Галактический глюк.
Глава 8. Речь в которой, помимо всего прочего, пойдет еще и об искусственном интеллекте.
Только сам Великий Магистр может принимать в Орден новых членов. Прием в Орден осуществляется в Святых Оллариушных Местах – там, где удобнее всего делать Оллариу.Одетые в грязные комбинезоны чистильщиков, трое злоумышленников не спеша, по-нахальному просто, в открытую подошли к «Пинте».
Все необходимые указания Канищефф дал заранее.
— Никакой спешки! – предупредил чистильщик. – Ежели мэнш торопится, знать, затевает шо-то. А ежели идет себе не спеша, знать, работой занят. Мэнш при бизнесе никогда торопиться не будет. Работа – она, как известно, не волк, и гоняться за ней ни один нормальный мэнш по собственной воле не станет.
Сам Жан-Мари вышагивал по летному полю, засунув руки в карманы, с таким видом, точно вышел полюбоваться ночным небом, ну а поскольку звезды заволоклись тучами, то он теперь и вовсе не знал, чем заняться. Вениамину, признаться, такая маскировка казалась не самой удачной, но спорить с чистильщиком, который уже не раз на деле доказал свое знание всех тонкостей организации работ вспомогательных служб космопорта, Обвалов не стал. И все же чувствовал себя Вениамин не так уверенно, как проводник, а потому то и дело настороженно посматривал по сторонам. Не сказать, чтобы работа в космопорте кипела, но все же какая-то ночная жизнь теплилась: горели огни прожекторов, слышались громкие голоса, отдававшие распоряжения, временами в темноте неторопливо скользили едва различимые тени – наверное, это были работники космопорта, которые, как и Жан-Мари Канищефф, полагали, что, ежели не суетиться, то любое дело само сладится.
— А почему охрану возле «Пинты» не выставили? – с запоздалой подозрительностью спросил Вениамин.
— Хай кому она, на фиг, нужна, твоя «Пинта», Ральфович? – усмехнулся Канищефф. – Ее же вскрыть никто не может. А раз так, выходит, шо и не растащат ничего. Ты под ноги-то посмотри.
Обогнув посадочную опору, они оказались под днищем корабля. Покрытие летного поля, на которое обратил внимание Вениамина чистильщик, было изрыто кавернами, покрыто трещинами и выбоинами, о некоторые можно было даже ненароком споткнуться.
— Взорвать, что ли, пытались? – предположил Вениамин, хотя и чувствовал себя при этом полным идиотом.
Ну кому, скажите на милость, могло бы прийти в голову попытаться вскрыть корабль с помощью направленного взрыва? С другой стороны, Обвалов был уверен, что пару дней назад, когда он высадился на Веритасе, летное поле выглядело вполне прилично.
— А то! – не то квакнул, не то хохотнул Канищефф. – Вчерась ночью туточки настоящая иллюминация была. Такого даже Первого Июня не увидишь! А под конец – ты не поверишь, Ральфович! – чиф-комендант велел джанитам фотонную торпеду приволочь. Установили ее под самым люком и ка-ак шарахнули! – Жан-Мари рубанул воздух рукой и даже чуть присел, чтобы наглядно продемонстрировать, какой силищи был взрыв. – Я, кстати, стакан кира у Джоника Лысого выиграл: поспорил, что торпедой флаер не взять. – На ходу Канищефф лукаво погрозил Вениамину пальцем. – Я сразу скумекал, что твоя «Пинта» не обычный почтовик. Так ведь?
— Так, – согласился Вениамин, уже не видя особого смысла в том, чтобы продолжать игру втемную.
— Во! Глянь только! – Канищефф указал на выбоину, в которой, улегшись набок и ноги поджав, мог уместиться взрослый мужчина. – Тут они торпеду и шмальнули!
Вениамин поднял голову и посмотрел на люк и днище корабля. Темно было – ничего не рассмотреть.
— Фонарик дать? – услужливо предложил Канищефф.
— У тебя же нет, – напомнил Вениамин.
— Есть, просто шо зря жечь-то было, – Жан-Мари протянул Обвалову фонарик-карандаш.
Вениамин повернул выключатель и направил тоненький лучик на крышку люка. При беглом осмотре никаких внешних повреждений заметить не удалось. Использовать фотонную торпеду в атмосфере, да еще и без стационарной пусковой установки, которую просто невозможно было втолкнуть под днище почтовика, – чтобы решиться на такое, нужно было дойти до предельной точки отчаяния. Видно, очень уж хотелось чиф-коменданту заполучить контрабандный табак. А может быть, он полагал, что на «Пинте» найдется что-нибудь поинтереснее? Или разозлился сверх всякой меры, досадуя на собственную жадность, – ну дернуло же сдуру не взять то, что само шло в руки?
— Никто не пострадал? – спросил Вениамин.
— Найн, як будто, – носком ботинка Канищефф ковырнул неровность покрытия летного поля. – Джаниты – они, индид, джаниты и есть. Но все ж не полные идиоты, – Жан-Мари посмотрел на Вениамина и подмигнул здоровым глазом. – Как мозгуешь, Ральфович?
Вопрос заставил Вениамина снова оглядеться. Да нет, как будто все было спокойно.
— Но то цо, Ральфович, – продолжал между тем чистильщик. – Я свой бизнес сробил. Как рассчитываться будем?
Вениамин открыл ячейку дактилоскопического замка и приложил к светящемуся индикатору большой палец левой руки.
— Глянь-ка, – Канищефф восхищенно ткнул локтем в бок стоявшего рядом с ним Сидора. – Даже замок цел.
Светящаяся ячейка замка защелкнулась и провалилась в глубь обшивки корабля. Спустя ровно четыре секунды, требовавшиеся для контрольного тестирования полученного отпечатка пальца – ни больше и ни меньше, – по периметру люка прорезались тонкие, точно бритвой кто махнул, подсвеченные изнутри линии. Люк отошел в сторону, и на стоявшую внизу троицу обрушился поток света, ослепительно-яркого в ночной темноте.
— Ты что, сдурел! – сдавленно крикнул Вениамин. – Погаси свет!
Ему никто не ответил, но свет тотчас же погас.
Из открытого люка упал короткий трап.
— Давай! – Вениамин махнул рукой, предлагая Канищеффу первым подняться на корабль.
— Валяй, – Жан-Мари локтем подтолкнул вперед Сида.
Сидору сделалось не по себе. Темный провал по другую сторону открытого люка казался черной дырой, способной поглотить все, что к ней приблизится. Конечно, можно было отказаться, но тогда, спрашивается, чего ради он сюда пришел?
Надеясь, что сомнения его остались никем не замеченными, парень ступил на трап.
Едва он сунул голову в открытый люк, как чьи-то сильные руки подхватили его под мышки и, как морковку с грядки, выдернули с трапа. И охнуть не успев, Сид оказался в декомпрессионной камере. Тусклый красноватый свет исходил от накрест пересекающей потолок светоленты шириной в ладонь. И в этом красноватом свете Сид увидел рядом с собой человека.
— Добрый вечер, – круглое лицо незнакомца расплылось в доброй улыбке. – Рад приветствовать вас на борту «Пинты», – он быстро глянул в открытый люк, и улыбка на его лице сделалась извиняющейся. – Простите, но, полагаю, мне следует помочь вашему спутнику.
Незнакомец наклонился над люком и поставил рядом с Сидом онемевшего от испуга Жана-Мари. Выражение лица чистильщика было таким, точно у него кусок в горле застрял. Но можно было не сомневаться – как только Канищеффу удастся его проглотить, изо рта чистильщика хлынет поток возмущенной ругани.
— Добрый вечер, – улыбнулся Канищеффу незнакомец.
Описать его внешность не составляло труда: круглое лицо, небольшой носик, прижатые к черепу уши, мягкий подбородок, чуть полноватые губы, добрые, широко раскрытые глаза и аккуратно расчесанные на прямой пробор волосы. Все в полном соответствии с анатомическими стандартами. Никаких шрамов, родинок или бородавок – вообще никаких отличительных черт. Самое обычное лицо, которое тут же забывается, стоит посмотреть в сторону. Брюки, рубашка и короткий жилет с кармашками спереди. При красном освещении цвет одежды определить было невозможно. Сидела же она на нем безупречно – ни одной лишней складочки.
— Я сам, – предостерегающе вскинул руку Вениамин, когда незнакомец попытался было и ему помочь взойти на борт «Пинты».
Взбежав по трапу, Обвалов удивленно посмотрел на своих спутников.
— А чего вы здесь стоите?
Жан-Мари молча развел руками. Жесту его, одновременно красноречивому и неопределенному, мог бы позавидовать профессиональный мим, зарабатывающий на жизнь переводом слов на язык телодвижений.
Человек в жилете набрал код на встроенном в стенку мини-компе. Почти беззвучно трап сложился и скользнул в предназначенную для него нишу. Крышка люка встала на место. Еще пара нажатий клавиш – и включилась система активной защиты корпуса корабля. Теперь его можно было снова проверять на прочность фотонной торпедой.
— Ты долго собираешься держать нас в декомпрессии? – спросил у человека в жилете Вениамин.
— В соответствии с установленными правилами время полной декомпрессии составляет две минуты сорок три секунды, – с невозмутимым видом ответил тот.
— Мы же не в открытом космосе, – недовольно поморщился Вениамин.
Протянув руку, он толкнул небольшую дверцу за спиной у Сида. За нею находился ярко освещенный проход в четыре шага длиной. Слева от двери, прилепленный магнитной лентой, на стене висел написанный от руки плакатик: «Дом, милый дом!», – чуть ниже – еще один: «Вытирайте ноги!».
— Прошу! – пригласил гостей Вениамин.
Сид и Жан-Мари вышли из декомпрессионной камеры. Оба чувствовали себя немного неуверенно – ни одному из них никогда прежде не доводилось подниматься на борт космического корабля. Даже чистильщик, всю свою жизнь проработавший в космопорту, видел их часто, но только снаружи.
— Прямо и направо, – указал направление Вениамин. – Я думаю, мы расположимся в командном отсеке, – обратился он к человеку в жилете. – В каютах места мало, а в грузовом – как-то неудобно, – Вениамин улыбнулся: – Гости все же.
— Я ждал тебя утром, – с мягкой укоризной произнес человек в жилете.
— Чиф-комендант космопорта оказался слишком жадным, – ответил Вениамин.
— И сколько же он запросил?
— Он хотел получить все.
— Хам! – возмущенно вскинул брови человек в жилете.
— И не говори, – согласился Вениамин. – Веритас, скажу я тебе, друг мой, это нечто невообразимое! – пытаясь жестом дополнить слишком невыразительные, как ему казалось, слова, Вениамин взмахнул над головой ладонью с растопыренными пальцами. – Ничего подобного я в жизни не видел!
— Ты не так уж долго жил, – резонно заметил безымянный собеседник Вениамина.
— Зато я провел свои лучшие годы не за конторским столиком, – не задумываясь, легко парировал Вениамин. – И могу с уверенностью сказать, что дни, из которых они складывались, включая выходные, были прожиты не зря.
Сид первым вошел в указанную дверь и, обомлев, замер на пороге – весь командный отсек был заполнен медведями! Большие и маленькие, добрые и злые, всех цветов и форм, косматые и стриженые, в джинсах и ковбойках, в шляпах и сапогах, в слюнявчиках и подгузниках, большеглазые и большеротые, с высунутыми языками и сосками во рту, с колокольчиками, свечками и ранцами – повсюду были медведи. Они ютились по углам, висели на стенах, цепляясь за специально подпиленные шляпки клепок, свешивались с потолка на невидимых нитях, окружали большой обзорный экран, сидели на всех имевшихся в наличии приборах, а один, самый большой, почти в человеческий рост, бурый, лохматый медведь занимал капитанское кресло.
— Я действительно вижу то, шо вижу? – спросил, выглянув из-за плеча Сида, Жан-Мари.
— Я вижу медведей, – ответил Сид.
— Я тоже, – кивнул Канищефф. И тут же сделал напрашивающийся сам собой вывод: – Значит, либо мы оба сошли с ума, либо оказались в сумасшедшем доме. Индид.
— Ну, в чем дело? Мишек испугались?
Вениамину пришлось взять гостей под руки, чтобы заставить войти в отсек, превращенный в медвежатник.
— А ну-ка, Элвис, освобождай хозяйское место! – Вениамин за лапу вытащил медведя из капитанского кресла и посадил в угол, после чего строго посмотрел на напарника. – Распустил ты их без меня!
Тот сконфуженно улыбнулся и молча развел руками.
— Так ты в самом деле коллекционируешь медведей? – недоумевающе воззрился на Вениамина Сид.
— А у тебя еще остались какие-то сомнения на сей счет? – улыбнулся тот. – Смотри, что я нашел в местной тюрьме, – Вениамин протянул напарнику журнал, который прихватил в «Ультима Эсперанца».
— О-о! – только и смог произнести человек в жилете. На свету жилет оказался светло-серым, в тон брюкам.
— Итак, господа, позвольте вас познакомить, – Вениамин раскинул руки в стороны и помахал кончиками пальцев, призывая всех собраться вокруг него. – Жан-Мари Канищефф, потомственный чистильщик космопорта, ставшего временным и, надеюсь, недолгим пристанищем для нашей «Пинты». Порочный Сид, или просто Сидор, анархист и завсегдатай местной тюрьмы. А это мой первый и единственный помощник по имени Фредриксон.
— Рад приветствовать вас на борту нашего корабля, господа, – улыбнулся гостям Фредриксон. – Могу ли я предложить вам напитки и легкую закуску?
Услыхав о напитках, Жан-Мари оживился.
— А шо у вас в наличии?
— Чай, кофе, минеральная вода с ароматизаторами на выбор. Есть еще квас, но, боюсь, перестоявший, – улыбка Фредриксона сделалась извиняющейся. – Мы купили его три дня назад на пересадочной станции Лейнстер.
Канищефф скроил презрительную гримасу, хотя с его уродливым лицом сделать это было нелегко.
— Нацеди ему спирта для протирки оптики, – велел Фредриксону Вениамин. И, подмигнув чистильщику, добавил: – Заслужил.
Жан-Мари улыбнулся – польщенно и даже как будто немножко смутившись. Хотя, опять-таки… Но, впрочем, довольно о его лице. Тем более что самого Канищеффа оно вполне устраивало.
— Позвольте напомнить вам, господин Канищефф, что алкоголь оказывает губительное воздействие на организм, – обратился к чистильщику Фредриксон. При этом выражение лица у него было чрезвычайно серьезным, какое бывает у любителя позабавиться, который откровенно валяет дурака. – Вы, как человек совершеннолетний и, смею полагать, вполне вменяемый, имеете полное право сделать разумный выбор. Но, если принять во внимание, причиной скольких жизненных трагедий, личных и семейных, стал алкоголь, я бы не советовал вам его употреблять.
Внимательно выслушав Фредриксона, Канищефф перевел взгляд на Вениамина.
— Он шо, издевается?
— Нет, – Вениамин наклонил голову, чтобы его улыбка была не так заметна, и отрицательно покачал головой. – У Фредриксона несколько необычная манера общения. Но в остальном он милейший человек.
— Должен уточнить! – указательный палец Фредриксона взлетел вверх. – Я не совсем человек!
— Час от часу не легче! – Теперь на Вениамина смотрели двое – Жан-Мари и Сид. – Хай у вас здесь точно дурдом!
— Что значит «не совсем»?
— Ничего особенного! – поднял руки в успокаивающем жесте Вениамин, не забыв при этом еще и кинуть укоризненный взгляд на Фредриксона. – Фредриксон – ИскИн.
— Двадцать первого поколения, – с гордостью добавил Фредриксон.
— Шо? – непонимающе наклонил голову Жан-Мари.
— Искусственный интеллект, – Вениамин для доходчивости еще и пальцем себя по виску постучал.
— Кибер, значица? – подозрительно прищурился Канищефф.
— Данный термин не применяется к ИскИнам начиная с восемнадцатого поколения, – вежливо поправил его Фредриксон. – Мы искусственно созданные люди с некоторыми дополнительно заданными функциями.
— И искусственным интеллектом, превосходящим по своим возможностям человеческий, – добавил Вениамин.
Почему-то он был почти уверен в том, что после подобного объяснения Жан-Мари начнет возмущенно размахивать руками и нести несусветную чушь, столь распространенную в дальних колониях, насчет того, что ИскИны – это слуги, место которым на кухне или в ремонтной мастерской, но уж никак не за одним столом с истинным человеком. Но Канищефф с невозмутимым видом повел плечом и, глянув на Фредриксона оценивающе, сказал:
— ИскИн так ИскИн. Мне, собственно, по барабану. Лишь бы мэнш был хороший, – чистильщик чуть подался вперед и заговорщицки подмигнул Фредриксону. – А сам-то ты спиртягу не принимаешь? А, Фредди?
— Нет, – смущенно улыбнулся ИскИн. – А вы что желаете? – обратился он к Сиду.
Сидор все это время смотрел по сторонам, внимательно изучая кусочек чужого мира, который ему посчастливилось увидеть. Разговор об ИскИнах он слушал вполуха, а обращенный к нему вопрос Фредриксона и вовсе прозевал. Лишь после того, как Фредриксон обратился к нему повторно, Сид согласился на стакан апельсиновой минералки и пару бутербродов с ветчиной.
— Я тоже перекушу, – сказал Вениамин. – Но сначала непременно приму душ и переоденусь, – он развел руки в стороны, дабы продемонстрировать себя во всей красе. – Видишь, на кого мы похожи?
— Судя по спектральному анализу пятен на твоем комбинезоне, это отработанное жидкое топливо, – сделал вывод Фредриксон.
— Ай, молодца, бади! – одобрительно крякнул Жан-Мари. – Тебя бы к нам в чистильщики!
— Извините, – как всегда вежливо, ответил Фредриксон. – Но у меня долгосрочный контракт с другой организацией.
— Вы, кстати, тоже можете принять душ, – предложил гостям Вениамин.
— Найн! – отрицательно дернул подбородком Канищефф. – Мне нельзя – я на работе. Кирну, прихвачу табачок и потопаю к себе.
— Сейчас я мигом все организую, – сказал Фредриксон, устанавливая в центре отсека небольшой раскладной столик.
Оставив Фредриксона хозяйничать, Вениамин отправился в душ. Сбросив грязную одежду в предбаннике, он вошел в душевую кабинку и минут десять нежился под упругими струями горячей воды. Он мог себе это позволить. Работа на Веритасе, не успев толком начаться, оказалась законченной. Завтра днем, в крайнем случае – под вечер, они с Фредриксоном уберутся отсюда. Нужно только дождаться старта непонятно с какой дури арестованного оллариушниками транспортника «Бродерик-012», чтобы уж все было точно, без накладок.
Когда одетый в банный халат Вениамин вернулся в командный отсек, там уже вовсю шло застолье.
— Ральфович! – тут же, вскочив с места, призывно вытянул руку в его сторону Жан-Мари. – Фредди ограничивает меня со спиртягой! Я мозгую, шо сие есть ни шо иное, як дискриминация.
— Дискриминация на почве чего? – спросил, присаживаясь, Вениамин.
Канищефф задумался всего на секунду.
— На почве интеллектуального превосходства! – сказал он и хитро посмотрел на Фредриксона: что, мол, съел! – Если у Фредди коэффициент «ай-кью» выше, чем у меня, то это вовсе не означает того, шо он должон за меня решать, скольки мне следует пить!
Ничего не скажешь, подмечено верно.
— Я пойду в душ, – сказал Сидор, поднимаясь со стула.
Вениамин молча кивнул.
— Он принял внутрь уже сто пятьдесят миллилитров, – с тревогой сообщил Вениамину Фредриксон.
— Инчэ? – подозрительно прищурился Канищефф. – Инчэ сто пятьдесят граммов для здорового мэнша?
Жест, которым он сопроводил вопрос, весьма красноречиво свидетельствовал о том, что сам чистильщик думает по этом поводу.
— Сто пятьдесят миллилитров в пересчете на чистый алкоголь, – сделал необходимое, по его мнению, уточнение Фредриксон.
— Чистый лучше идет, – немедленно заявил Жан-Мари. – Кроме того, – Канищефф перевел взгляд на Вениамина в надежде, что хотя бы этот свежевымытый человек с интеллектом, в какой-то мере сопоставимым с тем, что присущ среднестатистическому чистильщику, да к тому же еще и являющийся капитаном корабля, на борту которого происходило застолье, сумеет его понять и скажет наконец свое веское слово. – Посуди сам, Ральфович, разве ж я похож на пьяного?
На взгляд Вениамина, Жан-Мари был сух, как лист, слетевший по осени с дуба. И тем не менее он счел нужным напомнить:
— Тебе ведь еще работать. А вдруг чиф заметит, что ты под градусом?
— Да якая там работа! – пренебрежительно махнул рукой чистильщик. – Все бади с чифом заодно давно уж, почитай, надрались як цуцики. Один я, – Жан-Мари повторил взмах рукой, вложив в него на этот раз иной смысловой оттенок – обиду, разочарование и безнадегу, – связался с вами!
— Как же вы потом работаете? – с искренним недоумением посмотрел на Канищеффа Фредриксон. – Я имею в виду, после того, как выпьете?
— Так мы ж не каждый день! – обиделся чистильщик. – Сегодня просто смена такая, шо, ежели не кирять, то вроде як и робить нечего. Развороченное покрытие под вашим флаером нам велено пока не трогать. А назавтра по графику только один старт – пассажирский транспортник, шо третий день як в космопорте стоит. Так он на гравитационной тяге – знать, никакой спецподготовки не треба.
— «Бродерик-012» улетает завтра? – прищурился Вениамин.
— Ну, хай! – уверенно кивнул Жан-Мари. – Утром, в восемь двадцать две, – Канищефф усмехнулся и головой качнул. – Начальство дурковать любит. Найн бы ровно на восемь старт назначить, ну, на худой конец – на восемь двадцать. Так найн же! – чистильщик снова головой крутанул. – Восемь двадцать две! Як будто у нас здесь флаеры каждые две минуты взлетают!
— Это точно?
— Инчэ? – не понял Жан-Мари.
— «Бродерик-012» улетает завтра в восемь двадцать две?
— Тяпсельт нии! – чистильщик клятвенно приложил ладонь к груди. – Лично полетное расписание видел, як на смену заступал.
Вениамин радостно хлопнул Фредриксона по плечу.
— Налей ему еще сто граммов!
— Во це бизнес! – оживившись, хлопнул в ладоши Жан-Мари. – Давай, Фредди, не жмись! Сам-то все равно не киряешь!
Фредриксон осуждающе посмотрел на Вениамина, но все же полез под стол, где у него стояла склянка со спиртом.
— Что ты думаешь по этому поводу? – спросил Фредриксон, наполняя спиртом стоявший перед чистильщиком стандартный пластиковый стаканчик из набора корабельной посуды.
Вениамин налил себе чаю – настоящего листового, заваренного Фредриксоном, пока он мылся, а не капсулированного, который пьют на Веритасе! – и подхватил с тарелки толстый сандвич с ветчиной, сыром, помидором, листочком салата и майонезом, опять-таки приготовленный специально для него заботливым напарником.
— Полагаю, мы уберемся отсюда следом за транспортником, – сказал он и откусил от сандвича кусок – не слишком большой, чтобы для начала просто насладиться вкусом.
На лице Фредриксона появилось озадаченное выражение, а рука со склянкой, которую он держал над стаканчиком Жана-Мари, зависла в воздухе.
— Эй! – окликнул ИскИна чистильщик. – Тебе же ясно гуторили – плеснуть сто граммов, а ты мне только семьдесят пять нацедил!
— Извините, – Фредриксон, не глядя, наклонил склянку так, что спирта в стакане Канищеффа оказалось несколько больше, чем он ожидал.
Но по этому поводу чистильщик шума поднимать не стал.
— В чем дело? – непонимающе посмотрел на Фредриксона Вениамин.
— Я думал, ты следишь за новостями, – Фредриксон закрыл склянку и поставил ее на угол стола.
— Ну да, – кивнул Вениамин, все еще не понимая, в чем дело. – Утром власти Веритаса объявили о своем решении освободить транспортник. Но мы должны убедиться в том, что «Бродерик» улетит.
— Транспорт-то улетит, вот только на борту у него будут не все пассажиры.
Вениамин едва не подавился куском сандвича, который откусил перед тем, как Фредриксон сообщил ему новость.
— Что? – спросил он, откашлявшись.
— Индид, – кивнул Жан-Мари. – Я тоже в ньюсах видел – одна ханум хочет остаться на Веритасе, шобы стать оллариушницей. – Сказав это, Канищефф залпом выпил неразбавленный спирт, глотнул водицы из другого стакана и несколько подсевшим голосом добавил: – Дура.
— Она?
Вениамин смотрел на Фредриксона с тайной надеждой, что тот скажет «нет». Но Фредриксон кивнул:
— Она.
— Да что б меня!.. В галактику, духа мать!..
Вениамин в сердцах кинул на тарелку недоеденный сандвич – превосходный сандвич, о котором он сутки мечтал.
— А хто тебе эта ханум? – спросил Жан-Мари, неторопливо закусывая зеленой веточкой петрушки.
Вениамин в ответ только рукой махнул: не до тебя, мол, сейчас.
— Сделал запись? – спросил он у напарника.
— Конечно.
Переместив на угол стола с десяток плюшевых мишек, Фредриксон отыскал дистанционный пульт и направил его в сторону универ-скрина.
— Кир у вас какой-то не забористый, – с досадой поморщился Жан-Мари.
Замечание его осталось без ответа.
На скрине – небольшой подиум. Задник задрапирован светло-голубой портьерой с изображением круга, в который вписан равнобедренный треугольник, обращенный углом вниз и разделенный вертикальной линией надвое. Слева и справа от треугольника в пределах круга сияют золотые буквы Х и О. На подиуме – столик, за которым с трудом разместились трое человек. По краям – двое высоких мужчин представительного вида, облаченные в длинные свободные одежды. На мужчине, оказавшемся точно под буквой О, балахон синего цвета, на том же, кого осеняла буква Х, – белого. Между ними – женщина лет сорока, невысокая, чуть полноватая, с круглым лицом, явно подправленным косметической операцией. Ее коротко остриженные волосы выкрашены в розовый цвет, – женщина хотела выглядеть моложе, не понимая того, что попытка угнаться за постоянно меняющейся молодежной модой делает ее смешной. Одета она соответственно, – почти прозрачная маечка с блестками и немыслимо короткая кожаная юбка, что стала видна, когда женщина поднялась. Обуви видно не было, но Вениамин готов был поспорить, что у нее на ногах босоножки на десятисантиметровой полупрозрачной платформе, внутри которой плавают разноцветные амебы, одна другой ярче, – именно в таких разгуливали сейчас девицы в центрах федерации.
Поднявшись, женщина взяла лежавший перед ней лист бумаги с заранее приготовленным текстом. Читала она не спеша, размеренно, хорошо поставленным голосом:
— Я, Литиция-Ана-Мария Вир-Щипок, находясь в здравом уме и твердой памяти, заявляю, что очень хочу стать оллариушницей.
Сказав это, женщина положила бумагу на стол и трижды довольно неловко подпрыгнула на месте.
— Чего это она? – озадаченно произнес Вениамин.
— Обряд такой, – объяснил Канищефф. Глянув на дно пустого стакана, он грустно вздохнул и добавил: – Устав читай, Ральфович.
— Все верно, – подтвердил Фредриксон. – Данная церемония посвящения предписана Уставом Ордена.
— А эти двое рядом с Литицией, кто они?
И снова первым ответил чистильщик:
— Тот, что в синем, – какой-то удод из Магистратуры, а в белом – сам Великий Магистр.
Канищефф неожиданно ударил себя кулаком в грудь, затем вскинул руку над головой и во всю глотку заорал:
— Оллариу!!!
— Останови! – велел Фредриксону Вениамин.
ИскИн нажал кнопку паузы, и Великий Магистр, поднявшийся со своего места, дабы что-то сказать вновь обращенной дщери Хиллоса, замер с воздетой правой рукой. Если как следует присмотреться, то в Великом Магистре можно было узнать того человека, чьи фотографии рассматривали не так давно Вениамин с Фредриксоном. Вот только в облике Ги Циковского, который еще не был Великим Магистром, не чувствовалось того величия и понимания собственной значимости, светившейся буквально в каждой черточке персонажа, священнодействовавшего сейчас на экране. Даже непропорционально длинный нос Великого Магистра, казалось, придавал ему дополнительный вес.
— Чего это вы? Ньюсы смотрите? – спросил появившийся в дверях Сидор.
— Садись! – с серьезным видом указал на свободный стул Жан-Мари. – Не мешай, сыберы бизнесом заняты.
— Дальше что-нибудь интересное есть? – спросил Вениамин.
ИскИна вновь опередил Канищефф.
— Дальше Магистр поздравит ханум, она снова запрыгает на месте и закричит: «Ура! Я стала истинной оллариушницей!» Я эту хрень, – ткнул пальцем в экран Жан-Мари, – уже смотреть не могу. Этот обряд посвящения в ньюсах показывают чаще, чем прогноз погоды!
— Все верно, – Фредриксон нажал кнопку ускоренного воспроизведения.
Литиция-Ана-Мария Вир-Щипок радостно запрыгала, Магистр закивал головой, оллариушник в голубом быстро захлопал в ладоши. Мелькнула эмблема Ордена, вывешенная над головами сидевших за столом людей, после чего на экране появилось лицо диктора. Фредриксон переключил скрин на обычный режим воспроизведения.
— …стали свидетелями церемонии посвящения в истинные оллариушницы Литиции-Аны-Марии Вир-Щипок, оказавшейся на Веритасе в результате поистине дивного стечения обстоятельств, о которых мы вам уже гуторили, – диктор перевел взгляд на видео-скрин, стоявший по правую руку от него. – И только шо мы получили специальное сообщение. Муж Литиции-Аны-Марии Вир-Щипок, Савва Нестор Вир-Щипок, изъявил желание встретиться со своей женой, шобы убедиться в том, шо она самостоятельно, без якого-либо принуждения, изъявила желание вступить в Орден поклонников Хиллоса Оллариушника. Великий Магистр дал свое согласие на эту встречу. Господин Вир-Щипок прибывает на Веритас завтра после полудня…
По большому счету, Вениамин Обвалов был человеком нерелигиозным. Он знал только одного святого, которому доверял и на заступничество которого порой рассчитывал. Имя его Вениамин никогда не произносил всуе – для того, чтобы оно прозвучало, должно было случиться нечто поистине из ряда вон выходящее. Но сейчас был именно тот случай, когда пора призывать на помощь высшие силы.
— Великий Эвангелос Одиссей Папатанассиус! – звучно хлопнул себя ладонью по щеке Обвалов. После чего посмотрел на грустно притихшего напарника и замогильным голосом произнес: – Влипли мы с тобой, Фредриксон, по самое, что называется, не могу!