте. Он намеревался отправить вместо них запасников из столичного гарнизона, пусть французские и английские офицеры повеселятся, пытаясь восстановить среди этих бунтарей хоть какое-то подобие дисциплины. А заодно нужно было возвращать достояние России и дома Романовых, сто пятьдесят чемоданов, полных драгоценностями. Они еще в январе отправились на туманный Альбион.

А еще одна телеграмма пошла прямиком правительству японского микадо…

«…Всецело полагаясь на поддержку великого потомка богини Аматэрасу, владыки яшмового престола, уповая на верность общего союзнического дела, я надеюсь на всемерное внимание к делам защиты наших общих интересов на Дальнем Востоке от германских сил и обеспечения полного невмешательства с чьей-либо стороны во внутренние дела наших провинций и флота…».

Тонкий намек на желание японского командования «под шумок» завладеть добытым в Сибири золотом, которое должно было вот-вот отправиться в столицу.

А вторая — командованию дальневосточной эскадры и местным властям:

«Прошу защищать от любого вмешательства, будь то даже американское и японское, в дела золотодобычи и отправки добытого на приисках золота морским путем либо сухопутным. Должно пресекать все попытки союзнических контингентов или кораблей приближаться как к приискам, так и к грузовым кораблям. В первую очередь следует обращать внимание на защиту именно хранилищ золота от прежде всего японских сил. Не возбраняется применять силу против всякого посягательства, даже союзнического, на таковые склады, корабли, прииски и так далее».

Сизов надеялся, что не опоздает: средства понадобятся ему в ближайшее же время. Хотя… Союзники вряд ли их отдадут. Пожадничают, найдут всевозможные поводы отговориться, задержать. А там и революцию еще сделают. Ту же Марию Федоровну посетили представители английской короны перед смертью. Выразить свои пожелания поскорее выздороветь — и попросить «предоставить с целью сохранения» шкатулку с драгоценностями. И потом вправду хранили. В короне английских королев те самые драгоценности и сверкали с тех пор, в целости и сохранности…

Но Кириллу нужны денежные средства. Любые средства. Все-таки Болгария и Турция…

Темной-темной ночью, которая была даже черней, чем в «страшилках» для детей, рассказываемых у костра или в сумраке спальни, вспенилась морская вода у самого анатолийского берега. Из ночного моря показалась какая-то махина, похожая на первый взгляд чем-то на «царь-рыбу». Только вот вместо чешуи эта рыбина была из металла. Русская субмарина поднималась из глубин Черного моря.

Через несколько минут от субмарины отделилась маленькая тень — лодка. Тяжело сидевшая в воде, наполненная доверху какими-то ящиками, она плыла вперед. Только тихо-тихо шлепали весла по морской глади.

Пустынный турецкий берег спал. Хотя на гребнях и возвышались укрепления, ночью казавшиеся неприступными, но при первых же лучах солнца можно было в них разглядеть прорехи, запустение — и безлюдность. Сражение за Дарданеллы обескровило турецкую армию, немцы целый корпус, элиту, забрали в Галицию, Кавказская армия давила с востока, вот-вот грозясь похоронить навсегда уверенность Порты в безопасности Царьграда и центральных провинций со стороны Малой Азии…

Лодка стукнулась о берег. Сидевшие в ней заволновались, засуетились, четверо остались вытаскивать ящики на песок, а еще двое взошли на гребень холма напротив места высадки.

— Сергей, видишь хоть что-нибудь, а? — шепотом спросил один из разведчиков, залегая возле особо раскидистого кустарника, чтобы посторонний глаз не заметил русского офицера.

— А бес его разберет. Ничего не видать. Вдруг не там высадились, а? — гнусавил второй, с короткими усиками. Ему постоянно хотелось почесаться: с непривычки к «штатской» одежде, кафтану турецкого крестьянина. Но конспирация есть конспирация, ничего не поделаешь.

— Нет, все верно… Так, ложись. Кто-то идет. Замолкаем.

Оба бухнулись в грязь. Тот, одолеваемый чесоткой, Сергей Минаев, поморщился. Эх, вот такая доля у засланца…

Вскоре послышались звуки шагов. Свет фонаря, кое-как разгонявшего ночную тьму вокруг, озарявший потихоньку превращавшиеся в руины турецкие укрепления.

Оба разведчика напряглись. Рука Минаева легла на револьвер, а его спутника, Фрола Алифанова, из кубанцев, на рукоятку ножа, запрятанного за голенищем сапога.

Свет все приближался. Можно уже было разобрать и турецкую речь. Двое человек. В форме армии Порты. Правда, форма была помятой, старой, давным-давно «просившейся на пенсию»… Не уступали по боеготовности и винтовки. Минаев едва удержался от того, чтобы не присвистнуть: старенькие «мартини-маузер» аж тысяча восемьсот семьдесят первого, только ствол отличался, да мушка, да еще справа от ствольной коробки указатель приделали: если он был направлен вверх — значит, ударный механизм взведен. Похоже, переделка. Сергей припомнил, что им показывали такие вот винтовки в Одессе, в училище, где готовили к высадке на турецкий берег. Переделали эту винтовочку под новый патрон да скорострельности прибавили, что берданка бы позавидовала. Только вот никто не додумался, что давление у этой винтовки будет не как от дымного пороха, а от современного патрона, раза в два сильнее. Так что при любом «удобном» случае, этак после второй сотни выстрелов, эта винтовка начинала ломаться. Патрончик мог и внутри ствола взорваться…

Вот патруль приблизился. По щеке Минаева потекла струйка пота. Все тело зудело, а пуще всего — руки, револьвер так и просился в руки. Фрол боялся даже сглотнуть подступившую к горлу слюну.

Один из турок подошел к кусту, у которого залег Алифанов. Послышался звук журчания. Шапка Фрола враз намокла. От нее запахло весьма и весьма специфически. Кубанец поклялся себе, что найдет когда-нибудь этого турка и устроит ему таааакое…

Свет от фонаря удалялся все дальше и дальше. Оба перевели дух: турки просто не обратили никакого внимания на море. Похоже, привыкли. Когда неделя за неделей, месяц за месяцем ничего не происходит — ох, что же это делает с человеком. Однообразие. Этот патруль каждую ночь ходил по этим местам, и ничего не происходило. То же Черное море, те же укрепления, то же безделье. Но на этот раз это сыграло с патрулем злую шутку…

Сергей и Фрол оттащили к подножию холма два трупа. Их занятые разгрузкой лодки спутники на несколько мгновений прервали работу, бросили взгляд на первых погибших от рук отряда турецких солдат и продолжили свое дело.

Алифанов и Минаев вернулись на свой пост — и теперь терпение их было вознаграждено. Вдалеке затеплился огонек. Условный знак был подан. Сергей чиркнул зажигалкой, поводил ею высоко над собой. С той стороны ему ответили тем же движением. Минаев наконец-то улыбнулся. Даже чесаться расхотелось.

— Эх, Рассея, моя Рассея… Ну что, Фролушка, поработаем на славу, а?

— Поработаем, поработаем, — осклабился кубанец. Начиналось настоящее дело.

Первый отряд, присланный из Севастополя, встретили на черноморском побережье местные греки, пригнавшие повозки для ящиков, полных оружия, патронов и денег. Деньги — вот что было главное. Патронами чиновников или солдат не подкупить, а на дензнаки местные, причастные к власти, были очень и очень падки. В принципе, как и в любой другой стране, найдется человек, который за груженого золотом осла пропустит врага в крепость.

Греки же и рассказали об обстановке в окрестностях. Турки снова собираются устроить резню, надеясь хоть как-то поддержать порядок в стране, в то время как армия на востоке катится прочь от русских частей, Багдад оказывается в английских руках, а в Дарданеллах вшивеют последние дееспособные части. Береговые укрепления, подходящие к самой воде, не содержатся в порядке, их охране давным-давно не выдают жалованья. Власти просто не верят, что кто-то сунется после краха английской операции в Дарданеллах к сердцу Порты с моря. Но вместе с тем все сильнее слышится ропот простых жителей, даже турок, не то что православных или, скажем, евреев с арабами…

С местными смогли наладить связи несколько разведчиков, закинутых прежде у того же самого места на берегу. Греческая община маленького городка уже давно волновалась, кулаки у эллинов сжимались при виде чванливых турок, совсем обнаглевших в последние годы. А уж когда заезжал какой-нибудь немецкий офицер или коммерсант… Турки, наверное, разве что ноги не лизали такому. А грекам приходилось и того хуже…

Не хватало главного: хорошего оружия и средств для борьбы. Горячих голов была уйма, но одним энтузиазмом победы не одержать. Не с вилами же идти на нацеливший в вашу грудь дула винтовок взвод солдат!

Вот на этом «авангард русской армии» и сговорился. Местные пообещали встретить первую партию груза и инструкторов. К сожалению, место следующей встречи придется менять: ибо наследили. Уже утром турки могли начать поиски убийц патрульных. Нет, могли, конечно, подумать, что два солдата просто решили сбежать, дезертировать или устроить себе внеочередную увольнительную. Но в ближайшие дни море может прибить к берегу объеденные рыбами трупы, и все встанет на свои места. Благо селение, в котором до поры до времени укрылись инструкторы, располагалось довольно-таки далеко от побережья, дорог прямых сюда от места высадки не было, так в городок придут явно не в первую очередь.

«Авангард русской армии» использовал каждую свободную минуту. Сперва выяснили, где бы можно провести неделю-другую, вдали от глаз турецкой власти. Место должно быть тихим, спокойным, чтобы людей вокруг было как можно меньше и никто бы не поспешил докладывать беям и пашам о звуках выстрелов, наполнявших дневной воздух. Словом, русский отряд хотел устроить учебную базу для подготовки греческих мятежников.

Сизов лично побеседовал с этой пятеркой: те побывали в Ставке перед отплытием в Малую Азию. Вытянувшиеся по стойке «смирно», ошарашенные свалившимися на них почестями («сам главковерх!»), они безмолвно внимали словам Кирилла.

— Вы должны уяснить, что сражаетесь даже не за царя, не за главнокомандующего, не за семьи — вы сражаетесь за Россию на том берегу. От успеха вашей операции зависит, ни много, ни мало, успех всей войны! Царьград — это давняя мечта нашего народа, ключ к Средиземному морю, символ тюрьмы, в которой ныне обретаются сотни тысяч православных в Оттоманской империи. Вы станете авангардом нашей армии на этом берегу. Да, вас всего пятеро, но вы — лучшие из лучших! Вам будет предоставлено достаточно средств для создания первого отряда из греческого населения тех мест. Вы должны научить их владеть оружием и хотя бы азам ведения боевых действий. От времени вашей высадки до начала нашей основной операции всего полтора месяца. Да, это много — но вместе с тем это очень и очень мало! За это время вы должны сколотить несколько отрядов из православного населения, которое хочет сбросить турецкое иго. Мы же будем снабжать вас оружием и деньгами. К середине апреля я надеюсь на хотя бы тысячу человек, которых вы сможете привести под стены Царьграда. Вместе с вами будут работать и другие группы, которые мы забросим на территорию противника несколько позже. Но вы — первые. Вы — лучшие. И вы должны показать, на что способны русские воины! Вы поднимете православных Малой Азии на борьбу с нашим извечным врагом, вы поможете переломить ему хребет. Царьград может оказаться у нас в руках, его почти никто не охраняет. Вы сохраните сотни тысяч жизней своих же товарищей по оружию. Вы справитесь. Я в вас верю. Да хранит вас Бог!

— Ура!!! — прокричал «авангард».

— Николай Николаевич, мне нужно с вами обсудить одно очень важное дело. — Сизов встретился с Юденичем. Тот еле оторвался от работы по детальной проработке нового плана кампании. С фронтов и флотов только-только начали поступать предложения и кое-какие наброски планов Нового Луцкого прорыва и его поддержки.

— Да, ваше высокопревосходительство!

— Николай Николаевич, милейший, я же просил вас: без чинов! — улыбнулся Кирилл. — Так вот, как вы смотрите на создание в армии отделений информации, осведомительных агентств?

— Что вы имеете в виду, Кирилл Владимирович, под этим? — Юденич весь обратился в слух.

— В каждой части солдатам должно объясняться, зачем мы воюем, почему только при существующем строе, под скипетром царя Алексея Николаевича, мы можем победить — и победим. Среди гражданских или военных мы должны искать верных идеям монархии людей. Они должны печатным и устным словом доносить до солдат идеи монархии и необходимость этой войны, необходимость подчинения офицерам. В прифронтовой зоне должны создаваться новые или использоваться уже имеющиеся типографии, в которых будут выпускаться листки со статьями таких людей. То же самое должно произойти и с газетами. В ближайшее время министерства просвещения и юстиции начнут борьбу с газетами и журналами, которые смущают народ, призывают к миру без аннексий и контрибуций, забывая о миллионах загубленных жизней, которые в случае подписания такого мира окажутся погублены и исковерканы зря. Но строже всего будет отношение к тем печатным изданиям, которые поддерживаются извне.

Кирилл выдержал многозначительную паузу. Тонкий намек на широчайшее участие дорогих западных соседушек…

— Думаю, это будет только необходимо. Помню, что еще Антон Иванович Деникин, в бытность свою автором всевозможных статей, призывал не угашать духа солдатского и офицерского. Однако не кажется ли вам, Кирилл Владимирович, что сейчас несколько поздно для этого? Может быть, еще год назад…

— Это требовалось еще двадцать лет назад. Но придется начинать именно сейчас. Штаб Ставки должен заняться поиском людей, необходимых для такой работы. Главу подобного Осведомительного агентства я назову несколько позднее. Думаю, только одно это имя привлечет к нам множество людей.

— Даже так, Кирилл Владимирович? Однако… Хорошо, штаб сделает все возможное и даже невозможное, чтобы начать создание подобных структур.

— Благодарю. И еще, Николай Николаевич, прошу вас, объявите о переводе Александра Павловича Кутепова из гвардии в армию, с присвоением ему, вне очереди, звания генерал-лейтенанта. Необходимо, чтобы страна видела, что в армии ныне в цене решительные, инициативные и верные делу монархии люди. Также подобное повышение полезно в отношении Якова Александровича Слащева, нынешнего командира батальона лейб-гвардии Финляндского полка. Он замечательно проявил себе во время обороны Петрограда. Уверен, что ему также следует дать внеочередное звание генерал-майора. Кроме того, в Ставку должны в ближайшее же время прибыть из Персии Андрей Григорьевич Шкуро, он сейчас пребывает в должности командира отряда в корпусе генерала Баратова, полковник Сергей Георгиевич Улагай, командир Второго казачьего полка, и Мамантов Константин Константинович, командир Шестого Донского казачьего полка. Им должно сообщить, что их появление здесь весьма и весьма важно для общего дела победы над врагом.

— Будет исполнено, Кирилл Владимирович.

— И все-таки, простите мне мою бестактность, я поражен, каких вроде бы не самых заметных офицеров действующей армии вы знаете. Мамантов, Шкуро, Улагай…

— Положение обязывает, милейший Николай Николаевич. Уверяю вас, эти люди поражают своими способностями и талантами в определенных сферах. Такие, именно такие люди сейчас нужны! Те, чьи способности помогут наконец-то одержать нам победу. Эта война идет слишком долго. Можно только удивляться, как наша страна так долго держится. Вы же, надеюсь, не относитесь к числу тех людей, что сваливают всю вину на Николая Александровича?

— Отнюдь, Кирилл Владимирович, — Юденич тяжело вздохнул. — Мало кто еще бы смог так напрячь все силы страны. Правда, окружение его было не всегда порядочным, но народное мнение слишком долго готовилось, слишком сильно на него давили известные вам и мне люди, чтобы склонить Россию… Вы знаете, к чему склонить, Кирилл Владимирович. И это удалось. Однако… отчего же вы спрашиваете?

— Для общего развития, Николай Николаевич. Мне просто нужно было это узнать.

— А теперь потихоньку надо заставлять людей задумываться, надо…

ГЛАВА 8.

Тот самый кандидат на пост руководителя Осведомительного агентства сидел сейчас за своим письменным столом в Москве. Глаза его пробегали раз за разом по строкам письма, где лично Верховный главнокомандующий и регент, великий князь Кирилл Владимирович Романов, в самых теплых, но настойчивых тонах просил приехать «дорогого, уважаемого, необходимого в столь трудную для народа минуту». Руки легли на книги, которыми был заполнен стол. Гегель соседствовал с Достоевским, а книги Якова Беме возлежали на самом верху стопок, образующих своеобразный престол для воплотившего на бумаге мысли об Ungrund.

Сперва хотелось отказаться. И вправду, а зачем ехать? Ведь именно нынешний регент посылал против петроградцев военные части. С другой стороны, далеко не только он был зачинщиком кровопролития. Да и к тому же, а чем София не шутит? Может, все-таки стоило поехать? Если уж великий князь так заинтересован в его визите. К тому же как-то неудобно заставлять ждать ответа тех троих нарочных, что доставили письмо этому «верующему вольнодумцу»…

Погладил густые волосы на затылке, почесал залысину на лбу, усмехнулся в короткую бородку. Махнул рукой.

— А все-таки стоит поехать!

— Николай Александрович, я так рад вас видеть в этом скромном доме! К сожалению, мне так хотелось расспросить вас о вашем мнении по поводу одного из произведений любимого вами Якова Беме, «Авроры», которое, признаюсь, я не совсем понял… Но время не терпит, Николай Александрович, совершенно не терпит! Знаете, мне нужна ваша помощь.

— Моя помощь — вам? Кирилл Владимирович, я сомневаюсь, что чем-то смогу помочь вам и как Верховному главнокомандующему, и как регенту при юном императоре. Думаю, что…

— Прошу прощения. Я не так выразился. — Кирилл развел руками. — Всей России, всему ее народу нужна ваша помощь, ваши мысли, сила вашего слова и знания, дружба ваша со столь многими умнейшими людьми нашей страны. Боюсь, все ближе и страшнее опасность наша подпасть под влияние или Запада, его мещанского либерализма, или, что еще хуже, — мещанства марксистского. Мне известно, что вы считаете, что Маркс выразил в своих трудах идеи своего народа, всю энергию навечно обреченных скитаться по миру людей, их мессианство. К сожалению, на нашей почве его труды дали обильные всходы. Все эти призывы, пропаганда, агитация… Но! Николай Александрович! Вы же прекрасно видите, вы чувствуете, что гибнет Россия, ее дух, ее народ. Гибнет ее культура. Интеллигенция повернулась против своего же народа, она воспевает Запад, Европу, его мертвую, неодухотворенную культуру, которая не дала той же Франции ни одного сравнимого с нашими по силе писателя! Их гениальность умерла вместе с приходом туда протестантства. А уж что говорить о Германии, которая говорит о смерти Бога, и говорит глупость? Но именно она на нас давит, и мы ничего не можем им противопоставить. Точнее, не могли. Мы можем встать грудью, вспомнив, поняв, что перед нашим народом тяжелейшая задача — возрождение мира, поворот его на путь спасения. А точнее даже помощь в этом повороте: мы должны доказать ему, что только свободный выберет свой путь. Но где у них свобода духа, где, Николай Александрович? Беме, Ницше, который совсем не немец по духу, он превзошел их, вышел за рамки германского материализма и гегельянства… Единицы, Николай Александрович!

Кирилл даже вспотел. Он старался вспомнить, какие точки зрения этот великий верующий вольнодумец отстаивал. Сизову этот человек нужен был, невероятно нужен. И как знамя, и как думающий, многое понимающий, и как — по-настоящему русский. У него были винтики в машине, были исполнители, но не было знамен, не было идеологов. Пока что. А теперь вот приходилось напрягать все силы…

— Все эти революции и западные правительства чувствительны к правам поляков, евреев, немцев, армян, но совершенно не чувствительны к правам русского человека, к русской душе! Но именно такие люди вот-вот могут прийти к власти. Наши люди слишком часто прислушиваются к ним, к кому-то еще, а не к себе, к своим ближним. Мы вот-вот можем получить приход во власть тех, кто против русского духа, совершенно его не ценит. Это или буржуа, мещане справа — или мещане слева. Мне слишком тяжело лавировать, вести Россию по своему собственному пути. Николай Александрович, мне необходима ваша помощь, всей России нужно ваше участие. Вам всего лишь стоит писать о том, что вы думаете, о России, о русских, о мещанах Запада и Марксе, о вере и религии, в конце концов, о той цели, к которой идет наш народ, и привлечь к этой же работе ваших друзей, тех людей, что душой и телом болеют за нашу Родину. Я дам вам эту возможность. Под моим началом создается Осведомительное агентство, чьей целью будет моральное, духовное возрождение нашего народа и в первую очередь армии, придание ему новых сил. Только ваше творчество и творчество ваших друзей поможет мне справиться. Решайтесь, Николай Александрович, решайтесь!

И этот верующий вольнодумец, клеймивший, ругавший на чем свет стоит гносеологию, немало говоривший с толстовцами и сектантами, выступавший против огня правительственных войск по демонстрантам Москвы и Петрограда, задумался. Да, от него требовали совсем немного. Но… вдруг это только ширма, и его захотят использовать другими путями? Хотя… зачем? Для чего? Нет, вряд ли. А говорить… писать… творить… Получить возможность донести свои мысли, не таясь, до всей страны, до всего ее народа? Помочь в деле победы над врагами внутренними и врагами внешними? Но зачем? Чтобы остался прежний строй?

— Ваше высочество, я не могу согласиться на это. Вы на словах призываете к обновлению, к единению перед врагом, но это — всего лишь слова. Кровь на петроградских и московских улицах доказала, что методы у вас — старые. Ваши предложения реформ… Они приведут страну к новой крови. Вы настраиваете одну часть общества против другой, это роднит вас с марксистами. Но вы даже не призываете к социальному равенству. Может быть, вам удастся даровать равенство политическое, но не социальное. Нет в ваших предложениях того, что требуется российскому народу. Нет в вашей голове решения, которое бы не стоило России новой крови и новых потерь. Да, я с вами в том решении, что надо остановить разброд и шатание, тяготение многих движений к заключению мира без аннексий и контрибуций, к воззваниям о революции. Революция не поможет. Но и ваши реформы, по-моему, тоже. Многие из них просто утопичны, и я думаю, что ни одна из них или не найдет объективирования, или приведет к новым страданиям для страны. Я совершенно не желаю участвовать в этом, это совсем не мое дело, ваше высочество.

Бердяев говорил с некоторым нажимом, с блеском в глазах, отчаянно жестикулируя. Николай Александрович вкладывал все свои чувства в эти слова.

Кирилл молчал несколько мгновений. Что ж, не получилось. Можно, конечно, попробовать уговаривать. Сизов ошибся. Это всегда раздражало его, ошибка, бессмысленный труд нередко могли вывести из себя. Но — что поделаешь? Бердяев, похоже, еще не совсем отошел от марксистских идей, и, к сожалению или к счастью, не видел и не увидит развала страны из-за противостояния речей и воззваний Временного правительства и силы тысяч человек, стоявших за Советом.

— И еще, ваше высочество. Я прошу вас одуматься, прямо сказать народу, что вы не хотите проведения ваших реформ. Ведь всем мыслящим людям прекрасно видно, или вскоре будет видно, что вы не хотите их воплощения в жизнь, вы используете их для закрепления у власти, на которую у вас прав несколько меньше, чем у некоторых других представителей дома Романовых. Я боюсь, что вы свернете хоть какие-то преобразования, едва почувствуете, что крепко держитесь за свое место. Не стоит, Кирилл Владимирович, не стоит начинать свое правление со лжи. Вы тем самым будете мало отличаться от ругаемых вами марксистов и европейских буржуа. Надеюсь, моя откровенность будет вами оценена по достоинству.

Когда-то Бердяев был сослан в Вологду за участие в революционной борьбе, называя Маркса гениальным человеком, Плеханова своим наставником, а Луначарского — товарищем по оружию. Кирилл Владимирович едва сдержал улыбку: если бы история пошла по привычному для него руслу, Николай Александрович через несколько месяцев сам бы попросился помочь Сизову. Но… не суждено.

— Благодарю, Николай Александрович. Мне жаль, что вы не захотели понять сущность моих предложений. Быть может, вы бы помогли остановить развал общества, направить интеллигенцию на работу во благо Родине, а не во вред. Но… что ж, на все воля Божья. Надеюсь, вы еще решитесь мне помочь. Я же могу только сказать, что реформы, может быть, в жизни будут выглядеть иначе, чем на бумаге, может быть, будут сильно отличаться от своих проектов, но — они будут. И это главное.

— Ваше высочество, только время это покажет. Савонарола тоже стремился к счастью. Но что из этого получилось? Ничего, кроме крови, страданий и плачевного для самого Джироламо результата.

Кирилл Владимирович смотрел вослед уходящему Бердяеву. Надо было все-таки говорить о социальном равенстве, о многом другом можно было поговорить. Однако Николай Александрович все еще слишком сильно держится за свои марксистские увлечения. А вот другой Николай…

Странное впечатление производил этот Николай на собеседника. В гусарском мундире прапорщика, с Георгиевским крестом, маленькими усиками — и коротко стриженный, почти что лысый («вшей гонял»). Было заметно, что совсем недавно он состоит на службе, не так, как прирожденный солдат, вытягивался, держался чуть более свободно, чем надо бы. Он только три с половиной года воевал, зачисленный добровольцем в лейб-гвардии Уланский полк, получивший за храбрость двух Георгиев уже к началу пятнадцатого года. Поэт. Монархист. Быть может, гений — но о нем это скажут позже. Романтик…

— Ваше высочество, — Николай Степанович Гумилев поклонился. В нем просыпалось особое чувство от осознания того, что рядом с ним — регент, член дома Романовых, фактически император России.

— Николай Степанович, прошу вас, — Кирилл жестом предложил присесть. Достал портсигар. Сам Сизов не курил и табачный дым плохо переносил, но вот Гумилев, как он знал, не отказался бы от сигаретки. Чиркнула германская зажигалка.

Николай Степанович благодарно кивнул и затянулся сигаретой, робко держа ее между указательным и средним пальцами, а когда отрывался от нее, то чуть-чуть царапал ногтем большого пальца.

— Ваше высочество, благодарю вас за радушие. Однако же что заставило вас призвать меня, простого солдата-поэта, в это место, уже получившее некий ореол таинственности. Во многом благодаря нынешнему его владыке, — намек на столь быстрое восхождение Кирилла на вершину власти.

— Нужда, Николай Степанович, нужда в ваших талантах. Я создаю Осведомительное агентство, которое будет нести идеи монархии, победы, славы в народ и армию. Оно должно будет остановить влияние оппозиционной печати, которое когда-нибудь погубит империю, на солдат и обывателей. Это грандиознейшая задача, и мне требуются люди под стать ей. Для этой задачи нужен настоящий гений. И я уверен, что такой гений слова сейчас сидит передо мной.

Люди творчества нет-нет да падки на лесть в отношении их таланта. Этим нередко пользуются, так почему и Кириллу не воспользоваться?

— Вы слишком высоко ставите мое творчество, ваше высочество, — взмахнул рукой с зажатой в ней сигаретой Гумилев, но все-таки было видно, что слова Сизова ему польстили.

— Не более чем господин Брюсов или читатели вашего журнала «Сириус»… Ведь кто такой гений? Кто такой поэт? Это тот, кто в любом человеческом деле всегда стремится быть впереди всех остальных. Вы же заставили себя быть таким, заставили себя быть охотником на львов в Африке, солдатом, который по праву получил два Георгиевских креста. Рискните и сейчас, дайте свободу своему таланту. Мне нужны такие люди, как вы, необходимы. Нельзя же выиграть войну только солдатами да офицерами. Ее нужно выигрывать силой духа. Я в вас верю, Николай Степанович. Я предлагаю занять место подле меня, стать руководителем Осведомительного агентства. Думаю, вы найдете в этой работе много от создания литературного журнала или общества поэтов. Вы будете мавром, припадающим к воде, пьющим ее, а не рыцарем в пустыне, страдающим от жажды и глядящим на звезды. Вы будете читать стихи драконам, водопадам и облакам, вы будете читать их целой стране, а не в тиши литературного салона или мертвенно-бледного зала.

— Кирилл Владимирович, вы его знаете? — Гумилев был поражен. Ведь это практически были строки из его стихотворения!

— Да, Николай Степанович, — Кирилл расплылся в довольной улыбке и начал декламировать. Правда, с выражением, оставлявшим желать много-много лучшего, но все же..

Да, я знаю, я вам не пара, Я пришел из иной страны, И мне нравится не гитара, А дикарский напев зурны.

А потом сам Гумилев и продолжил. С чувством, с жаром, с полной чувств глубиной…

Не по залам и по салонам Темным платьям и пиджакам — Я читаю стихи драконам, Водопадам и облакам. Я люблю — как араб в пустыне Припадает к воде и пьет, А не рыцарем на картине, Что на звезды смотрит и ждет. И умру я не на постели, При нотариусе и враче, А в какой-нибудь дикой щели, Утонувшей в густом плюще, Чтоб войти не во всем открытый, Протестантский, прибранный рай, А туда, где разбойник, мытарь И блудница крикнут: «Вставай!»

— Браво, Николай Степанович, браво! Это стихотворение нельзя не знать, по моему мнению. Я предлагаю вам несколько лучший исход, нежели в дикой щели, утонувшей в густом плюще. Я предлагаю вам трибуну, Николай Степанович, вам и всем акмеистам, символистам, всем поэтам, кто захочет творить во имя России. Вы возьметесь, Николай Степанович? Я не хочу вам приказывать, не хочу требовать этого. Я просто надеюсь на вашу помощь нашей стране и монархии. Я предлагаю вам возможность останавливать само Солнце — Словом.

Этого стихотворения Гумилев еще не написал. Но — напишет! Точно напишет… Как и многие другие…

— Возьмусь ли я, ваше высочество? После того, как сам регент, великий князь и Верховный главнокомандующий предлагают мне это?

Николай Степанович как-то разом поднялся, какая-то внутренняя сила, казалось, исходила теперь от каждого его слова и жеста.

— Я не могу не взяться, ваше высочество! Я хочу и буду служить России всем своим естеством!

«Ну, хоть здесь выиграл», — облегченно подумал Кирилл, пожимая руку разгоряченному Гумилеву. У того в голове уже рождались статьи, стихи, слова, с которыми он обратится в первом номере того издания, что создаст Осведомительное агентство. Но сперва — собрать всех своих, надо поднимать рыцарей слова на борьбу. Кирилл же пообещал всемерную поддержку в этом деле. Пора браться за настоящую работу, пора Словом заставлять Солнце сверкать ярче, чем опасность в глазах храбрецов!

Солнце палило нещадно. Минаев бросил взгляд на голубое небо, совершенно лишенное облаков. Вздохнул и продолжил разгружать ящики с оружием. «Авангард» вообще не доверял этой работы местным. Мало ли чего. К тому же кроме винтовок и патронов в ящиках была валюта, которой должно было хватить с лихвой на первое время. Или даже на все полтора месяца.

Место, где греки предложили разместить «училище», и вправду было безлюдным. Среди гористых холмов, на которых жили в основном пастухи, и те — из отуречившихся греков: здесь же когда-то было сердце Никейской империи. Говорят, до сих пор поминали как святого одного из никейских императоров, Иоанна Дука Ватаца. Минаев помнил это по историческому отделению университета: в офицеры-то он попал только в начале войны, записался на волне всеобщего энтузиазма. Но у кого-то энтузиазм угас, а у Сергея сменился уверенностью в том, что Россия должна победить! Сколько можно терпеть поражения от всяких азиатов, германцев и мусульман, которые свою страну держат только с европейской помощью. И в плату за это отдают одну провинцию за другой то Австро-Венгрии, то Англии…

В нескольких верстах от лагеря пролегала железная дорога. Сперва Минаев волновался, все-таки опасно, но местный грек, кое-как разговаривавший на русском, Маркос Попандопулос, заверил, что волноваться не стоит. Железные дороги встали после того, как Черноморский флот перерезал снабжение Турции углем из Зонгулдака. Даже ночное освещение в городах исчезло, а производство снарядов или прекратилось, или упало до смешного минимума. Османская империя потихоньку умирала из-за угольного голода.

— Сергей, да ты не журися! — улыбнулся Николай Панько, чьи родители были выходцами из Малороссии. Химик и инженер, он в случае чего мог устроить турецким властям пламенный привет с веселым салютом взрывчатки. — Комар носу не подточит. Давай уж лучше таскай, таскай ящички.

Панько и Минаев как раз работали на пару при разгрузке телег, предоставленных греками. На них с улыбками поглядывали местные. Будущие бойцы…

— Бойцы, понимаете ли, — брюзжал самый старый из «авангарда», поручик Василий Клембовский. Он как раз должен был отвечать за обучение местных. — Тряпки. Тут же целый век работать надо. Ну ладно, три месяца — минимум. Матка Боска, это же хуже, чем наши крестьяне! Они же даже по-русски не поймут, не то, что по матери! А как солдат из них делать, если они ни черта не понимают в столь тонкой материи, как резка правды-матки?

— Василий Янович, не будьте столь поспешны в своих выводах. Православный православного поймет. Эхм, я хотел сказать, христианин христианина поймет. При определенных обстоятельствах. — Это был мозговой центр, Степан Зарудный, редкий аналитик. Правда, совсем не обращал внимания на такие мелочи, как вероисповедание своих сослуживцев, глажку и стирку одежды и бритье по утрам. Во многом благодаря этому Зарудный потихоньку становился похож если уж не на местного турка, то на местного грека — точно. И загорел к тому же за время, проведенное в Одессе и Севастополе. — Главное, чтобы они могли стрелять, выполнять наши команды и имели хотя бы какие-то способности к обучению. Одна из наших целей — саботаж вражеских линий снабжения и связи во время начала операции. Значит, этому мы должны их научить. Саботажу… Тут ведь много умения не надо, послать какого-нибудь из этих греков на телеграфную станцию и дать ему полчаса потыкать на кнопочки. И все будет в лучшем виде, поверьте мне, Василий Янович.

— Потыкать на кнопочки, видите ли, — вздохнул Клембовский. — Ну, тогда я им покажу, как учит тыкать на кнопочки поручик русской армии! Турки еще поглядят, ох поглядят…

За подобными разговорами прошел весь день. Пока осваивались в сложенных из камней и тростника хижинах, которые по недомыслию Бога местные называли домами. Потом поужинали козьим сыром и лепешками. Алифанов и еще один кубанец, Селиванов, кое-как разумевшие местное наречие (и как только могли так лепетать на этом диком диалекте, ошибаясь в словах, но все равно понимаемые греками?), общались с «новобранцами». Полтора десятка человек не самые, конечно, лучшие бойцы, далеко не самые, но это пока что все, что было в наличии. С этих приходилось начинать.

К счастью, от них же удалось узнать и новости. Турки и вправду хватились пропавших патрульных, рыскали по прибрежным поселениям, но, естественно, никого и ничего найти не могли. К тому же мало понимали, кого нужно-то искать…

Утром начали обучать местных обращению с винтовками. Минаев с жалостью смотрел на бедные трехлинейки, которые оказались в неумелых руках греков. Хотя, конечно, а откуда им было знать, как обращаться с оружием? Если уж у самих турок новые винтовки были если не редкостью, то уж и далеко не повседневностью. К тому же вскоре сюда стали собираться и новые люди, приходившие по одному, по двое, а то и целыми десятками, а затем возвращавшиеся назад, по домам. Нельзя было давать турецкой власти поводов для подозрений и беспокойства. Правда, существовала опасность, что кто-то донесет о лагере османам. Но и эту опасность «авангард» учел. На крайний случай имелись пути отхода. На самый крайний — «виккерс-максим» и несколько патронных лент к нему. Так что гостей «авангард» встретил бы с распростертыми объятиями, под настоящую военную музыку.

— Глядишь, за полтора месяца-то сработаемся с ними, а? — ухмыльнулся Алифанов. Он вместе с Зарудным наблюдал за уроками штыкового боя греков. Вот чего-чего, а колоть они умели, били манекены из соломы и прутьев с остервенением, представляя перед собой турка. — Сделаем из них настоящих солдат.

— Может быть, может быть. Матка Боска, помоги мне только эти полтора месяца продержаться! — Зарудный вздохнул. — Кто же так бьет, я вас спрашиваю, кто же так бьет, вашу душу…

Даже те греки, которые совершенно не понимали русского, каким-то шестым чувством поняли, что хочет до них донести Зарудный. А может, этому способствовало зверское выражение раскрасневшегося лица Зарудного.

— Эх, Царьград, Царьград….

— Царьград сейчас наиболее уязвим.

В каюте Колчака на флагмане проходило очередное заседание офицеров Черноморского флота и командиров Морской дивизии.

— Пока что они, по нашим сведениям, наблюдают за волнениями в нашей стране. Думаю, даже немецкие инструкторы и офицеры убеждены, что нынешние перестановки в Ставке и на фронтах лишь внесут больше сумятицы в наши планы, дезорганизованность и анархию в умы солдат и офицеров. Они ошибаются. Верховный главнокомандующий четко указал, что главная цель весенней кампании — Царьград, и все силы Ставки брошены на подготовку и поддержку Босфорской операции. По сообщениям разведки, с каждым днем перед турками все острей встает вопрос снабжения углем паровозов. А без железных дорог и при блокаде Черного моря снабжение и сообщение в Порте невероятно ухудшается. Думаю, сейчас самое время начинать решающее наступление. Осталось менее полутора месяцев. Готова ли Морская дивизия?

— Не совсем так, как того хотелось бы, — докладывать выпало генерал-майору Свечину. — Но после того, как мы сделали первые шаги по сближению офицеров с солдатами, совместные трапезы, обучение грамоте, чтению, истории офицерами своих подчиненных, обстановка налаживается. Также нам помогло то, что недавно созданная Служба имперской безопасности все усилия направляет на искоренение распространителей анархических и пораженческих идей и прокламаций среди солдат. Это тоже дает свои плоды. Но все равно нам требовалось бы намного больше времени, чтобы добиться уверенности в полной готовности дивизии к исполнению возложенной задачи.

— К сожалению, время не терпит. Мы слишком много времени потеряли из-за переноса начала операции на этот год, — Александр Васильевич был тверд в своем решении начать операцию в установленный срок. — Что насчет поддержки местного населения?

— Местные православные греки, немногочисленные оставшиеся в живых армяне и славяне могут нас поддержать. Первые партии оружия и огнеприпасов уже добрались до Порты. К сожалению, точных сведений об их положении у нас нет, — отвечал представитель Службы имперской безопасности при Штабе Черноморского флота, штабс-капитан Манзоров. — Но я уверен в том, что эти люди справятся со своей задачей. Лично Верховный главнокомандующий их проинструктировал перед отбытием. А это знак высочайшего доверия!

— Итак, господа, приступим к окончательному обсуждению роли каждого корабля в будущей операции…

ГЛАВА 9.

Кирилл готов был заскрипеть зубами от постоянно вертевшегося в голове вопроса: «Ну почему же в России всегда беда с патронами?».

Токарев и Дегтярев приехали прямо в Ставку. По личному указанию регента им выделили отдельный вагон: никто не должен был проникнуть внутрь или хотя бы иметь возможность бросить мимолетный взгляд на содержимое ящиков, которые привезли с собой эти два оружейника.

На перроне их встретил неказистый, заляпанный грязью (отчего-то на грязные машины обращают меньше внимания, когда ищут «секретные материалы») автомобиль. А через несколько минут Кирилл уже смотрел на творение рук двух замечательных оружейных мастеров.

Это оружие до боли напоминало «ППШ», разве только барабанный магазин крепился слева от ствола. Пистолет-пулемет, над чьей разработкой только-только начинали биться германские конструкторы, блестел от оружейной смазки, сверкая на столе Кирилла.

Сизов провел ладонью по стволу, погладил приклад. Жаль, что эта штука будет поедать огромное количество патронов. Не для массового она производства. А жаль: этот пистолет-пулемет был намного легче и компактней ручного пулемета, да и времени на его производство затрачивалось меньше. Ну и патроны, патроны, патроны…

— Вы уже проводили стрельбы? — Кирилл наконец-то поднял взгляд на оружейников.

— Только заводские, для отладки этого оружия. Мы до сих пор не можем устранить проблемы с задержками при стрельбе, зато, как вы и просили, применили в данном случае барабанный магазин. Стрелок может менять его левой рукой. Правда, весь боезапас он выстреливает где-то за пять-шесть секунд: солдату понадобится ранец, чтобы носить с собой более или менее достаточное для боя количество патронов. Думаю, могут выявиться и другие недостатки, ведь мы работали с такой скоростью… — Дегтярев утер пот со лба.

— Благодарю вас! С этого момента вам будут пожалованы внеочередные звания и личное дворянство. И еще кое-что. Вы заслужили это, господа дворяне, заслужили, — улыбнулся Кирилл. — Вы совершили практически невозможное. И наконец-то мы смогли обогнать германцев в их начинаниях. Одно это многого стоит.

— Нам бы посмотреть, ваше высочество, как он в деле-то будет, — замялся Токарев. — Все-таки, почитай, как дитя родное.

— Мне бы не хотелось отправлять вас на передовую, в опасность. Думаю, вместо этого вам будет приятнее взяться наконец-то за свои собственные проекты. Армии нужны карабины вместо винтовок. И, Федор Васильевич, я знаю, что у вас давным-давно в голове носились идеи улучшения ручного «максима». Мне думается, что передача под ваше управление конструкторского бюро стрелкового оружия, которое будет основано при Тульском заводе, поможет вам. Я надеюсь, что вы также согласитесь помочь в организации перехода нескольких наших заводов на производство карабинов? Уже в этом году ваши разработки, я надеюсь, принесут великие победы нашей армии. Как и этот пистолет-пулемет… А кстати, как вы его назвали?

— Пистолет-пулемет Один. Мы думали, что…

— К сожалению, такое название не подходит. Вот пистолет-пулемет Токарева и Дегтярева — в самый раз, господа.

Сизов понимал, что эта разработка не будет задействована по-настоящему в этой войне. Да и производство пистолетов-пулеметов будет уж слишком затруднено. Но у него и не было желания оснастить все фронтовые части новой разработкой. Если уж автомат Федорова был редкостью…

— Господа гвардейцы, думаю, уже многие успели познакомиться с оружием Федорова. — Кирилл ходил перед строем из нескольких десятков офицеров Лейб-гвардии Кирилловского полка. Самые проверенные. Многих он помнил в лицо. — Сейчас же у вас появится шанс увидеть последнюю разработку наших замечательных конструкторов. Уверяю, ничего подобного пока что в других воюющих странах, как членах Антанты, так и Центральных державах, не существует. Именно поэтому я надеюсь, что ни одного слова о том, что вы увидели только что, не будет сказано вне этого места. Я на вас полагаюсь, господа.

«А заодно на Службу имперской безопасности», — не решился добавить Кирилл. Пришлось в состав полка ввести нескольких сотрудников этой структуры. На всякий случай.

— Итак, прошу ознакомиться, — Кирилл откинул крышку ящика. — Пистолет-пулемет Токарева и Дегтярева. Прошу, можете потрогать своими руками, к счастью, не в Эрмитаже.

Кирилл рассмеялся.

В мгновение ящик был окружен по всем законам военной науки: без единого шанса на спасение и прорыв «противника». Офицеры смотрели на чудо техники. Оно отличалось от автомата Федорова так же, как последний отличался от обычной винтовки. Особенно удивляло расположение магазина и вообще — строение оружия.

Первым, кто решился достать из ящика оружие, был Аксенов. Взвесил в руках, прицелился, отделил магазин. Затем вернул барабан на место.

— Позволите опробовать в деле, ваше высокопревосходительство?

— Конечно, награда за храбрость. Извольте.

Дело происходило на пустыре на окраине Могилева. Импровизированный полигон заблаговременно оцепила Служба имперской безопасности. Сизов не хотел допустить преждевременной утечки информации. Конечно, на заводе также могли работать агенты Германии или Австро-Венгрии, а то и союзничков, но Дегтярев и Токарев, судя по их словам, сами собирали и делали все детали, никому этого не доверив. Да и считаные единицы могли увидеть новое оружие в процессе создания. В крайнем случае, любого агента можно будет вычислить. Не хотелось, чтобы враг узнал о новом оружии, которое будет использовано в самом скором времени.

Напротив стояли мишени, несколько манекенов и толстый лист стали.

— Зажмите спусковой крючок, старайтесь стрелять небольшими очередями. Думаю, вы видели, на что способен автомат на узких улочках. Здесь же будет нечто еще мощнее. И, да, весь магазин здесь разряжается в считаные мгновения.

— Благодарю за подсказку, ваше высокопревосходительство! — Все отошли назад, за спину Аксенова.

Подпоручик заволновался. Солнце чуть-чуть припекало. По щеке потекла первая струйка пота. Все-таки он будет первым боевым офицером, который испробует оружие. «Мальчик дорвался до новой игрушки», — промелькнуло в голове у Сизова.

Приклад Василий Михайлович крепко-крепко упер в плечо. Левая рука инстинктивно сжала барабанный магазин, правая же плавно надавила на спусковой крючок, и…

Отдача оказалась неожиданно сильной, отчего Аксенов сперва немного растерялся. Но все его внимание было поглощено тем мощным плевком огня, который вылетел из ствола пистолета-пулемета. Пули неслись с невероятной скоростью, изрешетив манекены, превращая их в труху. Ствол повело чуть вправо. Считаные мгновения — и огонь смолк. Аксенов несколько раз нажал на спусковой крючок. Слышался тоненький стук, но оружие безмолвствовало.

— Патроны кончились, Василий… Михайлович, — Кирилл смог припомнить имя отрекомендованного ему Кутеповым подпоручика. — Ничего удивительного, этот пистолет-пулемет невероятно прожорлив. Да, эффект от огня поражает, враг заляжет в траншеях и окопах. Этак раз в неделю, пока патроны не подвезут. В этом-то вся проблема, мы просто не сможем обеспечить достаточное количество огнеприпасов. Во всяком случае, не в ближайшие годы. К счастью, тут есть еще несколько магазинов. Кто еще хочет опробовать новое оружие?

Заметное оживление, лихой румянец на лицах: хотелось «поиграться» всем. Даже Аксенов, утерев пот со лба, посмотрел еще раз сперва на пистолет-пулемет, потом на изрешеченную мишень, и обратно, поднял взгляд на великого князя: хотелось продолжения банкета. Это оружие внушало уважения не меньше, чем страха, а может, даже больше. Эффект от него был не хуже, чем от полюбившегося «мадсена». Но поедала эта новая машинка патроны быстро. Прожорливым оказался пистолет-пулемет. Аксенов еще помнил великое отступление: одна винтовка на двоих, восторженные речи командиров и артиллеристов, когда батарея получала жалких двадцать снарядов, а о новом подвозе оставалось только мечтать. Это оружие было явно не для фронта. Тогда — для чего?

Пока второй кирилловец приноравливался к пистолету-пулемету, Аксенов решился спросить у Верховного главнокомандующего:

— Ваше высокопревосходительство, а отчего именно нам вы показали это оружие? И где… пистолет-пулемет себя проявит, Кирилл Владимирович? Неужели будет, как и автомат Федорова, единицами доставлен на второстепенные участки фронта, для испытаний?

— Нет, Василий Михайлович, это оружие нам послужит совсем скоро, менее чем через полтора месяца, оно послужит еще одной вехой на пути к победе в этой войне. Вот увидите. А вы первыми испробовали это оружие, потому что вам и придется им пользоваться. Думаю, первая партия как раз поспеет вовремя к планируемым Ставкой решающим операциям. Но и это еще не все. Каждый из вас будет обучать владеть этим оружием других гвардейцев и надежных солдат. Я собираюсь… Хотя, довольно рассказов о моих планах! Боюсь, времени нет для них, — Кирилл посмотрел поверх головы Аксенова.

К великому князю торопился один из офицеров Ставки. Он так спешил, что не замечал, что ступает по весенним лужам и марает грязью и водой свой мундир. Похоже, дело явно было срочное. Да и офицеры Службы имперской безопасности его пропустили. Значит, что-то по-настоящему серьезное.

— Ваше высокопревосходительство! Кабинет уже собрался, необходимо только ваше участие!

Кирилл едва удержался, чтобы не стукнуть себя по лбу. Он же совсем забыл! Еще двадцать минут назад должно было начаться заседание правительства, на котором Гучков, Некрасов, Коновалов и Кривошеин должны были предложить программу действий их министерств. Просто в данный момент именно их «епархии» требовали наибольшего внимания и усиленных действий. Один разброд на транспорте чего стоил! Вставала извечная русская проблема дураков, строивших дороги и управляющих этими посмешищами всей Европы. Правда, надо отдать должное: те самые посмешища, которые не раз спасали Россию от вражеского наступления. Отчего-то никто при составлении планов покорения пятой части суши не учитывал, что нормально войска по ней продвигаться не смогут. Разве что обратно, домой, теснимые русской армией.

— Что ж, господа, иногда я начинаю жалеть о решении переноса чиновничьего аппарата в Могилев! — постарался отшутиться Кирилл. — Все вы должны опробовать новое оружие в деле, начать к нему привыкать. И запомните: ни одно слово о пистолете-пулемете Токарева и Дегтярева не должно быть произнесено!

Кирилловцы, застыв по стойке «смирно», отсалютовали главковерху и быстро вернулись к тому самому пистолету-пулемету. Сизов уже начал сомневаться, что эти восторгающиеся новым оружием люди смогут удержать секрет в тайне, хотя они были элитой среди элиты. Что ж, надо будет принять меры. Отселить их еще с кем-нибудь в отдельное здание, под предлогом «разуплотнения» казарм.

Несколько десятков шагов по липкой грязи, рев мотора, и вот уже губернаторский дом, из которого считаные дни назад уехал Алексеев.

В кабинете царила нервная обстановка. Родзянко стучал пальцами по столешнице, поглядывая то на одного министра, то на другого. Александр Иванович Гучков проглядывал свои записи, не скрывая нервозности. Похоже было, что его доклад будет весьма и весьма неутешителен. Терещенко смотрел прямо перед собой, Некрасов сидел со склоненной головой, держа целый ворох телеграмм в руках. Лишь Шульгин и Кривошеин сохраняли бодрость духа, разительно отличаясь от остальных министров. Виталий Васильевич, похоже, получал даже некоторое удовольствие, видя, как «всякие либералы» пали духом, явно побаиваясь Кирилла Владимировича. Все-таки это в Петрограде можно было устраивать демарши, когда чувствовалась поддержка собратьев по Прогрессивному блоку и вообще «общественности». Здесь же — солдаты, офицеры, солдаты, офицеры, солдаты… Да еще интенданты и разномастные просители с прожектерами. Кривошеин же чувствовал себя в своей родной стихии. Ему вспоминался кабинет времен Петра Аркадьевича, готовый работать и, главное, способный к реформам. Да, сейчас с этим было похуже, да и Родзянко, к примеру, не Столыпин. Далеко не Столыпин! Зато регент предоставлял Кривошеину карт-бланш, великий князь нуждался в министре, у которого за плечами был многолетний опыт работы в аграрной сфере.

Дверь резко распахнулась. Вошел Кирилл, даже не успевший сменить грязные сапоги, улыбавшийся и вполне уверенный в себе. Министры поднялись со своих мест, приветствуя регента.

— Господа, я уверен, что нынешнее заседание имеет решающее значение для империи. Я надеюсь услышать доклады об обстановке в государстве, не спорю, невероятно тяжелой, — Кирилла, правда, подмывало сказать, что по-настоящему плохого положения они, к счастью, не видели. И может быть, не увидят. — И жду ваших предложений по ее улучшению. Александр Васильевич, вам слово. Сейчас министерство земледелия играет едва ли не важнейшую роль.

Сизов лишь немного покривил душой: просто он был уверен, что доклад Кривошеина задаст хороший темп работы. К тому же именно в Александра Васильевича Кирилл верил больше всего. Остальные все-таки министерские кресла заняли без нужного опыта. Да и в такое время…

— Итак. Все вы помните, господа, что Петр Аркадьевич всемерно ратовал за разрешение земельного вопроса, создание обширной прослойки крестьян-собственников в России, которая бы подарила стране невероятную устойчивость! К сожалению, империи не хватило времени на доведение до ума всех предложений Столыпина. Создание хуторов и отрубов, переселение крестьянских семей из слишком тесных для них центральных губерний за Урал. Все это нужно было бы продолжать, улучшать, учитывать и контролировать. Но даже сухой язык статистики позволит вам представить, насколько успешными были реформы Петра Аркадьевича в области сельского хозяйства, которые в свою очередь сказались и на промышленности. С тысяча восемьсот девяносто седьмого года по тысяча девятьсот четырнадцатый год население Сибири возросло практически в два раза, с почти что пяти миллионов восьмисот тысяч человек до десяти миллионов. К сожалению, более свежих данных в министерском архиве не имеется в силу понятных всем причин. — Кривошеин вздохнул. — Причем самый большой рост произошел именно за пять последних лет. За Урал было водворено три миллиона и почти восемьсот тысяч человек, возвратилось около миллиона человек. К сожалению, во многом из-за просчетов правительства и исполнителей этих преобразований. Я не отрицаю и своей вины в этом. Однако могу сослаться на то, что опыта до этого у нас не было. Теперь же — есть. Однако отсюда легко понять, что почти два миллиона человек осталось, закрепилось в Сибири. Европейская Россия смогла «погрузить» на плечи Зауралья огромное количество ртов. Причем множество этих людей были малоземельными крестьянами. И, зная, что практически в те же годы, с восьмого по тринадцатый, мы опережали все страны Европы, кроме Болгарии, по приросту населения, легко понять, что без переселения европейские губернии, в особенности Черноземье, оказались бы переполнены. Между тем именно в это время великолепный урожай, два года подряд, дал толчок для экономического роста. Города разрастались с поистине американской скоростью, превращаясь в промышленные центры. Увеличивались ассигнования государства на самые разнообразные мероприятия, от военного производства до постройки элеваторов. В одиннадцатом году торговый баланс разросся до четырехсот миллионов рублей, но начал падать к четырнадцатому. Это связано со многими факторами, к сожалению, нередко внешнеполитическими. Главным источником покрытий отрицательного баланса бюджета стал широкий вывоз хлеба за границу. В тринадцатом году, благоприятнейшем для империи, именно сельское хозяйство, более всего хлебный экспорт, дало России пятьдесят пять процентов бюджета. Промышленность и строительство составили же всего лишь около тридцати процентов. Заметьте это и запомните, господа. Производительность труда крестьянского населения на тринадцатый год составляла девять миллиардов рублей. Думаю, эта цифра должна вас приятно удивить. Если бы мы смогли превратить эту производительность в чистый доход, все эти миллиарды, то за год и три-четыре месяца смогли бы погасить внешний долг России.

Да, цифры поражали, удивляли: министры, да и сам Сизов, едва ли не с открытыми ртами слушали Кривошеина. Никто не ожидал, что он сможет в настолько короткие сроки собрать ТАКИЕ данные. Александр Васильевич все забрасывал и забрасывал правительство цифрами.

— Однако надо учитывать, что этот доход в основном давали бы крупные крестьянские хозяйства, именно они принесли почти что восемьдесят процентов экспортного хлеба, а значит, и денег в казну. Мелкие крестьянские хозяйства не в состоянии подчас прокормить себя, не то что продавать зерно. К сожалению, именно мелких хозяйств большинство в черноземных и нечерноземных губерниях Европейской России. Именно это хотел изменить Петр Аркадьевич, размер крестьянского хозяйства. Но этому мешали многие факторы, в том числе: огромные, я бы даже сказал, гигантские казенные, удельные, церковные, монастырские и дворянские земельные владения. Да, были и есть там показательные хозяйства, крепкие, мощные. Но таких очень и очень мало. Производительность труда на остальных мизерная. Девять лет назад мы так и не смогли этого решить. Сейчас же я предлагаю использовать этот земельный «резерв». Огромная доля дворянских земельных владений заложена и перезаложена в банках, по большей части государственных. Даже в необозримом будущем многие владельцы не смогут расплатиться с кредитами, так что практически это земли уже казенные. С церковными и монастырскими землями надо будет что-то решать. Удельные земли — это также не проблема…

— Что же вы предлагаете сделать, Александр Васильевич? — терпение не выдержало уже у Родзянко. Все-таки сам землевладелец, из крупных, его это более всего интересовало. — В чем — не проблема?

— Я как раз хотел к этому перейти. — Кривошеин слегка скривился. Он не любил, когда его перебивали и мешали мыслям течь плавно. — Итак, я предлагаю следующее. Мы сможем передавать эти земли в собственность крестьянским семьям, тем, кто нуждается в новой территории, кто ютится на жалких пяти-шести, а то и двух-трех десятинах, каждый урожай подумывая о том, как бы с голоду не помереть. Но отчуждать в собственность надо будет большими кусками, над вычислением их размеров будут трудиться уже землемеры министерства земледелия на местах, под надзором и контролем крестьянских комитетов и жандармерии. Сами наделы мы передаем на условиях кредита: крестьяне смогут и натурой, и деньгами погашать номинальную стоимость переданной в их собственность земли на протяжении двух десятков лет, под четыре-пять процентов годовых. Думается, что именно хлеб будет средством выплаты процентов и погашения кредита. Таким образом, государство будет снабжаться столь необходимой продукцией, при этом получая возможность восстанавливать и даже повышать экспорт зерна. Бюджет будет постепенно становиться профицитным. Но это лишь часть решения стоящей перед нами проблемы. Земли все равно не хватит на всех. Точнее — земли в Европейской России. Однако в наших руках находятся гигантские просторы Сибири. Работящие переселенцы и коренные сибиряки имеют там крепкие хозяйства, которым завидуют даже многие зажиточные крестьяне из центральных губерний. Мы будем продолжать переселенческую политику, только теперь уже само государство будет следить за их обустройством на новом месте. Вместе с тем мы также должны будем обеспечить воспользовавшихся предложением о расширении своего надела в Европейской России или о переселении в Сибирь лошадьми, скотом, птицей, хотя бы минимальным количеством. К тому же особые условия будут предусмотрены для побывавших на войне, не дезертиров, но уже отвоевавших свое людей. Таким образом, будут погашаться кредиты, создаваться лучшие условия и так далее. Мы будем создавать крупные наделы, в которых достаточно средств производства для выращивания такого количества зерна, которое уже можно будет выводить на внешний рынок, а не просто прокормить хозяйскую семью. Мы снизим плотность населения в Европейской России, увеличим наделы оставшихся крестьян, создадим прослойку собственников, добьемся поддержки строя миллионами людей, улучшим наше финансовое положение.

— Это здравые предложения, однако, когда вы намерены приступить к их исполнению? — уже и Гучков заинтересовался предложениями Кривошеина. Точнее, не столько Кривошеина, но кому до этого есть дело сейчас? Посевная на носу, крестьянская армия под боком, усталость народа от войны — налицо.

— К счастью, посевная еще не началась, крестьяне будут не так уж держаться за свои крохотные наделы. Поэтому, если Кирилл Владимирович и Алексей Николаевич подпишут необходимые для проведения этой реформы бумаги, уже в ближайшие полторы недели начнется создание земельных комитетов, предоставление желающим земельных наделов и подготовка к переселению. Но пока что — для самых населенных и переполненных губерний. Пусть народ увидит, что если регент и император пообещали, то выполнять обещание они будут всеми силами и как можно быстрее. Возникнут проблемы, конечно, с транспортом и обустройством. Особенно — железные дороги. Для переселяющихся в Сибирь это будет настоящим бедствием. Думаю, на первое время желающих будет не так уж много, однако в дальнейшем…

— Благодарю, Александр Васильевич, я буду ждать бумаг от вашего министерства, необходимых для юридического начала преобразований. А теперь, Николай Виссарионович, — Кирилл перевел взгляд на Некрасова, — сообщите, пожалуйста, о положении дел на железных дорогах. Как вы уже успели понять, они должны быть готовы в скорейшем времени к перевозке переселенцев в Сибирь. Думаю, в сложившихся обстоятельствах это будет наисложнейшей задачей…

— К сожалению, положение безрадостное. Несколько десятков тысяч железнодорожных рабочих бастует. На большинстве веток Европейской России многочасовые задержки поездов. Мощностей просто не хватает, чтобы доставлять на фронт припасы из Архангельска. Я надеюсь на нормальную работу только-только введенной в строй Мурманской дороги, которая поможет облегчить нагрузку на Архангельскую ветку. С Сибирью все намного хуже: во Владивостоке скопилось огромное количество грузов, но из-за малой проходимости Транссибирской магистрали они поступают с огромнейшим опозданием. Боюсь, что с переселением крестьян за Урал надо повременить, мы просто не сможем обеспечить их доставку на место, дороги перегружены. Война сказывается, ваше высочество. Играет роль и волнение среди железнодорожников. Они требуют улучшения условий труда, повышения зарплаты, они саботируют и задерживают движение грузов. Война, ваше высочество, не было бы войны…

Некрасов все-таки попал не в свою стихию. Но Кирилл Владимирович прекрасно понимал, что Николай Виссарионович не справится с возложенными на него задачами, ему это было просто не по плечу. Теперь же у Сизова развязывались руки в устранении Некрасова из правительства, удалении его с Олимпа власти, на который его вознесло отречение Николая. Кирилл по одному убирал всех заговорщиков. Но — еще рано. Люди будут бояться его, и потому утверждать: все отлично, замечательно, а монархия снова окажется на краю гибели.

— Знаете анекдот, Николай Виссарионович? — Некрасов напрягся. Другие министры будто бы захотели оказаться подальше от него. Все уже почувствовали, что министра путей сообщения ждет судьба Георгия Евгеньевича Львова, практически находившегося под домашним арестом в небольшом домике неподалеку от резиденции Верховного главнокомандующего. Естественно, под благовидным предлогом, «великому князю необходим опытный советник». А личному советнику в столь нелегкие времена, когда у самого дома губернатора хватают германского шпиона (об этом узнали считаные единицы из окружения Кирилла и некоторые члены контрразведывательного управления Службы имперской безопасности), требуется усиленная охрана.

Министры не так чтобы боялись самих кирилловцев: да, те стреляли по своим же, но Дума в свое время поступила не лучше. От своего народа не станешь баррикадироваться, если не боишься его. Просто этот полк лейб-гвардии подчинялся фактически только великому князю. А сила, которую ты не контролируешь, пугает.

— Так вот. Берлин. Поезд прибывает строго по расписанию, секунда в секунду. На все вопросы, как он смог это, машинист отвечает: «Так война же». Работники вокзала ему вторят. Петроград. Поезд опаздывает на шесть часов, семь, восемь. Наконец-то прибывает после суток опоздания. На все возгласы, почему такое опоздание огромное, машинист огрызается: «Так война же!» Так вот, Николай Виссарионович. Похоже, вам требуется помощь. Отсутствие в министерстве путей сообщения товарища министра сказывается, и сказывается катастрофически, на вашей работе. Я думаю, что помощь вам требуется, как и советы специалиста в этом столь важном деле.

Некрасов нервно сглотнул.

— Буду только рад этому, ваше высочество. Хороший советник в эту пору и вправду бы не помешал. Работы хватит на десятерых, да и какой работы!

— Я могу помочь, по крайней мере, рассказать о тех мерах, которые должны быть приняты в ближайшее же время. Все железные дороги с этого дня переводятся под контроль Службы имперской безопасности, с приданием составам военного значения приоритетного статуса. То же самое касается поездов, которые будут перевозить переселенцев в Сибирь или на приобретенные в центральных губерниях территории. Сотрудникам Службы имперской безопасности на транспорте будет предоставлено право назначать военно-полевые трибуналы для железнодорожных рабочих и чиновников в случае саботажа или противодействия налаживанию работы транспорта на новых основаниях. Вместе с тем работникам путей сообщения будет сокращен рабочий день, их семьи будут получать дополнительное государственное вспомоществование. Также будет предоставлена страховка на случай увольнения с работы по любым основаниям, кроме несоответствия профессиональным требованиям или саботажа работы железных дорог. Но все-таки продолжим заседание, господа…

Кирилл Владимирович решил, что ни один министр не забудет этого дня. Предстояло устроить «веселую жизнь» Гучкову и Родзянко, да еще Терещенко с Коноваловым. Дела в их «епархиях» обстояли не лучше. Могли порадовать разве что обер-прокурор Львов и Мануйлов, да и то лишь относительно…

ГЛАВА 10.

Этот дом на окраине постоянно был полон народа. Простые обыватели, офицеры, министр двора, практически все чины конвоя…

А в центре — сложивший с себя власть Николай, которого не пускали к семье…

— Сейчас это слишком трудно сделать, и даже опасно. Твой сын, Никки, находится под опекой Третьего конного корпуса, все люди испытанные, преданные. Они не пропустят к нему ни левых революционеров, ни фанатиков-либералов. А вот с тобой, Никки, намного сложнее. Ты же прекрасно понимаешь, зачем когда-то тебя вынудили занять место Верховного главнокомандующего?

Николай коротко кивнул. Он все продолжал смотреть в окно, сохраняя совершенно спокойное лицо, но там, в душе, в сердце — у него разразилась такая буря, какой бы не пережил целый мир. Разлученный судьбой с семьей, не в силах обнять ни Аликс, ни детей, отдавший под давлением престол, бывший «господин Земли Русской» держался из последних сил.

— Пока что я не могу сказать, что никто не сделает попыток нового переворота. Москве и Петрограду кажется, что я нахожусь под властью правительства. Благо никакие телеграммы, которые бы могли разубедить кого-либо, из Ставки не уходят. Да и связь с самими министрами у их былой опоры затруднена. Но все равно никого лучше пока что не злить. Никки, ты помнишь, в восьмом году в Америку начали уходить первые пароходы с нашим золотом? А в январе этого года, каких-то два месяца назад, полторы сотни чемоданов с имуществом дома уплыло в Альбион?

Николай перевел взгляд на Кирилла, едва-едва склонив голову набок. В глазах появилось некоторое непонимание.

— Романовых хотели бы лишить права на эти вещи. Ведь это собственность царского дома… А без царя, а тем более — владельца немалой части этих чемоданов, драгоценности бы навсегда попали в руки Виндзоров. Не сомневаюсь, что золото уже могло пойти на выкуп английских акций из рук американцев, камни же, скорее всего, займут почетное место на короне Георга или в шкатулочке его семьи. Мне едва удалось добиться, чтобы царский дом остался у власти. Россия еще может требовать обратно свое достояние. Никки, ты же знаешь, что стране понадобятся гигантские средства после войны.

— Ты хочешь добиться их возвращения с моею помощью? Но как ты себе это представляешь? И не кажется ли тебе, что это слишком низко, христарадствовать бывшему самодержцу? — Все то же непроницаемое лицо и буря внутри. — Неужели ты думаешь, что они вернут нам средства?

— Не сейчас, не в ближайшие месяцы, но — вернут. Мы их заставим это сделать. На следующей неделе в Лондон и Париж из Архангельска отплывет пароход с представителями нашей дружеской миссии на борту. В задачи этой миссии будет входить, скажем так, инспекция состояния нашего корпуса на Западном фронте. Павел Александрович возглавит эту миссию.

То был единственный оставшийся в живых к семнадцатому году из сыновей Александра Освободителя, блестящий офицер, дамский угодник. Когда-то он был женат на греческой принцессе, но та умерла при родах сына Дмитрия, которому богом суждено было участвовать в убийстве Распутина. А потом он влюбился в разведенную Ольгу Карпович. Тайные встречи, ухаживания, трое детей, брак, дарование Карпович титула княгини Палей, недолгое командование гвардией, которому помешало слабое здоровье сына царя-освободителя. В феврале Павел предлагал проект конституции, заполучил подписи под этим проектом многих Романовых, но Аликс с усмешкой наблюдала за этим действом, не зная, что вот-вот станет не женой, а матерью императора…

— Я же прошу тебя, Николай, отправиться вместе с ними. Союзники вряд ли тронут тебя в Англии или Франции…

— То есть что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что они могут попытаться устранить и тебя, и всю твою семью. Из-за денег и влияния на Россию. Тебе же известно, что Гучков владеет огромными вкладами в английские фирмы? Или что он постоянно общался с Палеологом и Бьюкененом в дни перед самым переворотом. Союзники слишком уж дерзко гонятся за любой выгодой. А барыши от разыгранной комбинации сулили гигантские. Представь, прерывается линия тех, кто имеет права требовать возврата огромных средств, осевших на Западе. Появляется возможность контролировать Россию — и устранить исходящую от нее опасность…

— Когда русская армия вот-вот вышла бы к Междуречью, Царьграду и Будапешту, — Никки задумался. Похоже, он сам не раз проигрывал в голове своей подобные мысли. Не зря бывший самодержец написал, что повсюду измена и обман. — И это создало бы угрозу владычеству Британской короны. Да, я понимаю, о чем ты, Кирилл. Что ж, возможно, мне и вправду стоит поговорить с Георгом и Раймондом, — Николай имел в виду президента Франции Пуанкаре. — Лично. Но я все равно не могу поверить в возможность невозбранного моего проезда в качестве эмиссара в Париж и Лондон.

— Я возьму это на себя, Николай. Доверься мне, прошу. Думаю, что в Лондоне или Париже тебе грозит меньше опасности, нежели в Ставке или Петрограде. Не будут же союзники, если даже захотят, убирать такого человека на виду у всего мира. Да еще и страшась возможных подозрений, которые точно появятся. Ведь ты же не думаешь, что они не захотят довести начатое до конца?

— Я только хочу, чтобы с моей семьей все было в порядке, — Николай наконец-то обрел решительный вид, произнес эти слова с особым нажимом, даже с жаром.

— Я сделаю все возможное и невозможное. Обещаю, что за каждый волос, который упадет с головы Алексея, Аликс или великих княжон, виновные позавидуют обреченным на вечные муки в чистилище…

И тут где-то на улице раздался громкий хлопок. Задрожало стекло, послышались многоголосые крики и отрывистые команды.

Сперва Кириллу в голову пришла воистину безумная мысль: немцы прорвались в Ставку, — но через мгновенье эти подозрения развеялись. В окно можно было разглядеть большое пятно гари на мостовой, нечто, оставшееся от человека, и еще несколько людей вокруг, раненых или убитых — понять было трудно.

— Похоже, это по нашу душу, — бросил уже на ходу Кирилл, спеша на улицу.

Вокруг уже собиралась потихоньку толпа зевак, которую оттесняли сотрудники Службы имперской безопасности в жандармских мундирах. Несколько офицеров, проходивших невдалеке, даже пришли на выручку. Хотя, конечно, это было редкостью: уважение и помощь «мерзким синемундирникам», которые презирались обществом.

Кирилл застыл в дверях, не торопясь подойти поближе к месту взрыва. Скорее всего, не вовремя сработала бомба террориста, но он мог быть не один. Так погиб Александр Второй. Первая бомба достала конвойных, царь вышел посмотреть, что случилось, помочь — а вторая бомба уже достала и Освободителя. Еще бы несколько часов, и в России могла появиться конституция…

Один из сотрудников Службы, завидев Кирилла, заторопился к главковерху — докладывать. А пока что несколько очевидцев из охраны дома рассказывали о том, что видели.

— Отделился от какой-то компании, с правого фланга. — Офицер охраны показал на правую часть улицы. — Затем побрел по тротуару, все приближаясь к дому. Мне это совсем не понравилось. К нему подошел поближе один из жандармов, спокойно обратился — и внезапно раздался взрыв.

Да уж, коротко и ясно.

— Ваше высокопревосходительство! Только что сорвана попытка покушения на персоны вашу и… — жандарм заметно замялся, на языке у служивого явно вертелось «его императорского величества». — И персону Николая Александровича. Неизвестный пытался проникнуть на территорию вверенного нам дома, но был остановлен подхорунжим Устряловым! У террориста раньше времени взорвалась адская машина, смертельно ранив подхорунжего и бывшего рядом с ним казака конвоя лейб-гвардии старшего урядника Мелехова.

Хотя голос жандарма звучал уверенно, но на лице его отражалось смятение: по самой Ставке ходят бомбисты! И ведь эсеры-то объявили об оборончестве, их Боевая организация давно не давала о себе знать. Может, в ответ на подавление петроградского мятежа? Но Кирилл понимал, что вряд ли такое было возможно. Нет, желания эсеров снова заявить о себе, «бомбануть» кого-нибудь нельзя было не учесть. Однако в Ставку они бы просто так не пробрались. Да и зачем? И в Петрограде, и в Москве, и в Киеве, и даже в Гельсингфорсе было достаточно более легких целей. Нет, это были далеко не эсеры.

А толпа все росла. Постепенно начали стекаться полицейские, жандармы, офицеры и нижние чины, чиновники, жители Могилева. Потом прибыл и комендант Ставки, на автомобильном экипаже, раскрасневшийся, взглядом, кажется, готовый прожечь даже линии германской обороны до самого Берлина. Он рассыпался в заверениях, что это больше не повторится, что меры будут приняты, и так далее. А заодно, словно цепной пес, поглядывал в глаза великому князю: не хотел терять места…

— Что ж, надеюсь, личность этого бомбиста и люди, которые стоят у него за спиной, в скорейшем времени будут выяснены.

Вообще-то бомбист мог пройти и дальше, и адская машинка могла бы сработать и внутри дома. Сизова просто с некоторых пор по городу сопровождал небольшой отряд Службы имперской безопасности, в котором как раз состоял и погибший подхорунжий. Покой Николая стерегли только несколько казаков конвоя, обычно пропускавшие внутрь большинство посетителей. Во всяком случае, они бы остановили бомбиста намного позже, нежели Устрялов.

Но сама личность бомбиста была не так важна, как личности направлявших его действия. Кто это мог быть? Германцы? Нет, вроде не их стиль. К тому же зачем поднимать лишнюю шумиху в Ставке? Они уже должны были догадаться о том, что один из их «разведчиков» уже схвачен Службой и рассказывает все, что ему известно о германской агентурной сети. Надо сказать, знал этот выдававший себя за поляка безбожно мало, так, с десяток малозначительных персон и несколько явочных квартир. К тому же за указанными лицами уже «пришли компетентные органы». И, судя по всему, германская разведка уже знала о том, что их сеть потихоньку накрывали. Это заставит их задергаться, беречь тех агентов, которые пока что считаются нераскрытыми. То есть тех, кто согласится на работу во благо России. В общем-то, выбора у таких шпиков особого не было. Правда, таких «выживших» будут проверять и перепроверять скорее всего. Но уж с этим как-то можно будет разобраться. А новых разведчиков, которые придут на смену раскрытым, можно будет отлавливать и перевербовывать. Жалко, что Служба далеко не так сильна, а ее работа не столь налажена и отточена, как деятельность СМЕРШа, но все придет со временем.

С другой стороны, это мог быть и намек рейха. Тоже можно это предположить. Однако это могли быть и союзники: убрать бывшего царя, выдав все за действа эсеров или германцев. Каков был смысл этого? Николай мог, пользуясь тем, что его сын сейчас зовется императором, в дальнейшем вернуть себе власть. Все-таки — Россия, и самодержец мог себе позволить здесь многое. Николай был опасней для союзников, чем ребенок, «солдафон» Кирилл, за которым водились (по мнению «общественности») грешки заигрывания с либералами, или же министры-либералы. А так — твори что хочу…

Сизов просто помнил несколько интересных вещей. Например, в первые дни после устранения Николая в Тобольске тамошний комитет точно сообщил о судьбе самодержца, о его убийстве, а вот о семье лишь было заявлено, что они «в надежном месте» — на том свете. А вот, скажем, судьбу других Романовых, Михаила и прочих, комитеты скрывали, ссылаясь на то, что какие-то неизвестные люди в солдатской форме увели «граждан Романовых» в неизвестном направлении. Зачем было скрывать? Затем, что могли и вправду не знать об их судьбе. Здесь могли поработать и другие люди, а точнее, силы. Боялись же только бывшего царя, мирно жившего в глухомани. А просто так советская власть бояться не могла. И союзникам тоже не нужен был претендент на престол, или, точнее, законный хозяин трона. Да и кредитор огромных средств, ушедших за рубеж в качестве залогов, вкладов на сохранение и вложений в так и не созданную после войны международную валютную систему…

— Эх, тяжела доля засланца, — про себя нервно прошептал Кирилл, возвращаясь в комнату, где у окна застыл Николай Александрович. — Никки, прошу тебя, решайся. Ты же видел, что здесь могут с тобою сделать. Даже в Ставке невозможно укрыться от гибели. Ведь ты не знаешь, но на Юденича, которого я назначил начальником штаба, тоже хотели совершить покушение. Николая Николаевича ждала пуля в сердце. Я не хочу, чтобы ты погиб здесь, как некогда Освободитель. И к тому же, кто ожидает, что на пароходе будет сам Николай Романов?

— Surprise for dear George, — проговорил Николай. — Может быть, может быть…

«И все-таки Николай слишком легко подпадает под чужое влияние», — невесело подумал Кирилл. Но если бывший самодержец согласится, то будет решено сразу столько проблем…

— Прошу прощения, у вас не занято?

Маленький кафешантан в Петрограде, «Приют комедиантов», сейчас был практически пуст. Что сказать, хоть и время не самое раннее, семь часов вечера, и вроде популярностью пользовался, да только — недавнее восстание! Люди все еще побаивались лишний раз выходить на улицу. К тому же — Кутепов. Новый глава округа сразу ужесточил порядки в Петрограде. Был введен комендантский час с десяти вечера, так что любого человека, не получившего специальное разрешение лично в штабе Кутепова, могли задержать и привести в ближайший околоток. Патрули, по три человека с винтовками и еще одним автоматчиком, стали частым явлением даже в солнечное, дневное время. Любые скопления людей теперь вызывали у военных подозрения. А уж что творилось на Выборгской стороне! Там совсем плохо стало для «веселого» народа, «котов»,[6] к примеру. Нет, конечно, вольницу совсем удушить нельзя было, не за такое время, и военных, бывало, можно было подкупить, с ними можно было договориться — или убить. Через два дня после введения комендантского часа на Выборгской нашли мертвым целый патруль. Похоже, их ждали. Вокруг трупов валялись стрелянные гильзы, запах пороха стойко въелся в пальцы и окровавленную одежду: патруль отстреливался. Неподалеку лежали тела нападавших, где-то с полтора десятка. На банду не было похоже, скорее кто-то из депутатов Совета решил продолжать борьбу руками чернорабочих и вооруженного сброда. Дело произошло не на самой глухой улице, но жители окрестных домов будто бы оглохли в ту ночь. Все. Разом.

Кутепов, узнав о том случае, не рассвирепел, нет, он просто приказал отправить сотню солдат и шесть десятков городовых да несколько дворников, из знавших все тамошние злачные места. И приказал никого не щадить, если будут сопротивляться.

Ночью началась настоящая битва. Кабаки, ночлежки, притоны, доходные дома: городовые, дворники, прекрасно знавшие всю подноготную их обитателей, вели от одного «дна» к другому. Обычно врывались без всякого предупреждения, приказывая всем ложиться на пол и не двигаться. Если кто-то пытался сопротивляться — разговор был короток. Затем выживших доставляли в околотки или прямо в тюрьмы. Кутепов прекрасно понимал, что это всего лишь капля в море, но надо же было с чего-то начинать, что-то делать!

При этом Александр Павлович, по совету начальника петроградского сыска, воспользовался опытом таких же облав Аркадия Францевича Кошко, главы всего уголовного сыска империи.

Чтобы не придать дело огласке раньше времени, участников будущей облавы собирали вместе, не выпуская из помещений до самого начала. У самого Кошко могло до тысячи городовых томиться и маяться от безделья до назначенного часа. Затем оцеплялся весь район — и так несколько раз, день за днем. За какие-то пару лет, например, кражи на Пасху и перед Рождеством совершенно прекратились, хотя еще в первый год пребывания Аркадия Францевича на посту главы московского сыска за один день случалось до тысячи краж.

Вот и сейчас день за днем Кутепов оцеплял район за районом, и его люди, как снег на голову, врывались в ночлежки и забирали всех «в нужное место».

В первую ночь после облав на патруль, усиленный, вечером попытались напасть. Солдаты и городовые ответили огнем, уже готовые к такому повороту событий. Бандиты отступили, скрылись в подворотнях, оставив на «поле боя» шестерых раненых и троих убитых товарищей…

— Прошу прощения?

Сидевший за столиком человек, похоже, в первый раз не расслышал просьбы. Мысли его, судя по лицу, блуждали где-то далеко-далеко. Карие глаза затянулись поволокой мечтаний, а высокий лоб бороздили волны размышлений. Старший лейтенант Балтийского флота Дмитрий Петрович Бобрев витал в облаках.

— У вас не занято, сударь? — Странный тип смотрел прямо в глаза Бобреву. Тот медленно-медленно кивнул.

— О нет, садитесь. Я только все жду одного человека. Но, думаю, он придет еще не скоро, — рассеянно улыбнулся Бобрев.

— Как интересно, сударь, как интересно. А вы, случаем, не знаете последней сводки с Северного фронта?

— Сводку с Северного фронта? А откуда же… — Бобрев мигом закрыл рот, так быстро, что даже были явственно слышны клацнувшие зубы. — Да, она мне известна. Фронт стоит, а люди гибнут. Скорей бы это все закончилось, что ли.

— Замечательно, сударь, думаю, вам уже ни к чему ждать гостя.

— О да, я того же мнения, — Бобрев напрягся. И, правда, ждать никого уже не стоило: гость пришел — он сидел как раз напротив старшего лейтенанта.

Дмитрий Петрович весь сжался.

— Давайте пройдемся, Дмитрий Петрович? Здесь так душно и людно. — Этот странный гость не отрывал глаз от Бобрева.

— И вправду, душно здесь, душно. Прошу. — Бобрев оставил несколько монеток на водку половому, поднялся из-за стола и двинулся к выходу. — Нехорошо даже. Снова бы на море, чтобы ветер дул прямо в лицо!

Незнакомец оставался у старшего лейтенанта прямо за спиной. Оба вышли из кафешантана и побрели по улице.

— Ваше предложение все еще остается в силе, Дмитрий Петрович? — издалека начал незнакомец.

— Думаю, что да, господин…

— Зовите меня Иванов Иннокентий Викторович. Запомните, Дмитрий Петрович? — улыбнулся белозубой улыбкой незнакомец. По мнению Дмитрия Петровича, из этого типа был такой же Иванов, как из Бобрева — Шмайсер. Но свои мысли на этот счет он оставил при себе.

— Благодарю, постараюсь не забыть, память пока что не подводила, к счастью.

— Замечательно, — Иванов произнес это слово протяжно, смакуя каждый звук. — Скажите, вы, правда, считаете добытую вами информацию стоящей своих денег?

— Более чем, — мечтательность Бобрева куда-то улетучилась, он весь напрягся, посерьезнел. — Думаю, что мне даже придется попросить на тысячу рублей больше. Знаете, вся эта инфляция, нервы…

— Думаю, с этим никаких проблем не будет. Если, конечно, ваши сведения стоят того.

«Да, хватка у этого Иванова точно не из слабых. Все время к делу требует перейти. Ну, уж потерпи, мил-человек, потерпи», — подумал Бобрев.

— Думаю, что стоят, и много больше. Если хотите, могу намекнуть вам, что я хочу сообщить. А вы уж подумайте, стоит за это платить или нет.

Иванов не остановился, но Бобрев сразу уловил то, что походка его стала менее спокойной.

— Был бы очень признателен.

Вообще-то Бобрев уже дал понять, еще в прошлый раз, что его сведения стоят немалых денег.

— Только сперва, знаете, хотелось бы аперитивчика. Мало ли…

— Дмитрий Петрович, а вы не самый простой человек, как я погляжу, — Иванов улыбнулся одними тонкими, как лезвие стилета, губами. — Думаю, вас устроит?

Пачка банкнот как-то незаметно перекочевала в руки Бобрева.

— Что ж, премного благодарен. Итак, середина августа четырнадцатого года, бедный-бедный кораблик «Магдебург» сел на мель, сдался нашей эскадре, а на его борту нашли несколько интересных, невероятно интересных книжек. Мне продолжать, Иннокентий Викторович, или я могу сразу получить все причитающиеся мне средства?

— Без сомнения, Дмитрий Петрович, — еще несколько весьма и весьма объемистых пачек. — Только ответьте, отчего же вы, морской офицер, пожелали с нами сотрудничать?

— Карты, проклятые карты, — развел руками Бобрев. Банкноты уже нашли себе тепленькое местечко за пазухой.

— Карты, вино и дамы погубят империю, Дмитрий Петрович, вот увидите, — оскалился Иннокентий Викторович. — Но — продолжайте, продолжайте, я вас внимательно слушаю.

— Ах да! Так вот, в одной интересной книжечке, которая попала в наши руки, была тааакая интересная таблица. Или ее еще можно назвать шифром. Да, точно, это была сигнальная книжка. Так вот, эта книжка сейчас находится не только в руках Балтийского флота — но ее читают где-то там, на берегах туманного Альбиона. Думаю, эта информация как раз стоила своих денег. Иннокентий Викторович, прошу меня простить, мне следует поторопиться. В собрании меня хватятся через полчаса. А так… я вроде как и не покидал своей квартиры, сидел и пил от радости вино, заняв деньги на оплату карточного долга у своего давнего друга. А взамен оставил ему расписочку, такую маааленькую…

Теперь уже в руки Иванова попали листки с какой-то тарабарщиной. Но одного взгляда на пляшущие мазурку буквы Иннокентию Викторовичу хватило, чтобы сказать:

— Надеюсь, ваша дружба с ним продолжится, Дмитрий Петрович. Вы бы не хотели еще немного заработать? — Этот Иванов не желал выпускать такую рыбку из рук. Все-таки не каждый день господа с Балтийского флота сообщают, что ключ к шифрам германского флота находится в руках у англичан. Теперь многое вставало на свои места. Подозрения подтвердились, теперь о них нужно было только сообщить «наверх».

— Может быть, может быть. Я бы не отказался от любезности этого давнего друга и в дальнейшем. До встречи, Иннокентий Викторович. Думаю, вы знаете, как меня найти.

— Я дам о себе знать, Дмитрий Петрович, когда у вас появится возможность снова получить взаймы у этого друга…

— Как считаете, он что-нибудь подозревает? — Восковое лицо, чем-то неуловимо похожее на лик молодого Горького. Те же усы, похожая прическа, глаза с прищуром, скромный пиджак.

Уже немолодой Сергей Васильевич Зубатов. После отречения царя в пользу своего сына он попросился на службу — снова. Почувствовал, что нужен, необходим сейчас стране. Зубатов боялся, что монархия может вот-вот рухнуть. Только Сергей Васильевич не ожидал, что его поставят главой петроградского отделения только-только образованной Службы имперской безопасности. Сейчас он разговаривал с одним из самых ценных агентов Службы, только что вернувшимся с блестяще выполненного задания.

Может быть, ему в голову и закрались какие-либо подозрения, но со временем они уйдут.

— Что ж, надо продолжать работать в этом направлении. Будем работать с удвоенной энергией: лично регент следит за успехами нашей работы! Вам выпала огромная честь!

— Благодарю, но я просто исполняю свой долг, Сергей Васильевич…

ГЛАВА 11.

Солдаты были только-только от котла. Поев чечевицы и немного селедки, вспоминая с некоторым вожделением «сытное былое» — гречневую кашу с мясом, — построились в шеренги. Правда, со стороны этот строй уже не производил прежнего впечатления: одежда поношенная, сапоги просили каши, сумрачное выражение на лицах. Да и грязь повсюду…

Да-с, такой была вторая стрелковая бригада Северного фронта. Великий князь Николай Николаевич, скорее всего, пришел бы в ярость при виде этого, пожелал бы дать по морде, кому-нибудь из солдат, обругать начальника, заодно обкостерив офицеров. Но сейчас перед этим строем стоял не Николай Николаевич и не Рузский — сейчас перед ними стоял Лавр Георгиевич Корнилов. Это было второе его выступление перед солдатами.

— Я сомневаюсь, что еще кто-то не знает о подавлении мятежа в Кронштадте. Предавшие долг и честь Родины матросы, не нюхавшие пороха, не ходившие в атаку на германские окопы, не бившие немца, отказались воевать. Да они вообще воевали? Нет! Но пока вы все проливали кровь во имя своей страны и своих семей, эти изменники убивали своих офицеров — и понесли должное наказание. Весь мир узнает о том, как низко пали матросы Кронштадта, уподобившись зверям! С ними спелись и запасники батальонов столичного гарнизона. Они тоже не захотели воевать, ни разу не увидев вражеских окопов! Им плевать, как вам, русские люди, здесь тяжело! Они хуже немцев, они хуже изменников, они хуже людей! С такими у нас разговор короткий! — командным голосом вещал Корнилов, глядя на построившихся стрелков.

Позади Корнилова как раз затравленно озирались по сторонам окруженные караульными люди, человек сто. Некоторые из них, правда, с усмешкой, а то и с ненавистью смотрели на вещавшего Корнилова, на солдат, на свою стражу.

— Теперь всем трусам, дезертирам, предателям, которым захочется бросить своих фронтовых товарищей, предать царя и отечество, дорога в штрафной батальон. Такие люди будут искупать свою измену кровью. Германской. Или своей, — Корнилов особо выделил последнее. — И уж можете поверить, пощады к таким людям не будет никакой.

Гробовое молчание. Солдаты осознавали смысл нововведения. Начальство, похоже, хотело взять за горло фронтовиков. Только вот и тыловых надо было бы приструнить…

По этому поводу Лавр Георгиевич по прямому проводу сообщался с великим князем Кириллом. Операторы «Бодо» волновались, но все-таки отбивали сообщения с невероятной скоростью. Еще бы, такое начиналось-то!

«Северный фронт узнал о введении штрафных батальонов. Как предлагаете их использовать?» — выбивал в Пскове телеграфист.

«Посылать в авангарде. Позади необходимо оставлять нескольких пулеметчиков и надежные части. Любую опасность перемета на германскую сторону или бегства — пресекать. Штрафники должны понимать, что их единственная надежда — победить. Сейчас нужны жесткие меры», — последовало в ответ.

«Тыл необходимо менять. Ужасное состояние. Солдаты без сапог, проблемы с огнеприпасами и продовольствием. Овса и сена коням не хватает. Перебои с поставками топлива».

«Уже вечером по фронтам разойдется приказ о перемещении на должности снабженцев фронтовиков. В первую очередь — надолго потерявших боеспособность из-за ранений, но готовых работать на благо страны. Нужны стойкие люди, которые бы не поддались быстрому растлению тыла. Привлекайте беженцев для разгрузок эшелонов и доставки грузов. Вскоре будут вновь призваны на службу сотрудники Министерства внутренних дел и пограничной стражи, вышедшие на пенсию. Некоторое число будет направлено и для нормализации работы тыловых служб. Поддерживайте жесткую дисциплину везде. Особенно жестко относитесь к дезертирам и отказывающимся воевать, желающим замириться. К вам уже выехал для военной агитации Николай Степанович Гумилев. Вместе с ним будет несколько не менее ценных сотрудников Службы имперской безопасности. Окажите всяческое содействие. Верховный главнокомандующий Кирилл Романов».

Оператор «Бодо» в Ставке отер пот со лба. Да, интересно развивались события! Этот же телеграфист выбивал сообщения главнокомандующим фронтами перед отречением Николая.

— Ваше высочество, Псков ответил: «Все будет сделано. Обещаю, дисциплину восстановим. Всеми мерами. Жду Гумилева и жандармов. Главнокомандующий Северным фронтом Лавр Корнилов».

— Хорошо, — Кирилл кивнул. Он надеялся, что штрафбатов будет, создано не так много. Пока что туда попали только кронштадтцы и некоторые запасники гвардейских батальонов. Нужно было показать, что ждет всякого, кто пойдет против командира и царя, чтобы не допустить падения дисциплины. Конечно, без нормального снабжения и при бесконечном сидении в окопах боевой дух на должном уровне держать нельзя. Но что оставалось делать? Эту войну надо было закончить с победой. Иначе к чему миллионы погибших, раненых и пленных, которых в известной Сизову истории просто постарались забыть, обозвав эту войну «империалистической»…

Вечером прошлого дня Николай Степанович Гумилев попросил главковерха его принять.

Поэт был сильно взволнован, на его лице угадывалась напряженная работа мысли: сомнения, размышления, надежда, боязнь, стеснительность и многое, многое другое.

— Николай Степанович, судя по всему, вы пришли просить не назначать вас главой Осведомительного агентства? — иных причин для столь странного визита и усталого вида Гумилева Сизов придумать просто не мог.

— Да, вы угадали. Я думаю, что мне не справиться с работой. Мне не хочется сидеть где-то в Петрограде на крыше напротив Таврического дворца, зачитывая «Незнакомку» снова и снова, когда вокруг кипит, бурлит жизнь! Для меня более привлекательна работа в какой-нибудь дивизии или полку. На передовой. Именно там, а не в кабинетах, жизнь, я могу ощутить ее биение, я там нужен. А не в качестве главы аппарата чиновников, которым не под силу стать поэтами, и поэтов, которым ненавистна мысль стать чиновниками.

— Что же, — Кирилл на мгновенье задумался. — Вы не против назначения вас в качестве одного из сотрудников Осведомительного агентства Северного фронта? Именно там наихудшая обстановка с дисциплиной. Вы там будете на своем месте, Николай Степанович. Готовы приступить к работе?

— Есть, ваше высочество! — Гумилев подобрался. Ну вот, наконец-то более или менее военный вид! Таким, наверное, его видели немцы и австрийцы.

А потом наконец-то доложили информацию о взрыве у дома Николая Александровича.

— Личность бомбиста удалось установить: Зимин Сергей Михайлович, из разночинцев, служил чиновником при отделе снабжения. В подозрительных компаниях не замечали, во всяком случае, иного пока что никто не сообщил. В карты не играл, бывало, пил, но запоями не страдал. На работу в Ставку перешел в декабре прошлого года, шел на повышение. Наружного наблюдения за ним никто не устанавливал: Зимин в связях с вражеской разведкой не подозревался, о его сотрудничестве со спецслужбами союзников тоже ничего не было известно.

— Маленький человек, прямо-таки Акакий Акакиевич, — невесело усмехнулся Кирилл.

— Так точно, ваше высокопревосходительство! Гоголь будто бы с него свою «Шинель» писал, — ответствовал докладчик из Службы. — Да вот только не может человек в Ставке быть из ниоткуда. Мы пока что поднимаем причины его перевода в Могилев, связи с политическими кругами и прочее. Но на это нужно больше времени. Пока что мы имеем только это немногое. Слава богу, мы его хотя бы смогли опознать. В отделе снабжения не могли найти пропавшего сотрудника, об этом сообщили еще вечером того дня, когда было совершено покушение. Опознали же по примете: Зимин никогда не расставался с маленьким, доставшимся от родителей серебряным крестиком. На шее трупа как раз висел он, взрыв его практически не тронул, только от гари пришлось отчищать.

— Вы замечательно поработали. Я надеюсь, что вам удастся докопаться до истины в как можно более короткие сроки. Благодарю за службу.

Сотрудник Службы поклонился и вышел из кабинета Сизова. Да уж, с каждой минутой становилось все интересней и интересней.

Кирилл засыпал долго, хотя и сильно устал. В голове копошились мысли о том, что еще предстояло сделать, иногда «просыпался» разум великого князя Романова, лезли его глупые мысли…

Новый день принес новые хлопоты — вместе с новыми возможностями. В Ставку прибыло несколько оружейников, конструкторов, сам Аркадий Францевич Кошко, о котором наконец-то вспомнил Сизов, и еще один очень и очень интересный человек — создатель «Ильи Муромца», одного из мощнейших бомбардировщиков Первой мировой.

Но сперва — новое заседание правительства. Министры потихоньку привыкали к новому положению, втягиваясь в работу. Долгие, изнурительные ежедневные беседы, демонстрации своих знаний и поддержки армии, которой смог заручиться великий князь, приносили свои первые плоды. Даже Гучков преобразился, настраиваясь на рабочий лад, в нем прибавилось задору и энтузиазма. Родзянко все чаще улыбался, все более уверенный в успехе деятельности кабинета министров, Владимир Львов подготовил проект преобразований церкви, Мануйлов рвался в бой — с предложениями о реформе просвещения. Кривошеин вольготно разместился в мягком кресле, перебирая свои записи. Кажется, это были необходимые для нормального осуществления земельной реформы бумаги. В центральных губерниях уже потихоньку создавались земельные комитеты, и вот-вот можно было ожидать первых договоров о передаче государственной земли в собственность крестьян. Почти три недели совместной работы были позади, и теперь многие уже задумывались над далеким будущим, а не над завтрашним днем.

Даже неожиданное назначение товарищем министра путей сообщения Трепова не вызвало особого сопротивления. Он в свое время показал себя блестящим организатором работы железных дорог, и на них царил относительный порядок. Такие работники сейчас и требовались.

— Кирилл Владимирович, министерство внутренних дел готово начать предложенное вами перемещение заключенных на фронт. Думаю, это даже будет полезно для бюджета, накладно содержать столько нахлебников. Однако вам не кажется, что это вызовет протест общественности? — воззрился на Кирилла премьер, а по совместительству — министр внутренних дел.

— Уверен, что не такое уж и сильное волнение произойдет в широких кругах. Люди с пониманием отнесутся к отправке на фронт преступников, которые искупят преступления борьбой за свободу России. Но необходимо создать все надлежащие условия для перевозки заключенных на фронт. Надеюсь, все попытки побега будут успешно пресечены. Однако политических заключенных должно доставлять на передовую раздельно, во избежание неприятных инцидентов. Штрафные батальоны также будут создаваться отдельно для дезертиров, отдельно для политических преступников, отдельно — для уголовников. В самом Петрограде, думаю, после облав господина Кутепова наберется немало частей. Правда, довольно-таки сложно будет удержать их в повиновении на фронте. Но я уверен, что, в конце концов, эти части или будут на войне перекованы, или полягут за свою страну. Также должны быть пресечены любые попытки агитации, кроме как в пользу существующего строя и победы в этой войне. Но этим займутся сотрудники Службы имперской безопасности. Это уже дело не министерства внутренних дел. Что-то еще?

— Призыв на службу старых служащих постепенно начинается. Пока что к работе приступили считаные десятки людей, но зато им известны настроения населения. Все-таки служат они в той же местности, что и жили в последние годы. Так что все соседи у них как на ладони. Авторитетом многие также пользуются. Министерство планирует развернуться во всю мощь к началу лета.

— Медленно, но зато верно. — Кирилл кивнул своим мыслям. — Александр Иванович, Николай Виссарионович. — Гучков и Некрасов разом обратились в слух. — Как обстоят дела со снабжением армии и состоянием железных дорог?

— Пока что трудно наладить работу тыловых служб. Работа там растлевает любого человека, взяточничество, пьянство. Очень и очень трудно, Кирилл Владимирович. Нужны месяцы работы. К тому же пока нельзя сказать, как скажутся ваши предложения о переводе в тыловые службы некоторых надежных фронтовиков, думаю, два-три месяца, и все станет ясно. К тому же фронт, как обычно, отказывается принимать запасников из Петрограда, особенно учитывая недавние события. Все очень и очень сложно.

— Однако радует, что теперь доставку на фронт из северных портов облегчит новая ветка до Романова-на-Мурмане, — вступил в разговор Некрасов. — В Архангельске же положение ненамного лучше, нежели в том году. Многие грузы еще с пятнадцатого года остаются на складах — нет мощностей для разгрузки, — буквально врастая в землю.

Сизов понимал, что не все так хорошо, как ему рассказывают министры, но все-таки положение потихоньку должно было улучшаться. Ведь главное — «политическая воля» — давала потихоньку дорогу способным людям и нужным инициативам. Правда, к сожалению, пока что только «верхушке», низы, мелкие чиновники на местах, не очень радовали.

— Василий Витальевич, уже готовы документы для начала работ обновленных Дум? Мы должны дать доступ туда всем слоям общества, слить их с теми Советами, что еще не удалось искоренить. К тому же мы охладим пыл многих людей, дав им возможность работать в новых представительных органах. Пока что пусть они начнут обсуждение проекта конституции, думаю, это будет в самый раз.

— Да, Георгий Константинович Гинс и я уже подготовили нужные документы. — Шульгин кивнул. — Однако я не думаю, что стоит вводить всеобщее избирательное право.

— Мы должны охладить народный пыл, как это было в пятом году после издания Манифеста, и сделаем это именно сейчас. Крайне необходимо восстановить поколебленную опору царского престола. Я должен создать для Алексея Николаевича или, если он покинет нас по воле Бога, другого императора мощную и сильную Россию. Пусть люди говорят, а не кидают бомбы и не призывают к восстанию. Разговоры опасны только тогда, когда подкреплены силой, уверенностью и целеустремленностью.

Петр Аркадьевич мог бы гордиться этим желанием, Кирилл Владимирович, — удовлетворенно кивнул Шульгин.

Заседание длилось еще около получаса. Кривошеин добился подписания необходимых для продолжения и «углубления» земельной реформы документов, заверив, что пока что о переселении за Урал не идет речи. Ресурсов и времени просто не хватит. Жаль только, что уже снова начинались проблемы со средствами казны. Инфляция все росла, нужны были новые кредиты. Милюков пояснил, что союзники пока что не идут на изменение условий кредитования, требуя более активных действий на фронте.

— Что ж, они их получат, да так получат… Однако настаивайте на изменении условий и предоставлении новых средств. Угрожайте выходом из войны, пока что шантаж — это единственное наше оружие в борьбе за кредиты.

А Николай Александрович уже выехал в Архангельск, где к нему должны были присоединиться другие члены миссии, чьей официальной целью была инспекция русской армии на Западном фронте.

После заседания правительства, первого по-настоящему рабочего, дельного с самого отречения Николая, предстояло еще одно — с оружейниками, создателем «Муромца» и Аркадием Францевичем Кошко, оно проходило в том же помещении, где состоялось собрание кабинета министров.

Сизов за руку здоровался с каждым вошедшим. Первыми прошли Дегтярев с Токаревым, только-только общавшиеся с теми кирилловцами, что испытывали на импровизированном полигоне пистолеты-пулеметы. Оба оружейника находились в приподнятом, даже боевом настроении: они предвкушали новые горизонты работы. Тем более кирилловцы поделились своими мыслями по поводу улучшения конструкции. По мнению, к примеру, Аксенова, требовалось разместить магазин, и не дисковый, а коробочный, снизу ствола, чтобы устранить проблемы с балансировкой. Кое-кто еще настаивал на утяжелении спускового механизма, что привело бы к уменьшению скорости стрельбы — и большей ее надежности. К тому же пистолет-пулемет не поедал бы такое количество патронов.

А вот после Дегтярева и Токарева вошел Сикорский. Горделивая осанка, внимательный, вдумчивый взгляд невероятно светлых глаз. Авиатор скупо пожал Кириллу руку, сразу заметив, что очень хочет перейти к делу, к работе.

За ним — Кошко. Уже немолодой гений сыска, все еще державший себя в форме, способный показать, на что способна полиция, улыбчивый, он раскланялся с Сизовым, рассыпаясь в пожеланиях удачи на посту главковерха. А глаза, прищуренные, похоже, потихоньку составляли «досье» на великого князя. Ведь именно Аркадий Францевич настоял, первым в мире, на создании досье на каждого преступника, в котором бы содержалась фотография уголовника, отпечатки пальцев, анатомические данные. Правда, досье играло не только роль простого набора сведений: нередко преступники, глядя на инструменты для измерения диаметра головы, снятия отпечатков и прочего, думая, что их ждет пытка, быстро сознавались в преступлении.

Также присутствовали руководители военных заводов, на которых производились патроны и винтовки.

— Итак, господа, похоже, даже для германских солдат не секрет, что в этом году наша армия намеревается добиться значительных успехов на Восточном фронте. Я надеюсь, противника в этом разубеждать не придется. — Собравшиеся дружно улыбнулись. — Пора бы припомнить пятнадцатый год Центральным державам, Луцкую операцию, Мазурские болота, химические снаряды и газовые атаки. Но для этого нам нужны гигантские усилия на военных заводах, в производстве оружия и огнеприпасов.

Кирилл поднялся со своего места и подошел к повешенной на стене карте Восточного фронта. Кулак правой руки сжался, да так, что ногти впились в ладонь.

— Франция держит фронт в разы длиннее, нежели наш, но патронов и снарядов там намного больше, чем имеется в нашем распоряжении.

— К сожалению, в этом вина недостаточной организованности тыловых служб, промышленность работает на полную мощность, — заметил кто-то из оружейников.

— Да, я согласен, что доставка вооружения на фронт заметно хромает. Много что могло быть лучше, однако не стоит мечтать, стоит действовать, господа. Взгляните на эти гигантские просторы. — Кирилл кивком указал на карту. — Они требуют чего-то невероятного. Однако я не предлагаю невероятное. Я предлагаю действенное.

— Что именно, ваше высочество, что? — кажется, это был представитель Сестрорецкого завода, нетерпеливый, словно молодой участник Боевой организации.

— Оружейные заводы должны в как можно более короткие сроки начать переходить на производство карабинов конструкции господ Токарева и Дегтярева. Сестрорецкому же заводу, надеюсь, удастся взяться за производство автоматов Федорова в количестве трех тысяч штук до середины апреля этого года и максимально возможного количества.

— Боюсь, ваше высочество, сделать это будет трудно. В такие короткие сроки — это довольно-таки проблематично. Смею предположить, что вряд ли более тысячи штук будет произведено за такое время. Завод напрягает все свои силы для выполнения государственных заказов. К тому же вам известно, ваше высочество, что существует проблема в производстве патронов к автомату господина Федорова. Мы можем полагаться только на патроны к японской «Арисаке», шести с половиной миллиметровые патроны в империи пока что не производят. Мы работаем над этой проблемой, но… — Представитель Сестрорецкого завода развел руками. — Я не могу ничего обещать, ваше высочество, но мы попытаемся выполнить вашу просьбу. Может быть, удастся, как в прошлом году, сделать рывок вперед. Только вот… проблема с настроениями в стране. Мы боимся, что могут начаться крупные забастовки и на Сестрорецке.

— Министерство внутренних дел и Служба имперской безопасности позаботятся об этом. В остальном же вам будет оказана посильная помощь. И еще, господа. Армия нуждается в массовом создании самолетов, а именно аэропланов «Илья Муромец». Что скажете, господин Сикорский, этого возможно добиться? Примерно за месяц можно произвести некоторое количество ваших самолетов? Примерно три или четыре десятка штук.

— В общем-то, теоретически это возможно. Но практически за один месяц? Это потребует напряжения сил. К тому же аэроплан — это не винтовка, это намного большее. Здесь потребуются пилоты, керосин, вооружение, бомбы.

— Между прочим, господин Сикорский, возможно ли использовать корабли как взлетные площадки для «Ильи Муромца»?

— То есть? — Сикорский напрягся. — Взлетать прямо с палубы? Это возможно только на больших кораблях, да и то вряд ли возможно будет перевезти большое количество «Муромцев» на одном корабле. Иначе могут возникнуть проблемы с сохранностью. Однако это неплохая идея. Да…

— В таком случае мы сможем облегчить доставку «Ильи» к необходимому месту, даже отдаленному от наших позиций, и не потребуется дополнительных баков с горючим. Таким образом, больше бомб можно будет взять на борт.

— Да, да, именно. — Сикорский взглянул на карту еще раз. — Кажется, я понимаю, о чем вы. Рискованно. Но может получиться. Очень даже может.

— Прекрасно. Итак, господа оружейники, подведем итоги: нам нужно за этот месяц энное, максимальное, количество автоматов системы Федорова, как можно большее количество винтовок, патронов к ним. Плюс до конца июня — начала июля — необходимо будет совершить переход на производство штуцеров. Все средства, которые мы сможем выделить, будут у вас в руках.

Потом еще долго обсуждали затраты на такое производство, условия поставок и многое-многое другое…

В конце концов, остались только Сикорский и Кошко.

— Аркадий Францевич, как обстоят дела сыскные? — улыбнулся Кирилл.

— Сложно, ваше высочество, сложно. Уровень преступности после событий в Петрограде и Москве заметно повысился. Справляться все труднее. Однако я надеюсь на выправление ситуации. Зимой всегда тяжелее: крестьяне маются от безделья, проблемы с продовольствием подогревают рабочих и бедноту… К лету станет проще. Однако, ваше высочество, надеюсь, вы не станете ругать старого сыскаря: народ просто устал от войны. Мало кто уже понимает, зачем она, зачем тысячи людей гибнут на фронте, а не работают, не занимаются мирными делами. Я не хочу призывать вас прекратить эту войну, это было бы сродни кощунству. Однако дайте понять народу, за что ему стоит продолжать напрягать все силы, докажите, что под вашим руководством армия может и будет одерживать победы. А иначе… Страна просто на пределе своих сил…

— Я вас понял, Аркадий Францевич. — Да, Кошко говорил верно. Нюх не подводил начальника имперского сыска. — Надеюсь, вы сможете справиться с тем, что творится в преступном мире. С этого дня я жду от вас телеграмм. Если что-то понадобится, немедленно уведомьте меня. И, пожалуйста, сообщайте обо всех дельных, сметливых, талантливых людях, которым, по вашему мнению, следует давать дорогу наверх. Империи нужны кадры. Кадры нынче решают все, Аркадий Францевич!

— Благодарю. — Кошко откланялся. — Должен признать, не ожидал, совершенно не ожидал! Что ж, не премину воспользоваться вашей просьбой.

А потом остался только Сикорский. Он долго смотрел на карту.

— Думаете разбомбить Константинополь «Муромцами», ваше высочество? — В глазах Сикорского плясали бесята.

— Именно. Они-то долетят до Босфора, скажем, из Севастополя. А вот обратно — это проблема. Однако я думаю, что лучше вешать не дополнительные баки с горючим, а бомбы. Это накладывает свои проблемы на полномасштабное использование авиации в этом деле. Я уверен, что самолеты — одно из тех средств, с помощью которых мы одержим победу в этой войне. И, чего греха таить, может быть, даже в этом году.

— Тогда я предлагаю использовать не корабли в качестве взлетных полос, а саму турецкую землю. Около Царьграда или, по крайней мере, на берегу Малой Азии должны найтись подходящие места для посадки и взлета. Там же можно будет устроить импровизированные склады с запасами горючего, мастерские, места для отдыха пилотов и помещения для обслуги. А главное — арсеналы с бомбами. Скажем, после бомбардировки Царьграда можно будет повернуть именно туда, а не обратно, на Севастополь, так будет надежней. Немного времени для отдыха, ремонта, заправки — и обратно, отправлять «конверты» с порохом на турецкие головы. А потом можно будет воспользоваться «Муромцами» для борьбы за Дарданеллы и турецкую Фракию.

Сикорский уже загорелся этой идеей. Да, каков масштаб, какой полет мысли!

— Все необходимое вам будет предоставлено. Проблема, конечно, с пилотами. Придется собирать все наличные авиадивизионы.

«Но тогда возникнет проблема с обеспечением секретности, вряд ли противник не узнает о том, что все самолеты разом исчезли в местах их базирования. Сразу же зададутся вопросом, собственно, куда они делись. И вычислят рано или поздно Крым. А додуматься, против кого или чего можно использовать этакое немаленькое по нынешним меркам количество самолетов, немудрено… Интересно, я уже стал думать об этих временах — „нынешние“… Привыкаю», — размышлял Сизов.

— Карт-бланш, ваше высочество? Постараюсь не подвести. Во имя Отечества, монархии и Бога, я это сделаю! — Сикорский церемонно поклонился. Взыграла польская кровь потомков крылатых гусар и хозяев гигантских просторов от Балтики и до Черного моря. Только это все было в прошлом…

ГЛАВА 12.

Вечером предстояло еще одно собрание, в «узком кругу». Кирилл решил, что заседания правительства не подходят для создания по-настоящему рабочей обстановки и дельного обсуждения. На этот раз «на ковер» в кабинет великого князя прибыли Георгий Гинс, премьер Михаил Родзянко, министр юстиции Василий Шульгин, министр финансов Михаил Терещенко, обер-прокурор Владимир Львов и министр просвещения Александр Мануйлов с министром земледелия Александром Кривошеиным.

Министры и обер-прокурор слабо понимали, зачем устраивать еще одно, какое-то выхолощенное заседание, но все-таки явились все вовремя, перешептываясь по поводу причин созыва Совета министров в таком урезанном составе.

— Господа, думаю, все удивляются, зачем я вас здесь собрал. Однако же вы все скоро поймете. Сегодня проходило лишь формальное заседание правительства. Сейчас же нам предстоит настоящее дело. Итак, господа, надеюсь, все помнят те многочисленные предложения Петра Аркадьевича Столыпина по реформированию страны, которые так и не удалось воплотить в жизнь?

— Более чем, ваше высочество, более чем, — вздохнул Василий Витальевич.

Шульгин вспомнил памятник великому премьеру, поставленный в Киеве напротив здания городской думы. Петр Аркадьевич, в распахнутом мундире, с шапкой, зажатой в правой руке, как будто озирающий собравшихся внизу людей. Вот так же, говорят, он выступал перед людьми в бытность свою саратовским губернатором. И венки, десятки, а то и сотни венков, лежавших у подножия памятника. А еще — сверкавшая на солнце надпись: «Петру Аркадьевичу Столыпину — русские люди». И ставшее бессмертным: «Вам нужны великие потрясения — нам нужна великая Россия». Кажется, это было так давно…

— Кирилл Владимирович, думаю, каждый из нас до сих пор хранит в своем сердце замечательные слова, великолепные идеи Петра Аркадьевича, — а это уже Кривошеин. Вспомнились разговоры о проведении земельной реформы. Блестящая от пота залысина, седеющие виски, густая борода. Острый взгляд умных глаз, навсегда запоминавшийся всякому, кто видел премьера впервые. И сложенные вместе мощные руки, которыми Столыпин наводил порядок в революционной стране, подписывал под предложением «раскаявшегося» революционера Тихомирова о преобразовании законодательных органов в законосовещательные: «Это была бы злая провокация»…

— К сожалению, многие из них сейчас уже считаю запоздалыми, в войну их уже не провести, да и после войны. У государства просто не хватит для этого средств, Кирилл Владимирович. Казна пуста, ваше высочество, — заметил Терещенко, напрягаясь.

— Боюсь, что министр финансов прав. — Родзянко провел рукой по заросшим щетиной щекам. — Да и запоздали они…

— То же самое говорили и самому премьеру. Тогда не хватило воли. Денег было достаточно. Ныне наоборот. Но деньги — это вещь приходящая, господа. — Голос Кирилла стал таким же холодным, как безграничные просторы тундры в феврале. — Когда их мало — это плохо, когда их много — еще хуже. Деньги должны работать, а не пылиться в казне. Деньги должны делать деньги, как сказали бы финансисты.

— Полностью согласен, ваше высочество, — широко улыбнулся Терещенко, услышав близкие по духу слова великого князя. — В вас умер делец. Или как минимум министр финансов.

— Надеюсь, что политический деятель во мне умрет не так скоро. Что ж, господа, господин Гинс, надеюсь, вы будете по ходу моих слов намечать будущие законопроекты. — Георгий Гинс кивнул, отчего кончики его усов чуть-чуть дернулись, а глаза за стеклами прищурились.

Кирилл поднялся из-за стола, заложив руки за спирту, вскинув голову. Его взгляд был обращен внутрь, в память. Она не должна была подвести, не имела на это никакого права.

— Сообразно предложениям Петра Аркадьевича, которые еще в двенадцатом году должны были претвориться в жизнь, должны быть образованы новые министерства. В сложившихся условиях главенствующую роль должно играть министерство труда. Совместно с другими министерствами, земствами, городами и специалистами в области решения рабочего вопроса, со всеми желающими помочь улучшению рабочего благосостояния, новое учреждение должно выработать программу улучшения положения рабочих. Все промышленные и сельскохозяйственные предприятия, а также все земства, связанные вопросами улучшения благосостояния трудящихся, должны быть поставлены в своей деятельности под контроль министерства труда. Обсуждение новых законопроектов также отвлечет множество людей, настроенных на вооруженное решение рабочего вопроса, а точнее, новообразующие Советы рабочих депутатов. Но об этом — несколько позже.

— Кирилл Владимирович, я думаю, что сейчас это было бы несвоевременно. В эпоху войны это внесло бы некоторую сумятицу в промышленность, в производство. Вы представляете, сколько стачек и манифестаций начнется в поддержку этих законопроектов, против? — Терещенко передернул плечами. Ему вспомнились жуткие февральско-мартовские дни в Петрограде.

— Вот именно, против этих нововведений или за них. А не против власти и за революцию. Это две большие разницы, как сказали бы жители Одессы, — улыбнулся Кирилл. — Пусть кричат что угодно, а министерство внутренних дел должно будет направить это в более или менее мирное русло деятельности министерства труда.

— Кирилл Владимирович, мое министерство, конечно, использует все возможности для этого, но кто станет министром труда? Кто будет составлять его аппарат? Ведь у нас просто нет опыта, нет практики в этом деле. Война приковывает все наше внимание, все наши силы пожирает фронт.

— Да, это будет сложно. Надо искать министра труда среди представителей левых партий, которые бы не отказались от сотрудничества с властью. Мы должны предложить таким людям возможность более или менее свободной деятельности в пределах полномочий, реальную возможность улучшения положения рабочих. В случае же отказа мы можем раскрыть глаза народу на то, что левые хотят власти, а не улучшения положения тех людей, коих они зовут пролетариатом. Думаю, это будет весомым аргументом. — Кирилл застыл за спиной Шульгина. — Далее. Должно быть создано министерство местных самоуправлений. В их руки должно передать некоторые отрасли государственной политики, которые выполняются на местах разномастными, многочисленными государственными учреждениями. В его ведение перейдут все дела отдела местного хозяйства при министерстве внутренних дел, а также спешно должна быть начата подготовка нового закона о земствах. К земствам и городам должно вернуться большинство полномочий, отнятых у них с шестьдесят шестого года, а также прибавиться множество новых. Я надеюсь увидеть в будущем нечто вроде штатных управлений Северо-Американских Соединенных Штатов. Того же хотел и сам Петр Аркадьевич. Более того, во всех землях нашей необъятной империи должны быть созданы земства. Сибирь до сих пор их лишена. Я считаю, что Георгий Евгеньевич Львов, признанный авторитет, управляющий делами Земгора, может стать подходящим министром местных самоуправлений.

— Однако, Кирилл Владимирович, после его снятия с поста министра земледелия… Захочет ли он этого? Не будет ли саботировать работу министерства и Совета министров? — Шульгин выказывал сомнения насчет этого назначения.

— Думаю, Георгий Евгеньевич не откажется. Ему наконец-то представится возможность усилить влияние земств и городов, того, чего так хотели кадеты и Земгор. Во всяком случае, я молю Бога, чтобы князь не отказался от предложения, а занялся настоящей работой на новом посту. К тому же, господа, мы даем земской общественности то, чего она так давно желала. Поймут ли они отказ председателя Союза земств и городов взяться за это дело? Я сомневаюсь.

— Кадры, Кирилл Владимирович, где вы найдете дельные кадры? — а это уже Мануйлов. В нем заговорило ректорское прошлое. — Нужны дельные люди, откуда их взять? Да, в новое министерство может быть переведена некоторая часть аппарата министерства внутренних дел, а потом?

— И средства, зарплата, финансы, необходимые для деятельности учреждения? — опять Терещенко давит на больную мозоль. — Казна, Кирилл Владимирович, казна…

— Как раз вопрос о кадрах и будет решаться, если заработает другое предложение Петра Аркадьевича. В Петрограде, а потом, возможно, и в Москве должно начаться создание Академии государственной службы. Занятия в ней должны продолжаться года два или три. Студентами должны стать лишь те люди, что закончили по первому разряду высшие учебные заведения, а во время прохождения курса в таковых высших учебных заведениях показали себя наиболее способными и выдающимися среди других учащихся. Желательно также знание иностранных языков, двух, однако этот вопрос должно решать уже само министерство просвещения, на чьи плечи в первую очередь ляжет тяжесть создания Академии. В отделение Академии по подготовке ответственных чиновников для министерства народного просвещения должны приниматься лица, окончившие университет по историко-филологическому или физико-математическому факультету. В отделение Академии по министерству земледелия — лица, окончившие Петровско-Разумовскую академию или же аналогичное высшее учебное заведение. В отделение Академии по военному министерству — лица, окончившие специальные высшие морские и военные заведения. В отделение Академии по министерству путей сообщения — лица, окончившие институт путей сообщения или аналогичное учебное заведение. И так далее. Да, понадобится не так уж и мало времени. Но начинать надо именно сейчас. После войны, да даже и во время нее России потребуются дельные люди, способные, готовые служить стране не шпагой, а пером.

— Казна, ваше высочество, казна, — словно демон твердил Терещенко. Он просто более других министров был знаком с делами финансовыми, невероятно плачевными.

— А теперь — к вопросу о финансах. В свое время господин Коковцов пошел против практически двукратного увеличения бюджета, с четырех миллиардов рублей до десяти в одиннадцатом году. Думаю, это сыграло весьма плачевную роль для государства, и многие наши проблемы сейчас возникают из-за не самой удачной деятельности тогдашнего министра финансов. На плечи господина Терещенко ныне же ложится введение прогрессивного подоходного налога таким образом, чтобы малоимущие классы совершенно были освобождены от него, а наиболее зажиточный класс должен нести основную тяжесть налогового бремени. Если наша промышленная буржуазия просит уравнения положения с западной в правах, то и в обязанностях она должна быть с нею равна. Иначе это будет глупость, как вы считаете, Михаил Иванович? — Взгляд Кирилла Владимировича сверлил Терещенко.

Министр финансов оказался в сложном положении. С одной стороны, он как раз относился к тому самому «наиболее зажиточному классу». Деньги терять не хотелось. С другой стороны, Михаил Иванович прекрасно понимал, что как с миллионов десятин собрать десять пудов сахарной свеклы дороже выйдет, чем с десяти десятин — миллион пудов, так и с богатых наиболее выгодно собирать налоги, нежели с бедняков…

— Я думаю, что это будет не самым худшим решением, ваше высочество, — нетвердо кивнул Терещенко.

— При этом должна произойти полная переоценка недвижимых имуществ, облагаемых налогами, которая должна выяснить не только реальную стоимость, но и реальную их доходность. В том же одиннадцатом году ценность недвижимого имущества, принимаемая во внимание при определении налога, была в десять, а то и пятнадцать раз меньше, нежели реальная. На все предметы производства должен быть установлен минимальный налог с оборота. Так же как здесь, в Могилеве, так и в отделах министерства финансов должны быть образованы комиссии из финансистов, которые должны установить минимальную оплату труда, исходя из прожиточного минимума на семью из трех лиц. Если же семья будет более чем из трех человек, то должна быть отдельная плата для каждого дополнительного члена семьи. Также должна быть восстановлена продажа спирта, водки, вина. Ее приостановка только лишила бюджет огромных средств и вызвала увеличение самогоноварения до невиданных размеров, смерть людей от отравления той дрянью, что варят в деревнях и притонах. К сожалению, надо будет изыскать сырье для начала производства. С зерном сейчас проблемы, понадобится картофель или что-либо еще. Беретесь, Михаил Иванович?

«А что мне еще остается?» — горестно подумал Терещенко и утвердительно кивнул.

— К тому же есть еще один способ улучшить как финансовое положение страны, так и успокоить некоторые группы населения, влить их в созидание государства. Да, я говорю о еврейском вопросе. Петр Аркадьевич пытался решить его, поддержанный Государственным советом, Николай Александрович пожелал направить законопроект в Думу, однако он так и не был даже рассмотрен. Хотя на основании Манифеста семнадцатого октября евреи имеют право домогаться уравнения в правах с другими народами. Ныне же можно отвлечь еще не революционизированную часть еврейства, открыть путь для их коммерческой сметки и капиталов во всероссийскую экономику. Отчего так широко поставлены банковское, страховое дело в Европе? Там этим занимаются особо способные к коммерции евреи, у нас же особо изощренно эта полезная для страны инициатива вовсю подавляется. Я уже не говорю об огромном количестве злоупотреблений со стороны государственных служащих и полицейских чинов. Довольно, господа, довольно! — Кирилл чувствовал, что вот-вот может услышать возражения со стороны Шульгина. Тот, судя по покрасневшему лицу, порывался что-то сказать, воспротивиться предложению великого князя. — Все народы России под объединяющей эгидой русской народности должны вместе творить будущее империи, создавая из нее великое государство. Великая, неделимая на зоны оседлости, влияния, еврейские, черные и белые кварталы, единая Россия — вот тот идеал, который мы будем отстаивать своими реформами.

— Браво! — Шульгин преобразился. Он вспоминал сессию Думы и спокойные слова Столыпина «Не запугаете!», аплодисменты и ту особую интонацию, с которой Петр Аркадьевич произносил слово «Россия», за будущее которой он готов был отдать — и, в конце концов, отдал свою жизнь…

Шульгина поддержал Кривошеин, аплодируя великому князю. Другие министры присоединились через считаные мгновения.

— Но это еще не все, господа. Надо быть готовыми к тому, что самые разные общественные крути в штыки воспримут мои слова и наши реформы. Да, именно наши, ведь мы созидаем будущее России вместе. Надо крепиться. И работать. К тому же еще не все мои идеи я успел изложить. Должны появиться министерства национальностей, социального обеспечения, здравоохранения, министерство по обследованию, использованию и эксплуатации земных недр. Также Святейший синод преобразуется в министерство религий. Владимир Николаевич, — обер-прокурор деловито кивнул. — После издания указа о передаче всех земель церковных и монастырских в руки государства должен быть проведен Собор православной церкви, на котором должен быть восстановлен Патриарший Престол. Одновременно совместно с министерством национальностей нужно определить нужды не только православной, но также иных церквей. Должны быть созданы условия для лучшей работы священнослужителей, сообщено об их нуждах, дана дорога способным людям наверх. Вы прекрасно знаете ту роль, которую сыграли священнослужители при тушении революционного пожара в пятом и шестом годах. Немало погромов было остановлено словом пользовавшихся авторитетом священников. Теперь их роль даже возросла. Однако их заработок примерно в пятнадцать раз меньший, чем у земских учителей, землемеров и прочих служащих, отпугивает людей, бывшие семинаристы уходят в земства, переходят в другие высшие учебные заведения. Этому должен быть положен конец. Совместно с министерством финансов вы должны выработать меры по изменению такого положения. К тому же…

Звук стучащих по дереву каблуков, скрип резко открываемой двери — и запыхавшийся адъютант Юденича на пороге.

— Ваше высокопревосходительство, беда! На Северном фронте одна из частей ушла с позиций, перебив офицеров! Хотят свое правительство создавать! — Красное лицо адъютанта покрылось капельками пота…

Первой тревожной ласточкой было неподчинение приказу полковника Худородова сменить уставшую часть, которая уже дней двенадцать находилась в окопах. Солдаты полка просто глухо взирали на командиров, говоря, что не хотят кормить вшей в окопах. Сперва говорили те нижние чины, что находились в глубине выстроившегося полка. Там всегда собирались те, кто «похрабрее», но «политически грамотней». Худородов приказал выйти вперед тому, кто отказывается подчиняться приказу. Молчание. Сергей Павлович, только-только сменивший на посту командира части, неинициативного, ленивого, спавшего до полудня, забросившего все дела по работе с солдатами, не привык к такому отношению солдат.

— Я повторяю команду: выйти вперед тем, кто отказался подчиниться моему приказу. Марш!

— Братва, достали! Домой! Домой! Наша хата с краю! Не будем воевать!

Эта часть была в основном из запасников, только-только пришедших на фронт из учебных рот. Кто-то «наверху» не учел плачевного опыта Петрограда.

Худородов потянулся к револьверу — и тут же выстрел откуда-то из задних рядов вспорол ему живот. Полковник удивленно посмотрел на текшую из пробитого мундира кровь.

— Гады. — Револьвер все-таки оказался в руке полковника. И тут-то началась сумятица.

Прежние запасники устроили пальбу по немногочисленным унтерам и офицерам, а заодно и по старослужащим солдатам, которые давно служили в полку и не были настолько подвержены пропаганде и падению дисциплины. Жаль только, что таких было мало.

Все очень быстро закончилось: бунтари просто задавили числом всех остальных и решили, пока сюда не подоспели верные части, рвануть к ближайшему селению. Какой-то щуплого вида солдат, хитро поглядывавший на резню, предложил перебить всех чиновников и офицеров в том поселке и устроить свою «власть», а там и другие части присоединятся! Быстро сколотивший вокруг себя самых рьяных бунтовщиков, он начал командовать этим стадом, обещая тепло, еду, самогон и «волю» — то есть полное безвластие и безнаказанность солдатиков. Естественно, бунтовщикам это понравилось.

По пути, к несчастью для восставших, кто-то решил перетянуть на свою сторону соседние части. Несколько десятков новоприбывших влились в толпу — но офицеры и унтеры вовремя смогли дать отпор. Пулеметы охладили пыл восставших, и те подались назад, огрызаясь выстрелами. Немедля сообщили в Ставку и соседние части. Быстро смогли наладить связь с главнокомандующим: Корнилов как раз совершал очередной объезд фронта. Лавр Георгиевич, не тратя времени на расспросы, приказал собирать против бунтовщиков артиллерию и пулеметы. Вызвали конные казачьи сотни.

А тот щуплый «вождь» уже управлял восставшим полком, организуя оборону. Хотя орудий захватить не удалось — артиллерийские бригады смогли отбиться, — зато в руках оказались пулеметы и радио. Щуплый, оказывается, умел управляться с радио, и тут же начал забрасывать эфир призывами к восстанию, обещаниями, посулами, угрозами…

А на противоположной стороне фронта германцы уже собирали кулак для удара по ослабшему участку фронта. Щуплый как раз подал условный сигнал «наверх», или, скорее, «на запад», что справился с первой возложенной на него задачей. Правда, к линиям обороны он пока что бунтовщиков привести не смог, фронтовики тоже не пустили, отогнав противника мощным огнем. Ну, как — мощным… Насколько хватало патронов. Все-таки решили приберечь, мало ли что мог германец устроить. Но и этого хватило.

Потихоньку восставшая часть оказывалась в кольце.

— Братуха, гляди! Там, кажись, шевелится хто? — спросил один из пулеметчиков у соседа.

— Да мало ль, хто! Может, птичка какая… — И тут же навалился на пулемет. Пуля вошла прямо между глаз. Менее чем через мгновенье глазастый сосед отправился на тот свет вслед за товарищем.

Из соседнего леса открыли ураганный огонь. Из-за деревьев потихоньку начали появляться надежные части. Можно было услышать отдаленный конский топот.

На холм лошадьми доставили несколько орудий, нацелив на расположение восставшей части. Через несколько мгновений возвышение оскалилось сотнями винтовок и несколькими пулеметами.

Восставшие попритихли. Положение их оказывалось не таким уж и радостным. На беду для «вождя», тот не догадался прорываться в тыл, а не оставаться в прифронтовой полосе, надеясь поднять соседние части против командиров. У него просто не было опыта такой деятельности, да и приказы четко указывали, что часть должна создать разброд и шатание именно в прифронтовой зоне. Надо сказать, что германцы, забрасывая в учебные роты своего человека, не предусмотрели такого удачного хода событий. Это и привело все предприятие к краху.

— Сложить оружие. Выдать командиров. Даю пять секунд на обдумывание. Потом — открываем огонь! — раздался голос с холма. Он был невероятно тверд и уверен. Похоже, командовал один из участников подавления выступлений в Петрограде.

Естественно, за пять секунд бунтовщики даже сообразить ничего не смогли. И на их головы начали падать снаряды.

Бух. Посреди десятка солдат земля вспучилась комьями, и образовалась воронка. А вместо людей… Вместо людей остались только их части.

Еще несколько «бухов» — и уже солдаты попадали на землю, отбрасывая в сторону винтовки, накрывая головы руками. С холма ринулась конная сотня, с шашками наголо. Импровизированный «штаб» восставшей части именно донцы и взяли. Щуплый как раз пытался сообщить о крахе восстания «наверх», но не успел.

Через считаные минуты, только взглянув на «вождя» рядом с радиостанцией, командовавший объединенными силами по подавлению восстания капитан Бермонд, участвовавший в штурме Совета в Петрограде, догадался, что делал щуплый.

— Немедленно на линию обороны. Доложите Лавру Георгиевичу, что возможна попытка прорыва германских сил на этом участке фронта. Донцы, скачите к окопам, предупредите командира части.

Казаки редкой цепью — густым строем просто было не пройти через эту лесистую местность — рысью поскакали на запад. До окопов было примерно два километра. Оттуда уже доносились звуки артиллерийской канонады.

— Оставить караул в сорок человек, кто попытается открыть рот из этих гнид, — Бермонд кивком показал на восставших солдат, — стреляйте. Это разрешено недавним приказанием Корнилова, не забывайте. Остальные — за мной!!! Быстро!!!

Артиллерийская канонада становилась все громче. Невдалеке от Бермонда, повалив деревья, упал вражеский снаряд, взлохматив землю и образовав немаленькую воронку. Капитан приник к земле, но многие солдаты его даже обогнали. Знали, что надо делать во время обстрела. Привыкли…

А потом послышались и первые выстрелы. Взобравшись на очередной холм, Бермонд увидел русские окопы. Там уже работали пулеметы: германец наступал, прикрываемый огнем своей артиллерии.

Чуть в стороне от холма, на который взбирались солдаты Бермонда, работали наши орудия. Вокруг пушек уже потихоньку собиралась гора огромных гильз. Что ж, это был не пятнадцатый год, пушки могли работать, не боясь, что назавтра стрелять просто будет нечем. Но германские орудия били явно «веселей», у них-то тыловые службы работали, а не пили или продавали все, что плохо лежало…

— На прорыв пошли кайзеровцы, — сплюнул Бермонд. — А ну, за мной! Вперед! Покажем гадам, кто такие русские солдаты! Запевай!!!

Мы русские, с нами Бог! Мы не отступим перед немцем! Последнею кровью за дом родной Заплатим в полной мере!

Эта песня уже потихоньку начинала расходиться по фронту, и некоторые солдаты ее уже знали.

Внезапно кто-то схватил за плечо ринувшегося было вперед Бермонда. Капитан обернулся, глянул в щербатое лицо немолодого унтера, хотел уже было, сам врезать — чтобы не мешал, вдруг тоже из «замиренцев», захотел убрать офицера…

— Ваш бродь, не лезь! У меня так в пятнадцатом тринадцать командиров погибло! — Только тут Бермонд сумел разглядеть солдатский Георгий на груди унтера.

Капитан вздохнул. А его солдаты уже неслись вперед, к окопам. Офицеры засевшей там части, увидев подкрепление, скомандовали атаку, встретить немцев лицом к лицу, а заодно и отбросить их назад. Авось удастся отбить хотя бы кусок вражеских траншей.

Вставай-поднимайся, российский народ! Решительный час твой пробил! Не дайся в руки проклятых врагов — Дерись до последней крови!

Сидевшие до того в окопах солдаты тоже подхватили песню. Устав от постоянного сидения в траншеях и кормления вшей, они даже с радостью поднялись в атаку. Доколе немчуре их обстреливать? Пора было поквитаться за прошлые обиды…

Русские пулеметы охладили пыл атакующего противника, а там уже и донцы ударили, как снег на голову. Немцы побежали, не ожидая такого отпора. На их спинах русская часть смогла прорваться в окопы противника…

К сожалению, к вечеру германец стянул резервы на этот участок фронта, и нашим частям пришлось отступить. Правда, не с пустыми руками, пулеметы или забрали с собой, или испортили. Только вот обида брала Бермонда, да и Корнилова, что не смогли развить успех. Резервы стянуть не успевали, а оголять позиции побоялись, ожидая еще одного удара немцев. Но хотя бы «пощипали» оборону германца, прощупали слабые места. Это еще пригодится, и в самом скором времени.

Мокрый, грязный, ветреный, капельный март подходил к концу…

ГЛАВА 13.

Поздно вечером, когда деревеньку освещали только звезды и умирающая луна, в двери одной из лачуг постучался замотанный в тряпье человек. Сперва хозяин-грек хотел прогнать нищего побирушку, но едва тот показал условный знак…

— Так, значит, завтра ночью в эту точку. — Зарудный ткнул пальцем в кусочек берега на карте, обозначавший место высадки нового отряда с грузом. — Но он же слишком далеко от этого места, до рассвета добраться сюда не успеем. Вдруг нарвемся на патруль? К тому же будет довольно трудно миновать все населенные пункты. Опасно.

— К сожалению, именно здесь будет проведена высадка очередного отряда, — пожал плечами штабс-капитан Фредерикс. Именно он постучался ночью в дверь жилища грека-связного. Иоганн Карлович не без улыбки вспоминал, как отреагировал на условный знак — зажатую дулю — связной. Зато уже утром Фредерикс сообщал «авангарду» о месте высадки нового отряда, с винтовками, деньгами, патронами и взрывчаткой. Их требовалось встретить. Просто эта группа обещала быть намного больше, нежели первые «засланцы».

— Матка Боска… А что, если переодеться в форму турецких солдат? Фредерикс, вам выпадет почетная роль немецкого офицера. Сможете?

— Was hast du gesagt, unkluge Schaf? — ухмыльнулся Фредерикс. — Мы еще посмотрим, кто больше немец, их командиры и советники, или я, барон в двенадцатом поколении! Только форма нужна.

— Имеется, но только шесть наборов. Из всех турок сделать не сможем. К тому же на османов мы будем похожи разве что издалека. Весь этот маскарад раскроет любой местный с трех десятков шагов как минимум. К тому же офицерский мундир — только один. Поэтому офицером будете вы, штабс-капитан. Думаю, вам очень пойдут ятаган и феска.

— Надеюсь, сами турки оценить этого не смогут, — хохотнул Иоганн Карлович.

— Что ж, вот и попробуем…

Поехали на телегах, взяв с собой десяток греков из тех, что проходили обучение у «авангарда». Остальных оставили сторожить «училище» вместе с Василием Клембовским. Этот православный поляк обещал снова показать, что такое русская муштра новобранцев! Судя по лицам греков, те уже начали понемногу жалеть о решении бороться с турецкой властью при помощи винтовок, а не чего-нибудь попроще. Все-таки их бы так не допекал Клембовский…

Но что им оставалось делать? Уже целый год по Малой Азии гуляли агенты русской армии. Их главной целью была разведка, но они нет-нет да находили очаги тихого сопротивления турецкой власти. Эта война слишком сильно подточила Порту, и подвластное население, да даже османы начинали роптать. Недовольных брали на заметку. А когда Кирилл Владимирович отдал приказ о начале формирования отрядов повстанцев из местных — тогда и пригодились эти «заметки» разведки. На азиатском берегу нашлось несколько мест, поселков, преимущественно с турецким, армянским, еврейским или славянским населением. С ними наладили контакт, а потом начали прибывать отряды из Севастополя, которые должны были стать инструкторами повстанцев и организаторами будущего восстания, которое должно было вспыхнуть одновременно с Босфорской операцией.

Смеркалось. Трава колыхалась у черноморского берега. А среди разваливавшихся укреппозиций коротали время турецкие солдаты. Похоже, начальство все-таки решило проявить бдительность и разместить на береговых укреплениях хотя бы мизерный контингент. Скорее даже на этом настояла германская сторона, в очередной раз, позабыв о нуждах Порты: силы брать уже было практически неоткуда, армия и так была распылена донельзя. Пошедшие в разведку Алифанов и Селиванов издалека заметили костерок, который для обогрева развели турки.

— Сколько их там? — Зарудный нахмурился.

Требовалось решать проблему как можно скорее. И вообще, на основании каких таких доводов командование решило произвести высадку именно здесь? Разве что ожидать «визит вежливости» здесь будут меньше, ибо место было намного восточней прошлого. Турки и немцы должны ожидать приближения к западу: все-таки и призывнику должно быть понятно, что русские, если и обращают на что внимание, так это на Царьград и позиции Кавказской армии. Но занятый Трапезунд был очень далеко…

— Семь человек. Похоже, где-то поблизости должны быть и другие отряды. Не будут же они здесь в одиночку находиться! — нервно передернул плечами Сергей Минаев. — Убирать их слишком опасно. Если насчет прошлого случая турки и могут сомневаться в нашем участии, то сейчас… Нельзя их убирать. Но и пройти мимо — тоже нельзя.

— Отвлечь? — предложил Алифанов. — А что, попросим кого-нибудь из греков, авось подмогнут.

— Можо, можо, — кивнул командир отправившихся вместе с «авангардом» греков. — Токо они стрелять могут. В голова что стукнет — не знамо.

— Тоже верно. Мало ли, что они устроят, увидев грека поблизости? Решат, что шпионит, или ворует что-нибудь с позиций, или тут целая банда православных, прирезать их захочет.

— А мы поступим по-другому, господа офицеры, — лукаво улыбнулся Фредерикс. Турецкий мундир ему очень шел, да и по размеру почти подошел. — Нужна телега, пять или шесть греков и море везения. А вы готовьтесь встречать наших…

Магомет и Мустафа спорили о том, сколько у настоящего мужчины должно быть в гареме жен, а главное, каких! Мустафа почему-то склонялся на сторону славянок, тех, что с норовом, такие ему нравились. Магомет же предпочитал волооких полячек, которых не одну сотню его предок, великий Аббас-бей, в восемнадцатом веке пригонял на невольничьи рынки Измира и Бахчисарая. И вдруг самый глазастый, маленький и черноглазый Осман заприметил вдалеке офицера.

Того, злобного и хмурого, пытался догнать грязный грек, что-то лепетавший на своем поганом наречии.

— Эй, ви, ну-ка, идите, помогать! Проклятая турецка речь! Donnerwetter! — Офицер, похоже, был из немцев. Солдаты подпрыгнули разом и все, кроме одного, вечно во всем сомневавшегося Магомета, заспешили к офицеру.

— Что случилось, господин? — подал голос Магомет, втягивавший плечи, пытаясь хоть как-то спастись от непрестанно лившейся изо рта немца отборной германской брани.

— Эти ротозеи загубили повозьку! Шайсовы дети! Не ферштейн ничего! Помогите ее отремонтировать! Вас наградят! — При словах о награде даже Магомет подобрался и подошел поближе к офицеру, который как раз двинул кулаком в скулу грязному греку. — Дело огромной важность! Кайзер-султан и фельдмаршал Энвер вас вознаградят! Гауптман-пашами сделают! Ну же, шнель, шнель, бистро!

Немец достал из-за пазухи горсть турецких лир. У солдат тут же загорелись глаза.

— Показывайте дорогу, господин! — Об охране позиций они все разом позабыли.

— О, данке, данке, храбрый солдаты. Ми очень шнель все сделаем. — Офицер облегченно вздохнул. — Ком за мной, ком!

— И где теперь прикажете их ловить? — вглядывался в ночную тьму Сергей Минаев. — Точка-то на карте маленькая, а вот на земле…

— Не волнуйтесь, Сергей Михайлович, вредно, до мигрени себя доведете, — Степан Зарудный поморщился. — Греков мы разослали в разные стороны, Фрол Харитонович и наши отправились в другую сторону… Увидим. Они же должны подать условный сигнал!

— Условный сигнал вроде мигающего огонька посреди черной глади? — вполголоса спросил Минаев, не отрывая взгляда от Черного моря, приподнимаясь над землей.

— Именно, Сергей Михайлович, а отчего вы… Условный сигнал! — шепотом крикнул Зарудный.

Вдалеке мигал огонек. В руках Минаева незаметно оказалась зажигалка. Сергей пару раз щелкнул, появился слабый огонь — и тут же потух. Минаев потряс, прислушался, взвесил на руке — и чуть не запустил в ближайшие кусты.

Топливо кончилось. Эх, боже, хоть бы увидели…

Огонек мигнул и пропал. Со скоростью раненого вола тянулись минуты ожидания. Но вот Минаев смог разглядеть впереди, на морской глади, пять темных силуэтов. Это были лодки. Вскоре уже можно было расслышать тихий-тихий плеск воды под веслами.

— А вам не кажется, что их уж слишком много? — напрягся Минаев. — Да, этак мы пройдем незаметными только мимо мертвых турок. Интересно, Фредерикс надолго отвлек отряд охраны?

Между тем лодки завидели и остальные люди из русского отряда, и греки. Лодки стукнулись о грязноватый берег. Зарудный побежал встречать дорогих гостей. Перебросившись несколькими словами с одним из тех, кто разгружал лодку, Степан махнул рукой.

Вскоре греки подогнали телеги, погрузили на них привезенный из далекой России груз, и поехали на юг, в «училище». А тем временем русские офицеры и солдаты пробивали днища лодкам, а потом отгоняли на глубину и топили.

Зачинался рассвет. Пока что отряд двигался безлюдной местностью. Но на всякий случай впереди ехал на отремонтированной повозке барон Фредерикс в мундире турецкого офицера. Позади расположились Алифанов и Селиванов, переодетые в османских рядовых.

— Штабс-капитан, — обратился к барону ехавший на той же повозке Зарудный.

— Можно просто Иоганн. Или Иоганн Карлович. Но после этой ночи сойдет и Йохан-паша, — ухмыльнулся Фредерикс, откидывая со лба вспотевшие волосы.

А шевелюра у него была, будь здоров! Густые темные волосы так и норовили закрыть глаза или залезть в уши. И как только вшей не боялся? Или, скорей, в Турции оброс…

— Да, я про это и хотел спросить, как же вам удалось их так надолго занять? Обхитрили все-таки турок!

— Думаю, русские крепостные этак до шестьдесят первого года могли бы обмануть этих османов, не особо даже завираясь. Да, ведь были люди! Бросятся в ноги, плачут, стенают: «Не собрали, батюшка, урожай! Погиб, сгнил на корню!» А тот отвечает: «Собаки, ни черта не умеют эти азиаты! А ну, пшли!» А потом те же крестьяне, подсчитывая мешки зерна в амбарах, ухмыляются, радуются, смакуют, как обманули помещика. Так вот. Наши греки великолепно справились с первой боевой задачей: загнать повозку в яму и сломать чего-нибудь так, чтобы на полночи работы было целому полку! Сломали. Турки ругались, кричали на бедных греков, у которых в крови, наверное, еще что-то осталось со времен Афинской республики, великолепно играя забитых батраков, ничего не соображающих. Признаться, турки справились быстрее, чем я надеялся. И потому пригодился мой любимый шустовский. — Фредерикс достал из-за пазухи фляжку. Потряс ее, пустую, грустно вздохнул и спрятал обратно. — Они, конечно, выпили. Языки у них стали поразговорчивей, начали, как у нас говорят, травить байки о службе. Кстати, а вы знаете, что турецкие власти плюнули на пропажу двух постовых? Решили, наверное, что те просто сбежали или передрались друг с другом, один другого убил и пропал. Так что теперь волноваться не стоит. К тому же здесь достойных дивизий нет во всей округе. Так, мелочь. Во всяком случае, те турки рассказывали, что почти все войска отсюда уведены на восток или запад. Так что нам тут можно и погулять немножко.

— Гулять нам предстоит совсем скоро. Осталось всего две недели. Второй отряд привез приказ от самого Верховного главнокомандующего: приготовить все наличные силы к бою. Через четырнадцать дней мы должны отрезать линии связи Стамбула с Малой Азией. Любыми средствами, — нахмурился Зарудный.

— Получается, что мы должны выиграть время?

— Любыми средствами, — повторил с нажимом Степан. — А наши повстанцы почти что и не готовы. Оружия не хватает, как и выучки. Патроны, снаряжение, провизия…

— Придется брать с боем. И собирать всех, кого только можно. Нужно поднять восстание. К тому же должен сыграть элемент неожиданности. Но будет трудно. Я буду рад отдать жизнь за Россию и царя, — наконец-то Фредерикс заговорил совершенно серьезно. — Но этого мы не можем требовать от тех, кого поведем в бой.

— Они будут сражаться за свою свободу, они будут мстить за века издевательств, страха и ненависти. Иоганн Карлович, неужели вы думаете, что наши повстанцы будут драться менее жестоко и упорно, чем мы? Я сомневаюсь…

— Николай Николаевич, все готово? — Кирилл склонился над картой. Пятнадцатое апреля тысяча девятьсот семнадцатого года войдет в историю как начало Босфорской операции.

— Сизов, министры, Ставка — да весь русский народ сделал немало для этого. Смогли навести относительный порядок на транспорте, для чего пришлось «пригрозить» железнодорожникам. По всей стране прогремели судебные дела по обвинению в саботаже и измене Родине нескольких ответственных за бардак на транспорте людей. Правда, многие поговаривали, что на них просто отыгрались, устроили показательные процессы — но пример оказался полезен. Сумели подавить несколько крестьянских выступлений: в Черноземье решили, что пора устроить «черный передел», пожгли многие усадьбы, убивали полицейских. Но совместные усилия Осведомительного агентства, которое возглавил после длительных уговоров Маяковский, местных священников, властей и даже нескольких рот кирилловцев помогли справиться с беспорядками. К тому же крестьяне почувствовали, что землю дают, на самом деле дают, а не обещают! На фронте все было более или менее: быстрая расправа с восставшей частью на Северном фронте многому научила возможных бунтовщиков. В городские думы и земства отправили множество проектов, расширили их полномочия, Кирилл даже намекал на более широкие возможности, чем даже те, что даровал местному самоуправлению Александр Освободитель. Имущественный ценз понизили в десять раз, с таким расчетом, чтобы владельцы хуторских хозяйств и рабочие, владеющие любой недвижимостью, имели бы право участия в земских выборах, без различий по вероисповеданию или национальности. Заодно создали волостные земства: в каждом волостном собрании избирали уездных гласных, а уже в уездных собраниях избирались бы губернские гласные. Волостные земства получили от уездных земств в свое ведение земские школы, больницы, санитарные и прочие пункты, на них же возложили постройку и содержание дорог, а также заведование всеми нуждами населения в пределах волости. Потихоньку вводились земства в Сибири и других местностях, в которых до марта местного самоуправления не существовало.

Со снабжением армии, правда, все никак справиться не могли. С ним было хоть лучше, чем зимой, но все-таки дела обстояли весьма плачевно. Все так же множество солдат не в окопах сидело, а разгружало эшелоны. Но кое-где к этому уже начали привлекать беженцев, дело пошло быстрее. Оставались проблемы и с императором, у Алексея здоровье все не улучшалось. К тому же существовала опасность того, что Александра Федоровна что-нибудь устроит регенту, воспользовавшись влиянием на сына-императора. Англичане и французы чуть не устроили скандал, когда узнали, что в составе инспекционной миссии на Западный фронт отправляется бывший самодержец. Но намек на то, что русская армия может вообще прекратить свои действия во Франции, охладил пыл союзников, и теперь Николай Александрович вот-вот должен был попасть в Лондон, проверить сохранность тех драгоценностей, что попали на Альбион в январе.

Но страна и так слишком сильно устала от войны. Чувствовалось, что нужен моральный подъем, нужна была громкая, настоящая победа, которая покажет и граду, и миру, на что способна Россия. И эта победа вот-вот должна была упасть в руки Черноморского флота.

— Две дивизии сейчас в Одессе, сняты с малозначительных участков Юго-Западного и Румынского фронтов. Морская дивизия в Севастополе. Еще три дивизии грузятся на корабли в Трапезунде. Кавказский фронт готовит удар по турецким частям в Малой Азии. Османы будут заняты Анатолией, а не Босфором.

— Ваше высочество, спецгруппа вот-вот исполнит свою задачу, — а это уже глава Службы имперской безопасности фон Коттен. — Поддержим что надо, Кирилл Владимирович, не извольте беспокоиться.

— Юго-Западный фронт рвется в бой, — а это уже Келлер, только-только вернувшийся оттуда. — Артиллерийский резерв может быть задействован в любую минуту. К тому же эти ваши ударные Отряды… Если справятся со своей задачей — немцы с мадьярами только пятками засверкают.

— На Западном фронте сомневаются в успехе операции. Но им все равно придется ударить. Северный фронт и Балтийский флот готовы. Куропаткин все твердит, что сил бы побольше, мало снарядов, флот не подготовлен.

— Ну, как обычно, — Кирилл улыбнулся. — Туда уже добрались наши сюрпризы для немцев?

— Да, но солдаты с ними пока что обращаться не умеют. И маловато этого вашего…

— Напалма, Николай Николаевич. Я знаю, что могут возникнуть проблемы. Но его придется использовать только несколько раз. На большее состава просто не хватит. Однако уверяю, что эффект будет великолепный. Что там с Особой армией?

— Закрывает проем между Юзфронтом и Западным фронтом. Там же собранная по вашему приказанию Первая конармия. Правда, командарм требует еще несколько месяцев на подготовку…

— У Петра Николаевича Врангеля есть только две недели. Потом ему придется погулять по тылам противника. Его части должны справиться со своей задачей. Авиадивизия Сикорского готова?

— Удалось собрать только семьдесят самолетов, в том числе сорок «Муромцев». Но Сикорский божится, что этого хватит, ему нужен лишь аэродром по соседству с Царьградом.

— Это уж мы обеспечим. Думаю, в самом Севастополе это уж решат сами. А что господа союзники?

— Обещают начать наступление двадцать пятого апреля. Как раз за день до нас.

Кирилл Владимирович бросил взгляд на напольные часы:

— Черноморский флот уже вышел в море. С Богом, господа. Если мы не сможем победить — нас сомнут, а миллионы потерянных жизней просто постараются забыть…

А еще Сизов не сказал, что их ждет настоящая революция, если армия не сможет добиться решительной победы в этой кампании. Сотни тысяч рабочих бастовали, снабжение было ни к черту, с продовольствием тоже были проблемы, финансы отчаянно пели романсы, а народ, несмотря ни на какие меры, все меньше хотел понять, зачем эта война…

ГЛАВА 14.

«Приют комедиантов» преобразился. Все больше народу заглядывало сюда по вечерам, а то и днем, в свете солнца, отражавшегося в свободной ото льда Неве. Жизнь потихоньку входила в нормальное русло, понемногу забывались события февраля — марта, бои на баррикадах и расстрел Совета рабочих и солдатских депутатов. Его лидеры давным-давно ушли в подполье, затаившись до поры до времени.

Бобрев все так же мечтательно сидел за свободным столиком, смотря на кроваво-красное вино сквозь стекло бокала. Внезапно за его спиной раздался голос:

— У вас, сударь, не занято?

Бобрев, стараясь держаться как можно спокойней и обыденней, не оборачиваясь, ответил:

— Похоже, что нет.

Стул напротив Дмитрия Петровича занял все тот же элегантный Иванов. «Шмайсер», как про себя звал этого субъекта ныне уже не старший лейтенант, а капитан второго ранга Дмитрий Бобрев.

— С повышением вас, Дмитрий Петрович. Наслышан о вашей карьере, наслышан. И о том, что вас перевели в контрразведывательное управление при Балтийском флоте — тоже. Делаете успехи, — осклабился этот белозубый шпик.

— Просто стал реже играть в карты, знаете ли, — улыбнулся Бобрев.

— О это да, это прогресс, Дмитрий Петрович, — серьезно кивнул Иннокентий Викторович, разом преобразившись.

Иванов всем телом подался вперед, будто ищейка, напавшая на след.

— Вы принесли то, что обещали? — Иванов теперь был абсолютно серьезен.

— Да, конечно. Эй, милейший! — Бобрев подозвал полового. — «Вдову Клико», пожалуйста. И дичь.

— Сию секунду, — подобострастно ответил половой, будто бы в воздухе испарившись.

— Думаю, вы не откажетесь отпраздновать повышение вместе со мною, Иннокентий Викторович.

— Разве что недолго, Дмитрий Петрович. Дела все, знаете ли, дела…

Иванов просто не хотел подолгу «светиться» в одном и том же месте.

— Ну да, служба, понимаю, понимаю, — озорно подмигнул Иванову Бобрев. Дмитрий Петрович ударил от смеха по столу совсем рядом с рукой Иннокентия Викторовича и оставил там конверт, мигом пропавший за пазухой у шпика.

Затем Бобрев, отсмеявшись, добавил вполголоса, едва слышно:

— И от себя, знаете ли, добавлю, что вам стоило бы попристальнее присматриваться к письмам ваших друзей на солнечных курортах Крыма. Знаете ли, они так расслабились в песочке пляжей и средь лоз замечательных виноградников, что совсем подпали под влияние тамошних порядков. Кажется, даже уезжать не хотят, до того хорошо обжились в известном месте неподалеку от офицерского собрания! — улыбался Бобрев.

Одно из отделений Службы имперской безопасности Черноморского флота как раз находилось неподалеку…

— Даже так? — покачал головой. — А точно ли…

— Там это все есть, милейший Иннокентий Викторович, будьте покойны!

— Ну что ж, — и намного громче: — Похоже, не дождусь я мою ненаглядную Эмму Витольдовну. Рад был поговорить со столь приятным человеком, но дела, дела!

Иванов, вздохнув, отправился к выходу. На столе белел толстый пакет с известным содержимым…

«Хоть бы клюнули, гады!» — с надеждой подумал Бобрев.

— Хоть бы клюнули, Сергей Васильевич!

— А куда денутся, голубчики? Клюнут, даст Бог, еще та-ак клюнут! Им-то тебе веры больше теперь, благо они только-только узнали, что ты поступил в контрразведку.

— Но зачем, Сергей Васильевич? — Бобрев на самом деле не мог понять этого.

— А затем, что здесь у тебя сведений-то побольше! Да ты не бойся, есть у нас, точнее, могли быть дружки твоего Иванова. Главное, чтобы они поверили в то, что в Севастополе один их агент работает на нас. А твои сведения о скором начале наступления на Северном фронте и придании ему решающего значения они проглотят. А что, в духе нашей Ставки: малозначительный удар оказывается и самым успешным. Вот как Луцкий…

Известного на весь Крым фельетониста и комика, выступавшего едва ли не каждый второй день в шапито и ресторанах в разных уголках полуострова, у выхода из квартиры поджидали сибовцы. Едва нога «артиста больших, малых и погорелых театров» ступила на мостовую, как его под «белы ручки» взяли двое усатых жандармов, сзади оказался еще один, а четвертый услужливо открыл дверцу автомобиля.

— Прошу вас, герр Бергман, — хотя комик был известен в Крыму под именем Александра Котоповича, но это было его ненастоящее имя. Да и родился этот самый Котопович совсем не в Крыму и даже не в Малоросии, а в далеком городе Троппау. — Не извольте волноваться, вам просто надо проехать с нами и рассказать обо всем, чем вы занимались в Крыму в качестве агента Германии. Вам ясно, голубчик?

А вокруг уже останавливались зеваки, особо инфантильные дамочки падали в обморок (если, конечно, было на чьи руки падать), дети сбегались стайками, а родители и няни не обращали на эти шалости никакого внимания. Какой-то дворник, татарин, бровастый и щекастый, недобро зыркнул на «голубчика».

— Да как вы смеете? Что вы себе позволяете? Таки я буду жаловаться самому градоначальнику! Самому адмиралу пожалуюсь! — искренне возмутился комедиант. Рукава его замечательного клетчатого пиджака, столь памятного сотням и сотням любителей посмеяться, безжалостно мялись под будто бы каменными руками жандармов.

— Не поможет тебе твой адмирал, он в море, и надолго, — ухмыльнулся разговорчивый контрразведчик. — Грузите, господа, грузите! Разберемся в известном месте!

И тут-то «Котопович», которого при рождении нарекли совсем не Александром, а Освальдом, похолодел, побледнел и сник. Из «известного места» еще никто не выбирался после смены власти в стране. Несколько десятков коллег Бергмана по одному из древнейших ремесел бесследно пропали в застенках Службы имперской безопасности. У жандармов открылось какое-то сверхъестественное чутье на германскую агентуру. Только немногие смогли избежать их лап. Похоже, Освальд в их число не попал.

По обе стороны от Освальда сели те два усача, весело поглядывая на Бергмана. Они, похоже, уже предвкушали признание этого немца в работе на германский Генштаб. Но все-таки жандармы совершили ошибку. Автомобиль, дабы добраться до Севастополя, поехал по горному серпантину.

Освальд с надеждой вглядывался в каждый поворот, невероятно напрягшись. И вот, когда авто заходило на очередной вираж, рванулся прочь, всем телом навалился на дверь, выпал из машины и покатился по склону вниз, превращая брюки в лохмотья. А его любимая соломенная шляпа с синей ленточкой осталась в авто. Дорого же дался побег!

Авто притормозило слишком поздно, когда Бергман был уже на полпути к лесу. Он бежал изо всех сил, так, как никогда в жизни. Кажется, один мировой рекорд скорости за другим уже мог бы быть присужден с полным правом родной для Освальда Германии…

Пули, несшиеся вослед, сдирали кору с деревьев, а Бергман все бежал и бежал, позабыв про усталость, а в голове была только одна мысль: «Не попасться к этим толстякам в лапы снова!».

Поздно ночью Освальд добрался до явочной квартиры, где его встретил Густав Шталмаер — или же Аркадий Игнатов. Под последним именем его знали как хозяина тира в Севастополе. Седовласый Игнатов, чей подбородок изредка подрагивал — нервный тик, «награда» за многолетние волнения и стрессы, — без лишних слов пропустил Освальда внутрь, вышел за дверь, посмотрел, нет ли «хвоста», а потом запер квартиру на все замки.

Разговор шел на родном немецком языке, по которому Освальд так соскучился.

— Что ты здесь делаешь? Тебе положено сейчас быть в Феодосии. Как ты сюда вообще добрался? — Глаза, скрытые линзами, не отрывались от уставшего до смерти Бергмана.

— Сибовцы вычислили меня, не знаю как. Взяли у самого дома, посреди белого дня, там была целая толпа вокруг. Потом усадили в авто, решили отвезти сюда. Но по дороге я сумел сбежать, перед самым серпантином. Вроде оторвался. Но думаю, что меня будут искать. Устал. Я здесь останусь, сюда вряд ли так быстро сунутся.

— Только на эту ночь, Освальд. А потом мы переправим тебя куда-нибудь.

Через считаные часы сообщение Шталмаера о произошедшем уже лежало «где надо». Туда же прибыла и информация, что один из агентов Великой Германии оказался не таким уж верным Родине: «Сведения из надежного источника». И это сложилось: чудесный побег из лап контрразведки, хотя десятки других агентов не смогли не то что скрыться, но и весточку подать об их раскрытии. Их судьба пока что оставалась неизвестной. Сообщение о том, что в Крыму появился двойной агент. И, наконец, Освальд твердил, что противник явно намеревается нанести главный удар на Юзфронте и, скорее всего — в Болгарии. Для этого в Одессе собирался десант, готовились корабли, транспорты, в Крым прибыли «Муромцы», которые как раз легко долетают до Софии и Варны. А там побережье слабо защищено, один удар на Румынском фронте, поддержанный ударом в тыл болгарской армии, — и победа русским обеспечена. А все оставшиеся агенты утверждали, что Ставка просто решила сыграть, провести всего лишь демонстрацию на юге, а на самом деле ударить, сообразно постоянным требованиям союзников — на Северном и Западном фронтах. Не зря же туда поступают пополнения, и даже половину Петроградского гарнизона смогли туда переправить. Причем последнее сделали наперекор сопротивлению некоторых запасников и гарнизонных частей…

А если десяток людей твердил об одном, а единственный человек — совершенно о другом, то стоило задуматься. Серьезно задуматься…

— Александр Васильевич, что-то тяжко на душе. А вдруг уже ждут нас там? — флаг-капитан Смирнов ходил из угла в угол, заложив руки за спину, закусив губу. А вот Колчак, как ни странно, был собран, серьезен, даже хмур — и внешне полностью спокоен. Он был поглощен видом приближавшегося Босфора, узкого-узкого пролива, который вот-вот должен был услышать рев машинных отделений русского флота.

Вдалеке мелькали темные силуэты, маленькие-маленькие, совсем крохотные на фоне берегов Босфора, места, где сходились Европа и Азия. Это тральщики прокладывали дорогу среди минных заграждений для эскадренных кораблей и транспортов.

— Приготовиться открыть огонь по турецким батареям. — Все шло уж слишком гладко. Колчаку это совершенно не нравилось. Русской армии в этой войне никогда по-настоящему не везло. Да и флоту, собственно, тоже.

По радио передали приказ. Пушки кораблей нацелились на берега Босфора. Благо за многие месяцы разведок и «рейдов» расположение каждой из семнадцати батарей и обоих фортов было прекрасно известно.

Минуты тянулись не быстрее, чем умирающая улитка. Колчак уже начинал сам нервничать. Дело последних лет вот-вот уже начнется, настоящее дело! А самому Александру Васильевичу приходилось бездействовать на капитанском мостике.

Но вдруг тральщики остановились и подались назад. Сделано! Кажется, вечность прошла с того момента, как эти корабли подошли к берегам Босфора…

— Начинаем!

Смирнов радостно кивнул, потирая руки, так изголодавшиеся по настоящему делу!

Первые секунды тянулись невероятно медленно…

А потом начался огненный ад! Флагман открыл огонь по турецким батареям с двух с половиной верст, из главного калибра, а корабли поменьше, например миноносцы и «Память Меркурия», били с куда более близких расстояний. Тут же начали загораться и тухнуть огненные цветки на земле Азии и Европы — снаряды падали и рвались меж скал, над фортами, среди укреплений турок. Те немногие артиллеристы и солдаты, что несли ночную смену на позициях, тут же начали отходить назад, переждать обстрел противника. Так поступили во время Дарданелльской операции: пока враг будет стрелять, турецкий (хотя, скорее, германский под турецкими флагами) флот подоспеет. Страшнее всего был «Гебен», который бы с трудом смогла повредить только совместная атака всей эскадры, что заперла сейчас выход в Черное море из Босфора. В прошлую «встречу» немецкому кораблю удалось нанести только один настоящий удар, хотя обстрел был невероятно мощный…

Артиллеристов же уже ждали. Турки на этот раз плохо смотрели за спину, когда заступали на дежурство…

Ближе к вечеру отряд повстанцев смог добраться до пролива. Здесь открывался потрясающий вид на море, такую близкую Европу и… на укрепления, форты, батареи и пушки турок. Они лежали совсем рядом, казалось, протяни руку — и сможешь зажать в кулаке все эти «игрушки».

Сергей глубоко вздохнул. Отряду под его командованием предстояла самая трудная часть работы. Однако грекам, похоже было все равно, что делать: лишь бы насолить туркам. Того же мнения придерживались и повстанцы других национальностей.

Тут же, неподалеку, встретились с теми отрядами, которые сумели за прошедшие месяцы сколотить другие «засланцы». Всего получалось примерно тысяча человек, готовых умереть — и не умеющих нормально разбираться с винтовкой, недостаточно подготовленных, невероятно сильно стесненных в количестве патронов.

— Эх, кабы трошки больше времени! — в сердцах говорил Алифанов, почесывая заросшую голову и поудобней перехватывая трехлинейку. Он должен был ударить по средним батареям, Пайрас и Филь-Буриу. О начале операции должны были сообщить сами русские корабли.

Минаев сам снял патрульных. Достав трофейный наган с прикрученным к нему глушителем, странной штуковиной из каучука («Эх, понаделали всяких страхолюдин!»), Сергей Михайлович подполз как можно ближе к месту, откуда великолепно просматривалась батарея. Закрытые укрепления, которые могли выдержать прямое попадание снаряда из орудий миноносца, курящие или занимающиеся каким-нибудь другим нетривиальным делом турки. Многие просто лежали на траве, скучая. Все-таки сколько можно их здесь держать? Русским и так хватает проблем, что им в Босфоре делать? Да и на что они надеются: здесь же «Гебен» в любой момент может появиться!

Минаев вздохнул и принялся ждать заката. Ему только дважды удалось опробовать этот самый «глушитель», который привез отряд Фредерикса. Остзеец долго втолковывал Сергею Михайловичу, что эта новинка должна уменьшить шум от выстрела нагана. Так что можно будет не бояться, что кто-то услышит, как сняли часового или нечто подобное.

Потихоньку греки занимали места возле Минаева. Им не терпелось обратить оружие против многовековых угнетателей. Русским их еле-еле удалось убедить подождать еще немного, пока не опустится тьма на азиатский берег и не будет подан знак.

Сверкали звезды. Что-то со свистом разорвало ночную тишину и взорвалось в десятке шагов от батареи. Снаряд, выпущенный корабельной пушкой, вскопал землю, пробурил воронку и разбросал комья земли во все стороны. Да, знак был подан что надо!

Турки загалдели, заволновались, многие кинулись прочь из батарей. Похоже, обстрел хотели переждать. Батареям-то вряд ли так уж много вреда смогли бы нанести, к тому же сами пушки не сумели бы потопить русские корабли, стрелявшие неизвестно откуда. А так хоть вдалеке от смертоносного обстрела! Через полчаса-час обстрел бы точно прекратился, русским волей-неволей пришлось бы сэкономить снаряды, подоспели бы турецкие корабли…

Трупы патрульных уже лежали неподалеку. Они даже не успели понять, что их убило. Минаев перекрестился, поплевал через левое плечо (он не особо верил в приметы, но сейчас любая помощь пригодилась бы) и махнул рукой.

— За свободу! — кажется, именно это прокричал один из лидеров греческих повстанцев, которые поднялись в атаку.

Скрывавшиеся из-под обстрела турки не успевали останавливаться — вставшие во весь рост греки расстреливали их из винтовок. Многие мазали, впопыхах забывали последовательность действий, но пули все равно настигали османов!

Мундиры продырявливались не хуже, чем сердца или животы, люди падали на землю, чтобы быть накрытыми кучами поднятой взрывающимися снарядами земли…

Один из тех солдат, что прибыли вместе с Фредериксом, послал в небо сигнальную ракету. Это был знак того, что по батарее можно уже было не стрелять. Вот только Минаеву и его людям предстояло еще много работы: множество турок остались на батареях, и теперь готовились дать отпор. К тому же вот-вот должно было подоспеть вражеское подкрепление…

— На смерть! За победу! За свободу!!! — что есть сил прокричал Сергей Михайлович и устремился вперед, на врага. Наган разил без промаха.

Надо было действовать быстро: батарея должна замолчать, чтобы дать транспортам возможность высадить десанты. Иначе повстанцы обольются кровью, пытаясь заставить замолкнуть турецкую артиллерию.

Греки не отставали, давно прекратив стрелять из винтовок: предстояла рукопашная. Не было никого хуже, чем рабы, почувствовавшие, что можно ухватить за горло господина. Повстанцы были не лучше рабов — поэтому туркам не поздоровилось.

Минаев бросил куда-то вперед гранату, не глядя, куда она упала, упал на землю, больно стукнувшись животом о твердую землю. Несколько секунд — и раздался гулкий взрыв, от которого в небо взметнулась земля. А еще граната разнесла в куски несколько турок, не успевших понять, что случилось. Взрыв оглушил еще нескольких противников, задев одного из повстанцев. Он катался по земле, закрыв лицо ладонями, а между пальцев текла кровь.

Сергей наконец-то оказался на батарее. Дорогу ему преградил ошалевший от происходящего турок-офицер, с выпученными глазами и ятаганом наголо. Минаев нажал на курок нагана — и лишь щелчок раздался. Патроны кончились.

— Вот черт, — процедил сквозь зубы Минаев, отступая назад.

Турок наступал, занося над головой ятаган, поблескивавший в свете звезд и полыхавшего огня. Как будто сама земля полыхала, подожженная разрывавшимися снарядами.

Что-то просвистело в воздухе, ударившись оземь, — и раздался невероятный грохот, с неба посыпалась земля, а Минаев повалился на землю. Рядом застучали падающие камни и еще что-то, тяжелое и большое. В ушах звенело, а взгляд не мог сфокусироваться, все плыло перед глазами Сергея Михайловича. Текли мгновения, подгоняемые вперед неизвестной силой — а ятаган турка все не опускался на голову Минаева. Русский офицер еле-еле смог поднять голову, чтобы увидеть затуманенным взором, что осман больше никогда не сможет ни на кого поднять руку: он оказался слишком близко к эпицентру взрыва. Теперь, чтобы похоронить турка, пришлось бы его собирать…

Минаев не слышал, как свистели пули над ним, как стучали ноги повстанцев и защитников баррикад по азиатской земле, но главное — он не видел и не слышал взрывов русских снарядов вокруг. На кораблях увидели сигнальную ракету и прекратили обстрел этой позиции. Турецкая батарея тоже умолкла. А вокруг сражались, дрались, боролись, даже грызлись друг с другом сцепившиеся турки и христиане, решив, что живыми не уйдут отсюда. Только вот османов было меньше, и они не могли представить, что повстанцы будут ТАК сражаться. Они мстили за века издевательств и презрения, убийств и понуканий, рабства и тьмы. И эта месть была невероятно кровавой.

Кто-то подхватил Сергея. Минаев посмотрел на одного из русских солдат, как раз того, что выстрелил сигнальной ракетой. Его полные губы что-то говорили, но контуженный не мог ничего услышать. Какое-то шестое чувство подсказало ему посмотреть в ту сторону, куда был направлен взор помогавшего ему человека.

Минаев взглянул на взволнованное Черное море и темные силуэты кораблей, подходивших к берегу. Транспорты. Первая волна десанта.

— Наши, братцы, наши, — улыбнулся Минаев, не слыша собственных слов.

Бой вокруг потихоньку стихал: больше не с кем было драться. Батарея оказалась в руках у отряда Минаева. Сергей, кое-как поднявшись на ноги, отстранил Гната (кажется, так звали этого солдата, что запустил в небо сигнальную ракету) и оглянулся.

Вся земля вокруг была усеяна трупами, и греки, болгары, армяне, погибшие здесь, мало чем отличались от убитых турок. Смерть всех уравняла лучше, нежели смогли любые, самые радикальные реформы.

А транспорты уже остановились, и на берег уже вот-вот должны были встать первые русские солдаты, вместе с которыми Минаев должен был удержать батарею до подхода основных сил.

Слух как-то разом, одним скачком, вернулся к Минаеву, и на него нахлынула какофония звуков. Слышались стоны раненых и умирающих, ругань последних турок, дравшихся со стойкостью обреченных ятаганами, саблями и даже винтовками. Но пулеметная очередь прекратила этот бой. «Мадсен» молчал до того: берегли патроны. Звуки боя исчезли. А потом раздались крики радости: для многих участников боя это была первая победа, первый успех…

Даже Минаев поверил, что победа в этой войне стала намного ближе.

— Приготовиться к обороне. Скоро тут станет жарко. Турки не могли не вызвать подкрепления. Быстро. Быстро. Кому сказал?! — Минаев орал на подчиненных во всю глотку. До него уже доносились отдаленные звуки боев за соседние батареи и разрывов снарядов.

Настоящее сражение только-только начиналось…

Аксенов первым ступил на азиатскую землю. Здесь даже сам воздух отличается от столичного или крымского. Но почему-то чувства, будоражившие подпоручика, были те же, что и в Петрограде. Живо в памяти всплыли картины баррикад, лезущих на них восставших, треск пулеметов, разрывы гранат, винтовочные залпы…

Батарея располагалась не так уж далеко, но Василий Михайлович боялся того, что батарею все-таки занять еще не удалось. На берегу было уж слишком тихо, оттуда доносились только приглушенные ветром голоса, и было не разобрать, на каком языке кричали.

Плечо приятно оттягивал пистолет-пулемет, запасными магазинами к которому был туго набит мешок, висевший на плечах подпоручика. Примерно так же были вооружены и унтера его батальона. У солдат же были обычные трехлинейки, манлихеры и арисаки. С собой кроме орудия взяли только патроны и саперные лопатки.

— Взводам Михайлова и Грицко остаться для разгрузки. Пришлите кого-нибудь, когда начнут выгружать пушки. Остальные — за мной, быстро, быстро!

Аксенов не оглядывался, на бегу готовя пистолет-пулемет к бою. Мало ли, вдруг пригодится. Слишком уж все было легко. Вдруг эти самые «оперативные группы» не смогли взять батарею, и теперь они идут в ловушку? Но если так, то Минаев первым встретит опасность! Честь офицера не позволяла ему бросить вперед кого-то из подчиненных, под вражеские пули. Хотя многие друзья Сергея и погибли, руководствуясь этими идеалами. Но зато жалеть им было нечего, умирая за Родину, со словами «За Веру, Царя и Отечество» на устах…

Крутой берег, заброшенные траншеи и укрепления, куски ржавой колючей проволоки, в которой зияли широкие проходы: никто не следил за босфорскими оборонительными сооружениями…

Впереди показались какие-то силуэты, засевшие на гребне холма. Аксенов вскинул пистолет-пулемет, готовясь в любой момент пустить его в дело.

— Господа, где же вас черти носят? — Этот голос вряд ли мог принадлежать осману. — Мы все ждали, ждали, а потом решили, что тянуть уже нельзя, да и взяли эту проклятую позицию. Быстрее, быстрее! Скоро тут начнется такое, что всем хватит!

Человек встал во весь рост, вытянув вперед пустые руки. Жаль, что его лицо было скрыто ночною темнотой, иначе бы Аксенов увидел облегчение на нем. Да, десант здесь очень и очень сильно ждали…

Всех офицеров и унтеров собрали перед самым отплытием в здании севастопольского Собрания. То же самое происходило и в Одессе. Люди должны были понимать, как действовать в первые часы после высадки.

— Вашей главной целью будет закрепиться на позициях и ждать подхода войск второго эшелона. Всего против нас будут действовать две дивизии противника, которым понадобится около десяти часов, чтобы прибыть к позициям Верхнего Босфора. Несколько северных батарей уже должны быть заняты к тому моменту. Одновременно с нами будут действовать оперативные группы, в чьи задачи входит штурм со стороны материка турецких укреплений. Так что высадка должна пройти гладко. Около суток вам предстоит отбивать атаки противника, затем на берегу должно скопиться достаточно сил для наступления на Царьград и защиты азиатской стороны Босфора.

— А как же «Гебен»? — спросил какой-то поручик. Похоже, он был наслышан о кошмаре всего Черноморского флота. — Разве он не сможет с легкостью обстрелять наши позиции и отогнать прочь от пролива все силы? Ведь в прошлый раз весь флот…

— В этот раз… — Колчак поднялся во весь рост. — В этот раз уйти ему не удастся. Немцы потом будут с содроганием вспоминать тот бой, что мы дадим их доселе непобедимому дредноуту.

В этом голосе слышалось столько льда и металла, что собравшиеся поняли: командующий Черноморским флотом на самом деле убежден в невероятно горячем приеме, который устроят русские корабли «Гебену»…

ГЛАВА 15.

Брезжил рассвет. Здесь, в считаных километрах от побережья Балтийского моря, было невероятно тихо. Солдаты нервно курили махорку в окопах, хмуро поглядывая на далекие-далекие, утопавшие в тумане позиции германца. Люди в основном помалкивали, лишь изредка перебрасываясь парой-тройкой ничего не значащих фраз. Ждали…

И вот, когда покрывало тумана над вражескими позициями стало истончаться, ожидание подошло к концу. Тишину разогнал рев моторов. Солдаты, повинуясь единому порыву, задирали головы вверх, глядя на ровный строй величественных «Муромцев», летящих высоко над землей по направлению к немецким позициям.

— Товсь! — разнеслись команды унтеров по окопам. Скоро должно было начаться.

Послышались молитвы, мат сквозь зубы — или просто шутки с прибаутками. Люди готовились к атаке как могли. Ведь многим из них, может быть, предстояло прожить свой последний день. А многим так хотелось жить…

«Муромцы», казавшиеся на таком расстоянии шершнями, немного снизились. Раздались отдаленные щелчки — это немцы пытались сбить наши аэропланы. Но что щелок может сделать шершню, так и норовящему вас ужалить? А эти шершни были что надо…

Из нескольких «Муромцев» что-то посыпалось на вражеские позиции.

— Чагой-то? Не бонбы, те б гудели, — глубокомысленно изрек один из солдат-георгиевцев.

Еще несколько «шершней» полетело дальше, ко второй линии обороны германцев. И тут же — полыхнуло зарево. Над вражескими окопами взметнулось яркое-яркое, как солнце в жаркий, безоблачный летний полдень, пламя. Огненные языки будто бы слизнули все вокруг. Горизонт заволокло огнем — так, во всяком случае, показалось нашим солдатам. Стали креститься — а пламя все не унималось. А кто-то из солдат внезапно улыбнулся:

— Ну-тка попляшут ерманцы, — щербато ухмыльнулся архангелогородец, окавший и долго-долго тянувший слова. — Отольются им наши слезки, братва, ох, отольются!

А пламя все горело и горело, не желая потухать, только, казалось, становилось все ярче и яростней. Началась канонада, наши начали пригибаться, юркнули в траншеи, закрыли головы руками — но ничего не происходило. Снаряды не падали, комья земли не сыпались на головы, осколки не норовили продырявить грудь или живот. Просто звуки от рвущихся на германских позициях снарядов слишком уж сильно походили на артиллерийский обстрел. Эта канонада все продолжалась, не желая смолкать, и к ней присоединилась новая, отдаленная — вторая линия обороны германцев тоже оказалась объята этим адским пламенем.

«Муромцы» повернули обратно, истратив весь запас напалма на германские позиции. Пилоты, летя в считаных десятках метров над землей, с содроганием смотрели на дело своих рук: вблизи зрелище было по-настоящему ужасным. Огонь не желал тухнуть, пока не сгорало все, что только могло гореть. Траншеи, доты, бункеры, пулеметные гнезда, орудийные батареи — все было скрыто за плотной завесой огня. Рвались огнеприпасы: словно дьявольский оркестр играл на ударных гимн войне, уничтожению и смерти. Но самым страшным было осознание, что человек создал такое оружие, перед которым даже смертоносный газ казался орудием миротворцев и пацифистов.

Человеческие крики, в первые минуты заполнившие все вокруг, уже стихли. Пилоты видели, как на позициях, которые не затронул напалм, суетились германские солдаты, более похожие с такого расстояния на муравьев, чей муравейник потревожил лесной пожар. Люди бежали прочь из окопов, бросая все, что сковывало движения и мешало бегству. Но даже пилоты не видели того, что видели немногочисленные выжившие после разбрасывания напалма германцы. Едва это вещество, напоминавшее смолу или даже нефть, попало на человека, как тот вспыхивал, превращаясь в обугленный труп в считаные мгновенья. И если даже пытались оттереть напалм, то становилось только хуже, огонь лишь яростней пожирал плоть. А когда хоть немного попадало в вентиляционные кубы или в прорези бункеров — меньше чем через минуту на земле становилось одной братской могилой больше. Поэтому было немудрено, что скованные ужасом немецкие солдаты бросали все, устремляясь в тыл, как можно дальше от безжалостного пламени. Немногие из офицеров пытались их остановить, сами объятые ужасом, глухие к крикам, раздававшимся отовсюду…

Огонь и страх проторили широкую дорогу сквозь позиции, брошенные германцами. Правда, сквозь места, охваченные пламенем, идти было нельзя: туда бы просто никто не сунулся. Но вот рядышком можно было пройти — и прошли. Конные сотни на рысях ринулись вперед, к брошенным окопам, чтобы пройти дальше, догнать убегающих германцев, отомстить, отплатить за те месяцы бесконечного сидения в мерзлых окопах под градом артиллерийских снарядов. Кавалеристы спешивались перед проволочными заграждениями, перерезали их загодя взятыми ножницами для резки колючей проволоки — и начиналось…

Позади кавалерии бежали пехотные батальоны, в чьи задачи входил захват артиллерийских орудий, патронов, брошенного оружия — и выход в тыл к тем позициям, до которых не добрались «Муромцы», несшие гибель всему живому. А еще предстояло закрепиться на новом плацдарме, в ожидании вражеской контратаки. Бегущих вскоре должны были остановить, первый шок вскоре прошел бы, и тогда бы противник решил нанести удар. Но до этого еще была уйма времени, которое Корнилов решил использовать с максимальным эффектом. В зазор во вражеских позициях двинулись две пехотные дивизии и семь конных эскадронов. И это только здесь, у самого балтийского побережья.

Воздушная разведка, показывая чудеса храбрости и пилотажного искусства, сфотографировала укрепления противника, как на линии фронта, так и в тылу. Затем с помощью проекционного фонаря эти фотографии разворачивались в план и помещались на карте. В каждой армии была карта масштабом двести пятьдесят сажен в дюйме, полученная подобным способом. Имея на руках схемы расположения вражеских линий, командный состав тех частей, что должны были участвовать в наступлении, долгое время изучал передний край германской обороны.

К тому же за несколько недель до наступления, этак за пять или шесть, проводились земляные работы, благодаря которым удавалось подобраться к вражеским окопам на расстояние в двести-триста метров. Конечно, германская воздушная разведка с легкостью обнаруживала все эти работы, скопление резервов… Но ничего точного сказать было нельзя: практически одинаковые подготовительные работы велись сразу в двадцати-тридцати местах, артиллерию до последнего не сосредотачивали, да и особо не собирались: ставку делали на прокладывание «напалмовых дорожек». Только за несколько дней до начала боевых действий на передовую были переброшены войска, которым предстояло принять участие в наступлении. Тогда же прибыла и артиллерия: хорошо замаскированная, расположенная на заранее определенных участках.

Великий князь Кирилл Владимирович наладил производство напалма в конце марта чуть ли не в полевых условиях, на импровизированных заводах. Скрыть от противника эту деятельность удалось благодаря крохотным масштабам производства: главковерх настоял на том, что запасов напалма должно хватить для прорыва. А в дальнейшем производство этого вещества уже не надо будет скрывать — весть о нем и так разойдется по всему миру после весеннего наступления армии — и можно будет наладить широкомасштабное изготовление.

Та же самая картина, что и у балтийского побережья, была и на других участках Северного фронта: пять или семь «Муромцев» торили огненный шлях сквозь вражеские позиции, и в образовавшиеся зазоры устремлялись все наличные силы. Вот только жаль, что этих бомбардировщиков на Северном фронте было всего лишь на четыре «зазора» — остальные самолеты были нужны для Босфорской операции или для поддержки других фронтов, все-таки весь Восточный фронт отдал для Черноморского флота большую часть «Муромцев».

Общее наступление подготавливалось по плану Луцкого прорыва, но в гораздо более широком масштабе. Юго-Западный фронт, которому теперь отводилась роль «первой скрипки» (в шестнадцатом году Западный фронт назначался основным, но там никаких активных действий не было), стал ареной для Кирилла — там он решил опробовать и новое вооружение, и новую тактику. Австрийцы должны были почувствовать на себе удар штурмовых отрядов. Жаль только, что катастрофически не хватало времени и нужного вооружения для создания этих формирований. Но приходилось обходиться тем, что было в наличии.

Вообще, оборона противника на Юго-Западном фронте была «что надо». Окопы были даже выше человеческого роста, убежища основательно врыты в землю и защищали даже от тяжелых снарядов, имея сверху по два ряда бревен, присыпанных землею. Иногда вместо дерева можно было увидеть железобетонные строения, внутри которых было даже комфортно, по масштабам военного времени, во всяком случае. Обитые досками стены и потолки, дощатые или глиняные полы, получалась комната шагов в десять в длину и шесть в ширину. В окна, те, где это было возможно, вставлялись стеклянные рамы. Из утвари — складная железная печь, нары, полки. А для командиров — помещения из трех-четырех комнат, с кухней, крашеными полами, оклеенными обоями стенами.

Перед линией обороны — несколько линий колючей проволоки. Мины, бомбы, электрический ток: здесь была оборона не слабее, нежели та, что пробивали во время Луцкого прорыва.

«Муромцы», едва миновав гибели под обстрелом пушек, пулеметов и даже винтовок, пробили узкие «напалмовые дорожки» и здесь. Один из аэропланов внезапно остановился в небе, а потом сорвался в крутое пике. Похоже, то ли техника отказала, то ли его все-таки достали с земли. Пилот не успел даже воспользоваться парашютом Котельникова: «Илья Муромец» был слишком низко над землей. Это был первый русский, погибший от напалма.

Запаса нового оружия не хватило, чтобы прорвать в достаточном количестве мест фронт. Зная об этом, еще на рассвете начался массированный обстрел артиллерией вражеских окопов, так, что первая линия укреплений быстро прекратила существовать. Отстрелявшись, орудие наводили на другую цель — и снова начинался ад. Естественно, австрийское командование, памятуя о событиях прошлого года, попыталось организовать отход войск в глубину. Во время Луцкого прорыва лишь немногочисленные доты и бункеры оказались нетронуты, но их «гарнизоны» быстро сдавались в плен. Иначе убежища превратились бы в братскую могилу: достаточно было нескольких гранат и около литра бензина, залитого во взорванный куб вентиляции. После наполнения бензиновыми парами дота внутрь просто бросалась граната, создававшая настоящий огненный смерч.

Надо было отдать противнику должное: живую силу он сохранил, а заодно и запросил подкреплений. Правда, практически все свободные силы были уже на Северном, Западном фронтах и во Франции…

А вот вторую линию обороны брали уже далеко не одной артиллерией. На прорыв шли «руссо-балты», броневики с зубцами на торцах бронелистов, рвавшие на ходу колючую проволоку. Пока на вражеские укрепления сыпались снаряды, несколько бронеавтомобилей прорезали проволочные заграждения, разворачивались и открывали пулеметный огонь по окопам. Пока пули били по бронелистам, от одной воронки до другой бежала штурмовая группа. Три десятка человек, самые смекалистые и умелые солдаты и офицеры, вооруженные автоматами Федорова, новыми карабинами и пистолетами-пулеметами, несшие немалый заряд взрывчатки и по несколько канистр. Миновав, таким образом, зону поражения соседних дотов и выйдя к «жертве», штурмовой отряд быстро-быстро подбегал к укреплению, проделывал уже упомянутую операцию с вентиляционным кубом и переходил к другому. Правда, на первых порах возникали большие трудности: штурмовые отряды только на учениях отрабатывали тактику взятия дотов, а в бою использовали ее впервые. Но с каждым новым взорванным дотом дело налаживалось. Да и не последнюю роль сыграл «позаимствованный» опыт. Пленным германским офицерам, которым уже приходилось использовать похожую тактику, выпала «почетная доля» стать учителями первых штурмовиков. Конечно же, не от хорошей жизни…

Австрийцы не смогли удержать линию обороны: уже в нескольких десятках местах произошли сильные прорывы, создавалась угроза окружения значительного числа пехотных частей. Однако враг все-таки решил предпринять контратаку конными и стрелковыми частями, собранными в кулак. Пятнадцать тысяч сабель и тридцать тысяч штыков, «заслонивших» один из северных прорывов. Кавалерия должна была зажать в тиски ударные отряды, «локализовать», а между тисками ударила бы пехота.

Сражение вышло бы по-настоящему красивым. Ударная группа, чьей целью был прорыв на несколько десятков верст на северо-запад, для соединения с наступавшими силами Западного фронта, «наткнулась» на мощный заслон, превосходивший ее раз в пять по количеству сабель и примерно на пять тысяч штыков.

Начался встречный бой на поле, окруженном холмами. Высоты на флангах занять еле-еле успели, расположив там несколько легких орудий, доставленных кавалеристами. А вот впереди… Впереди залегла вражеская пехота. Бить в лоб — полегло бы слишком много людей, да и времени потеряли бы уйму.

На фланги уже вот-вот должна была насесть вражеская кавалерия, ударяя по скованным боем стрелкам…

Командир конных стрелков австрийского ландвера, высоченный усач, с ироничной улыбкой поглядывал на русские орудия, которые наивные простачки оставили практически без охраны. Естественно, пушки нужно было захватить, повернуть против оказавшихся в низине русских пехотинцев и этим еще сильнее отбросить врага прочь, а может, даже ударить по линии обороны врага.

Конные стрелки почти успели добраться до пушек. Почти — потому что на их пути будто бы из ниоткуда выросли глупо выглядевшие здесь, в бою, рессорные коляски.

— Die Bettler,[7] — осклабился австриец. Он подумал, что Россия настолько обеднела, что танки решила заменить жалкими телегами…

Это было последнее мгновение в жизни того австрийца: пулеметчики, уютно расположившиеся на колясках, накрыли шквалом огня наступавших кавалеристов, быстро уходя из-под вражеской атаки. Уметь тут особо нечего было: многие солдаты не одну сотню раз ездили на телегах и колясках, сами ими правили, так что навыки были о-го-го!

А кони и люди падали на землю, убитые или раненые, накрывая подножие холма саваном из трупов…

Несколько десятков тачанок смогли серьезно потрепать вражескую кавалерию, и «сабли» отступили. А вот пехота застряла. Без поддержки артиллерии врага просто нельзя было отбросить без серьезных потерь. И тут-то нашли выход. Скомандовали отступление. Центр отряда прогнулся, фланги застряли у легких орудий, которые нельзя было так быстро перебросить на новые позиции.

Вражеские минометы сперва «пропахали» наши ряды, а пушки смогли вывести из строя несколько тачанок. Австрийцы крепко держались на своих холмах, огрызаясь огнем из всего, что только могло стрелять. Так продолжалось до позднего вечера, когда на фланги противника насели наши подкрепления, переброшенные сюда из мест соседних прорывов.

Позиций им удержать не удалось, и враг решил отходить, оставив в арьергарде кавалерию. И вот тут-то снова заговорили о себе тачанки, поддержанные артиллерийским огнем…

Австрийцы спешно отступали практически по всему Юзфронту, памятуя о временах Луцкого прорыва. Уходя из-под удара, враг смог уберечь свои силы от полного разгрома, как в прошлом году. Но все равно австриякам приходилось отступать вновь и вновь, не в силах задержаться на какой-либо позиции, всю первую неделю наступления. Едва возникала угроза флангового обхода или окружения, позиции отдавались: никому не хотелось попасть в окружение. К тому же Юго-Западный фронт наступал как-то странно. Одновременно ударяли в трех равноудаленных друг от друга местах, в центре и на флангах, пробивали оборону и начинали потихоньку поворачивать к еще держащимся и даже иногда ничего не подозревающим о прорыве частям защитников. Обороняться австрийцам становилось опасно: еще чуть-чуть, и могли зайти в тыл, поэтому снова и снова приходилось отходить. К тому же спасало то, что германцы поверили в полномасштабное наступление на Северном и Западном фронтах, где загодя собрали большую часть тяжелой артиллерии и три четверти бронеавтомобилей. Враг повелся, оставив без резервов силы, противостоящие нашему Юго-Западному фронту, пытался перебросить их спешно назад, на юг — и нарывался на «сюрпризы»…

Западный фронт смог прорвать оборону германцев на стыке между ним и Юго-Западным фронтом — и в эту дыру рванула Конармия Петра Николаевича Врангеля, всего лишь двенадцать тысяч сабель… Но зато каких! В нее собрали лучшие кавалерийские части, со способными командирами, и поставили перед ними весьма и весьма интересную цель.

Конармию, юркнувшую в зазор между вражескими частями, немцы ждали на подходах к Польше, думая, что Врангель попытается атаковать кайзеровскую армию с тыла. Конармию австрийцы ждали на юге, думая, что та поддержит наступление Юзфронта. Конармию и австрияки, и германцы ждали на Западном фронте…

Но Конармия не выбрала ни одно из этих трех направлений — она пошла по прямой, где никто не думал, что она займется далеко не ударами по складам или тыловым частям, пытаясь сеять анархию в тылах. Нет, цель, поставленная перед Врангелем, была намного интересней. Обогнув с севера отступавшую Четвертую австро-венгерскую армию, разбив заслоны на переправах через Буг, Конармия, казалось, пропала, испарилась среди просторов Западной Белоруссии.

Поздно ночью на маленькой узловой станции раздались выстрелы, шум, взбешенные гудки паровозов, конское ржание… Словом, совсем не те звуки, что должны оглашать сумерки в этаком захолустье. Шум выстрелов быстренько утих.

Жители, уже привыкшие к артиллерийской пальбе, а не то что ружейной (здесь просто проходила второстепенная линия обороны в пятнадцатом году, так что местные навидались всякого), решили, что какой-то маленький отряд наступающей русской армии наткнулся на германский гарнизон и отступил, огрызаясь. А спустя час или два, казалось, сама ночь пробудилась: адский шум разрывающихся бомб превратил в ничто только-только воцарившуюся тишину.

Люди, прильнувшие к окнам (те, что не попрятались по подвалам или под кроватями), увидели вместо вокзала горящие руины и силуэт искореженного состава на платформе. Единственная колея оказалась надолго заблокирована. А утром еще увидят, что железнодорожное полотно на несколько верст во все стороны превратилось в груду металла и деревянные щепы. Несколько десятков разъездов быстро-быстро заложили множество зарядов взрывчатки, подорвав их практически одновременно.

Спустя считаные дни эшелоны, перевозившие подкрепления на юг, встали. Большинство узловых станций и железнодорожных переездов были взорваны вместе с примерно пятьюдесятью верстами путей. Причем только те, что располагались более-менее глубоко от линии фронта. Остальные просто не трогали, Врангель боялся того, что на него двинут фронтовые части. К тому же на многие селения и городки в тылу совершались лихие кавалерийские наскоки, нервировавшие донельзя германское и австрийское командование. Неуловимые русские кавалеристы (все отчего-то поминали казаков) «гуляли по тылам», каким-то чудом избегая направлявшихся на борьбу с ними войсковых частей. И это — в то время, когда малейшее промедление на железных дорогах могло стоить потери сотен тысяч десятин из-за наступления Юго-Западного фронта! Гарнизонные офицеры рвали волосы на головах, чаще, правда, подчиненных, нежели своих собственных, божились, что поймают вражеские диверсионные отряды — а через день-другой стояли возле очередного взорванного переезда. А потом «эти проклятые казаки» совсем обнаглели, пользуясь тем, что враг просто не мог направить должное число полков далеко от фронта, вот-вот готового просесть под ударами армий Корнилова и Эверта. Последний, правда, изо всех сил противостоял наступлению, говорил о его неподготовленности, слишком крупных силах, противостоящих здесь русской армии, — но Кирилл в нескольких коротких и резких телеграммах быстро убедил главнокомандующего Западным фронтом, что промедление смерти подобно. Или как минимум — плохими последствиями для самого главкома…

Рано утром очередной эшелон, перевозивший подкрепление с Северного фронта на Юго-Западный, остановился на маленькой станции у самого Буга.

Калиш пал, Львов оказался в кольце осады, Четвертая армия Румынского фронта рвалась вперед, грозя окружением австро-венгерским и болгарским частям. Горбатовский решил, что нельзя терять времени на долгий штурм этого города, а проще оставить заслон против гарнизона, а основные силы бросить вперед, на Третью и Седьмую австро-венгерские армии. Те как раз отступали на запад, между ними появился крохотный зазор, который вполне мог стать настоящей дырой, местом очередного прорыва. Вот туда и направлялись подкрепления, каждый солдат мог покачнуть весы в пользу Центральных держав.

Паровоз остановился: надо было пополнить запасы угля, узнать последние новости, да и хотя бы ноги размять. На вокзале туда-сюда ходило несколько германских караульных, а один офицер, кажется гауптман, отчитывал местного железнодорожного служащего. Этот проклятый русский снова перепутал приказ, и важная телеграмма не дошла вовремя до штаба армии Войрша, державшей оборону у Барановичей. Западный фронт русской армии там практически бездействовал, обходя этот город и собирая силы для удара на Вильно. Правда, против наших Двенадцатой, Десятой и Второй армий хорошо держались германские силы, стянутые туда в апреле. Вот-вот русская армия могла откатиться…

Пассажиры офицерского вагона, вдыхая свежий воздух полной грудью, подошли к тому гауптману, с улыбкой поглядывая на притихшего телеграфиста. Завязался непринужденный разговор, говорили про очередные новости с «цирковой арены» — так прозвали те районы, где орудовала неуловимая Конармия Врангеля. Один из офицеров, только-только сошедших с поезда, краем глаза заметил какое-то движение на вокзале. Огляделся — и обмер. Прямо в лицо ему смотрела винтовка, которую держал командир патруля.

В считаные мгновения из здания вокзала, из депо и со складов в поезд начали запрыгивать люди в одежде железнодорожных рабочих, германских солдат, офицеров, крестьян…

Офицерские вагоны моментально оказались заполнены вооруженными людьми самого дерзкого вида, врывавшимися в купе и забиравшими любое оружие (иногда вместе с часами, украшениями и прочими приятными мелочами) у германцев. С солдатскими вагонами поступили еще быстрей: гранаты, пулеметные очереди, «контрольные выстрелы» по выжившим. Практически никто не успел среагировать: многих смерть настигла во сне.

Офицеров же пощадили потому, что нужны были «языки». Правда, особо важной информации у них добыть не удалось. Так, примерное расписание очередных эшелонов с подкреплением, слухи о расположении карательных отрядов. К тому же в поезде, в грузовых вагонах, удалось разжиться оружием и патронами. Жаль только, что корма для лошадей там не было: Конармии нужно было огромное количество овса, на подножном корме недолго «гулять по тылам».

Врангелевцы заняли этот маленький городок (или скорее большую деревню) прошлым вечером, перебив немногочисленный гарнизон. С местными легко удалось договориться: все-таки свои, не немцы и не поляки. А заодно выяснилось, что утром ожидается состав с подкреплениями для южных армий. Естественно, решили эшелон остановить. Но нужно было действовать без лишнего шума, из-за чего разыграть пьесу «Повседневная жизнь тылового городка». А германцы повелись на нее, не ожидая, что Конармия отважится на такую наглость.

Эшелон отогнали вперед, верст на пять — и там уже взорвали, перекрыв тем самым железнодорожные пути для будущих подкреплений на немалое время. Заодно подорвали железнодорожное полотно, ограничившись тремя-четырьмя зарядами взрывчатки — та подходила к концу. Надо было что-то с этим делать…

ГЛАВА 16.

Кирилл и Юденич прильнули к карте Северного фронта.

— Ваше высочество, а не кажется ли вам, что наступление захлебывается? Да, удалось без значительных потерь занять Двинск и Митаву. Но это был успех, достигнутый благодаря всеобщему напору и напалму. Однако части продвигаются все медленней, Десятая и Двенадцатая армии увязли в боях на подступах к Вильне, у Митавы германцы заняли оборону, взломать ее будет делом долгим. Барановичи пришлось обойти, противник создал там укрепрайон еще в прошлом году. Армии продвигаются все медленнее, даже небольшое превосходство в тяжелой артиллерии нас не спасает. Юго-Западный фронт продвигается слишком быстро, вот-вот может возникнуть проблема со снабжением и связью между штабами армий. Горбатовский запрашивает подкрепления: вот-вот выйдет на оперативный простор, понадобятся еще люди и огнеприпасы. Румынский фронт, ослабленный переброской десантных дивизий, может похвастаться только успехами Четвертой армии. В общем, положение своеобразное. Западный и Северный фронт добились прорыва на двух участках, создав угрозу Вильне и увязнув во встречных боях, Юго-Западный фронт продвигается все дальше и дальше, перемалывая австро-венгерские части, Румынский фронт по вашему приказанию стоит на месте, лишь сковывая несколько болгарских и турецких дивизий, которые противник теперь не сможет перебросить к Стамбулу… Нужен успех, Кирилл Владимирович, нужно что-то предпринять, иначе покатимся обратно. Радует, что союзники с девятого апреля уже начали наступление. Свободных частей у Центральных держав нет. Итальянский фронт австро-венгры ободрали как липку, все силы против нашего Юзфронта бросили. Однако на севере противник, судя по имеющимся данным, может начать контрнаступление. Кирилл Владимирович, что вы намерены предпринять?

— Николай Николаевич, взгляните на карту. — Кирилл Владимирович обвел указательным пальцем Литву и Латвию. — Вас здесь ничего не смущает?

— Разве что наш Пинский выступ. Фланги Особой армии оголены. То, что она может выйти к Брест-Литовску, значит не только тактический успех, но и угрозу окружения противником, — Николай Николаевич пожал плечами.

— Все верно, — Кирилл вздохнул. — Могут получиться новые Мазурские болота. Однако не для нас — а для Германии. Особая и Одиннадцатая армии должны выйти к Брест-Литовску. Если армия Войрша или части Бернхарди не станут оборонять этот город, наши силы должны его занять, а затем повернуть к Неману. Вторая армия должна оставить заслоны, необходимые для блокады Барановичей, а затем занять правобережье Немана. Все резервы должны быть использованы для захвата контроля над участком правого берега этой реки длиной в тридцать или сорок верст.

— Но ведь германские части все еще будут оставаться в Литве и Латвии! — Николай Николаевич вздернул подбородок. — Они же не будут сидеть, сложа руки! Хотя… скованные армиями Северного фронта… Кирилл Владимирович, вы хотите окружить несколько кайзеровских армий на этой территории?

— Не совсем. Мы создадим угрозу «котла» между правым берегом Немана, Балтийским морем и Северным фронтом. Подкрепления германцы сюда не смогут подвезти, если нашим частям удастся закрепиться. К тому же противник ограничен в людских ресурсах: союзники уже вторую неделю ведут наступление. Надеюсь, их «операция Нивеля» удастся. Нам нужно просто собрать достаточно сил для прорыва и удержания на протяжении хотя бы нескольких месяцев позиций по правобережью Немана. Северный и Западный фронты должны напрячь все силы ради этого. Юго-Западный фронт пусть сосредоточит силы на северных точках наступления. В крайнем случае, если не удастся добиться успеха, мы вынудим противника ввести резервы. Центральные державы вряд ли выдержат такое напряжение. К тому же части Румынского фронта должны вскоре освободиться. Это заставит германцев заволноваться. Естественно, наш замысел должен быть для них кристально ясен: попытка окружения литовских армий и занятие Вильны. Германцы должны сперва попробовать затянуть прорыв, а если не получится, то начать отводить войска к западу и северо-западу, на линию Либава, Средний Неман, а также к Вильне. А наш Северный фронт получит возможность продвинуться вперед.

— Я не думаю, что это возможно, ваше высочество. Болгарские части уверенно держатся, поддержанные турецкими и германскими дивизиями. Румынский фронт враг еще будет удерживать долгое время. У германцев и австрийцев еще есть силы для создания резервов и переброски подкреплений. К тому же они могут снять части с Западного фронта. Я не думаю, что союзники смогут серьезно продвинуться во Франции и Бельгии.

— Еще не вечер, Николай Николаевич, еще совсем не вечер…

— Ваше высочество! — В комнату вбежал запыхавшийся адъютант. — Только что пришла телеграмма от министра Милюкова.

Министр иностранных дел уже несколько недель пребывал в «турне» в Соединенных Штатах. Конгрессмены и сенаторы все никак не хотели объявить войну Германии. Даже после разрыва дипломатических отношений и серьезного вреда их торговому флоту американцы выжидали. Кирилл надеялся, что Милюков вместе с другими эмиссарами союзников сможет убедить штатовцев вступить в войну. А заодно лидера кадетов удалось сплавить подальше…

Кирилл пробежался глазами по расшифровке послания. Улыбнулся. Сердце застучало сильнее.

— Удалось. Николай Николаевич, американцы все-таки вступили в войну! Только что закончилась внеочередная сессия конгресса. Вильсон смог убедить конгрессменов в необходимости начала боевых действий против Центральных держав. Теперь бы еще узнать, что же происходит в Болгарии…

Фердинанд I Саксен-Готский, царь Болгарии и прочее-прочее-прочее, чей род по бабкиной линии восходил аж к самому Луи-Филиппу «Равенству» Орлеанскому, в последние дни был невероятно взволнован. Как-то все и сразу свалилось на него: Вильгельм требовал от болгарской армии более решительных действий на фронте, посылки нескольких дивизий для обороны Австро-Венгрии от нового прорыва, турки только-только заныли о спешной отправке сил к Стамбулу, для спасения столицы от свалившегося как снег на голову десанта…

В общем, правитель болгарский, как истинный германец, решил, что нет лекарства лучше, чем музыка. Именно ради спасения от повседневной суеты Фердинанд решил посетить оперу. Помпа, сновавшие туда-сюда портные (естественно, нужно было блеснуть перед подданными своим нарядом!), вымученно улыбавшиеся адъютанты, офицеры Генерального штаба, придворные, фрейлины, дочки Евдокия и Надежда.

Царский кортеж был довольно-таки скромен. Три легковых автомобиля охраны, несколько — со свитскими, и один, с открытым верхом, для Фердинанда и семьи. Улицы Софии приветствовали своего правителя свистом и антивоенными выкриками. Когда кортеж заворачивал, несколько подростков смогли каким-то чудом настолько приблизиться к царскому автомобилю, что им удалось закидать его тухлыми овощами. Фердинанд нахмурился, прикрикнул на водителя, помянул на родном германском своих неблагодарных подданных, испортивших царю настроение.

Кортеж в очередной раз должен был повернуть. Еще десять или пятнадцать минут, и царь бы уже смог насладиться спокойствием оперного театра, чудесной музыкой…

Внезапно автомобиль охранения остановился, противно, надсадно завизжали тормоза, а затем раздался оглушительный взрыв. Взметнулся столб черного как смоль дыма, впередистоящее авто разворотило, сидевшие там люди оказались в крови, казавшейся какой-то слишком яркой, ненастоящей. Водитель царского экипажа начал разворачивать машину, его лицо было белее снега от волнения, свитские принялись палить по переулкам, где, как им казалось, засели бомбисты…

Голова Фердинанда неестественно дернулась, что-то темное отлетело от нее, царь болгарский закатил глаза. Его треугольная бородка задрожала, хитрые, лисьи глаза (его в народе звали Лисицатой, Лисой) широко раскрылись…

Худое лицо Марии-Луизы, его жены, побелело, покраснело, посерело, а изо рта поднялся душераздирающий, пробирающий до самых костей крик: царя Болгарии настигли пули убийц. Начался настоящий хаос. Ревели тормоза и люди, дочки Фердинанда заливались плачем, Мария-Луиза обнимала уходившего в мир иной супруга, слышались хлопки от выстрелов и беготня…

А к стене в маленькой комнате одного из близлежащих домов привалился тяжело дышавший человек. Пальцы, лежавшие на спущенном курке, все никак не разжимались — из-за волнения. Градины пота струились по лбу, сердце стучало с невероятной скоростью, а в голове застряла лишь одна мысль: «Получилось». То же самое думали и трое других человек, не в силах выпустить из рук сделавшие свое дело винтовки с прикрученными к ним редкими в этой войне оптическими прицелами. Один из этих людей промахнулся, но пули других все-таки настигли Фердинанда.

Бомбист же не попал в руки царской охраны живым — после взрыва, он, видя, что скрыться не сможет, успел проглотить заранее приготовленную капсулу с ядом…

В десятых числах марта в Софии объявилось несколько гостей с «верительными грамотами» от Радко-Дмитриева, решившего воспользоваться старыми связями в дипломатических и военных кругах Болгарии. Русские офицеры (а именно ими были гости) попросили помочь со съемом помещений подальше от посторонних глаз. Деньги у них были, так что проблем особых не возникло. Затем понадобились некоторые вещества, которые обычно применялись эсерами для производства бомб. Смогли найти и это. Все это являлось лишь частью большого плана, разработанного лично великим князем.

Группа агентов Службы имперской безопасности проникала на территорию болгарской столицы и использовала доверенных людей Радко-Дмитриева для создания «базы». На ней, кроме всего прочего, собрали из добытых материалов несколько бомб и приладили привезенные оптические прицелы к винтовкам. Всего в группе было пять снайперов и трое бомбистов. Их главной целью было устранение болгарского царя Фердинанда, без влияния которого можно было быстрее склонить страну к выходу из войны. Его наследник, Борис, заслуженно считался пацифистом, прислушивавшимся к мнению прорусской части населения — а эта часть становилась все больше и больше с каждым днем и каждым погибшим болгарином.

Кирилл Владимирович разработал также примерную схему самого покушения на Фердинанда. Во время выезда из дворца по пути следования кортежа снайперы должны занять квартиры с окнами, выходящими на дорогу, по которой должен будет проезжать царь болгар. Причем стрелкам отводились места таким образом, чтобы Фердинанд оказывался под перекрестным огнем. Однако стрелять из винтовки по движущейся мишени — слишком опасно, велика вероятность промаха. Нужно было действовать наверняка, поэтому в схему Кирилл включил бомбистов. Тем отводилась роль «тормоза»: взорвать машину охранения, тем самым, остановив хотя бы на несколько мгновений автомобиль с царем и дав возможность снайперам сделать свое дело. Если же эта схема не срабатывала, то планировалось попытаться подкупить кого-нибудь из доверенных слуг или царских поваров и использовать последний довод заговорщиков — яд. Можно было, конечно, поменять последовательность этих действий местами — но на самом деле вторая схема намного опасней. Здесь существовала вероятность того, что царь узнает о попытке отравления от самого кандидата в отравители, и вся операция сорвется. Была опасность и того, что Фердинанд просто в ближайшие месяцы не будет выезжать из дворца, или его выезды обставят так, что подойти-подобраться не представится возможности. Тогда бомбисты стояли бы в сторонке, и свое дело попытались сделать снайперы.

В общем, в этом плане было столько обходных маневров и вероятностей, что он оказывался довольно-таки гибким — и в то же время уязвимым. Но Кириллу просто не оставалось ничего другого, Болгария должна выйти из войны или хотя бы оказаться парализована: если уж и Борис не отложился бы от Центральных держав, то мишенями оперативной группы становились все прямые наследники пока еще живого царя болгарского Фердинанда. В том числе и пресловутый «пацифист»…

А через считаные дни после поспешной коронации Бориса, волнений в армии и в столице, похорон Фердинанда и множества прочих неприятных инцидентов (например, катастрофических для Турции событий на Босфоре и в Стамбуле), новый царь болгарский получил конфиденциальное предложение от великого князя Кирилла Владимировича. Романов обещал взамен выхода Болгарии из войны территориальные приобретения, помощь в восстановлении страны после окончания военных действий и вообще — самую горячую дружбу и поддержку. А насчет германских, австрийских и турецких частей, находившихся на территории царства, Кирилл просил не беспокоиться. Был способ решения этой «маааленькой» проблемы. Борису предстояло серьезно поразмыслить, что важнее: верность договору с Центральными державами, поставившему родную страну на колени и почти ее добившему, или же приращение земель болгарских, сохранение единства армии, народа и династии… Естественно, царь Борис принял то решение, которое посчитал правильным…

Занимался рассвет. Воздух все еще был наполнен звуками разрывающихся снарядов и ведущих огонь артиллерийских орудий. Но пушки звучали все тише и тише: русским кораблям было приказано применить фугасы с химической «начинкой». Когда такой снаряд разрывался над батареей, ее обволакивало ядовитым облаком, и через некоторое время она становилась безвредной для Черноморского флота. Артиллеристы просто задыхались или травились «начинкой»: противогазов и средств химической защиты турки для людей на батареях не предусмотрели.

Верхний Босфор удалось занять довольно-таки быстро. Первая волна десанта заняла нейтрализованные турецкие батареи, развернула пушки в ту сторону, откуда могли прийти разъяренные хозяева-османы. Как раз в ближайшие дни ожидались «гости» из Смирны, городка на средиземноморском побережье, и гарнизон Дарданелл. Тем временем на Верхнем Босфоре уже высадилась третья дивизия с «аргументом» — тяжелой артиллерией. Благодаря участию повстанческих отрядов и применению химических снарядов операция даже опережала график.

Транспортники ушли в Одессу и Трапезунд за новыми дивизиями — и через жалкие полчаса-час в проливе показались силуэты турецких кораблей. Османские судна выглядели детьми, облепившими дородную маму — «Гебен». Когда-то одно его имя заставляло волноваться офицеров Черноморского флота и командиров береговых укреплений. Теперь же Колчак мог отплатить полновесной монетой за прошлые неудачи русского оружия в боях с этим германским страшилищем.

Махина «Гебена» прорезала морские волны, вспенивая воду, бившуюся волнами о берега Европы и Азии, между которыми здесь было несколько жалких сотен метров. Похоже, противник решил наказать зарвавшийся русский флот. Правда, вряд ли германцы ожидали легкой победы. А может, просто переоценили свои силы: теперь, после введения в строй линейных кораблей «Иоанн Златоуст» и «Евстафий», «Гебен» мог и ко дну пойти. Но махина все шла и шла вперед, готовясь открыть огонь по русским кораблям, запершим выход из Босфора в Черное море.

Орудия батарей постреливали… по русским кораблям. Артиллеристам приказали разыгрывать комедию: сделать несколько залпов по нашим судам, так, чтобы или по обшивке полоснуло, или упал снаряд рядом, вспенив воду. Пусть капитан «Гебена» будет думать, что батареи все еще в руках турок. Тогда у него будет меньше причин для бегства. Ведь германцы же не идиоты, им ясно, что бой будет очень жарким. Турки, успевшие подать весточку об обстреле батарей, не смогли узнать о стоящих в нескольких кабельтовых от Босфора «Евстафии» и «Златоусте». Химические снаряды быстро делали свое дело.

«Махина» все шла и шла напролом, паля изо всех орудий — и тут матросы и офицеры «Гебена» услышали рев моторов, а вскоре увидели и черные точки на горизонте. Точки все увеличивались и увеличивались, превращаясь в самолеты. «Ильи Муромцы» летели редкой стаей, намереваясь добраться до «махины», не попав под огонь противовоздушного оружия «Гебена». До того аэропланы ждали своего часа на авиаматках, переделанных под импровизированные аэродромы кораблях Черноморского флота.

Среди «Муромцев», примерно в центре «стаи», затесалось три «Фармана», неуклюжих и маломощных по сравнению с творениями Сикорского. С «Гебена» открыли огонь из зениток по аэропланам, умело маневрировавшим и уходящим от вражеского огня. Но вот один из «Муромцев» задымился и начал резко снижаться, он сорвался в мертвую петлю и упал в морскую воду. В воздухе раскрылись белые купола — некоторые члены экипажа «Муромца» успели воспользоваться парашютами Котельникова.

Но вот самолеты смогли добраться до линейного корабля германцев — и из передовых бомбардировщиков на палубу «махины» полился напалм. Дотоле неведомое германскому экипажу оружие произвело ужасающее впечатление. Напалм затекал в орудийные башни и стволы орудий, просачивался на нижние палубы…

Солдаты десанта, моряки, офицеры, даже повстанцы ликовали, глядя на отступающий «Гебен». Переоценившие свои силы, угодившие в ловушку, немцы едва не привели корабль на верную смерть. Они надеялись отогнать русские корабли прочь, уповая на поддержку береговых батарей. С ними у «махины» были значительные шансы на победу. Но — на этот раз русские переиграли немцев. Враг слишком сильно верил в свою счастливую звезду, которая меркла с той же скоростью, с какой «Гебен» покидал поле, а точнее, море боя…

Подпоручик Аксенов трудился изо всех сил наравне с солдатами и местными жителями. Предстояло много работы: окопаться на азиатском берегу, так, чтобы можно было отбивать турецкие атаки в течение как минимум нескольких недель. С европейского берега доносились звуки выстрелов. Похоже, вторая десантная дивизия продолжала очищать район высадки и батареи Верхнего Босфора от османских солдат.

Страшно хотелось пить, но драгоценную воду приходилось экономить. Это только казалось, что протяни руку — и целое море можно выпить. А на самом деле с достаточным для трех дивизий количеством питья была проблема. Колодцы вокруг не могли напоить столько людей. Транспорты должны были доставить пресную воду, но они были далеко, в пути за вторым эшелоном десантных войск. Так что приходилось терпеть. Но это было всяко лучше, чем сидеть на баррикадах Петрограда и ждать, обойдут ли тебя с тыла, полезут ли в бой те, кого ты только вчера мог видеть на улицах и жать им руки, носить вытачанные ими сапоги…

Дорога на Стамбул была открыта. Минареты Айи-Софии, прежде величайшего храма христианского мира, можно было разглядеть с берега. Совсем близко, казалось, протяни руку, и дотронешься, протянулись предместья Царьграда.

Аксенов, который был среди тех солдат, что овладели батареями Среднего Босфора, не мог оторвать взгляда от величественного Константинополя. Мечта России, один из трех ключей к выходу в Средиземное море, древняя столица православия, оплот турок, многие века тревоживших родную страну и натравливавших крымских татар, столица государства, издавна «гадившая» России, та «дыра», в которой пропадали колоссальные суммы, гибли десятки и сотни тысяч человек — вот она была, тут, рядом, под рукой.

Город раскинулся на обоих берегах Босфора. На европейском берегу высилась громада Айи-Софии, сотни мечетей, кварталы нищих и дворцы тех людей, что теперь правили землями Византии. Где-то там должен был быть и сам султан, ставший лишь пешкой в игре младотурок, триумвирата Энвера, Таалата и Джемаля. Хотя, не будь «дутый султан» дураком, он уже должен был бежать из столицы на Салоникский фронт или к Дарданеллам.

Ночь подходила к концу. Стамбул понемногу оживал — но оживали и позиции, занятые русскими войсками. Второй эшелон, три дивизии с легкими орудиями и минометами, уже заканчивал выгрузку из транспортников. За прошедшее время турецкие корабли несколько раз пытались обстрелять десанты, но орудия захваченных батарей и корабельные пушки доходчиво объяснили османским командам, что им здесь не место.

Сил теперь было достаточно для быстрого захвата Стамбула. Трех дивизий вряд ли бы хватило и для обороны батарей, и для занятия турецкой столицы. Но теперь, после подхода подкрепления, надо было действовать быстро. Заранее подготовленный план определял свою собственную цель едва ли не для каждой роты десантников.

Подпоручику Аксенову с кирилловцами предстояло овладеть несколькими азиатскими кварталами Стамбула. Судя по всему, противостоять турецкой милиции и небольшому количеству солдат. Враг и так должен был чрезмерно растянуть свои силы: не было в столице даже одной полновесной дивизии.

Еще несколько минут до атаки. Василий Михайлович проверил оружие, перезарядил — и перекрестился.

— Патронов бы хватило, — вздохнул Аксенов и повернулся к своей роте. — Видите этот город? Скажите, много ли тех, у кого предки и родственники погибли под турецкими пулями? Много ли тех, чьей семье кавказские горцы принесли несчастье? Много ли тех, кто уже потерял своих друзей и близких в этой войне? Кто был ранен или ходил под пулями? Много ли тех, кто хочет, чтобы великая война быстрее закончилась?

— Один, второй… Двадцатый… Сороковой… Много таких нашлось.

— Значит, перед вами — шанс отомстить за все, шанс прекратить эту войну. Шанс оставить свой след в истории. Шанс показать миру, на что еще способна Россия и все русские люди. Нас хоронили в пятом году. Нас спешили похоронить в пятнадцатом. Нам прочили смерть и медленное умирание в прошлом году. А для мертвых мы еще неплохо сохранились, а?

Раздались смешки. Да, для мертвых солдаты смотрелись довольно-таки бодренько.

— Вот и я то же самое думаю. Так покажем мы, на что способны русские солдаты? На что способен русский народ, не только великороссы или малороссы, но и другие? На что способна вся Россия? Докажем, что нас еще рано хоронить? Покажем, что такое русский человек, который сражается за свои семьи, за свою веру, за свое Отечество?

Дружные выкрики поддержки. Да, солдаты были готовы показать это всему миру.

Шум людей затерялся в громе артиллерийской канонады и реве моторов: Колчак, назначенный Сизовым командовать всей операцией, а не только ее морской частью, приказал открыть огонь по позициям немногочисленных столичных защитников. К тому же это должен был быть знак еще кое-кому…

Обстрел длился считаные минуты, но множество строений и домов успело превратиться в руины. Это была компенсация за разрушения, причиненные турецким флотом городам России на Черном море. Да и нельзя было пускать солдат вперед, не обеспечив хотя бы такой поддержки. Затем в дело подключились минометы. Ну а потом настал черед пехоты…

К городу солдаты продвигались в лучах восходящего солнца, осветившего городские кварталы. Бегом, редкой цепью, чтобы вражеские пулеметы (если еще остались в боевом состоянии) не накрыли одной очередью весь отряд. Вот оставался километр до первых домов, превратившихся в руины, полкилометра…

Среди руин, в которые обратились здания, лежали мертвые. Аксенов знал, что там множество мирных жителей, и не помышлявших о борьбе. Там могли быть не только турки, но даже и потомки русских… Но это была война. Некогда было горевать о потерях.

Между домами попадались тела в форме или с оружием в руках — этих людей накрыл обстрел. Те же, кто выжил, похоже, бежали. Аксенов должен был занять бухту. До нее было несколько кварталов. И все-таки их встречали.

Какой-то кирилловец, рядовой, обогнал подпоручика (Василий Михайлович до того был на острие атаки, не желая прятаться за спинами своих людей) — и упал на землю, подкошенный выстрелом. Из соседних домов открыли винтовочный огонь.

— В укрытия! — заорал Аксенов, приваливаясь к стене ветхой хибары. Пуля сколупнула кусочек известки у самой головы подпоручика. — Ну, совсем обнаглели!

Рядом привалился еще один солдат. Потом — еще. Было трудно понять, как за такой ветхой постройкой может укрыться целый взвод. Но все-таки смог.

— Гранаты у кого-нибудь есть? — Аксенов понял, как можно побыстрее избавиться от тех докучливых стрелков.

— А то, как же, ваше благородие, — отозвался морской пехотинец. Георгиевский кавалер, бывалый солдат. Правда, шел ему уже сороковой год, так что былой прыти от него ждать не следовало. — Цельных две. Изволите им фейверк устроить?

— Именно. Сможешь? — Аксенов выглянул из-за угла.

Дом был двухэтажный, с узкими окнами, прикрытыми наполовину ставнями. Из-за них торчали стволы винтовок. А вот дверь… Дверь, как говорится, была дрянь. Один удар прикладом — и развалится.

— Вы бы их, ваше благородие, что ли, отвлекли, пусть повеселятся, пока я подарочек им принесу, — осклабился вояка.

— Устроим. — Подпоручик вскинул пистолет-пулемет. — На счет три взвод открывает огонь по дому. А ты, — Аксенов кивнул на георгиевского кавалера, — подкидываешь им твои подарочки.

— Есть! — Седовласый (за войну поседел), с огнем в голубых глазах, улыбкой на широком лице солдат взял гранаты в руки.

— Ну, с Богом! — Аксенов резко вышел из-за угла и открыл огонь из пистолета-пулемета по окнам дома, в котором засели турки. Да уж, тяжела была доля передового отряда: расчищать дорогу в столице для основных сил…

Солдаты роты Кирилла, засевшие за соседними домами, поддержали огонь. Георгиевский кавалер быстро подбежал к дому, снял чеки с гранат… И начал заваливаться на спину. На его животе растекалось кровавое пятно. За дверью ждал еще один турок. Его выстрел настиг «гренадера», оборвав жизнь и лишив возможности увидеть конец войне.

Несмотря на пальбу, Аксенов смог расслышать последние слова георгиевского кавалера. «Врешь, по-моему выйдет!» — и даже, кажется, шум от гранат, покатившихся по полу домика. А может, это просто воображение подпоручика дорисовало все остальное?

А через мгновение, показавшееся вечностью, из окон здания вырвалось пламя, изрыгнувшее деревянные щепы, осколки стекла и кроваво-красное нечто, о котором Василий Михайлович старался не думать.

— Пошли! Пошли! — Аксенов рванулся к «гренадеру». Тот еще был жив, хотя жизнь задержалась в нем на минуту-другую, не более. Подпоручик по войне знал, что ранение в живот — самое опасное. Помочь здесь было нечем. Санитары пойдут только с основными силами: таков был приказ.

— А какой фейверк я им задал, а, ваше благородие? — через силу улыбнулся человек, не доживший каких-то часов до русского триколора, развевающегося над султанским дворцом.

— Это был лучший фейерверк, который я только видел. Ну а…

— Ваше благородие, дочку с женой моих найдите. В Саратовской губернии, село Нечаевка, Мироновых спросите… Мироновых.

Кровь пошла горлом. Легкое…

— Найду, найду. Эй, останьтесь с ним кто-нибудь! Чтобы никакая сволочь турецкая не тронула георгиевского кавалера! Это приказ!

И снова беготня по кварталам, штурм домов, в которых укрывались вооруженные защитники города, захват основных точек, телеграфов, почтамтов, рынков, отделов местной полиции. В общем, рутина войны…

ГЛАВА 17.

Сергей Минаев во главе смешанного отряда повстанцев и русских солдат остался на батареях, руководить земляными работами. Благо транспорты потихоньку подвозили инженеров, а несколько «Муромцев» решили использовать как летающие транспортники. Хоть и могли они поднять сравнительно немного, но это был вклад в общее дело. К тому же они действовали более оперативно, нежели корабли, подвозя ящики с патронами для пехоты.

Со стороны Стамбула больше не доносилось ни звука. Похоже, бои за город сместились от предместий к центральным кварталам. Лишь изредка корабельная артиллерия или минометы делали залп-другой по Царьграду и надолго умолкали. А пехота вгрызалась и вгрызалась в землю. Потихоньку вырастали ряды окопов, которые вот-вот должны были обрасти колючей проволокой.

— Что ж это творится в честном мире?! — над позициями отряда Минаева разнесся гулкий бас Николая Панько. — Уселся, значится, тут наш Сергей и носу не кажет, а?

Химик был в своем репертуаре, разыгрывая из себя лихого малоросса, потомка запорожских казаков. А в широких ладонях уже был зажат объемистый саквояж, добытый химиком неведомо где.

— Поосторожней, пыльно. Все-таки не песочные замки строим, а копаем. — Минаев хмурился. Он вообще был не из самых жизнерадостных людей. Да и в самом деле, откуда радость может появиться, когда прямо под боком войска уже штурмуют (если это действо вообще можно было назвать штурмом) Стамбул, а Сергею досталась доля землекопа.

— Брось ты, скоро здесь станет совсем даже не пыльно, а людно! — Николай как-то сразу напрягся. — Только что от летчиков. Говорят, к утру или даже к полуночи стоит ждать много-много гостей. Этак с дивизию турок и немцев из-под самой Смирны. Идут на огонек, да, хотят нанести визит вежливости, узнать, как мы тут устроились, не нужно ли чего-нибудь для сугреву… Чего улыбаешься, Минаев? От, бисовское племя…

Химик решил, что роль потомка запорожцев надо все-таки доиграть. Надо, надо, для поднятия настроения и боевого духа. А Сергей радовался тому, что и для него дело найдется. Все-таки сколько раз он мечтал сойтись в настоящем бою с проклятыми турками, которые у него уже второй месяц сидели в печенках. Надоело ему отсиживаться по всяким «училищам» для повстанцев и встречать гостей из Крыма, отвлекая патрульных.

— Ну ладно, ось прально, а я пойду-ка…

— Николай, постой. Ты как думаешь, наши там справятся? — Минаев махнул рукой в сторону Царьграда. — Не слишком ли это легко?

— Говоришь, Сергей, легко? Готовиться к этой операции года два, проливать кровь сотен тысяч людей, изматывать Центральные державы, штурмовать Трапезунд, консервировать Черное море, лишать Порту угля — это легко? А ты знаешь, что сейчас в Галиции и в Прибалтике наши фронты перешли в наступление, единым ударом надеясь решить исход этой войны? Ты думаешь, легко думать о том, что от нашей победы зависит общая победа? Нет, Сергей, это совсем не легко…

Уже третий и последний эшелон десанта, две дивизии из Одессы и одна из Батума, высадились на берег. Новички с удивлением поглядывали на практически нетронутые батареи, оказавшиеся в руках кирилловцев. С одобрением смотрели на окопы, избороздившие берег Босфора от пригородов Стамбула до Черного моря. Эти укрепления вообще-то могли и не понадобиться в случае успешного занятия Царьграда. Шедшая из Смирны турецкая дивизия должна была по всем законам здравого смысла первый удар направить на саму столицу, забыв о занятом русскими побережье. Но вдруг город не удастся удержать и придется бороться за удержание захваченного плацдарма на азиатском берегу? Здесь противник, даже если сможет благодаря невероятному стечению обстоятельств выбить наш десант из Константинополя, обломает зубы и положит весь строевой состав измирской дивизии.

Примерно через полчаса после разговора Минаева с Панько пришел приказ прекратить рытье окопов и войти в предместья Стамбула. Похоже, воздушная разведка все-таки выяснила, что турки движутся прямо на столицу. Предстояло их остановить. Как сообщили, «землекопов» уже ждал Второй полк Морской дивизии, укрепившийся в юго-восточных пригородах Царьграда.

Выступили со всей возможной поспешностью, чуть ли не бросая на ходу саперные лопаты и бегом направляясь, обгоняя друг друга, в турецкую столицу. Офицеры и унтеры кое-как навели порядок, хотя и сами были не прочь последовать примеру нижних чинов. Все-таки — Стамбул!!!

Стамбул… Его пригороды представляли сейчас жалкое зрелище. Хотя у врага и не было времени, да и возможности, организовать настоящую оборону, но бои здесь шли жаркие. Множество домов было повреждено или лежало в руинах. Местные жители боялись появляться на улицах или же давным-давно скрылись. Кое-где еще раздавались одиночные выстрелы и редкие взрывы: выкуривали последних защитников.

А на улицах и пустырях, обращенных к юго-востоку и югу, кипела бурная работа. Солдаты сносили все, из чего можно было сколотить баррикады, некоторые пытались вырыть нечто вроде окопов. Времени, правда, в распоряжении у наших оказалось не так уж много. В удобных местах раскладывали минометы, на баррикады и в дома ставили пулеметы. Расчищали пути отхода и уже присматривались, где бы удалось легче всего создать вторую линию обороны. С радостью встретили подошедшие с Босфора части — дополнительные рабочие руки и людей для обороны.

— По моим сведениям, турецкие силы, наступающие из Смирны, примерно равны количественно нашим частям, занявшим эти кварталы. Как думаете, сунутся? — подполковник Дерипасов, командир Второго полка Морской дивизии, устроил военный совет прямо тут же, на баррикадах. Участникам боев в Петрограде это все до боли напоминало февральские события.

— А куда денутся? Неверные сражаются на улицах Истанбула! Турецкие командиры будут всеми правдами и неправдами гнать солдат на штурм, лишь бы получить возможность прогнать нас отсюда, — высказался Минаев.

— Поддерживаю. Это сердце Османской империи. Потерять его — значит потерять всю империю. Турки будут упорно штурмовать город, — высказался какой-то капитан, командовавший кирилловцами.

В лейб-гвардии Кирилловский полк в середине марта начали принимать с фронта особо отличившихся рядовых и офицеров. Кирилл Владимирович хотел создать из этой части настоящую гвардию, в которой служили бы люди, прошедшие огонь и воду, верные России. Такие были очень нужны, и потому на всех фронтах по приказу главковерха отбирались те, кому в будущем предстояло носить с гордостью погоны лейб-гвардии Кирилловского полка. Именно потому часть, созданная по инициативе офицеров и солдат, поехавших в Ставку вместе с Сизовым, за последние два месяца выросла едва ли не втрое. Кирилл благодаря этому смог отправить в Стамбул надежных людей, оставив в Могилеве только четыре роты гвардейцев.

Высказались и остальные. Успех, сопутствовавший началу операции, вселил во всех необоримый энтузиазм. Все верили, что даже явись сюда вся турецкая армия, смогут удержать предместья и прикрыть основные силы, сражающиеся сейчас за европейскую часть Стамбула. Вестей оттуда давно не приходило. В принципе, могло случиться все что угодно: от поражения в центральных кварталах до перекрытия улиц, сообщающихся с пригородами, турецкими частями. Да и адъютанты могли погибать от пуль каких-нибудь засевших в домах вооруженных турок, еще полностью не выбитых из города.

Расположиться на ночлег пришлось здесь же. Минаев не мог уснуть от волнения: вот-вот должно было начаться настоящее дело. Даже не так — ДЕЛО. Сергей получил возможность приблизить общую победу. А турки все не шли и не шли. Надоело их ждать. Лучше было сразу покончить с неопределенностями и дать бой, нежели ожидать его неизвестное количество времени. Сражаться было Минаеву легче, чем ждать сражения. Да и нервы немало портило отсутствие хоть каких-нибудь известий о сражающихся в центральных кварталах дивизиях. Дерипасов пытался наладить связь, но это пока что у него получалось, мягко говоря, неудачно — то есть не получалось вовсе.

За час или полтора до рассвета сыграли побудку. Враг приближался. Вот-вот турки должны были начать атаку на предместья. Интересно, противник знал, насколько мощный заслон русский десант смог здесь создать?

Хотя времени и было до обидного мало, но наши подготовились к обороне на славу. Из окон торчали только стволы «максимов», а стрелки скрывались за горами утвари, дерева и добытых каким-то чудом мешков, заполненных землей из вырытых перед домами окопов. Кварталы пригорода прикрывали неглубокие траншеи, в которых укрылись солдаты, которым не хватило места внутри домов. Минометные и артиллерийские расчеты готовились к жаркому деньку. Отправили просьбу о помощи к командиру авиационного дивизиона, «Муромцы» пришлись бы весьма кстати. Это же не на жилые кварталы сбрасывать бомбы, а на наступающих врагов…

В бинокли можно было разглядеть передовые отряды турок. Османский авангард осматривал позиции наших войск.

— Интересно, попробуют обойти? — Минаев затянулся сигаретой. Осталась еще одна. Неприкасаемый запас. Да и в зажигалке, похоже, керосин заканчивался: пламя еле-еле теплилось.

— Навряд ли. Пока будут нас обходить, турки с легкостью могут схлопотать фланговый удар. Да и негде им обходить. Думаю, уже все носами изрыли и наткнулись на наши позиции, — веско заключил фельдфебель. — Богом клянусь, полезут здесь. И ближе, и быстрее, и шанс у них есть.

Основные силы Дерипасов отвел в глубь предместий, скрыл их от турецких глаз. Противник должен думать, что перед ним три-четыре роты солдат, разве что с большим количеством пулеметов и артиллерии. Подполковник хотел втянуть турок в бой, а потом обрушить на них удар резерва на флангах. Затем части кирилловцев предстояло обойти с тыла измирскую дивизию и устроить молот и наковальню. Пилотов «Муромцев» к тому же попросили держать свои машины подальше от передовой, рассеяв бомбежкой резервы противника. Хотя, скорее всего враг ударит изо всех сил. Это повысило бы шансы на победу.

Минаев докурил сигарету, смял окурок пальцами, покрутил немного и бросил под ногу. Затоптал. Огонь потух… И сверху посыпались снаряды. У турок тоже были минометы и легкая артиллерия. Но, скорее всего враг двигался налегке, со всей возможной поспешностью, поэтому орудий у нападающих должно быть не так уж и много.

Сергей прижался к баррикаде. Позади разорвалась, пробив крышу, мина, посыпались во все стороны осколки. Минаев почувствовал боль в руке — его руку задело чуть повыше локтя, мундир разорвало, а на коже остался порез. В общем-то, повезло…

— А это уже наглость, они мне за это ответят! — С одеждой было плохо, так что нового мундира пришлось бы ждать не так уж мало времени. Если, конечно, не выделят кожаной куртки. Этим добром были забиты склады, как и какими-то глупыми шинелями, более похожими на зипуны стрельцов Ивана Грозного. Так, во всяком случае, как-то говорил один знакомый интендант.

Практически сразу в сторону турок полетел и русский «привет». В рядах османов, похожих на таком расстоянии на муравьев-рабочих, началось мельтешение, движение, замешательство. Раздались взрывы. Из земли било несколько «фонтанов» земли. После боя от зеленого поля останутся лишь воронки. Жалко было…

Обмен артиллерийскими «конвертами» длился минут двадцать-тридцать. Среди защитников оказалось немало раненых: осколки от мин, стен и крыш домов усеяли русские позиции. Некоторые снаряды падали и среди защитников, собирая кровавый урожай. Но наши орудия платили той же монетой или, точнее, тем же снарядом.

Но вот как-то неожиданно, разом стало тихо. Жутковатое ощущение, когда на протяжении долгого времени вокруг тебя адский шум, который в мгновение ока пропадает. Кажется, что ты оглох…

А потом турки пошли в атаку. Плотными цепями в бой, на пулеметы. Их артиллерия продолжила обстрел, хотя артиллеристы и старались бить как можно дальше от наступавшей пехоты. Заговорили наши пулеметы, началась ружейная пальба. Основной удар врага пришелся на участок Минаева. Патронов было мало, и Сергей, расстреляв весь запас трехлинейки, начал стрелять из нагана. Долго целился по турецким шинелям — и стрелял. Ни один патрон не был потрачен зря.

— Держаться! — выкрикнул Минаев, видя, что несколько солдат уже готовы сойти с баррикады и укрыться в домах. Турки палили нещадно, пули так и свистели над головой Сергея. — Я сказал, держаться! Еще немного!

Вокруг Минаева убивали людей. Исходил кровью тот фельдфебель, не выпуская из рук винтовки. Разве что пулеметчиков еще не задели пули. Да только вот патронных лент маловато было, почти все огнеприпасы отправили вместе с наступающими на центральные кварталы частями. Фельдфебель сделал последний залп из винтовки и закрыл глаза, облегченно выдохнув. Из уголка его рта потекла алая струйка. Душа покидала обмякшее тело.

Минаев подполз к убитому рядовому, взял себе винтовку. Передернул затвор. Патрон внутри еще был.

— Ну, они еще попляшут у меня, басурманы. — Сергей набрал побольше воздуха в грудь, прицелился и выстрелил. Один из турок упал на землю. До вражеской цепочки оставалось где-то с полторы сотни шагов. — Где же остальные, чего медлят…

Врага нужно было подпустить как можно ближе…

Минаев перезарядил трехлинейку, высунулся из-за баррикады и выстрелил еще раз. Все, патронов поблизости больше не было. Расстреляли. Надо было спешить к зарядным ящикам…

Рев моторов разнесся над пригородом. Сергей вскинул голову вверх — «Муромцы» летели со стороны наступавших турок. Османы задирали вверх головы и умирали, настигнутые падающими бомбами и авиационными пулеметами.

Вражеский строй смешался. Пехота противника остановила свое наступление. И тут-то в дело вошли скрытые до того части.

Кирилловцы, вооруженные автоматами Федорова, хлынули на баррикады, увлекая за собой морских пехотинцев, и началась настоящая атака. Турки, отстреливаясь, напоровшись на неожиданное сопротивление, стали отходить, а через считаные минуты отступление превратилось в повальное бегство. А с флангов и тыла на них уже надвигались цепочки наших пехотинцев, залегшие и расстреливающие бегущих османов из винтовок и ручных пулеметов. И так было по всему короткому отрезку укреплений. Измирская дивизия наступала на участке длиной едва ли в километр, надеясь создать такой напор, что русские защитники быстро отступят — но не тут-то было! К тому же несколько бомб «Муромцев» по какой-то случайности упали на один из одиноких домов, что стоял в самом тылу наступающих турок. Под рухнувшей крышей остался практически весь штаб дивизии. Только нескольким офицерам удалось выбраться из-под завалов, отделавшись испугом и ранениями. А вот остальным помощь уже была ни к чему…

Османов просто задавили числом и авиационными бомбами. Шансов у врага было невероятно мало. А когда пленных турок уже собирали в наиболее просторные дома-«тюрьмы», подполковнику Дерипасову адъютант генерал-майора Свечина, командовавшего десантными частями, докладывал о взятии султанского дворца и центральных кварталов Царьграда. «Дутого» владыки не оказалось в городе, он успел скрыться еще во время штурма батарей Среднего Босфора. Но города-то с собою он взять не смог! Как и гарема, кстати, и великолепного убранства, и свиты…

Константинополь, мечта российских правителей с самого Олега Вещего, оказался в руках русской армии. Чуть позже коротким штурмом овладели с тыла чаталджинской позицией. Где-то в городе шли бои с подоспевшей из Дарданелл дивизией. Но то все были лишь судороги. Теперь можно было отбиться от всех предстоящих атак со стороны Балкан. Так что спешащие на помощь Стамбулу германцы и австрийцы должны были обломать зубы. Так легко добиться победы удалось благодаря мятежу, вспыхнувшему в городе не без помощи русских. Одновременно с заброской инструкторов и командиров для повстанцев в Константинополь проникали наши разведчики. Удалось снабдить небольшим количеством оружия недовольных режимом людей, в основном — опять же греков. Сигналом к восстанию послужил артиллерийский обстрел столицы. Сигнал был что надо! За короткое время склады оружия и целые кварталы оказались в руках восставших: защищать их было попросту некому. Кое-как смогли скоординировать действия мятежников и штурмующих город сил, а там уже было дело техники. Но все равно потребовалось слишком много времени для овладения сравнительно небольшой территорией города: турки сражались с храбростью обреченных. Ранеными и убитыми русские силы потеряли не меньше пяти тысяч, хотя противостоящих нам турок здесь было едва ли больше тысячи — из солдат и офицеров, не только османских, но и немецких. Особо долго держалась германская дипломатическая миссия, более похожая на крепость. Кайзеровские военные за потрясающе короткое время создали здесь мощный оплот. Пришлось применить минометы и легкую артиллерию, а потом еще и уйму гранат и взрывчатки. Только ураганный минометный огонь, превративший здание посольства в руины, смог сломить немецкую оборону.

Теперь же предстояло продержаться на Чаталджине до новой директивы Ставки. Туда вот-вот должны были явиться вражеские части с Салоникского фронта. К тому же еще и «Гебен» стоило отбуксировать и тем открыть проход для крупных кораблей Черноморского флота в Мраморное море. Однако от Кирилла пришел приказ, поставивший все с ног на голову. Из Стамбула надо было перекинуть две дивизии в Варну. Прятаться или скрывать свои намерения не требовалось. Александр Васильевич никак не мог до конца осознать, что же на самом деле происходит…

Наступление в Галиции и Буковине, наконец-то принесло свои плоды. Переброшенные с Румынского фронта подкрепления позволили развить успех Юзфронта, а вот австрийцам надеяться было особо не на что. Спешно отводимые с Итальянского фронта силы уже не могли спасти положение, а германцы сами увязли в Польше и Литве. Северный и Западный фронты приковали к себе огромные силы, хотя каждый день и несли огромные потери, но все-таки продвигались понемногу. Успех на первых порах обеспечивала бомбардировка напалмом, но немцы смогли найти противодействие. Теперь любой наш самолет встречал шквал огня и целая эскадрилья перехватчиков.

Однако удалось добиться успеха в неожиданном месте: Балтийский флот смог перебросить до подхода германских судов полторы дивизии пехоты в тыл обороняющимся германским частям. Опасаясь окружения — наша Двенадцатая армия давила и давила, правда, уже выдыхаясь, — немцы отошли. Значительный плацдарм южнее Митавы оказался в руках армий Северного фронта.

Немцы решили контратаковать, собрали здесь ударный кулак, создав угрозу прорыва в районе Двинска, но намеревались отыграться и ворваться в случае успеха на плечах отступающей русской армии в только-только оставленную Митаву.

Это было третье мая семнадцатого года. Этот день вошел в историю как первое сражение, в котором приняли заметное участие штрафные батальоны.

Плохо обустроенные оборонительные позиции нашей Двенадцатой армии подверглись обстрелу тяжелой артиллерией. Много часов подряд снаряды падали на головы русским солдатам. Их останавливали от бегства только энтузиазм от побед, одержанных до того, и угроза расстрела за дезертирство. К тому же на передовой располагалось несколько финских и латышских пулеметных рот. Им был отдан приказ открыть огонь по всем, кто побежит. Несколько раз за тот день воздух уже рассекали пулеметные очереди.

Но вот обстрел из тяжелых орудий прекратился, и сразу с трех сторон на Двенадцатую армию пошли германские части. Их встречали пулеметным огнем, но противник все шел и шел вперед. Заработала легкая артиллерия и минометы. Кажется, применили несколько газовых снарядов, но на передовой солдат сумели снабдить достаточным количеством противогазов. Точнее, из всей армии собрали средства защиты и обмундировали полдивизии. Так что если бы на других участках германцы также применили фугасы «с сюрпризом», то… то нашим солдатам там пришлось бы очень несладко.

Немцы все шли и шли, редкими цепочками, умело избегая пулеметных очередей, прячась в воронках от взрывов, за деревьями, за руинами каких-то строений. Похоже, здесь некогда была ферма. Еще бы немного, и они вышли на расстояние в двадцать-тридцать метров к нашим неглубоким окопам…

— Штрафникам — в атаку! — пришел приказ.

И огромное количество людей нехотя поднялось из окопов. В спины им смотрели стволы пулеметов, расстрел за дезертирство или повешение за иные преступления. Позади была верная смерть. А вот впереди… Немцы вряд ли бы пощадили сдающихся в плен. Точнее, пощадили бы, направили в лагеря, где их ждала медленная смерть от голода. Ведь не то что пленные — жители Берлина умирали от недоедания, не говоря уж о рабочих Вены и Будапешта…

Если идти вперед, в бой — еще можно выжить.

— В атаку!!! — И люди пошли на бой, на смерть, потому что… потому что многие не хотели умирать. А в сердцах некоторых все-таки теплилось желание победы для родной страны. Или хотя бы прекращения этой бойни…

Штрафники шли вперед, медленно-медленно, залегая, стреляя. А потом сошлись вплотную с германцами. Началась рукопашная. И немцы дрогнули за считаные минуты до того, как финны и латыши уже хотели открыть огонь из пулеметов: штрафники вот-вот могли побежать. Ценой огромных потерь удалось отразить ту атаку. Еще четыре дня за этот плацдарм шла борьба между двумя практически равными по силе армиями. Равновесие склонялось то на одну, то на другую сторону. Если наши шли в атаку — откатывались от вражеских позиций, не в силах преодолеть пулеметный и артиллерийский огонь. Если шли немцы — их встречали штрафники. Несколько тысяч человек, из матросов мятежного Кронштадта и мятежных запасных батальонов Петрограда, заплатили кровью за свои преступления. Эта война унесла уже так много жизней, что на эту каплю в море уже почти никто не обращал внимания. Сперва люди еще как-то жаловались, взывали к регенту, требуя отменить эту жестокую меру. Но Кирилл был непреклонен. Чаще всего он отвечал то, что многие из штрафников были не просто изменниками: они предали своих братьев по оружию, умиравших в окопах Галиции и в боях под Ригой, решив, что пора заканчивать эту войну. Без аннексий. Без контрибуций. За три года войны и миллионы погибших, в шаге от победы — забыть все эти потери и усилия, решить, что можно просто махнуть на это рукой и заключить мир…

Неудавшееся контрнаступление стоило немцам слишком дорого: они стянули сюда большинство резервов, и одновременный удар Северного фронта по трем сходящимся направлениям, а еще Западного — по двум на Вильну, обескровил противника и заставил его отступить.

Россия чувствовала возвращение былого энтузиазма. Сотни и тысячи радостных и полных благодарностей телеграмм приходили в штаб Горбатовского. Новый Луцкий прорыв вселил уверенность в русских людей, надежду на скорую победу. Но мало было одних побед в Галиции и на Буковине — подъем начался благодаря успехам Босфорской операции. В день, когда пришла весть о взятии Стамбула, в сотнях храмов по всей стране отслужили благодарственный молебен. Позиции противников строя пошатнулись, оппозиция раскололась. Монархия смогла овладеть Царьградом, столь желанным многие века! Это был символ скорейшей победы. Именно на психологический эффект от успехов Босфорской операции и надеялся Кирилл: просто становилось все труднее и труднее удерживать страну от сползания к новому кризису. Силы России уже и так были на исходе.

Юзфронт смог перемолоть последние австрийские резервы. Вена спешно набирала даже шестнадцатилетних подростков в армию. Наружу выплыли проблемы с продовольственным обеспечением. Надежды на украинский хлеб не оправдались. В городе поднялся голодный бунт, кроваво подавленный правительством. Волна забастовок прокатилась по Будапешту, Праге и славянским провинциям, остановленная лишь благодаря вооруженной силе. А сведения об этих жестокостях, о бедственном положении Австро-Венгрии по приказу Кирилла печатали все крупные газеты империи. И, кстати, не только Российской империи. Служба имперской безопасности сумела изготовить большой тираж одной из австрийских газет. Во всяком случае, со стороны отличить экземпляр настоящего печатного издания и сибовского смог бы разве что специалист.

И вот однажды утром эти листовки выбросили из самолетов над австрийскими позициями в Галиции. В тех частях было много чехов и венгров, и в считаные часы вспыхнули волнения. «Мы тут сражаемся за двуединую монархию, а император расстреливает наших братьев? Довольно! Хватит! Навоевались!» Многие даже находили знакомые имена в газете. Офицеры поделать ничего не могли. Газета была как настоящая, да и командный состав воспринял сообщения в ней практически так же, как и нижние чины.

Горбатовский, по приказанию Кирилла, начал наступление на соседних участках фронта, оставив напротив взволновавшихся частей лишь минимальные контингенты. Удалось прорвать вражеский фронт снова, воспользовавшись волнениями в австро-венгерских частях. Противник начал спешный отход. Тот же самый прием применили и на других участках фронта. Правда, удался он не везде, но… успех был налицо! Пока очередная часть отказывалась продолжать сражаться, их соседи отходили под мощными ударами. Это было бы смешно, если бы не было так грустно: дисциплина уже была совсем не та, что в начале войны.

К сожалению, с германскими частями такого не смогли сделать. Кайзеровские части все еще сохраняли дисциплину и стойко перенесли вести об очередных голодных бунтах, которые вправду имели место в Берлине и в Рурской области…

Юго-Западный фронт смог развить успех, и вот уже Львов оказался на грани падения, а мощный ударный кулак нацеливался на Будапешт. Решено было забыть о криках союзников, требовавших помощи против германцев, которые на Западном фронте во Франции все никак не желали отходить. В союзнических частях уже началось брожение, и заработали военно-полевые трибуналы. Французы решили использовать опыт русской армии, в которой относительно хорошую дисциплину поддерживали широкими репрессиями и некоторыми послаблениями. Солдаты просто слишком устали воевать…

В то же время на Румынском фронте стояло затишье. Германцы и австрийцы перебрасывали свои дивизии на Юго-Западный фронт или к Чаталджину, чего и добивался так долго Кирилл. Пока немецкие силы, спешно снятые с Салоникского и Румынского фронтов, штурмовали ставшие русскими позиции у Стамбула, в порт Варны входила эскадра судов Черноморского флота. Их встречали не выстрелами, но — молчанием. Кирилл получил от нового болгарского царя ответ на предложение заключить мир. Сын Фердинанда потребовал за выход из войны турецкие земли в Европе и помощь в возвращении Добруджи. А заодно кредиты на восстановление экономики, перевооружение болгарской армии, никаких контрибуций и уступок из-за участия в войне на стороне Германии и Австро-Венгрии и много чего еще. Сын Лисы немало запросил в обмен на выход из войны. К тому же благодаря этому он мог завоевать популярность народа: болгары уже на пределе своих сил, и вот-вот дивизии могли просто отказаться воевать.

Кирилл прекрасно понимал, что скрыть выход из войны Болгарии более одного-двух дней не удастся. Так что приходилось действовать невероятно быстро. Борис попросил обеспечить защиту страны от возможного ввода германских и австрийских частей. Сделать это они могли через западную границу. И туда направились перекинутые из-под Стамбула части. Все равно они решали ту же задачу, что и в Царьграде. Вскоре Борис официально заявил о выходе Болгарии из войны. За несколько часов до этого все офицеры и представители Центральных держав в Софии и основных городах страны оказались под арестом или же скрылись. В болгарской столице уже действовало два полка русских солдат, встреченных если уж и не тепло, то хотя бы благожелательно многими местными. Люди, еще помнившие Александра Освободителя и Скобелева, Шипку и Плевен, восприняли появление русских частей как символ окончания малопонятной народу войны. Царь Борис, опасаясь прогерманского переворота, отправился в расположение русских полков. Румынский фронт оказался открыт. Русские аэропланы разбросали над болгарскими позициями листовки с текстом манифеста Бориса. Новый царь говорил о том, что армия великой Болгарии должна прекратить боевые действия против братской России, которая обещала помощь ослабшему государству. Там же был и список некоторых уступок, которые сделал Кирилл Борису. Это был один из самых веских аргументов. Повсюду было ликование: ну вот и кончилась война! Немногочисленные немецкие части, еще оставшиеся на Румынском фронте, не смогли бы воспрепятствовать русско-румынским частям. К тому же немало германских солдат оказались разоружены самими болгарами, возвращавшимися домой. Все железные дороги из Румынии в Болгарию были погружены в хаос. Солдаты занимали все поезда, набивались в вагоны, спеша домой, не обращая более ни на что внимания. Множество германцев сдалось в плен начавшим полномасштабное наступление армиям Румынского фронта. Еле удалось остановить издевательство румынских частей над пленными и грабеж складов, особенно тех, где можно было раздобыть спиртное и хоть что-то ценное.

Германские части на Чаталджине и Салоникском фронту оказались в незавидном положении. Сюда спешно перебрасывались все те силы, что можно было снять с Итальянского фронта, уже и так трещавшего по швам. Там австрийцев спасало лишь то, что итальянцы оказались в этой войне не самыми лучшими бойцами. Больше ждать резервов было неоткуда: Австро-Венгрия оказалась на последнем издыхании. Новый Луцкий прорыв, хотя и начинавшийся не так успешно, как прошлый, зато поддержанный другими фронтами и подкрепленный достаточными техническими и материальными ресурсами, перемолол последние дееспособные австрийские части. Германцы послали несколько дивизий, все, что они могли, но и те остановились к западу от Львова, становясь на пути у наших наступающих армий. Немцы сумели прорвать кольцо блокады вокруг столицы Галиции, но не стали его оборонять: солдаты требовались на других участках. С Западного фронта также удалось перебросить до армии, которая занимала оборону на восточной границе Словакии. Передовые части Юго-Западного ждали там уже к началу июня…

ЭПИЛОГ.

Кирилл, в который раз безмолвно взирал на карту Восточного фронта. Эх, сколько же всего произошло за последние месяцы…

На Северном фронте Корнилов приказал бросить Митавский плацдарм, отступив в сам одноименный город. Германские части перешли здесь в наступление, отбросив выдыхающиеся русские части. И попали в капкан. Ставка перебросила сюда практически всю наличную авиацию и около сорока тысяч человек из Петроградского гарнизона.

«Муромцы» вспахали вражеские позиции и вывели из строя большую часть тяжелой артиллерии. Германская авиация сделать ничего не могла: оборудованные пулеметами «Муромцы» более или менее успешно отбивались от противника. К тому же большую часть аэропланов Людендорф, командующий всеми германскими силами, перекинул на Западный фронт.

Начались новые затяжные бои на подступах к Митаве и даже в ее предместьях. Кровью умывались штрафные батальоны. Огнеприпасов уже не хватало. Спасала лишь авиация, которую использовали для транспортировки хотя бы небольшого числа патронов и снарядов на позиции. В Митаве для этого даже специально оборудовали аэродром. Правда, большую часть времени он был пустым: едва ящики с патронами оказывались на взлетной полосе, их тут же грузили на телеги и автомобили и перевозили на позиции. Выросло количество дезертиров, не боявшихся даже расправы. Корнилов информировал Ставку о том, что Митаву удержать не удастся, германцы собрали здесь ударный кулак, который вот-вот обрушится на обескровленную Двенадцатую армию. Переброшенная сюда из-под Вильны тяжелая артиллерия бомбардировала город с утра до вечера. Немцы хотели доказать, что их еще рано списывать со счетов.

Та же самая картина была и под Двинском: здесь собралась значительная группировка немецких сил, которая через считаные дни должна была ударить по городу. Позиции к западу от Западной Двины, до того захваченные Северным фронтом, пришлось сдать. По армии пошли печальные до горького смеха фельетоны по этому поводу. Дух солдат падал. Кое-где уже начались случаи братания с германцами.

А сил, достаточных для контратаки, на Северном фронте не было. Кирилл приказал собирать значительные силы к востоку от Вильны. В кратчайшие сроки провели подготовку к наступлению. Из-под Митавы вывели большинство эскадрилий. Ухудшилось снабжение огнеприпасами. Благо, Балтийский флот еще кое-как выручал, в том числе и огнем корабельной артиллерии. Не раз только пушечный огонь с морских судов останавливал немецкие атаки.

Немцы почувствовали, что настал их звездный час. Еще в сумерках начался артиллерийский обстрел Митавы. Дома рушились под огнем, солдаты вжимались в стены окопов, надеясь переждать канонаду. Огонь все не смолкал на протяжении пяти или шести часов. Русские траншеи и блиндажи представляли собою жалкое зрелище, но оттуда хотя бы успели вовремя вывести пехоту. Так что потеряли в основном лишь укрепления.

Ближе к полудню германская пехота пошла в атаку. Под прикрытием легкой артиллерии и минометов она заняла разрушенные укрепления без особых усилий: их решено было сдать. Лишь на окраине Митавы противник встретил сопротивление — но зато какое! Наконец-то дала о себе знать авиация. Русские минометы перегревались — а потом и вовсе смолкали, истратив боезапас. Засевшие в домах пулеметчики поливали градом пуль врага, остановившего свое продвижение. Районы наибольшего сопротивления обрабатывала тяжелая артиллерия — и тогда атака возобновлялась.

Штрафники наравне с простыми солдатами и офицерами ложились между домов, преграждая путь германцам дальше. А враг все шел и шел, сминая все преграды. Лишь в полутора верстах от центра города его удалось остановить, пустив в ход последние резервы. Да и каждый дом в тот день был крепостью. Улицы и переулки оказались усеяны трупами. К счастью, в основном немецкими. Большинство наших погибших покоилось под руинами митавских домов. Подвиг капитана Зайончновского, удерживавшего дом вместе с сорока солдатами и унтерами, на многие годы остался в памяти защитников Митавы.

Неказистое двухэтажное строение, не отличавшееся от других. Разве что можно было сказать, что оно стояло на страже улицы, которая заканчивалась у центральной площади. Окна и двери завалили мешками с песком и землей, забаррикадировали. Немцы здесь продвинулись дальше всего. Казалось, их напор нельзя ничем остановить — до того, как вражеский авангард подошел к тому дому.

Из окон открыли огонь по германским пехотинцам. Тем пришлось сперва залечь, а потом отступить, подождать подхода основных сил. Прошло минут пятнадцать. Враг снова пошел на штурм. Летели гранаты, стены и окна изрешетили пулеметами и винтовками. Несколько гранат смогли закинуть внутрь. Защитники дома едва сумели потушить вспыхнувший было, пожар. Но русские не сдались.

Зайончновский лично сидел за «максимом», установленным на втором этаже, обстреливая приближавшихся немцев. Германцы отошли, чтобы вскоре вновь пойти на штурм. Патроны у защитников подходили к концу — по три на винтовку, одна лента — для «максима». На один штурм хватит… И ах да, еще — целых пять гранат. И «браунинг» с полным магазином у Зайончновского.

— Ну, братцы, зададим жару немчуре? — улыбнулся сквозь силу капитан, поглядывая из-за пулемета на засевших у соседних окон солдат.

— Уж попомнят нас, — кивнул фельдфебель.

— Что ж… Эх, пляши мазурку, кадет! — И Зайончновский открыл огонь из пулемета.

Немцы теперь шли медленно, стараясь не лезть на рожон, не подставляться под пули. Подобрались к самой двери, оставив трупы на брусчатке улицы. Граната, кинутая сверху, из окна, стукнулась несколько раз о камни мостовой — и разорвалась под ногами германских солдат, готовых уже ворваться в дом.

Это был уже одиннадцатый сорванный штурм. Следующий, двенадцатый, должен был стать последним.

— Не доживу до победы. — Зайончновский взвесил в руке браунинг. Ногой отбросил в сторону стреляные гильзы, усеявшие пол под «максимом». — С другой стороны, не придется надевать те жуткие стрелецкие кафтаны и в таком виде пройтись по европейским столицам. Засмеяли бы!

В ответ — молчание. Выжившие солдаты во все глаза смотрели на улицу. Капитан пожал плечами и прильнул к оконной раме. Стекло давным-давно разбилось, еще во время первого штурма, норовя осколками порезать Зайончновского.

Германцы спешно уходит прочь. Перегруппировывались? Решили обойти дом? Заманивали в ловушку? Зайончновский решил, что это все-таки очередной маневр германцев и противник всего лишь милостиво предоставил лишние минуты или часы жизни гарнизону дома.

— Сейчас бы в вист. Или мазурку станцевать на балу в Риге. Там такие балы задавал градоначальник! Эх, вот это было времечко! — улыбался безусый Зайончновский, поглаживая трехдневную щетину. Времени побриться за последние дни не выдалось.

А враг все не возвращайся и не возвращался. Капитан посчитал это чуть ли не личным оскорблением и послал одного из рядовых, более или менее знавших город, к соседним отрядам.

Мало ли? Вдруг где-то нужна помощь? Или патроны можно раздобыть…

«Гонец» вернулся минут через сорок, всем своим видом показывая, что случилось что-то невероятное. Услышав последние новости, Зайончновский хлопнул себя по лбу, рассмеялся — и поклялся, что все-таки наденет проклятый кафтан на параде в Берлине…

Десятая русская армия вела затяжные бои с Двенадцатой германской южнее Вильны на берегах Немана. Германцы направили отсюда несколько полков к Митаве и Двинску. И так бы бои шли и шли, если бы не неожиданная помощь Конармии. Врангель, решив, что еще несколько недель рейда по тылам — и его кавалеристов окружат или возьмут голыми руками (все острее вставала проблема с патронами), — двинулся на северо-восток. Форсировать Буг удалось северней Брест-Литовска. Просто все переправы южнее были или уничтожены самими конармейцами, или заняты германскими частями. По пути Врангель все так же совершал дерзкие атаки на железнодорожные станции и мосты, и где-то под Гродно узнал о наступлении Десятой армии. В голове Петра Николаевича родился дерзкий план: ударить в тыл немецким частям и под шумок прорваться к своим. Проще всего это было сделать в районе южного Немана. Переправа, неожиданный, молниеносный удар по штабам и какому-нибудь участку фронта, прорыв — и возвращение домой после целого ряда блестяще выполненных операций. Изначально планировался выход где-то на Юго-Западном фронте, но Врангель решил, что план — это одно, а реальность — совершенно другое.

Взяли по пути железнодорожную станцию, которая обошлась большой кровью: городок оборонял немаленький, в три сотни штыков, германский гарнизон. Выяснили, что на север постоянно уходят резервы и только-только с позиций Двенадцатой германской армии перебросили крупные части. Больше медлить было нельзя.

Перед боем, верстах в пятнадцати от фронта, Врангель дал отдых Конармии. Посчитали патроны, разделили примерно поровну между оставшимися в строю людьми. Всего из рейда возвращалось шесть с половиной тысяч человек, из них почти что две тысячи раненых. И всего лишь сорок сотен боеспособных сабель. В успешный исход дела мало кто верил, но и офицеры, и нижние чины прекословить не посмели. После невероятно удачного рейда люди надеялись, что повезет…

И повезло. Штаб Десятой армии также выбрал для очередного удара именно тот участок, что облюбовала Конармия. Короткий артиллерийский обстрел, возвестивший Петру Николаевичу, что Конармия на верном пути. Германцы направили к укреплениям все наличные силы. Штаб оказался под ударом врангелевцев: разведка Петра Николаевича смогла определить его месторасположение. Взяли наскоком в плен всех офицеров, перерезали линии связи — и ринулись вперед, к окопам.

Немецкая пехота, державшаяся до того в траншеях более или менее крепко, ошалела: враг смог обойти сзади, со спины? Как? Значит, прорыв фронта? Соседи отступают! Четыре тысячи человек не могут просто так просочиться сквозь линию фронта. Началась не то чтобы паника, но все-таки нечто похожее произошло. Замешательством воспользовались наши атакующие части. Фронт прорвали. Соседние немецкие также начали отход, боясь окружения. Вражеская артиллерия замолкла — и уже вся Десятая армия перешла в наступление, наваливаясь всей силой на противника. Помогли и штурмовые отряды, за прошедший месяц наступления набравшиеся ценнейшего опыта. Все правобережье Немана, Гродно и Вильно оказались под ударом. И тогда Эверт и Корнилов бросили стягивавшиеся до того резервы в прорыв. Удалось разорвать вражеский фронт между Неманом и Вильно, создать угрозу окружения Десятой германской армии. Залатать дыры было уже нечем: резервы угробили в борьбе за Двинск, Вильно и Митаву. Противник начал отступление, с контратаками, временными победами, успехами. Не хватало для закрепления успеха только достаточного количества людей. Балтийский флот снова решил действовать и чудом прорвался к Либаве, но ушел практически сразу после высадки. Однако германский гарнизон отсюда уже был почти полностью выведен, а когда показались русские части в предместьях — решили, что армии Северного фронта смогли прорваться. Спешно эвакуировалась немецкая администрация и остатки гарнизона на юго-восток, для соединения с отходящей Восьмой армией.

Сами десантники не могли поверить в свой успех, однако ж, за день-два Либава была уже готова к атакам врага. В городе оказалось достаточно припасов, чтобы выдержать более или менее продолжительную осаду. Вот только сил было мало. Германский флот бомбардировал недолго Либаву, однако ретировался: Щастный лично повел все корабли Балтийского флота на поддержку захваченного города, оголив линии снабжения и связи на Балтике. Он рисковал.

Кирилл, узнав о занятии Либавы, спешно попросил или скорее потребовал у англичан поддержки на море. Английский флот был нужен на Балтике. Союзники не захотели нового Ютландского сражения, однако согласились устроить демонстрацию у берегов Норвегии. Немцы спешно перекинули значительные силы в Северное море — и Щастный сумел отстоять Либаву. Сюда перебросили еще несколько полков, в основном новобранцев из финнов и латышей. Но и этого хватило, чтобы создать угрозу левому флангу отступающих от Митавы сил…

Сизов напрягал все силы, чтобы слушать доклад Юденича и даже что-то отвечать. Все последние недели напряжение было слишком велико. Вот Николай Николаевич что-то вещал, а Кирилл смотрел на него и вспоминал, как лично прибыл в Петроград. Там вспыхнуло еще одно восстание. Пылала Выборгская сторона и острова, поднятые левыми. Кутепов проглядел — и пришлось расхлебывать. Служба безопасности докладывала, что здесь не могло не обойтись без людей, только-только прибывших через Норвегию в Петроград. Упоминались Авксентьев, Каменев, Зиновьев, Церетели…

Целую неделю шли бои за город. Но все-таки сумели справиться с помощью прибывших из Москвы частей. Благо на этот раз железную дорогу держали в ежовых рукавицах. А одновременно с восстанием в Петрограде Второй рейх пошел в наступление.

Кирилл будет с ужасом вспоминать сентябрь семнадцатого года. Сводки с фронтов — одна другой хуже. Державшие фронт на линии Неман — Варшава — Белград — Задар, лишенные помощи вышедшей в августе из войны Оттоманской империи, вот-вот готовые отойти с линии Зигфрида, немцы все-таки бросились в бой. В ход шло все. Химические снаряды, первые германские танки, штурмовые отряды, авиация, сверхдальняя артиллерия, пропаганда и использование политической оппозиции…

И наши силы начали отступать. Кирилл вот-вот готов был снова потерять Польшу и Литву, но удержать за счет этого Будапешт и Словакию. День за днем приходили известия об очередном прорыве, об очередном поражении. Немцы — на подступах к Вильно. Немцы вот-вот выйдут к Брест-Литовску. Немцы готовятся к прорыву в Либаву…

Но в какой-то момент германцы просто выдохлись. В это трудно было поверить, но у Второго рейха просто не осталось сил для борьбы на два фронта. Фронт выровнялся. Горбатовский готовил прорыв к Вене, стягивая туда все силы. Вильно выстоял. От Либавы немцы уже не отступали — они бежали, подогреваемые пропагандой, информационными листками об очередных голодных бунтах в Берлине и Потсдаме, о поражениях на Западном фронте, о волнении матросов в Киле, об опасности восстания в польских провинциях…

Кирилл пропустил тот момент, когда в кабинет вошел верный ординарец. За ним — еще какие-то люди. Сизов потихоньку начал их узнавать. Разум собрал последние силы, чтобы заработать. Да, надо бы поспать, надо отдохнуть…

Весь штаб главковерха собрался в ставшей тесной комнате. Кирилл ничего не мог понять. Неужели переворот? За один шаг до победы — его уберут? Что ж, плевать, пусть делают что хотят! А Кирилл слишком устал…

Вперед вышел ординарец. Ни ручного пулемета, ни автомата в руках. Только какая-то бумага. Уйма печатей. Латинские буквы. Какая-то готическая вязь… Ага, привет от дьявола, точно, еще кровь… А, нет, это восковая печать! Что за бред? Где санитары ходят, а?

— Ваше высочество, — голос ординарца задрожал, солдат не в силах был продолжить. И тут из его рук эту бумагу перехватил уже переваливший за шестой десяток Келлер. Да, его самообладание было на высоте!

— Ваше высокопревосходительство, немцы просят вас прибыть для ведения переговоров в Варшаву.

— Никакого сепаратного мира. Хватит России уже одного. Странно, тот был в Брест-Литовске. Чем на этот раз им не угодил? — Только потом Кирилл понял, что брякнул лишнее. Ведь никто здесь не помнит, не знает о брест-литовском позоре.

— Ваше высокопревосходительство, вы не так поняли. То же самое предложение послано и нашим союзникам. Немцы просят начать предварительные переговоры. Перед подписанием всеобщего мира. Война кончилась, Кирилл Владимирович. Мы победили.

— Мы — победили? — Кирилл глупо улыбнулся. Кажется, он вскочил с кресла, а потом снова осел на него. Силы покинули Сизова. Похоже, обморок.

Сквозь темноту пробивались голоса:

— Нашатырь! — Юденич. Точно, он…

— Верховному главнокомандующему плохо! — черт знает кто, но кто-то знакомый…

— Бросьте, господа. Водки. Водки! Водки!!! — Келлер, точно! Именно он говорил, что пусть пьют, пока пьется. Но это было совсем в другом месте и в другое время… А теперь — уже и не будет… Не будет Южной армии, не будет Белой гвардии, не будет некий офицер бубнить об оперетке, у которой нет корней, не быть миллионам погибших и потерявших Родину…

— Сейчас — можно. Сейчас все можно, — Кирилл сомневался, но это, похоже, был его собственный голос. И вправду, сейчас все было можно…

Но сперва — спать. Спать. Спать. Сутки, а лучше — недельку…

ПОСЛЕСЛОВИЕ.

В реальности Первая мировая война для России длилась до самого марта 1918 года. Великая война отняла у нашей страны (по разным оценкам) от двух миллионов двухсот пятидесяти тысяч человек до трех миллионов человек (последняя цифра принадлежит наркомвоенмору Фрунзе). Даже по самым, скромным подсчетам, Франция потеряла людей в три раза меньше, чем Россия, Британская империя — в четыре раза, Италия — в семь раз, Румыния — в двадцать раз, Сербия — тоже в двадцать раз, и так далее. В плену побывало около двух с половиной миллионов наших солдат и офицеров, из которых, к примеру, семьдесят один генерал, почти шесть с половиной сотен штаб-офицеров, почти шесть тысяч обер-офицеров, почти семь тысяч прапорщиков, три с половиной сотни военных чиновников, почти шестьсот врачей, пятьдесят два священника и два миллиона четыреста тысяч нижних чинов. В плену умерло почти двести тысяч наших соотечественников. От болезней и голода погибло в прифронтовых районах около четырехсот тысяч человек. Последовавшая за войной «испанка» унесла около трех миллионов человек. Экономический ущерб можно оценить в размере шестидесяти миллиардов долларов США (в ценах на 1913 год).

За все эти потери, за спасение союзнических армий (на Марне, под Верденом) и городов (до Парижа немцам «не хватило» всего лишь двадцать-тридцать километров) нас «наградили» потерей Прибалтики, Западной Украины и Белоруссии, Бессарабии и некоторых других территорий. Чуть позже советское руководство заодно добавило к этим потерям еще и подаренные Турции Карсскую и Ардаганскую области, за которые наши предки проливали кровь еще в Русско-турецкую войну 1877–1878 годов. Корабль победы России, по словам Черчилля, затонул у самой пристани.

Я прошу тебя, читатель: помни эти цифры, закрывая последнюю страницу романа.

И все же история Кирилла Владимировича не закончена. Россия, победившая внешнего врага, но так до конца не одолевшая врага внутреннего, пройдет через множество испытаний и препятствий на пути к заслуженному миру и спокойствию. Роман «Крылья черные» завершит эпопею.

Надеюсь, читатель, что ты будешь ждать следующую, заключительную, книгу полюбившейся истории…

По адресу wredig@rambler.ru либо же на страничке автора http://fantlab.ru/autor5818 любой сможет высказать свое мнение (надеюсь и верю, что благожелательное) о романе.

Благодарю за терпение и доблесть, проявленные при прочтении.

Автор

Примечания.

1.

На тот момент — главнокомандующий Северным фронтом.

2.

«Что делает этот русский солдат?» (нем.).

3.

Добрый день, господин агент великой Германии (нем.).

4.

Эти бешеные русские (англ.).

5.

Освальд Рейнер — участник покушения на Распутина, Сидней Рейли — один из известнейших агентов британской разведки того времени в России. Намек на осведомленность Кирилла в данном вопросе.

6.

«Кот» — сутенер в просторечии того времени.

7.

Нищие (нем.).