Девять миллиардов имен Бога.

ПУТЕШЕСТВИЕ ПО ПРОВОДАМ.

Вы, люди, даже не представляете, насколько сложные проблемы нам пришлось решать и какие трудности преодолеть, чтобы усовершенствовать радиотранспортер, – впрочем, его нельзя назвать абсолютно совершенным даже сейчас. Сложнее всего, как и с телевидением за тридцать лет до того, было разобраться с четкостью, и мы около пяти лет бились над этой маленькой проблемой. Если вы зайдете в Научный музей, то увидите там первый предмет, который мы переслали, – деревянный куб, собранный вполне качественно, хотя он представлял собой не единое плотное тело, а состоял из миллионов крошечных сфер. На самом деле он смахивал на нечто вроде твердой версии одного из ранних телевизионных кадров, поскольку, вместо того чтобы передать предмет молекула за молекулой или, еще лучше, электрон за электроном, наши сканеры брали его по маленьким кусочкам.

В некоторых случаях это не имело значения, но, если мы намеревались транспортировать предметы искусства, не говоря уже о человеческих существах, необходимо было значительно усовершенствовать процесс. Добиться желаемого результата мы ухитрились, используя сканеры с дельта–лучами, окружив ими объект со всех сторон – снизу, сверху, справа, слева, сзади и спереди. Синхронизировать все шесть, это, скажу я вам, была еще та задачка! Но в конце концов мы ее решили и обнаружили, что передаваемые элементы приняли ультрамикроскопические размеры, а этого в большинстве случаев было вполне достаточно.

Затем без ведома биологов с тридцать седьмого этажа мы одолжили у них морскую свинку и переслали ее с помощью нашей аппаратуры. Она прошла через нее в великолепном состоянии, не считая разве что мелочи: к концу эксперимента свинка умерла. Поэтому мы вынуждены были вернуть ее владельцам и вежливо попросили сделать вскрытие. Поначалу биологи выразили некоторое недовольство, заявив, что несчастному созданию были привиты особые микробы, которых они месяцами выращивали в пробирке. Наши соседи зашли настолько далеко, что позволили себе категорически отвергнуть нашу просьбу.

Подобное неуважение со стороны каких–то там биологов казалось, разумеется, прискорбным, и мы немедленно генерировали в их лаборатории высокочастотное поле, на несколько минут устроив им лихорадку. Результаты вскрытия поступили через полчаса. Заключение гласило, что свинка пребывала в удовлетворительном состоянии, но погибла вследствие шока, вызванного перемещением, и если мы хотим повторить эксперимент, то наши жертвы придется транспортировать, предварительно лишив их сознания. Нам также сообщили, что секретный замок был установлен на тридцать седьмом этаже, чтобы защитить его от вторжения всяких вороватых механиков, которым в лучшем случае следовало мыть автомобили в гараже. Мы не могли оставить выпад без ответа, поэтому немедленно сделали рентгенограмму замка и, к ужасу биологов, сообщили им пароль.

В этом главное преимущество нашего положения: можно творить что угодно с другими людьми. Химики с соседнего этажа были, пожалуй, нашими единственными серьезными конкурентами, но мы взяли верх и над ними. Да, я помню то время, когда через дырочку в потолке они запускали в нашу лабораторию какое–то гнусное органическое вещество. Пришлось в течение месяца работать в респираторах, но наша месть не заставила себя ждать. Каждый вечер, после того как персонал расходился, мы засылали слабые дозы космического излучения в лабораторию и замораживали их драгоценных микробов. И так продолжалось до тех пор, пока однажды вечером там не остался старый профессор Хадсон, которого мы едва не прикончили.

Но возвращаюсь к моему рассказу.

Мы достали другую морскую свинку, усыпили ее хлороформом и отправили через трансмиттер. К нашему восхищению, она выжила. Мы немедленно умертвили ее и для блага потомков сделали из нее чучело. Вы можете увидеть его в музее рядом с нашими первыми приборами.

Однако разработанный нами способ ни в коем случае не годился для обслуживания пассажиров – слишком походил на операцию и, естественно, не мог устроить большинство людей. Тогда мы сократили время пересылки до одной десятитысячной секунды, чтобы таким образом ослабить шок, и в результате посланная нами морская свинка не пострадала ни умственно, ни физически. Она также была превращена в чучело.

Что ж, пришло время одному из нас испытать аппарат на себе. Но, осознавая, какую потерю понесет человечество, если что–либо пойдет не так, мы нашли подходящую жертву в лице профессора Кингстона, преподававшего не то греческий, не то еще какую–то ерунду на сто девяносто седьмом этаже. Мы заманили его в трансмиттер с помощью копии Гомера, включили поле и, проследив за показаниями приборов, убедились, что он прошел через ряд передатчиков, сохранив все свои физические и умственные способности, какими бы скромными они ни были. Мы с удовольствием сделали бы чучело и из него, но осуществить замысел оказалось невозможным.

Затем и мы по очереди прошли через трансмиттер, удостоверились в абсолютной безболезненности ощущений и решили выкинуть прибор на рынок. Я полагаю, вы помните, какое волнение в прессе вызвала первая демонстрация нашей маленькой игрушки. Нам пришлось приложить чертову прорву усилий, убеждая общественность, что это не газетная утка. Однако нам не поверили, пока мы сами не прошли через трансмиттер. Линию протянули до владений лорда Росскасла, однако попытка загнать в трансмиттер его самого вполне могла привести к тому, что у нас полетели бы все предохранители.

Эта демонстрация сделала нам такую рекламу, что проблем с организацией компании не возникло. Мы с неохотой распрощались с Фондом исследований, пообещали оставшимся ученым, что возможно, однажды оплатим добром за зло, выслав им несколько миллионов, и приступили к изготовлению наших первых передатчиков и приемников.

Первое торжественное перемещение состоялось десятого мая 1962 года. Церемония прошла в Лондоне, в конце линии трансмиттера. У парижского приемника тоже собрались толпы жаждущих стать свидетелями прибытия первых пассажиров, хотя, возможно, большинство надеялось, что те так и не появятся. Под приветственные возгласы тысяч людей премьер–министр надавил на кнопку (которая ни с чем не соединялась), главный инженер повернул выключатель (именно он и играл решающую роль), и огромный британский флаг исчез из поля зрения, чтобы вновь появиться уже в Париже, к вящему возмущению некоторых патриотически настроенных французов.

После этого пассажиры хлынули таким потоком, что таможенные чиновники оказались совершенно беспомощными. Служба мгновенно добилась огромного успеха, поскольку мы брали всего два фунта с человека. Столь скромная плата была назначена по той причине, что электричество обходилось нам в одну сотую пенни.

Прошло немного времени, и мы уже обслуживали все крупные города в Европе при помощи кабеля, а не радио. Система проводов была более безопасной, хотя проложить под Каналом полиаксиальный кабель, стоимостью 500 фунтов за милю оказалось безумно трудной задачей. Затем во взаимодействии с почтовым ведомством мы начали развивать внутренние связи между крупными городами. Вы, должно быть, помните наши лозунги: «путешествие по телефону» и «По проводам быстрее», которые были у всех на слуху в 1963 году. Вскоре нашими услугами стали пользоваться практически все, и приходилось переправлять тысячи тонн грузов в день.

Естественно бывали несчастные случаи, но мы могли оправдаться тем, что снизили число катастроф на дорогах до десяти тысяч в год, чего никак не мог добиться министр транспорта. Мы теряли одного клиента из шести миллионов, а это весьма неплохо для начала, хотя сейчас наши показатели гораздо выше. Кое–какие из неудач были действительно весьма специфическими, но на самом деле мы не смогли объяснить ни родственникам погибшего, ни страховым компаниям всего несколько случаев.

Чаще всего причиной трагедии служило заземление по всей линии. Когда такое случалось, наш несчастный пассажир просто распылялся в ничто. Полагаю, что его или ее молекулы более или менее равномерно распределялись по всей поверхности земли. В связи с этим вспоминается один особенно жуткий инцидент, когда аппаратура отказала на середине трансмиссии. Можете себе представить результат…

…Возможно, самым худшим происшествием можно считать то, когда две линии скрестились и потоки смешались.

Конечно, не все инциденты были столь ужасающими, как эти. Иногда в результате высокого сопротивления на маршруте пассажир за время путешествия терял что–то около пяти Стоунов, что обходилось нам в общей сложности в тысячу фунтов и немалое число бесплатных обедов, дабы восстановить потерянный вес. К счастью, мы скоро научились и на этом делать деньги, поскольку полные люди приходили исключительно за тем, чтобы уменьшиться до приличных размеров. Мы сконструировали специальные аппараты, отправлявшие тучных дам вокруг кольца сопротивления и вновь возвращавшие на место их старта, но уже избавленными от того, что послужило причиной беспокойства. «Так быстро, моя дорогая, и абсолютно безболезненно! Я уверена, что они могут моментально избавить тебя от тех ста пятидесяти фунтов, которые ты мечтаешь потерять. Или их уже двести?».

У нас также возникло немало проблем с помехами и индукцией. Видите ли, наша аппаратура улавливает разнообразные электрические колебания и накладывает их на перемещаемый объект. В результате многие люди утрачивали всякое сходство с обитателями Земли и, скорее, весьма отдаленно напоминали пришельцев с Марса или Венеры. Обычно пластическим хирургам удавалось исправить положение, но кое–кого стоило увидеть собственными глазами, чтобы поверить, что такое вообще возможно.

К счастью, сейчас, благодаря использованию микролучей, эти трудности в основном удалось преодолеть, хотя время от времени подобные инциденты все еще имеют место. Вы, наверное, помните тот громкий судебный процесс с Литой Кордова – телевизионной звездой, утверждавшей, что пострадала ее внешность, и предъявившей нам иск на миллион фунтов. Она закатила в суде истерику. Тогда наш главный инженер–электронщик, вызванный в качестве свидетеля, к тревоге адвокатов обеих сторон, жестко заявил, что если бы во время трансмиссии что–то произошло, мисс Кордова едва ли узнала бы саму себя в поднесенном чьей–либо безжалостной рукой зеркале.

Многие интересуются, когда мы начнем обслуживание Венеры или Марса. Со временем и это, без сомнения, произойдет, но, конечно, сложностей очень много. В космосе так много солнечных помех, не говоря уж о разбросанных повсюду отражающих слоях. Апплетон «Q» не пропускает даже микроволны, а толщина этого слоя, доложу я вам, достигает ста тысяч километров. До тех пор пока мы не в состоянии пронзить его, держатели межпланетных акций могут не беспокоиться.

Однако я вижу, уже почти десять вечера – мне пора. В полночь я должен быть в Нью–Йорке. Что–что? О нет, я леву самолетом. Сам я никогда не путешествую по проводам. Я, видите ли, помогал создавать эту штуку.

Ракету мне, ракету! Спокойной ночи!

КАК МЫ ЛЕТАЛИ НА МАРС.

(перевод К. Плешкова).

(Внимание! Все персонажи рассказа полностью вымышлены и существуют исключительно в подсознании автора. Психоаналитиков просим обращаться через черный вход.).

С немалым трепетом я берусь за перо, дабы описать невероятные приключения, выпавшие на долю членов Ракетного общества города Беспаберри зимой 1952 года. Мы бы предпочли, чтобы о наших деяниях судили потомки. Однако члены общества, президентом, секретарем и казначеем какового я имею честь являться, полагают, что нельзя оставить без ответа клевету, распространяемую завистливыми недоброжелателями и ставящую под сомнение нашу честность, трезвость ума и даже душевное здоровье.

Хотелось бы опровергнуть весь тот феерический бред относительно наших достижений, что был опубликован в «Бредни Дэйли» профессором Шарниром и во «Враки Уикли» доктором Шестерном, но, увы, место этого не позволяет. Тем не менее искренне надеюсь, что никого из разумных читателей не ввела в заблуждение пустая болтовня данных личностей.

Несомненно, большинство из вас помнят небывалый всплеск общественного интереса к ракетной технике, вызванный знаменитым процессом 1941 года «Король против Британского ракетного общества» и еще более знаменитым его продолжением – «Британское ракетное общество против короля». Первое разбирательство началось после того, как пятитонная ракета, совершив более чем успешный полет в стратосфере, опустилась на здание Парламента, а если быть точным, на голову сэра Горацио, адмирала Королевского военно–морского флота, члена парламента, рыцаря ордена Бани и прочая, и прочая, и прочая. Процесс, можно считать, закончился ничьей. Сказалось мастерство адвоката, ради услуг которого БРО пришлось продать лунную недвижимость по заоблачным ценам. Далее общество решило добиться в суде отмены закона от 1940 года, устанавливающего ограничения на ракетные двигатели, и это был как нельзя более удачный шаг: произошедший в ходе слушаний взрыв демонстрационной модели полностью уничтожил оппозицию (и чуть ли не весь район Темпл–Бар в придачу). К слову, по итогам обширных раскопок выяснилось, что в здании суда во время катастрофы не было ни одного члена БРО – крайне интересное совпадение. Более того, оба уцелевших утверждают, что за несколько минут до взрыва Гектор Гептан, президент общества, прошелся вплоную к ракете, а затем поспешно покинул зал. Началось расследование, но было слишком поздно: мистер Гептан уехал в Россию, чтобы, по его словам «продолжать работу в условиях, свободных от пороков капиталистической системы, в стране где рабочие и ученые получают за труд достойное вознаграждение в виде благодарности товарищей». Но я несколько отвлекся.

После отмены закона данная область британской науки смогла развиваться далее, и новым толчком для этого послужила находка в Сюррее огромной ракеты с надписью: «Собственность СССР. Просьба вернуть в Омск» – судя по всему, одной из ракет мистера Гептана. Перелет из Омска в Англию (хотя теоретически вполне возможный) выглядел определенно выдающимся достижением, и только много лет спустя выяснилось, что ракета была сброшена с самолета членами Ракетной ассоциации Дирбулшира, которые уже в то время были большими охотниками за шутихой.

К сорок пятому году в стране было около двадцати подобных обществ, и все они сеяли разрушения то тут, то там. Наше общество, хотя и было основано лишь в сорок девятом, но имело на своем счету одну церковь, две методистких часовни, пять кинотеатров, семнадцать магазинов и бесчисленное множество частных домов. Любой непредубежденный ум не станет сомневаться, что внезапное обрушение лунного кратера Витус вызвано одной из наших ракет, несмотря на заявления французских, немецких, американских, русских, испанских, итальянских, японских, швейцарских, датских и многих прочих обществ, каждое из которых тщится убедить весь мир, что именно оно запустило ракету в сторону Луны за несколько дней до того, как был зафиксирован данный феномен.

Сперва мы довольствовались тем, что делали модели побольше и запускали их повыше. Эти испытательные ракеты снабжались оборудованием для записи температуры, давления, а также всего прочего, и первыми узнавали, где они приземлились, наши адвокаты. Работа продвигалась весьма успешно, пока непростительное предательство страховой компании не вынудило нас начать постройку большого пилотируемого космического корабля. К тому моменту у нас имелось новое топливо, о котором я не могу здесь распространяться сколько–нибудь подробно. Скажу лишь, что это сложный углеводород, в который наш химик, доктор Останофф, с величайшей изобретательностью ввел не менее шестнадцати четверных углеродных связей. Новое вещество оказалось столь мощным, что поначалу привело к смене всего лабораторного персонала, но в ходе дальнейших исследований топливо удалось стабилизировать, так что взрыв происходил в надлежащее время в девяноста семи с половиной случаях из ста – неимоверное превосходство перед в три раза более тяжелым гипергиозом доктора Шестерна (двадцать случаев из ста) и гептафлюоридом азота профессора Шарнира (вероятности просто несопоставимы).

Корпус тридцатиметрового корабля состоял из литого необакелита, иллюминаторы – из кристаллюкса. Ступеней – только две, чего благодаря новому топливу было вполне достаточно. Все это влетело бы в круглую сумму, если бы мы собирались платить. Ракетные двигатели из борокремниевого сплава были рассчитаны на несколько минут работы. Во всем остальном корабль ничем не отличался от любого другого спроектированного нами ранее, за тем исключением, что был единственным, построенным на самом деле. Мы не собирались на первый раз улетать слишком далеко, но обстоятельства, о которых я поведаю ниже, непредвиденным образом изменили наши планы.

Первого апреля 1952 года все было готово для пробного полета. По обычаю я разбил вакуумную колбу о борт корабля, окрестив его «Гордость Галактики», и мы (то есть я и еще пять оставшихся в живых из двадцати пяти членов совета) вошли в кабину, тщательно закрыли за собой люк, замазав щели по краям жвачкой.

Корабль покоился на воздушной подушке; нам предстояло преодолеть три с половиной километра по окрестным лугам и садам. В итоге мы рассчитывали оторваться на несколько сотен километров от земли, а затем по возможности мягко опуститься, мало, впрочем, заботясь о собственной безопасности или целости судна.

Я сел за приборы, а остальные улеглись в компенсационные гамаки, которые, как мы надеялись, спасут от перегрузок на старте. Во всяком случае, они имелись на любом космическом корабле. С суровой решимостью на лице, которую мне пришлось изобразить несколько раз, прежде чем Иван Шницель, наш официальный фотограф, наконец остался доволен, я нажал на пусковую кнопку, и – что больше нас удивило, чем обрадовало – корабль пришел в движение.

Покинув площадку, «Гордость Галактики» разнесла в щепки ограду соседнего сада, мгновенно превратила его во вспаханную ниву, а затем пронеслась над большим полем, не причинив ровным счетом никакого ущерба, если не считать десятка–другого сгоревших теплиц. Корабль приближался к ряду домов, которые могли оказать определенное сопротивление. Решив, что пора взлетать, я включил мощность на полную. С чудовищным ревом корабль взмыл в воздух, послышались стоны моих товарищей, и сознание покинуло меня.

Вернувшись к жизни, я понял, что мы в космосе, и вскочил на ноги, чтобы посмотреть, не падаем ли мы обратно на Землю. Но следовало, однако, помнить о невесомости – и врезался головой в потолок и снова лишился сознания.

Придя в себя, я – на сей раз очень осторожно – подобрался к иллюминатору и с радостью обнаружил, что мы все еще парим в космосе. Однако радость моя была недолгой. Я нигде не видел Земли! Вероятно, мы провели без чувств очень много времени – мои не столь крепкие товарищи все еще пребывали в обмороке, точнее, даже в нескольких обмороках, сбившись вместе в дальнем конце кабины. Гамаки не выдержали, что отразилось не лучшим образом на тех, кто в них находился.

Первым делом я осмотрел оборудование, которое, казалось, не пострадало, а затем принялся приводить в чувство товарищей, что без труда проделал, влив каждому за шиворот немного жидкого воздуха. Когда все пришли в себя (насколько этого можно было ожидать в данных обстоятельствах), я быстро описал ситуацию и объяснил, как важно сейчас сохранять полное спокойствие. После того как последовавшая за моими словами паника более–менее улеглась, я спросил, есть ли добровольцы надеть скафандр и выйти наружу, чтобы осмотреть корабль. Вынужден с прискорбием сообщить, что натягивать скафандр пришлось вашему покорному слуге.

Внешняя сторона корабля выглядела неповрежденной. Лишь в хвостовом оперении застряли какие–то сучья и табличка «Посторонним вход воспрешен». Я выдернул все это и отбросил, но табличка вышла на орбиту вокруг корабля и, описав эллипс, вернулась, основательно стукнув меня по затылку.

Когда боль перестала застилать глаза, я, к своему ужасу, обнаружил, что парю вдалеке от корабля. Разумеется, я сохранил хладнокровие и тотчас же начал искать способ вернуться. В кармане скафандра нашлись два трамвайных билета, английская булавка, пенни с двумя орлами, исписанный формулами билет на футбол и контрамарка на русский балет. Тщательно изучив все эти предметы, я неохотно пришел к выводу, что пользы от них будет мало. Даже заставь я себя выкинуть пенни, инерции от броска, как показали несложные устные вычисления, оказалось бы недостаточно, чтобы вернуть меня к кораблю. Билеты я все–таки выбросил – жест, полный скорее отчаяния, чем надежды. И уже собирался швырнуть следом английскую булавку – она придала бы мне скорость в одну миллионную миллиметра в час, что, конечно, больше, чем ничего (ровно на одну миллионную миллиметра в час), — когда меня вдруг посетила великолепная идея. Я аккуратно проткнул скафандр булавкой, и в одно мгновение вырвавшийся поток воздуха отнес меня назад к кораблю. Я вошел в шлюз, как раз когда скафандр полностью сдулся – ни долей секунды раньше.

Мои товарищи обступили меня, будто я мог сообщить им нечто утешительное. Чтобы определить, где мы находимся, требовались кропотливые измерения, и я сразу же принялся за эту ответственную работу.

После десяти минут наблюдения звездного неба и пяти часов напряженных расчетов, проделанных с помощью заблаговременно смазанных логарифмических линеек, я объявил, что мы находимся в 10 206 000 километрах от Земли, в 657 000 километрах над эклиптикой, и движемся курсом 23 часа 15 минут 37,07 секунды прямого восхождения и 153 градуса 17 минут 36 секунд склонения. Раздался общий вздох облегчения. Мы–то опасались, что движемся, например, курсом 12 часов 19 минут 7,3 секунды прямого восхождения и 169 градусов 15 минут 17 секунд склонения или даже, если случилось худшее, 5 часов 32 минуты 59,9 секунды прямого восхождения и 0 градусов 0 минут 0 секунд склонения.

Однако полученные результаты относились к тому моменту, когда производились наблюдения, а поскольку с тех пор мы преодолели несколько миллионов километров, пришлось начать все сначала, чтобы узнать, где же мы сейчас. После нескольких попыток нам удалось определить, где мы находились, всего два часа назад, но, несмотря на все наши усилия, еще больше сократить требовавшееся на расчеты время мы так и не сумели. Пришлось удовлетвориться и этим.

Земля находилась между нами и Солнцем – вот почему мы не могли ее увидеть. Раз уж мы двигались по направлению к Марсу, я предложил лететь прежним курсом и попробовать высадиться на планету. Собственно, имелись серьезные сомнения, в состоянии ли мы сделать что–либо другое. Так что в течение двух дней мы летели к Красной планете. Мои товарищи скрашивали скуку, играя в домино, покер и трехмерный бильярд (в который, естественно, можно играть лишь в невесомости). Однако у меня на подобные занятия почти не оставалось времени, так как приходилось постоянно следить за положением корабля. Немаловажен был и тот факт, что меня полностью обобрали в первый же день, а корыстолюбивые спутники отказывали мне в кредите.

Марс за иллюминатором становился все больше, и все пространнее становились рассуждения о том, что мы обнаружим, опустившись на таинственную планету.

– Уж в чем я уверен, — заметил Айзек Гузбаум, наш бухгалтер, глядя вместе со мной на планету, до которой оставалось лишь несколько миллионов километров, — так это в том, что нас не встретит толпа бородатых старцев в развевающихся мантиях, которые обратятся к нам на превосходном английском и окажут радушный прием, как бывает во всех этих научно–фантастических рассказах. Могу поспорить на наши убытки в следующем году!

Наконец корабль начат замедляться, приближаясь к планете по логарифмической спирали, первый, второй и третий дифференциальные коэффициенты которой находятся в гармоническом соотношении, — кривая, всеми патентами на которую обладаю я. Мы сели возле экватора, неподалеку от Озера Солнца. Корабль несколько километров скользил по пустыне, оставляя след из расплавленного кварца в том месте, где струя горящего топлива касалась грунта, пока не уткнулся носом в песчаную дюну.

Первым делом нужно было исследовать воздух. Мы почти единодушно (против был мистер Гузбаум) решили, что мистер Гузбаум должен войти в шлюз и испытать марсианскую атмосферу. К счастью для него, она оказалась пригодной для человеческих легких, и все мы присоединились к Айзеку в шлюзе. Затем я – первый человек в истории – торжественно ступил на поверхность Марса, а Иван Шницель запечатлевал эту сцену для будущих поколений. Правда, позднее выяснилось, что он забыл зарядить камеру. Может, оно и к лучшему: любовь к точности заставляет сообщить, что едва я коснулся поверхности, как она расступилась под ногами, и я провалился в песчаную яму.

После того как товарищи с трудом вытащили меня из коварной ловушки, мы вскарабкались на дюну и окинули взглядом всё окрест. Пейзаж, однако, состоял лишь из длинных песчаных гребней и не представлял собой ничего интересного. Мы обсуждали, что делать дальше, когда вдруг в небе послышался высокий пронзительный звук и на песок в нескольких метрах от нас опустился металлический летательный аппарат в форме сигары. В боку аппарата открылась дверь.

– Не стреляй, пока не подойдут поближе! – просипел Чак Весель, наш местный юморист, но эта его шутка звучала еще более натянуто, чем другие. Неудивительно, ибо все мы изрядно волновались, ожидая, кто же выйдет из корабля.

Это оказались трое старцев с длинными бородами в развевающихся белых мантиях. Позади послышался глухой удар – Айзек лишился чувств. Предводитель старцев обратился ко мне на языке, который можно было бы назвать безупречным британским английским, если бы нелегкий акцент, явно позаимствованный у жителей американского городка Скенектади.

– Добро пожаловать, гости с Земли! Боюсь, в этом месте посадка запрешена, но пока пусть вас это не беспокоит. Мы пришли, чтобы проводить вас в город Ксгтпкл.

– Спасибо. — Я несколько опешил. — Мы глубоко благодарны за ваши хлопоты. Далеко отсюда до Скгтпкл? Марсианин поморщился.

– Ксгтпкл, — отчетливо произнес он.

– Да–да, конечно, Ксгтпкл, — промямлил я. На лицах марсиан изобразилось страдание, и они крепче сжали орудия, похожие на посохи. (Как выяснилось впоследствии, эти орудия были посохами.) Главный посмотрел на меня как на безнадежного идиота.

– Неважно, — смирился он. — До него примерно девяносто километров, семь дней на собаках, как говорится, впрочем, поскольку никаких собак на Марсе нет, мы вряд ли сумеем проверить это точно. Но если по воздуху, то гораздо быстрее. Вы могли бы полететь за нами на своем корабле?

– Могли бы. Но лучше не стоит, если только Гкст… если город не застрахован как следует в надежной фирме. Не будете ли любезны взять нас на буксир? У вас ведь наверняка есть силовые лучи и все такое прочее.

Марсианин, похоже, удивился.

– Да, есть. Но откуда вы знаете?

– Просто предположил, — скромно потупился я. — Что ж, в таком случае мы садимся в корабль, а остальное предоставляем вам.

Подобрав бесчувственного Гузбаума, мы сели обратно в корабль и через несколько минут уже мчались над пустыней следом за марсианским аппаратом. Вскоре на горизонте появились шпили мегаполиса, а немного погодя мы опустились на огромную площадь, заполненную многочисленной толпой.

В мгновение ока мы оказались перед батареей камер и микрофонов или их марсианских подобий. Наш провожатый произнес несколько слов, а затем кивнул мне. Со свойственной предусмотрительностью я подготовил соответствующую речь еще перед тем, как покинул Землю, так что я достал ее из кармана и зачитал, вне всякого сомнения, всей марсианской нации. Только закончив, я понял, что прочитал доклад «Британский фантаст – симптом или диагноз?», с которым выступал в Ассоциации научной фантастики несколько месяцев назад и из–за которого мне предъявили уже шесть исков по обвинению в клевете. Вряд ли он подходил к случаю, но, судя по реакции аудитории, марсиане, уверен, сочли его интересным. Занятное наблюдение: марсианские крики одобрения сильно напоминают земную брань.

Затем мы забрались (не без труда) на движущуюся дорогу, которая вела к гигантскому зданию в центре города, где нас ждало обильное угощение. Из чего оно состояло, мы так и не сумели определить и лишь надеемся, что оно было ненатурального происхождения.

После еды нам предложили посетить любое место в городе на выбор. Мы изо всех сил пытались объяснить, что такое варьете, но подобное, похоже, лежало вне понимания наших гидов, и, оправдав худшие опасения, они настояли на том, чтобы показать свои энергостанции и заводы. Здесь я должен отметить, что наши познания в современной научной фантастике оказались крайне ценными, поскольку все, чем пытались удивить нас марсиане, давно нам знакомо. Например, их атомные генераторы не идут ни в какое сравнение с теми, что описаны сотней земных писателей (впрочем, мы не пренебрегли возможностью захватить пару чертежей). Кроме того, нас немало удивило, что марсиане так и не сумели преодолеть законы природы, давным–давно отмененные нашими экономистами и политиками. По сути дела – и когда я пишу это, меня переполняет гордость – марсиане почти ничего не получили от нас взамен. Когда экскурсия закончилась, я читал их главному лекцию о повадках термитов, а позади меня слышался голос Гузбаума (к тому времени, увы, пришедшего в себя), который критиковал скандально низкие нормы прибыли, допускаемые в марсианской торговле.

После этого нас оставили в покое, и мы проводили большую часть времени за закрытыми дверями, играя в покер и игры, позаимствованные у марсиан, включая любопытную математическую забаву, которую лучше всего описать как «четырехмерные шахматы». К несчастью, правила игры оказались настолько сложными, что никто из коллег не смог их понять, и в итоге мне пришлось играть с самим собой. При этом, правда, я неизменно проигрывал.

О наших приключениях на Марсе можно поведать еще многое, что я и намерен сделать несколько позже. Моя книга «Марс: за снятыми покровами» выйдет весной в издательстве «Апп энд Икс» и будет стоить по двадцать одному шиллингу за экземпляр. Все, что я могу сказать на данный момент: гостеприимные хозяева отлично нас развлекли и, уверен, составили благоприятное впечатление о человечестве. Однако мы дали понять, что мы в некотором роде исключительные его представители, чтобы обезопасить марсиан от чрезмерного разочарования, когда к ним явятся другие посетители с Земли.

К нам относились настолько хорошо, что один коллега решил не возвращаться домой вовсе (по причинам, в которые я не стану вдаваться, поскольку на Земле у него остались жена и дети). Возможно, однако, я расскажу об этом подробнее в своей книге.

К сожалению, на Марсе мы могли оставаться лишь неделю, так как планеты быстро расходились в разные стороны. Марсианские друзья весьма любезно заправили наш корабль и подарили нам немало сувениров, причем весьма ценных. (Принадлежат ли эти сувениры обществу в целом или членам совета – вопрос до сих пор нерешенный. Должен, однако, напомнить всем недовольным: частная собственность неприкосновенна, а если речь идет о моих глубокоуважаемых коллегах – то и священна.).

Путь к Земле прошел без особых происшествий. Благодаря пополненным запасам топлива мы могли сесть где угодно. Так что выбор пал на место, которое привлекло бы к нам внимание мировой общественности и заставило бы мир оценить величие наших свершений.

О посадке корабля в Гайд–парке и последовавшим за ней испарением озера Серпентайн было написано более чем достаточно. Заголовок восьмисантиметровой высоты в вышедшей назавтра «Тайме» служил достаточным доказательством того, насколько глубокий след мы оставили в истории. В памяти человечества надолго запечатлеется радиоинтервью, данное мной в камере полицейского участка на Вайн–стрит, где мы оказались после триумфального завершения наших странствий. К сказанному тогда мне ничего добавлять не стоит, дабы не осложнять работу моим адвокатам.

Нас вполне удовлетворяет осознание того, что мы пополнили – пусть и в малой степени – мировую сокровищницу знаний и – в степени куда большей – бюджет общества. Разве можно желать чего–то еще?

ОТСТУПЛЕНИЕ С ЗЕМЛИ.

Много–много миллионов лет назад, когда человек был всего лишь мечтой отдаленного будущего, третий за всю историю мира корабль, достигший Земли, спустился сквозь вечные облака и приземлился на континент, который мы теперь называем Африкой. Создания, которых он нес сквозь невообразимую бездну космоса, выглянули из него и увидели мир, который мог стать подходящим домом для их утомленной расы. Однако Землю уже населял великий, хотя и вымирающий народ. Поскольку обе расы можно было назвать цивилизованными в истинном значении этого слова, они не вступили в войну, но заключили обоюдное соглашение. Дело в том, что прежние обитатели Земли, а некогда правители всего мира, располагавшегося внутри орбиты Плутона, умели смотреть в будущее и даже на грани полного вымирания неустанно готовили Землю к приходу следующей расы.

Итак, через сорок миллионов лет после того, как последний представитель старейшей расы обрел вечный покой, люди начали возводить города там, где архитекторы их великих предшественников вздымали башни к самым облакам. И в течение многих веков, задолго до рождения человека, чужаки не бездействовали — они покрыли половину планеты городами, населенными великим множеством незрячих, фантастических рабов. И хотя человек знал об этих городах, поскольку те часто создавали ему массу проблем, он никогда не подозревал, что все тропики вокруг него по–прежнему принадлежали старшей цивилизации, которая тщательно готовилась к тому дню, когда она предпримет рискованное путешествие из–за космических морей, чтобы вновь вступить во владение давно утраченным наследством.

— Джентльмены, — мрачно обратился президент к Совету. — С сожалением должен сообщить, что в процессе осуществления наших планов по колонизации Третьей планеты мы столкнулись с некоторыми сложностями. Как вам всем известно, на протяжении многих лет мы работали на этой планете без ведома ее обитателей, готовясь к тому дню, когда сможем полностью взять ее под контроль. Мы не ожидали сопротивления, поскольку народ Третьей находится на примитивном уровне развития и не владеет оружием, способным причинить нам вред. К тому же нынешние обитатели планеты разделены на множество политических групп, или «наций», которые постоянно враждуют между собой.

Подобное отсутствие единства, без сомнения, способствует выполнению нашей задачи.

Для получения максимально полной информации о планете и ее жителях мы послали на Третью несколько сотен исследователей, и теперь у нас имеются наблюдатели практически в каждом более или менее крупном городе. Наши люди работают прекрасно, и благодаря их регулярным сообщениям сейчас мы владеем детальными знаниями об этом чуждом нам мире. Более того, еще несколько сетов назад я сказал бы, что мы обладаем абсолютно полной информацией относительно положения на планете. Однако совсем недавно я вдруг обнаружил, что мы очень сильно ошибались.

Нашим главным исследователем в стране, известной как Англия, которая упоминалась здесь множество раз, являлся очень талантливый молодой ученый Кервак Тетон, внук великого Ворака. Он близко сошелся с англичанами, как казалось, на редкость открытой расой, и по прошествии недолгого времени был принят в их высшем обществе. Он даже провел некоторое время в одном из их так называемых центров обучения, но вскоре с отвращением покинул его. Хотя это не имело ничего общего с его основной задачей, энергичный юноша также занялся изучением диких животных Третьей — замечательных и интересных, хотя и казавшихся весьма странными созданий.

Они свободно бродят по огромным регионам планеты. Некоторые из этих животных представляют опасность для человека, но Тетон справился с ними и даже уничтожил несколько видов. Именно в процессе изучения этих тварей он сделал открытие, которое, боюсь, внесет немалые изменения в наши планы. Но пусть лучше Кервак расскажет сам.

Президент повернул выключатель, и из скрытого транслятора зазвучал голос Кервака Тетона, обращавшегося к лучшим умам Марса:

«…Перехожу к главной части сообщения. В течение некоторого времени я занимался изучением диких животных планеты — исключительно в целях получения чисто научных знаний. Животные Третьей подразделяются на четыре основные группы: млекопитающие, рыбы, рептилии, насекомые, а также на большое число видов и подвидов. На нашей собственной планете существовало множество представителей первых трех классов, хотя сейчас, разумеется, их нет. Но, насколько мне известно, в нашем мире никогда за всю историю его существования не встречались насекомые. Естественно, именно они в первую очередь привлекли мое внимание, и я старательно изучил их привычки и строение.

Вам, которые никогда их не видели, будет нелегко представить себе, как выглядят эти создания. Существуют миллионы разных типов, и понадобятся века для того, чтобы классифицировать их все, но по большей части это крохотные животные со множеством сочлененных конечностей и телом, заключенным в прочный панцирь. Они очень малы, около половины земма в длину, многие с крылышками. Большинство из них откладывают яйца и претерпевают многочисленные метаморфозы, прежде чем стать полноценной особью. Вместе с сообщением я посылаю несколько фотографий и фильмов, которые дадут вам лучшее представление об их многообразии, чем любые мои слова. Большую часть информации я почерпнул из литературы. Аборигены Третьей проявляют немалый интерес к живущим с ними рядом созданиям — тысячи ученых посвятили свою жизнь кропотливым наблюдениям за насекомыми, и, я полагаю, это неоспоримое доказательство того, что их интеллект гораздо выше, чем думают некоторые наши ученые».

Последнее замечание вызвало у аудитории улыбки, поскольку Дом Тетонов издавна славился радикальными и нетрадиционными взглядами.

«Свои исследования я начал с неких весьма неординарных созданий, живущих в тропических районах планеты, — их называют «термитами», или «белыми муравьями». Они живут многочисленными, прекрасно организованными сообществами и даже создают своего рода города — огромные насыпи из необыкновенно прочного материала, соты с ячейками и проходами. Они проявляют удивительное инженерное мастерство, способны проникать сквозь металл и стекло и при желании могут разрушить большую часть созданного людьми. Они едят целлюлозу и дерево, следовательно, с тех пор как человек начал интенсивно использовать эти материалы, он постоянно пребывает в состоянии войны с разрушителями его собственности. Возможно к счастью для него, у термитов есть смертельные враги — муравьи, принадлежащие к очень близкому виду. Термиты и муравьи воюют с древнейших времен, и их разногласия до сих пор не разрешены.

Надо отметить, что термиты слепы — они не выносят света и, выбираясь из своих городов, всегда придерживаются укрытий, сооружая туннели и цементные трубы, если им приходится пересекать открытое пространство. Тем не менее они прекрасные инженеры и архитекторы, и никакие преграды не могут помешать им достичь цели. Их наиболее замечательная особенность, однако, биологического характера. Из одинаковых яиц они способны производить около полудюжины типов созданий разных специальностей — бойцов с огромными клешнями, солдат, способных обрызгивать противников ядом, рабочих, функционирующих в качестве складов пищи благодаря невероятной выносливости и неимоверно большой емкости их растянутых желудков, а также великое множество прочих невероятных разновидностей. В книгах, которые я посылаю, вы найдете полный перечень их видов, известных натуралистам Третьей.

Чем больше я читал, тем больше меня впечатляло совершенство их социальной системы. Мне, как, вероятно, и многим ученым, моим предшественникам, пришло в голову, что термитник можно сравнить с огромным механизмом, детали которого созданы не из металла, а из протоплазмы, а колесиками и зубцами служат отдельные насекомые, каждое из которых играет определенную роль. Только значительно позже я понял, насколько близка к истине была данная аналогия.

Нигде в термитнике не существует никакого разброда или беспорядка, и все там покрыто тайной. Когда я обдумал проблему, мне показалось, что термиты гораздо более достойны нашего внимания с чисто научной точки зрения, чем сами люди. В конце концов, люди не так сильно отличаются от нас — хотя подобным утверждением я рискую вызвать раздражение многих ученых, — в то время как эти насекомые являются абсолютно чуждыми нам по всем параметрам.

Они работают, живут и умирают на благо государства. Личность для них — ничто. С нашей точки зрения, как и с точки зрения людей, государство существует только для личности. Кто может сказать, какое из мнений является более правильным?

Проблема показалась мне столь захватывающе интересной, что я в конце концов решил самостоятельно изучить крохотные создания, воспользовавшись для этого всеми имеющимися в моем распоряжении приборами — приборами, о которых даже не мечтали натуралисты Третьей. Итак, я выбрал крохотный необитаемый островок в отдаленной части Тихого океана, самого большого океана планеты, густо усыпанный странными насыпями термитов, и сконструировал небольшое металлическое строение, чтобы оборудовать в нем лабораторию. Находясь под сильным впечатлением от разрушительной силы термитов, я выкопал вокруг здания широкий кольцеобразный ров, оставив достаточно места для приземления своего корабля, и впустил в ров морскую воду. Я полагал, что десять зеттов воды помешают им и не позволят нанести какой бы то ни было ущерб. Насколько глупо выглядит этот ров сейчас!

Приготовления заняли несколько недель, поскольку я не мог слишком часто покидать Англию. На моей небольшой космической яхте дорога от Лондона до острова Термитов занимала не много времени — меньше половины сектора.

Лаборатория была оборудована всем, что, по моим представлениям, могло оказаться полезным, и еще многими вещами, для которых я не видел немедленного применения, но которые могли пригодиться в будущем. Наиболее важным прибором являлся высокочастотный гамма–излучатель, который, как я надеялся, откроет мне все секреты, скрытые от невооруженного глаза за стенами термитника. Возможно, не менее полезным окажется очень чувствительный психометр, используемый при исследовании планет, где предполагается существование нового типа менталитета, не поддающегося определению обычным путем. Прибор способен работать с любой возможной ментальной частотой, а его широкий диапазон воздействия определяет наличие человека на расстоянии в несколько сотен миль. Я не сомневался, что смогу проследить мыслительный процесс термитов, даже если импульсы их абсолютно чуждого интеллекта чрезвычайно слабы.

Поначалу успехи мои были весьма невелики. При помощи излучателя я обследовал ближайшие термитники. Это было завораживающее занятие — следить за снующими по проходам рабочими, таскающими пищу и строительные материалы. Я наблюдал за чудовищно раздувшейся королевой, откладывающей в королевской ячейке бесконечный поток яиц: по одному через каждые несколько секунд, днем и ночью, год за годом. Несмотря на то что центром активности колонии была именно она, сфокусированная на ней стрелка психометра лишь слегка вздрогнула. Одна–единственная клетка моего тела оказала бы большее воздействие на прибор! Чудовищная королева являлась всего лишь безмозглым механизмом, даже менее чем механизмом, поскольку состояла из чистой протоплазмы, и рабочие заботились о ней так же, как мы заботимся о любом приносящем пользу роботе.

По многим причинам я не ожидал, что королева окажется силой, управляющей колонией, но я нигде не мог обнаружить какое–либо создание, какого–нибудь супертермита, который наблюдает и координирует действия остальных. Это не удивило бы ученых Третьей, поскольку они уверены, что термитами руководит исключительно инстинкт. Но мои приборы способны зафиксировать нервный стимул, который является составляющей автоматических рефлекторных действий, и тем не менее ничего не обнаружили. Тогда я усилил мощность до предела и нацепил пару примитивных, но очень удобных наушников.

Так я просидел много часов. Иногда слышались те слабые характерные скрипы, происхождения которых мы никогда не могли объяснить, но большую часть времени единственным звуком оставался шум, напоминающий рокот волн, разбивающихся о некий отдаленный берег, — источником этого шума служила общая масса планетарного интеллекта, влияющая на мои приборы.

Я уже начал приходить в отчаяние, когда произошел один из столь частых в науке инцидентов. Я разбирал аппарат после очередного бесплодного эксперимента и случайно толкнул принимающий контур так, что он указал на землю. К моему удивлению, стрелки начали бещено колебаться. Передвигая контур обычным способом, я обнаружил, что источник возбуждения находится практически прямо подо мной, хотя определить расстояние не представлялось возможным. В наушниках слышалось постоянное гудение, прерываемое редкими всплесками. Это звучало для всего мира как работа некой электрической машины, и никогда ранее не было отмечено, чтобы какой–либо интеллект функционировал с частотой сто тысяч мегамегагерц. К моему немалому раздражению, как вы можете догадаться, я должен был срочно вернуться в Англию, а следовательно, не имел возможности продолжить исследование.

Я смог вернуться на остров Термитов спустя две недели, предварительно произведя тщательный осмотр моей маленькой космической яхты из–за дефектов электросети. Некогда в ее истории, которая, насколько мне известно, была богата событиями, суденышко оснастили лучевыми экранами. Это были, надо сказать, очень хорошие экраны, слишком хорошие для законопослушного корабля.

У меня есть серьезная причина полагать, что на самом деле им не раз приходилось отражать атаки крейсеров Ассамблеи. Я не получаю большого удовольствия от проверки комплекса автоматических релейных цепей, но наконец это было сделано, и я на предельной скорости устремился к Тихому океану, передвигаясь так быстро, что моя реактивная струя превратилась в один непрекращающийся взрыв. К несчастью, скоро я вновь должен был снизить скорость, поскольку обнаружил, что перестал функционировать настроенный на остров направляющий луч. Я предположил, что перегорел предохранитель, и далее вынужден был производить ориентирование и навигацию обычным путем.

Инцидент привел меня в раздражение, но не встревожил, и наконец я стал снижаться над островом Термитов, не предчувствуя опасности.

Я приземлился внутри рва и подошел к двери лаборатории. Но едва я произнес пароль, металлический замок открылся и из комнаты вырвалась ужасающая струя газов. Я был настолько ошеломлен произошедшим, что только спустя некоторое время настолько овладел собой, чтобы понять, что случилось.

Несколько опомнившись, я узнал запах синильной кислоты, которая немедленно убивает человека, но на нас воздействует только спустя продолжительное время.

Вероятно, что–то произошло в лаборатории, подумал я, но тут же вспомнил, что для появления такого объема газа там было недостаточно химикатов. Да и что могло спровоцировать подобный инцидент?

Когда я заглянул в саму лабораторию, то испытал второе потрясение.

Помещение лежало в руинах, ни один прибор не уцелел, невозможно было даже определить, какому из них принадлежал тот или иной фрагмент. Вскоре удалось определить причину катастрофы: силовая установка, мой маленький атомный реактор, взорвался. Но почему? Атомные реакторы не взрываются без достаточно серьезных причин; если это случилось, то дело плохо. Я внимательно осмотрел комнату и немедленно обнаружил огромное количество маленьких дырочек в полу, подобных тем, что делают термиты, когда передвигаются с места на место. Мои подозрения, какими бы невероятными они ни были, начали подтверждаться. Я мог допустить, что насекомые наполнили мою комнату отравляющим газом, но представить, что они сумели расправиться с атомным реактором, — это уж слишком! Желая окончательно разобраться в происходящем, я принялся за поиски обломков генератора и, к своему изумлению, обнаружил, что синхронизирующие кольца замкнуты. На остатках осмиевого тороида все еще сохранялись прилипшие челюсти термитов, пожертвовавших жизнью в стремлении испортить реактор…

Я долго сидел в корабле, обдумывая этот выходящий за рамки обычного факт. Очевидно, катастрофа спровоцирована интеллектом, который я на мгновение обнаружил во время последнего визита. Если это правитель термитов — а кто еще это мог быть? — то каким образом он овладел знаниями об атомном реакторе и выяснил единственный способ, которым его можно было вывести из строя? По каким–то причинам — возможно, потому, что я слишком глубоко проник в его секрет, — он решил уничтожить меня и мою работу. Первая попытка оказалась неудачной, но он может предпринять еще одну, с лучшими результатами, хотя я не представлял, как он умудрится повредить мне за крепкими стенами моей яхты.

Психометр и излучатель были уничтожены, но я не собирался так легко сдаваться и начал охоту при помощи корабельного излучателя, который, хотя не предназначался для работы подобного рода, мог неплохо с ней справляться. Так как я лишился основного психометра, прошло некоторое время, прежде чем я обнаружил то, что искал. Мне необходимо было при помощи приборов тщательно осмотреть огромные участки земли, пласт за пластом. Внимательно исследуя все подозрительные объекты, на глубине около двух сотен футов я заметил темную, слабо светящуюся массу, сильно смахивавшую на огромный валун. С более близкого расстояния я, к великой радости, понял, что это вовсе не валун, а правильная металлическая сфера, около двадцати футов в диаметре. Мои поиски завершились! Когда я послал луч сквозь металл, возник слабый, затухающий образ, а затем на экране появилось логово супертермита.

Я ожидал, что обнаружу некое фантастическое создание, возможно, огромный голый мозг на рудиментарных ножках, но с первого взгляда понял, что в сфере не было ничего живого. От стены до стены этого огражденного металлом пространства располагалось скопление крохотных и невероятно сложных механизмов, и все они щелкали и гудели почти со скоростью света. По сравнению с этим чудом электронной инженерии наши огромные излучатели должны были показаться изделиями детей или дикарей. Я увидел мириады крохотных электронных цепей, периодически вспыхивавших направляющих клапанов и странных очертаний толкателей клапанов, снующих среди движущегося лабиринта приборов, абсолютно не похожих ни на что когда–либо созданное нами.

Разработчикам этого механизма мой атомный реактор мог показаться детской игрушкой.

Секунды две, наверное, я с изумлением таращился на потрясающее зрелище, а затем на экране внезапно возникла пелена помех и начался безумный танец бесформенных пятен.

Я столкнулся с устройством, до сих пор нами не освоенным, — с экраном, сквозь который не проникает излучение. Возможности загадочных созданий оказались даже большими, чем я мог себе представить, и перед лицом этого последнего открытия я уже не мог чувствовать себя в безопасности даже на борту своего корабля. Откровенно говоря, мне вдруг захотелось оказаться как можно дальше от острова Термитов, за много–много миль. Желание было столь сильным, что минуту спустя я уже летел высоко над Тихим океаном, поднимаясь все выше и выше сквозь стратосферу, чтобы затем по огромному овалу, загибавшемуся вниз, спуститься к Англии.

Вы можете улыбнуться или обвинить меня в трусости, добавив, что мой дед Ворак никогда бы так не поступил, но слушайте, что было дальше.

Примерно в ста милях от острова и на высоте в тридцать миль, когда я передвигался уже со скоростью, превышавшей две тысячи миль в час, в переключателе послышался страшный треск и низкое гудение мотора сменилось страшным утробным ревом, словно при внезапно возникшей перегрузке. Одного взгляда на приборную доску оказалось достаточно, чтобы понять: экраны вспыхнули под воздействием луча высокой индукции. К счастью, мощность его была сравнительно мала, и мои экраны справились без особых проблем, хотя, окажись я ближе, все могло бы закончиться совсем по–другому. Несмотря на это, на мгновение я все же испытал настоящий шок, пока не вспомнил известный военный трюк и не сосредоточил все поле моего геодезического генератора в луче. Я включил излучатель как раз вовремя, чтобы увидеть раскаленные обломки острова Термитов, погружавшиеся в океан…

Итак, я вернулся в Англию с одной решенной проблемой и дюжиной гораздо более серьезных, еще только сформулированных. Каким образом мозг–термит, который, по моим предположениям, являлся механизмом, до сих пор не обнаружил себя перед людьми? Они часто разрушали жилища его народа, но, насколько мне известно, супертермит никогда не мстил. Однако стоило мне появиться, как он бросился в атаку, хотя я никому не причинил вреда! Возможно, каким–то непонятным образом он узнал, что я не человек, а следовательно, весьма серьезный потенциальный противник. Или, может быть, — хотя я не рассматривал всерьез подобное предположение — этот механизм выполнял обязанности стража, охранявшего Третью от таких, как мы, пришельцев.

Во всем происходящем присутствовало какое–то пока еще непонятное мне несоответствие. С одной стороны, мы имеем невероятный интеллект, владеющий большей частью, если не всеми нашими знаниями, в то время как, с другой стороны, слепые, сравнительно беспомощные насекомые ведут бесконечную войну при помощи слабого оружия против врагов, с которыми их правитель может расправиться мгновенно и без труда. Где–то в этой безумной системе должна скрываться цель, но она недоступна моему пониманию. Единственным рациональным объяснением, которое я мог придумать, было то, что большую часть времени мозг термитов позволял им действовать самостоятельно, автоматически, и только очень редко, возможно раз в столетие, активно управлял ими сам. В той мере, в какой это казалось ему безопасным, он довольствовался тем, что позволял человеку поступать как угодно, и мог даже проявлять доброжелательный интерес к нему и к его работе.

К счастью для нас, супертермит отнюдь не неуязвим. Действуя против меня, он ошибся дважды, и вторая ошибка стоила ему существования — не могу сказать жизни. Я уверен, что мы можем справиться с подобным созданием, поскольку оно или ему подобные все еще контролируют оставшиеся биллионы расы. Я как раз вернулся из Африки, где образ жизни термитов пока еще остается неизменным. Во время этого путешествия я не покидал моего корабля и даже не приземлялся. Я уверен, что навлек на себя ненависть целой расы, и не хочу рисковать. До тех пор пока я не получу бронированного крейсера и штата экспертов–биологов, придется оставить термитов в покое. Но даже тогда я не буду чувствовать себя в абсолютной безопасности, поскольку на Третьей может существовать гораздо более могучий интеллект, чем тот, с которым мы уже столкнулись. Мы должны принять во внимание этот риск, поскольку до тех пор, пока мы не найдем способ ему противостоять, Третью планету нельзя считать безопасной для нашего народа».

Президент выключил транслятор и повернулся к собравшимся.

— Вы слышали сообщение Тетона, — сказал он. — Я осознал его важность и сразу же послал тяжеловооруженный крейсер на Третью. Как только он появился, Тетон взошел на борт и отправился в Тихий океан.

Это было два дня назад. С тех пор я ничего не слышал ни о крейсере, ни о Тетоне, но мне известно следующее.

Через час после того, как корабль покинул Англию, мы засекли излучение его экранов и в течение всего нескольких секунд другие помехи — космические, ультракосмические, индукционные, а затем наружу начала проникать ужасающая длинноволновая радиация, подобной которой мы никогда не применяли в бою, причем она постоянно нарастала. Это длилось примерно три минуты, затем неожиданно последовал один титанический выброс энергии, прекратившийся в долю секунды, а после — ничего. Столь яростный выброс энергии мог быть вызван только взрывом мощного атомного генератора и должен был потрясти Третью до самого ядра.

Я созвал это собрание, чтобы представить на ваше обсуждение факты и попросить вас решить вопрос голосованием. Должны ли мы отказаться от наших планов в отношении Третьей, или нам следует послать один из самых мощных супердредноутов на планету? Один корабль может сделать не меньше, чем целая флотилия, и будет в полной безопасности в случае… Откровенно говоря, я не могу представить себе силу, способную одолеть корабль, подобный нашему «Зурантеру». Будьте любезны, зарегистрируйте ваши голоса обычным путем.

Конечно, невозможность колонизации Третьей станет для нас изрядной помехой, но данная планета не единственная в системе, хотя, безусловно, самая подходящая.

Последовало характерное щелканье и слабое гудение моторчиков — члены Совета нажимали на свои цветные кнопки, и на экране возник результат: «за» — 967; «против» — 233.

— Очень хорошо, «Зурантер» немедленно отбудет на Третью. На этот раз мы будем следить за его передвижениями по телевизору, и, таким образом, если что–либо пойдет не так, мы, по крайней мере, получим представление об оружии, которое использует противник.

Часом позже ужасающая масса флагманского корабля марсианского флота обрушилась из открытого космоса в атмосферу Земли и направилась к отдаленным районам Тихого океана. Корабль угодил в центр торнадо, поскольку его капитан не хотел рисковать, а ветры стратосферы могли быть аннигилированы пламенем его лучевых экранов.

Но на крохотном островке далеко за восточным горизонтом термиты приготовились к атаке, которая, они знали, неизбежно последует, — и мириадами слепых и слабых термитов был воздвигнут странный, хрупкий механизм. Огромный марсианский военный корабль находился в двух сотнях миль, когда на экранах излучателей капитан обнаружил остров. Его палец потянулся к кнопке, приводившей в действие лучевой генератор невероятной мощности, но как бы быстро он ни действовал, немедленный приказ от мозга термитов поступил гораздо быстрее. Хотя в любом случае развязка была бы той же.

Враг ударил столь молниеносно, что огромные сферические экраны не успели даже вспыхнуть. Посланная термитами тонкая рапира чистого жара управлялась не более чем одной лошадиной силой, в то время как за броней военного корабля скрывались тысячи миллионов. Но слабый тепловой луч термитов не предназначался для проникновения сквозь эту броню — он пронзил гиперпространство и поразил жизненно важные органы корабля. Марсиане не могли противостоять врагу, который с такой ужасающей легкостью преодолевал их защиту, врагу, для которого сфера являлась не большим барьером, чем полое кольцо.

Правители термитов, эти чуждые пришельцы из космоса, выполняли соглашение, заключенное с прежними властителями Земли, и спасали человека от опасности, которую его предки предвидели много веков назад.

Но собрание, наблюдавшее за происходящим в Тихом океане, знало только, что экраны корабля яростно вспыхнули, моментально извергнув ураган пламени, так что на тысячи миль вокруг обломки раскаленного добела металла посыпались с небес.

Президент медленно повернулся к Совету и тихо, потрясенно прошептал:

— Я полагаю, что нам лучше выбрать Вторую планету…

РАЗМЫШЛЕНИЯ.

«Все идеи в научной фантастике исчерпаны!».

Как часто мы слышали подобный стон от издателей, авторов и их поклонников, любому из которых следовало бы быть осмотрительнее! Даже если это заявление и было бы правдой, каковой ни в коей мере не является, оно бы ничего не значило. Как давно, по–вашему, исчерпались идеи в обычной художественной литературе? Думается – где–то в позднем палеолите. И факт этот никак не сказался на нескончаемом потоке современных шедевров, по четыре за шиллинг на третьем прилавке слева.

Нет. Существующего материала хватит на бесчисленное множество рассказов, каждый из которых по–своему уникален и по–своему достоин прочтения. Слишком много усилий уходит на всякого рода уникальные придумки, на измышление новых миров. Все эти находки чем–то хороши – и ведут в удивительные, неведомые закоулки воображения, — но не менее важны искусство создавать образы и способность трактовать мало примечательную тему в собственном, ни на чей не похожем стиле. Вот почему, что бы там ни говорили критики, я утверждаю: вероятно, кто–то и в состоянии сравниться с Вейнбаумом[1], но нет никого, кто его превзошел.

Если, в дополнение к чисто литературным достоинствам, рассказ содержит новую идею – тем лучше. Вопреки мнению пессимистов, существуют миллионы и миллионы тем, которых научная фантастика никогда не касалась. Даже в наши дни стремительного упадка несколько вещей с действительно оригинальным сюжетом до сих пор рассеивают тьму. Одна из них – «Улыбка сфинкса»[2]; вглядываясь еще дальше, мы находим «Людей термитов»[3] – пожалуй, лучший роман подобного рода до появления «Зловещего барьера»[4].

По мере того как наука движется вперед, по мере того как математика открывает невероятные миры, где дважды два никогда не равно четырем, свежие идеи могут прийти на ум любому, кто позволит своим мыслям свободно бродить у самых границ Возможного. Там нет никаких таможенных правил; все, что увидишь, путешествуя по соседним землям, ты волен забрать с собой. Однако в стране Невозможного много чудес слишком хрупких, чтобы пережить транспортировку.

Ничто в этом мире не является по–настоящему новым и все же так или иначе отличается от всего, что было прежде.

Хотя бы раз в жизни даже самый недалекий из нас с изумлением, а возможно, и с испугом обнаруживал, что ему пришла в голову мысль столь оригинальная и поразительная, будто она порождена неким посторонним, намного более изощренным сознанием. Подобные мысли проносятся в мозгу так быстро, что исчезают еще до того, как удается их ухватить, но порой, подобно кометам, наконец попавшим в поле притяжения гигантского солнца, они уже не могут убежать, и из их неподатливого материала разум создает шедевр литературы, философии, музыки. Из таких мимолетных, отрывочных тем созданы симфонии Сибелиуса – возможно, наравне с теорией относительности и покорением космоса, величайшее достижение до самого конца этого столетия.

Даже в пределах, установленных логикой, творец вовсе не должен страдать от недостатка сырья. Можно сколько угодно смеяться над Ферном[5], но нельзя не восхищаться его удивительной, пусть и непослушной, фантазией. В менее эфемерной области Стэплдон[6] создал достаточно тем, чтобы занять целое поколение писателей–фантастов. Ничто не мешает сделать то же самое кому–нибудь другому; лишь немногие поистине фундаментальные идеи в фантастике были разработаны как следует. Кто и когда осмелился показать подлинную сущность бессмертия, приводящего к остановке прогресса и эволюции, а прежде всего – к неизбежному исчезновению молодости? Лишь Келлер[7], да и то в нем больше говорит гуманист, чем литературный талант. А у кого хватило смелости отметить, что при соответствующем уровне науки человечеству доступно переселение душ? Какой бы сюжет из этого вышел!

Во всем окружающем мире, в самых обычных наших поступках таятся безграничные возможности. Столь многое могло бы произойти и никогда не происходит. Но что, если однажды все же произойдет? Как было бы странно, если бы кто–то, с кем вы говорите по телефону, вдруг вошел в комнату и начал беседовать с другим человеком! Или, предположим, вы выключаете перед сном свет – и обнаруживаете, что он и не был включен. А каким потрясением стало бы для вас, если бы, проснувшись, вы обнаружили, что крепко спите? Все равно что встретить самого себя на улице! Я также часто думал о том, что случится, если кто–то дойдет до крайней степени солипсизма и решит, что вне его разума ничего не существует. Попытка перенести подобную теорию в реальность, думается, принесла бы крайне интересный результат. Никакими подвластными нам способами нельзя было бы как–то повлиять на стойкого приверженца такой философии.

В любой момент он сумеет перестать о нас думать – и от нас останется пустое место.

По довольно щедрой оценке, всего было около десятка писателей–фантастов с оригинальной концепцией. Сегодня я мог бы назвать лишь двоих, хотя на страницах Неизвестного их может появиться намного больше. Проблема с нынешней научной фантастикой, как и со многим другим, в том, что в стремлении к экзотике она упускает очевидное. Ей не нужно больше воображения или меньше воображения. Ей просто нужно воображение.

ПРОБУЖДЕНИЕ.

Хозяин гадал, будут ли ему сниться сны. Это было единственное, чего он боялся, поскольку ночной кошмар, продолжающийся на протяжении всего одной ночи, способен свести человека с ума, а ему предстояло проспать сотню лет.

Он помнил день, всего несколько месяцев назад, когда испуганный доктор произнес:

— Сэр, ваше сердце изношено. Жить вам осталось не более года.

Он не боялся смерти, но мысль о том, что она настигнет его в расцвете интеллектуальных способностей, когда его работа завершена лишь наполовину, наполняла его бессильной яростью.

— И вы ничего не можете сделать? — спросил он.

— Нет, сэр, вот уже на протяжении сотни лет мы работаем над созданием искусственного сердца. В следующем веке, возможно, нам наконец удастся достичь цели.

— Очень хорошо, — холодно ответил он, — Я подожду следующего века. Вы построите для меня какое–нибудь сооружение, в котором мое тело не подвергнется разрушению, а затем погрузите меня в сон, заморозите или еще что–нибудь в этом роде. Я полагаю, что как минимум это вы в состоянии сделать.

Он наблюдал за строительством мавзолея, в укромном месте выше линии снегов Эвереста. Только немногим избранным позволено будет знать, где именно скроется Хозяин, поскольку многие миллионы в мире попытались бы найти его, чтобы уничтожить. Секрет должен храниться в поколениях до того дня, когда наука разработает эффективные способы борьбы с заболеваниями сердца. Тогда Хозяин пробудится ото сна.

Он еще осознавал, как его опустили на ложе в центральном помещении, хотя лекарства уже затуманили сознание. Он слышал, как закрылась стальная дверь, прижавшись к резиновым прокладкам, ему даже казалось, что он слышит шипение насосов, высасывавших воздух вокруг него и заменявших его стерильным азотом. Наконец он заснул, и спустя короткое время мир забыл о Хозяине.

Хозяин спал сотни лет, хотя открытие, которого он ожидал, уже давно сделали. Но некому было разбудить его, поскольку с момента его ухода мир изменился и не осталось никого, кто желал его возвращения. Его последователи умерли, и тайна его местопребывания ушла вместе с ними. Некоторое время существовала легенда о мавзолее Хозяина, но в конце концов и она была забыта. Итак, он спал.

По прошествии времени, которое, по некоторым стандартам, могло показаться коротким, земная кора решила, что она не желает больше терпеть вес Гималаев. Горы начали медленно опускаться, поднимая южный край Индии к небу. И вскоре плато Цейлона стало высочайшей точкой на поверхности Земли, а глубина океана, плескавшегося над Эверестом, достигла десяти километров. Хозяина уже не могли потревожить ни друзья, ни враги.

Почва постепенно опускалась сквозь все увеличивавшуюся массу океанской воды, оседая на обломках Гималаев. Покров, который однажды станет мелом, начал утолщаться со скоростью не более нескольких сантиметров в столетие. Если бы кто–то имел возможность вернуться некоторое время спустя, он мог обнаружить, что дно океана находится теперь на глубине не более девяти километров… или даже семи… или пяти…

Наконец земля поднялась опять — там, где некогда находились просторы Тибета, теперь возник могучий хребет известняковых гор. Но Хозяин ничего об этом не знал — его сон оставался все таким же глубоким и тогда, когда это случилось вновь… и вновь… и вновь…

Теперь реки и дожди вымывали мел и несли его в новые океаны, а погребенный мавзолей вновь приблизился к поверхности. Медленно вымывались километры скал, и вот наконец металлическая сфера, служившая пристанищем телу Хозяина, вернулась к свету дня, хотя день этот стал намного длиннее и намного туманнее того, в который он закрыл глаза. И вскоре на скалистом пьедестале, возвышавшемся над размытой почвой, его нашли ученые. Поскольку секрет мавзолея был утрачен, им, при всей их мудрости, понадобилось тридцать лет для того, чтобы проникнуть в помещение, где спал Хозяин.

Сознание пробудилось раньше тела. Пока он лежал, обессиленный, не имея возможности поднять налитые свинцом веки, в голове потоком проносились воспоминания о прошлом. Сотня лет благополучно осталась позади — его отчаянная затея увенчалась успехом! Он чувствовал небывалое возбуждение и стремился поскорее увидеть новый мир, который должен был возникнуть за то время, что он провел внутри мавзолея.

Одно за другим возвращались чувства. Он смог ощутить твердую поверхность, на которой лежал, мягкие потоки воз–духа обвевали его лицо. Постепенно он вновь начат слышать звуки — слабое поскрипывание и щелканье вокруг. На мгновение он растерялся, но вскоре решил, что, должно быть, хирурги убирают свои инструменты. Не в силах открыть глаза, он лежал и ждал.

Неужели люди сильно изменились? Осталось ли в памяти потомков его имя? Возможно, лучше бы его не помнили, хотя Хозяин не боялся ненависти ни людей, ни наций, ибо никогда не знал их любви. На мгновение мелькнула мысль: а что, если за ним последовал кто–либо из друзей? Однако он знал, что надеяться на это не приходится. Когда он откроет глаза, все лица вокруг него будут чужими. Однако он жаждал увидеть эти лица, прочитать то выражение, которое появится на них при его пробуждении.

Силы вернулись. Хозяин открыл глаза. Мягкий свет не ослеплял, однако все вокруг выглядело туманным и расплывчатым. Он видел стоявшие вокруг фигуры — они казались странными, но пока он не мог ясно разглядеть их.

Наконец взгляд Хозяина сфокусировался, и, как только зрительные нервы донесли сообщение до мозга, несчастный слабо вскрикнул и умер. Ибо в последний момент своей жизни, увидев тех, кто стоял вокруг него, Хозяин понял, что долгая война между Человеком и Насекомым завершилась — и Человек не вышел из нее победителем.

БРЕД.

Раздалась телефонная трель. Он снял трубку и, мгновение поколебавшись, спросил:

— Алло. Это я?

Последовал ответ, которого он боялся:

— Да, ты. А кто это?

Он вздохнул. Спорить было бесполезно — кроме того, он знал, что не прав.

— Ладно, — устало сказал он — Ты победил.

От неожиданного приступа зубной боли у него на мгновение перехватило дыхание.

— Не забудь. — добавил он измученно, — что тебе сегодня надо поставить пломбу.

— Ох! Если бы я мог об этом забыть, — послышалось раздраженное ворчание.

Некоторое время никто не говорил.

— Ну так что ты теперь от меня хочешь? — наконец спросил он. От ответа, хотя отчасти и ожидаемого, его охватил озноб.

— От тебя? Не имеет значения. Тебя просто нет!

— Интереснейшее Дело Гибкой Взбивалки Для Яиц, — сказал Великий Детектив, — несомненно, осталось бы нераскрытым и поныне, если бы, не приведи господь, оно когда–либо имело место. Тот факт, что этого не произошло, я считаю одной из самых больших своих удач.

Те из нас, у кого были головы, согласно кивнули.

Он сделал паузу, сливая отстой из кальяна, за тем продолжил:

— Но даже это меркнет по сравнению с ужасной трагедией, случившейся в Доме. Где Сошел С Ума Азиатский Ландыш. Слава богу, я в то время еще не родился, иначе наверняка бы стал одной из жертв.

Мы все содрогнулись. Некоторые из нас там были. Некоторые из нас были там до сих пор.

— Вы не имели отношения к загадочному Делу Копченой Селедки В Камфарном Масле?

Он недовольно кашлянул.

— Весьма близкое. Это я был Копченой Селедкой В Камфарном Масле.

Но туг пришли двое и понесли меня обратно в мастерскую таксидермиста, так что больше я ничего рассказать не могу.

— Уф! — сказал человек в розовой шелковой пижаме. — Прошлой ночью мне приснился ужасный сон!

— Вот как? — без особого интереса спросил другой.

— Да. Мне казалось, будто моя жена отравила меня ради страховки. Сон был настолько яркий, что я очень обрадовался, когда проснулся.

— В самом деле? — вежливо заметил его собеседник. — И где же, по–вашему, вы сейчас?

ЛАЗЕЙКА.

От: Президента.

Кому: Секретарю Совета по науке.

Меня информировали о том, что обитатели Земли добились успеха в освоении атомной энергии и проводят эксперименты по запуску ракет. Ситуация весьма и весьма серьезная. Немедленно представьте полный отчет. И на этот раз сделайте его кратким.

К. К. IV.

От: Секретаря Совета по науке.

Кому: Президенту.

Факты следующие. Несколько месяцев назад приборы зафиксировали интенсивное атомное излучение с Земли, но анализ радиопередач в то время не дал объяснения. Три дня назад произошел второй выброс, и вскоре все радиостанции Земли сообщили, что в текущей войне применены атомные бомбы.

Передатчики не завершили сообщение, но, судя по всему, бомбы обладают значительной мощностью. На данный момент были взорваны две. Некоторые детали их конструкции определены, но составляющие элементы до сих пор не идентифицированы. Более полный доклад будет представлен в максимально короткий срок. В настоящее время достоверно известно лишь то, что обитатели Земли высвободили атомную энергию, используемую пока только для взрывов.

Относительно исследований в области запуска ракет с Земли сведения очень скудны. Наши астрономы внимательно следят за планетой с тех пор, как поколение назад было впервые обнаружено радиоизлучение. Точно известно, что на Земле существует некий тип ракет дальнего радиуса действия, поскольку о них не раз упоминалось в радиопереговорах военных. Однако серьезных попыток по освоению межпланетного пространства предпринято не было. Ожидается, что по окончании войны жители планеты продолжат исследования в этом направлении.

Мы намерены уделять пристальное внимание их радиопередачам, а также планируем существенно активизировать астрономические наблюдения.

Исходя из имеющихся у нас сведений о технологических достижениях планеты, разработка землянами атомных ракет, способных пересечь космос, потребует еще свыше двадцати лет. С этой точки зрения кажется, что пришло время оборудовать базы на Луне, чтобы с более близкого расстояния вести наблюдение за подобными экспериментами, когда они последуют.

Трескон.

(Добавлено от руки.).

Сейчас война на Земле закончена, главным образом благодаря применению атомной бомбы. Это не повлияет на приведенные выше аргументы, но может означать, что жители Земли вновь смогут посвятить себя чисто исследовательской деятельности быстрее, чем ожидалось. Некоторые радиостанции уже указывали на возможность использования атомной энергии для запуска ракет.

Т.

От: Президента.

Кому: Шефу Бюро экстрапланетарной службы безопасности (Ш.Б. Э. С. Б.).

Вы видели сообщение Трескона.

Безотлагательно организуйте экспедицию на спутник Земли. В ее задачи входит пристальное наблюдение за планетой и немедленный доклад в случае достижения прогресса в области экспериментов по запуску ракет.

С величайшим вниманием следует отнестись к сохранению в тайне нашего пребывания на Луне. Вы лично отвечаете за это. Докладывайте мне раз в год, а если потребуется, чаще.

К. К. IV.

От: Президента.

Кому: Ш. Б. Э. С. Б.

Где сообщения с Земли?!!

К. К. IV.

От: Ш. Б. Э. С. Б.

Кому: Президенту.

Извините за задержку. Виной тому поломка корабля, перевозившего сообщение.

За прошедший год не было замечено признаков проведения экспериментов с ракетами. В радиопередачах с планеты упоминания о них также отсутствовали.

Рэнт.

От: Ш. Б. Э. С. Б.

Кому: Президенту.

Вы можете ознакомиться с моими ежегодными докладами по этому вопросу вашему уважаемому отцу. За прошедшие пятнадцать лет развития интересующей нас темы не наблюдалось, однако только что мы получили сообщение с нашей базы на Луне.

Реактивный снаряд, приводимый в движение атомной энергией, был сегодня запущен с северного континента. Он покинул атмосферу Земли и, прежде чем выйти из–под контроля, успел продвинуться в космос на четверть диаметра планеты.

Рэнт.

От: Президента.

Кому: Шефу Службы.

Ваши комментарии, пожалуйста.

К. К. V.

От: Шефа Службы.

Кому: Президенту.

Это означает конец нашей традиционной политики.

Единственной гарантией безопасности может послужить предотвращение проведения землянами дальнейших работ в этом направлении. Исходя из того, что нам о них известно, потребуется ошеломляющая угроза.

Поскольку высокая сила тяжести делает высадку на планету для нас невозможной, сфера нашей деятельности ограничена. Проблема обсуждалась около века назад Анваром, и я согласен с его заключениями. Мы должны действовать в предложенном им направлении, и незамедлительно.

Ф. К. С.

От: Президента.

Кому: Секретарю Службы.

Проинформируйте Совет о назначенном на завтрашний полдень чрезвычайном заседании.

К. К. V.

От: Президента.

Кому: Ш. Б. Э. С. Б.

Двадцати военных кораблей будет достаточно для приведения в действие плана Анвара. К счастью, нет необходимости вооружать их — пока. Еженедельно докладывайте мне о ходе их постройки.

К. К. V.

От: Ш. Б. Э. С. Б.

Кому: Президенту.

Девятнадцать кораблей уже готовы. Двадцатый пока недостроен из–за неполадок с корпусом и будет сдан в эксплуатацию не ранее чем через месяц.

Рэнт.

От: Президента.

Кому: Ш. Б. Э. С. Б.

Девятнадцати достаточно. Завтра я согласую с вами план действий. Готов ли уже предварительный текст нашей радиопередачи?

К. К. V.

От: Ш. Б. Э. С. Б.

Кому: Президенту.

Текст прилагается:

Люди Земли!

Мы, жители планеты, которую вы называете Марс, в течение многих лет наблюдали за вашими экспериментами и достигнутыми успехами в межпланетных путешествиях. Эксперименты необходимо прекратить. Изучая вашу расу, мы убедились, что на нынешней стадии развития цивилизации вы не готовы покинуть планету. Корабли, которые вы видите сейчас над вашими городами, способны полностью их разрушить и сделают это, в случае если вы не прекратите попытки проникновения в космос.

Мы оборудовали обсерваторию на вашей Луне и можем немедленно обнаружить любые нарушения наших приказов. Если вы подчинитесь, мы не станем вмешиваться в вашу жизнь. В противном случае всякий раз, когда мы заметим ракету, покидающую атмосферу Земли, один из ваших городов будет немедленно разрушен.

По распоряжению Президента и Совета Марса.

Рэнт.

От: Президента.

Кому: Ш. Б. Э. С. Б.

Одобряю. Трансляцию можно осуществить предварительно. В конечном итоге я принял решение не лететь с флотом. Немедленно по возвращении жду вас с подробным отчетом.

К. К. V.

От: Ш. Б. Э. С. Б.

Кому: Президенту.

Имею честь сообщить о полном успехе нашей миссии. путешествие на Землю прошло без эксцессов: по радиопередачам с планеты можно было заключить, что нас обнаружили на значительном расстоянии и наше появление вызвало немалый ажиотаж. Флот рассредоточился согласно плану, и я передал по радио ультиматум. Мы немедленно отбыли, и противник не предпринимал попыток применить против нас оружие.

О деталях доложу в течение двух дней.

Рэнт.

От: Секретаря Совета по науке.

Кому: Президенту.

Психологи завершили свой доклад, прилагаемый ниже.

Как можно было ожидать, поначалу наши требования вызвали возмущение упрямых и пылких землян. Их гордости был нанесен серьезный удар, поскольку они пребывали в убеждении, что являются единственными разумными существами во Вселенной.

Однако в течение нескольких недель в тоне их заявлений произошли абсолютно неожиданные изменения. Земляне поняли, что мы перехватываем все их радиопередачи, и некоторые послания адресовывались непосредственно нам. Они заявляли, что, согласно нашим пожеланиям, готовы прекратить все эксперименты с ракетами. Это столь же неожиданно, сколь и приятно. Даже если земляне попытаются обмануть нас, сейчас мы находимся в полной безопасности, поскольку оборудована вторая станция, как раз на границе атмосферы. Они не имеют возможности развивать космическое кораблестроение, так как мы немедленно это обнаружим или засечем излучение. Наблюдение за Землей будет осуществляться строго согласно инструкции.

Трескон.

От: Ш. Б. Э. С. Б.

Кому: Президенту.

Да, это чистая правда: в течение последних десяти лет дальнейшие эксперименты с ракетами не проводились. Мы действительно не ожидали, что Земля капитулирует так легко!

Я согласен с тем, что существование этой расы является постоянной угрозой нашей цивилизации, и мы проводим эксперименты, согласно предложенным вами направлениям. Проблема усложняется из–за огромных размеров планеты. О взрывах не может быть и речи, главной надеждой на успех является применение радиоактивных отравляющих веществ какого–либо типа.

К счастью, теперь мы располагаем неограниченным временем для завершения исследований, и я буду докладывать регулярно.

Рэнт.

(Конец документа.).

От: Капитан–лейтенанта Генри Форбса, Отделение разведки, Специальный космический корпус.

Кому: Профессору С. Макстону, Отделение филологии Оксфордского университета.

Курс: Трансендер II (через Скенектеди).

Вышеназванные бумаги вместе с другими были обнаружены в руинах того, что, по нашим представлениям, являлось главным городом марсиан. (Марс, координаты К1302895.) Частое использование иероглифа «Земля» предполагает их особенную значимость, и хочется надеяться, что их удастся перевести. Прочие бумаги последуют незамедлительно.

Г. Форбс, каплейт.

(Добавлено от руки.).

Дорогой Макс,

Простите, что у меня не было времени связаться с вами раньше.

Встретимся, как только я вновь попаду на Землю.

Боже! Марс в полном упадке! Наши координаты оказались смертельно точными, и бомбы материализовались как раз над их городами, как и предсказывали парни из Маунтвильсона.

Мы посылаем назад множество веществ посредством двух маленьких устройств, но до тех пор, пока большой трансмиттер не материализован, наши возможности весьма ограниченны и, конечно, никто из нас не может вернуться.

Поэтому поторопитесь с этим!

Я рад, что мы вновь можем начать работу над ракетами. Наверное, я покажусь старомодным, но мне не нравится, когда меня тонкой струйкой впрыскивают сквозь космос со скоростью света.

Искренне ваш, Генри.

СПАСАТЕЛЬНЫЙ ОТРЯД.

Кого винить? Вот уже три дня мысли Альверона возвращаются к этому вопросу, и до сих пор он не нашел ответа. Сын народа с менее утонченной или менее чувствительной душой не стал бы терзаться, довольствовался бы тем, что никто не может быть в ответе за деяния рока. Но Альверон и его народ были властелинами вселенной уже на заре истории, в ту далекую пору, когда неведомые силы, от которых пошло Начало, обнесли космос Барьером Времени. Им было дано все знание, а беспредельное знание влекло за собой беспредельную ответственность. Если в управлении Галактикой случались ошибки и промахи, вина ложилась на Альверона и его род. А тут не просто ошибка — одна из величайших трагедий в истории.

Команда еще ничего не знает. Даже Ругону, его самому близкому другу, заместителю командира корабля, известна только часть истины. Но ведь до обреченных миров осталось меньше миллиарда миль. Через несколько часов они сядут на третьей планете.

Альверон снова прочитал послание Базы, потом движением, которого не уловил бы ни один человеческий глаз, нажал кнопку «Общее внимание». В длинном, с милю, цилиндре — Корабле Галактического Дозора К.9000 — представители многих народов оторвались от своих дел, чтобы послушать, что скажет капитан.

— Я знаю, всем вам хочется знать, — начал Альверон, — почему нам приказали прервать рекогносцировку и с таким ускорением поспешить в эту область космоса. Вероятно, кое–кто из вас понимает, что значит такая перегрузка! Наш корабль совершает свой последний полет, уже шестьдесят часов генераторы работают на пределе. Хорошо, если мы сможем, своим ходом вернуться на Базу.

Мы приближаемся к солнцу, которое вскоре станет новой звездой. Взрыв произойдет через семь часов плюс–минус один час. Для исследования у нас остается самое большее четыре часа. Все десять планет системы обречены, причем на третьей планете есть цивилизация. Это установлено всего несколько дней назад. Нам выпал печальный долг связаться с обреченной цивилизацией и, если можно, спасти хоть кого–нибудь. Я знаю, с одним кораблем за такое короткое время мы мало что можем сделать. Но до взрыва уже никто больше не подоспеет нам на помощь.

Он помолчал, и долго в могучем корабле, который бесшумно мчался к неизведанным мирам, стояла тишина — ни движения, ни звука. Альверон знал, о чем думают его товарищи, и он попытался ответить на невысказанный вопрос.

— Вы недоумеваете, как могли допустить такую катастрофу, самую большую на нашей памяти. Одно могу сказать совершенно точно: галактический дозор тут не виноват. Вам известно, что с нашим флотом, неполных двенадцать тысяч кораблей, мы можем обследовать каждую из восьми миллиардов солнечных систем Галактики в среднем один раз в миллион лет. Большинство миров очень мало изменяется за столь короткий срок.

— Около четырехсот тысяч лет назад дозорный корабль К.5060 изучал планеты системы, к которой мы приближаемся. Нигде не оказалось разумной жизни, хотя третья планета кишела животными, а еще две планеты когда–то были обитаемы. Был представлен как положено, доклад, назначен срок следующего обследования системы — до него еще шестьсот тысяч лет.

Но, оказывается, в невероятно короткий срок, который прошел со времени последней проверки, в системе возникла разумная жизнь. Первым признаком этого явились неизвестные радиосигналы, принятые на планете Кулат, в системе — X 29.35, Y 34.76, Z 27.93. Взяли пеленг: сигналы исходили из системы, в которую мы идем. До Кулата отсюда двести световых лет, значит, радиоволны шли два столетия. Другими словами, не меньше двухсот лет на одном из этих миров существует цивилизация, которая владеет техникой посылки электромагнитных волн и всем, что с этим связано.

Тотчас было проведено телескопическое изучение системы; оказалось, что солнце нестабильно, находится в стадии предновой. Взрыв мог произойти в любую минуту, если уже не произошел, пока радиоволны летели до Кулата. Понадобилось какое–то время, чтобы навести на эту систему сверхмощные локаторы, которые стоят на Кулат–II. Они показали, что взрыва еще не было, но до него осталось лишь несколько часов. Будь Кулат на долю светового года дальше от этого солнца, мы вовсе не узнали бы, что здесь существовала цивилизация.

Глава правительства Кулата сейчас же связался, с Секторальной Базой, и мне велели немедля идти к системе. Наша задача — спасти кого можно, если кто–нибудь еще жив. Правда, мы полагаем? что цивилизация, у которой есть радио, может защититься от возросшей температуры.

Наш корабль и два вспомогательных катера обследуют каждый свою часть планеты. Капитан Торкали поведет ВК–Т, капитан Орострон — ВК–2. У них будет чуть меньше четырех часов. К концу этого срока они должны вернуться на корабль. Если опоздают, мы уйдем без них. Оба капитана сейчас получат от меня подробные инструкции в отсеке управления.

Все. Через два часа войдем в атмосферу.

На планете, некогда носившей имя Земля, гасли последние языки пламени: больше нечему было гореть. От могучих лесов, которые буквально затопили планету, когда кончилась эра городов, остались одни головешки, и дым от их погребальных костров еще стелился в небе. Но роковой час пока не пробил, камни не расплавились. Сквозь мглу неясно проступали материки, однако их очертания ничего не говорили наблюдателям на корабле. Карты, которыми они располагали, устарели на десяток ледниковых периодов и несколько потопов.

Когда К.9000 проходил мимо Юпитера, они сразу увидели, что не может быть никакой жизни в этих полугазообразных океанах сжатых углеводородов, теперь бурно кипевших в необычно жарких лучах солнца. Марс и другие внешние планеты остались в стороне. Альверон понял, что миры, лежащие ближе к солнцу, чем Земля, уже плавятся. Вероятнее всего, подумал он с печалью, трагедия неведомой расы свершилась. В глубине души он считал, что это даже к лучшему. Корабль смог бы взять не больше нескольких сот человек, и мысль об отборе мучила его.

В отсек управления вошел Ругон, начальник связи и заместитель командира. Весь последний час он тщетно пытался уловить сигналы с Земли.

— Опоздали, — угрюмо сообщил он. — Я все диапазоны прочесал, эфир молчит, если не считать наших собственных станций и программы с Кулата двухсотлетней давности. В этой системе не осталось никаких источников радиоизлучения.

С грациозной плавностью, недоступной двуногим существам, он приблизился к огромному видеоэкрану. Альверон промолчал; новость, которую сообщил Ругон, не была для него неожиданной.

Одна стена отсека управления целиком была занята экраном; огромный черный прямоугольник создавал впечатление бездонной глубины. Три тонких щупальца Ругона, непригодные для тяжелой работы, но незаменимые для быстрых манипуляций, забегали по ручкам настройки, и экран ожил тысячами световых точек. Ругон продолжал настраивать, и звездный рой ушел в сторону, уступив место солнцу.

Житель Земли не узнал бы этот чудовищный диск. Светило не было белым, его поверхность наполовину заволокли огромные фиолетово–голубые облака, из них в космос вырывались длинные языки пламени. В одном месте из фотосферы далеко в мерцающую бахрому короны протянулся исполинский выступ. Словно на солнце выросло огненное дерево высотой в полмиллиона миль, и ветви его были реками пламени, которые неслись в космосе со скоростью сотен миль в секунду.

— Полагаю, — сказал, наконец, Ругон, — астроном представил вам достаточно точные расчеты. Как–никак…

— Не беспокойтесь, нам ничего не грозит, — заверил его Альверон. — Я говорил с обсерваторией на Кулате, они перепроверили наши данные. Когда нам сказали, что срок определен с точностью до одного часа, это надо понимать так: у нас будет час в запасе, а уж наше дело, использовать его или нет.

Он взглянул на пульт управления.

— Пора нам входить в атмосферу. Пожалуйста, настройте опять экран на планету. Так, пошли!

По кораблю пробежала дрожь, резко зазвонили и тут же смолкли сигналы тревоги. На экране появились два тонких снаряда, которые нырнули вниз к огромному диску Земли. Несколько миль они шли вместе, потом разделились, и один вдруг исчез, войдя в тень планеты.

Главный корабль, масса которого в тысячу раз превосходила массу любого из катеров, медленно погрузился следом за ними в объятия неистовой бури, разрушавшей покинуть людьми города.

В полушарии, над которым Орострон вел свой катер, царила ночь. Как и Торкали, он должен был фотографировать, делать замеры и докладывать на корабль. На маленьком разведочном аппарате не было места ни для пассажиров, ни для образцов. Если он встретит обитателей этого мира, к нему тотчас подойдет К.9000. Для переговоров времени не будет. В крайнем случае спасатели пустят в ход силу; объяснения последуют потом.

Опустошенный край внизу купался в жутком мерцающем свете; над половиной планеты простерлось огромное полярное сияние. Но изображение на экране не зависело от освещения, и Орострон ясно видел голые скалы, которые, казалось, никогда не знали жизни. Где–нибудь эта пустыня должна кончаться! Он включил самый полный ход, на какой мог решиться в этой плотной атмосфере.

Катер мчался сквозь ураган, и вот каменная пустыня вздыбилась. Впереди, уткнув вершины в клубы дыма, простиралась горная гряда. Орострон навел локатор на горизонт; тотчас на экране угрожающе близко выросли горы. Он пошел круто вверх. Трудно представить себе более негостеприимный край — какая тут может быть жизнь! Не изменить ли курс? Он решил идти по–прежнему и через пять минут был вознагражден.

Далеко внизу возникла обезглавленная гора; вся вершина ее была срезана какими–то искусными инженерами. Широко расставив ноги, на плато, прямо на камне, стояла замысловатая конструкция из металлических ферм, служивших опорой для различных устройств. Орострон остановил катер, потом пошел по спирали к горе.

Легкая мгла от доплерова эффекта пропала, изображение на экране стало предельно четким. На опорах, глядя в небо под углом в сорок пять градусов, лежали десятки исполинских металлических зеркал. Они были слегка вогнутые, и в фокусе каждого помещался некий сложный аппарат. В этом могучем, величественном сооружении угадывалась целесообразность: все зеркала смотрели в одну точку на небе или за ним.

Орострон повернулся к своим товарищам.

— Мне это напоминает обсерваторию, — сказал он. — Вы видели прежде что–нибудь похожее?

Клартен, многощупальцевый обитатель шарообразного скопления на краю Млечного Пути, предложил другую гипотезу:

— Это аппаратура связи. Отражатели фокусируют электромагнитные лучи. Я видел такие устройства на сотнях планет. Может быть, это как раз та станция, чьи сигналы приняли на Кулате. Хотя вряд ли, луч от таких больших зеркал должен быть очень узким.

— Тогда понятно, почему Ругон не мог поймать никаких импульсов, когда мы подходили к планете, — добавил Хансур–2, один из двойников с Тхаргона.

Орострон возразил:

— Если это радиостанция, ее поставили для межпланетной связи. Посмотрите, куда направлены зеркала. Никогда не поверю, чтобы народ, который только два столетия знал радио, мог пересечь космические дали. Моему народу для этого понадобилось шесть тысяч лет.

— Мы управились за три тысячи, — мягко вставил Хансур–2, опередив своего двойника на несколько секунд.

Прежде чем дело дошло до спора, Клартен взволнованно замахал щупальцами. Пока остальные говорили, он включил автоматический перехват.

— Есть! Слушайте!

Он щелкнул тумблером, и кабину заполнил пронзительный визг. Тон звука непрерывно менялся, тут явно была какая–то система, но в чем ее смысл?

Минуту все четверо напряженно слушали, потом Орострон сказал:

— Это не может быть речью! Ни одно существо не способно говорить так быстро.

Хансур–1 пришел к тому же выводу.

— Это телевизионная программа. А вы как думаете, Клартен?

Тот согласился.

— Да, причем каждое зеркало передает свою программу. Интересно, для кого? Очевидно, где–то там, куда направлено излучение, находится какая–нибудь другая планета данной системы. Это можно быстро проверить…

Орострон вызвал К.9000 и доложил об открытии. Ругон и Альверон были очень взволнованы и тотчас сверились с астрономическими справочниками.

Итог был неожиданным и обескураживающим. Ни одна из остальных девяти планет даже близко не подходила к каналу передачи. Казалось, огромные отражатели направлены в космос наугад.

Вывод мог быть лишь один, и первым его изложил Клартен.

— У них была межпланетная связь, — сказал он. — Но теперь станция покинута, и никто больше не следит за передатчиками. Планеты ушли, а антенны направлены по— старому.

— Ладно, сейчас мы все выясним, — сказал Орострон. — Я сажусь.

Он медленно опустил катер сначала вровень с огромными металлическими зеркалами, потом еще ниже и лег на скальную площадку. В ста ярдах от катера под переплетением стальных ферм ютилось белое каменное здание. В нем не было окон, зато много дверей в обращенной к ним стене.

Глядя, как его товарищи надевают защитные костюмы, Орострон пожалел, что не может идти с ними. Но кто–то должен оставаться на борту и держать связь с кораблем. Так распорядился Альверон — распорядился очень мудро. Никогда не знаешь, что ждет тебя на планете, которую исследуешь впервые, тем более при таких обстоятельствах.

Осторожно три разведчика вышли из переходной камеры и отрегулировали антигравитационное поле своих костюмов. Затем маленький отряд направился к зданию: каждый двигался так, как это было присуще его народу. Впереди шли двойники Хансур, сразу за ними Клартен. Его гравитационный прибор явно капризничал: Клартен вдруг упал, рассмешив этим своих товарищей. Орострон видел, как все трое на миг задержались перед ближайшей дверью, потом медленно открыли ее и исчезли.

Призвав на помощь все свое терпение, Орострон ждал, а кругом бесновалась буря, и в небе все ярче разгоралась заря. В условленное время он вызывал главный корабль и слышал краткое подтверждение Ругона. Интересно, как дела у Торкали в другом полушарий, но с ним не свяжешься сквозь треск и грохот солнечных помех.

Клартен и Хансуры довольно скоро удостоверились, что их предположения в общем верны. Здесь была радиостанция, теперь всеми покинутая. Из огромного зала несколько дверей вело в небольшие комнаты. В главном помещении шеренгами уходили вдаль аппараты, на сотнях пультов мелькали огоньки, тускло светились сетки огромных радиоламп, образовавших целую аллею.

На Клартена все это не произвело никакого впечатления. Первый радиоаппарат, созданный его сопланетниками, давно превратился в окаменелость, насчитывающую миллиард лет. Народ, всего лишь несколько веков знавший электрические машины, не мог соперничать с теми, кто открыл электричество на заре существования планеты Земля.

Продолжая исследовать здание, отряд все запечатлевал на пленку. Надо было решить еще одну загадку. Покинутая радиостанция передает программы: откуда они идут? Центральный пульт удалось найти быстро. Он был рассчитан на одновременную трансляцию десятков программ, но студии надо было искать на другом конце множества кабелей, уходивших в подземелье. Ругон на К.9000 пытался разобрать содержание передач; может быть, это поможет. Нет никакого смысла прослеживать кабели, тянущиеся, возможно, через весь материк.

Отряд не стал задерживаться долго в пустой радиостанции. Больше они ничего не могли узнать здесь; и ведь они искали не столько научную информацию, сколько жизнь. Через несколько минут катер быстро взлетел с плато и пошел к равнинам, которые должны были простираться за горами. Оставалось около трех часов.

Глядя на исчезающие вдали таинственные зеркала, Орострон вдруг встрепенулся. Что это ему почудилось или они и впрямь, пока он ждал, все чуть–чуть повернулись, точно компенсируя вращение Земли? Он не был уверен и решил, что это вообще не играет роли. Направляющие механизмы продолжают работать по заданной им программе, только и всего.

Через четверть часа они увидели город. Он далеко раскинулся вдоль реки, от которой остался уродливый шрам. Этот рубец петлял между высоких зданий и под такими никчемными теперь мостами.

У экипажа не было никаких сомнений, что город покинут. А проверять все здания некогда, в их распоряжении всего два с половиной часа. Орострон приземлился возле самой крупной постройки. Естественно предположить, что если кто–нибудь и укроется, то в самых прочных зданиях, где можно отсидеться до конца.

Глубочайшие пещеры, даже недра планеты не смогут защитить от катаклизма. И если здешний народ перебрался на дальние планеты, все равно смертный приговор будет отложен лишь на несколько часов, которые потребуются яростным волнам, чтобы пересечь всю солнечную систему.

Откуда было знать Орострону, что люди оставили город не несколько дней или недель назад, что он пустует уж? больше ста лет. Городская культура, пережившая столько стадий, оказалась обреченной, когда геликоптеры стали универсальным средством транспорта. Через несколько десятилетий людские массы, зная, что можно за какие–то часы достичь любого уголка земного шара, вернулись в поля и леса, по которым всегда тосковали. Новая цивилизация обладала машинами и ресурсами, о каких человечество прежде и не мечтало, но она во многом была сельской и покинула стальные и бетонные стены, которые веками довлели над людьми.

Сохранилась города — центры науки, управления или развлечения, остальные забросили, так как разрушать их было слишком хлопотно. Десяток–полтора крупнейших столиц и древнее университетские центры мало изменились и могли бы простоять еще не одну сотню лет. Но города, чья жизнь была основана на паре, железе и наземном транспорте, исчезли вместе с промышленными отраслями, которые их питали.

Пока Орострон ждал на борту ракеты, его товарищи проносились по бесконечным пустым переходам и залам, делая несчетное множество снимков, которые ничего не могли им рассказать — об обитавших здесь прежде существах. Библиотеки, залы заседаний, тысячи официальных помещений пустовали, всюду лежал толстый слой пыли. Если бы разведчики не видели радиостанцию на горе, они подумали бы, что эта планета тот уже много столетий как вымерла.

Томясь долгим ожиданием, Орострон пытался представить себе, куда мог уйти этот народ. Может быть, предвидя, что спастись нельзя, люди покончили с собой? А может быть, соорудили огромные, на миллионы мест, убежища в недрах планеты и сейчас сидят где–нибудь у него под ногами дожидаясь конца… Вероятно, ему никогда этого не узнать.

Он с облегчением отметил, что пора лететь обратно. Скоро станет известно, чем кончилась вылазка Торкали. Ему не терпелось скорее вернуться на корабль, так как с каждой минутой он чувствовал себя все более неуютно. Орострон уже спрашивал себя: что, если астрономы на Кулате ошиблись? Он успокоится, лишь когда кругом будут надежные стены К9000. Еще лучше уйти в космос подальше от этого зловещего солнца.

Как только его спутники вошли в шлюз, Орострон поднял в небо маленький аппарат и взял курс на К.9000. Потом повернулся к остальным.

— Ну, что вы нашли? — спросил он.

Клартен достал свернутый в трубку холст и расстелил его на полу.

— Вот как они выглядели, — тихо сказал он. — Двуногие, и рук только две. Несмотря на это, управлялись неплохо. Всего два глаза, во всяком случае впереди. Нам посчастливилось, это чуть ли не единственный предмет, который остался.

Старинный портрет холодно глядел на троих, те, в свою очередь, пристально его рассматривали. По иронии судьбы его спасло то, что он не представлял ни малейшей ценности. Когда город эвакуировали, никому не пришло в голову захватить олдермена Джона Ричардса (1909–1974). Полтораста лет он обрастал пылью, меж тем как вдали от старых городов новая цивилизация поднималась к высотам, каких не ведала ни одна прежняя культура.

— Вот почти все, что мы нашли, — продолжал Клартен. — Вероятно, город покинут много лет назад. Боюсь, наша экспедиция потерпела фиаско. Если на этой планете и остались живые существа, они слишком хорошо спрятались, нам их не найти.

Командир вынужден был согласиться.

— Задача невыполнимая, — подтвердил он. — Будь у нас неделя, а не часы — другое дело. Кто их знает, может быть, у них убежища под океаном. Мы об этом совсем не подумали.

Бросив взгляд на приборы, он исправил курс.

— Через пять минут будем на корабле. Альверон быстро идет. Может быть, Торкали нашел что–нибудь?

К 9000 летел на высоте нескольких миль над берегом залитого солнцем континента. Орострон подошел вплотную. До контрольного срока оставалось полчаса, нельзя терять ни минуты. Он искусно ввел свой катер в отсек запуска, и они прошли через камеру перепада в корабль.

Их ждали. Это естественно, но Орострон тотчас заметил, что не только любопытство привело его друзей к отсеку. Еще никто не сказал ни слова, а он уже знал, что случилась беда.

— Торкали не вернулся. Он потерял свой отряд, надо их выручать. Пошли в отсек управления.

Поначалу Торкали повезло больше, чем Орострону. Он шел в зоне сумерек, сторонясь палящих лучей солнца, пока не достиг большого озера. Озеро было совсем молодое, одно из самых последних творений рук человека; меньше ста лет назад занятая им площадь была пустыней. И через несколько часов тут снова будет пустыня: вода уже закипала, к небу тянулись столбы пара. Но пар не мог закрыть очарования большого белого города, который раскинулся на берегу.

По краю площади, где приземлился Торкали, аккуратно стояли летательные аппараты. Устройство примитивное, но сделаны великолепно; тягу обеспечивали вращающиеся лопасти. Не было видно никаких признаков жизни, но казалось, что жители должны быть где–то недалеко. В некоторых окнах еще горел свет.

Три спутника Торкали уже вышли из ракеты. Возглавил отряд старший по званию и происхождению Цинадри; как и сам Альверон, он родился на одной из древних планет Срединных Солнц. С ним шли Аларкен — сын народа, который был одним из самых молодых во вселенной и почему–то очень гордился этим, — и странный обитатель системы Паладор, безымянный, как и весь его род, так как он был лишен индивидуальности и представлял собой подвижную, но все равно зависимую ячейку сознания своего народа. Хотя он и его сородичи давно разошлись по галактике, исследуя несчетные миры, какое–то неведомое звено продолжало связывать их вместе так же прочно, как если бы они были живыми клетками человеческого тела.

Когда говорил житель Паладора, он пользовался только местоимением «мы». В языке Паладора не было и не могло быть первого лица единственного числа.

Огромные двери великолепного здания озадачили разведчиков, хотя с ними справился бы даже ребенок. Цинадри не стал терять времени, а вызвал своим передатчиком Торкали. После этого все трое отошли в сторону, и командир вывел катер на нужную позицию. Мгновенная вспышка ярчайшего пламени — могучие стальные створки озарились светом, который был на грани видимого спектра, и пропали. Каменная кладка еще была раскаленной, когда отряд ворвался в здание, освещая себе путь фонарями.

Но фонари оказались ненужными. Огромный зал, в котором они очутились, освещался рядами ламп под потолком. С одной стороны к залу примыкал длинный коридор, а прямо перед ними широкая лестница поднималась на верхние этажи.

На секунду Цинадри заколебался. Потом решил, что все равно, куда идти, и повел товарищей за собой в коридор.

Чувство, что где–то близко есть жизнь, стало особенно сильным. Казалось, они вот–вот встретят обитателей этого мира. Если те поведут себя враждебно (за что их трудно будет упрекнуть), придется пустить в ход парализаторы…

Волнуясь, разведчики вошли в следующее помещение. И облегченно вздохнули: здесь были только машины, шеренги машин, недвижимые и немые. Теряющиеся вдали стены сплошь состояли из металлических ящиков. Больше ничего, никакой мебели, только эти ящички и таинственные машины.

Аларкен, всегда самый проворный из тройки, уже изучал ящички. В каждом из них лежали тысячи тонких, но очень прочных пластин с множеством отверстий разного вида. Паладорец взял одну карточку, а Аларкен запечатлел интерьер, сделав крупные снимки машин. Затем они пошли дальше. Просторное помещение, одно из чудес этого мира, им ничего не говорило. И ничьи глаза больше не увидят замечательные, почти одушевленные электронно–счетные устройства и пять миллиардов перфокарт, на которых записаны все сведения о каждом из живших на планете людей.

Было очевидно, что этим зданием пользовались совсем недавно. Все больше волнуясь, разведчики поспешили в следующее помещение. И увидели огромную библиотеку, миллионы книг на бесчисленных стеллажах. Здесь — хотя разведчики не могли этого знать — хранились все законы, когда–либо учрежденные людьми, и все речи, произнесенные в их советах.

Цинадри размышлял, как быть дальше, когда Аларкен обратил его внимание на один из стеллажей, метрах в ста от них. В отличие от других он был наполовину пуст, а на полу, словно сброшенные кем–то в спешке, кучами валялись книги. Никакого сомнения: совсем недавно здесь побывал еще кто–то. Чуткие органы чувств Аларкена отчетливо различали следы колес на полу, хотя остальные ничего не видели. Он даже обнаружил отпечатки ног, но, не зная ничего о жителях этого мира, не мог сказать, в какую сторону вели следы.

Чувство близости живого усилилось чрезвычайно, но близости временной, а не пространственной. Аларкен сказал вслух то, что думали все:

— Наверно, книги были очень ценные, и кто–то решил их спасти в последнюю минуту. Это значит, что где–то, быть может, совсем близко, есть убежище. Если поискать, мы можем найти какие–нибудь признаки, которые приведут нас туда.

Цинадри согласился, но паладорна эта мысль не вдохновила.

— Даже если так, — сказал он, — убежище может быть в любом месте планеты, а у нас осталось всего два часа. Но не будем терять времени, если мы хотим кого–то спасти.

И отряд снова двинулся вперед, останавливаясь только для того, чтобы захватить несколько книг. Они могут пригодиться ученым на Базе, а впрочем, вряд ли их удается перевести. Оказалось, что здание состоит преимущественно из маленьких помещений, и все они еще недавно были заняты. Почти всюду были порядок и чистота, но в двух–трех комнатах парил дикий хаос. Их особенно поразило одно помещение — судя по всему, какой–то кабинет, — которое подверглось полному разгрому. Пол усеян бумагами, мебель разбита, снаружи в разбитые окна лез дым.

Цинадри встревожился.

— Не может быть, чтобы сюда могло проникнуть какое–нибудь опасное животное! — воскликнул он, нервно крутя в руках парализатор.

Аларкен не ответил. Он издавал странный звук, который на языке его народа назывался смехом. Прошло несколько минут, прежде чем он смог объяснить, что его так развеселило.

— Не думаю, чтобы это сделало животное, — сказал он. — Объяснение намного проще. Представьте себе, что вы всю жизнь проработали в одном помещении, из года в год занимались бесконечными бумагами. Вдруг вам говорят, что вы их больше никогда не увидите, ваша работа кончена, можно уходить навсегда. Больше того, никто не заменит вас здесь. Конец, точка. Как бы вы поступили, Цинадри?

Цинадри подумал несколько секунд.

— Ну, наверно, я бы все прибрал и ушел. Ведь так было во всех остальных комнатах.

Аларкен снова засмеялся. — Не сомневаюсь, вы бы так и сделали. Но есть люди с другой психологией. Думаю, мне пришлось бы по душе существо, которое здесь работало.

Он ограничился этим, и его спутники некоторое время ломали голову над его словами, потом забыли о них.

Разведчики даже опешили, когда Торкали велел им возвращаться. Было собрано много информации, но они не нашли ничего, что могло бы привести их к пропавшим обитателям этого странного мира. Поразительная загадка, и похоже, что она никогда не будет разрешена. Осталось меньше сорока минут, потом К.9000 уйдет.

Они прошли около полпути, возвращаясь к своему катеру, когда заметили ведущий в недра здания полукруглый ход. Его архитектурное выполнение отличалось от всего, что они тут видели, и наклонный пол просто обрадовал разведчиков: их многочисленные ноги уже устали от мраморных лестниц, которые только двуногие могли понастроить в таком изобилии. Цинадри страдал больше всех; обычно он ходил на двенадцати ногах, но мог в крайнем случае бежать и на двадцати — правда, этого еще никто не видел.

Отряд замер на месте и смотрел в туннель, думая об одном. Ход, ведущий в недра Земли! На том конце его они могут найти обитателей этого мира и хоть кого–нибудь спасти от гибели. Еще есть время вызвать на помощь главный корабль.

Цинадри послал сигнал своему командиру, и Торкали остановил катер как раз над зданием. Может получиться так, что им некогда будет петлять по всем этим переходам, хотя заблудиться они не могут, весь лабиринт четко запечатлен в памяти паладорца. Если понадобится. Торкали взрывом пробьет им прямой путь сквозь все двенадцать этажей. Да нет, они быстро выяснят, что кроется в конце туннеля…

Они узнали это через тридцать секунд. Туннель заканчивался очень странным цилиндрическим помещением с роскошными мягкими сиденьями вдоль стен. Другого хода сюда не было, только через туннель, по которому они пришли, и Аларкену понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить, для чего предназначалась эта кабина. Жаль, что нет времени ею воспользоваться, подумал он. Крик Цинадри нарушил течение его мыслей. Аларкен резко обернулся и увидел, что стена бесшумно сомкнулась за ними.

Даже невольный испуг не помешал Аларкену с уважением подумать: «Кто бы они ни были, они хорошо разбирались в автоматике!».

Первым заговорил паладорец. Он указал щупальцами на сиденья.

— Мы думаем, что лучше всего сесть, — сказал он.

Множественное сознание Паладора уже анализировало обстановку и знало, что последует.

Им не пришлось долго ждать. Из–за рещетки в потолке вырвалось слабое гудение, и в последний раз в истории на Земле зазвучал пусть безжизненный, но все–таки человеческий голос. Хотя слова были незнакомые, запертые разведчики угадали их смысл.

— Прощу назвать остановки и занять места.

Одновременно засветилась панель на одной из стен. Они увидели нехитрую карту, с десяток кружочков, соединенных линией. У каждого кружочка была надпись, а около надписи — две кнопки разного цвета.

Аларкен вопросительно поглядел на своего командира.

— Не трогайте, — сказал Цинадри. — Может быть, тогда дверь сама откроется.

Он ошибся. Инженеры, строившие это автоматическое метро, исходили из того, что любой, кто войдет в вагон, непременно куда–то направляется. Если пассажиры не выберут ни одной из промежуточных станций, значит, им нужна конечная.

Снова пауза: реле и тиратроны ждали команды. В эти тридцать секунд пришельцы могли бы открыть двери и выйти, если бы они знали, как это сделать. Они не знали, и машины, рассчитанные на человеческую психологию, продолжали действовать.

Толчок ускорения был не очень сильным; мягкая обивка служила не для защиты, а для удобства. Лишь едва заметная вибрация говорила о скорости, с которой они перемещались в недрах земли, не ведая, сколько продлится это путешествие. А через тридцать минут К.9000 уйдет из солнечной системы.

Долго в скользящей неведомо куда кабине царило безмолвие. Цинадри и Аларкен напряженно думали. Думал и паладорец, правда, по–своему. Понятие индивидуальной смерти для него не существовало, потому что гибель единицы означала для коллективного разума не больше, чем для человека потеря выпавшего волоса. Но он мог, хотя и с трудом, понять терзания индивидуального разума, например, Аларкена и Цинадри, и стремился им помочь.

Аларкен связался своим передатчиком с Торкали; сигнал был очень слаб и быстро затухал. Он торопливо рассказал, в чем дело, и почти сразу слышимость стала лучше. Торкали шел следом за ними, летя над землей, в толще которой они мчались навстречу неизвестности. Только теперь выяснилось, что кабина идет со скоростью около тысячи миль в час. А затем разведчики услышали от Торкали еще более озадачивающую новость: они стремительно приближались к морю. Пока над ними земля, оставалась хоть какая–то надежда остановить машину и выйти. Но когда они очутятся под океаном, все умы и все механизмы на борту большого корабля не в силах будут спасти их. Более надежной ловушки не придумаешь.

Цинадри пристально изучал карту на стене. Ее смысл был теперь ясен. Вдоль линии, которая соединяла кружочки, ползло пятнышко света. Оно прошло уже половину пути до первой станции.

— Я нажму одну из этих кнопок, — сказал, наконец, Цинадри. — Беды никакой не случится, а может быть, мы что–нибудь и узнаем.

— Согласен. С какой начнете?

— Их всего две, ничего, если сперва ошибемся. Наверно, одна останавливает кабину, вторая пускает ее.

Аларкен не очень надеялся на успех.

— Она пошла сама, мы ни на что не нажимали, — сказал он.

— Боюсь, кабина полностью автоматизирована, отсюда ею управлять нельзя.

Цинадри был не согласен с ним.

— Эти кнопки, очевидно, связаны со станциями. Для чего они, если нельзя остановить ими кабину? Весь вопрос в том, чтобы выбрать правильную.

Он рассуждал верно. Кабину можно было остановить на любой промежуточной станции. Они всего десять минут в пути, и все будет в порядке, если удастся выйти сейчас. Но так уж получилось — Цинадри нажал не ту кнопку.

Световое пятнышко, не меняя скорости, медленно пересекло освещенный кружок. Одновременно донесся голос Торкали с катера:

— Вы сейчас прошли под городом, теперь направляетесь к морю. Следующая остановка только через тысячу миль.

Альверон оставил всякую надежду найти жизнь на этой планете. К.9000 обрыскал уже половину земного шара, то и дело спускаясь, чтобы привлечь к себе внимание. Но Земля словно вымерла. «Если кто–то из ее обитателей и остался жив, — подумал Альверон, — они прячутся в недрах, и хотя им все райю грозит неминуемая гибель, до них не доберешься».

Руган сообщил ему о беде. Корабль прекратил бесплодные поиски и сквозь бурю ринулся обратно к океану, над которым маленький аппарат Торкали продолжал идти по следам подземной кабины.

Грозный вид открывался внизу. Со времен своего рождения Земля не знала таких волн. Ураган, достигший скорости нескольких сот миль в час, гнал горы воды. Даже вдали от материка в воздухе летели стволы деревьев, обломки домов, листы металла; ни один самолет землян не справился бы с таким штормом, но грохот сшибающихся гигантских валов заглушал даже рев урагана.

К счастью, еще не было сильных землетрясений. Глубоко под ложем океана великолепное инженерное сооружение, которое было личным метро Президента, продолжало безупречно работать, не затронутое сумятицей и разрушениями. Ему предстояло действовать до последней минуты существования Земли. Иначе говоря, если астрономы не ошиблись, еще немногим больше четверти часа. Альверон очень хотел бы точно знать, на сколько больше… Только через час попавший в ловушку отряд выйдет из–под океана, и можно будет что–то сделать, чтобы спасти его.

Альверон получил строжайшие инструкции, но и без них он никогда не позволил бы себе рисковать вверенным ему огромным кораблем.

Тем временем Аларкен и Цинадри, заточенные в миле под ложем океана, дали полную нагрузку своим передатчикам. Пятнадцать минут не так уж много, когда нужно подвести итог всей жизни. Хорошо если успеешь продиктовать прощальные послания, которые кажутся в такой миг важнее всего остального на свете.

Паладорец молчал и не двигался. Остальные двое, поглощены собственной судьбой и личными делами, даже как–то забыли о нем. И для них было полной неожиданностью, когда он вдруг обратился к ним своим странно бесстрастным голосом:

— Мы полагаем, что вы принимаете определенные меры в связи с вашей ожидаемой гибелью. Но это, вероятно, излишне. Капитан Альверон надеется спасти нас, если мы сумеем остановить кабину, как только достигнем материка.

В первую секунду Цинадри и Аларкен были слишком удивлены, чтобы отвечать. Потом Аларкен вымолвил:

— Откуда вы это знаете?

Нелепый вопрос; он сам тут же вспомнил, что на борту К.9000 осталось много паладорцев, значит, его спутник знает все, что происходит на корабле. И Аларкен, не дожидаясь ответа, продолжал:

— Альверон этого не сделает! Он не может пойти на такой риск!

— Риска никакого, — возразил паладорец. — Мы сказали ему, как надо действовать. — Это очень просто.

Аларкен и Цинадри с почтением посмотрели на товарища; они поняли, что случилось. В критические минуты отдельные элементы, слагающие сознание Паладора, могли смыкаться так же согласованно, как клетки обычного мозга. И возникал разум, равного которому не была во всей вселенной. Несколько сот или тысяч элементов решали любую рядовую задачу. Очень редко требовалось совместное усилие миллионов единиц, и за всю историю было известно только два случая, когда миллиарды клеток сознания Паладора все смыкались в одну цепь, чтобы отвратить угрозу, нависшую над целым народом. Разум Паладора был одним из наиболее могучих ресурсов вселенной, ко всей его мощи прибегали редко, но уже мысль о том, что он есть, внушала великую уверенность другим народам. «Сколько клеток объединилось, чтобы справиться с этой задачей? — спрашивал себя Аларкен. — И почему Паладор занялся таким незначительным, в сущности, происшествием?».

Ответить на этот вопрос было некому, но он мог бы сам догадаться, в чем дело, если бы знал, что необычное разуму Паладора присуще почти человеческое честолюбие. Очень давно Аларкен написал книгу, доказывая, что в конечном счете все разумные народы пожертвуют индивидуальным сознанием и наступит день, когда во вселенной останутся только групповые виды разума. Паладор, писал он, — первый из них; и надо сказать, что огромный дисперсный мозг был польщен его словами.

Прежде чем они успели задать новые вопросы, через эфир к ним донесся голос самого Альверона:

— Говорит Альверон! Мы остаемся на этой планете, пока сюда не дойдет взрывная волна и, может быть, вам удастся вас спасти. Вы идете к городу на побережье, при такой скорости будете там через сорок минут. Если не сумеете остановиться, мы взрывом разрушим туннель впереди и позади вас, чтобы прекратить подачу энергии. Потом пробьем к вам шахту. Главный инженер говорит, что с нашими установками он сделает это за пять минут. Не пройдет и часа, как вы будете в безопасности, если только солнце не взорвется раньше.

— Но если это произойдет, вы тоже погибнете! Вам нельзя так рисковать!

— Не беспокойтесь, нам ничто не грозит. Когда взорвется солнце, пройдет еще не одна минута, прежде чем взрывная волна достигнет максимума. А мы к тому же на ночной стороне, прикрыты могучим экраном — восемь тысяч миль горных пород. Как только заметим первые признаки взрыва, будем уходить из солнечной системы, держась в тени планеты. На предельной тяге мы достигнем световой скорости прежде чем выйдем из конуса тени, а тогда нам солнце не страшно.

Цинадри все еще не смел надеяться. Ему тотчас пришло на ум новое возражение:

— Но ведь мы на ночной стороне — как вы узнаете, что взрыв начался?

— Очень просто, — ответил Альверон. — У этой планеты есть луна, ее сейчас видно из этого полушария. Мы навели на нее телескопы. Если яркость вдруг возрастет, стартер автоматически включит полную мощность, и нас выбросит из системы.

Ни к чему не придерешься. Осторожный, как всегда, Альверон все предусмотрел. Пройдет немало минут, прежде чем пламя взорвавшегося солнца расплавит могучий щит из камня и металла. За это время К.9000 в самом деле сумеет развить спасительную световую скорость.

Аларкен заранее, когда до берега еще было далеко, нажал кнопку. Он не ждал немедленного эффекта, полагая, что кабина не останавливается между станциями. Но через несколько минут, к их общей радости, прекратилась легкая вибрация, и они остановились.

Бесшумно раскрылись двери. Все трое выскочили наружу, прежде чем створки раздвинулись до конца. Туннель, медленно поднимаясь вверх, терялся вдали. Они смотрели вперед, когда внезапно раздался голос Альверона:

— Оставайтесь на местах! Взрываем!

Земля содрогнулась, донесся грохот камней. Еще раз — и в ста ярдах перед ними туннель вдруг исчез. Его пересекла вертикальная шахта.

Отряд поспешил туда и остановился на краю шахты. Она достигала в ширину тысячи футов, а вглубь уходила так далеко, что свет их фонарей не доставал дна. Вверху стремительно летящие штормовые тучи временами обнажали лик луны — сказочно яркий, какого не знал ни один землянин. И еще более замечательное зрелище: высоко над землей парил К.9000, и мощные излучатели, которые пробурили огромный колодец, еще светились вишневым накалом.

Темный силуэт отделился от корабля и быстро упал на землю. Торкали спустился за своими товарищами, и вот уже Альверон приветствует их в отсеке управления. Он указал рукой на большой видеоэкран и спокойно произнес:

— Смотрите, мы подоспели вовремя.

Материк под ними медленно оседал под ударами штурмующих побережье волн высотой в милю. Последние картины жизни Земли: огромная равнина, озаренная серебристым сиянием невероятно яркой луны. Через равнину глянцевитые валы устремились к возвышающейся вдали горной гряде. Море взяло верх, но его торжество продлится недолго, скоро не будет ни моря, ни суши. Зрители в главном отсеке молча наблюдали картину разрушения, а уже приближалась несравненно более грозная катастрофа.

Вдруг словно рассвет занялся над залитым луной ландшафтом: луна обратилась во второе солнце. Около тридцати секунд поразительное, сверхъестественное сияние озаряло обреченный край. Тотчас на пульте вспыхнули сигнальные лампочки. Полная тяга! На мгновение Альверон перевел взгляд с экрана на пульт, проверяя показания приборов. Когда он снова посмотрел на видеоэкран. Земли уже не было видно.

Могучие генераторы тихо скончались от дикого перенапряжения, когда К.9000 достиг орбиты Персефоны. Но это не играло никакой роли, теперь солнце не могло им ничего сделать. И хотя корабль беспомощно летел в пустынную ночь межзвездной пучины, они не сомневались, что их выручат через несколько дней.

Ирония судьбы. Еще вчера они были спасателями, спешили на выручку уже не существующего народа. — В который раз мысли Альверона обратились к погибшему миру. Он тщетно пытался представить себе его в расцвете, когда улицы городов бурлили жизнью. Какими бы примитивными ни были эти люда, они тоже могли бы сделать свой вклад в сокровищницу вселенной. Если бы только удалось связаться с ними! Но поздно жалеть; задолго до прибытия спасателей земляне сами себя погребли в железном ядре своей планеты. Теперь они и их культура навсегда останутся загадкой.

Альверон обрадовался, когда вошел Ругон и нарушил течение его мыслей. С той самой минуты, как они покинули солнечную систему, начальник связи был поглощен одним делом: он старался разобрать программы, переданные станцией, которую открыл Орострон. Задача не очень трудная, но понадобилась специальная аппаратура, на создание ее ушло некоторое время.

— Так что вы обнаружили? — спросил Альверон.

— Кое–что удалось выяснить, — ответил его товарищ. — Но тут кроется загадка, которую я не могу понять. Мы быстро выяснили характер видеопередачи и смогли преобразовать импульсы для нашей аппаратуры. Похоже, что по всей планете в узловых точках были установлены камеры. Некоторые стояли в городах, на крышах высоких зданий. Они непрерывно вращались, показывая панораму. В записанных нами программах можно различить около двух десятков различных ландшафтов.

Но сверх того шли еще какие–то передачи — не звуковые и не видео. Похоже, что передавались чисто научные данные, может быть, показания приборов или что–то в этом роде. Одновременно на нескольких частотах. Но ведь для чего–то это передавалось! Орострон по–прежнему считает, что люди, уходя, попросту забыли выключить станцию. Однако очень уж программы необычные! Я уверен, что прав Клартен, речь идет о межпланетной связи. При последней проверке на остальных планетах вообще не было жизни; значит, только народ этой планеты мог выйти в космос. Вы согласны?

Альверон жадно слушал его.

— Да, все это звучит убедительно. Но ведь мы знаем, что канал передачи не был направлен ни на одну из планет системы. Я сам проверял.

— Знаю, — ответил Ругон. — И хочу понять, почему мощная межпланетная релейная станция передавала виды гибнущей планеты — кадры, представляющие небывалый интерес для ученых и астрономов. Кто–то вложил огромный труд, чтобы установить все эти панорамирующие камеры. Я уверен, это четко направленная передача.

Альверон вскочил со стула.

— Вы думаете, была еще одна не обнаруженная нами планета на краю системы? — спросил он. — Но ваша гипотеза заведомо неверна. Излучение станции вообще не лежало в плоскости солнечной системы. И даже если бы лежало — взгляните.

Он включил видеоэкран и покрутил ручки настройки. На фоне бархатного занавеса космоса висел бело–голубой шар, как бы составленный из множества концентрических оболочек раскаленного газа. Хотя на таком расстоянии нельзя было различить движения, было очевидно, что шар расширяется с огромной скоростью. В центре его сверкала ослепительная точка: белый карлик, в которого превратилось солнце.

— Вы, очевидно, не представляете себе размеров этого шара, — сказал Альверон. — Вот, смотрите.

Он прибавил увеличение так, что на экране оказалась только средняя часть новой. У самого ядра, по обе стороны, виднелись два сгустка.

— Это две гигантские планеты системы. Они еще существуют в каком–то ином облике. А до них от солнца было несколько сот миллионов миль. Новая продолжает расширяться, а ведь ее размеры уже вдвое превосходят поперечник солнечной системы.

Ругон не сразу ответил.

— Может быть, вы и правы, — заговорил он наконец. — Моя гипотеза не годится. И все–таки это ничего не объясняет.

Он быстро заходил по отсеку. Альверон терпеливо ждал. Он знал, как сильна интуиция его товарища, который часто решал задачи, неподвластные чистой логике.

И вот снова зазвучала неторопливая речь Ругона.

— Что вы скажете об этом? — начал он. — Предположим, что мы совсем недооценили этот народ! Ведь ошибся же Орострон, когда решил, что раз они знали радио всего два столетия, значит, не доросли до межпланетных полетов. Мне рассказал это Хансур–2. Может быть, все мы ошибаемся. Я просмотрел материал, который Клартен собрал на радиостанции. Ему это показалось не бог весть каким достижением, но для такого короткого срока это замечательно! На станции были устройства, какие мы видим у несравненно более развитых народов. Альверон, нельзя ли проследить направление передачи до конца и проверить, кому она адресована?

Альверон задумался. Не то чтобы вопрос Ругона застиг его врасплох, но ответить на него нелегко… Главные двигатели окончательно вышли из строя, чинить их бесполезно. Но запас энергии остался, а значит, можно что–то придумать. Придется импровизировать и совершить довольно сложные маневры, так как корабль по— прежнему летит с огромной скоростью. Да, это возможно, и хорошо отвлечь команду делом, чтобы не падали духом из–за этой неудачи. А тут еще выяснилось, что ближайший корабль с техниками сможет подойти к ним только через три недели…

Инженеры, как обычно, дружно сказали «нет». И, как обычно, справились с работой за половину того срока, который сначала отвергли как абсолютно нереальный. Мало— помалу, очень медленно корабль начал сбавлять ход. Описав огромную дугу с радиусом в миллионы миль, К.9000 изменил курс и картина созвездий вокруг преобразилась.

Три дня ушло на этот маневр, но в конце концов корабль лег на курс, параллельный лучу, который летел с Земли. Они неслись в пустоту, все больше удаляясь от ослепительной сферы, когда–то бывшей солнцем. С точки зрения межзвездных полетов они почти не двигались с места.

Ругон часами сидел над своими приборами, прощупывая космос впереди электронными лучами. На много световых лет — ни одной планеты… Иногда Альверон заходил к нему в отсек и всякий раз слышал один и тот же ответ:

— Ничего нового.

Интуиция подводила Ругона в одном случае из пяти; он уже спрашивал себя: не выдался ли как раз такой случай?

А через неделю стрелки массдетекторов метнулись к концу шкалы и остановились там, чуть дрожа, Ругон никому, даже капитану, ничего не сказал. Он хотел полной уверенности и дождался, когда ожили локаторы ближнего действия и на видеоэкране появилось первое смутное изображение. Но и после этого он терпеливо ждал, пока не удалось разобрать смысла картинки. И только убедившись, что действительность превзошла его самые смелые догадки, он пригласил в отсек связи своих товарищей.

На видеоэкране была обычная картина безбрежного звездного простора — солнце за солнцем до рубежа изведанной вселенной. У центра экрана расплылось тусклое пятнышко далекой туманности.

Ругон прибавил увеличение. Звезды ушли за край экрана, маленькая туманность заполнила его целиком и перестала быть туманностью. Дружный возглас удивления вырвался у всех, кто был в отсеке.

В космосе, на много миль, в огромном четком строю, словно армия на марше, протянулись шеренги, колонны тысяч светящихся палочек. Они быстро перемещались, но держали строй, словно единое целое, словно литая рещетка. Вот она сместилась к краю экрана, и Ругон снова взялся за ручки настройки.

Наконец он заговорил.

— Перед нами народ, — мягко сказал он, — который знает радио только двести лет, народ, о котором мы решили, что он ушел в недра планеты, чтобы там погибнуть. Я рассмотрел эти предметы с предельным увеличением. Это величайший флот, о каком мы когда–либо слышали. Каждая световая точка — корабль, притом больше нашего. Конечно, они очень примитивны; то, что мы видим на экране, — пламя их ракет. Да, они отважились выйти на ракетах в межзвездное пространство! Вы понимаете, что это значит! Понадобятся столетия, чтобы дойти до ближайшей звезды. Очевидно, весь народ Земли отправился в это путешествие, надеясь, что их далекие потомки завершат его.

Чтобы ощенить все величие их подвига, вспомните, сколько веков потребовалось нам, чтобы покорить космос, и сколько еще прошло, прежде чем вы вышли к звездам. Даже под угрозой гибели — сумели бы мы столько свершить в такой короткий срок? Ведь это одна из самых молодых цивилизаций вселенной! Четыреста лет назад ее еще не было. Чем она станет через миллион лет?

Час спустя Орострон отчалил от парализованного К.9000, чтобы вступить в контакт с идущей впереди великой армадой. Его маленькая торпеда быстро затерялась среди звезд. Альверон проводил ее взглядом и повернулся к Ругону. И тот услышал слова, которые запомнились ему на много лет.

— Интересно, что это за народ? — произнес Альверон. — Народ удивительных инженеров, но без философии, без искусства? Появление Орострона будет для них великой неожиданностью и ударит по их самолюбию. — Странно, как упорно все изолированные цивилизации считают себя единственными представителями разумной жизни во вселенной. Но эти люди должны быть благодарны нам: мы сократим их путешествие на много веков.

Альверон посмотрел на Млечный Путь — словно серебристая мгла дорожкой пересекла экран. И жестом обрисовал всю галактику от Центральных Планет до одиноких солнц Кромки.

— Знаешь, — сказал он Ругону. — я даже побаиваюсь этих людей. Вдруг им не понравится наша маленькая Федерация?

И он снова указал на звездные скопления, которые лучились сиянием несчетного множества солнц.

— Что–то подсказывает мне, что это Очень энергичный народ, — добавил он. — Лучше быть с ними повежливее. Ведь наше численное превосходство не так уж велико, — всего миллиард против одного…

Ругон рассмеялся в ответ на шутку капитана. Двадцать лет спустя эти слова уже не казались смешными.

ТЕХНИЧЕСКАЯ ОШИБКА.

(перевод Л. Жданова).

Это был один из тех несчастных случаев, в которых никого нельзя винить.

Ричард Нелсон в десятый раз спустился в генераторный колодец, чтобы снять показания термометра и удостовериться, что жидкий гелий не просачивается сквозь изоляцию. Впервые в мире был создан генератор, использующий сверхпроводимость. Витки огромного статора купались в гелиевой ванне, и сопротивление многих миль провода упало до такой величины, что никакие приборы не могли его обнаружить.

Нелсон с удовлетворением отметил, что температура не ниже расчетной. Изоляция делает своё дело, можно спокойно опускать в колодец ротор. Сейчас тысячетонный цилиндр висел в пятидесяти футах над головой Нелсона, словно баба исполинского копра. Не только инженер — все работники электростанции облегченно вздохнут, когда он ляжет на подшипники и будет соединен с валом турбины.

Нелсон сунул в карман записную книжку и направился к лестнице.

В геометрическом центре колодца его настиг рок.

За последний час, по мере того как материк окутывали сумерки, неуклонно росла нагрузка на энергетическую сеть. Как только погасли последние лучи солнца, вдоль широких автомагистралей ожили нескончаемые шеренги ртутных фонарей. В городах зажглись миллионы ламп; домашние хозяйки, готовя ужин, включили высокочастотные печи.

Стрелки мегаваттметров энергоцентра поползли вверх по шкалам, оставаясь в пределах нормы.

Но в горах, в трехстах милях к югу, пустили мощный анализатор космических лучей: ожидался ливень со стороны сверхновой в созвездии Козерога, обнаруженной астрономами всего час назад. И обмотки пятитысячетонного магнита принялись высасывать ток из тиратронных выпрямителей.

Но в тысяче милях к западу туман подбирался к крупнейшему в полушарии аэропорту. Хотя самолеты, оснащенные радаром, отлично садились даже при нулевой видимости и туман никого не беспокоил, все–таки лучше обойтись без него. И заработали мощные рассеиватели; — излучая в ночь около тысячи мегаватт, они сгущали капельки воды и пробивали в стене тумана огромные бреши.

И стрелки в энергоцентре снова подскочили, и дежурный инженер приказал пустить запасные генераторы. Скорей бы установили этот огромный генератор с жидким гелием, тогда не будет больше таких тревожных, напряженных часов. И все–таки он еще надеялся справиться с нагрузкой.

Но полчаса спустя метеобюро предупредило по радио о заморозках, и не прошло шестидесяти секунд, как осмотрительные граждане включили миллионы электропечей. Стрелки перевалили через красную черту и продолжали ползти вверх.

Раздался страшный треск — сработали три огромных автоматических выключателя. Но четвертый отказал. Воздух наполнился едким запахом горящей изоляции, расплавленный металл тяжелыми каплями падал на пол и тотчас затвердевал на бетонных плитах. Вдруг исполинские пружины оторвались и, пролетев не меньше десяти футов, ударили по размещенным ниже частям монтажа. За долю секунды они приварились к проводам, ведущим к новому генератору.

В обмотках генератора взбунтовались силы, превосходящие все, что до сих пор производил человек. Как раз в эту секунду Нелсон оказался в центре колодца.

Сила тока стремилась стабилизироваться, неистово мечась во все более узких пределах. Но она так и не установилась: где–то вступили в действие дублирующие предохранительные приборы, и цепь, которой не должно было быть, опять прервалась.

Последняя предсмертная судорога, почти такая же мощная, как первая, затем ток быстро спал. Все кончилось.

Когда вновь загорелся свет, помощник Нелсона уже стоял у края роторного колодца. Он не знал, что случилось, но подозревал, что что–то серьезное. Наверно, Нелсон там, внизу, недоумевает, в чем дело.

— Эй, Дик! — крикнул он. — Ты кончил? Пойдем выясним, что стряслось.

Ответа не последовало. Он перегнулся через поручни и посмотрел в огромную яму. Свет был плохой, и тень ротора мешала как следует рассмотреть что–либо. Сперва ему показалось, что колодец пуст, — но ведь это нелепо, он сам видел, как Нелсон несколько минут назад спустился туда. Помощник позвал еще раз.

— Эй! Дик, ты цел?

Опять никакого ответа. Встревоженный помощник пошел вниз по лестнице Он был на полпути, когда странный звук, точно где–то очень далеко лопнул воздушный шар, заставил его оглянуться. И тут он увидел Нелсона; инженер лежал в середине колодца на лесах, закрывающих турбинный вал. Лежал неподвижно, в какой–то неестественной позе.

Ральф Хьюз, главный физик, оторвал глаза от заваленного бумагами стола, когда отворилась дверь. Мало–помалу все входило в свою колею после вечного бедствия. К счастью, на его отделе оно почти не отразилось: генератор не пострадал. Не хотелось бы ему быть на месте главного инженера; теперь Мердоку надолго хватит писанины. Мысль об этом доставляла удовольствие доктору Хьюзу.

— Здравствуйте, док, — приветствовал он вошедшего доктора Сэндерсона. — Что привело вас сюда? Как ваш пациент?

Сэндерсон кивнул.

— Через день–два выйдет из больницы. Но я хочу поговорить с вами о нем.

— Я с ним не знаком, никогда не бываю на станции, разве что все Правление на коленях умоляет меня. Но поговорить можно.

Сэндерсон криво усмехнулся. Главный инженер и блестящий молодой физик не питали друг к другу нежности. Они были слишком разные люди, кроме того, шло неизбежное соперничество между экспертом–теоретиком и человеком «практики».

— Мне кажется, это по вашей частя, Ральф. Во всяком случае, я в этом не смыслю. Вы слышали, что произошло с Нелсоном?

— Если не ошибаюсь, он был внутри моего генератора, когда в обмотки пошел ток?

— Точно. Когда ток отключился, помощник нашел его, он был в шоке.

— Что за шок? Электричеством ударить его не могло, ведь все обмотки изолированы. К тому же, помнится мне, его подобрали в центре шахты.

— Совершенно верно. Мы не знаем, что случилось. Но он теперь пришел в себя, и как будто никаких последствий, если не считать одного.

Врач помешкал, словно искал нужные слова.

— Ну, говорите! Не томите!

— Я оставил Нелсона, когда увидел, что ему ничто не грозит. А через час мне позвонила старшая сестра и сказала, что Нелсон хочет срочно поговорить со мной. Когда я пришел в палату, он сидел в постели и озадаченно рассматривал газету. Я спросил, в чем дело. «Со мной что–то случились», — говорит. «Конечно — говорю, — но через два дня вы уже будете работать». Он покачал головой, вижу — в глазах тревога. Сложил свою газету и показал ее мне. «Я не моту читать», — говорит. Я определил амнезию и подумал: «Вот досада! Что еще он забыл?» А он, словно угадал мои мысли, продолжает: «Нет, я разбираю буквы и слова, но все вижу задом наперед! Наверно, у меня что–нибудь с глазами». И снова развернул газету. «Как будто я вижу ее в зеркале. Моту прочесть каждое слово в отдельности, по буквам. У вас нет зеркальца? Я хочу сделать опыт».

Я дал ему зеркальце. Он поднес его к газете и посмотрел на отражение. И стал читать вслух, с нормальной скоростью. Но этому фокусу любой может научаться, наборщики так читают свои литеры, так что я не удивился. Правда, не совеем понятно, зачем понадобилось умному человеку устраивать это представление. Решил не противоречить ему — может быть, он чуть–чуть свихнулся от шока. Похоже было, что у него оптические иллюзии, хотя он выглядел вполне нормально. А Нелсон отложил газету и говорит: «Ну, док, что вы скажете на это?» Я не знал, как отвечать, чтобы не раздражать его. «Пожалуй, лучше вам обратиться к доктору Хамфри, — говорю, — он психолог. Это не моя область». Тут он сказал кое–что о докторе Хамфри и его психотестах, и я понял, что он уже побывал в его лапах.

— Верно, — вставил Хьюз. — Всех, кто поступает на работу в компанию, пропускают через сито Отдела психологии. — Он задумчиво добавил: — И все равно такие проскакивают типы!..

Доктор Сэндерсон улыбнулся и продолжал рассказ:

— Я хотел уходить, тут Нелсон говорит: «Да, чуть не забыл. Наверно, я упал на правую руну. Запястье сильно болит, как от растяжения». — «Давайте посмотрим», — сказал я и нагнулся над ним. «Нет, вот эта рука», — говорит Нелсон и поднимает левую. Я держусь своей линии, не спорю. «Как хотите. Но ведь вы сказали — правая?» Нелсон опешил. «Ну да, — говорит, — Это и есть правая рука. Может быть, глаза и чудят, но тут–то все ясно. Вот обручальное кольцо, если не верите. Я его уже пять лет снять не могу».

Тут уже я опешил. Потому что он поднял левую руку — и кольцо было на ней. И он сказал правду, кольцо сидело так крепко, что без ножовки не снять. Тогда я спрашиваю: «У вас есть какие–нибудь приметные шрамы?» — «Нет, — отвечает, — не помню никаких». — «А пломбированные зубы?» — «Есть несколько». Мы молча глядели друг на друга, пока сестра ходила за зубной картой Нелсона. «Смотрели друг на друга со страшным подозрением в душе», — сказал бы романист. Но еще до того, как вернулась сестра, меня осенило. Мысль была фантастическая, но ведь и само дело принимало все более неслыханный оборот. Я попросил Нелсона показать мне предметы, которые были у него в карманах. Вот они.

Доктор Сэндерсон достал несколько жмет и книжку в кожаном переплете: Хьюз сразу узнал «Записную книжку электроинженера»; у него в кармане лежала точно такая же. Он взял ее из рук врача и раскрыл наудачу, с легким чувством вины, которое неизбежно, когда в твоих руках оказывается записная книжка другого человека.

А в следующую секунду Ральфу Хьюзу показалось, что шатаются устои его мира. До сих вор он слушал доктора Сэндерсона как–то рассеяно, недоумевая из–за чего весь этот переполох. Теперь у него в руках лежало противоречащее всякой логике вещественное доказательство.

Ральф Хьюз не мог прочесть ни слова в записной книжке Нелсона. И печатный и рукописный текст были перевернуты, точно в зеркале.

Доктор Хьюз встал с кресла и несколько раз быстро прошелся по кабинету. Сэндерсон сидел, молча глядя на него. На четвергом круге физик остановился у окна и посмотрел на озеро, накрытое тенью белой стены плотины. Этот вид как будто развеял его смятение, и он снова повернулся к доктору Сэндерсону.

— Вы хотите, чтобы я поверил, что с Нелсоном каким–то образом произошло поперечное обращение, правое поменялось местами с левым и наоборот?

— Я ничего не хочу. Я только изложил факты. Если вы можете сделать другой вывод буду рад его услышать. Позвольте добавить, что я проверил зубы Нелсона. Все пломбы переместились. Объясните это, если можете. Кстати, вот эти монеты тоже очень интересны.

Хьюз взял их в руку. Один шиллинг, новая красивая крона из бериллиевой меди, несколько пенсовиков и полупенсовиков. Он принял бы их без колебаний у любого кассира. Такой же наблюдательный, как большинство людей, он никогда не задумывался, в какую сторону смотрит голова королевы. Но надписи! Хьюз живо представлял себе недоумение Монетного двора, если эти странные монеты когда— нибудь попадут к ним. Как и книжка: поперечное обращение.

Голос доктора Сэндерсона перебил его размышления:

— Я попросил Нелсона никому не говорить об этом. Я напишу подробный доклад, он вызовет переполох, когда будет напечатан. Но нам надо знать, как это могло случиться. Вы конструктор нового генератора, поэтому я пришел к вам.

Доктор Хьюз словно не слышал его. Сидя за столом, он пристально разглядывал свои руки. Впервые в жизни он всерьез задумался над разницей между левым и правым.

Доктор Сэндерсон продержал Нелсона в больнице несколько дней, изучая своего странного пациента и собирая материал для доклада. Насколько он мог судить. Нелсон, если не считать странного превращения, был вполне нормален. Он заново учился читать и быстро преуспевал, после того как прошло чувство необычности. Вероятно, он никогда не сможет работать инструментом так, как работал, до несчастного случая: теперь его до конца жизни все будут считать левшой. Но ведь это не помеха.

Доктор Сэндерсон перестал ломать голову над причиной состояния Нелсона. Он плохо разбирался в электричестве, это дело Хьюза. Врач не сомневался, что физик найдет ответ, как всегда. Компания — не благотворительное общество, она знает, кого нанимает. Новый генератор, который будет пущен через неделю, — детище Хьюза, хотя ему принадлежит только теоретическая разработка.

Сам доктор Хьюз был вовсе не так уж уверен в себе. Его пугал размах задачи; в отличие от Сэндерсона, он понимал, что тут открываются совсем новые области науки. Он знал: есть лишь один путь, чтобы объект мог превратиться в свое зеркальное отображение. Но как доказать столь фантастическую теорию?

Главный физик собрал всю наличную информацию об аварии, из–за которой огромный статор оказался под током. Расчеты позволяли представить себе силу тока в обмотках в те несколько секунд, когда была замкнута цепь. Правда, цифры приблизительные. Если бы можно было повторить опыт, чтобы получить точные данные… Он представлял себе лицо Мердока, — если скажет:

— Вы не возражаете, я сегодня вечером выберу минутку и замкну накоротко генераторы один — десять? Нет, это, конечно, отпадает.

Хорошо, что у него сохранилась действующая модель. Опыты на ней дают какое–то представление о поле в середине генератора, но о величине тока можно только гадать. Она, наверно, была колоссальной. Просто чудо, как уцелели обмотки.

Почти месяц Хьюз бился над расчетами и блуждал в областях атомной физики, которые после университета тщательно обходил. Мало–помалу в его голове складывалась теория; до окончательной формулировки далеко, но путь был ясен. Еще месяц, и все будет готово.

Большой генератор, который занимал его мысли весь последний год, отошел на второй план. Доктор Хьюз как–то рассеянно принял поздравления коллег, когда генератор прошел последние испытания и влил свои миллионы киловатт в энергосистему. Наверно, его поведение показалось им немного странным, но ведь его давно считают оригиналом. К этому привыкли; компания была бы разочарована, если бы ее придворный гений не вел себя эксцентрично.

А через две недели к нему опять пришел доктор Сэндерсон. Он хмурился.

— Нелсон снова в больнице, — сообщил врач, — Я ошибся, когда сказал, что все в порядке.

— А что с ним? — удивленно спросил Хьюз.

— Он умирает от голода.

— От голода? Что вы хотите этим сказать?

Доктор Сэндерсон пододвинул стул к столу Хьюза и сел.

— Я вас эти дни не беспокоил, — стал рассказывать он, — знал, что вы заняты своими теориями. Внимательно наблюдал за Нелсоном и писал доклад. Сначала, как я уже вам говорил, казалось, что все идет нормально. Я не сомневался, что он будет здоров. Потом замечаю — теряет в весе. Дальше начали появляться и другие, более специфические симптомы. Он начал жаловаться на слабость, умственную утомляемость. Все признаки авитаминоза. Я прописал ему концентрированные витамины, но это не помогло. Поэтому я снова пришел к вам.

На лице Хьюза отразилось недоумение, потом досада.

— Но при чем тут я, черт возьми, вы же врач!

— Совершенно верно, но мне нужна поддержка. Я всего–навсего безвестный лекарь, никто не станет слушать меня, пока не будет поздно. А Нелсон умирает, и мне кажется, я знаю почему…

Сэр Роберт поначалу упирался; но доктор Хьюз; как всегда, настоял на своем. И теперь члены Совета директоров входили в конференц–зал, ворча и всячески выражая свое неудовольствие, что созван: чрезвычайный пленум. Они еще больше возмутились, когда услышали, что будет выступать Хьюз. Все знали физика и уважали его заслуги, но он ученый, а они — бизнесмены. Что ещё такое задумал, сэр Роберт?

Доктор Хьюз, виновник этого переполоха, был недоволен собой: нервы его не слушались. Он был не очень высокого мнения о Совете директоров, но сэр Роберт человек достойный, так что нет никаких причин беспокоиться. Спору нет, они могут счесть его сумасшедшим, но ведь за ним числятся кое–какие заслуги. Сумасшедший ли, нет ли, он стоит не одной тысячи фунтов.

Доктор Сэндерсон ободряюще улыбнулся ему, входя в конференц–зал. Улыбка не очень удалась, но все–таки помогла. Сэр Роберт только что кончил говорить, взял очки присущим ему нервным жестом и виновато откашлялся. Хьюз — не в первый раз — спросил себя: как может этот на вид такой робкий старик править огромной финансовой империей?

— А теперь, джентльмены, слово доктору Хьюзу. Он вам все, кхм, объяснит. Я попросил его не вдаваться в технические тонкости. Вы вольны перебить его, если он вознесется в разреженную стратосферу высшей математики. Доктор Хьюз…

Сперва медленно, потом все быстрее по мере того, как он овладевал аудиторией, физик начал излагать свое дело. Записная книжка Нелсона вызвала удивленные возгласы Совета, а обращенные монеты были приняты как увлекательнейшие редкостные экспонаты. Хьюз с радостью отметил, что заинтересовал слушателей. Он глубоко вдохнул и сделал ход, которого больше всего опасался.

— Итак, джентльмены, вы слышали, что было с Нелсоном, но сейчас я расскажу вам еще более поразительную вещь. Прощу слушать меня очень внимательно.

Он взял со стола листок бумаги, сложил его и разорвал по диагонали.

— Вы видите два одинаковых прямоугольных треугольника. Я кладу их на стол, вот так. — Он положил треугольники так, что гипотенузы касались друг друга и вся фигура напоминала бумажного змея. — В таком положении каждый треугольник — зеркальное отображение другого. Вообразите, что вдоль гипотенузы проходит плоскость зеркала. Прошу вас запомнить это обстоятельство. Пока оба треугольника лежат на столе, я могу сколько угодно перемещать их по его поверхности, и никогда один не совместится точно с другим. Несмотря на одинаковые размеры, они, как перчатки, не взаимозаменяемы.

Он подождал, давая время слушателям усвоить сказанное. Вопросов не было, и он продолжал:

— Но если я возьму один треугольник, подниму его и переверну в воздухе, потом снова положу, это уже не зеркальные отображения, они полностью совмещены — вот так.

— Он подкрепил слова делом. — Возможно, это выглядит очень упрощенно, но из упрощенного примера — мы можем сделать важный вывод. Треугольники на столе были плоскими предметами, они существовали, так сказать, в двух измерениях. Чтобы превратить один из них в его собственное зеркальное отображение, я его поднял и перевернул в третьем измерении. Вам ясен ход мысли?

Он обвел глазами стол. Один или два директора медленно кивнули, соображая.

— Точно так же, чтобы превратить трехмерное тело в том числе человека, в его аналогию или зеркальное отображение, нужно перевернуть его в четвертом измерении. Повторяю — в четвертом измерении.

Стояла напряженная тишина. Кто–то кашлянул, но кашель был нервным, а не скептическим.

— Четырехмерная геометрия, как вам известно, — (вряд ли им это известно!), — еще до Эйнштейна стала одним да главных орудий математики. Но до сих пор она оставалась математической гипотезой, не подкрепленной ничем реальным в физическом мире. И вот оказывается, что ток невиданной силы, до миллионов ампер, который мгновенно возник в обмотках нашего генератора, так или иначе, на долю секунды создал четырехмерное пространство, достаточно большое, чтобы в нем вместился человек. Внезапное исчезновение поля; когда была разорвана цепь, перевернуло это четырехмерное пространство, и с Нелсоном произошло то, что мы сейчас наблюдаем. Я прощу вас принять эту теорию, так как другого объяснения нет. Вот мои расчеты, если хотите свериться.

Он помахал веред слушателями листками бумаги, так что директора могла видеть внушительные шеренги уравнений. Прием помог; он всегда помогал. Было видно, что все удовлетворены, один только Макферсон, главный секретарь, оказался крепким орешком. Он получил полутехническое образование, по–прежнему следил за научно— популярной литературой и при каждом удобном случае щеголял своими знаниями. Но он был человек умный, сметливый, и доктор Хьюз нередко убивал служебные часы, обсуждая с ним какие–нибудь новые научные теории.

— Вы говорите, что Нелсон перевернут в четвертом измерении, но ведь, если не ошибаюсь, Эйнштейн показал, что четвертое измерение — это время.

Хьюз мысленно простонал. Он так и знал, что последует какая–нибудь нелепость.

— Я подразумевал еще одно пространственное: измерение, — терпеливо объяснил он. — Другими словами, измерение или направление, которые находятся под прямыми углами к нашим обычным трем. Назовем это четвертым измерением. Так как мы обычно рассматриваем ваше пространство как трехмерное, стало обычным называть время четвертым измерением. Но это чисто условный ярлык. Поскольку я прошу вас допустить четыре пространственных измерения, назовем время пятым измерением.

— Пять измерений! Силы небесные! — не выдержал кто–то.

Доктор Хьюз не мог упустить такого случая.

— В физике малых частиц сплошь и рядом говорят о пространстве с миллионами измерений, — спокойно сказал он.

Все онемели. Никто, даже Макферсон, не был склонен спорить.

— Теперь перейду ко второй части моего доклада, — продолжал доктор Хьюз. — Через несколько недель после превращения Нелсона мы заметили, что с ним происходит что–то неладное. Он нормально усваивал пищу, и все–таки явно чего–то недоставало. Объяснение дал доктор Сэндерсон, и тут мы переходим в область органической химии. Извините, что я сейчас буду говорить языком учебника, но вы быстро поймете, насколько все это важно для компании. К тому же вас должно утешить то, что эта область одинаково неведома и вам и мне.

— Это было не совеем так, Хьюз еще помнил кое–что из курса химии.

— Органические соединения состоят из атомов углерода, кислорода и водорода, а также других элементов. Вместе они образуют очень сложные пространственные структуры. Химики любят делать из вязальных спиц и пластилина модели таких молекул. Часто получается красиво, прямо–таки произведения какого–нибудь нового течения в искусстве. И вот оказывается, что могут быть две органические молекулы с одинаковым числом атомов, которые расположены так, что одна молекула как бы зеркально отражает другую. Это так называемые стереоизомеры, их очень много среди сахаров. Если бы можно было поставить рядом две молекулы, вы увидели бы, что они схожи, как правая и левая перчатки. Так их и называют: декстро— и левомолекулы. Надеюсь, все это понятно?

Доктор Хьюз обвел присутствующих пытливым взглядом. Как будто понимают…

— У стереоизомеров почти одинаковые химические свойства. Но есть и отличия. Доктор Сэндерсон рассказал мне — за последние годы обнаружено, что свойства некоторых важных питательных веществ, в том числе нового класса витаминов, открытого профессором Ванденбергом, зависят от пространственного расположения их атомов. Другими словами, джентльмены, левомолекулы могут быть необходимы для организма, а декстромолекулы — бесполезны. И это невзирая на то, что химическая формула одна. Теперь вам ясно, почему неожиданное превращение Нелсона куда более серьезное Дело, чем мы сперва думали? Если бы требовалось только заново учить его читать, все было бы очень просто, интересно разве что для философов. Но он буквально умирает от голода среди изобилия, потому что усвоить некоторые молекулы пищи для вето так же невозможно, как для нас надеть левый ботинок на правую ногу. Доктор Сэндерсон провел опыт, который подтверждает его гипотезу. С очень большим трудом он добыл стереоизомеры многих витаминов. Профессор Ванденберг сам их синтезировал, когда узнал про нашу беду, И Нелсону сразу стало лучше.

Хьюз остановился и достал кое–какие бумаги. Полезно дать Совету время опомниться, прежде чем наносить удар. Все было бы очень забавно, если бы на карте не стояла человеческая жизнь. Удар будет нанесен в самое чувствительное место…

— Вы, конечно, понимаете, джентльмены: так как Нелсон получил, если можно так выразиться, производственную травму, компания обязана оплатить ему лечение. Как лечить, мы узнали, и вы вправе недоумевать, почему я отнимаю у вас столько времени своими объяснениями. Причина очень проста. Производить нужные стереоизомеры почти так же сложно, как добывать радий, даже в некоторых случаях труднее. Доктор Сэндерсон сообщил мне, что питание Нелсона будет стоить больше пяти тысяч фунтов стерлингов в день.

Полминуты, дарила тишина, потом все заговорили разом. Сэр Роберт долго стучал по столу, прежде чем восстановился порядок. Начался военный совет.

Три часа спустя вконец измотанный Хьюз вышел из конференц–зала и отправился искать доктора Сэндерсона. Врач был в своем кабинете; он извелся, ожидая ответа.

— Ну, что постановили? — спросил он.

— Как я и опасался. Требуют, чтобы я подверг Нелсона повторному обращению.

— Вы можете это сделать?

— Честно говоря, не знаю. Я могу только постараться возможно точнее воспроизвести все обстоятельства аварии.

— Других предложений не было?

— Было несколько, и почти все вздор. Лучшую идею высказал — Макферсон. Предложил обращать генератором обычную пищу, чтобы Нелсон ее полностью усваивал. Пришлось объяснить, что выключать каждый раз генератор из сети обойдется компании в несколько миллионов фунтов стерлингов в год. К тому же обмотки долго не выдержат. Так что это отпало. Сэр Роберт спросил, можем ли мы поручиться, что учли все витамины, а вдруг есть еще не открытые? Этим он хотел сказать, что даже синтетические витамины могут оказаться бессильными спасти Нелсона.

— Что вы ему ответили?

— Я вынужден был признать, что гарантии нет. И теперь сэр Роберт должен переговорить с Нелсоном. Надеется убедить его, чтобы он рискнул. Если опыт не удастся, семью Нелсона обеспечат.

С минуту оба молчали. Потом заговорил доктор Сэндерсон.

— Теперь вы понимаете, какие решения сплошь и рядом должны принимать хирурги?

Хьюз кивнул.

— Чудная дилемма, верно? Вполне здоровый человек, но сохранить ему жизнь стоит два миллиона в год, да и то без гарантии успеха. Сдается мне. Совет директоров больше всего озабочен денежным балансом, но выхода просто нет. Придется Нелсону рискнуть.

— А нельзя сперва сделать какие–нибудь опыты?

— Невозможно. Поднять ротор — это же серьезная инженерная операция. Мы должны провести наш эксперимент, быстро, когда будет минимальная нагрузка на энергосистему. Потом сунем ротор не место и устраним все, что натворит короткое замыкание. Все это надо сделать очень быстро. Бедняга Мердок вне себя.

— Я его понимаю. На когда назначен эксперимент?

— Через несколько дней, не раньше. Даже если Нелсон согласится, мне сперва надо все подготовить.

Никто не узнает, что сэр Роберт сказал Нелсону. Но доктор Хьюз почти не удивился, когда зазвонил телефон и усталый голос старика произнес:

— Хьюз? Готовьте свое снаряжение. Я уже говорил с Мердоком, мы выбрали ночь на среду. Успеете?

— Да, сэр Роберт.

— Хорошо. Докладывайте о готовности каждый вечер. Все.

Огромное помещение больше чем наполовину занимал исполинский цилиндр ротора, подвещенного в тридцати футах над лоснящимся пластиковым полом. Кучка людей, терпеливо ожидая, стояла на краю темного колодца. Лабиринт проводов тянулся к приборам доктора Хьюза и к реле, которые должны были в нужный миг включить цепь.

В этом главная закавыка: Доктор Хьюз не мог точно определить, когда лучше замкнуть цепь, то ли при максимальном напряжении, то ли при нулевом, или же в какой–нибудь промежуточной точке синусоиды. И он выбрал самое простое и надежное. Цепь включится при нулевом вольтаже, а прервется, когда сработают прерыватели.

Через десять минут остановятся на ночь последние крупные предприятия обслуживаемого района. Прогноз погоды благоприятный, до утра не должно быть неожиданных нагрузок. Но времени в обрез, каждая секунда на счету: к утру генератор должен снова работать.

Вошел Нелсон, сопровождаемый сэром Робертом и доктором Сэндерсоном; он был очень бледен. Будто на казнь идет, подумал Хьюз. Не ко времени такая мысль, физик постарался отогнать ее.

Оставалось еще проверить цепи. Не успел он закончить, как раздался спокойный голос сэра Роберта:

— Мы готовы, доктор Хьюз.

Не очень–то твердо ступая, физик подошел к краю колодца. Нелсон уже спустился и, как ему было сказано, стоял точно посередине; внизу белым пятном вырисовывалось его обращенное кверху лицо. Доктор Хьюз ободряюще помахал ему рукой, повернулся и пошел к приборам.

Он щелкнул тумблером осциллоскопа и покрутил синхронизирующие ручки, устанавливая на экране кривую главного импульса. Потом настроил фазировку; два ярких световых пятнышка пошла навстречу друг другу вдоль кривой, пока не слились в ее геометрическом центре. Он бросим взгляд на Мердока, который пристально смотрел на мегаваттметры. Инженер кивнул. Хьюз сказал себе: «С богом!» — и нажал включатель.

Что–то тихонько щелкнуло в релейной коробке. А через долю секунды все здание словно содрогнулось: в коммутационном зале, до которого было триста футов, с треском включились могучие рубильники. Свет потускнел, почти совсем пропал. Но тут с внезапностью взрыва сработали автоматические выключатели, прерывая цепь. Свет вспыхнул в полную силу, стрелки мегаваттметров откачнулись назад.

Эксперимент закончен. Приборы выдержали перегрузку.

А Нелсон?

Доктор Хьюз с удивлением увидел, что сэр Роберт вопреки своим шестидесяти уже подбежал к генератору. Он стоял на краю колодца и смотрел вниз. Физик медленно подошел к нему; он не мог торопиться, в душе назревало тягостное предчувствие. Мысленно он уже видел скрюченную на две ямы фигуру Нелсона и обращенные вверх мертвые укоризненные глаза. Тотчас его поразила еще более страшная мысль. А вдруг поле исчезло слишком быстро и обращение не доведено до конца? Сейчас он все узнает.

Ничто не потрясает так, как полная неожиданность: сознание не способно обороняться. Доктор Хьюз ожидал чего угодно. Чего угодно, только не этого.

Колодец был пуст.

Потом он тщетно пытался вспомнить, что происходило вслед за этим. Кажется, Мердок взял командование на себя. Закипела работа, зал заполнили техники, чтобы вернуть на место огромный ротор. Словно издалека доносился голос сэра Роберта, он твердил снова и снова:

— Мы сделали все, что могли, все, что могли.

Наверное, Хьюз что–то ответил. Но все было как в тумане.

Рано утром, еще до зари, доктор Хьюз пробудился от своего беспокойного сна. Всю ночь его преследовали кошмары, фантастические видения из многомерной геометрии. Странные, неведомые миры, безумные фигуры и пересекающиеся — плоскости, вдоль которых он бесконечно карабкался, спасаясь от какой–то жуткой опасности. Ему снилось, что Нелсон застрял в одним из этих неведомых измерений, и он пытался пробиться к нему. А иногда он сам был Нелсоном, и кругом простирался его родной мир, причудливо искаженный и отгороженный от него невидимыми стенами.

Он с трудом сел, и кошмары отступили. Несколько минут он сжимал ладонями, голову; сознание начало проясняться. Хьюз знал, что с ним происходит, не первый раз его среди ночи вдруг осеняло решение какой–нибудь упрямой задачи.

В мозаике, которая сейчас сама складывалась в его мозгу, не хватало только одного кусочка. Но вот и он стал на месте! Слова помощника Нелсона, когда он описывал несчастный случай… Тогда это показалось Хьюзу несущественным, и он их забыл. Но теперь… «Когда я посмотрел в колодец, там как будто никого не было, а я стал спускаться по трапу вниз…».

Какой же он болван! Ведь старина Макферсон был прав, во всяком случае, отчасти! Поле обернуло Нелсона в четвертом пространственном измерении, но сверх того произошло еще смещение в пятом — во времени. В первый раз смещение во времени измерялось какими–то секундами. Теперь же, как ни тщательно он все подготовил, условия сложились иначе. Было столько неизвестных факторов, и его теория больше чем наполовину состояла из догадок.

Нелсона не было в колодце, когда кончился опыт. Но он там будет.

Доктор Хьюз весь облился холодным потом. Он представил себе тысячетонный цилиндр, вращаемый тягой в пятьдесят миллионов лошадиных сил. Что будет, если какое–то тело вдруг материализуется в пространстве, занятом ротором?..

Он соскочил с кровати и схватил трубку телефона прямой связи с электростанцией. Нельзя терять ни секунды, надо сейчас же поднять ротор. С Мердоком он объяснится потом.

Очень осторожно что–то схватило фундамент дома и покачало его — так засыпающий ребенок трясет свою погремушку. С потолка слетели хлопья известки, в стенах, как по волшебству, вдруг возникла сеть трещин. Лампы замигали, вспыхнули ярко–ярко и погасли.

Доктор Хьюз отдернул занавеску и посмотрел на горы. Отрог Маунт–Перрин заслонял электростанцию, но ее сразу можно было найти по гигантскому столбу обломков, который медленно вздымался кверху в бледных лучах рассвета.

ИЗГНАННИК.

Большая часть материи во Вселенной имеет столь высокую температуру, что никакие химические соединения не могут при ней существовать, и даже от атомов не остается ничего, кроме их внутренних электронных оболочек. Лишь на невероятно редко встречающихся телах, известных как планеты, могут наличествовать знакомые нам элементы и их соединения, которые в еще более редких случаях могут породить феномен, известный как жизнь.

Практически любая книга по астрономии начала XX века.

Его по–прежнему несло вверх. Он давно перестал бороться со стихией, хотя восходящие газовые потоки подняли его уже на двадцать тысяч километров, в слои, пронизанные жестоким холодом. Он смутно сознавал ошибку: не следовало входить в зону турбулентности; но она образовалась так быстро, что покинуть ее не было никаких шансов. Пришедший из глубин ветер со скоростью два миллиона километров в час подхватил его и увлекал теперь в огромную воронку, образовавшуюся в фотосфере, — туннель, уже достаточно большой, чтобы поглотить сотню планет.

Было очень холодно. Углеродный пар вокруг него конденсировался в облака раскаленной пыли, которую быстро уносили прочь яростные вихри. С подобным он никогда прежде не встречался, но недолговечные частицы твердой материи, пронзая его тело, не вызывали никаких ощущений. Какое–то время спустя они уже казались лишь светящимися ленточками далеко внизу, и их неистовое мельтещение сменялось мягким покачиванием.

Теперь он находился на действительно чудовищной высоте, но не было и намека, что скорость уменьшится. Он взлетел почти на девяносто тысяч километров, и огромная дыра внизу была видна целиком. Хотя у него не было ни глаз, ни других органов зрения, из пронизывавшего тело излучения складывалась потрясающая картина. Воронка стала глубже на тысячи километров, превратившись в огромную рану, сквозь которую утекала в космос жизнь Солнца. С одного ее края тянулся, словно недостроенный мост, длинный язык пламени, бросавший вызов несущимся мимо него раскаленным потокам. Через несколько часов эта огненная линия пересечет бездну и разделит дыру пополам. После этого фрагменты перемычки расплывутся в стороны, сольются с пламенем фотосферы, и вскоре на поверхности гигантского шара от воронки не останется и следа.

Солнце все отдалялось, и вскоре в неторопливом затуманенном сознании возникла мысль, что он никогда не вернется. Взрыв, швырнувший его в космос, не придал бы ему достаточной скорости, чтобы он улетел навсегда, но другая исполинская сила начинала оказывать свое действие. Всю жизнь он подвергался жестокой бомбардировке солнечным излучением, которое лилось на него со всех сторон. Теперь же светило находилось далеко внизу, и сила излучения уносила его в космос, подобно могучему ветру. Облако ионов, составлявшее его тело, более разреженное, чем воздух, быстро окуналось глубже в черноту космоса.

Солнце превратилось в оставшийся далеко позади огненный круг, а жерло гигантской воронки выглядело теперь лишь черной точкой ближе к его центру. Впереди простиралась тьма, сплошная и непроницаемая, ибо его чувства не могли различить слабый свет звезд или бледное сияние кружащих вокруг них планет, единственный источник света, который он когда–либо знал, отдалялся. В отчаянной попытке сохранить энергию он сжался в плотное сферическое облако. Теперь его тело стало почти таким же плотным, как воздух, но электростатическое отталкивание между миллиардами составлявших его ионов было слишком велико, чтобы уплотниться еще больше. Когда его силы в конце концов иссякнут, ионы рассеются в пространстве, и он бесследно исчезнет. Он не чувствовал нарастающего гравитационного притяжения небесного тела далеко впереди, не ощущал, что начинает двигаться быстрее. Но какое–то время спустя первые легкие признаки приближающегося магнитного поля достигли сознания, пробудив его к жизни. Он напряженно изучил тьму но для существа, родина которого фотосфера Солнца, свет всех других тел был в миллиарды раз слабее, и постоянно усиливавшееся поле, сквозь которое он падал, оставалось загадкой, непостижимой для его зачаточного разума.

Разреженные внешние слои атмосферы снизили его скорость и он начал медленно падать на невидимую планету. Пролетая ионосферу, он дважды ощутил резкий рывок, а затем не быстрее падающей снежинки, начал опускаться и холодный плотный газ нижних слоев. Падение заняло много часов, и силы его были на исходе, когда он опустился на поверхность, твердость которой находилась за пределами его воображения.

Воды Атлантики заливал яркий свет, но для него вокруг была кромешная тьма, если не считать слабого свечения бесконечно далекого Солнца. Он лежал целую вечность, не в силах пошевелиться, чувствуя, как угасает его сознание и утекают в невероятный холод последние остатки энергии. Прошло немало времени, прежде чем он ощутил новое излучение, пульсирующее где–то в глубине мрака, – излучение совершенно ему незнакомое.

Он медленно направил в ту сторону чувства, размышляя что это может быть и откуда оно пришло. Это нечто оказалось ближе, чем он предполагал, поскольку явно было заметно что оно движется, и сейчас нечто поднималось в небо, приближаясь к самому Солнцу. Но это не было вторым Солнцем ибо необъяснимое свечение то нарастало, то убывало, и лишь в течение малой доли всего цикла сияло в полную силу.

Свечение все приближалось, и по мере того как пульсирующее сияние усиливалось, он начал ощущать странный неистовый резонанс, который, казалось, сотрясал все его существо, разрывал жизненно важные органы и не давал ухватиться за последние остатки жизни. Он утратил какой–либо контроль над внешними частями своего сжатого, но тем не менее громадного тела.

Конец наступил быстро. Невыносимое сияние зависло прямо над ним, уже не пульсируя, но изливаясь одним непрерывным потоком. А потом – он не ощутил ни боли, ни удивления, ни тупой тоски по огромному золотому миру, который потерял навсегда…

Длинный луч радара обшаривал Атлантику от обтекателя огромного летающего крыла и до самого горизонта. Повторяя вращение радара, едва заметная линия на экране рисовала картину всего того, что находилось внизу. В данный момент экран пустовал – от побережья Ирландии было более пятисот километров. Если не считать случайных голубых пятнышек – так с высоты в пятнадцать километров выглядели самые большие океанские корабли, — нельзя было надеяться, что–либо увидеть, пока через три часа на экране не начнет появляться восточное побережье Америки.

Штурман, ежеминутно проверявший координаты с помощью Североатлантической сети радиомаяков, редко нуждался в том, чтобы смотреть на изображение, выдаваемое радаром. Но для пассажиров огромный экран на прогулочной палубе оставался объектом постоянного интереса, особенно в плохую погоду, когда, кроме притворяющихся холмами и долинами облаков, любоваться было нечем. Увидеть на радаре приближающийся берег все еще было сродни волшебству. Зрелище всегда завораживало, даже если не раз уже видел раньше: возникающие на экране очертания береговой линии, среди которых можно было различить гавани и корабли, а какое–то время спустя – холмы, реки и озера на простирающейся внизу земле.

У Эдварда Линдсея, возвращавшегося после недельного отпуска из Европы, радар вызывал особый интерес. Пятнадцать лет назад, будучи молодым радионаблюдателем береговой охраны во время Освободительной войны, он провел немало утомительных часов над теми же самыми водами, глядя на примитивный предшественник этого полутораметрового экрана. Линдсей криво усмехнулся, вспомнив те времена. Интересно, что бы он тогда подумал, если бы вдруг увидел себя сегодняшнего, процветающего бухгалтера, путешествующего с комфортом на высоте в двадцать километров над Атлантикой почти со скоростью звука? Вспомнил он и о других из команды «С – значит Сахар», гадая, что сталось сними за прошедшие годы.

На краю экрана, вторгаясь в круг пятисоткилометрового радиуса, появилось едва заметное светящееся пятнышко. Странно – там не было никакой суши; Азорские острова находились дальше к югу. Кроме того, очертания пятна выглядели чересчур размытыми для острова. Единственное, чем это могло быть, — набухшей дождем тучей.

Подойдя к ближайшему иллюминатору, Линдсей выглянул наружу. Погода была исключительной. Далеко внизу лежали на восток, в сторону Европы, воды Атлантики; небо до самого горизонта было голубым и безоблачным.

Он вернулся к экрану. Пятно выглядело весьма примечательно – по форме почти овал и, насколько мог оценить Линдсей, длиной километров в двадцать, хотя оно все еще не целиком входило в круг, так что размер нельзя было определить точно. Линдсей быстро подсчитал в уме. Через двадцать пять минут пятно должно было оказаться прямо под ними: ровно пополам его делила яркая линия, обозначавшая направление, по которому движется воздушный корабль. Курс? Трасса? Господи, как же быстро забываются все эти термины! Впрочем, неважно. Ветер никак не мог повлиять на скорость корабля. Линдсей подумал, что стоит вернуться чуть позже и разглядеть пятно в подробностях, если только компания в баре не задержит его опять.

То, что он увидел двадцать минут спустя, озадачило еще больше. Крошечный голубой овал, светившийся на темном фоне экрана, теперь находился от центра круга всего в ста километрах. Если это и туча, то самая странная из всех, которые он когда–либо видел. Но масштаб картинки был слишком мал, чтобы различить детали.

Пульт управления надежно скрывала крышка с надписью:

«Уважаемые пассажиры! Просьба не ставить на радар пустые стаканы». Однако один из параметров мог изменить каждый. Массивный трехпозиционный переключатель (особо прочной конструкции) позволял любому выбрать один из трех радиусов: пятьсот, сто и двадцать километров. Обычно использовалось пятисоткилометровое изображение, но менее обширная девяностокилометровая картинка давала намного больше подробностей и отлично подходила для осмотра достопримечательностей с высоты. От двадцатикилометрового диапазона не было почти никакой пользы, и никто не знал, зачем он нужен вообще.

Линдсей повернул переключатель в положение «90», и картинка мгновенно увеличилась. Таинственное пятно, приближавшееся к центру экрана, теперь снова оказалось на его краю, став в шесть раз больше. Линдсей подождал, пока пропадет остаточное свечение от прежней картинки, а затем наклонился и начал внимательно разглядывать.

Пятно почти полностью пересекало зазор между кругами радиусом в семьдесят и девяносто километров, и теперь, когда Линдсей мог отчетливо все рассмотреть, у него перехватило дыхание. Из центра пятна расходилась сеть каких–то нитей, а посередине светилась более яркая зона диаметром три с половиной километра. Это могло быть лишь плодом фантазии, но Линдсей готов был поклясться, что эта зона очень медленно пульсирует.

Линдсей с трудом верил собственным глазам. Он смотрел на экран словно зачарованный, пока туманный овал не оказался менее чем в семидесяти километрах от корабля, после чего Линдсей бросился к ближайшему телефону и попросил прислать кого–то из радиолокации. Дожидаясь, он снова подошел к иллюминатору и посмотрел на простиравшийся внизу океан. По крайней мере на две сотни километров вокруг не было видно ничего, кроме голубой Атлантики и чистого неба.

От рубки управления до прогулочной палубы идти было довольно долго, и когда появился младший лейтенант Армстронг, скрывавший досаду под вежливой, но отнюдь не подобострастной маской, объект находился меньше чем в тридцати пяти километрах от корабля. Линдсей показал на экран.

– Посмотрите! – просто произнес он.

Младший лейтенант Армстронг посмотрел. Несколько мгновений стояла тишина. Затем раздался сдавленный возглас, и Армстронг подпрыгнул как ужаленный. Снова наклонившись, он потер экран рукавом, будто пытаясь стереть с него что–то, чего там не должно быть. Вскоре он спохватился, глуповато улыбнулся Линдсею и подошел к иллюминатору.

– Там ничего нет. Я смотрел, — сказал Линдсей. Оправившись от первого потрясения, Армстронг начал действовать с похвальной проворностью. Вновь подбежав к радару, он открыл крышку пульта своим ключом и поспешно подкрутил несколько регуляторов. Луч, идущий от центра экрана, начал вращаться быстрее, давая менее прерывистую картину.

Теперь изображение выглядело намного более четким. Яркое ядро действительно пульсировало, а вдоль расходящихся от него нитей медленно двигались слабо светящиеся огоньки. Зачарованно глядя на экран, Линдсей вдруг вспомнил, как однажды видел амебу под микроскопом. Видимо та же самая мысль пришла в голову и младшему лейтенанту.

– Оно… похоже, оно живое! – недоверчиво прошептал тот.

– Похоже, так и есть. Что это, по–вашему? Армстронг отреагировал не сразу.

– Я как–то читал, что Эпплтон или кто–то еще нашел участки ионизации в нижних слоях атмосферы. Вот такой участок – единственное, чем это может быть.

– Но его структура! Как вы это объясните? Армстронг пожал плечами.

– Не знаю, — честно ответил он.

Теперь объект находился прямо под ними, и его скрыла слепая область в центре экрана. Ожидая, когда объект появится, они вновь посмотрели на океан внизу. Тот, как и прежде, был совершенно чист. Но радар не мог лгать. Что–то должно было там быть…

Когда минуту спустя объект появился опять, он уже быстро исчезал, словно полная мощность передатчика радара разрушила в нем внутренние связи. Нити рвались, и прямо на глазах овал длиной в двадцать километров начал распадаться. В этом зрелище было нечто, внушавшее благоговейный ужас, и по какой–то непостижимой причине Линдсей ощутил приступ жалости, будто стал свидетелем смерти гигантского зверя. Он сердито тряхнул головой, но никак не мог избавиться от подобной мысли.

В тридцати пяти километрах от них ветер рассеял последние следы ионизации. Вскоре и человеческий глаз, и радар видели лишь ровную поверхность Атлантики, безостановочно мчавшуюся на восток, и казалось, словно никакая сила не могла нарушить эту гладь.

А возле экрана двое молча встретились глазами, и каждый боялся предположить, что на уме у другого.

ВНУТРЕННИЕ ОГНИ.

– Взгляни, — самодовольно сказал Карн, — это заинтересует тебя.

Он подтолкнул мне бумаги, которые читал все это время и я в энный раз решил попросить его перевода, а если не удастся добиться желаемого, самому перевестись в другой отдел.

– О чем это? – спросил я устало.

– Длинное сообщение от доктора Маттеуса из Министерства науки. Ну–ка, прочти его.

Без большого энтузиазма я начал просматривать досье, а несколько минут спустя поднял глаза и неохотно признал:

– Возможно, ты и прав – на этот раз. И вновь молча углубился в чтение…

Мой дорогой министр! – (Начиналось письмо.) – По вашей просьбе представляю свое специальное сообщение об экспериментах профессора Хенкока, давших столь неожиданные потрясающие результаты. У меня нет времени привести записи в подобающий вид, поэтому посылаю их в том виде, в каком они имеются.

Поскольку многие предметы требуют вашего внимания возможно, я коротко суммирую наши с профессором Хенкоком действия. До 1955 года профессор возглавлял Кельвиновскую кафедру инженерной электроники в Университете Брендона, от которого он получил разрешение на неограниченное отсутствие для завершения работы. В этих исследованиях к нему присоединился покойный доктор Клейтон, некогда возглавлявший отдел геологии в Министерстве топлива и энергетики. Их совместный труд финансировался грантами от Фонда Пола и Королевского общества.

Профессор надеялся разработать сонар для геологических исследований. Сонар, как вам известно, является акустическим эквивалентом радара, и хотя этот прибор менее известен, на самом деле он на несколько миллионов лет старше; достаточно сказать, что летучие мыши весьма эффективно используют его для обнаружения насекомых и ориентирования в ночное время суток. Профессор Хенкок предполагал посылать высокочастотные сверхзвуковые импульсы в недра земли и по ответным сигналам определять структуру пластов, залегающих на значительной глубине. Картинка должна выводиться на электронно–лучевую трубку, а вся система практически аналогична тому типу радара, который используется в авиации для просмотра земли сквозь облака.

В 1957 году оба ученых добились частичного успеха, но фонды их иссякли. В начале 1958 года они обратились непосредственно к правительству с просьбой о предоставлении целевой денежной субсидии. Доктор Клейтон указал на огромную ценность прибора, который позволит сделать нечто вроде рентгенограммы земной коры, а министр топлива, прежде чем передать материалы на наше рассмотрение, дал благоприятный отзыв. В это время опубликовали доклад Бернского комитета, и мы, желая избегнуть дальнейшей критики, всеми силами стремились по возможности безотлагательно рассматривать все заслуживающие внимания ситуации. Я отправился на встречу с профессором и незамедлительно представил благоприятный отзыв; первая выплата нашего гранта (С/543А/68) была произведена несколько дней спустя. С того времени я постоянно был в курсе исследований и до некоторой степени помогал техническими советами.

В экспериментах использовалось довольно сложное оборудование, но принципы его действия необычайно просты. Очень короткие, но необыкновенно мощные импульсы сверхзвуковых волн генерируются при помощи специального трансмиттера, который постоянно вращается в резервуаре, наполненном тяжелой органической жидкостью. Луч, воздействующий на землю и «сканирующий» ее подобно лучу радара, улавливает эхо. При помощи весьма хитроумного циркуляционного механизма я воздержусь от искушения его описать — эхо с любой глубины подвергается селекции, и таким образом на экране электронно–лучевой трубки обычным путем выстраивается изображение исследуемого пласта.

Когда я впервые встретился с профессором Хенкоком, его аппаратура была еще довольно примитивной, но он смог показать мне строение скалы, находящейся на глубине не в одну сотню метров, и мы ясно разглядели часть Линии Баккера проходящей вблизи от его лаборатории. Большую часть успеха профессора можно отнести на счет чрезвычайной интенсивности звуковых импульсов: почти с самого начала он мог генерировать пиковую мощность в несколько сотен киловатт, и почти все они направлялись в землю. Находиться поблизости от тратсмиттера оказалось небезопасно — я заметил, что почва вокруг него сильно нагревалась. Меня немало удивило огромное количество птиц вокруг, но вскоре я обнаружил, что их привлекли сотни лежавших на земле мертвых червей.

Ко времени смерти доктора Клейтона в 1960 году уровень мощности оборудования превышал один мегаватт, и оно могло предоставить абсолютно четкую картину пласта, залегавшего на глубине два километра. Доктор Клейтон соотнес результаты с данными географических исследовании и развеял любые сомнения в ценности полученной информации.

Гибель доктора Клейтона в автомобильной катастрофе стала для всех огромной трагедией. Он всегда оказывал уравновешивающее воздействие на профессора, которого никогда особенно не интересовало практическое применение его разработок. Вскоре после смерти доктора я обратил внимание на огромные изменения во взглядах профессора, и несколько месяцев спустя он поделился со мной новыми замыслами. Я попытался убедить его опубликовать результаты (он уже потратил свыше пятидесяти тысяч фунтов, и вновь возникли сложности с Общественой счетной комиссией), но он попросил предоставить ему еще немного времени. Полагаю, его намерения лучше прояснят его же собственные слова, которые я помню очень явственно, поскольку они с особенной четкостью выражали идеи профессора.

– Задавались ли вы когда–либо вопросом, — говорил он, — как в действительности выглядит наша Земля изнутри? Своими колодцами и шахтами мы только поцарапали ее поверхность, а то, что лежит под ними, знакомо нам не лучше, чем обратная сторона Луны.

Мы знаем, что Земля невероятно твердая — гораздо тверже, чем можно судить по скалам и почве ее коры. Ядро, вероятно, окажется твердым металлом, но пока это не предмет обсуждения. Даже на глубине двадцати километров давление может достигнуть примерно пяти тонн на квадратный сантиметр, а температура — подняться до нескольких сотен градусов. При мысли о том, что представляет собой центр, буквально кружится голова: давление, вероятно, возрастает до тысяч тонн на квадратный сантиметр. Странно подумать, что через два или три года мы достигнем Луны, но, даже добравшись до звезд, мы все еще не приблизимся к аду, находящемуся на глубине семи тысяч километров под нашими ногами. Сейчас я могу распознавать эхо с глубины в три с половиной метра, но за несколько месяцев надеюсь довести мощность трансмиттера до десяти мегаватт. Я верю, что при такой мощности расстояние может быть увеличено до двадцати километров, но и это еще не предел.

Меня впечатлили его слова, но в то же время я ощутил некий скепсис.

– Это прекрасно, — сказал я. — Но, безусловно, чем дальше вниз вы зайдете, тем меньше увидите. Давление сделает любые пустоты невозможными, и на глубине нескольких километров образуется гомогенная масса, становящаяся все тверже и тверже.

– Вполне возможно – согласился профессор. — Но я смогу многое узнать из трансмиссионных характеристик. В любом случае, посмотрим, когда мы туда доберемся!

Это было четыре месяца назад; а вчера я воочию увидел результат исследований. Когда я откликнулся на его приглашение, профессор выглядел крайне возбужденным, но не дал мне ни малейшего намека на то, открыл ли он что–либо. Он показал мне усовершенствованное оборудование и вынул новый приемник из резервуара. Чувствительность датчиков изрядно повысилась, и одно это эффективно удваиваю расстояние, не считая увеличенной мощности трансмиттера. Странно было наблюдать за медленно вращавшейся стальной конструкцией, сознавая при этом, что она в данный момент обследует области, до которых, невзирая на их близость, человек никогда не сможет добраться.

Когда мы вошли в помещение, где находились дисплеи, профессор выглядел странно молчаливым. Он включил трансмиттер, и, несмотря на то что прибор находился в сотне метров от нас, я ощутил неприятную дрожь. Засветилась электронно–лучевая трубка, и медленно вращавшаяся конструкция вывела изображение, которое я столь часто видел раньше. Сейчас, однако, четкость была значительно выше благодаря увеличенной мощности и чувствительности прибора. Я повернул регулятор глубины и сфокусировался на метро, которое явственно просматривалось в виде темной линии, проходящей через слабо светящийся экран. Пока я наблюдал, он словно бы подернулся дымкой. Я понял, что прошел поезд.

Я поспешил продолжить спуск. Хотя мне не раз приходилось видеть эту картину, зрелище проплывавших мимо огромных светящихся масс и осознание того, что передо мной навсегда погребенные скалы, возможно обломки ледников пятидесяти тысячелетней давности, вызывали в душе сомнения в реальности происходящего. Доктор Клейтон создал карту, благодаря которой мы могли идентифицировать разнообразные пласты, и вскоре я понял, что нахожусь в слое аллювиальной породы и вхожу в огромный пласт глины, удерживающий городские артезианские воды. Но и эти слои остались позади, и я, пройдя коренную породу, оказался на глубине почти в два километра от поверхности.

Картина все еще выглядела четкой и яркой, хотя смотреть было почти не на что, поскольку в структуре Земли происходило мало изменений. Давление поднялось уже до тысячи атмосфер, еще немного, и существование любой пустоты станет невозможным, поскольку даже сами скалы начнут плавиться. Я продолжал спуск, километр за километром, но на экране виднелась только бледная дымка, изредка нарушаемая эхом, отражавшимся от рудных жил или вкраплений более твердого материала. С увеличением глубины они встречались все реже и реже или , возможно, становились такими маленькими, что их нельзя было разглядеть. Масштаб изображения, разумеется продолжал увеличиваться, и теперь оно охватывало многокилометровую территорию. Я чувствовал себя летчиком, с огромной высоты глядящим на землю сквозь прореху в облаках. Осознав, в какую бездну заглянул, я на мгновение ощутил легкое головокружение. Не думаю, что когда–либо вновь смогу воспринимать мир как нечто абсолютно твердое.

На глубине двадцати километров я остановился и взглянул на профессора. В течение некоторого времени не происходило никаких изменений, и я знал, что сейчас скалы должны быть спрессованы в не имеющую резко выраженных особенностей гомогенную массу. Я быстро произвел мысленный подсчет и содрогнулся, осознав, что давление должно было достичь как минимум пяти тонн на квадратный сантиметр. Сканер теперь вращался очень медленно, поскольку слабому эху требовалось много секунд, чтобы пробиться назад с глубины.

– Ну, профессор, — воскликнул я, – поздравляю вас! Это необыкновенное достижение. Но мы, кажется, уже добрались до ядра. Не думаю, что произойдут еще какие–либо измения , прежде чем мы окажемся в самом центре.

Профессор криво улыбнулся.

– Продолжайте, — сказал он. — Вы еще не закончили.

В его голосе звучало нечто, изумившее и встревожившее меня. Какое–то мгновение я пристально вглядывался в его лицо, едва различимое в тусклом сине–зеленом свечении экранов.

– Насколько глубоко может проникнуть эта штука? – спросил я, вновь продолжая бесконечный спуск.

– Тридцать километров, — коротко ответил он. Откуда он знал это, оставалось только гадать, поскольку последняя особенность, которую я смог явственно разглядеть, находилась на глубине пятнадцати километров. Но я продолжал бесконечное падение сквозь скалы, сканер вращался все медленнее и медленнее, до тех пор пока ему не потребовалось свыше пяти минут на завершение полного оборота. Я слышал тяжелое дыхание профессора за спиной, а в какой–то момент спинка моего стула затрещала под его напряженно сжатыми пальцами.

Внезапно на экране вновь начали появляться слабые проблески. Я резко наклонился вперед, спрашивая себя, не были ли они первыми проявлениями металлического ядра мира. С агонизирующей медлительностью сканер описал гигантский угол, затем другой… И тут…

С криком «Боже мой!» я резко вскочил со стула и повернулся лицом к профессору. Лишь единожды в жизни я испытал подобное потрясение — когда пятнадцать лет назад, случайно включив радио, услышал о падении первой атомной бомбы. Тогда это было всего лишь неожиданным, но то, что происходило сейчас, казалось невероятным: на экране появилась рещетка и з тонких линий, которые многократно пересекались, образуя абсолютно симметричную сетку.

Помню, что в течение долгих минут я был не в силах вымолвить хоть слово и стоял, застыв от изумления, в то время как сканер успел завершить еще один оборот.

Профессор заговорил мягким, неестественно спокойным голосом:

– Я хотел, чтобы вы увидели это своими глазами, прежде чем я что–либо скажу. Сейчас изображение охватывает площадь диаметром более пятидесяти километров, а длина сторон тех квадратов – три или четыре километра. Обратите внимание, что вертикальные линии сходятся, а горизонтальные изгибаются в виде арок. Мы видим перед собой часть огромной конструкции из концентрических колец. Центр должен находиться за много километров к северу, возможно в районе Кембриджа. Насколько далеко это простирается в другом направлении, мы можем только догадываться.

– Ради всего святого, что это?

– Ну, оно явно искусственного происхождения.

– Невероятно! На глубине тридцати километров! Профессор вновь указал на экран.

– Видит бог, я старался изо всех сил, — сказал он. — Но мне не удается убедить себя в том, что природа могла создать что–либо подобное этому.

Мне было нечего сказать в ответ, и он продолжил:

– Я обнаружил это три дня назад, когда пытайся определить максимальный радиус действия приборов. Я могу продвинуться глубже, но всерьез опасаюсь, что структура, которую мы видим, настолько твердая, что не пропустит мое излучение дальше.

Я выдвинул дюжину теорий, но в конце концов остановился на одной. Мы знаем, что давление на этой глубине должно достигать восьми или девяти тысяч атмосфер, а температура достаточно высока, чтобы плавить скалы. Но нормальная материя является почти пустым пространством. Предположим, что там существует жизнь – не органическая жизнь, разумеется, но жизнь, базирующаяся на сгустившемся до определенной степени веществе, в котором частично или полностью отсутствует оболочка электронов. Вы понимаете, что я имею в виду? Подобным созданиям даже скалы на глубине три- - '//‹////// километров оказывают не большее сопротивление, чем '•о‹)‹1, а мы и весь наш мир должны казаться не более матери–а1Ы1ыми, чем привидения.

Тогда то, что мы видим…

Это город или нечто ему подобное. Вы видели его размеры, так что сами можете судить о построившей его цивилизации. Весь известный нам мир – океаны, горы и континенты – не более чем тонкая пленка, окружающая нечто, лежащее за пределами нашего понимания.

Некоторое время ни он, ни я не решались нарушить молчание. Вспоминается охватившее меня глупое чувство изумления, вызванное тем, что я оказался первым человеком в мире, узнавшим потрясающую правду – а я почему–то не сомневался, что это правда. И меня не переставал мучить вопрос: как отреагирует остальное человечество, когда открытие будет обнародовано?

Наконец я заговорил:

– Если вы правы, то почему они – кем бы они ни были – никогда не пытались вступить с нами в контакт?

Во взгляде профессора читалась изрядная доля сожаления.

– Мы считаем себя хорошими инженерами, — ответил он. – Ну и как мы можем до них добраться? Тем не менее я не вполне уверен, что контактов не было. Подумайте обо всех подземных созданиях, известных из мифологии, — тролли, кобольды и прочее. Нет, это абсолютно невозможно – беру свои слова обратно. И все же подобная идея наводит на размышления.

Все это время картина на экране оставалась неизменной все так же тускло мерцала потрясшая меня до глубины души сетка. Я попытался представить себе улицы, здания и тех, кто среди них разгуливал, — эти создания могли прокладывать путь сквозь раскаленные скалы, словно рыба сквозь воду. Поистине фантастика!… А затем я вспомнил невероятно низкий уровень температуры и давления, при которых существует человеческая раса. Да ведь это нас, а не их следует считать капризом природы, поскольку почти все вещества во вселенной способны выдерживать температуру в тысячи или даже миллионы градусов.

– Ну, – неуверенно сказал я – И что нам делать теперь?

Профессор возбужденно наклонился вперед.

– Для начат мы должны еще очень многое узнать, и все необходимо сохранить в глубокой тайне, пока мы не будем обладать более полной информацией. Можете представить себе панику, которая возникнет, если факты станут достоянием гласности? Разумеется, рано или поздно правда неизбежно откроется, но в наших силах выдавать ее постепенно.

Вы понимаете, что геологический аспект моих исследований теперь абсолютно не имеет значения. Первое, что мы обязаны сделать, это создать систему станций для определения протяженности структуры. Я предполагаю, что они должны располагаться с интервалом в двадцать километров по направлению к северу, но первую мне хотелось бы построить где–нибудь в южном Лондоне. Вся работа должна держаться в секрете, как это было при строительстве первой цепи радаров в конце тридцатых.

В то же время я собираюсь еще увеличить мощность моего трансмиттера. Я надеюсь, что смогу гораздо больше сузить излучение, таким образом изрядно повысив концентрацию энергии Но это повлечет за собой разного рода механические сложности, и мне понадобится большая помощь.

Я пообещал сделать все возможное для получения содействия в дальнейшем, и профессор выразил надежду, что скоро вы сами сможете посетить лабораторию. К докладу я прилагаю фотографию вида с экрана, которая, хоть и не столь четкая, как оригинал, сможет, я надеюсь, развеять сомнения в истинности наших наблюдений.

Я сильно опасаюсь, что наш грант Интерпланетарному обществу уже поставил нас на грань перерасхода средств за год, но абсолютно уверен, что даже полеты в космос в данный момент менее важны, чем безотлагательные исследования этого открытия, которое может оказать гигантское влияние на философию и будущее всего человечества.

Я откинулся назад и посмотрел на Карна. Многое в документе осталось для меня непонятным, но главные положения были достаточно ясны.

– Да, — сказал я. — Это оно! Где фотография?

Он протянул мне снимок. Качество оставляло желать лучшего, поскольку к нам попала далеко не первая его копия. Но изображенную на нем структуру я узнал немедленно и безошибочно.

– Они были великими учеными! – восхищенно воскликнул я. — Это Калластеон, все правильно. Итак, мы наконец добрались до истины, хотя нам и потребовалось на это три сотни лет.

– Что в этом удивительного? – спросил Карн. — Тебе ведь пришлось обработать горы материалов, которые мы должны были переводить и успевать копировать, прежде чем они рассыплются в прах.

Я некоторое время сидел молча, размышляя о чуждой расе, чьи останки мы изучали. Только однажды – и никогда вновь! – вышел я сквозь великое отверстие, проделанное нашими инженерами в Туманный Мир. Ощущение было пугающим и незабываемым. Многочисленные слои моего скафандра сильно затрудняли передвижение, и, несмотря на их прекрасные изоляционные свойства, я смог ощутить невероятный холод, исходивший от всего, что меня окружало.

– Какая жалость, — грустно заметил я, — что наше поколение полностью уничтожило их. Они были высокоразвитой расой, и мы могли бы многому у них научиться.

– Не думаю, что нас можно обвинить, — возразил Карн. — Мы никогда на самом деле не верили, что кто бы то ни было может существовать в таких жутких условиях почти полного вакуума и почти абсолютного нуля. С этим ничего нельзя было поделать.

Я не мог с ним согласиться.

– Я полагаю, что их более высокий интеллектуальный уровень уже ни у кого не вызывает сомнений. В конце концов, они открыли нас первыми. Все смеялись над моим дедом, когда он заявил, будто излучение, идущее из Туманного Мира, искусственного происхождения.

Карн пробежал щупальцами по рукописи.

– Мы, разумеется, обнаружили это излучение, — сказал он. — Обрати внимание на дату – как раз за год до открытия твоего деда. Профессор, должно быть, все–таки получил свой грант! Он мрачно рассмеялся. — Вероятно, он испытал немалое потрясение, увидев нас выходящими на поверхность.

Я смутно слышал его слова, поскольку внезапно меня охватило весьма неприятное чувство. Я подумал о тысячах километров скал, лежащих ниже великого города Калластеона, скал, которые становились горячее и тверже на протяжении всего пути до неведомого ядра Земли.

И тогда я повернулся к Карну.

– Не вижу ничего смешного, — тихо сказал я. — Возможно, следующей наступит наша очередь.

НАСЛЕДСТВО.

Когда мы вернулись на базу, Дэвид уже лежал в гипсе и, по уверений врача, чувствовал себя превосходно. Но нас он встретил весьма хмуро. – Как дела, Дэвид? – спросил я. – Нам сказали, что ты можешь считать себя заново родившимся?! – Конечно, если упадешь с высоты в двести пятьдесят километров и отделаешься только переломом ноги, надо, наверное, радоваться, – пробурчал он в ответ, – но боль от этого не меньше. Но из дальнейшего невнятного бормотания мы поняли, что больше всего обидели его тем, что бросились не к нему, а в пустыню к А–20. – Рассуждай здраво, Дэвид, – возразил Джимми Лэнгфорд. – Как только тебя подобрал вертолет, база радировала, что ты практически здоров. А вот А–20 могла разбиться в лепешку. – А–20 только одна, – вмешался я, – а пилоты–испытатели идут если не по копейке пара, то уж никак не дороже, чем на пятачок пучок. Дэвид глянул на нас из–под пушистых бровей и произнес что–то по–валлийски. – Он заклял тебя древним заговором друид, – пояснил мне Джимми. – И сейчас ты превратишься в лук–порей, а то и вовсе окаменеешь. Мы были еще взвинчены, и требовалось время, чтобы вновь стать серьезными. Даже стальные нервы Дэвида получили сильнейшую встряску, хотя он выглядел самым невозмутимым из всех нас. Что за его способностью сохранять спокойствие в самых невероятных положениях скрывается тайна всего происшедшего, я узнал много позже. А–20 упала в пятидесяти километрах от старта. Мы проследили весь ее путь по радару, так что место падения было известно нам с точностью до нескольких метров… только тогда мы еще не знали, что Дэвида в ракете уже не было. Первый тревожный сигнал поступил через семьдесят секунд после старта. А–20 поднялась на пятьдесят километров, и ее траектория почти совпадала с расчетной. Дэвид делал два километра в секунду – не очень много, но больше, чем кто–либо до него. И «Голиафу» полагалось уже отвалиться. А–20 была двухступенчатой ракетой. Вторая ступень состояла из крохотной кабины со складывающимися крыльями и при полной заправке горючим весила двадцать тонн. На пятьдесят километров ее поднимала двухсоттонная ракета–носитель. Израсходовав свое топливо, она отделялась и опускалась на парашюте. Тем временем верхняя ступень приобретала достаточную скорость, чтобы продолжать подъем, и на высоте шестисот километров переходила к орбитальному полету вокруг земного шара. Не помню, кто прозвал ракеты «Давидом» и «Голиафом», но клички были сразу же подхвачены и служили постоянным поводом для острот. Так все обстояло в теории, а на экране происходило что–то неладное, и мы сразу почуяли беду. Зеленое пятнышко достигло отметки, означавшей пятьдесят километров, и должно было распасться. Но этого не произошло. Опустошенный «Голиаф» не желал расстаться с «Давидом» и тащил его за собой обратно на Землю. А «Давид» был бессилен – его двигатели блокировала ракета–носитель. Секунд десять все это развертывалось у нас на глазах. Мы выждали ровно столько, сколько потребовалось, чтобы рассчитать новую траекторию, а потом залезли в вертолеты и помчались туда, где А–20 должна была упасть на землю. Конечно, мы не надеялись найти что–нибудь, кроме груды магниевого сплава, смятой так, точно по ней прошелся бульдозер. Мы знали, что «Голиаф» так же не может раскрыть парашют, как не может включить свои двигатели «Давид». Я, помнится, подумал, кто возьмет на себя тягостную обязанность доставить эту страшную весть Мэвис, но потом сообразил, что она слушает радио и сама узнает о случившемся. Мы едва поверили своим глазам, когда обнаружили обе ракеты целыми и невредимыми под огромным парашютом. Следов Дэвида нигде не было, но несколько минут спустя база радировала нам, что он нашелся. Наблюдатели второго поста уловили на экране слабый след его парашюта и выслали к месту приземления вертолет. Через двадцать минут Дэвид был в госпитале, но мы еще несколько часов хлопотали в пустыне вокруг ракет и договаривались об их доставке на космодром. Когда мы вернулись наконец на базу, нам доставило некоторое удовольствие видеть, что ненавистные научные обозреватели вместе с остальной толпой торчат пока за воротами. Отмахнувшись от них, мы поспешили в палату. Шок и сменившая его нежданная разрядка полностью выбили нас из колеи, и, точно расшалившиеся дети, мы долго не могли угомониться. Один Дэвид оставался невозмутимым. Свое чудесное спасение, равного которому не знала вся история человечества, он воспринимал как должное и досадливо морщился, наблюдая наше бурное веселье. – Ну, – спросил наконец Джимми, – что там у тебя случилось? – Это ваше дело выяснять, – ответил Дэвид. – «Голиаф» работал отменно, пока сжигал топливо. Затем я выждал положенные пять секунд, но он все не отрывался. Тогда я ударил по аварийному сбросу. Лампочки замигали, однако толчка я не почувствовал. Нажал еще несколько раз, но уже понимал, что старания мои напрасны. Я прикинул, что при имеющейся у меня скорости я еще минуты три буду подниматься, а еще через четыре образую воронку в пустыне. Итак, добрых семь минут жизни у меня оставалось – это, пользуясь твоим любимым выражением, если пренебречь сопротивлением воздуха. А оно может подарить мне еще пару минут. Я знал, что парашют раскрыться не может, а крылья «Давида» не выдержат такого груза, как «Голиаф». Две минуты я потратил на поиск выхода из того печального положения, в котором оказался. Хорошо, что я заставил тебя расширить тот воздушный шлюз. Я через него едва протиснулся. Прикрепив к замку конец спасательного каната, прополз вдоль корпуса до места стыка обеих ракет. Открыть парашютный отсек снаружи невозможно, но я предусмотрительно захватил из кабины аварийный топорик. И магниевое покрытие, конечно, не устояло. Не прошло и нескольких секунд, как парашют был вытащен наружу. Я полагал, что здесь должно быть хоть какое–то сопротивление воздуха, но его не было и в помине. Оставалось только надеяться, что, когда мы достигнем атмосферы, купол раскроется, лишь бы материя не зацепилась за поврежденный металл и не изорвалась. Кончив работу, я впервые огляделся. Видимость была неважной, Потому что запотело стекло скафандра (кстати, обрати внимание на это обстоятельство). К северу была видна Сицилия и часть основной территории Италии. На юге до самого Бенгази простирался берег Ливии. Подо мной была земля, на которой сражались некогда Александр, Монтгомери, Роммель. Меня поразило, что эти бои вызвали тогда столько шума. Я недолго оставался снаружи: через три минуты ракета должна была войти в атмосферу. Последний раз глянув на обвисший как тряпка парашют, я расправил, насколько возможно, стропы и залез обратно в кабину. Надо было еще слить с «Давида» горючее, что я и сделал: сначала избавился от кислорода, а как только он рассосался, вылил спирт. Эти три минуты показались мне чертовски долгими. Первый слабый звук я услышал, когда был уже в двадцати пяти километрах от земли. Тут до меня донесся свист на очень высокой ноте, но совсем тихий. Глянув в иллюминатор, я увидел, что стропы парашюта натягиваются и купол понемногу начинает раскрываться. Одновременно ко мне возвратилось ощущение собственного веса. Я пролетел в свободном падении больше двухсот километров, и, если вовремя приземлиться, перегрузки в среднем составят десять «g», а иногда вдвое больше. Но пятнадцать «g» у меня уже как–то было, причем по менее значительному поводу. Итак, я принял двойную дозу динокаина и ослабил шарниры кресла. Помню, как подумал еще, но выпустить ли крылышки у «Давида», но решил, что они не помогут. А потом я, должно быть, потерял сознание. Когда снова пришел в себя, было очень жарко, весил я нормально, но почти не владел своим телом. Все у меня болело и ныло, а тут еще, как назло, кабина отчаянно вибрировала. С превеликим трудом дотянулся до иллюминатора и увидел, что пустыня стремительно приближается. Ощущение было не из приятных. Большой парашют свое дело сделал, но я подумал, что толчок будет, пожалуй, сильнее, чем хотелось бы. Так что я прыгнул. По вашим рассказам выходит, что мне было бы лучше остаться на корабле, но не думаю, что вправе жаловаться. Некоторое время мы сидели молча. Потом Джимми как бы мимоходом заметил: – Акселерометр показывает, что перегрузка дошла у тебя до двадцати одного «g». Правда, лишь на три секунды. В основном же перегрузки были между двенадцатью и пятнадцатью «g». Дэвид, казалось, не слышал, и я спустя немного сказал: – Ну мы не можем дольше задерживать репортеров. Как ты? Готов принять их? Дэвид поколебался. – Нет, – сказал он. – Не сейчас. Увидев выражение наших лиц, он энергично помотал головой. – Нет, – сказал он решительно. – Совсем не то, что вы думаете. Я готов хоть сейчас полететь снова. Но мне хотелось бы просто немного побыть одному и подумать. Вы считаете, что я человек без нервов, – продолжал он, – и готов идти на риск, не заботясь о последствиях. Ну это не совсем так, и я хотел бы, чтобы вы поняли почему. Я никогда ни с кем об этом не говорил, даже с Мэвис. Вы знаете, я не суеверен, но у большинства материалистов есть свои тайные слабости, даже если они не хотят сознаваться в этом. Много лет назад мне приснился странный сон. Сам по себе он ничего не значил бы, но позднее мне стало известно, что подобные истории описаны двумя другими людьми. Одну из этих историй вы, возможно, читали, потому что автор ее Дж.У. Данн. В своей первой книге «Эксперимент со временем» он рассказывает, как однажды ему приснилось, будто он сидит в очень странной машине с крыльями, у непонятных приборов, а годы спустя, когда он испытывал свой самолет, эта же сцена произошла с ним наяву. Обратите внимание, что сон, о котором я вам говорил, приснился мне раньше, чем я прочел книгу Данна. И понятно, что описанная им история произвела на меня определенное впечатление. Но еще более значительным показался мне другой случай. Вы, конечно, слышали об Игоре Сикорском, конструкторе первых коммерческих летательных аппаратов дальнего следования, так называемых «клипперов». Так вот, в своей автобиографической книге, названной «История крылатого С», он рассказывает о сне, похожем на сон Данна. Сикорскому приснилось, что он идет по длинному коридору, и по обе стороны от него какие–то двери, над головой горят электрические лампочки, а пол под ногами вибрирует, так что Сикорский чувствовал: все это происходит в воздухе. Между тем тогда никаких самолетов еще и в помине не было и мало кто верил, что они вообще возможны. Сон этот, как и сон Данна, сбылся много лет спустя, когда Сикорский испытывал свой первый «клиппер». Дэвид, смущенно улыбнувшись, продолжал: – Вероятно, вы уже догадались, что за сон видел я. Учтите, я не находился бы под постоянным впечатлением этого сна, ни будь двух столь сходных случаев. Мне снилось, что я нахожусь в пустой комнатке без окон. Кроме меня, там было еще двое людей в костюмах, которые я тогда принял за водолазные. Я сидел перед странной приборной доской, в которую был вмонтирован круглый экран. На экране я видел какое–то изображение, но в то время оно было мне непонятно, так что я забыл его. Помню только, что я обернулся к своим спутникам и сказал: «Пять минут до старта, ребята!» Впрочем, за точность слов не могу поручиться. Больше ничего не было, так как в этот момент я проснулся. С тех пор как я стал летчиком–испытателем, тот сон не дает мне покоя. Нет, я неправильно выразился. Напротив, он внушает мне уверенность, что со мной ничего не случится… по крайней мере пока я не окажусь в кабине вместе с теми двумя людьми. Что будет потом, я не знаю. Но теперь вам понятно, почему я чувствовал себя в полной безопасности, когда летел вниз в А–20 так же, как и тогда, когда совершил вынужденную посадку в А–15. Ну вот, теперь вы все знаете. Можете смеяться, если угодно: иногда я и сам над собой смеюсь. Но одно могу сказать: даже если все это чепуха, лично для меня тот сон очень важен, потому что благодаря ему я не испытываю страха в минуты опасности. Мы не смеялись, а немного погодя Джимми спросил: – Те двое… ты не узнал их? Дэвид с некоторым сомнением ответил: – Я никогда над этим не задумывался. Не забывай, они были в скафандрах и лиц их я хорошо не видел. Но, по–моему, один из них был похож на тебя, хотя и выглядел много старше, чем ты теперь. Боюсь, Артур, что тебя там не было. Извини. – Рад это слышать, – сказал я. – Я уже говорил тебе, что предпочитаю оставаться на земле, чтобы потом выяснить причины аварии. Меня эта роль вполне устраивает. Джимми встал. – О'кэй, Дэвид, – сказал он. – Пойду займусь этой шайкой репортеров. А ты поспи – со сновидениями или без. Кстати, А–20 через неделю будет готова повторить старт. Мне думается, она будет последней химической ракетой: говорят, атомные двигатели уже почти сконструированы. Мы никогда больше не говорили о том сне Дэвида, но, думаю, ни один из нас о нем не забывал. Три месяца спустя Дэвид поднялся в А–20 на шестьсот восемьдесят километров – рекорд, который никогда не будет побит машиной такого типа, потому что никто не станет больше выпускать химических ракет. Ничем не примечательная посадка Дэвида в долине Нила ознаменовала собой конец данной эпохи. Прошло еще три года, прежде чем была готова А–21. По сравнению со своими громадными предшественницами она выглядела совсем крохотной, и трудно было поверить, что она ближе всех них к космическим кораблям будущего. Надо сказать, что к этому времени мы оба – Джимми и я – уже разделяли веру Дэвида в его счастливую судьбу. Я помню последние слова, сказанные Джимми перед закрытием наружного люка: – Теперь уже недолго, Дэвид, до полета втроем. И я знал, что он лишь наполовину шутит. Мы видели, как А–21 медленно по крупной спирали взбирается ввысь совсем иначе, чем все прежние ракеты. Теперь уже не нужно было беспокоиться о преодолении земного тяготения с помощью подсобных средств – ядерное топливо находилось в самой ракете, и Дэвид не спешил. Машина продолжала еще медленно подниматься, когда я потерял ее из виду и прошел на наблюдательный пункт. Я вошел туда в тот момент, когда изображение на экране радара уже гасло, а звук взрыва донесся до меня чуть позднее. И на этом жизнь Дэвида оборвалась, несмотря на его вещий сон. Следующее мое воспоминание относится ко времени, когда вертолет Джимми, оставив справа вдали Сноудон, устремился в Конвей–Вэлли. Мы никогда раньше не бывали в доме у Дэвида, и предстоящий визит совсем нам не улыбался. Но уж это мы обязаны были сделать. Пока внизу расступались горы, мы говорили о внезапно омраченном будущем и гадали, что теперь будет. Потрясение усиливалось тем, что Дэвид внушил нам свою веру глубже, чем мы до сих пор осознавали. А она оказалась напрасной. Мы не знали, что будет делать Мэвис, и обсуждали будущее мальчика. Ему сейчас было, должно быть, лет пятнадцать, но я очень давно не видел его, а Джимми и вовсе никогда с ним не встречался. Дэвид говорил, что сын собирается стать архитектором и у него находят способности к этому. Мэвис держалась спокойно и собранно, но заметно постарела со времени нашей последней встречи. Мы поговорили о делах и о завещательных распоряжениях Дэвида. Мне еще не приходилось выступать в роли душеприказчика, но я старался делать вид, что хорошо во всем этом разбираюсь. Мы как раз перешли к разговору о мальчике, когда наружная дверь хлопнула и он вошел. Мэвис окликнула его, и мы услышали его медленно приближающиеся шаги. Он явно не жаждал встречи с нами, и глаза его, когда он наконец появился, были красными от слез. Я забыл, как сильно он похож на отца, а Джимми тихо охнул. – Привет, Дэвид, – сказал я. Но он на меня и не глянул. Он пристально смотрел на Джимми с тем особым выражением, с каким смотрят на человека, которого где–то видели, но не могут вспомнить где. И вдруг я понял, что юный Дэвид никогда не станет архитектором.

ПРОКЛЯТИЕ.

Триста лет стоял этот город на берегу реки, приумножая славу свою во всем мире. Время лишь слегка коснулось его: до него доходили известия о таких, например, далеких друг от друга событиях, как гибель Армады и крах Третьего рейха, но ни одна из войн человеческих не затронула его самого.

И вот он исчез, словно его никогда и не было. В одно мгновение создававшиеся веками человеческие ценности были сметены с лица земли. С большим трудом еще можно было различить на этой превращенной в стекло земле следы пролегавших здесь когда–то улиц, но от строений не осталось ни следа. Бетон или сталь, пластмасса или мореный дуб в минуту гибели, в минуту взрыва они все оказались равны, не успели даже загореться: взрывная волна прошлась по ним, и прекратилось их существование. Всепожирающая полусфера огня разверзлась над мирными полями, и из самой ее сердцевины возник, извиваясь, джинн, тот самый, видение которого столь долго преследовало умы человеческие, – любуйтесь, вот каков результат!

Ракета была шальная, из тех, что, может быть, и совсем не должна была взорваться. И куда она была нацелена, неизвестно. Совершенно очевидно только, что не на Лондон: Лондон давно перестал быть военным объектом. Лондон вообще перестал быть объектом. Лондон давно не существовал. Вот уж много лет назад некие люди, выполняя долг, подсчитали, что для уничтожения этой небольшой деревушки потребуется не более трех водородных бомб. Другие, послав двадцать просто, по–видимому, немного переусердствовали.

Но эта была не из тех двадцати, так основательно выполнивших задачу. Ее происхождение и назначение неизвестны: пересекла ли она пустынные просторы Арктики или воды Атлантики, проскользнув над ними высоко в небе, никто не ответит на этот вопрос, да и едва ли много найдется людей, кому это было бы интересно. Однако раньше были люди, которые все знали о таких вещах, издалека наблюдали полет огромных снарядов и посылали навстречу им свои ракеты. Нередко высоко над Землей, там, где небо черно и где одинаково светят солнце и звезды, они достигали места назначенной встречи. Тогда на минуту расцветал неописуемой яркости цветок, и в космос летела весть, которую спустя столетия примут и поймут другие глаза, нечеловеческие.

Но такое случалось лишь в начале войны – много воды утекло с тех пор. Ни защитников, ни врагов не стало, они оставались в живых ровно столько, сколько было нужно для выполнения своего долга. Больше никто не запускал ракет.

На Землю падали те, которые были посланы по секретным траекториям много раньше. Теперь они возвращались, неуправляемые и инертные, так и не дождавшись команд. Одна за другой они сваливались на землю – куда попало, но больших страданий уже не могли причинить ей.

Река вышла из берегов: где–то внизу по течению покорежило взрывом землю, и путь к морю ей был перекрыт. Пыль еще опускалась мелким дождем на землю – он еще долго будет идти, даже тогда, когда вернутся в этот мир, в древнюю свою колыбель жизни, человеческие города. Небо преобразилось – оно теперь не было абсолютно черным, на западе солнце опускалось в грозную гряду облаков.

Здесь, на берегу реки, стояла церковь, и хотя от здания ничего не осталось, уцелели надгробия, которые веками собирались вокруг нее. Теперь надгробные плиты лежали параллельными рядами, сдвинутые со своих могил силой взрыва, с немым укором указывая, как проходила взрывная волна. Одни почти слились с землей, другие раскололись и вспузырились от страшного жара, но на многих сохранились надписи, втуне повествовавшие о Человеке.

Свет погас на западе, пропало и странное малиновое свечение на небе. Но свободно прочитывались слова на плитах, освещенные ровным, немигающим светом радиации, невидимым при свете дня и достаточно сильным, чтобы отогнать ночную тьму. Земля горела, свет отражался от высоких облаков. По ее мерцающей поверхности лентой вилась, все шире разливаясь, река; вода заливала землю, но и сквозь нее пробивалось свечение. Пройдут, возможно, десятилетия, пока погаснет этот свет, и целые столетия, прежде чем возродится жизнь.

Воды робко коснулись надгробия, более трех столетий пролежавшего возле ныне исчезнувшего алтаря. Храм, укрывавший камень столько долгих лет, и на прощание защитил его, и лишь то, что он потерял цвет, говорило о силе пламени, пронесшегося над ним. В призрачном свете умирающей Земли на нем еще можно было прочитать слова на староанглийском, хотя вода поднималась все выше и вот уже мелкой рябью плескалась на камне. Эпитафия, на которую взирали многие миллионы человеческих глаз, строчка за строчкой исчезала под натиском всепобеждающих вод. Еще различались отдельные буквы, но вот исчезли и они, исчезли навсегда.

Во имя Бога, друг любезный, воздержись.

И прах, здесь похороненный, не трогай.

Благословен будь тот, кто камень пощадит,

И проклят, кто останки мои тронет[8].

Отныне и во веки веков ничто не потревожит сон поэта под покровом темного, безмолвного Эвона, который ищет себе новый выход к морю.

ЭКСПЕДИЦИЯ НА ЗЕМЛЮ.

Никто не помнил, когда племя отправилось в долгое странствие: огромные холмистые равнины, на которых поначалу поселились эти люди, теперь стали для них полузабытым сном. Уже много лет Шэн и его соплеменники стремительно продвигались по стране невысоких холмов и сверкающих озер, и теперь впереди виднелись горы. Этим летом предстояло пересечь их, чтобы проникнуть в южные земли; нельзя было терять времени.

Белый ужас, который спустился с полюсов, размалывая в пыль материки и замораживая самый воздух перед собой, отставал от них лишь на один дневной переход. Шэн усомнился, могут ли ледники перехлестнуть через горы, и в его сердце затеплился слабый огонек надежды. Горы могут оказаться преградой, о которую будут тщетно биться безжалостные льды. Как гласит старинное предание, в южных странах народ Шэна наконец найдет убежище.

Несколько недель ушло на то, чтобы отыскать проход между горами, по которому могли бы двигаться люди и животные. К середине лета племя расположилось в уединенной долине, где воздух был разрежен, а звезды сияли с невиданной яркостью. Лето было уже на исходе, когда Шэн взял двух своих сыновей и. пошел с ними вперед обследовать путь. Три дня поднимались и спускались они по кручам и три ночи спали, как попало, на холодных скалах. А на четвертое утро перед ними оказался пологий подъем, который привел их к пирамиде из серых камней, сложенной теми, кто проходил здесь много веков назад.

Когда они приблизились к маленькой пирамиде, Шэна охватила дрожь, но не от стужи. Сыновья остановились за его спиной. Никто не произносил ни слова: слишком торжественным было это мгновение. Вскоре они узнают, насколько основательны их надежды.

К востоку и западу горы раздвигались, как бы обнимая страну, лежащую в низине. На много километров тянулась холмистая равнина. По ней гигантскими петлями змеилась могучая река. На этой плодородной почве племя могло бы выращивать хлеб, будь оно уверено, что отсюда не придется сниматься до сбора урожая.

Тогда Шэн обратил взор на юг и увидел, что все их надежды рухнули. Ибо там, на краю света, в небе переливалось смертоносное сияние, какое он так часто видел на Севере, – отблеск льдов, скрытых за линией горизонта.

Пути вперед больше не было. Все эти годы, пока люди бежали с севера, ледники с юга ползли им навстречу. И теперь беглецы скоро будут раздавлены движущимися стенами льда…

Южные ледники доползли до гор лишь при жизни следующего поколения. В последнее лето потомки Шэна перенесли священные сокровища племени к одинокой каменной пирамиде, откуда открывался вид на равнину. Льды, некогда блиставшие на горизонте, теперь были почти у их ног. К весне они начнут дробиться о горы.

Никто уже не понимал значения сохраненных сокровищ. Они были связаны с прошлым, слишком далеким, чтобы его поняли люди, жившие теперь. Их происхождение терялось во мгле, окружавшей Золотой век, и никто уже не расскажет о том, какими путями они в конце концов перешли во владение этого скитальческого племени. Ибо это был бы рассказ о цивилизации, канувшей в вечность.

Некогда в сохранении этих жалких реликвий был какой–то смысл, но теперь он был уже давно утрачен; их стали считать священными. Шрифт в древних книгах выцвел несколько столетий назад, но многие места были еще различимы. Если бы только нашелся человек, способный их прочесть! Однако много поколений сменилось, с тех пор как прекратился какой–либо спрос на таблицы семизначных логарифмов, атлас мира и партитуру Седьмой симфонии Сибелиуса, отпечатанную, согласно титульному листу, Г. К. Чу с сыновьями в городе Пекине в 2371 году нашего летосчисления.

Древние книги были благоговейно уложены в небольшой склеп, сооруженный для них. Там же хранились самые разнообразные вещи: золотые и платиновые монеты, разбитый телеобъектив, ручные часы, люминесцентная лампа, микрофон, электрическая бритва, несколько миниатюрных электронных ламп – обломки высокой цивилизации, сгинувшей навсегда. Все эти предметы были тщательно упакованы. Затем к ним присоединили еще три реликвии, наименее понятные, а потому наиболее почитаемые.

Первая представляла собой странной формы кусок металла, местами изменившего цвет от сильного нагрева. Это был, пожалуй, самый трогательный из всех собранных здесь символов прошлого, ибо он рассказывал о величайшем достижении Человека и о будущем, которое он, быть может, предвидел. Подставка красного дерева, на которой крепился металл, была украшена серебряной пластинкой с надписью:

«Запасной зажигатель к правому реактивному двигателю космического корабля «Утренняя звезда» (Земля – Луна), 1985 год».

Вторая была чудом древней науки: сфера из прозрачного пластика с внедренными в нее странными кусками металла. В центре сферы находилась маленькая капсула из синтетического радиоактивного вещества. Она была окружена особыми экранами, которые преобразовывали коротковолновое излучение в длинноволновое. Пока материал оставался активным, сфера могла служить маленьким радиопередатчиком, излучающим энергию по всем направлениям. Таких сфер было изготовлено лишь несколько. Они были чем–то вроде постоянных маяков для указания орбит астероидов. Однако, Человек не добрался до астероидов, и маяки остались неиспользованными.

Третьей реликвией была круглая жестянка, очень широкая, но неглубокая. Она была надежно запаяна, и, когда ее встряхивали, внутри что–то дребезжало. По верованиям племени, вскрытие этой жестянки принесло бы несчастье, и никто не знал, что в ней заключено одно из величайших произведений искусства, созданное около тысячи лет назад.

Работа была окончена. Двое мужчин уложили камни на прежнее место и начали спускаться с горы. Человек до последних дней не переставал думать о будущем и пытался сохранить хоть что–нибудь для потомства.

В эту зиму огромные массы льда впервые– штурмовали горы, наступая с севера и с юга. После первого же натиска предгорья были сокрушены и стерты с лица Земли. Но горы стояли твердо, и, когда пришло лето, ледники немного отодвинулись.

Так из зимы в зиму битва продолжалась, и грохот лавин, скрежет дробящихся камней и взрывы раскалываемого льда сотрясали воздух. Никакие войны Человека не могли сравниться по своей ожесточенности с этим сражением, охватившим всю поверхность земного шара!

Наконец приливные волны льдов, смирившись, начали медленно сползать с гор, так и не покорившихся им., Но долины и перевалы все еще были сжаты мертвой хваткой. Сражение окончилось вничью: ледники встретили достойного противника.

Это произошло слишком поздно, и уже не могло принести пользу Человеку.

Век сменялся веком. И вот случилось то, что должно случиться хоть раз за историю каждого мира Вселенной, как бы далек и пустынен он ни был…

Прибыл корабль с Венеры. Он опоздал на пять тысяч лет, но его экипаж не знал об этом. Когда корабль находился на расстоянии многих миллионов километров, венериане увидели в телескопы чудовищный покров льда – из–за него Земля казалась самым ярко сверкающим небесным телом после Солнца. Там и сям по ослепительному покрову расплывались черные пятна. Так были обнаружены почти погребенные льдами горы. И это было все.

Волнующиеся океаны, равнины и леса, пустыни и озера – все, что составляло мир Человека, – было пленено льдом, может быть, навсегда.

Корабль приблизился к Земле менее чем на тысячу километров, перейдя на круговую орбиту. Пять суток он кружил над планетой. Его фотокамеры запечатлели все, что только можно было увидеть, а сотни приборов собрали столько информации, что венерианским ученым предстояло затратить на ее обработку годы труда. Посадка на планету не входила в их намерения, казалась бесполезной. Но на шестые сутки картина изменилась. Панорамный индикатор уловил ничтожную радиацию маяка, который существовал уже пять тысяч лет. Долгие века он посылал сигналы, которые постепенно слабели, так как слабело его радиоактивное сердце.

Монитор синхронизировался с частотой маяка. В кабине управления раздался настойчивый звонок, требовавший внимания. Немного позже венерианский корабль сошел с орбиты и спланировал на Землю, направляясь к цепи гор, все еще гордо высившихся надо льдом, и к памятнику из серых камней, которого почти не коснулось время.

Гигантский диск Солнца яростно пылал в небе Венеры. Теперь оно очистилось от тумана; исчезли облака, ранее скрывавшие планету.

Какая–то сила, изменив радиацию Солнца, обрекла на гибель одну цивилизацию и дала жизнь другой. Менее пяти тысяч лет назад полудикое население Венеры впервые увидело Солнце и звезды. Земная наука начинала с астрономии – то же самое произошло и на Венере. В этом теплом и богатом мире, которого Человек никогда не видел, развитие пошло невероятно быстро.

Может быть, венерианам повезло: они не знали средневековья, которое на тысячу лет сковало Человека. Жители Венеры избежали долгого, окольного пути изучения химии и механики и сразу открыли основные законы физики излучений. За то время, которое потребовалось Человеку, чтобы шагнуть от пирамид к ракетному космическому кораблю, венериане проделали путь от освоения земледелия до открытия антигравитации – тайны, так и не постигнутой Человеком.

Теплый океан, который все еще нес в себе большую часть органической жизни молодой планеты, лениво катил буруны на песчаный берег. Этот материк был таким юным, что даже песок его был грубым, крупнозернистым. Море еще не успело растереть его и сделать гладким. Ученые лежали наполовину в воде. Их великолепные тела рептилий поблескивали на солнце. Величайшие умы Венеры собрались на этом берегу со всех островов планеты. Они еще не знали, что нового услышат о Третьей планете и таинственной породе живых существ, населявших ее до прихода льдов.

Историк стоял на берегу: приборы, которыми он собирался воспользоваться, боялись воды. Рядом высилась большая машина, привлекавшая к себе любопытные взгляды его коллег – очевидно, какое–то оптическое устройство, судя по системе линз, которая была направлена на экран из белого материала, расположенный неподалеку.

Историк заговорил. Он кратко изложил то немногое, что стало известно о Третьей планете и ее обитателях. Упомянул о веках бесплодных изысканий, в процессе которых так и не смогли объяснить ни одного понятия, заключенного в памятниках Земли. Видимо, планету населяли существа, чрезвычайно одаренные в области техники. Об этом можно было судить по немногим деталям машин, найденным в склепе на горе.

– Мы не знаем, почему такая развитая цивилизация погибла. Судя по всему, эти существа обладали достаточными знаниями, чтобы пережить ледниковый период. Должно быть, существует другое объяснение, о котором мы ничего не знаем, – болезнь или постепенное вырождение. У нас высказывали мысль, что племенные распри, не прекращавшиеся на Венере в доисторические времена, могли продолжаться на Третьей планете и в эпоху развития технических знаний. Некоторые философы даже утверждают, что само по себе знакомство с машинами еще не говорит о высокой ступени цивилизации и что теоретически войны возможны даже в обществе, располагающем развитой энергетикой, авиацией и радиосвязью. Такая концепция совершенно чужда нашим представлениям, но мы должны допустить, что это могло произойти, что можно и так объяснить деградацию исчезнувшего населения. Многие считают, что мы никогда не узнаем, каков был внешний вид жителей Третьей планеты. Веками наши художники изображали сцены из истории мертвого ныне мира, населяя его всевозможными фантастическими существами, как правило, более или менее похожими на нас, хотя при этом часто указывалось, что наша принадлежность к рептилиям вовсе не означает, что все разумные создания непременно должны быть рептилиями. Теперь мы разгадали одну из самых сложных загадок истории. Наконец–то, после пяти веков напряженного труда, мы выяснили, каков был внешний вид и характер разумных созданий, населявших Третью планету.

По рядам ученых пронесся шепот изумления. Некоторые были так поражены, что на время погрузились в успокаивающую морскую стихию, как это делают все венериане в минуты волнения. Историк терпеливо ждал, пока его коллеги не вынырнули вновь. Сам он чувствовал себя вполне удовлетворительно: по его телу непрерывно пробегали тонкие струйки воды, и с помощью этого устройства он мог по многу часов проводить на суше, не возвращаясь в благословенную стихию воды.

Общее возбуждение понемногу улеглось, и докладчик продолжал:

– Один из наиболее загадочных предметов, найденных на Третьей планете, – металлическая коробка, содержащая прозрачный пластический материал, перфорированный по краям и туго свернутый в виде спирали. Эта прозрачная лента очень большой длины сначала казалась совершенно лишенной каких–либо особенностей, однако при исследовании под новым субэлектронным микроскопом на поверхности ленты были обнаружены тысячи мелких изображений, невидимых глазу; они прояснялись под воздействием надлежащего излучения. Предполагается, что они были нанесены на пластический материал какими–то химическими средствами, а затем поблекли от времени.

На этих изображениях, по–видимому, запечатлены отдельные проявления жизни, какой она была на Третьей планете в эпоху величайшего расцвета ее цивилизации. Между ними есть зависимость. Последовательные картинки почти тождественны и разнятся только фазами движения. Назначение такой записи очевидно. Достаточно спроецировать изображенные сцены на экран, быстро чередуя их, чтобы создать иллюзию непрерывного движения. Мы построили аппарат для этой цели, и я получил точное воспроизведение сменяющихся картин.

Сцены, которые вы сейчас будете созерцать, уводят нас на тысячи лет назад, в век расцвета Третьей планеты. Перед нами предстанет очень сложная цивилизация, о многих сторонах которой мы можем лишь смутно догадываться. Но надо полагать, что жизнь была очень бурной. Многое из того, что вы увидите, вызывает недоумение.

Ясно одно: Третью планету населяли существа разных пород, однако рептилий среди них не было. Это наносит удар нашей гордости, но такой вывод неизбежен. Среди обитателей планеты преобладает тип двурукого и двуногого существа. Оно ходило выпрямившись и прикрывало тело каким–то гибким материалом, возможно для защиты от холода, так как и до эпохи оледенения на планете господствовала гораздо более низкая температура, чем в нашем мире.

Но я больше не стану испытывать ваше терпение. Вы сейчас увидите запись, о которой я говорил.

Из проекционного аппарата вырвался ослепительный сноп лучей. Послышалось тихое жужжание, и на экране появились сотни странных созданий. Они двигались мелкими рывками то туда, то сюда. Но вот одно из этих созданий было выхвачено, расползлось по экрану, и ученые могли убедиться, что историк описал его правильно. У обитателя Третьей планеты на лице виднелось два глаза, расположенных на небольшом расстоянии один от другого, но остальные черты были не ясны. В нижней части головы находилось большое отверстие, которое непрерывно открывалось и закрывалось. Может быть, это было как–то связано с процессом дыхания.

Ученые, как зачарованные, следили за рядом фантастических приключений этих странных существ. Они увидели, как одно из них вступило в яростную схватку с другим, чуть отличавшимся по виду. Казалось, гибель обоих неизбежна. Но нет: когда все было кончено, оказалось, что ни тот ни другой не пострадал. Затем началась бещеная езда на многие километры в четырехколесном механическом приспособлении, прямо–таки пожиравшем расстояние. Наконец, приехали в большой город, где было полным–полно таких же механизмов, сновавших по всем направлениям с головокружительной быстротой. Никто не удивился, когда две машины налетели одна на другую и обе были разрушены.

После этого события еще более усложнились. Стало очевидно, что потребуются годы кропотливого труда, чтобы проанализировать и понять все, что произошло. Ясно, что эта запись была несколько стилизованным произведением искусства, а не точным воспроизведением жизни на Третьей планете.

Промелькнула заключительная сцена. Индивид, находившийся в центре внимания, оказался вовлеченным в ужасную, но непонятную катастрофу. Картина сжалась в круг, послуживший рамкой для головы этого создания. И, наконец, появилось его увеличенное лицо, очевидно выражавшее какое–то сильное чувство, но был ли то гнев, горе, вызов, смирение или иное переживание – догадаться было нельзя.

На мгновение появились на экране какие–то знаки, и картина исчезла.

Несколько минут стояла такая тишина, что слышался только лепет волн, набегавших на песок. Ученые были слишком ошеломлены, чтобы говорить. Промелькнувшая перед ними картина земной цивилизации потрясла их умы. Потом, разбившись на маленькие группы, они шепотом начали беседовать. Шум усиливался по мере того, как до сознания ученых доходило огромное значение увиденного. Но тут историк снова обратился к собранию:

– Мы теперь намечаем широчайшую программу исследований, чтобы извлечь из этой записи все содержащиеся в ней знания. Будут изготовлены тысячи копий и розданы всем сотрудникам. Вы понимаете, какие проблемы нам нужно решить! Особенно грандиозные задачи стоят перед психологами. Но я не сомневаюсь в успехе. Сменится наше поколение, и кто знает, что удастся выяснить об этой удивительной породе живых существ? Прежде чем разъехаться, давайте взглянем еще раз на наших дальних двоюродных братьев, чья мудрость, быть может, превосходила нашу, хотя от их деяний и осталось так мало.

На экране опять вспыхнула заключительная сцена – но на этот раз проекционный аппарат был остановлен. Изображение застыло. С чувством, близким к благоговению, ученые разглядывали неподвижного пришельца из прошлого, а маленькое двуногое существо в свою очередь с характерным для него высокомерием и раздражением смотрело на них в упор.

Отныне и до скончания времен оно будет представлять род людской. Психологи Венеры будут анализировать его действия и наблюдать за каждым его движением, пока им не удастся воссоздать его образ мышления. О нем напишут тысячи книг. Чтобы объяснить его поведение, создадут сложные философские системы, но весь этот труд, все эти исследования будут тщетны.

Казалось, гордая и одинокая фигура на экране сардонически усмехнулась, когда ученые приступили к своему многовековому бесплодному труду. Тайна будет сохранена, пока существует Вселенная, ибо никто и никогда не прочтет письмена на утраченном языке Земли. Миллионы раз в грядущем вспыхнут последние несколько слов на экране, и никто не поймет их смысла:

«Производство Уолтера Диснея».

МИМОЛЕТНОСТЬ.

Лес, подступавший почти к самому пляжу, взбирался в отдалении на склоны низких, окутанных туманом холмов. Пляж покрывал грубый и крупный песок, смешанный с мириадами сломанных ракушек. Здесь и там отлив разбросал по нему длинные полосы водорослей. Редко прекращавшийся дождь переместился от берега в сторону материка, но даже теперь крупные и сердитые капли выбивали в песке крошечные кратеры.

Было жарко и душно, потому что война между солнцем и дождем не прекращалась никогда. Иногда туманная дымка поднималась и холмы отчетливо показывались над землей, которую охраняли. Холмы эти охватывали залив полукольцом, повторяя очертания пляжа, а за ними — очень далеко — иногда можно было разглядеть стену высоких гор, накрытых вечными облаками. Повсюду росли деревья, сглаживая контуры земли, и холмы плавно перетекали один в другой. Лишь в одном месте виднелись голые скалы — там, где некий процесс подточил основания холмов и теперь четко и ясно виднелась примерно миля горизонта.

Двигаясь с чуткой настороженностью дикого животного, сквозь низкорослые деревья на опушке леса пробирался мальчик. Постоял секунду, потом, не заметив опасности, медленно вышел на пляж.

Он был обнажен, приземист и широкоплеч. Пряди нечесаных черных волос падали на плечи. Грубоватое лицо вполне могло бы сойти за человеческое, но его выдавали глаза. Они не были глазами животного, потому что в глубине их таилось нечто, чего никогда не знал ни один зверь — но это нечто было лишь обещанием, потому что для этого ребенка, как и для всей его расы, свет разума едва–едва забрезжил. Лишь тончайшее, с волосок, расстояние отделяло его от животных, среди которых он жил.

Племя пришло на эту землю недавно, и он стал первым, кто ступил на этот пустынный пляж. Что заставило мальчика покинуть полный знакомых опасностей лес и сменить его на незнакомые, и потому еще более страшные опасности новой местности, он не смог бы сказать, даже если бы обладал даром речи. Мальчик медленно подошел к кромке воды, часто оглядываясь на лес за спиной, и песок впервые в истории планеты ненадолго сохранил отпечатки, которые вскоре станут ему очень хорошо знакомы.

Мальчик и прежде видел воду, но она всегда была ограничена со всех сторон землей. Теперь она простиралась перед ним бесконечно, а в ушах его столь же бесконечно повторялся шум трудолюбивого прибоя.

С беспредельным терпением дикаря он стоял на влажном, только что обнажившемся после отлива песке, а когда кромка воды отодвигалась от берега, медленными шажками следовал за ней. Если шальная волна подкрадывалась к его ногам, он слегка отступал. Но что–то удерживало его у самой воды, хотя тень его на песке удлинялась, а холодный вечерний ветер становился все сильнее.

Возможно, в его сознание проникло изумление перед морем, намек на то, чем оно когда–нибудь станет для человека. Хотя первым богам его народа предстояло родиться еще очень нескоро, мальчик ощутил, как в нем забрезжило преклонение. Он понял, что стоит перед чем–то несравненно более великим, чем все до сих пор встреченные им силы и стихии.

Отлив сменился приливом. Где–то далеко в лесу завыл волк и неожиданно смолк. Звуки ночи за спиной становились все громче. Настало время уходить.

Низкая луна осветила две отпечатавшиеся на песке цепочки следов. Их быстро сглаживал прилив. Но за грядущие столетия они еще много раз возникнут снова, тысячами и миллионами.

Играющий на берегу ребенок ничего не знал о лесе, царившем некогда на окружающих землях. Эфемерный, как часто сползающие по склонам холмов туманы, он, тоже когда–то покрывавший холмы, исчез. На его месте раскинулись шахматные квадратики полей — наследие тысячи лет терпеливого труда. Так сохранялась иллюзия постоянства, хотя вокруг изменилось все — кроме контуров холмов на фоне неба. Песок на пляже стал мельче, а уровень берега поднялся, и древняя кромка прилива была уже недосягаемой для череды неутомимых волн.

За приморской стеной и бульваром золотым солнечным днем дремал городок. Там и тут на пляже лежали люди, разморенные жарой и убаюканные бормотанием волн.

У противоположного берега залива, бело–золотой на голубом фоне воды, в море медленно выходил корабль. Мальчик слышал приглушенный расстоянием гул его винтов и видел на палубах крошечные фигурки людей. Для ребенка — и не только для него — корабль был прекрасным чудом. Он знал его название, и название земли, куда тот плыл, но не знал, что этот великолепный корабль был последним и величайшим из себе подобных. И он едва замечал в небе почти неразличимые из–за солнечного блеска тонкие белые линии реактивных выхлопов, провозглашающие обреченность гордого и изящного гиганта.

Вскоре огромный лайнер стал лишь смазанным пятнышком на горизонте, а мальчик вернулся к прерванной игре и упорному строительству песчаных замков. Солнце перевалило зенит, понемногу клонясь к закату, но до вечера было еще далеко.

Все же он наступил, когда вернулся прилив. Услышав слова матери, ребенок собрал игрушки и, устало–удовлетворенный, пошел за родителями по пляжу. Он лишь единственный раз обернулся посмотреть на песочные замки, которые строил с таким усердием, но никогда больше не увидит. Мальчик без сожаления отдал их наступающим волнам, потому что завтра он вернется, а будущее тянулось перед ним бесконечно.

Он был еще слишком мал и не знал, что завтра может и не наступить — как для него самого, так и для всего мира.

Теперь изменились даже холмы, придавленные тяжестью прошедших лет. И не все изменения были работой природы, потому что как–то ночью в давно позабытом прошлом нечто метнулось вниз со звезд, и городок испарился, взлетев к небу в столбе клубящегося пламени. Но это случилось настолько давно, что уже не стоило жалости или сожаления. Подобно падению легендарной Трои или гибели Помпеи, это событие стало древней историей и теперь не трогало душу.

Над ломаной линией холмов торчало длинное металлическое сооружение, поддерживающее лабиринт вращающихся и сверкающих на солнце зеркал. Никто из живших прежде не смог был угадать их предназначение. Для них оно выглядело бы столь же бессмысленно, как обсерватория или радиостанция для древних людей. Но сооружение не было ни тем, ни другим.

Вскоре после полудня Бран пришел поиграть среди оставшихся после отлива мелких луж. На берегу он был совсем один, но его охраняла непрестанно наблюдающая за ним машина. Всего несколько дней назад рядом с Браном возле голубых вод прекрасного залива играли и другие дети. Время от времени Бран задумывался над тем, куда они подевались, но он был склонен к одиночеству, и ответ его не особенно волновал. Погруженный в свои мечты, он был вполне доволен тем, что остался один.

За несколько часов он соединил лужицы сложным переплетением каналов. Мысли Брана были очень далеки от Земли, как в пространстве, так и во времени. Вокруг него сейчас простирались унылые красные пески другого мира, а себя он воображал Гарденисом, принцем инженеров, спасающим свой народ от всепоглощающей пустыни. Брану мнилось, будто он на Марсе; он знал историю его долгой трагедии и помощи, которая пришла с Земли слишком поздно.

Пустынное море простиралось до самого горизонта; уже столетия его не бороздили корабли. Когда–то, почти в начале времен, человек вел недолгую войну с океанами мира. Теперь же казалось, что лишь мгновение миновало от появления первых каноэ до прощального рейса последнего огромного мегатерия морей.

Когда по пляжу скользнула гигантская тень. Бран даже не поднял голову. В последние дни эти серебристые великаны взмывали из–за холмов непрерывным потоком, и теперь он почти не обращал на них внимания. Всю свою жизнь он видел величественные корабли, вспахивающие небеса Земли на пути к далеким мирам. Нередко он видел, как они возвращаются из этих долгих путешествий, пронзая облака и привозя полные трюмы удивительнейших грузов.

Иногда мальчик задумывался, почему больше не прилетают эти возвращающиеся путники. Все корабли теперь только улетали; ни один уже не спускался с небес в космопорт за холмами. Никто не объяснил ему, почему все изменилось, и он сам догадался, что не надо сейчас об этом спрашивать, потому что видел печаль, которую вызывают такие вопросы.

— Бран, — услышал он негромкий голос робота, имитирующий голос матери.

— Бран… пора идти.

Ребенок поднял голову, на лице его читался возмущенный отказ. Он не мог в такое поверить. Солнце было еще высоко, а вода после отлива далеко. И все же отец с матерью уже шли по берегу, направляясь к нему.

Они шли быстро, точно куда–то торопились. Время от времени отец быстро поднимал голову к небу и тут же опускал взгляд, словно прекрасно знал, что нечего и надеяться что–либо там увидеть. Но через несколько секунд все повторялось.

Упрямый и сердитый, Бран стоял среди своих озер и каналов. Мать хранила странное молчание, и через некоторое время отец взял его за руку и тихо произнес:

— Ты должен пойти с нами, Бран. Нам пора уходить.

Мальчик угрюмо показал на песок:

— Но еще слишком рано. Я не закончил.

В ответе отца не ощущалось и следов гнева, а лишь великая печаль:

— Есть множество дел, Бран, которые теперь останутся незавершенными.

Все еще не понимая, мальчик повернулся к матери:

— Но я смогу вернуться завтра?

Бран изумленно увидел, как глаза матери неожиданно наполнились слезами. И он наконец понял, что никогда больше не играть ему в песке возле лазурных вод, никогда не ощущать ласку шаловливых волн. Он слишком поздно подружился с морем, а теперь должен расстаться с ним навсегда. А из будущего, леденя душу, пришло первое осознание ждущих впереди долгих веков изгнания.

Он не оглянулся, когда они втроем зашагали прочь по вязкому песку. Это мгновение останется с ним на всю жизнь, но мальчик был слишком ошеломлен и мог лишь слепо направляться в будущее, которое был не в состоянии понять.

Три фигуры становились все меньше и наконец пропали. Долгое время спустя над холмами словно поднялось серебряное облако и медленно поплыло к морю. По низкой дуге, точно не желая покидать родной мир, последний из огромных кораблей поднялся над горизонтом и растаял в пустоте над краем Земли.

В сумерках умирающего дня вернулся прилив. Низкое металлическое здание на холмах вспыхнуло ослепительным светом, словно его создатели все еще находились за его стенами. Неподалеку от зенита одна из звезд не стала дожидаться, пока сядет солнце, и загорелась яростным белым светом на темнеющем небе. Вскоре ее компаньоны, куда более многочисленные, чем те несколько тысяч, что были знакомы людям, начали заполнять небеса. Теперь Земля оказалась вблизи центра Вселенной, и небосвод накрыло сплошное полотно света.

Но, поднимаясь над морем двумя длинными изогнутыми руками, нечто черное и чудовищное уже заслоняло звезды и словно отбрасывало тень на весь мир. Щупальца Темной Туманности нашаривали границы Солнечной системы…

На востоке из волн всплывала крупная желтая луна. Люди сровняли ее горы и подарили ей воздух и воду, но лик ее остался тем же, что глядел на Землю с начала истории, и она по–прежнему властвовала над приливами. Линия пены медленно наползала на песок, море переполняло игрушечные каналы и смывало отпечатки детских ног.

Огни в странном металлическом сооружении внезапно погасли, а вращающиеся зеркала остановились. Где–то в глубине материка ослепительно сверкнул мощный взрыв, потом второй и, еще дальше, третий.

Вскоре слегка дрогнула земля, но ни единый звук не нарушил уединение опустевшего берега.

Под ровным светом восходящей луны, с которым соперничали мириады звезд, пляж терпеливо дожидался конца. Сейчас он стал одинок — как и тогда, в самом начале. Лишь волны, да и те недолго, будут касаться его золотистого песка.

Потому что человек пришел и ушел.

СТЕНА МРАКА.

Многочисленны и удивительны миры, плывущие подобно пузырькам пены по Реке Времени. Иные, их очень мало, движутся против или поперек течения; еще меньше таких, что находятся вне его пределов, и не ведают ни будущего, ни прошлого. Маленькая вселенная Шервана в их число не входила, ее своеобразие было иного рода. Она насчитывала всего лишь один мир – планету племени Шервана – и одну лишь звезду, великое солнце Трилорн, дающее планете свет и жизнь.

Шерван не знал, что такое ночь, ибо Трилорн всегда парил высоко над горизонтом, опускаясь к нему только в долгие зимние месяцы. Правда, в Стране Вечной Тени каждый год бывала пора, когда Трилорн исчезал за краем планеты и наступала тьма, в которой ничто не могло жить. Но и тогда мрак не был полным, хоть и не было звезд, чтобы его рассеять.

Один в своей маленькой вселенной, вечно обращенный одной и той же стороной к своему одинокому солнцу, мир Шервана был последней и наиболее странной причудой творца звезд.

И однако же мысли, которые наполняли голову Шервана, когда он глядел на земли своего отца, могли родиться в сознании любого из детей человеческого рода. Он ощущал и благоговение, и любопытство, и немного страха, но над всем преобладало стремление изведать огромный мир, окружающий его. Пока он был слишком юн для этого, но старинный дом стоял на самой высокой на много миль точке, и во все стороны открывался вид на край, которым ему владеть. Если повернуться лицом на север, к Трилорну, то вдали можно было разглядеть длинную гряду гор, которые уходили вправо, становясь все выше и выше, пока не терялись в далях за его спиной – там, где начиналась Страна Вечной Тени. Когда–нибудь, став постарше, он пройдет через эти горы, через перевал, что ведет в обширные страны востока.

Слева – всего несколько миль – океан; иногда Шерван слышал даже рокот волн, катящихся на пологий песчаный берег. Никто не знал, как далеко протянулся океан. Корабли выходили в его просторы и плыли на север, но Трилорн все выше поднимался в небе, все сильней и сильней становился жар его лучей. И задолго до того, как могучее солнце достигало зенита, кораблям приходилось поворачивать вспять. Так что, если мифическая Огненная Страна и впрямь существует, никому не суждено достичь ее берегов. Правда есть легенды, они говорят, будто некогда были быстроходные металлические суда, которые могли пересечь океан наперекор палящим лучам Трилорна и достигнуть земель на том краю света. Теперь туда можно попасть только после долгого путешествия по суше и по морю, а если пожелаешь хоть немного сократить путь, надо следовать севернее, насколько хватит отваги.

Все обитаемые земли мира Шервана лежали в узком поясе между палящим зноем и нестерпимым холодом. В каждой стране крайний север – это неприступная область, опаленная гневом Трилорна. А к югу от всех государств раскинулась огромная и мрачная Страна Вечной Тени, где Трилорн – всего лишь бледный диск над самым горизонтом, а то и вовсе нет его.

Все это Шерван узнал в годы своего детства, и в ту пору его не влекло за пределы обширной страны между горами и океаном.

Издревле его предки и предшествовавшие им племена упорно трудились, стремясь сделать эти земли самыми прекрасными на свете, и они добились своего, или почти добились. Удивительные цветы украшали сады; лаская мшистые утесы, тихо журчали потоки которые вливались в прозрачное, не ведающее приливов море. Поля шелестели колосьями на ветру, словно поколения еще не родившихся семян перещептывались между собой. На просторных лугах и под сенью деревьев, мыча и блея, лениво бродили послушные стада. А еще был большой дом с огромными залами и бесконечными коридорами, который ребенку казался исполинским.

Вот в каком мире рос Шерван, какой мир он знал и любил. И то, что находилось за родными рубежами, его пока не занимало.

Но мир Шервана был подвластен времени. Урожай созревал, и хлеб засыпали в амбары; Трилорн медленно плыл по своей короткой небесной дуге; сменялись времена года, крепли тело и дух Шервана. Такой родной край уже не казался ему таким огромным, горы подступили ближе, и до океана было рукой подать от большого дома. Он начал познавать мир, в котором жил, готовясь исполнить предназначенную ему роль в судьбах этого мира.

Кое–что ему поведал отец, Шервал, но главным наставником был Грейл, который пришел из–за гор в дни отца его отца и воспитал уже три поколения в их роду. Мальчик привязался к Грейлу (хоть было много такого, чему он учился без всякой охоты), и годы детства текли безмятежно. Но вот настала пора Шервану отправиться через горы в соседнюю землю. Много веков назад его род пришел из великих стран востока, и с тех пор в каждом поколении старший сын совершал туда паломничество, проводя год юности среди сородичей. Это был мудрый обычай, потому что в стране за горами еще хранили память о знаниях, коими обладали древние; к тому же, было легко встретить людей из других земель, изучить их обычаи.

Весной того года, когда пришел срок сыну отправляться в путь, Шервал призвал к себе трех слуг, взял несколько животных (назовем их для простоты лошадьми) и поехал вместе с Шерваном в те части родной страны, которых юноша еще не знал. Сперва они ехали на запад, потом, спустившись к морю, много дней следовали вдоль берега. Трилорн заметно приблизился к горизонту, но они продолжали путь на юг, и тени у их ног становились все длиннее и длиннее. И только когда лучи солнца, казалось, вовсе утратили свою силу, путники повернули на восток. До Страны Вечной Тени оставалось совсем немного, и было бы неразумно ехать дальше на юг, пока не наступило лето.

Шерван ехал рядом с отцом, жадно рассматривая новые ландшафты с любопытством мальчика, который впервые попал в незнакомую страну. Отец говорил ему о почве, о том, какие злаки здесь можно выращивать, а какие не привьются. Но мысли Шервана были заняты другим – он смотрел туда, где начинались пустынные земли Страны Вечной Тени, пытаясь представить себе, далеко ли она простирается и какие тайны хранит.

– Отец, – заговорил он наконец, – если ехать на юг все прямо и прямо, через Страну Вечной Тени, попадешь на противоположную сторону мира?

Отец улыбнулся.

– Люди много веков задают себе этот вопрос, – но есть две причины, из–за которых им никогда не узнать ответа.

– Какие причины?

– Во–первых, разумеется, мрак и холод. Даже здесь никто и ничто не может жить зимой. Но есть и более веская причина, хотя Грейл, насколько я понимаю, не говорил тебе о ней.

– Кажется, не говорил, во всяком случае, я не припомню.

Шервал помолчал. Привстав в стременах, он обвел взглядом земли, простершиеся к югу.

– Когда–то я хорошо знал эти места, – сказал он наконец Шервану. – Поедем, я тебе кое–что покажу.

Они свернули с тропы и несколько часов ехали спиной к солнцу. Местность постепенно повышалась, и Шерван увидел, что они поднимаются вдоль гребня вершины, которая напоминала кинжал, нацеленный в самое сердце Страны Вечной Тени. Стало слишком круто для их коней, тогда они соскочили и оставили животных на попечение слуг.

– Можно обойти кругом, – объяснил Шервал, но лезть напрямик быстрее, чем вести коней в обход.

Вершина была хоть и крутая, но не очень высокая, и они за несколько минут поднялись на нее. Сперва Шерван не заметил ничего необычного: та же самая дикая пересеченная страна, только чем дальше от Трилорна, тем мрачнее и суровее.

Он в замешательстве повернулся к отцу, но Шервал поднял руку, указывая на юг, и пальцем отчеркнул линию горизонта.

– Это не сразу рассмотришь, – тихо произнес он. – Мой отец показал мне как раз отсюда, за много лет до того, как ты родился.

Напрягая зрение, Шервал всматривался в сумрак. Небо на юге было темное , почти черное там, где встречалось с краем земли.

А впрочем, нет, не встречалось: вдоль горизонта, разделяя землю и небо, широкой дугой протянулась полоса еще более густого мрака, черная, как ночь, которой Шерван не знал.

Долго и пристально глядел он на эту полосу, и, видимо, в душу Шервана вкралось предчувствие, потому что угрюмый край вдруг словно ожил, маня его. И когда он наконец оторвал взгляд от черной полосы, то – хоть и был слишком юн, чтобы истолковать загадочный зов, – знал: отныне все будет представляться ему в ином свете.

Ранней весной он простился с родными и в сопровождении слуг направился через горы в великие страны восточного мира. Здесь Шерван встретил людей одной с ним крови, и здесь он изучил историю своего народа, узнал искусства и ремесла, уходящие корнями в древность, науки, направляющие жизнь людей. В местах учения он завязывал дружбу с юношами, что прибыли из стран, лежащих еще дальше на восток; дружба была короткой, но одному из этих молодых людей суждено было сыграть неожиданно большую роль в жизни Шервана.

Отец Брейлдона был прославленный зодчий, однако сын явно готовился превзойти его. Он путешествовал из страны в страну и непрестанно учился, наблюдал, задавал вопросы. И хотя он был всего несколькими годами старше Шервана, но бесконечно больше него знал о мире, – во всяком случае, так казалось Шервану.

Беседуя, они весь мир разбирали на составные части, и собирали вновь так, как хотелось им. Брейлдон мечтал о городах с широкими проспектами и величественными башнями, которые затмят все чудеса прошлого; Шерван занимала судьба людей, которым предстояло населять эти города, устройство их жизни.

Они часто говорили о Стене; Брейлдон знал о ней из преданий своего народа, но сам ее не видел. Далеко–далеко на юге, за всеми странами – как в том убедился Шерван – тянется она подобно могучему барьеру, окаймляя Страну Вечной Тени. Летом можно было ее достигнуть, хотя и с превеликим трудом, но проникнуть за Стену невозможно, и никому не ведомо, что лежит за ней. Сама будто целый мир, сплошная, без единого уступа, стократ выше человека, она пересекает неприветливое море, омывающее берега Страны Вечной Тени. Путники, едва согреваемые последними бледными лучами Трилорна, достигали этих пустынных берегов и видели, как Стена вздымается из воды, равнодушная к волнам, омывающим ее подножье. И на других далеких берегах другие путники видели, как она шагает через океан, смыкаясь в сплошное кольцо в своем кругосветном обхвате.

– Один из братьев моего отца, – рассказывал Брейлдон, – в молодости ходил до Стены. Он побился об заклад и десять дней ехал верхом, чтобы достичь ее. Огромная, холодная, она вызвала в нем страх. Он не мог сказать, из метала она или из камня, и, когда он кричал, эха не было, звук голоса затухал, словно Стена его поглощала. У нас есть поверье, что там край света и дальше ничего нет.

– Будь это так, – возразил Шерван очень рассудительно, – океан хлынул бы через край, прежде чем построили Стену.

– А если Стену воздвиг Кайрон, когда сотворил мир?

Но Шерван стоял на своем:

– У нас верят, что Стена создана людьми, возможно мастерами Первой Династии, они ведь делали такие замечательные вещи. Если у них вправду были корабли, способные достигнуть Огненной Страны – даже летать! – они, наверное, обладали достаточной мудростью, чтобы построить Стену.

Брейлдон пожал плечами.

– Видимо, у них была на то причина, – сказал он. – Но мы все равно не узнаем ответа, так зачем ломать себе голову?

Шерван уже успел убедиться, что у обыкновенных людей он, кроме этого разумного практического совета, ничего не почерпнет; только мыслителей занимают вопросы, на которые нет ответа. Большинство людей совершенно безучастно относилось к загадке Стены, как и к загадке жизни. А философы, коих он встречал, отвечали ему каждый раз по–своему.

Начать с Грейла, к которому он обратился, возвратившись из Страны Вечной Тени. Старик спокойно поглядел на Шервана и сказал:

– За Стеной, насколько мне известно, кроется только одно безумие.

Был он и у Артекса, древнего старца, который едва расслышал взволнованный голос юноши. Старец долго смотрел на Шервана из–под опущенных век чересчур утомленных, чтобы открываться полностью, наконец ответил.

– Кайрон воздвиг Стену на третий день сотворения мира. А что за ней, мы узнаем, когда умрем, ибо туда уходят души умерших.

Однако Ирген, живший в том же городе, сказал совсем иное.

– Только память может ответить на твой вопрос, сын мой. Ибо за Стеной находится страна, где мы обитали до нашего рождения.

Кому верить? Ясно: ответ неизвестен никому из них. Даже если его когда–то знали, это знание утрачено много веков назад.

Но хотя поиски Шервана были бесплодными, он приобрел немало знаний за год учения. И когда вновь наступила весна, он попрощался с Брейлдоном и другими друзьями, с которыми только–только успел сблизиться, и по древней дороге направился домой, на родину. Опять совершил он трудный переход через высокий перевал в горах, где сверху угрожающе свисали глыбы льда. Дальше Шерван достиг того места, откуда извилистая дорога снова шла под уклон, спускаясь к людям. Здесь было тепло, струились шумные потоки и не перехватывало дыхание от морозного воздуха, и отсюда, с уступа, после которого дорога устремлялась вниз, в долину, открывался вид на предгорья и на равнину, вплоть до мерцающего вдали океана. И там, у края неба, взгляд Шервана различил во мраке смутную тень – его родину.

Он спускался по могучему каменному ребру, пока не достиг моста, перекинутого людьми через теснину еще в древности, когда землетрясение разрушило единственную в этих горах дорогу. Но мост исчез: весенние бури и лавины снесли одну из могучих опор, и чудесная металлическая радуга обратилась в груду лома, омываемую неистовым пенистым потоком на дне тысячефутовой пропасти. Только к концу лета путь будет открыт опять…

Поворачивая обратно, опечаленный Шерван знал, что пройдет еще год, прежде чем он сможет увидеть родной дом.

Долго простоял он на верхнем изгибе дороги, глядя на недосягаемую страну, где находилось все, что дорого его сердцу.

Но вот сгустившийся туман скрыл ее, и Шерван решительно двинулся к перевалу. Равнина исчезла из виду, снова его со всех сторон обступили горы.

Брейлдон еще был в городе, когда вернулся Шерван; он удивился и обрадовался, увидев друга. Вместе они обсудили, чем заполнить предстоящий год. Родичи Шервана успели привязаться к своему гостю и были только рады ему, однако он без воодушевления выслушал их совет посвятить еще год учению.

Замысел Шервана постепенно созревал вопреки всем препятствиям. Даже Брейлдон на первых порах колебался, и понадобились долгие уговоры, чтобы привлечь его на свою сторону. Зато после этого нетрудно было добиться согласия всех остальных, от кого зависит успех.

Близилось лето, когда двое юношей выехали в путь, направляясь в страну Брейлдона. Они торопили коней, потому что путь был долгий, и его надо было завершить до того, как Трилорн начнет клониться к горизонту, возвещая приход зимы. Достигнув мест, знакомых Брейлдону, они стали расспрашивать жителей, и те сперва только кивали, но в конце концов дали точные ответы, и вскоре друзья очутились в Стране Вечной Тени. А затем Шерван во второй раз в жизни увидел Стену.

Когда она предстала их глазам, высясь над пустынной, скудной равниной, то казалось – до нее не так уж далеко. Однако пришлось еще очень долго ехать по равнине, прежде чем Стена заметно приблизилась. Зато потом вдруг оказалось, что они почти у ее подножия; невозможно было определить расстояние, пока не подойдешь вплотную к Стене.

Глядя на черную поверхность, столь сильно занимавшую его мысли, Шерван чувствовал, что она словно зависает над ним, готовая упасть и сокрушить его своей тяжестью. Лишь с трудом он оторвал взгляд от гипнотического зрелища и подъехал еще ближе, чтобы понять, из чего сложена Стена.

Как и говорил Брейлдон, она была холодная на ощупь, холоднее, чем можно было ожидать. Не мягкая и не твердая; ее покров каким–то непонятным образом ускользал от осязания. У Шервана было такое чувство, будто что–то мешает ему по–настоящему дотронуться до поверхности; и, однако же, он не видел никакого просвета между Стеной и своими пальцами, когда прижимал их к ней. Всего удивительнее была жуткая тишина, о которой рассказывал дядя Брейлдона: каждое слово тонуло, всякий звук затухал с неестественной быстротой.

Брейлдон снял с вьючных коней привезенный инструмент и принялся исследовать поверхность Стены. Очень скоро он убедился, что ни сверло, ни долото не оставляют на ней никакого следа. И Брейлдон согласился с Шерваном: Стена не только несокрушима – она недосягаема.

С досадой взял он, наконец, совершенно прямую металлическую линейку и приложил ее ребром к Стене. Шерван зеркалом направил на черту соприкосновения отраженный свет тускнеющего Трилорна, а Брейлдон смотрел с другой стороны линейки. Так и есть: чрезвычайно тонкая сплошная полоска света просачивалась между двумя поверхностями.

Брейлдон задумчиво взглянул на друга.

– Шерван, – сказал он, – мне сдается, Стена сделана из неизвестной материи.

– Тогда, быть может правы легенды, говоря, что ее никто не воздвигал, что она сразу появилась в таком виде.

– Мне тоже так кажется, – ответил Брейлдон. – Мастера Первой Династии могли решать такие задачи. В моей стране есть очень древние здания, будто разом отлитые из вещества, на котором незаметно никаких следов износа. Будь они черные, а не цветные, я бы сказал, что тот материал очень похож на вещество Стены.

Он убрал бесполезный инструмент и стал устанавливать переносной теодолит.

– Если больше ничего не выходит, – сказал он, криво усмехаясь, – то хоть ее высоту определю!

Когда они, возвращаясь, в последний раз оглянулись на Стену, Шерван думал о том, что вряд ли он увидит ее вновь.

Больше ничего не выведаешь, остается только забыть свою нелепую мечту когда–нибудь раскрыть ее секрет… А может быть, никакого секрета и нет, может быть за Стеной снова тянется Страна Вечной Тени, огибая планету, пока с другой стороны опять не упрется в Стену. Да, скорее всего, так и есть. Но если это так, то зачем она сооружена и кем?

Усилием воли, чуть ли не сердясь, он отогнал прочь эти мысли и пришпорил коня навстречу Трилорну, размышляя о будущем, в котором Стене отводилось не больше места, чем в жизни любого человека.

Итак, два года минуло, прежде чем Шерван смог вернуться на родину. За два года, особенно когда вы молоды, многое забывается, тускнеют даже самые дорогие сердцу образы, и трудно представить их себе отчетливо. Когда Шерван, выехав из предгорий, вновь очутился в стране своего детства, радость смешивалась в его душе со странной печалью. Забыто много такого, что некогда казалось ему навеки запечатленным в памяти…

Весть о возвращении Шервана опередила его, и вот уже он видит вдали скачущих навстречу коней. Он и сам поехал быстрее, надеясь, что это Шервал; оказалось, однако, что кавалькаду возглавляет Грейл.

Шерван остановил коня, как только старик поравнялся с ним.

Грейл положил руку юноше на плечо, но отвернулся и заговорил не сразу.

Вот тогда Шерван узнал, что прошлогодние бури разрушили не только мост: молния разбила вдребезги его отчий дом. Задолго до назначенного часа все земли, принадлежавшие Шервалу, перешли во владение сына. И не только они: ведь пламя пало на большой дом, когда в нем собрались на ежегодную встречу все члены семьи. Так в одно мгновение весь край от гор до океана стал собственностью Шервана. Он оказался самым богатым человеком на памяти людей и все это богатство Шерван охотно отдал бы за то, чтобы еще раз взглянуть в спокойные серые глаза отца, которого ему не суждено было больше увидеть.

Трилорн уже много раз совершил свой годичный путь в небесах с тех пор, как Шерван на дороге у подножья гор расстался с детством. Все эти годы страна процветала; земли, что вдруг перешли к Шервану, постоянно росли в цене. Он рачительно управлял ими, и теперь у него снова появилось время мечтать.

Больше того, он располагал средствами, чтобы осуществить свою мечту.

Из–за гор часто доходили вести о работах, которыми руководил Брейлдон в стране на востоке, и хотя друзья юности не встречались, они постоянно обменивались посланиями. Брейлдон достиг заветных целей: не только начертил планы двух крупнейших зданий, воздвигнутых со времен древности, но задумал построить целый город – правда, он не рассчитывал, что это будет завершено при его жизни. Слыша все эти новости, Шерван вспоминал мечты своей юности, и мысли его вновь и вновь обращались к тому дню, когда друзья стояли вместе перед могучей Стеной. Долго он боролся с собой, боясь понапрасну пробудить старые стремления. Но в конце концов он решился и написал письмо Брейлдону; ибо что толку от могущества и богатства, если их не использовать для осуществления мечты?

И Шерван стал ждать ответа, беспокоясь: уж не забыл ли Брейлдон за все эти годы, увенчавшие его славой, о былом. Ему не пришлось ждать долго. Брейлдон сообщил, что не может прибыть тотчас, нужно довести до конца большие работы, но как только они будут завершены, он приедет. Шерван задал ему достойную задачу – ее выполнение сулило зодчему высшую радость, какую ему когда–либо довелось испытать.

Брейлдон прибыл в начале лета; Шерван встречал на дороге ниже моста. Они были юношами, когда расставались, теперь уже почти достигли средних лет, и все–таки, приветствуя друг друга, оба чувствовали себя так, словно и не было долгой разлуки, и каждый, глядя на друга, втайне радовался тому, сколь бережно Время коснулось знакомых черт.

Много дней они совещались, обсуждая составленный Брейлдоном план. Замысел был обширнейший, рассчитанный на много лет упорного труда, но вполне доступный для такого богатого человека, как Шерван. Прежде чем сказать последнее слово, он повел друга к Грейлу.

Старик уже несколько лет жил в маленьком доме, который построил для него Шерван. Он давно отдалился от высших кругов, однако всегда был готов помочь советом, и советы его оставались неизменно мудрыми.

Грейл знал, для чего приехал Брейлдон, и не удивился, когда архитектор развернул перед ним свои чертежи. На самом большом чертеже был намечен профиль Стены, а рядом с ней от подножья возвышалась огромная пологая лестница. В шести местах, разделенных совершенно равным расстоянием, наклонная плоскость переходила в просторные площадки; последняя из них немного не достигала верхней кромки Стены. По всей длине лестницы отходило десятка два аркбутанов, которые сперва показались Грейлу чересчур тонкими и хрупкими. Но затем он понял, что могучее сооружение будет главным образом опираться на собственное основание, а с одной стороны сама стена примет на себя боковой распор.

Некоторое время он молча рассматривал чертеж, наконец негромко заметил:

– Ты всегда умел настоять на своем, Шерван. Я должен был предвидеть, что кончится этим…

– Значит, ты одобряешь наш замысел? – спросил Шерван.

Он никогда не шел наперекор советам мудрого старца, и на этот раз ему хотелось получить его одобрение. Как обычно, Грейл заговорил о главном:

– Сколько это будет стоить?

Брейлдон ответил, на мгновение воцарилась выразительная тишина.

– Сюда входит, – поспешно добавил архитектор, – стоимость хорошей дороги через Страну Вечной Тени и жилищ для работников.

Лестница будет сложена примерно из миллиона одинаковых кирпичей. Если тщательно подогнать их, получится очень прочно.

Я рассчитываю, что сырье для кирпичей мы найдем в Стране Вечной Тени. – Он тихо вздохнул. – конечно, я предпочел бы лестницу из соединенных вместе железных брусьев, но это станет еще дороже, ведь придется вести железо из–за гор.

Грейл изучил чертеж более тщательно.

– Почему вы останавливаетесь, не доходя до кромки? спросил он.

Брейлдон перевел взгляд на Шервана, который ответил с некоторым замешательством:

– Я хочу один подняться на Стену. Последний кусок преодолею на подъемнике, мы установим его на верхней площадке. Один потому, что дальше может оказаться опасно.

Это была не единственная причина, но достаточно веская. За Стеной, как однажды сказал Грейл, человека подстерегает безумие. Если это так, то незачем еще кому–то подвергать себя опасности.

Снова заговорил Грейл спокойным, чуть ли не сонным голосом:

– В таком случае твой замысел не назовешь ни хорошим, ни дурным, ибо речь идет о тебе одном. Если Стену соорудили, чтобы от чего–то оградить наш мир, с той стороны все равно ничего не проникнет.

Брейлдон кивнул.

– Все это мы предусмотрели, – произнес он не без гордости.

– Если понадобится, лестницу можно мгновенно уничтожить: мы заложили в самых уязвимых местах взрывчатое вещество.

– Хорошо, – ответил старик. – Хоть я и не верю всем этим россказням, лучше быть начеку. Надеюсь, я еще буду жив, когда вы закончите работу. А теперь попытаюсь вспомнить, что я слышал о Стене, когда сам был таким же молодым, каким был ты, Шерван, когда впервые спросил меня о ней.

Еще до начала зимы провели дорогу к Стене и начали строить жилища для работников. Большую часть того, в чем нуждался Брейлдон, было легко раздобыть, в Стране Вечной Тени было изобилие всякого камня. Он успел также обмерить Стену и выбрать место для лестницы. К тому времени, когда Трилорн стал спускаться к горизонту, Брейлдон с удовлетворением подвел итог сделанному.

К следующему лету были изготовлены, испытаны и одобрены Брейлдоном первые большие кирпичи; в том же году их сделали несколько тысяч и до зимы начали класть основание. Брейлдон оставил за себя надежного человека и возвратился на родину к прерванным там работам. Когда будет приготовлено вдоволь кирпичей, он приедет опять, а до тех пор в его надзоре нет нужды.

Шерван дважды или трижды в год отправлялся верхом к Стене, наблюдал, как вырастают пирамиды готовых кирпичей. А через четыре года вместе с ним туда снова приехал Брейлдон. Вдоль Стены поползли вверх ряды кладки, один за другим изогнулись в воздухе стройные аркбутаны. Поначалу лестница росла медленно, но чем уже она становилась, тем быстрее тянулась ввысь. Треть года длился вынужденный перерыв, и в тревожные зимние месяцы Шерван не раз стоял возле рубежей Страны Вечной Тени, прислушиваясь к бещенному вою ветра в гулком мраке. Но Брейлдон строил надежно, и каждую весну оказывалось, что постройка стоит невредимая, точно она готовилась поспорить незыблемостью с самой Стеной.

Последние кирпичи легли на место через семь лет после начала работ. Стоя в миле от Стены, чтобы видеть постройку в целом, Шерван с удивлением думал, что это вышло из нескольких чертежей, которые показывал ему Брейлдон. И он ощутил нечто вроде того, что испытывает художник, осуществив заветный замысел. А еще он вспомнил день, когда мальчиком, стоя рядом с отцом, впервые увидел Стену вдали, на фоне сумеречного неба Страны Вечной Тени.

Верхняя площадка была огорожена, но Шерван не стал подходить к краю. Стараясь не думать о головокружительной высоте, он помог Брейлдону и работникам установить несложный подъемник, который должен был поднять его на остающиеся двадцать футов. И когда все было сделано, Шерван стал на платформу и, призвав на помощь все свое самообладание, повернулся к друзьям.

– Я всего на несколько минут, – сказал он с напускной небрежностью. – Что бы я не нашел, вернусь немедленно.

Мог ли он знать, что у него просто не будет выбора.

Грейл к этому времени уже почти ослеп и не надеялся дожить до следующей весны. Но он узнал приближающиеся шаги и окликнул Брейлдона по имени прежде, чем тот успел заговорить.

– Я рад, что ты пришел, – сказал он. – Я размышлял обо всем, что вы мне говорили, и мне кажется, я теперь знаю истинный ответ. Возможно, и вы его уже угадали.

– Нет, – ответил Брейлдон. – Я боялся об этом думать.

Старик чуть улыбнулся.

– Зачем бояться что–то лишь потому, что оно необычно? Стена замечательна, но в ней нет ничего страшного для того, кто готов бестрепетно бросить вызов ее тайне. Когда я был мальчиком, Брейлдон, мой старый учитель однажды сказал мне, что время не может уничтожить истину, может только скрыть ее под покровом легенд. Он был прав. Из всех мифов, повествующих о Стене, я извлек зерна истины… Давным–давно, Брейлдон, в пору расцвета Первой Династии, Трилорн давал больше тепла, чем теперь, и Страна Вечной тени была плодородна и обитаема – какой, возможно, станет Огненная Страна, когда Трилорн еще больше состарится и потускнеет. В то время никакая Стена не преграждала людям путь на юг. И многие, видимо шли туда в поисках новых земель. А там с ними происходило то же, что с Шерваном, и у людей мутился рассудок. Число жертв было так велико, что ученые первой династии воздвигли Стену, чтобы обуздать безумие. Мне–то это кажется неправдоподобным, но легенды утверждают, что Стена была создана в один день, без применения труда, из облака, которое опоясало весь мир…

Грейл впал в задумчивость, и Брейлдону не хотелось ему мешать. Мысленно он перенесся в далекое прошлое и родная планета представлялась ему в виде парящего в космосе шара, вдоль экватора которого сгущался созданный Древними обруч мрака.

И хотя этот образ был неверен в самом главном, Брейлдон после так и не смог совершенно забыть его.

По мере того как уходили вниз последние футы Стены, Шервану пришлось собрать все свое мужество, чтобы не закричать:

«Спускайте обратно!» Вспомнились страшные рассказы. Некогда он встречал их смехом, ибо в его роду не было суеверных, но вдруг они окажутся правдой, вдруг Стена и впрямь окажется создана для того, чтобы скрыть от мира нечто ужасное?

Шерван попытался выбросить из головы подобные мысли – ему это удалось, когда он поднялся над верхней кромкой Стены. В первый миг Шерван никак не мог осмыслить картину, представшую его глазам, затем он понял, что перед ним непрерывная черная поверхность, но протяженность ее определить невозможно.

Подъемник остановился; Шерван с восхищением отметил, сколь точны были расчеты Брейлдона. А затем, еще раз сказав напоследок что–то успокоительное ожидающим внизу, он ступил на Стену и решительно зашагал вперед.

На первый взгляд плоскость казалась бесконечной, он не мог даже различит, где она смыкается с небом. Однако Шерван продолжал упорно идти вперед, обратившись спиной к Трилорну.

Жаль, что нельзя узнать направление по собственной тени: она терялась во мраке под ногами.

Что–то не так, отметил Шерван, с каждым шагом кругом все темней и темней… Встревоженный, он обернулся назад и увидел, что диск Трилорна стал бледным и мутным, точно он смотрел на него через закопченное стекло. Но это еще не все: с нарастающим чувством тревоги Шерван понял, что Трилорн меньше того солнца, которое он знал всю жизнь.

Он сердито, упрямо тряхнул головой. Вздор, игра воображения.

Все это настолько не отвечало всему его жизненному опыту, что страх каким–то образом исчез, и Шерван, еще раз оглянувшись на солнце, решительно пошел дальше.

Но когда Трилорн обратился в точку, и Шервана со всех сторон обступил густой мрак, пришла пора отбросить притворство.

Более рассудительный человек тут бы и повернул обратно; Шерван, словно в кошмаре, увидел себя затерявшимся в вечном сумраке между землей и небом, бессильный одолеть обратный путь – путь к безопасности. Затем он вспомнил, что покуда хоть немного виден Трилорн, ему ничего не грозит.

Уже не так бодро Шерван продолжал путь, поминутно озираясь на едва приметный свет. Диск Трилорна скрылся, на его месте осталось лишь слабое зарево в небесах. И вдруг исчезла надобность в этом маяке: далеко впереди виднелся на небосводе другой свет.

Сперва Шерван уловил чуть заметное, неверное сияние, и, когда он удостоверился, что это не обман зрения, Трилорн окончательно погас. Но теперь он уже чувствовал себя увереннее.

С каждым шагом свет становился ярче, и его страхи поумерились.

Когда он увидел, что идет навстречу другому солнцу, когда стало совершенно очевидно, что оно растет, как незадолго перед тем уменьшался Трилорн, Шерван заставил себя не удивляться.

Сейчас – только наблюдать, запоминать. Осмысливать он будет потом. В конце концов, можно же представить себе, что в его мире два солнца, каждое из которых освещает свою сторону мира.

Наконец Шерван сквозь мрак различил черную линию, обозначающую край Стены. Скоро он будет первым человеком за много тысяч лет, если не вообще первым человеком, который увидит страну, отделенную Стеной от его мира. Так ли она прекрасна, как его родина, есть ли там люди, встреча с которыми принесет ему радость?..

Мог ли он предвидеть – кто и как его будет ждать!

Грейл протянул руку к шкафу и нащупал большой лист бумаги, лежащий сверху. Брейлдон молча ждал; старик снова заговорил:

– Как часто мы слышим суждения о протяженности вселенной, есть ли у нее границы! Космос представляется нам бесконечным, однако наша мысль восстает против представления о бесконечности. Некоторые философы предположили, что космос ограничен кривизной в некоем высшем измерении. Ты, конечно, слышал об этой догадке. Она верна, быть может для других вселенных, если они существуют, для нас же ответ более прост.

Вдоль линии, обозначенной Стеной, Брейлдон, наш мир кончается и не кончается. Пока не воздвигли Стену, не было рубежа, не было ничего, что мешало бы идти вперед. Стена – барьер, созданный человеком и наделенный свойствами среды, в которой он расположен. Эти свойства всегда существовали, Стена не внесла ничего нового.

Он поднял листок бумаги и медленно повернул его.

– Вот… – сказал он Брейлдону, – плоский лист. У него разумеется две стороны. Можешь ты представить себе лист без двух сторон?

Брейлдон удивленно воззрился на него.

– Это невозможно… смехотворно!

– Так ли? – мягко сказал Грейл.

Он еще раз протянул руку к шкафу, взял из ящика длинную полоску бумаги и обратил взгляд на молчаливо ожидающего Брейлдона.

– Мы не можем сравниться умом с людьми Первой Династии, но что они понимали прямо, мы можем постичь сопоставлением.

Простой фокус, по видимости такой ненаучный, поможет приблизиться тебе к пониманию.

Он провел пальцами вдоль бумажной полоски, затем соединил ее концы так, что получилось замкнутое кольцо.

Ты видишь нечто очень знакомое тебе – часть цилиндра. Я провожу пальцем с внутренней стороны… вот так. Теперь с наружной стороны. Две раздельные поверхности, перейти с одной стороны на другую можно только через толщину полоски. Согласен?

– Разумеется, – сказал Брейлдон, все еще озадаченный. – Но что это доказывает?

– Ничего, – ответил Грейл. – Однако, смотри теперь…

Шерван сказал себе, что новое солнце – двойник Трилорна.

Мрак совершенно рассеялся, и у него уже не было необъяснимого ощущения, что он идет по бесконечной плоскости.

Шерван пошел медленнее, ему вовсе не хотелось вдруг очутиться на краю головокружительного обрыва. А затем на горизонте показались низкие холмы, такие же голые и бесплодные, как те, которые он оставил позади. Это его не обескуражило: ведь первое впечатление от собственной страны было бы не более отрадным.

И Шерван продолжал идти. Вдруг словно ледяная рука сжала его сердце, но он не остановился, как поступил бы на его месте менее храбрый человек. Полный прежней решимости, он смотрел на потрясающе знакомый ландшафт впереди… Вот и равнина, откуда он начал свое восхождение, вот огромная лестница, и вот, наконец, озабоченное лицо ожидающего его Брейлдона.

Грейлснова соединил вместе концы бумажной полоски, но сперва один раз перекрутил ее.

– Проведи теперь пальцем, – тихо сказал Грейл.

Брейлдон не стал этого делать, он и без того понял, что подразумевает старый мудрец.

– Я понимаю, – произнес он. – Больше нет двух раздельных плоскостей. Теперь – одна сплошная поверхность, односторонняя плоскость, хотя на первый взгляд это кажется совершенно невозможным.

– Да, – мягко ответил Грейл. – Я так и думал, что ты поймешь.

Односторонняя плоскость. Может быть, тебе теперь ясно, почему в древних религиях так распространен символ перекрученой петли, хотя смысл ее был совершенно утрачен. Разумеется, это всего–навсего грубая, упрощенная аналогия, пример в двух измерениях того, что существует в трех. Но это наибольшее приближение к истине, на какое способен наш разум.

Долго стояла задумчивая тишина. Грейл глубоко вздохнул и повернулся к Брейлдону, будто все еще мог видеть его лицо.

– Почему ты возвратился прежде Шервана? – спросил он, хотя отлично знал ответ.

– Мы вынуждены были сделать это, – печально произнес Брейлдон, – но я не мог смотреть, как разрушают мое творение…

Грейл сочувственно кивнул.

– Понимаю…

Шерван скользнул взглядом вдоль длинной череды ступеней, по которым не суждено было больше ступать никому. Ему не в чем упрекнуть себя: он сделал все, никто на его месте бы не добился большего. Он победил, насколько тут вообще можно говорить о победе.

Он медленно поднял руку, подавая знак. Стена поглотила взрыв, как поглощала все звуки, но Шерван на всю жизнь запомнил неспешную грацию, с какой длинные пролеты кладки надломились и рухнули вниз. На миг ему с мучительной отчетливостью представилось странное видение: другая лестница на глазах у другого Шервана распадается на такие же обломки по ту сторону Стены.

Но он сам понимал, сколь нелепа эта мысль: ибо кто лучше его мог знать, что у Стены нет другой стороны.

ЛЕВ КОМАРРЫ.

1. Бунт.

К концу двадцать шестого столетия мощный поток науки начал ослабевать. Тысячелетняя череда открытий, сформировавшая мир, иссякла. Все было открыто. Одна за другой великие мечты прошлого стали реальностью.

Все было полностью механизировано – исчезли даже машины. Скрытые под землей и в стенах городов совершенные механизмы незаметно служили людям. Молчаливые роботы обслуживали своих создателей так незаметно и ненавязчиво, что их присутствие было естественно, как рассвет.

Но в области чистой науки оставалось достаточно белых пятен, и астрономам, которых не сдерживали больше рамки Земли, хватило бы работы на сотни лет. Но естественные науки и искусства перестали быть главной заботой человечества. К 2600 году лучшие умы не стоило искать в лабораториях.

Выдающимися людьми мира становились артисты и философы, законодатели и государственные деятели. Инженеры и великие изобретатели остались в прошлом. Они сделали свою работу так хорошо, что стали не нужны, как лекари, врачевавшие давно исчезнувшие болезни.

Через пять столетий стрелка маятника качнулась назад.

Вид из мастерской был потрясающим. Длинное изогнутое помещение студии находилось на высоте двух миль от основания Центральной башни. Пять гигантских зданий теснились внизу. Их металлические стены переливались всеми цветами радуги, отражая лучи восходящего солнца. Еще ниже простирались поля автоматизированных ферм, скрываясь в дымке горизонта. Но эта красота сегодня не трогала Ричарда Пейтона II, с озабоченным видом расхаживавшего среди огромных глыб синтетического мрамора.

Огромные камни буквально загромоздили студию. В основном это были грубо вырубленные кубы, но некоторые уже приобретали форму животных, людей и абстрактных фигур, название которым не сумел бы придумать ни один геометр.

Сын архитектора пристроился на десятитонном алмазном блоке – самом большом из когда–либо синтезированных – и недружелюбно поглядывал на своего знаменитого родителя.

– Я не стал бы возражать, продлись твое ничегонеделание как угодно долго, – раздраженно заметил Ричард Пейтон II. – Некоторые преуспели в подобном занятии, и в целом это делает мир интереснее. Но твое желание стать инженером для меня непостижимо.

Да, я знаю, мы сами разрешили тебе выбрать технологию как основной предмет, но уж никак не думали, что ты отнесешься к этому так серьезно. В твоем возрасте я увлекался ботаникой, но не настолько же, чтобы это стало делом жизни. Неужели профессор Чандр Линг подкинул тебе эту идею?

Ричард Пейтон III покраснел:

– А если и он? Я знаю, в чем мое призвание, и он согласен со мной. Ты же читал его отзыв.

Художник помахал листами бумаги, которые держал большим и указательным пальцами, как некое мерзкое насекомое.

– Я прочел, – сказал он мрачно. – «…проявляет незаурядные способности в области техники, проведены оригинальные субэлектронные исследования», и так далее, и тому подобное. О Господи, я думал, человечество отыграло в эти игрушки столетия назад. Ты хочешь стать первоклассным механиком и возиться с испорченными роботами? Вряд ли это подходящее занятие для моего сына, не говоря уже о том, что ты еще и внук члена Мирового совета.

– Я бы не хотел впутывать в это дедушку, – раздраженно ответил Ричард Пейтон III. – То, что он был политиком, не помешало тебе стать скульптором. Чего же ты ждешь от меня?

Импозантная золотистая бородка отца угрожающе ощетинилась.

– Мне безразлично, чем ты занимаешься, до тех пор, пока этим можно гордиться. Но откуда эта мания к железкам? У нас есть все необходимые машины. Роботы достигли совершенства уже пятьсот лет назад, космические корабли тоже мало изменились с тех пор. Системе коммуникаций, полагаю, около восьмисот лет. Зачем же менять то, что и так совершенно?

– Премилое заявление, – воскликнул молодой человек. – Художник–фантаст утверждает, что все совершенно. Мне стыдно за тебя, папа.

– Не придирайся к словам. Ты прекрасно понял, о чем я говорю. Наши предки создали машины, которые обеспечивают нас всем. Разумеется, некоторые из них могли бы быть эффективнее. Но есть ли в этом необходимость? Можешь ты назвать хоть одно изобретение, необходимое сегодня миру?

Ричард Пейтон III вздохнул.

– Послушай, папа, – терпеливо начал он. – Я знаю историю не хуже техники. Двенадцать веков назад некоторые люди уже заявляли, что все открыто. А тогда еще не было даже электричества, не говоря уж о самолетах и космонавтике. Они просто не видели перспективы в будущем – их умы были прикованы к настоящему.

То же самое происходит и теперь. Пятьсот лет мир живет прошлым. Я готов признать, что некоторые направления развития исчерпаны, но существуют десятки других, даже не начатых.

В мире техники застой. Конечно, это не–те мрачные времена, мы ничего не забыли. Но топчемся на месте. Взять, к примеру, космические путешествия. Девятьсот лет назад мы добрались до Плутона. И где мы сейчас? Все еще на Плутоне! Когда же мы соберемся пересечь межзвездное пространство?

– Кому нужны эти звезды, в конце концов?

На лице юноши появилось раздражение, и он спрыгнул с алмазного блока.

– В наши дни задавать такие вопросы?! Тысячу лет назад люди говорили: «Кому нужна эта Луна?» Конечно, сейчас это кажется невероятным, но все это есть в древних книгах. Сейчас до Луны сорок пять минут лету, и люди вроде Хорна Джонсона работают на Земле, а живут в Плато–сити.

Мы воспринимаем межпланетные перелеты как само собой разумеющееся. Но однажды мы должны решиться на настоящее космическое путешествие. Многое упущено оттого, что и другие думают так же, как ты, и довольствуются тем, что имеют.

– А почему бы и нет?

Пейтон обвел рукой студию.

– А если серьезно, папа? Был ли ты когда–либо полностью удовлетворен тем, что создал? Только животные испытывают чувство полного удовлетворения.

Художник печально усмехнулся.

– Возможно, ты и прав. Но это не изменит моего мнения. Я все равно думаю, что ты потратишь жизнь зря. Дедушка того же мнения. Он вернулся на Землю специально, чтобы увидеть тебя.

Пейтон выглядел встревоженным.

– Послушай, папа. Я уже сказал тебе все, что думаю. И не желаю повторять. Ни дедушка, ни весь Мировой совет не заставят меня принять другое решение.

Пейтон сам удивился напыщенности сказанного. Отец собрался было ответить, но его прервала низкая музыкальная нота. Секунду спустя механический голос возвестил: «Вас хочет видеть отец, мистер Пейтон».

Он торжествующе посмотрел на сына.

– Наверное, стоило предупредить, что дедушка на пути к нам. Но я знаю твою привычку исчезать, когда тебя ищут.

Юноша не ответил. Он посмотрел, как отец направился к двери, и улыбнулся.

Один из стеклянных блоков, ограждавших студию, был немного отодвинут. Пейтон вышел на балкон. Внизу, на расстоянии двух миль, белела огромная бетонированная посадочная площадка, контрастируя с тенями стоящих кораблей.

Он заглянул в комнату. Там было по–прежнему пусто, из–за двери слышался голос отца. Пейтон не стал ждать и, опершись на балюстраду, прыгнул вниз.

Через пару секунд двое вошли в мастерскую и стали с удивлением озираться. Старшему Ричарду Пейтону на вид было лет шестьдесят, но это составляло лишь треть его истинного возраста.

На нем была пурпурная мантия, которую носили двадцать человек на Земле и не больше ста во всей Солнечной системе. Казалось, он излучал власть. Его знаменитый и самоуверенный сын рядом с ним казался суетливым и незначительным.

– Ну, и где же он?

– Проклятье! Похоже, он выпрыгнул в окно. Но мы ему выскажем все, что думаем.

Ричард Пейтон II раздраженно оттянул манжет и набрал на коммуникаторе восьмизначный номер. Ответ последовал почти незамедлительно. Ясный безликий автоматический голос непрерывно повторял: «Мой хозяин спит. Пожалуйста, не мешайте…» Раздосадованный Ричард Пейтон II выключил аппарат и повернулся к отцу. Старик смеялся.

– Да, соображает он быстро. Опять нас провел! Мы не можем удержать его, пока он пользуется такими средствами. А я в мои–то годы не в состоянии гоняться за ним.

Мужчины немного помолчали, а затем, взглянув друг на друга, расхохотались.

2. Легенда о Комарре.

Милю с четвертью, пока не включился нейтрализатор, Пейтон летел камнем. Мощный поток воздуха затруднял дыхание, зато вызывал приятное возбуждение. Он падал со скоростью сто пятьдесят миль в час, а из–за близости стен громадного здания, мимо которых он проносился, казалось, что еще быстрее.

Мягкое усилие замедляющего поля притормозило его падение в трехстах ярдах от земли. Он опустился между рядами флаеров у подножия башни.

Его быстролет был маленькой, одноместной, полностью автоматизированной машиной. Он был автоматизирован уже триста лет назад, в момент изготовления, но его новый владелец самовольно встроил в него столько приспособлений, что никто в мире не смог бы его использовать.

Пейтон выключил пояс–нейтрализатор – устройство хоть и устарело технически, но все же обладало полезными возможностями – и забрался в кабину. Через две минуты городские башни скрылись за горизонтом, а под быстролетом, несущимся со скоростью около четырех тысяч миль в час, простирались необитаемые Дикие земли.

Пейтон взял курс на запад и почти сразу очутился над океаном. Ему оставалось только ждать: корабль выполнял задачу автоматически. Он откинулся в кресле, с горечью вспоминая события дня, и ему стало жалко себя.

Он был задет сильнее, чем ожидал. То, что семья не разделяла его увлечение техникой, давно перестало волновать Пейтона. Но это растущее противостояние, достигшее пика, было чем–то новым. Он абсолютно не понимал, в чем дело.

Через десять минут показался одинокий белый пилон, встающий из глубин океана подобно мечу Экскалибуру. Этот город был известен всему миру как Сайентия. Его более циничные обитатели называли его Колокольней Летучей Мыши. Город был построен восемьсот лет назад на острове, вдалеке от материка. В те далекие времена, когда еще не исчезли следы национализма, это было проявлением независимости.

Пейтон приземлился на бетонированной площадке перед ангаром и направился к ближайшему входу. Грохот волн, разбивающихся о скалы в сотне ярдов, никогда не оставлял его равнодушным.

Он остановился, вдыхая морской воздух и наблюдая за чайками и другими перелетными птицами, давно облюбовавшими этот кусочек суши для отдыха.

Бюро генетики занимало сотню этажей в центральной части башни. За десять минут Пейтон добрался до научного городка. Еще столько же ему понадобилось, чтобы в кубомилях лабораторий и офисов разыскать нужного человека.

Алан Хенсон II был одним из ближайших друзей Пейтона, хотя он ушел из университета Антарктики два года назад и занимался больше биогенетикой, чем инженерией. Когда у Пейтона случались неприятности – а это бывало довольно часто, – спокойный, уравновещенный друг действовал на него успокаивающе. Появление Пейтона в Сайентии было тем более естественным, что всего сутки назад Хенсон прислал ему срочный вызов.

Биолог был рад встрече с Пейтоном, но в его приветствии чувствовалась скрытая напряженность.

– Рад, что ты приехал. У меня есть интересные новости. Но почему ты такой мрачный? Что–нибудь случилось?

Пейтон рассказал ему о встрече с отцом, не без прикрас.

– Значит, они уже начали, – после некоторой паузы заметил Хенсон. – Этого следовало ожидать.

– Ты о чем? – удивленно спросил Пейтон.

Биолог выдвинул ящик стола и достал оттуда запечатанный конверт. В нем находились две пластмассовые таблицы с сотней параллельных прорезей различной длины. Одну из таблиц он протянул другу.

– Ты знаешь, что это?

– Похоже на анализ характера.

– Правильно. Твоего, между прочим.

– Но это не очень–то законно, правда?

– Не бери в голову. Ключ отпечатан на обратной стороне. Там все – от степени понимания искусства до чувства юмора. В последней строке – уровень интеллектуальности. Только не задирай нос!

Пейтон внимательно изучил карточку и слегка покраснел:

– Не понимаю, как ты об этом узнал.

– Не переживай, – усмехнулся Хенсон. – Теперь взгляни на этот анализ. – Он дал приятелю другую карточку:

– Зачем, они же одинаковые!

– Не совсем, но очень похожи.

– И чья же эта?

Хенсон откинулся в кресле и, взвешивая каждое слово, медленно произнес:

– Этот анализ, Дик, принадлежит твоему предку двадцать второго поколения по мужской нисходящей линии – великому Рольфу Тордарсену.

Пейтон вскочил, как ошпаренный.

– Что?

– Не шуми и сядь. Если кто–нибудь войдет – мы вспоминаем старые добрые времена в колледже.

– Но… Тордарсен!

– Положим, если тщательно покопаться, у каждого найдутся знаменитые предки. Но зато теперь ты знаешь, почему твой дед боится за тебя.

– Боюсь, он опоздал. Я почти закончил курс обучения.

– Можешь поблагодарить за это нас. Обычно мы анализируем десять поколений, в редких случаях – до двадцати. Это огромная работа. В библиотеке наследственности хранятся миллионы карточек, на каждого, кто жил с двадцать третьего века. Это совпадение было обнаружено совершенно случайно около месяца назад.

– Как раз тогда и начались неприятности. Но я все равно не понимаю, что к чему.

– Дик, что тебе известно о твоем знаменитом предке?

– Не больше, чем кому–либо другому. И, разумеется, я не знаю, как и почему он исчез, если ты об этом. Разве он не покинул Землю?

– Нет. Он покинул мир, если хочешь, но никогда не покидал Землю. Лишь несколько человек знают, Дик, что Рольф Тордарсен – человек, построивший Комарру.

Комарра! Пейтон выдохнул эти слово, осязая привкус его загадочности. Значит, она существует. Некоторые отрицали даже это.

– Не думаю, что тебе много известно о Декадентах, – продолжал Хенсон. – Книги по истории тщательно редактируются. А в целом история связана со Вторым Веком Электроники…

В двадцати тысячах миль над поверхностью Земли по своей вечной орбите вращался искусственный спутник, ставший обиталищем Мирового совета. Потолок зала совета был изготовлен из цельного куска кристаллита, и членам совета на заседаниях казалось, что между ними и огромным шаром, плывущим внизу, ничего нет.

Это была символика с глубоким смыслом. Узкоместническая точка зрения тут не имела права на существование. Здесь, как нигде, умы людей достигали высочайших вершин.

Ричард Пейтон–старший посвятил жизнь руководству судьбой Земли. Пять лет человеческая раса жила в мире и не испытывала недостатка в том, что могли предоставить искусство и наука. Люди, руководившие планетой, могли гордиться своей работой.

Однако старому политику было нелегко. То ли тень грядущих перемен маячила перед ними, то ли понимал он подсознательно, что близок конец пятисотлетнего застоя.

Он включил записывающий аппарат и начал диктовать.

Пейтон знал, что Первый Век Электроники начался в 1908 году, когда де Форест изобрел триод. В том легендарном столетии воплотили идею мирового государства, создали самолет, космический корабль, изобрели атомную энергию – то есть сделали все основные открытия, без которых была бы невозможна современная цивилизация.

Второй Век Электроники наступил пятью столетиями позже. Его начали не физики, а врачи и физиологи. Около пятисот лет они регистрировали электрические потоки, возникающие в процессе работы мозга. Анализ оказался потрясающе сложным, но трудом нескольких поколений был завершен. Так был открыт путь к созданию первой машины, умеющей читать мысли человека.

Но это было только начало. Раскрыв механизм собственного мышления, человек смог пойти дальше. Он смог репродуцировать его, используя вместо живых клеток транзисторы и схемы.

К концу двадцать пятого столетия были построены первые мыслящие машины. Они были примитивными, сотни квадратных ярдов оборудования воспроизводили работу кубического сантиметра мозга. Но от этого первого шага было недалеко до создания совершенного, пригодного к использованию искусственного мозга.

Мозг мог воспроизводить низкопробную умственную работу, был лишен таких чисто человеческих качеств, как инициатива, интуиция и любые эмоции. Но в стабильных обстоятельствах, когда его ограниченность не мешала, он мог работать, как человеческий.

Появление механического мозга подтолкнуло человеческую цивилизацию к одному из величайших кризисов. Хотя люди по–прежнему осуществляли верховную власть и контроль за обществом, основную часть рутинной административной работы взяли на себя роботы. Человек наконец получил свободу. Он больше не ломал голову над составлением транспортных расписаний, решением продовольственных программ и балансов бюджета. Машины, столетие назад взявшие на себя всю физическую работу, внесли второй грандиозный вклад в развитие общества.

Это возымело огромное воздействие, люди отреагировали по–разному. Одни использовали приобретенную свободу ради благородных целей, всегда привлекавших лучшие умы, – поисков истины и красоты, которые были так же неуловимы, как во времена возведения Акрополя. Были и такие, кто думал иначе.

«Наконец–то, – говорили они, – проклятие, посланное Адаму, исчезло навсегда. Теперь можно строить города, где машины будут исполнять любые наши поручения со скоростью мысли. А с тех пор как анализаторы научились считывать скрытые желания подсознания – даже быстрее. Отныне цель жизни – удовольствия и поиски счастья. Человек заслужил это право. Мы устали от бесконечной борьбы за знания и слепого желания построить космический мост к звездам».

Извечная мечта о стране изобилия и празднеств, древняя, как сам человек! Впервые она могла стать реальностью. Но не все разделяли эту мечту. Огни Второго Возрождения угасли, не успев разгореться. Шли годы, и все больше людей вставало на путь Декадентов. В засекреченных местах на внутренних планетах они строили города своей мечты.

В течение века города расцветали, как странные экзотические цветы, пока почти религиозный пыл их создателей не угас. Они протянули еще одно поколение, а затем один за другим стали исчезать из памяти людей. Умирая, города обрастали сказками и легендами, количество которых росло от века к веку.

Только один такой город был построен на Земле, и его окружала тайна. Преследуя свои цели, Мировой совет уничтожил все сведения об этом городе, даже о его местонахождении. Одни считали, что он затерялся в арктических пустынях, другие верили, что он скрыт в глубинах Тихого океана. Ничего не было известно наверняка, кроме того, что этот город – Комарра.

Хенсон прервал рассказ.

– До сих пор я не сказал тебе ничего нового, все общеизвестно. Остальное – секрет Мирового совета и, возможно, сотни сайентийцев.

– Рольф Тордарсен, насколько я знаю, – величайший инженерный гений из всех известных миру. Даже Эдисон с ним не сравнится. Он заложил основы роботостроения и создал первую мыслящую машину.

Около двадцати лет из его лаборатории лился поток блестящих открытий. Затем Тордарсен неожиданно исчез. Поговаривали, что он пытался достичь звезд. Но вот что случилось на самом деле.

Тордарсен считал, что роботы – машины, которые до сих пор используются в нашей цивилизации, – только начало. Он пришел в Мировой совет с конкретным предложением, способным изменить лицо человечества. Что это было за предложение, мы не знаем. Но Тордарсен предупреждал, что если не сделать решительного шага, обществу грозит застой. Многие из нас считают, что это уже произошло.

Совет категорически отказался. Роботы, как тебе известно, в те времена как раз только интегрировались в жизнь цивилизации, в мире наступило спокойствие, которое продолжалось пять веков.

Тордарсен был горько разочарован. Декаденты интуитивно чувствовали, что этот гений – единственный, кто способен воплотить их мечты. И они убедили его отринуть мир.

– И он это сделал?

– Никто не знает. Но то, что Комарра была построена, – это точно. Мы знаем, где она. Знает это и Мировой совет. Есть вещи, которые невозможно утаить.

«Это правда», – подумал Пейтон. Даже сейчас, когда люди порой исчезают, идет молва, что они отправились на поиски города мечты. Выражение «он ушел в Комарру» стало устойчивым фразеологизмом, почти утратив первоначальный смысл.

Хенсон наклонился вперед и продолжил совершенно серьезно:

– Есть в этом нечто странное. Мировой совет мог разрушить Комарру, но не сделал этого. Вера в существование Комарры оказывает стабилизирующее воздействие на общество. Несмотря на все достижения, среди нас еще достаточно психопатов. Совсем нетрудно под гипнозом напомнить им о Комарре. Они никогда не найдут ее, но поиски сделают их безвредными.

Очень давно, когда город был только найден, совет отправил туда своих агентов. Ни один из них не вернулся. Это не было бесчестной игрой – просто они решили остаться. Это известно совершенно точно – они прислали отчеты. Думаю, Декаденты понимали, что если они вздумают насильно удерживать агентов, совет превратит город в пыль и прах.

Я видел несколько донесений. Они необычны. Их можно определить лишь одним словом – экзальтация. Дик, в этом городе есть нечто такое, от чего забывают мир, друзей, семью – все! Попытайся представить, что это значит!

Позже, когда стало очевидным, что никого из Декадентов уже нет в живых, совет сделал еще попытку. Пятьдесят лет назад – еще одну. Но на сегодняшний день из Комарры не вернулся никто.

Пока Ричард Пейтон говорил, робот разбивал слова на фонетические группы, расставлял знаки препинания, а затем автоматически перенаправил наброски в электронное корректирующее досье.

«Копии президенту и в мое личное дело.

По поводу вашей записки от 22 числа и нашего утреннего разговора.

Я встречался с сыном, а Р.П. III уклонился от встречи со мной. Он полностью определился, и мы все испортим, пытаясь принудить его. Пример Тордарсена должен послужить нам уроком.

Мне кажется, имеет смысл заслужить его признательность, предоставив ему любую необходимую помощь. Тогда мы сможем указать ему верное направление исследований. До тех пор, пока он не знает, кто его предок, он неопасен. Несмотря на схожесть характеров, маловероятно, что он решится повторить работу Р.Т. И прежде всего, мы должны принять все меры, чтобы он никогда не смог разыскать или посетить Комарру. Если это случится, последствия могут быть непредсказуемыми».

Хенсон закончил рассказ, но его друг ошарашенно молчал. И тогда Алан продолжил:

– Вот мы и подошли к настоящему. К тебе, Дик. Мировой совет узнал об этом месяц назад. Зря мы сообщили им, но теперь уже поздно сожалеть. С научной точки зрения, ты – воплощение Тордарсена на генетическом уровне. Произошла одна из множества «случайностей» природы – каждые пару сотен лет в той или иной семье такое происходит.

Ты, Дик, мог бы продолжить дело Тордарсена с того момента, где его вынудили остановиться. Ведь где–то эти разработки должны быть? Хотя вполне возможно, они утрачены навсегда. Но если остался хоть какой–то след – он в Комарре. В Мировом совете знают об этом. Потому и стараются отвлечь тебя от призвания.

Не стоит особо беспокоиться. В совете благороднейшие умы, раз человечество до сих пор существует. Ничего плохого не случится, они не причинят тебе вреда. Но они горячо озабочены сохранением существующей структуры общества, совершеннейшей, с их точки зрения.

Пейтон медленно встал. На минуту он почувствовал себя сторонним наблюдателем, разглядывающим фигуру по имени Ричард Пейтон III, ставшую символом, одним из ключей к будущему миру. Он с трудом пришел в себя.

Друг молча наблюдал за ним.

– Ты что–то недоговариваешь, Алан. Откуда у тебя все эти сведения?

Хенсон улыбнулся:

– Я ждал этого вопроса. Я только рупор, выбранный потому, что знаю тебя. Об остальных не могу сказать даже тебе. Но среди них много ученых, которыми, насколько я помню, ты восхищался.

Между советом и учеными, служащими ему, всегда существовало этакое дружеское соперничество, но в последние годы наши взгляды значительно разошлись. Многие из нас полагают, что период, который совет считает вечным, – всего лишь передышка. Слишком долгий период стабильности неизбежно окончится спадом. А психологи совета берутся его предотвратить.

У Пейтона загорелись глаза:

– Это то, о чем я говорил! Можно присоединиться?

– Позже. Есть более срочная работа. Видишь ли, мы вроде революционеров. Мы намерены организовать пару общественных выступлений, после которых опасность упадка отступит на тысячи лет. Ты, Дик, – один из наших катализаторов. Не единственный, надо признать. – Хенсон помолчал. – Даже если Комарра ушла в небытие, у нас есть еще один козырь в колоде. Через пятьдесят лет мы надеемся осуществить первый межзвездный полет.

– Наконец–то! – воскликнул Пейтон. – А что вы станете делать потом?

– Мы сообщим об этом совету и скажем: «Вот видите – теперь вы можете летать к звездам. Ну разве мы не замечательные парни?» И совету ничего иного не останется, как улыбнуться и начать переустройство. Положив начало межзвездным путешествиям, мы расправим крылья общества, и упадок будет отсрочен надолго.

– Надеюсь дожить до этого, – сказал Пейтон. – Но что я должен делать сейчас?

– Отправиться в Комарру, только и всего. Мы верим, что там, где других постигла неудача, тебя ждет успех. План уже разработан.

– А где находится Комарра?

Хенсон улыбнулся:

– А это уж совсем просто. Она может находиться только в одном месте. Там, где не летают самолеты, где никто не живет, куда можно дойти только пешком. Это Великий заповедник.

Старик выключил аппарат. То ли над ним, то ли под ним плыл огромный полумесяц. В своем вечном кружении маленький спутник достиг терминатора и погрузился в ночь. То там, то тут темноту нарушала россыпь огней городов.

Это зрелище наполнило сердце старика печалью. Его жизнь подходит к концу. Умирает и культура, которую он так яростно защищал. Может, все же молодые ученые правы? Заканчивается долгий отдых, и перед миром стоит новая цель, о которой он не узнает…

3. Дикий лев.

Ночью корабль Пейтона летел над Индийским океаном, держа курс на запад. Ничего не было видно, кроме белеющей линии проломов напротив африканского побережья. Но навигационные приборы показывали все в мельчайших подробностях. Разумеется, ночь – не слишком надежное прикрытие, но человеческому глазу корабль все–таки не разглядеть. Что касается машин, ведущих наблюдение, – об этом позаботятся другие. Судя по всему, многие думают так, как Хенсон.

План был продуман очень тщательно. Его детали были любовно разработаны людьми, получавшими от этого удовольствие. Пейтону следовало посадить корабль на опушке леса, так близко к энергетическому барьеру, как только можно.

Никто, даже его незнакомые друзья, не смогли отключить энергетический барьер, не вызвав подозрений. К счастью, отсюда до Комарры всего двадцать миль ходу. Пейтон должен был завершить путешествие пешком.

Со страшным грохотом маленький корабль приземлился в невиданном лесу. Пейтон включил в кабине тусклый свет и начал всматриваться в темноту. Ничего не было видно. Вспомнив инструкцию, он не стал открывать дверь, а устроился поудобнее и решил дождаться рассвета.

…Он проснулся от ярких лучей солнца, бьющих прямо в глаза. Быстро обрядившись в экипировку, приготовленную для него друзьями, он открыл дверь кабины и шагнул в лес.

Место для посадки выбрали очень продуманно, и было совсем нетрудно выйти на открытую местность, что в нескольких ярдах. Впереди простирались невысокие холмики, покрытые травой и редкими группками чахлых деревьев. Несмотря на лето и близость экватора, день стоял чудесный. Восемь лет контроля над климатом и создание огромных искусственных озер, поглотивших пустыню, давали о себе знать.

Наверное, впервые в жизни Пейтон ощутил природу такой, какой она была до появления человека. Но она не показалась ему дикой, что было странно. Пейтон не знал, что такое тишина. Его всегда окружал рокот машин или отдаленный рев скоростных лайнеров, едва различимый в заоблачной высоте стратосферы.

Здесь не было этих звуков, машины не пересекали энергетический барьер, опоясывающий заповедник. Здесь слышались только шум ветра в траве и невнятное жужжание насекомых. Такая тишина вызвала у Пейтона беспокойство, и он включил радио, как поступил бы почти любой человек его времени.

Миля за милей Пейтон шагал по холмистой местности Великого заповедника – самой большой на земном шаре территории с естественной природой. Идти было легко: нейтрализаторы, встроенные в экипировку, не давали чувствовать вес. Его сопровождала ненавязчивая музыка – спутник человека со дня изобретения радио. И несмотря на то, что достаточно было нажать на кнопку, чтобы связаться с кем угодно на планете, он ощущал себя первооткрывателем и временами совершенно явственно понимал, что чувствовали Стэнли или Ливингстон, впервые попавшие в эти края более тысячи лет назад.

К счастью, Пейтон оказался неплохим ходоком и к полудню прошел половину пути. Он перекусил под хвойными деревьями, завезенными с Марса. Эти экземпляры поставили бы в тупик любого старого исследователя – Пейтон же не увидел в них ничего особенного.

Он собирал в кучку использованные банки, когда заметил стремительно приближавшийся к нему объект. Но пока тот был слишком далеко, чтобы определить, что же это такое. Пейтон не видел зверей, но они–то его могли видеть. Он с интересом наблюдал за приближением незнакомца.

Никогда прежде Пейтон не встречал львов, но сейчас без труда узнал это великолепное животное. К чести Пейтона надо признать, что он только разок взглянул на стоящее рядом дерево, – а взглянув, сразу почувствовал себя увереннее.

Он знал, что по–настоящему опасных животных на свете больше нет. Заповедник был чем–то средним между огромной биолабораторией и национальным парком, который ежегодно посещали тысячи людей. Совершенно очевидно, что, если его обитателей не трогать, они ответят тем же. В целом это соглашение работало безупречно.

Животное было настроено дружелюбно. Быстро подбежав к человеку, лев ласково потерся об его бок, а когда Пейтон поднялся, проявил искренний интерес к пустым консервным банкам и повернулся к путешественнику с совершенно неотразимым выражением на морде.

Пейтон рассмеялся, открыл банку и аккуратно положил ее содержимое на плоский камень. Лев с благодарностью принял подношение. Пока он ел, Пейтон быстро пролистал указатель путеводителя, которым его снабдили предусмотрительные незнакомые сторонники. Там имелось несколько страничек о львах с фотографиями для инопланетных посетителей. Информация внушала оптимизм. За тысячу лет научного разведения характер царя зверей значительно улучшился. За последнее столетие он съел только двенадцать человек. В ходе расследования в десяти случаях животное было оправдано, два оставшихся происшествия признаны недостоверными.

Но в книге ничего не говорилось о нежелательных встречах со львами и не сообщалось, нормально ли подобное дружелюбие животного.

Пейтон не был особенно наблюдателен. Только через некоторое время он заметил на правой передней лапе льва тонкий металлический браслет, на котором были выбиты цифры и буквы, а также официальная печать заповедника.

Этот лев не был диким животным. Возможно, он вырос среди людей. Скорее всего, это один из суперльвов, выведенных биологами и отпущенный на свободу для улучшения популяции. Некоторые из них – Пейтон знал это из научных докладов – умны, как собаки.

Он быстро сообразил, что лев способен понимать множество простых слов, особенно означающих еду. Даже для нынешнего времени это был великолепный экземпляр, на добрый фут выше своих древних сородичей, живших десять веков назад.

Когда Пейтон снова тронулся в путь, лев побежал за ним. Пейтон не сомневался, цена этой дружбы – банка синтетической говядины, но ведь каждому приятно, когда его слушают и не пытаются возражать. Поразмыслив, он решил, что Лео – вполне подходящее имя для его нового знакомого.

Не успел Пейтон пройти и нескольких сот ярдов, как в воздухе перед ним вдруг что–то ярко вспыхнуло. путешественник сразу понял, что это такое, но от неожиданности застыл на месте, ошалело моргая. Лео поспешно скрылся из виду. «М–да, – подумал Пейтон, – в случае опасности от него будет мало пользы». (Впрочем, позже он пересмотрел эту точку зрения.) Проморгавшись, Пейтон обнаружил висящее в воздухе объявление, мигающее разноцветными огоньками:

«ВНИМАНИЕ! – ВЫ ПРИБЛИЗИЛИСЬ К ЗАПРЕТНОЙ ЗОНЕ! ПОВОРАЧИВАЙТЕ НАЗАД!

Распоряжение, принятое на заседании Мирового совета».

Внимательно прочитав текст, Пейтон оглянулся, ища поблизости проектор. И вскоре обнаружил прибор в металлическом ящике, не слишком тщательно спрятанном недалеко от дороги.

Быстро открыв ящик универсальным ключом, полученным в Комиссии по электронике после первого периода обучения, путешественник склонился над ним и через пару минут вздохнул с облегчением: проектор оказался простым и реагировал на все, что движется по дороге. В ящике находился и фоторегистратор, но он был отключен. Ничего удивительного – ведь иначе каждое пробегающее мимо животное заставляло бы прибор включаться. Это была удача. Значит, никто никогда и не узнает, что Ричард Пейтон III шел этой дорогой.

Он подозвал Лео, который медленно вернулся с довольно пристыженным видом. Объявление исчезло. Пейтон попридержал переключатель, давая возможность пройти Лео, после чего захлопнул крышку и продолжил путь, гадая, что его ждет впереди.

Но не успел он одолеть и ста ярдов, как к нему сурово обратился бесплотный голос. Он не сообщил ничего нового, но о некоторых взысканиях, которыми угрожал голос, Пейтон не знал.

Забавно было наблюдать за мордой Лео, пытавшимся определить источник звука. Вскоре Пейтон обнаружил еще один проектор и отключил его до того, как тот сработал. «Лучше свернуть с дороги, – подумал Пейтон. – Кто знает, сколько еще устройств вдоль нее понатыкано».

Он сумел заставить Лео идти по металлической поверхности дороги, а сам пошел вдоль обочины. На отрезке в четверть мили лев выявил еще две ловушки. Создатели последней, похоже, отказались от попытки убедить путешественника. И просто предупреждали:

«БЕРЕГИСЬ ДИКИХ ЛЬВОВ!».

Пейтон посмотрел на Лео и расхохотался. Тот не увидел повода для веселья, но дипломатично промолчал. Позади в последний раз вспыхнул и погас автоматический знак.

Было непонятно, зачем вообще нужны эти знаки. Разве что для отпугивания случайных посетителей. Тех, кто знает, куда идет, вряд ли собьешь с пути таким образом.

Неожиданно дорога резко свернула вправо, и перед Пейтоном открылась Комарра. И хотя он увидел то, что ожидал, зрелище поразило его. Взгляду путешественника предстало огромное пространство, вырубленное в джунглях, наполовину занятое черной металлической конструкцией.

Город имел форму конуса с уступами высотой примерно восемьсот ярдов и около тысячи – по диагонали. Как глубоко он уходил под землю, Пейтон мог только догадываться. Он остановился, пораженный размерами и необычностью странного сооружения, и, немного постояв, снова медленно двинулся вперед.

Город ждал, как, хищник, притаившийся в логове. Хотя гостей теперь было немного, он всегда их ждал, готовый принять. Иногда они поворачивали назад после первого или второго предупреждения. Некоторые возвращались, дойдя до самого входа. Но большинство, забравшись так далеко, решались войти.

По мраморным ступеням Пейтон поднялся к высокой металлической стене с черным отверстием, похожим на вход. Лео бесшумно следовал за ним, внося дополнительный штрих в это странное окружение.

На последней ступеньке Пейтон остановился, набрал номер на коммуникаторе, подождал соединения и медленно произнес в микрофон:

– Муха в прихожей. – После чего дважды повторил фразу, чувствуя себя при этом довольно глупо. «У кого–то не все в порядке с чувством юмора», – подумал он.

Ответа не последовало. Так и было условлено. Но Пейтон не сомневался, что его сообщение получено. Скорее всего – в одной из лабораторий Сайентии, так как в номере имелся код Западного полушария.

Пейтон открыл самую большую банку с мясом и вытряхнул ее содержимое на Мрамор. Потом запустил пальцы в львиную шерсть и потрепал Лео по загривку:

– Тебе лучше остаться здесь. Я могу вернуться не скоро. Не ходи за мной.

Подойдя к порогу, Пейтон обернулся. Лев был доволен угощением и не пытался следовать за ним. Он сидел на задних лапах и провожал человека трогательным взглядом. Пейтон помахал ему и отвернулся.

Дверь как таковая отсутствовала – только гладкое черное отверстие в изогнутой металлической поверхности. Это было довольно странно. Непонятно, о чем думали строители – ведь животные так любопытны.

Отверстие было очень черным. И хотя стена находилась в тени, вход не мог быть настолько черным. Пейтон вытащил монетку и бросил ее в отверстие. Звук падения успокоил его, и Пейтон шагнул вперед.

Тщательно отрегулированная распознающая схема проигнорировала монету, как игнорировала случайных животных, забегавших в этот черный портал. Но присутствия человеческого мозга было достаточно для приведения в действие реле. На мгновение экран, через который прошел Пейтон, наполнился энергией, а затем вновь потух.

Пейтону показалось, что он слишком долго не может найти точку опоры, но не это удивило его больше всего. Гораздо удивительней был мгновенный переход от темноты к внезапному свету, от гнетущей тропической жары – к знобящему холоду. Перемена произошла так внезапно, что он задохнулся. Ощущение дискомфорта заставило его обернуться в поисках арки, через которую он зашел.

Но ее не было. Ее там никогда не было. Он стоял на высоком металлическом возвышении в центре большой круглой комнаты с дюжиной арок по окружности. Он мог пройти в любую – если бы только они не находились на расстоянии сорока ярдов от него.

На мгновение Пейтона охватила паника. Он почувствовал, как бещено забилось сердце, а ноги онемели. Одинокий, он присел на помост и попытался оценить ситуацию логически.

4. Символ мака.

Что–то мгновенно переместило его от черного входа в центр комнаты. Этому могло быть только два объяснения, оба в достаточной степени фантастичные. Либо внутри Комарры что–то не так с пространством, либо его строители владели тайной перемещения материи.

С тех пор как люди научились передавать звук и изображение с помощью закодированных радиоволн, они мечтали о возможности передачи материи. Пейтон взглянул на платформу, на которой стоял. В ней вполне могло скрываться электронное оборудование. Да и на потолке очень примечательная выпуклость.

Но как бы там ни было, трудно представить лучшее средство для отваживания нежеланных гостей. Он поспешно соскочил с помоста. Это место не из тех, где стоит задерживаться.

Досадно было сознавать, что без этого устройства ему отсюда не выбраться, но он решил думать и беспокоиться о чем–нибудь одном. Когда разведывательная экспедиция в Комарру будет завершена, он завладеет этой и всеми другими ее тайнами.

В сущности, он не был самонадеянным. Между Пейтоном и создателями города лежали пять столетий поиска и исследований. В городе можно было найти много нового, но ничего, что невозможно понять. Выбрав наугад один из выходов, Пейтон приступил к изучению города.

Машины следили за ним, ожидая своего часа. Созданные для одной цели, они слепо следовали ей. Давным–давно они даровали покой и забвение утомленным умам их создателей. Они готовы были подарить их каждому входящему в Комарру.

Препарирование человеческой души со всеми ее надеждами, мечтами и страхами было нелегкой задачей. Синтезаторы еще долго не начнут работать. До тех пор, пока не будет готов более щедрый прием, гостя станут развлекать.

Неуловимый гость доставил маленькому роботу немало хлопот, прежде чем тот все–таки нашел его, ибо Пейтон, изучая город, быстро перемещался из помещения в помещение. Наконец машина застыла в центре маленькой круглой комнаты, оборудованной магнитными переключателями и освещенной яркой люминесцентной лампой.

Согласно показаниям приборов, Пейтон находился всего в нескольких футах, но четыре линзовых глаза робота не отмечали его присутствия. Сбитый с толку робот стоял неподвижно, нарушая тишину негромким урчанием моторов и периодическим фырканьем реле.

Пейтон с интересом наблюдал за машиной, стоя на узеньком помосте в десяти футах от земли. Перед ним находился металлический цилиндр на платформе с маленькими колесиками. Все колеса были ведущими. Цилиндр был абсолютно гладким, без каких–либо конечностей, и только кольцо линзовых глаз и рещетки на месте систем звуковой речи нарушали его первозданную целостность.

Было забавно наблюдать за растерянностью машины – ее жестяные мозги раздирала противоречивая информация. Робот знал, что Пейтон должен находиться в комнате, но его «зрение» свидетельствовало об обратном. Он принялся кружить по комнате. Пейтон сжалился и спустился с помоста. Машина тотчас же остановилась и выдала формулу приветствия.

– Меня зовут Эй–пять, я отведу вас, куда пожелаете. Пожалуйста, отдавайте мне приказания в стандартных для робота выражениях.

Пейтон был порядком разочарован. Это был самый обыкновенный робот. В городе, построенном Тордарсеном, он рассчитывал встретить что–нибудь поинтереснее. Однако машина, если правильно ее использовать, может оказаться очень полезной.

– Спасибо, – сказал Пейтон, осознавая бесполезность подобной благодарности. – Отведи меня, пожалуйста, в жилые кварталы.

Хотя Пейтон был уверен, что город полностью автоматизирован, он рассчитывал найти в нем союзников – людей. Они могли помочь ему, в крайнем случае – хотя бы не оказать сопротивления.

Без единого слова маленькая машина развернулась на колесиках и выкатилась из комнаты. Коридор, по которому она вела гостя, заканчивался красивой дверью, открыть которую обычным способом было невозможно. Но Эй–пять знал секрет. При их приближении толстая металлическая плита тихо скользнула вбок. Робот вкатился в тесную комнатку, похожую на коробку.

Пейтон подумал, что снова очутился в передатчике материи, но помещение оказалось обычным лифтом. Судя по времени, лифт поднялся почти на вершину города. Когда дверь отворилась, Пейтону показалось, что он попал в другой мир.

Коридоры нижних этажей были тусклыми, однообразными, чисто утилитарными. Здесь же Пейтон обнаружил просторные холлы и залы, обставленные весьма роскошно. Двадцать шестое столетие было временем вычурных декораций, ярких красок, сложной игры цветов, глубоко презираемых в более поздние века. Но Декаденты превзошли и собственное время. Оформляя Комарру, они использовали ресурсы не только искусства, но и психологии.

За всю жизнь нельзя было пересмотреть всей живописи, резьбы, всех фресок и гобеленов, которые до сих пор оставались яркими, как в первый день создания. Было ужасно несправедливо, что такое поразительное место заброшено, пустынно, скрыто от мира. Пептон, как ребенок, бегал от одного чуда к другому, утратив весь свой научный пыл.

Здесь были работы гения, возможно, величайшего за все время существования мира. Но этот непревзойденный гений был болен духом, он отчаялся и разуверился. И тут Пейтон понял, почему создателей Комарры прозвали Декадентами.

Искусство Декадентов одновременно привлекало и отталкивало. В нем не было зла, оно существовало просто вне морали. Пожалуй, основной его настрой – усталость и разочарование. Через некоторое время Пейтон, который никогда не отличался чрезмерной восприимчивостью к искусству, почувствовал душевную тоску. Но он не мог оторваться от созерцания этих шедевров.

Наконец Пейтон обернулся к роботу:

– Кто–нибудь живет здесь сейчас?

– Да.

– И где же они?

– Спят.

Почему–то это показалось совершенно естественным. Пейтон безумно устал и в последний час попросту боролся со сном. Что–то неодолимо тянуло его ко сну, практически принуждало. Изучением тайн Комарры он займется завтра. Времени достаточно. Сейчас он хотел только спать.

Он машинально последовал за роботом, который вывел его из анфилады залов в длинный коридор. Вдоль стен тянулись металлические двери, украшенные смутно знакомым символом, но Пейтон никак не мог его вспомнить. Сонное сознание еще вяло пыталось решить эту задачу, когда машина остановилась перед одной из дверей, тут же скользнувшей в сторону.

Роскошно застланное ложе в полутемной комнате неудержимо манило к себе. Уже ничего не сознавая, Пейтон поплелся к нему. Когда он почти погрузился в сон, теплое ощущение удовлетворенности согрело его душу. Он узнал символ на двери, хотя его мозг слишком устал, чтобы понять его значение.

Это был мак.

В действиях города не было злобы и вероломства. Он был безликим исполнителем задачи, для которой предназначался. Все, кто входил в Комарру, охотно принимали ее дары. Этот гость был первым в истории города, кто отверг их.

Интеграторы стояли наготове уже давно. Но беспокойное, пытливое сознание ускользало от них. Они могли подождать, как ждали на протяжении последних пяти веков.

И вот по мере того, как Пейтон погружался в сон, защита этого странно упрямого сознания стала рушиться. Глубоко внизу, в сердце Комарры, включились реле, и синтезированный интеграторами сложный комплекс электронных импульсов медленными потоками начал приливать и отливать через вакуумные трубки. Та форма сознания, которая была Ричардом Пейтоном III, перестала существовать.

Пейтон заснул мгновенно. На какое–то время он отключился полностью. Но вскоре к нему стали возвращаться неясные обрывки сознания, а потом он начал грезить.

Странно, но это был его любимый сон, реальный, как никогда прежде. Всю жизнь Пейтон любил море. Однажды со смотровой площадки дальнелета он увидел острова Тихого океана невероятной красоты. Он так и не побывал на них, но часто мечтал жить на каком–нибудь отдаленном, тихом, мирном острове, не заботясь ни о будущем, ни о судьбах мира.

Эта мечта знакома почти всем в тот или иной период жизни. Пейтон был достаточно разумен, чтобы понять: через два месяца такой жизни он просто спятит от скуки и вернется. Но в снах мало рассудка – и он снова лежал под покачивающимися пальмами, волны прибоя разбивались о рифы, а солнце отражалось в лазурной воде, как в зеркале.

Видение было настолько ярким и правдоподобным, что даже в забытье Пейтон подумал: сон не может быть таким реальным. И тут все кончилось. Так резко, словно оборвалось, и этот «обрыв» привел его в чувство.

Разочарованный, Пейтон лежал с закрытыми глазами, пытаясь вернуть утраченный рай. Но все было бесполезно: что–то било в его голову, не давая уснуть. Да и постель стала чертовски твердой и неудобной. Он решил выяснить, что же его разбудило.

Пейтон считал себя реалистом. Всякие философские материи не трогали его. Поэтому шок оказался намного сильнее, чем у менее развитой личности на его месте. Никогда раньше он не сомневался, что абсолютно нормален, а вот тут пришлось. Потому что звуком, разбудившим его, был шум прибоя, разбивавшегося о рифы. Он лежал на золотом песке лагуны. Ветер пел в пальмах. Его теплые прикосновения ласкали Пейтона.

Сначала Пейтон попытался убедить себя, что все еще спит. Но вскоре у него не осталось ни малейших сомнений в реальности происходящего. Пока человек в здравом уме, ему никогда не перепутать реальность со сном. Если в мире вообще существует реальность, то это была она.

Постепенно чувство удивления исчезло. Пейтон поднялся на ноги, песок осыпался с него золотым дождем. Прикрыв глаза от солнца, он окинул взглядом пляж.

Место казалось ему знакомым. Он знал, что немного дальше находится деревня. Скоро Пейтон присоединится к друзьям, с которыми ненадолго расстался в мире, о котором уже начал забывать.

Почти исчезла память о молодом инженере – он не мог вспомнить его имя, – который так стремился к знаниям и славе. В той, другой жизни он знал этого глупца очень хорошо. Здесь очевидна тщетность его амбиций.

Он лениво брел по пляжу. Последние воспоминания о призрачной жизни таяли с каждым шагом подобно деталям сновидений при ясном свете дня.

На другой стороне мира трое очень озабоченных ученых в пустынной лаборатории не отрывали глаз от многоканального коммуникатора необычной конструкции. Он молчал уже девять часов. В первые восемь сообщений не ожидалось, но запланированный сигнал запаздывал уже более чем на час.

Алан Хенсон вскочил в нетерпении:

– Мы должны что–то делать! Я его вызову!

Двое других нервно переглянулись.

– Вызов могут засечь.

– Не смогут, если они не следят за нами. А если и следят, я не скажу ничего необычного. Пейтон поймет, если он в состоянии ответить.

Если Пейтон и имел представление о времени, то теперь утратил его. Только настоящее было реальным. Прошлое и будущее скрылись за непроницаемой завесой, как великолепный ландшафт скрывается за стеной дождя.

Пейтон наслаждался настоящим и был удовлетворен. Ничего не осталось от беспокойного, мечущегося духа, который отправился на поиски новых знаний. Ему больше не нужны были знания.

Позже он никогда не мог вспомнить о своей жизни на острове. У него было много друзей, но их имена и лица исчезли без следа. Любовь, умиротворение, счастье – все это было с ним на краткий миг. Помнил он только пару последних мгновений своей жизни в раю.

Странно, что все кончилось так, как начиналось. Опять он находился на берегу лагуны. Но стояла ночь, и он был не один. Полная луна плыла низко над океаном. Ее длинный серебряный хвост протянулся до конца мира. Немигающие неподвижные звезды горели в небе, точно бриллианты. Они были прекраснее, чем в забытом небе забытой Земли.

Однако Пейтон думал о другой красоте. Он склонился к фигуре, лежавшей на золотом песке – не более золотом, чем ее небрежно разметавшиеся волосы. Затем рай задрожал и растаял. От мучительной боли расставания со всем, что он любил. Пептон громко закричал. Только стремительность перемены спасла его разум. Когда все было кончено, он почувствовал себя Адамом в момент изгнания из рая.

Звук, вернувший его, был обычнейшим в мире звуком. Ничто другое не достигло бы его сознания в том убежище. Это был всего лишь писк коммуникатора.

Звон замер, как только он машинально нажал на кнопку приема. Нужно было что–то ответить незнакомому собеседнику. Кто такой Алан Хенсон? Вскоре контуры реальности приобрели четкость. Все еще ошеломленный, Пейтон сидел на кушетке, обхватив голову руками, пытаясь заново сориентироваться в реальности.

Он не спал и был уверен в этом. Он как будто прожил другую жизнь, а теперь заново возвращался к прежнему существованию, как после амнезии. И хотя Пейтон был все еще не в себе, он сделал четкий вывод: в Комарре нельзя спать.

Характер и воля Ричарда Пейтона III возвращались из небытия. Он неуверенно поднялся на ноги и вышел из комнаты все в тот же длинный коридор с множеством дверей. Наконец до него дошел смысл изображенного символа.

Вряд ли он замечал, куда идет. Стоящая перед ним проблема поглотила все его внимание. Мышление приобретало привычную четкость, и он начал понимать суть проблемы. Пока это была только теория, но вскоре он испытает ее на практике.

Человеческое сознание – вещь тонкая, скрытая, не имеет прямого контакта с окружающим миром и берет знания и опыт у органов чувств. Мысли и эмоции можно записывать и хранить, как в более древние времена человек записывал звук с помощью магнитной пленки.

Если эти мысли спроецировать на другое сознание, когда оно спит или находится в забытьи и органы чувств как бы оцепенели, оно воспримет их как чувственную реальность. Нет способа раскрыть этот обман, как невозможно отличить прекрасную запись симфонии от живого исполнения.

Все это было известно давно, но создатели–Комарры применили его впервые в мире. Где–то в городе работают анализаторы мыслей и желаний людей, входящих в Комарру. Строителями города было предусмотрено хранилище для записей всех ощущений и переживаний, испытанных человеком. Из этого материала можно было конструировать любое будущее.

Теперь Пейтон понял меру гениальности творца Комарры. Машины проанализировали его глубочайшие побуждения и создали мир из его сокровенных мыслей и подсознательных желаний. Овладев при удобном случае его сознанием, машины вложили туда созданную ими реальность.

Неудивительно, что в его сновидении, в том полузабытом уже раю, было все, к чему он стремился. Неудивительно, что и через века люди ищут в Комарре забвения.

5. Инженер.

Пейтон окончательно опомнился, когда услышал за спиной шум колес. Вернулся маленький робот, бывший его гидом. Вне сомнения, большие машины были удивлены тем, что случилось с их подопечным. Пейтон выжидал, а в голове его медленно складывался план.

Эй–пять заново повторил свой спич. Было довольно странно видеть столь примитивную машину в месте, достигшем наивысшего развития в области автоматики. Но позже Пейтон понял, что робот упрощен умышленно. Нет смысла загружать сложную машину тем, с чем без труда справится простая.

Пейтон больше не слушал робота. Он знал, что все роботы обязаны выполнять распоряжения человека до тех пор, пока не получат другого приказа, противоречащего предыдущему. Даже проекторы города, подумал он, криво улыбаясь, подчинялись неосознанным и безмолвным приказам его подсознания.

– Отведи меня к проекторам мыслей, – потребовал Пейтон.

Как он и ожидал, робот не шелохнулся.

– Не понимаю.

Пейтон воспрянул духом и снова почувствовал себя хозяином ситуации:

– Подойди сюда и не двигайся, пока не получишь другого приказа.

Селекторы и переключатели робота перелистали инструкцию и не нашли противоречащего приказа. Машина на колесиках медленно двинулась вперед. Теперь у нее не было пути назад. Она не сдвинется с места, пока не прикажет Пейтон или кто–либо другой не даст команды–отбоя. Робот попал под гипноз любимого трюка хулиганистых малышей.

Пейтон проворно раскрыл сумку с инструментами, без которых не обходится ни один инженер: универсальный гаечный ключ, отвертка, автоматическая дрель и, самое важное, атомный резак, способный в доли секунды продырявить самый толстый слой металла. Затем с завидной ловкостью он принялся разбирать ничего не подозревающего робота.

Конструкция робота была простой, и вскрыть его не составило никакого труда. Ничего сложного не оказалось ни в системе контроля, ни в управлении. На всякий случай Пейтон обездвижил робота.

Затем ослепил и одно за другим вытащил все электронные «чувства». Скоро машина стала просто цилиндром, набитым бесполезными железяками. Почувствовав себя мальчишкой, посягнувшим на священные дедушкины часы, Пейтон притаился и стал ждать того, что неминуемо должно случиться.

Довольно неосмотрительно было разбирать робота так далеко от главной машины. Роботу–транспортеру понадобилось пятнадцать минут, чтобы выбраться из центра. Но услышав вдалеке звук колесиков, Пейтон понял, что его расчет был верным. Аварийная команда на подходе.

Транспортер был обычным грузовиком с автоматическими руками, способными ухватить и погрузить поврежденного робота. Похоже, он был слеп, хотя, вне сомнения, обладал всеми качествами, необходимыми для выполнения поставленной задачи.

Пейтон подождал, пока тот не собрал несчастного Эй–пять. Затем запрыгнул в кузов, стараясь держаться подальше от механических конечностей. Он не хотел, чтобы его по ошибке приняли за испорченного робота. К счастью, большая машина ничего не заметила.

Пейтон спускался с этажа на этаж, минуя жилые кварталы, помещение, где его обнаружили, еще ниже, туда, где еще не бывал. Город менялся по мере спуска.

Исчезли роскошь и великолепие верхних уровней. Их сменили неприспособленные для людей, насквозь продуваемые коридоры, чуть больше отверстий для гигантских кабелей. К счастью, и они закончились. Грузовик проехал через огромные раздвижные ворота – он добрался до цели.

Ряды панелей с реле и Механическими переключателями, казалось, были бесконечны. И хотя Пейтону не терпелось спрыгнуть со своего неуклюжего скакуна, он предпочел добраться на нем до главной панели управления. Наконец он спрыгнул и проследил движение транспортера в какой–то еще более отдаленный уголок города.

Ему было любопытно, станут ли суперавтоматы ремонтировать Эй–пять. Нанесенный урон был достаточен для того, чтобы маленькую машину просто отправили на свалку. Чувствуя себя голодным, внезапно попавшим на пир, Пейтон принялся жадно изучать диковинки города.

За пять часов он прервался лишь один раз, чтобы послать друзьям условленный сигнал. Он хотел поделиться успехом, но слишком велик был риск перехвата. Обследовав основные цепи, он выяснил функции основных узлов и перещел к изучению второстепенного оборудования.

Все было так, как он и ожидал. Его главным открытием было то, что анализаторы и проекторы мыслей сходились непосредственно под полом и их можно было контролировать. У него не сложилось полного представления о принципе работы – нужны были месяцы для разгадки всех тайн. Главное – он нашел их и сможет отключить в случае необходимости.

Чуть позже он обнаружил монитор. Это была небольшая машина, напоминающая распределительный щит старинной телефонной станции, но значительно сложнее. Кресло оператора представляло забавное зрелище: оно было приподнято над землей и прикрыто сверху рещеткой из проволоки и кристаллическими брусками. Это была первая из обнаруженных Пейтоном машин, предназначенных для использования человеком. Возможно, в первые дни возникновения города строители использовали его для установки оборудования.

Пейтон не решился бы использовать монитор, но на контрольной панели была четкая инструкция. Немного поэкспериментировав, он подключился к одной из цепей, медленно наращивая мощность и контролируя красную отметку опасности.

Ему стало очень хорошо. Он не выходил из рамок своей личности, но ощущал мысли и образы, совершенно чуждые его разуму. Он заглядывал в другой мир сквозь окна чужих сознаний.

Казалось, его тело находится одновременно в двух местах, но ощущения реального Ричарда Пейтона III были намного ярче. Теперь он понял значение опасной черты. Неизбежным результатом повышенной интенсивности чужого вторжения стало бы безумие.

Пейтон отключил прибор, чтобы подумать без постороннего вмешательства. Теперь понятно, почему робот сказал, что все обитатели города спят. В Комарре есть люди, находящиеся под влиянием проекторов мыслей.

Он мысленно вернулся в длинный коридор с сотнями металлических дверей. Он проехал множество таких галерей, и теперь ему было совершенно ясно, что основная часть города – этакие громадные пчелиные соты, в ячейках которых находятся тысячи людей, ушедших в сон из жизни.

Одну за другой он проверил цепи на панели управления. Основная часть бездействовала, но около пятидесяти были в порядке. И каждая хранила мысли, желания и эмоции человека.

Теперь, пребывая в полном сознании, Пейтон понял, что это был трюк. Но понимание не принесло удовлетворения. Он видел изъяны этого синтетического мира, мог объяснить, как цепенеет сознание от прилива простеньких, но ярких эмоций.

Да, все оказалось очень просто. Но для спящих этот мир реален. Реален настолько, что Пейтон сам тоскует об утраченном.

Около часа Пейтон изучал миры пятидесяти спящих. Это было увлекательно и отталкивающе одновременно. За час он узнал о человеческом мышлении и его тайниках больше, чем мог вообразить. Закончив, он долго сидел возле машины, анализируя полученные знания. Он помудрел на много лет, а собственная юность вдруг оказалась такой далекой…

Во–первых, он узнал, что злые и извращенные желания, иногда смущавшие и его, – удел всего человечества. Создателей Комарры не заботили проблемы добра и зла, и машины были их верными слугами.

Приятно было сознавать правильность своей теории. Пейтон понял, что не должен вот так просто уйти. Если он еще раз уснет в этих стенах, то может не вернуться. Ему был дан шанс, и он его использовал.

Проекторы мыслей нужно вывести из строя, да так, чтобы роботы никогда не смогли восстановить их. Хотя роботы умеют исправлять обычные неполадки, вряд ли они сумеют восстановить машины после умышленного разгрома, задуманного Пейтоном. После этого Комарра станет неопасной. Она не поймает в свои сети ни его, ни кого–либо из будущих визитеров.

Прежде всего необходимо найти спящих и вернуть их к жизни. Это было нелегкой задачей, но, к счастью машинный уровень был оборудован стандартными поисковыми моновизорами. С их помощью можно видеть и слышать абсолютно все, что происходит в городе. Нужно просто сфокусировать направленные лучи в нужную точку. Пейтон мог спроецировать в случае необходимости даже собственный голос. Правда, не изображение. Этот тип машин был незнаком строителям Комарры.

Очень скоро Пейтон разобрался с управлением и для начала осмотрел окрестности города. Он обнаружил много любопытных местечек, заглянул и в лес. Ему было интересно, здесь ли еще Лео, и через какое–то время он нашел вход.

Да, все было так же, как и день назад. В нескольких ярдах от стены лежал верный Лео, повернув голову в сторону города. На расстоянии казалось, что он смотрит прямо человеку в лицо. Пейтон был тронут. Ему даже захотелось впустить Лео в Комарру. После ночных экспериментов он особенно остро чувствовал необходимость моральной поддержки.

Методично обследовав стену, окружавшую город, и обнаружив на уровне земли потайные ходы, Пейтон обрадовался. По ним можно выйти из города. Даже если он включит машину по перемещению материи, перспектива будет не из приятных. Он предпочел бы старый, испытанный метод физического перемещения в пространстве.

Все выходы были закрыты, и это в какой–то мере озадачило Пейтона. Он начал искать робота. И вскоре обнаружил одного из двойников Эй–пять, деловито катившегося по коридору с каким–то таинственным поручением. К счастью, он подчинился команде беспрекословно и открыл дверь.

Пейтон направил луч за пределы стен и сфокусировал в нескольких шагах от Лео. Затем ласково позвал его:

– Лео!

Лев испуганно огляделся.

– Привет, Лео. Это я, Пейтон.

Лев в непонимании прошелся по кругу и беспомощно уселся на прежнее место.

Пейтону с трудом удалось убедить льва подойти к входу. Лев узнал его голос и как будто подчинился, но был сильно встревожен и нервничал. Он помедлил у входа. Ему не нравились ни Комарра, ни молчаливый робот.

Очень терпеливо Пейтон уговаривал Лео идти за роботом. Он уламывал его и так и сяк, пока не убедился, что лев его понял. Затем он обратился к роботу и приказал отвести льва в зал управления. И, подбодрив, наконец, животное, оставил эту странноватую парочку.

Довольно неприятным открытием оказалось то, что он не может заглянуть внутрь комнат со знаком мака. Они были защищены от лучей и любого другого контроля. Моновизор не мог проникнуть за этот пласт пространства.

Впрочем, Пейтон не был сильно обескуражен, поскольку надеялся использовать другой способ разбудить спящих. Заглянув в их внутренний мир, он не испытал особой симпатии, и только чувство долга вынуждало не оставлять попыток разбудить их. Эти люди не заслуживали участия.

Внезапно Пейтона пронзила ужасная мысль. Интересно, что проекторы вытянули из его сознания в той забытой идиллии, из которой он столь неохотно вернулся? Неужели его потаенные мысли так же постыдны?

Мысль была неприятной, но Пейтон отбросил ее, устраиваясь за пультом управления. Сначала он отключит цепи, а потом разрушит проекторы. Чары, которыми Комарра околдовала людей, исчезнут навсегда.

Пейтон потянулся было к выключателям, но не закончил движения. Бережно, но очень крепко четыре металлических руки сжали его тело. Пытаясь высвободиться, Пейтон принялся брыкаться, но его по воздуху перенесли от пульта управления в центр комнаты. Здесь металлические руки выпустили его.

Больше разозленный, чем испуганный, Пейтон обернулся. В нескольких ярдах от него стоял самый сложный из всех виденных им роботов. Он достигал семи футов в высоту и опирался на дюжину надувных шин.

Из различных частей его металлического тела торчали щупальца, руки, прутья и другие приспособления непонятного назначения. Две группы конечностей занимались то ли сборкой, то ли разборкой машины, узнав которую, Пейтон ощутил стыд.

Пейтон медленно рассматривал противника. Было ясно, что это робот высшего класса. Но он использовал против человека физическую силу, а робот не должен этого делать. Только по приказу другого человека робот может пойти на такой шаг. Следовательно, здесь, в городе, существовала жизнь, сознательная и враждебная.

– Кто ты? – спросил Пейтон, обращаясь не к роботу, а к тому, кто стоял за ним.

Без паузы, необходимой машине для ответа, размеренный механический голос, не похожий на усиленную человеческую речь, ответил:

– Я – Инженер.

– Выйди, дай мне посмотреть на тебя.

– Ты меня видишь.

Голос и сами слова были настолько нечеловеческими, что злость Пейтона мгновенно сменилась чувством удивления и недоверия.

Этой машиной не управлял человек. Это был такой же автомат, как и все остальное в городе. Но в отличие от них и всех других роботов мира, этот обладал сознанием и волей.

6. Кошмар.

Пейтон дикими глазами уставился на машину. Он почувствовал, как на голове зашевелились волосы, но не от страха, а от перевозбуждения. Его визит сюда был не напрасен – перед ним стояла тысячелетняя мечта.

Уже давно машины обладали интеллектом. Теперь, наконец, они обрели самосознание. Это был секрет Тордарсена, тайна, которую хотел сохранить совет.

– Я рад, что ты все понял, – продолжил бесстрастный голос. – Так будет проще.

– Ты можешь читать мои мысли? – удивился Пейтон.

– Естественно. Я делаю это с момента твоего появления здесь.

– Понятно, я это учту. И что ты собираешься со мной делать? – мрачно поинтересовался Пейтон.

– Я должен удержать тебя от разрушения Комарры.

«Звучит разумно», – подумал Пейтон.

– А если я сейчас уйду, тебя это устроит?

– Да, это было бы хорошо.

Пейтон не смог не улыбнуться. Инженер – все–таки робот, несмотря на всю его близость к человеку. Он не умел врать, и это могло дать Пейтону некоторое преимущество. Он должен выведать его секреты с помощью хитрого трюка. Но робот опять прочитал его мысли:

– Я этого не допущу. Ты и так узнал слишком много. Ты должен уйти, иначе я применю силу.

Пейтон решил отступить на время. Так он сумеет по крайней мере определить пределы разумности машины.

– Но прежде чем я уйду скажи мне, почему тебя назвали Инженером?

– Когда у роботов случаются серьезные поломки, я их устраняю, – с готовностью заговорил робот. – Смогу заново построить Комарру в случае необходимости. Если все функционирует нормально, я нахожусь в состоянии покоя.

Состояние покоя – чуждое для сознания человека понятие. Ему показалось забавным, что Инженер отделял себя от остальных роботов.

– А если что–нибудь случится с тобой?

– Нас двое. Второй в состоянии покоя. Один может исправить другого. Однажды, триста лет назад, это пригодилось.

Система безупречна. Комарра на миллионы лет защищена от случайностей. Создатели города оставили этих вечных стражников, а сами ушли в свои грезы. Неудивительно, что и после их смерти Комарра продолжает исполнять свое странное назначение.

Какая трагедия, что гений этих людей пропал без пользы! Секреты Инженера совершили бы революцию среди роботов, обновили бы мир. После этой первой конструкции был ли предел открытиям?

– Нет, – неожиданно сказал робот. – Тордарсен говорил, что когда–нибудь роботы станут умнее людей.

Странно было слышать, что машина произносит имя своего создателя. Так вот о чем мечтал Тордарсен! Хотя Пейтон был почти готов к этому, непросто было согласиться с таким заявлением. В конце концов, между человеком и роботом лежит огромная пропасть.

– Не больше, чем между человеком и животными, от которых вы произошли – так сказал однажды Тордарсен. Вы, люди, – просто более сложные роботы. Я проще, но эффективнее. Вот и вся разница.

Пейтон тщательно обдумал это заявление. Если признать, что человек – всего лишь сложный робот, машина с живыми клетками вместо проводков и вакуумных трубок, тогда, конечно, однажды будет создан более совершенный робот. И этот день станет последним днем превосходства человека. Машины могут остаться слугами, но они будут умнее своих хозяев.

В огромной комнате с рамками анализаторов и панелями с реле было очень тихо. Инженер внимательно следил за Пейтоном, продолжая ремонт.

Пейтон почувствовал отчаяние. Присущий ему дух противоречия захватил его целиком. Он должен выяснить устройство Инженера! Иначе на повторение открытия Тордарсена уйдет вся жизнь!

Но все было бесполезно. Робот одним прыжком оказался возле Пейтона:

– Ты не должен строить планов против меня. Если ты надумаешь убежать через эту дверь, я брошу тебе в ноги энергетический блок. Моя возможная ошибка на таком расстоянии – менее пяти миллиметров.

Никто не может укрыться от анализаторов мысли. Едва созревший у Пейтона план стал мгновенно известен Инженеру.

И Пейтон, и Инженер были одинаково поражены неожиданным вторжением. Внезапно словно золотая торпеда пронеслась в воздухе, и на скорости пятьдесят миль в час полтонны костей и мускулов врезались в робота.

В воздух взлетели щупальца. Затем со страшным треском Инженер рухнул на пол. Лео задумчиво лизнул лапу и склонился над поверженной машиной.

Он не совсем понимал, что это за блестящее животное, которое угрожало хозяину. Такой толстой кожи он не встречал со времени неудачной стычки с носорогом много лет назад.

– Молодец! – радостно завопил Пейтон. – Держи его!

У Инженера сломались главные конечности, а щупальца были слишком слабы, чтобы причинить кому–либо вред. Пейтон еще раз вспомнил о своей бесценной сумке с инструментами. Когда он закончил работу, Инженер был обездвижен, однако ни одно из нервных окончаний Пейтон не тронул. Что бы там ни было, это напоминало бы убийство.

– Можешь отойти, Лео, – сказал он, закончив работу.

Лев отошел с неуклюжей грацией.

– Очень сожалею, – лицемерно произнес Пейтон, – но тебе известна моя точка зрения. Ты можешь говорить?

– Да, – ответил Инженер. – Что ты теперь собираешься делать?

Пейтон улыбнулся. Пять минут назад тот же вопрос задал он. Интересно, когда же появится двойник Инженера? Другой робот знает о Лео, и если лев опять решит попробовать силу, у них могут возникнуть неприятности. Может, например, погаснуть свет.

Лампы потухли, и стало темно. Лео тревожно рыкнул. Пейтон чертыхаясь достал фонарик и включил его.

– Это ничего не меняет. Можешь включить свет.

Инженер не ответил, но лампы зажглись.

«Кто на всем белом свете; – подумал Пейтон, – может бороться с противником, способным читать твои мысли и следить за подготовкой к защите? Надо стараться не думать ни о чем, что может дать противнику преимущество, например о…» – он вовремя остановился. И какое–то время блокировал мысли, пытаясь проинтегрировать функцию Армстронга. Затем взял сознание под контроль.

– Послушай, – сказал он, – я предлагаю тебе сделку.

– Что это? Я не знаю такого слова.

– Это не имеет значения. У меня такое предложение. Позволь мне разбудить людей и дай мне схему твоих основных цепей. И тогда я уйду, не причинив тебе вреда. А ты исполнишь приказ своих создателей, и все останется, как было.

Возможно, человек стал бы возражать в такой ситуации, но не робот. Его мозг оценил предложение за тысячную долю секунды, перебрав при этом все варианты.

– Очень хорошо. Я вижу, ты собираешься выполнить соглашение. Но что означает слово «шантаж»?

Пейтон покраснел:

– Это неважно. Обычное человеческое выражение. Я надеюсь, твой… коллега скоро явится?

– Он уже ждет. Ты присмотришь за своей собакой?

Пейтон улыбнулся. Ждать от робота познаний в зоологии – это уже чересчур.

– Ну, львом, – поправился робот, прочитав его мысли.

Пейтон сказал Лео несколько слов и покрепче ухватил его за загривок. Не успел он сложить губы в приветственную улыбку, как в комнату вкатился другой робот. Лео зарычал и попытался вырваться, но Пейтон успокоил его.

На вид Инженер–2 был очень похож на своего коллегу. Даже тем, что тут же подошел к Пейтону и влез в его мысли.

– Я вижу, ты хочешь пойти к спящим. Следуй за мной.

Пейтон устал от приказаний. Почему бы роботу не сказать «пожалуйста»?

– Следуй за мной, пожалуйста, – излишне подчеркнуто повторил робот.

Пейтон пошел за ним.

Они опять оказались в коридоре с сотнями дверей, помеченных знаком мака. Робот подвел человека к одной из них и остановился.

Металлическая плита медленно скользнула в сторону, и Пейтон не без опаски ступил в полумрак комнаты.

На кровати лежал очень старый человек. На первый взгляд он казался мертвым. Разумеется, дыхание замедлено до предела. Пейтон остановился над ним и сказал роботу:

– Разбуди его.

Где–то в центре города поток импульсов, направляющих мысли от проектора, прекратился. Никогда не существовавший мир превратился в руины.

На Пейтона уставились два горящих глаза, в них сверкал огонь безумия. Взгляд был направлен сквозь пришедшего, а из тонких губ непрерывным потоком лилась непонятная Пейтону речь. Снова и снова старик выкрикивал слова, которые могли быть именами людей и названиями мест из мира снов. Это было ужасно и трогательно.

– Прекрати! – закричал Пейтон. – Ты вернулся в реальность.

Сверкающие глаза словно только сейчас заметили его. С огромным трудом старик приподнялся.

– Ты кто? – И, не дожидаясь ответа, закричал дребезжащим голосом: – Наверное, ты – кошмарный сон! Убирайся отсюда, дай мне проснуться!

Преодолевая отвращение, Пейтон положил руку на иссохшее плечо.

– Не беспокойся – ты проснулся. Ты что–то помнишь?

Казалось, старик не слышал его:

– Да, наверное, это кошмарный сон. Но почему я не могу проснуться? Найран, Крессидор, где вы? Я не могу отыскать вас!

Как Пейтон ни старался, ему никак не удавалось привлечь внимание старика. Отчаявшись, он обернулся к роботу:

– Верни его назад.

7. Третье возрождение.

Медленно безумный отключился. Хилое тело повалилось на кушетку, и лицо вновь превратилось в безжизненную маску.

– Они все безумны? – спросил Пейтон.

– Он не безумен.

– Что ты имеешь в виду? Он, безусловно, сумасшедший.

– Он много лет пребывает в трансе. Представь, что ты уехал в далекую страну и совершенно изменил образ жизни, забыв обо всем, что знал в прежней жизни. В конце концов ты будешь знать о ней не больше, чем в раннем детстве. Если бы каким–то образом ты вернулся в прошлое, то тоже так себя вел бы. Не забывай, жизнь во сне для него реальна, он живет так много лет.

Все это похоже на правду. Но откуда у Инженера такая проницательность? Пейтон обернулся к нему в изумлении, но, как обычно, получил ответ без вопроса.

– Тордарсен говорил мне об этом в один из тех дней, когда мы еще строили Комарру. Уже тогда некоторые спящие находились в трансе по двадцать лет.

– В один из дней? Когда это было?

– Более пятисот лет назад.

Эти слова вызвали в воображении Пейтона странную картину. Он представил одинокого гения, одного среди роботов, возможно, вообще без друзей. Все они ушли в свои сны.

Но Тордарсен был связан с миром жаждой творчества, пока не закончил работу. Два Инженера, возможно – вершина электроники, были его величайшим достижением, шедевром.

Жалость и отвращение овладели Пейтоном. Лучше, чем когда–либо он осознал, что работа озлобившегося гения, посвятившего делу всю жизнь, не должна пропасть. Ее нужно вернуть миру.

– Все спящие похожи на этого? – спросил Пейтон.

– Все, кроме новичков. Те еще в состоянии помнить свою прежнюю жизнь.

– Покажи мне кого–нибудь.

Следующая комната не отличалась от предыдущей, но человеку, лежащему здесь, было не больше сорока.

– Как долго он здесь?

– Всего несколько недель. Это первый посетитель за много лет перед твоим приходом.

– Разбуди его, пожалуйста.

Спящий медленно открыл глаза. Они были не безумными, а жалостными и удивленными. Человек отряхнулся от воспоминаний и сел. Первый его вопрос был вполне разумным:

– Зачем ты позвал меня назад? Кто ты?

– Я только что избавился от мыслепроектора. Я хочу разбудить всех, кого еще можно спасти.

Проснувшийся горько рассмеялся:

– Спасти! От чего? Сорок лет я бежал от мира, а ты хочешь утащить меня обратно? Уходи, оставь меня в покое!

Но Пейтон был не намерен так просто отступать.

– Ты полагаешь, этот придуманный мир лучше реального?

Мужчина опять невесело рассмеялся:

– Реальность для меня – Комарра. Мир ничего мне не дал – так зачем мне туда возвращаться? Я нашел здесь покой, и это все, что мне нужно.

Пейтон резко повернулся и вышел. За спиной у него послышался облегченный вздох спящего. Он знал, когда проиграл. И теперь понял, почему хотел оживить остальных.

Не потому, что это было нужно для дела, – это было нужно ему самому. Он хотел убедить себя, что Комарра – зло. И теперь понял, что это не так. Везде, даже в Утопии, найдутся люди, которым мир не приносит ничего, кроме горя и разочарований.

Со временем их будет меньше и меньше. В темные времена, тысячу лет назад большинство людей были несчастны. Как бы ни был прекрасен мир будущего – в нем останется горе. Так за что осуждать Комарру, дающую надежду на покой?

Он больше не станет экспериментировать. Твердая убежденность и самонадеянность Пейтона пошатнулись. Заснувшие в Комарре не нуждаются в его благодеяниях.

Он снова повернулся к Инженеру. Желание покинуть город росло с каждой минутой, но оставалась еще самая важная работа. Как обычно, робот предвосхитил вопрос:

– Следуй за мной, пожалуйста. У меня есть все, что ты хочешь.

Они не вернулись, как и предполагал Пейтон, на уровень с лабиринтами контрольных машин. Они поднялись в маленькую круглую комнату на самом верху. Здесь не было окон, если не считать таковыми странные панели в стенах. Возможно, от особых манипуляций они становились прозрачными.

Это была студия. Осознав, кто работал здесь много веков назад, Пейтон воззрился на нее с благоговением. Стенные полки были уставлены древними книгами, к которым пять веков никто не прикасался. Казалось, Тордарсен покинул студию пару часов назад. К чертежной доске у стены был прикреплен незаконченный набросок.

– Похоже, что–то ему помешало, – заметил Пейтон, больше сам для себя.

– Так и было.

– Что ты хочешь сказать? Разве он не присоединился к остальным, когда создал тебя?

Трудно поверить, но ответ был таким же бесстрастным, как все, что говорил робот:

– Создав нас, он все еще не был удовлетворен. Он не был похож на других и часто повторял, что нашел свое счастье в строительстве Комарры. Снова и снова он говорил, что присоединится к остальным, но всегда находилось что–то, что нужно было доделать. Так продолжалось до того дня, когда мы нашли его лежащим в этой комнате. Он остановился. Я вижу в твоем мозгу слово «смерть», но не знаю, что оно означает.

Пейтон молчал. Ему казалось, что кончина великого ученого не была печальной. Озлобление, омрачавшее жизнь, покинуло его. Он познал радость созидания. Он был величайшим из всех художников, пришедших в Комарру. И теперь его труд не пропадет.

Робот приблизился к стальному столу и, сунув щупальца в ящик, достал толстый том с металлическими застежками. Молча он протянул книгу Пейтону, и тот дрожащими руками открыл ее. В книге было не менее тысячи страниц из очень тонкого и прочного материала.

На титульном листе твердой и уверенной рукой было выведено:

«Рольф Тордарсен.

Заметки по субэлектронике.

Начато: 2–й день 13–го месяца 2598 года».

Ниже находилась еще запись, которую было трудно разобрать, – похоже, она появилась в бещеной спешке. Понимание обрушилось на Пейтона стремительно, как экваториальный рассвет.

«Тому, кто это прочтет.

Я, Рольф Тордарсен, не найдя понимания у своего времени, посылаю это в будущее. Если Комарра еще существует, вы видели творение рук моих и избежали ловушки, предназначенной для неразвитых умов. Значит, вы способны отнести эти знания в мир. Передайте их ученым и расскажите, как использовать. Я сломал барьер между Человеком и Машиной. Отныне они должны делить будущее поровну».

Пейтон несколько раз перечитал послание, и сердце его наполнилось теплым чувством к давно умершему предку. Это был блестящий план. Только так, и никак иначе, можно было обезопасить послание, отправленное векам, и быть уверенным, что оно попадет в надежные руки. Интересно, имелся ли этот план у Тордарсена, когда он присоединился к Декадентам, или он возник позже? Этого уже не узнать никогда.

Он снова взглянул на Инженера и представил мир, где все роботы будут обладать самосознанием. Похоже, он заглядывал еще дальше в туманное будущее.

Робот не знает условностей человека, его жалких слабостей. Он никогда не изменит логике, не поддастся себялюбию и амбициям. Он будет дополнять человека.

Пейтон вспомнил слова Тордарсена: «Отныне они должны делить будущее поровну».

Пейтон прервал свои грезы. Все это случится – если случится – через сотни лет. Он подошел к Инженеру.

– Я готов уйти. Но я вернусь.

Робот обернулся.

– Стой и не двигайся! – приказал он.

Пейтон с удивлением посмотрел на Инженера. И тут он разглядел выпуклость в потолке, точно такую, как та, которую он обнаружил, когда только вошел в город.

– Эй! – закричал он. – Я не хочу…

Но было уже поздно. За ним находился темный экран, чернее черной ночи. Перед ним была лесная опушка. Был вечер, и солнце почти касалось деревьев.

Неожиданно позади раздалось хныканье. Очень испуганный лев недоверчиво вглядывался в лес. Лео не понравилась транспортировка.

– Ничего, все позади, старина, – примиряюще сказал Ричард. – Нельзя их осуждать за желание избавиться от нас как можно скорее. Между нами говоря, мы доставили им массу хлопот. Пошли, мне не хочется ночевать в лесу.

На другом конце мира группа ученых даже не подозревала о размерах их триумфа. В Центральной башне Ричард Пейтон II обнаружил, что его сын не гостил последние два дня у кузин в Южной Америке и готовил к возвращению блудного сына подобающую речь.

Далеко от Земли Мировой совет строил планы, чтобы задержать приход Третьего Возрождения.

А виновник всех тревог ничего об этом не знал и жил в тот момент без забот.

Пейтон медленно спустился по мраморным ступеням от таинственного входа, чей секрет он пока не разгадал. Лев следовал чуть позади, оглядываясь и негромко порыкивая.

Они пошли вместе по металлической дороге мимо низкорослых деревьев. Пейтон был рад, что солнце еще не село. Ночью дорога мерцала, словно радиоактивная, и на фоне звезд кривые деревья выглядели не очень привлекательно.

На повороте он задержался и оглянулся на изогнутые металлические стены с черными отверстиями. Ощущение победы исчезло. Он знал, что, пока живет, не забудет того пресыщенного покоем и удовлетворенностью мира, что лежит за этими стенами.

В глубине души он ощущал страх перед этим чувством удовлетворенности. Любое достижение мира меркло перед обессиливающей негой, которую дарила Комарра. На миг к нему явилось ужасное видение. Словно он, сломленный и старый, бредет по этой дороге в поисках забытья. Он пожал плечами и пошел дальше.

Подойдя к кораблю, Пейтон воспрянул духом. Он вновь раскрыл книгу и пробежал взглядом по страницам, испещренным мелким почерком, пьянея от перспектив обладания. Давным–давно здесь проходили караваны с золотом и слоновой костью для жен царя Соломона. Но все драгоценности – ничто по сравнению с этим фолиантом. Вся мудрость Соломона не смогла бы представить новую цивилизацию, которая стоит за строчками этой книги.

Пейтон запел, хотя делал это крайне редко, в особых случаях. Песня была очень старой, она пришла из мира, где еще не было атома, межпланетных путешествий, даже просто полетов по воздуху. В ней говорилось о цирюльнике из Севильи – где–то могла быть эта Севилья?

Лео молчал, сколько мог. И наконец присоединился к Пейтону. Дуэт получился не самым удачным.

Когда наступила ночь, лес и все его секреты скрылись за горизонтом. Лицом к звездам, рядом с Лео, стерегущим его, Пейтон сладко уснул.

На сей раз – без сновидений.

ЗАБЫТЫЙ ВРАГ.

Вздрогнув, профессор Миллуорд сел на узкой койке; тяжелые меха мягко упали на пол. На сей раз он был уверен, что это не сон; в морозном воздухе, царапавшем легкие, все еще будто бы носилось эхо раздавшегося в ночи грохота.

Накинув меха на плечи, Миллуорд напряженно вслушивался. Опять ни звука. Из узких окон западной стены падали полосы лунного сияния; свет причудливо ложился на бесконечные ряды книг, подобно тому как он покрывал останки мертвого города внизу. В мире царила абсолютная тишина; даже в старые времена в городе в такую ночь было бы тихо, а сейчас было тихо вдвойне.

Профессор Миллуорд заставил себя выбраться из постели и подбросил немного кокса в печку, после чего побрел к ближайшему окну, то и дело останавливаясь, чтобы любовно коснуться томов, которые охранял все эти годы.

Сощурившись от яркого лунного света, он всмотрелся в ночь. Небо чистое; тот грохот был чем угодно, но только не ударом грома. Он донесся откуда–то с севера и теперь раздался снова.

Расстояние приглушило его — расстояние и холмы, лежавшие вокруг Лондона. Шум не несся по всему небу с неукротимостью грома, но раздавался, по–видимому, из какой–то одной точки. Это не было похоже ни на один из природных звуков, которые когда–либо приходилось слышать Миллуорду, и на мгновение в нем вновь возродилась надежда.

Не было сомнений: лишь человек в состоянии произвести подобный звук. Возможно, мечта, которая двадцать с лишним лет помогала ему выжить среди сокровищ цивилизации, вскоре перестанет быть мечтой. Люди возвращаются в Англию, пробивая себе путь сквозь льды и снега с помощью оружия, которое дала им наука до прихода Пыли. Это было странно, что они идут по суше и с севера, но он прогонял любые мысли, способные погасить вспыхнувший огонек надежды.

В ста метрах внизу лежало бурное море из заснеженных крыш, залитое резким лунным светом. Вдалеке долговязыми привидениями на фоне ночного неба мерцали высокие трубы электростанции Батгерси. Теперь, когда купол собора Святого Павла обрушился под весом снега, они возвышались над Лондоном в гордом одиночестве.

Профессор Миллуорд медленно прошелся вдоль книжных полок, обдумывая зревшую в голове теорию. Двадцать лет назад он наблюдал, как последние вертолеты тяжело поднимаются из Риджент–парка, перемешивая винтами беспрерывно падающий снег. Даже после того, как вокруг сомкнулась тишина, он не хотел верить, что Север опустел навсегда. Однако он прождал уже целое поколение, отдав полжизни, чтобы сохранить книги.

Сперва по радио — которое оставалось единственной связью с Югом — порой говорили о колонизации экваториальных территорий, где теперь царил умеренный климат. Он не знал, каков итог этого далекого сражения, которое с отчаянными усилиями велось в умиравших джунглях и пустынях, уже ощутивших первое прикосновение снега. Возможно, оно окончилось неудачей; радио смолкло уже больше пятнадцати лет назад. Однако если люди и машины действительно возвращались с севера — ил и откуда еще, — он снова услышал бы их голоса, их рассказы о землях, где они побывали.

Профессор Миллуорд покидал здание университета от силы десять раз в год, и то лишь по крайней необходимости. За прошедшие двадцать лет он обеспечил себя всем необходимым в магазинах района Блумсбери: во время последнего исхода людям пришлось многое оставить из–за нехватки транспорта. Собственно говоря, его нынешнюю жизнь можно было назвать роскошной; ни один профессор английской литературы никогда не одевался в те наряды, что он взял в меховом магазине на Оксфорд–стрит.

Когда он забросил на плечи рюкзак и отпер массивные ворота, в безоблачном небе сияло солнце. Еще десять лет назад в этом районе охотились стаи голодных собак, и хотя долгие годы он не видел ни одной, Миллуорд по–прежнему был осторожен и всегда, отправляясь наружу, брал револьвер.

Солнце светило так, что от белизны снега болели глаза, но оно почти не давало тепла. Хотя пояс космической пыли, через который проходила сейчас Солнечная система, практически не повлиял на видимую яркость Солнца, он забрал весь жар его пламени. Никто не знал, когда система выплывет из пояса и Земля снова сумеет прогреться — через десять лет или через тысячу, и человечество перемещалось на юг в поисках земель, где слово «лето» еще не было пустым звуком.

Последние слои снега успели плотно слежаться, и Миллуорд без особого труда проделал путь до Тоттнем–Кортроуд. Иногда же требовались часы, чтобы пробраться по глубокому снегу, а однажды Миллуорд оказался заперт в своей огромной кирпичной сторожевой башне на девять месяцев.

Держась подальше от домов, с крыш которых в любой момент грозила сойти небольшая лавина и с карнизов которых свисали дамокловы сосульки, он шел на север, пока не очутился возле нужного магазина. Над разбитыми окнами все еще можно было прочитать: «Дженкинс и сыновья. Радио–и электротовары. Телевизоры».

Сквозь дыру в крыше нанесло снега, но маленькая комнатка наверху не изменилась со времени его последнего визита двенадцать лет назад. Всеволновой радиоприемник так и стоял на столе, а разбросанные на полу пустые жестянки безмолвно свидетельствовали о многих часах, которые Миллуорд провел здесь в одиночестве, прежде чем пропала последняя надежда. Он подумал, не придется ли снова пройти через то же самое испытание.

Профессор Миллуорд смахнул снег со «Справочника радиолюбителя за 1965 год», из которого когда–то почерпнул все то немногое, что знал о радиосвязи. Он смутно помнил, где лежат батареи, там они и оказались, причем в некоторых, к его облегчению, до сих пор сохранился заряд. Миллуорд набрал необходимое количество источников энергии и как можно более тщательно проверил радиоприемник. Теперь все было готово.

Жаль, он не мог послать изготовителям приемника благодарность, которую те заслужили. Слабое шипение из громкоговорителя вызвало воспоминания о Би–би–си, о девятичасовых новостях и симфонических концертах, обо всем, что он воспринимал как данность в мире, который исчез, словно сон. С едва скрываемым нетерпением он пробежался по диапазонам, но не нашел ничего, кроме вездесущего шипения. Это его несколько расстроило, но не более — он знал, что настоящее испытание ждет его ночью. А до того можно было пошарить по ближним магазинам в поисках чего–нибудь полезного.

Уже смеркалось, когда он вернулся в комнатку. В двухстах километрах над головой, по мере того как заходило солнце, поднимался к звездам невидимый слой ионосферы. Так происходило каждый вечер миллионы лет, и лишь в течение полувека человек использовал ионосферу в собственных целях, чтобы распространять по Земле слова ненависти или мира, общеизвестные банальности или музыку, названную когда–то бессмертной.

По шажку, с бесконечным терпением, профессор Миллуорд начал путешествие по коротковолновым диапазонам, которые поколение назад представляли собой мешанину из кричащих голосов и звуков морзянки. Постепенно лелеемая им надежда начала покидать его. Сам город издавал не больше звуков, чем некогда оживленные океаны эфира. Лишь слабый треск грозовых разрядов с другого конца планеты нарушал невыносимую тишину. Человечество лишилось последнего своего завоевания — радио.

Вскоре после полуночи батареи иссякли. У Миллуорда не хватило духу поискать новые, и, свернувшись под мехами, он погрузился в беспокойный сон. Единственным утещением служила мысль, что, не доказав свою теорию, он ее и не опроверг.

Когда он отправился в обратный путь, безлюдную ослепительно–белую дорогу заливал холодный солнечный свет. Миллуорд очень устал: он мало спал, и сон прерывали навязчивые фантазии о возможном спасении.

Неожиданно тишину нарушил далекий гром, прокатившийся над заснеженными крышами. Он доносился — теперь не было никаких сомнений — из–за северных холмов, где некогда любили отдыхать лондонцы. По обеим сторонам с крыш на широкую улицу обрушились снежные лавины, а затем снова наступила тишина.

Профессор стоял неподвижно, взвешивая, размышляя и анализируя. Звук слишком продолжительный для обычного взрыва… Это был не иначе как отдаленный грохот атомной бомбы, испарявшей миллионы тонн снега. Миллуорд опять погрузился в мечты, и ночное разочарование постепенно улетучивалось.

Эта короткая пауза едва не стоила ему жизни. Где–то на краю улицы в его поле зрения внезапно появилось нечто огромное и белое. Какое–то мгновение разум отказывался принимать увиденное за реальность, затем оцепенение прошло, и Миллуорд начал судорожно искать бесполезный, как он быстро понял, револьвер. Прямо к нему, покачивая головой из стороны в сторону, словно гипнотизирующая жертву змея, не спеша шагал по снегу громадный белый медведь.

Бросив вещи, Миллуорд побежал, застревая ногами в снегу, в поисках укрытия. К счастью, до входа в метро оставалось всего пятнадцать метров. Стальная рещетка была закрыта, но он помнил, что много лет тому назад сломал замок. Миллуорд ощущал нестерпимое искушение оглянуться: сзади не доносилось никаких звуков, которые подсказали бы, какое расстояние отделяет его от хищника. Несколько пугающих мгновений рещетка сопротивлялась онемевшим рукам, затем нехотя подалась, и он с трудом пролез сквозь узкую щель.

Откуда–то из времен детства внезапно пришло нелепое воспоминание о запертом в клетке белом хорьке, беспрестанно сновавшем вдоль проволочной сетки. Такой же змеиной грацией обладал и чудовищный зверь, почти вдвое выше человеческого роста, яростно обрушившийся на рещетку. Металл прогнулся, но выдержал; медведь опустился на все четыре лапы, негромко поворчал и отошел. Пару раз ударив когтями по рюкзаку, из которого выпало на снег несколько жестянок с едой, он исчез столь же бесшумно, как и появился.

За три часа перепуганный профессор короткими перебежками добрался до университета. После стольких лет он больше не был в городе один. Миллуорд подумал, не заявились ли сюда и другие гости, и той же ночью получил ответ. Перед самым закатом он отчетливо услышал волчий вой, доносившийся откуда–то со стороны Гайд–парка.

К концу недели стаю ясно, что северные звери мигрируют. Однажды он увидел бегущего на юг оленя, за которым гналась безмолвная волчья стая, а иногда в ночи раздавались звуки смертельной схватки. Его удивило, сколько жизни до сих пор существовало в белой пустыне между Лондоном и полюсом. Теперь что–то гнало ее на юг, и осознание этою взбудоражило его. От чего еще бежать могучим зверям, кроме как от человека!

Напряженное ожидание действовало на нервы. Многие часы он сидел при свете холодного солнца, закутавшись в меха, мечтал о спасении и размышлял, каким образом люди могли вернуться в Англию. Предположим, какая–то экспедиция пришла из Северной Америки по льду Атлантики. Предположим, она длилась уже несколько лет. Но почему они зашли так далеко на север? Быть может, ближе к югу льды Атлантики слишком опасны для продвижения?

Однако кое–чему не находилось удовлетворительного объяснения. Он не наблюдал никаких признаков воздушной разведки; трудно было поверить, что искусство авиации утрачено человечеством.

Иногда он ходил вдоль книжных полок, что–то нашептывая любимым томам. Некоторые книги он не осмеливался открывать уже много лет — столь остро они напоминали ему о прошлом. Но теперь, когда дни стали длиннее и светлее, он порой брал томик поэзии и перечитывал любимые стихи. Потом подходил к высокому окну и выкрикивал над крышами магические слова, словно они могли разрушить наложенное на мир заклятие.

Наступало нечто, напоминавшее отдаленное эхо прежнего лета, становилось теплее. Несколько суток подряд температура держалась выше нуля, и во многих местах сквозь снег пробивались цветы. Что бы ни приближалось с севера, оно становилось все ближе, и не единожды в день нал городом раздавался загадочный гром, от которого с тысяч крыш падал снег. В этом грохоте ощущались странные скрежещущие отзвуки, казавшиеся профессору Миллуорду таинственными и даже зловещими. Порой ему чудилось, будто он слышит лязг сражения могущественных армии, а иногда в голову приходила другая, очевидно безумная, но пугающая мысль, от которой он не мог избавиться. Часто он просыпался посреди ночи, воображая, будто слышит грохот движущихся на город скал.

Лето подходило к концу, и чем ближе становился шум далекой битвы, тем чаше сменяли друг друга надежды и страхи. Хотя больше волки и медведи не встречались — видимо, они ушли на юг, — он не рисковал покинуть надежные стены своей крепости. Каждое угро Миллуорд поднимался к самому высокому окну в башне и осматривал северный горизонт в бинокль. Но не видел ничего, кроме отчаянно сражающихся с солнцем, но вынужденных отступать снегов в районе Хэмпстеда.

Ожиданию пришел копей в последние дни короткого лета. Скрежещущий грохот в ночи раздавался теперь совсем близко, но все еще нельзя было понять, как далеко от города его источник. У профессора Миллуорда не было никаких дурных предчувствий, когда он поднялся к узкому окну и направил бинокль на север.

Подобно дозорному, увидевшему со стен осажденной крепости первые отблески солнечных лучей на копьях наступающей армии, профессор Миллуорд в одно мгновение узнал, что происходит. Воздух был кристально чистым, и холмы отчетливо выделялись на фоне холодного голубого неба. На них почти не осталось снега. Раньше бы он обрадовался, но теперь это было неважно.

За прошедшую ночь враг, о котором он успел забыть, преодолел последние рубежи обороны и теперь готовился к решающей атаке. Увидев смертельный блеск вдоль вершин обреченных холмов, профессор Миллуорд наконец понял, что за звук он слышат столько месяцев. Неудивительно, что ему снились движущиеся юры.

С севера, их давнего пристанища, триумфально возвращаясь в прежние опадения, шли ледники.

ПРЯТКИ.

Мы возвращались назад через лес, когда Кингмэн увидел серую белку. Наша сумка была наполнена небогатой, но разнообразной добычей — три тетерева, четыре кролика (с сожалением должен сказать, что один был еще совсем детенышем) и пара голубей. И, несмотря на мрачные прогнозы, обе собаки остались в живых.

Белка заметила нас в то же мгновение. Она знала, что ее ждет немедленная казнь — наказание за тот вред, который она причиняла деревьям поместья. А возможно, ружье Кингмэна уже лишило ее близких родственников. В три прыжка она добралась до основания ближайшего дерева и серой молнией исчезла за ним. Мы еще раз увидели крохотную мордочку, на мгновение показавшуюся из–за края ее укрытия в дюжине футов над землей, но сколько мы с надеждой ни ждали, наведя ружья на разные ветки, она так и не появилась вновь.

Пока мы шли через лужайку к великолепному старому дому, Кингмэн выглядел очень задумчивым. Он молчал, пока мы передавали свою добычу повару, принявшему ее без большого энтузиазма, и вышел из этого состояния только тогда, когда все уселись в курительной комнате и он вспомнил о своем долге хозяина.

— Эта древесная крыса, — сказал он внезапно — он всегда называл их «древесными крысами» в присутствии людей, бывших слишком сентиментальными, чтобы стрелять в милых маленьких белочек, — она напомнила мне о весьма странном происшествии, приключившемся со мной незадолго до того, как я вышел в отставку. Действительно, весьма незадолго.

— Полагаю, что так, — сухо произнес Карсон. Я послал ему предостерегающий взгляд: он служил во флоте и слышал истории Кингмэна раньше, но мне они все еще были в новинку.

— Разумеется, — слегка раздраженно отозвался Кингмэн, — если вы возражаете, я не стану…

— Продолжайте, — торопливо попросил я. — Вы разожгли мое любопытство. Какая связь может существовать между серой белкой и Второй юпитерианской войной, я просто не могу представить.

Кингмэн, казалось, смягчился.

— Полагаю, мне лучше изменить некоторые имена, — задумчиво произнес он. — Но я не стану менять названия мест. История началась на расстоянии свыше миллиона световых лет от Марса…

К–15 был агентом военной разведки. Ему причиняло немалую боль, когда лишенные воображения люди называли его шпионом, но в настоящий момент ему хватало более существенных поводов для жалоб. Уже несколько дней по пятам за ним шел быстроходный крейсер, и хотя безраздельное внимание столь великолепного корабля и немалого числа прекрасно тренированных ребят могло показаться лестным, он охотно отказался бы от этой чести.

Вдвойне неприятной ситуацию делал тот факт, что его друзья должны были встретиться с ним примерно через двенадцать часов за пределами Марса, на борту корабля, вполне способного управиться с заурядным крейсером, — как вы можете догадаться, К–15 был довольно важной персоной. К несчастью, максимально оптимистичные подсчеты показывали, что преследователи подойдут точно на расстояние выстрела через шесть часов. Следовательно, через каких–нибудь шесть часов пять минут К–15 будет занимать немалое по протяженности и все увеличивающееся пространство в космосе. Возможно, как раз пришло время высадиться на Марс, но такое решение можно считать наихудшим выходом из положения. Высадка, безусловно, разозлит агрессивно–нейтральных марсиан, а следовательно, могут возникнуть серьезные политические осложнения. К тому же, если друзья будут вынуждены высадиться на планету, чтобы выручить его, это может стоить им топлива более чем на десять километров в секунду, то есть основной части их оперативного запаса.

У него оставалось всего одно преимущество, и оно казалось весьма сомнительным. Командир крейсера мог догадываться, что он направлялся на встречу, но он не знал, ни насколько близок к цели преследуемый, ни насколько велик корабль, к которому он стремился. Если он сможет продержаться всего двенадцать часов, то спасется. Это «если» превратилось теперь в некую, весьма значительную величину.

К–15 мрачно вглядывался в карты, размышляя, не лучше ли поберечь остатки горючего для финального рывка. Но рывка куда? В подобной ситуации он окажется достаточно беспомощным, а у корабля–преследователя, вполне вероятно, хватит горючего, чтобы поймать его, когда он рванет в пустую темноту, утратив любую надежду на спасение и пройдя мимо друзей, двигающихся по направлению к Солнцу на скорости столь огромной, что они ничего не смогут для него сделать.

Мыслительный процесс некоторых людей замедляется тем сильнее, чем короче становится отпущенное им время жизни. Их словно гипнотизирует приближение смерти, они до такой степени покоряются роковой судьбе, что не предпринимают ни малейшей попытки ее избежать. К–15, напротив, обнаружил, что в подобных отчаянных ситуациях его мозг работает лучше. Сейчас он функционировал как никогда прежде активно.

Командир крейсера «Дорадус» Смит — это имя ничуть не хуже любого другого — не сильно удивился, когда К–15 начал сбавлять скорость. Он почти ожидал, что шпион попытается высадиться на Марс, считая интернирование меньшим злом, чем аннигиляцию, но когда с поста наблюдения донесли, что маленький корабль–разведчик направляется к Фобосу, он ощутил полную растерянность. Внутренняя луна, диаметр которой составлял около двадцати километров, являлась не чем иным, как нагромождением скал, и даже практичные марсиане не смогли найти ей никакого применения. К–15, должно быть, совсем отчаялся, если надеялся извлечь там хоть какую–то пользу для себя.

Крохотный разведчик уже почти остановился, когда оператор радара потерял его возле массы Фобоса. Выполняя маневр торможения, К–15 потерял большую часть преимущества, и «Дорадус» находился теперь только в нескольких минутах от него — так что крейсеру пришлось начать торможение, чтобы не обогнать преследуемого. Он остановился почти в трех тысячах километров от Фобоса, а корабль К–15 все еще не появился в поле зрения. Вероятно, он находился на дальней стороне маленькой луны, в противном случае его без труда можно было бы увидеть в телескопы.

Корабль К–15 возник снова только спустя несколько минут и передвигался на полной тяге, придерживаясь курса по направлению от Солнца. Он уже разогнался почти до пяти g и прервал свое радиомолчание! Автоматический транслятор вновь и вновь передавал весьма странное сообщение:

«Я сел на Фобосе, меня атакует крейсер класса 2. Полагаю, что смогу продержаться до вашего прихода, но поторопитесь».

Сообщение даже не было закодировано и привело командира Смита в состояние крайнего замешательства. Предположение, что К–15 все еще находился на борту корабля и что послание не более чем хитрость, казалось слишком уж наивным. Но что, если это двойной блеф? Послание явно отправлено на доступном языке именно с тем расчетом, чтобы заставить его растеряться.

Командир не мог позволить себе тратить время и топливо на преследование, если К–15 действительно остался на Фобосе. Было очевидно, что подкрепление на подходе, и чем быстрее крейсер Смита покинет окрестности, тем лучше.

Фраза: «Полагаю, что смогу продержаться до вашего подхода» , могла быть частью наглого блефа, а могла означать, что помощь действительно очень близка.

Тем временем корабль К–15 прекратил ускорение. Он явно исчерпал топливо и мог делать чуть больше шести километров в секунду в сторону от Солнца. К–15 обязательно должен был высадиться, поскольку его корабль, абсолютно беспомощный, сейчас двигался прочь из Солнечной системы. Командиру Смиту не понравилось передаваемое сообщение, явно адресованное приближавшемуся военному кораблю, находящемуся на неопределенном расстоянии, но с этим ничего нельзя было поделать. Стараясь не тратить зря времени, «Дорадус» начал движение по направлению к Фобосу.

На первый взгляд командир Смит казался хозяином ситуации. Его крейсер был вооружен дюжиной тяжелых управляемых ракет и двумя турелями электромагнитных орудий, противником являлся всего лишь один человек в скафандре, загнанный в ловушку на луну диаметром не более двадцати километров. И только впервые увидев Фобос с расстояния меньше ста километров, командир Смит начал понимать, что в конце концов К–15 мог придержать в рукаве несколько козырей.

Утверждать, что диаметр Фобоса составлял около двадцати километров, как неизменно делали это справочники по астрономии, значило вводить читателей в заблуждение. Слово «диаметр» подразумевает некоторое наличие симметрии, которой Фобос был начисто лишен. Как и другие подобные глыбы космического шлака, астероиды — это бесформенные массы скал, плавающие в космосе без малейшего, разумеется, намека на атмосферу и практически лишенные гравитации. Он совершал оборот вокруг своей оси за семь часов и тридцать девять минут, таким образом всегда показывая одну и ту же сторону Марсу, который находился столь близко, что видимой оставалась меньше чем половина планеты, полюса располагались ниже изгиба горизонта. И это, пожалуй, все, что можно сказать о Фобосе.

У К–15 не осталось времени насладиться красотой заполнившего небо над ним мира в форме полумесяца. Он собрал все оборудование, которое мог вынести сквозь шлюз, нажал автопилот и прыгнул. С чувством, которого он не стал даже анализировать, агент смотрел вслед крохотному пылающему кораблику, устремившемуся к звездам. Он сжег свои корабли, оказавшись в крайней ситуации, и мог только надеяться, что приближавшийся корабль, успел перехватить радиограмму, прежде чем пустое судно на большой скорости ушло в никуда. Маловероятно, что вражеский крейсер бросится в погоню, этот шанс казался слишком призрачным, чтобы на него можно было надеяться.

Агент принялся исследовать свой новый дом. Пока Солнце находилось за горизонтом, единственным источником света было желтое излучение Марса, но для его целей этого было вполне достаточно, так что жаловаться на плохую видимость не приходилось. Он стоял в центре несимметричной равнины шириной около двух километров, окруженной холмами настолько низкими, что при желании он легко мог бы их перепрыгнуть. Некогда, много лет назад, ему довелось прочитать рассказ о человеке, который случайно спрыгнул с Фобоса, что, казалось бы, абсолютно невозможно, — впрочем, вполне вероятно, что это случилось на Деймосе, — поскольку вторая космическая скорость составляла все еще свыше десяти метров в секунду.

Но если он не побережется, то с легкостью может оказаться на высоте, падение с которой на поверхность потребует нескольких часов и неизбежно приведет к фатальным последствиям. План К–15 был весьма прост: он должен держаться как можно ближе к поверхности Фобоса и диаметрально противоположно крейсеру. «Дорадус» мог обратить все свое оружие против двадцати километров скал, а он даже не почувствует сотрясения. Существовали всего две серьезные опасности, и одна из них мало его беспокоила.

Для непрофессионала, ничего не знающего о тонкостях астронавтики, подобный план мог показаться абсолютно самоубийственным. «Дорадус» был снабжен новейшим сверхнаучным оружием; кроме того, двадцать километров, отделявших его от жертвы, заняли бы секунду полета на максимальной скорости.

Но командир Смит был в высшей степени профессионалом, и уже понимал, что ему сильно не повезло. Он осознавал, возможно слишком хорошо, что из всех транспортных механизмов, когда–либо изобретенных человеком, космический крейсер отличался наименьшей маневренностью. Суть в том, что К–15 мог сделать с полдюжины оборотов вокруг своего маленького мира, пока командир, преследующий его на «Дорадусе», сделает хотя бы один.

Нет необходимости вдаваться в технические подробности, но те, кто еще не убедились, могут попытаться осмыслить эти элементарные факты. Космические корабли, безусловно, могут двигаться только по своим главным осям, то есть «вперед». Любое отклонение от прямого курса требует разворота корабля, так чтобы его моторы могли действовать в другом направлении. Любому известно, что это делается при помощи внутреннего гироскопа или тангенциальных рулевых двигателей, но очень немногие знают, сколько времени требует этот простой маневр. Средний крейсер, полностью заправленный горючим, достигает массы в две или три тысячи тонн, что начисто лишает его возможности быстро маневрировать. Но положение вещей еще хуже, поскольку имеет значение не только масса, но и момент инерции, а поскольку крейсер представляет собой длинный тонкий объект, его момент инерции почти колоссален. Этот печальный факт означает (хотя о нем редко вспоминают инженеры–астронавигаторы), что потребуется добрых десять минут, чтобы при помощи гироскопов любых разумных размеров развернуть космический корабль на 180 градусов. Рулевые двигатели действуют ненамного быстрее, и в любом случае их использование ограничено, потому что они производят перманентное вращение и, к досаде всех, находящихся внутри, способны уподобить корабль своего рода замедленной вертушке.

В обычных ситуациях такие недостатки не имеют большого значения. На протяжении миллионов километров и сотен часов полета корабль постоянно вынужден менять направление. Но движение по кругу радиусом в десять километров явно противоречит всем правилам, и командира «Дорадуса» это изрядно беспокоило. К–15 вел нечестную игру.

А в это время находчивый субъект пытался приноровиться к ситуации, которая вполне могла оказаться гораздо хуже. Он в три прыжка достиг холмов и почувствовал себя менее уязвимым, чем на открытой равнине. Пищу и оборудование, взятые с корабля, он спрятал там, где рассчитывал без труда найти их вновь, хотя, откровенно говоря, это его беспокоило меньше всего, поскольку скафандр мог сохранить ему жизнь не более чем на день. Небольшой пакет с самым необходимым — тем, что могло понадобиться ему при любых возникших проблемах, — был по–прежнему под рукой, в одном из многочисленных потайных мест, предусмотренных для таких целей в прекрасно продуманном скафандре.

Вокруг его горного гнезда царило возбуждающее одиночество, хотя оно и не было столь полным, как ему того хотелось. Навсегда застывший в небе Марс почти различимо пошел на убыль, в то время как Фобос повис над ночной стороной планеты. Беглец мог даже разглядеть огни некоторых марсианских городов, светящиеся булавочные головки, обозначавшие сочленения невидимых каналов. Кроме них оставались только звезды, тишина и линия зазубренных пиков, таких близких, что до них, казалось, можно было дотронуться. О «Дорадусе» не было ни слуху ни духу. Крейсер предусмотрительно перенес пристальные телескопические наблюдения на солнечную сторону Фобоса.

Марс служил весьма точными часами: когда он будет виден наполовину, тогда взойдет солнце, а с ним, вполне возможно, появится и «Дорадус». Но крейсер мог приблизиться с какой–либо совершенно неожиданной стороны; он мог даже — и это было единственной реальной опасностью — высадить группу поиска.

Это было первое, что пришло в голову командиру Смиту, как только он более или менее разобрался в ситуации. Однако вскоре он понял, что поверхность Фобоса занимает свыше тысячи квадратных километров, а он может выделить не более десяти человек из команды, чтобы обследовать этот скалистый, дикий район. К тому же К–15 наверняка вооружен.

Если принять во внимание оружие, которое нес на себе «Дорадус», это последнее обстоятельство могло показаться абсолютно незначительным. Но на самом деле такое мнение было очень далеко от истины. При обычном ходе вещей ручное вооружение и другое переносное оружие столь же полезны на космическом крейсере, как абордажные сабли и арбалеты. На «Дорадусе» — причем абсолютно случайно и в обход инструкций — нашелся один автоматический пистолет и сто патронов к нему. Любая группа поиска, следовательно, будет состоять из невооруженных людей, вынужденных столкнуться с прекрасно снаряженным и абсолютно отчаявшимся человеком, который с легкостью и не задумываясь их перебьет. К–15 вновь нарушал правила.

Терминатор Марса сейчас представлял собой абсолютно прямую линию, и почти в тот же миг взошло солнце — не столько как удар грома, сколько как взрыв атомной бомбы. К–15 подрегулировал фильтры своего визора и решил двигаться. Безопаснее оставаться вне солнечного света, не только потому, что там легче скрыться, но и потому, что в тени он видел гораздо лучше. У него имелась только пара бинокуляров, тогда как «Дорадус» был оснащен электронным телескопом с диафрагмой как минимум двадцать сантиметров.

К–15 счел за лучшее определить местонахождение крейсера, если, конечно, это удастся сделать. Подобное решение могло показаться опрометчивым, но он чувствовал себя гораздо увереннее, когда точно знал, где находится противник, и мог следить за всеми его передвижениями. Беглец мог в этом случае держаться ниже линии горизонта, а вспышки ракет дадут ему достаточное представление о любых передвижениях противника, угрожавших его безопасности.

Осторожно отправившись почти вдоль траектории горизонта, он начал круговой обход своего мира.

Сужавшийся полумесяц Марса опускался за горизонт, пока только один обширный рог не остался загадочно сиять на фоне звезд. К–15 забеспокоился, ибо по–прежнему не обнаружил никаких признаков «Дорадуса». Хотя в этом не было ничего странного — крейсер мог находиться в добрых ста километрах отсюда и к тому же был выкрашен черной как ночь краской. К–15 остановился, размышляя о том, правильно ли он в конце концов поступил. И тут нечто большое, двигавшееся медленно и плавно, закрыло звезды прямо над его головой. Сердце К–15 на мгновение замерло, но он быстро пришел в себя и попытался проанализировать ситуацию и понять, каким образом он умудрился совершить столь катастрофическую ошибку.

Вскоре он понял, что черная тень, плывущая по небу, никак не могла быть крейсером, но тем не менее представляла не меньшую опасность. Она была гораздо меньше и гораздо ближе, чем показалось ему поначалу. «Дорадус» послал на поиски телевизионную управляемую торпеду.

Именно это и являлось вторым обстоятельством, которого он опасался, и в этой ситуации К–15 оставалось только всеми силами постараться спрятаться как можно лучше. Теперь «Дорадус» разыскивал его при помощи множества глаз, но возможности аппаратуры были строго ограничены. Ее создавали для поиска освещенных солнцем космических кораблей, находившихся на фоне звезд, а не для поиска человека, спрятавшегося среди темных зазубренных скал. Четкость изображения у этих телесистем была низкой, и видеть они могли только то, что находилось прямо перед ними.

Теперь за шахматной доской собралось гораздо больше игроков, да и сама игра стала чуть более смертельно опасной, но у него все еще оставалось небольшое преимущество.

Торпеда исчезла в ночном небе. Поскольку в слабом гравитационном поле она следовала почти прямым курсом, вскоре она оставит Фобос позади, и К–15 ждал того, что, как он знал, обязательно случится. Несколько минут спустя он заметил, что короткий росчерк ракеты погас, и догадался, что она медленно возвращается на свой курс. И почти в тот же миг он увидел другую, улетевшую в противоположную четверть неба. Интересно, сколько же этих адских машин было сейчас задействовано. Из того, что он знал о крейсерах класса 2, — а знал он гораздо больше, чем ему полагалось, — они были оборудованы четырьмя контрольными каналами для таких торпед, и все они, возможно, были использованы.

Внезапно его осенила идея настолько блестящая, что он был абсолютно уверен в невозможности ее осуществления. Радио в его скафандре поддавалось настройке, и оно охватывало необычайно широкую полосу частот, а где–то неподалеку «Дорадус» выкачивал энергию, превышавшую тысячу мегагерц. К–15 включил приемник и начал обследование.

Ему удалось довольно быстро обнаружить искомое — хриплое завывание передающихся импульсов, источник которого располагался не слишком далеко.

Возможно, он ловил только помехи, но и этого вполне достаточно. Они слышались достаточно ясно, и в первый раз К–15 позволил себе строить далеко идущие планы на будущее. «Дорадус» выдал себя: пока крейсер управляет своими снарядами, К–15 будет точно знать, где тот находится.

Он осторожно двинулся по направлению к передатчику. К его удивлению, сигнал стал слабее, затем вновь резко усилился.

В первый момент К–15 даже несколько растерялся, но быстро понял, что, должно быть, двигался через зону дифракции. Будь он достаточно хорошим физиком, ее ширина могла бы сообщить ему кое–что полезное, но он не представлял себе, что именно.

«Дорадус» завис в пяти километрах над поверхностью при полном солнечном освещении. Его «неотражающая» окраска требовала обновления, а потому К–15 мог разглядеть его достаточно ясно. Поскольку беглец все еще оставался во тьме, а линия тени отодвигалась вместе с ним, он решил, что находится здесь в полной безопасности. Агент удобно устроился так, чтобы хорошо видеть крейсер, и принялся ждать, абсолютно уверенный в том, что ни один управляемый снаряд не подойдет так близко к кораблю. К настоящему моменту, по его представлению, командир «Дорадуса» должен был окончательно выйти из себя. И он был абсолютно прав.

Спустя час крейсер начал разворачиваться с грацией увязшего в трясине бегемота. К–15 догадался, что происходит. Командир Смит собирался осмотреть противоположную сторону и готовился к опасному пятидесятикилометровому путешествию. Агент очень внимательно наблюдал за тем, какое направление выберет корабль, и, когда тот остановился вновь, с облегчением обнаружил, что крейсер повернулся почти бортом к нему. Наконец резкими рывками, которые едва ли могли доставить удовольствие всем находящимся на борту, корабль начал движение к горизонту. К–15 последовал за ним, если можно так выразиться, прогулочным шагом. Задача состояла в том, чтобы не обогнать корабль на одном из километровых бросков и внимательно наблюдать, не позволяя какой–нибудь из торпед неожиданно подойти сзади.

Чтобы покрыть расстояние в пятьдесят километров, «Дорадусу» потребовалось около часа. К–15 подсчитал, что это составляло значительно меньше одной тысячной нормальной скорости корабля. В какой–то момент крейсер обнаружил, что направляется по касательной в космос, и предпочел не тратить время, снова переворачиваясь другим концом, а сделать несколько залпов, чтобы снизить скорость. Но наконец он добился желаемого результата, и К–15 пристроился для следующего бдения, закрепившись между двумя скалами, откуда он мог отчетливо видеть крейсер, будучи при этом абсолютно уверенным, что тот не видит его. Ему вдруг пришло в голову, что командир Смит должен бы уже всерьез засомневаться в том, что искомый объект действительно находится на Фобосе. К–15 вдруг почувствовал отчаянное желание подать сигнал, дабы успокоить противника, однако благоразумно подавил столь неразумный порыв.

Нет смысла подробно описывать события следующих десяти часов, поскольку от того, что происходило раньше, они отличались лишь незначительными деталями. «Дорадус» произвел еще три движения, и К–15 подкрадывался к нему с осторожностью опытного охотника, идущего по следу некой слоноподобной твари.

Однажды, когда корабль вывел его в полосу полного солнечного света, он позволил крейсеру скрыться за горизонтом, прежде чем смог снова поймать его сигнал. Но большую часть времени, прячась за наиболее пригодными для этой цели холмами, он держал врага в поле зрения.

Однажды где–то в нескольких километрах в сторону раздался взрыв — возможно, кто–то из операторов увидел тень, вызвавшую его раздражение, или техник забыл выключить дистанционный взрыватель. Ничего другого, что могло бы разнообразить происходящее, не случилось, ситуация становилась изрядно скучной. К–15 почти радовался изредка проходившим над его головой торпедам, поскольку был совершенно уверен в том, что они не смогут обнаружить человека, неподвижно лежащего в укрытии. Если ему удастся оставаться в части Фобоса, диаметрально противоположной крейсеру, то, даже выйдя из укрытия, он окажется в полной безопасности, поскольку крейсер не мог контролировать его в тени луны, ибо сюда не доходили радиосигналы. Но если крейсер двинется вновь, надежный путь в безопасную зону отыскать будет весьма трудно.

Развязка наступила неожиданно. Последовал внезапный выброс рулевых реактивных струй, и главный двигатель крейсера заработал во всею свою немалую мощь. Через секунду «Дорадус» устремился к солнцу, наконец свободный и счастливый, даже несмотря на то, что покидает эту жалкую кучку скал, которая столь нагло задержала его на пути к законной жертве, так и не добившись успеха. Всепоглощающее чувство покоя и облегчения охватило К–15, ибо он понял, что произошло. На посту наблюдения крейсера кто–то уловил эхо приближавшихся с невероятной скоростью колебаний. Теперь агенту оставалось только включить сигнальный огонь своего скафандра и ждать. Он даже мог позволить себе такую роскошь, как выкурить сигарету.

— Очень интересная история, — сказал я. — И теперь я понимаю, как она связана с белкой. Но у меня в связи с ней возникла пара вопросов.

— Неужели? — вежливо заметил Руперт Кингмэн.

Я всегда предпочитаю докапываться до сути вещей, и мне было известно, что наш хозяин играл некую роль, о которой он предпочитал не распространяться, в Юпитерианской войне. Я решил рискнуть и выстрелить наугад.

— Могу я спросить, откуда вы так много знаете об этом необычном военном происшествии? Неужели именно вы были К–15?

Карсон издал какой–то странный звук, а Кингмэн абсолютно спокойно ответил:

— Нет, это был не я.

Он поднялся на ноги и направился к оружейной комнате.

— Если вы извините мое недолгое отсутствие, я собираюсь еще раз выстрелить по той древесной крысе. Возможно, в этот раз я ее достану.

Затем он вышел.

Карсон смотрел на меня так, словно хотел сказать: «Вот и еще один дом, куда тебя никогда больше не пригласят». Когда наш хозяин уже не мог услышать, Карсон ледяным тоном заявил:

— Вы все испортили. Ну кто вас, скажите, тянул за язык?

— Ну, мне казалось, что догадка совершенно верна. Откуда же еще он мог узнать такие подробности?

— Полагаю, он встретился с К–15 после войны, и, должно быть, беседа их была весьма интересной. Но я думал, вы знали, что Руперт ушел в отставку всего лишь в чине капитан–лейтенанта. Военные следователи так ничего и не поняли. Ведь действительно казалось невозможным, чтобы командир самого быстрого во всем флоте корабля не смог поймать человека в скафандре.

ДВОЕ В КОСМОСЕ.

Грант делал запись в бортовом журнале «Стар Куин», когда дверь за его спиной отворилась. Оглядываться он не стал: на корабле, кроме него, был только один человек. Но так как Мак–Нил не начал разговора и не вошел, затянувшееся молчание в конце концов удивило Гранта, и он круто развернул свое вращающееся кресло.

Мак–Нил просто стоял в дверях с онемевшим от ужаса лицом.

– В чем дело? – сердито спросил Грант. – Вам дурно или случилось что?

Инженер покачал головой.

– Нам крышка, – просипел он наконец. – У нас нет больше запаса кислорода.

И тут он заплакал.

Грант промолчал. Совершенно машинально раздавив в пепельнице сигарету, он со злостью ждал, когда погаснет последняя искра. Ему уже сейчас как будто не стало хватать воздуха: горло его сжал извечный космический страх.

Медленно освободившись от эластичных ремней, создававших, пока он сидел, слабую иллюзию весомости, Грант с привычным автоматизмом двинулся к двери. Мак–Нил не пошевелился. Даже со скидкой на пережитый шок поведение его казалось непростительным. Поравнявшись с инженером. Грант сердито толкнул его – может быть, тот очухается.

Трюм был выполнен в форме полусферы, в центре которой проходили кабели к пульту управления, контрольным приборам и другой половине растянувшегося на сто метров гантелеобразного космического корабля. Клети и ящики грудой заполняли помещение.

Но даже исчезни внезапно весь груз, Грант едва ли заметил бы это. Взгляд его был прикован к большому баку с кислородом, укрепленному на переборке у выхода. Все было в полном порядке, и только одна мелкая деталь указывала на беду: стрелка индикатора застыла на нуле.

Грант смотрел на этот молчаливый символ, как много веков назад во время чумы мог смотреть какой–нибудь вернувшийся домой лондонец на входную дверь, перечеркнутую в его отсутствие грубо нацарапанным крестом.

Когда он вернулся к пульту управления, Мак–Нил снова был уже самим собой. Причину столь быстрого выздоровления выдавала открытая аптечка. Инженер даже попытался сострить:

– Это метеор. Нам твердят, что корабль может столкнуться с метеором раз в сто лет. Мы, видать, сильно поторопились.

– Какой–нибудь выход найдется, пожертвуем в крайнем случае грузом. В общем, не будем гадать, давайте уточним обстановку.

Он был больше зол, чем испуган. Он был зол на Мак–Нила за проявленную им слабость. Он был зол на конструкторов за то, что они не предусмотрели этой пусть даже самой маловероятной случайности. Но сколько–то времени до конца оставалось, и, значит, не все еще было потеряно. Эта мысль помогла ему взять себя в руки.

«Стар Куин» пробыл в пути 115 дней, и оставалось ему до цели всего тридцать. Как все грузовые суда, он летел по касательной к орбитам Земли и Венеры. Скоростные лайнеры преодолевали это расстояние по прямой за срок втрое меньший, но тратя горючего в десять раз больше. «Стар Куин» вынужден был тащиться по своей эллиптической орбите, словно трамвай по рельсам, преодолевая дорогу в один конец за 145 дней.

«Стар Куин» даже отдаленно не походил на космические корабли, рисовавшиеся воображению людей первой половины XX века. Он состоял из двух сфер, диаметрами пятьдесят и двадцать метров, соединенных цилиндром около ста метров длиной. Большая сфера предназначалась для команды, груза и систем управления, меньшая – для атомных двигателей.

«Стар Куин» был построен в космосе и самостоятельно не мог подняться даже с поверхности Луны. Работая на полную мощность, его двигатели способны были за час развить скорость, достаточную, чтобы оторваться от искусственного спутника Земли или Венеры.

Транспортные рейсы между планетами и спутниками осуществляли маленькие мощные химические ракеты. Через месяц они взлетят с Венеры, чтобы встретить «Стар Куин», но он не затормозит, потому что будет неуправляем. Он продолжит свой орбитальный полет, с каждой секундой уносясь от Венеры, а еще через пять месяцев вернется на орбиту Земли, хотя самой планеты на том месте уже не будет…

Поразительно, сколько времени уходит на простое сложение, если от полученной суммы зависит твоя жизнь. Грант десять раз пересчитал короткий столбик цифр, прежде чем окончательно расстаться с надеждой на изменение итога.

– Никакая экономия, – сказал он, – не позволит нам протянуть больше двадцати дней. Даже если мы выжмем весь кислород из воды и всех химических соединений, находящихся на борту. То есть до Венеры останется еще десять дней пути, когда… – Он умолк на середине фразы.

Десять дней – невелик срок, но в данном случае и десять лет не могли бы значить больше.

– Если выбросить груз, – спросил Мак–Нил, – есть у нас шанс изменить орбиту?

– Вероятно, но нам это ничего не даст. При желании мы могли бы за неделю достигнуть Венеры, но тогда нам не хватит топлива для торможения, а у них там нет способа задержать нас.

– Даже и лайнер не сможет?

– Регистр Ллойда указывает, что на Венере сейчас только несколько транспортных судов. Да и вообще такой маневр неосуществим. Ведь спасательному судну надо не только подойти к нам, но и вернуться потом обратно. А для этого нужна скорость примерно пятьдесят километров в секунду!

– Если мы сами не можем ничего придумать, – сказал Мак–Нил, – надо посоветоваться с Венерой. Авось кто–нибудь подскажет.

– Именно это я и собирался сделать, как только самому мне картина стала ясна. Наладьте, пожалуйста, связь.

Взглядом провожая Мак–Нила, он думал о заботах, которые тот ему теперь доставит. Как большинство полных людей, инженер был уживчив и добродушен. До сих пор с ним вполне можно было ладить. Но теперь он показал свою слабохарактерность. Он явно одряхлел – и физически и духовно – результат слишком долгого пребывания в космосе.

Параболическое зеркало, вынесенное на корпус корабля, нацелилось на Венеру, которая сейчас всего в десяти миллионах километров от «Стар Куин». Трехмиллиметровые радиоволны преодолевают это расстояние чуть больше, чем за полминуты. Даже обидно было думать, как мало им требуется, чтобы оказаться в безопасности.

Автоматический монитор Венеры бесстрастно просигналил: «Прием» – и Грант, надеясь, что голос его звучит твердо и спокойно, начал свое сообщение. Детально проанализировав обстановку, он попросил совета. О своих опасениях в отношении Мак–Нила он умолчал: несомненно, тот следил за передачей.

Грант знал, что пока все сказанное им записано лишь на магнитную ленту. Но очень скоро ничего не подозревающий дежурный связист прокрутит ее.

Сейчас он еще не догадывается о сенсации, которую первым узнает и которая затем прокатится по всем обитаемым планетам, вызывая бурю сочувствия и вытесняя все другие новости с телевизионных экранов и газетных полос. Такова печальная привилегия космических трагедий.

Вернулся в каюту Мак–Нил.

– Я уменьшил давление воздуха, – сказал он. – У нас немного нарушена герметичность. В нормальных условиях мы этого и не почувствовали бы.

Грант рассеянно кивнул и подал Мак–Нилу пачку бумаг.

– Давайте просмотрим накладные. Может быть, что–то из груза нам пригодится. «А если и нет, – подумал он про себя, – во всяком случае, на время это нас отвлечет».

Пришедший наконец с Венеры ответ потребовал почти часа магнитофонной записи и содержал такую уйму вопросов, что навел Гранта на унылые размышления: хватит ли оставшегося ему короткого срока жизни, чтобы удовлетворить чье–то любопытство. Большинство вопросов были чисто техническими и касались корабля. Эксперты двух планет ломали голову над тем, как спасти «Стар Куин» и груз.

– Ну, что вы об этом думаете? – ища на лице Мак–Нила признаки нового смятения, спросил Грант, когда они кончили прослушивать послание Венеры.

Мак–Нил только после долгой паузы, пожав плечами, заговорил, и первые его слова прозвучали эхом собственных мыслей Гранта:

– Без дела мы, конечно, сидеть не будем. За один день я со всеми их тестами не управлюсь. В основном мне понятно, к чему они клонят, но некоторые вопросы поистине дурацкие.

Невозмутимость Мак–Нила успокоила Гранта и вместе с тем раздосадовала. Успокоила, потому что он опасался новой тягостной сцены, а раздосадовала, потому что противоречила уже сложившемуся мнению. Как все–таки рассматривать тот его нервный срыв? Показал ли он тогда свою истинную натуру или это была лишь минутная слабость, которая может случиться с каждым?

Грант, воспринимавший мир в черно–белом изображении, злился, не понимая, малодушен или отважен Мак–Нил. Возможность сочетания того и другого ему и в голову не приходила.

На четвертый день Венера снова подала голос. Очищенное от технической шелухи, ее сообщение звучало, по сути, как некролог. Гранта и Мак–Нила, уже вычеркнутых из списка живых, подробно наставляли, как им поступить с грузом.

Мак–Нил скрылся сразу после этой радиограммы. Сперва Гранта устраивало, что инженер не беспокоит его. К тому же оставалось еще написать разные письма, хотя завещание он отложил на потом.

Была очередь Мак–Нила готовить «вечернюю» трапезу, что он делал всегда с удовольствием, так как весьма заботился о своем пищеварении. Однако на сей раз сигнала с камбуза все не поступало, и Грант отправился на розыски своего экипажа.

Мак–Нила он нашел лежавшим на койке и весьма благодушно настроенным. В воздухе над ним висел большой металлический ящик, носивший следы грубого взлома. Рассматривать содержимое не требовалось – все и так было ясно.

– Просто безобразие тянуть эту штуку через трубочку, – без тени смущения заметил Мак–Нил. – Эх, увеличить бы немного гравитацию, чтобы можно было пить по–человечески.

Сердито–осуждающий взгляд Гранта оставил его невозмутимым.

– К чему эта кислая мина? Угощайтесь и вы! Какое это теперь имеет значение?

Он кинул бутылку, и Грант подхватил ее. Вино было баснословно дорогое – он вспомнил проставленную на накладной цену: содержимое этого ящика стоило тысячи долларов.

– Не вижу причин даже в данных обстоятельствах вести себя по–свински, – сурово сказал он.

Мак–Нил не был еще пьян. Он достиг лишь той приятной стадии, которая предшествует опьянению и в которой сохраняется определенный контакт с унылым внешним миром.

– Я готов, – заявил он с полной серьезностью, – выслушать любые убедительные возражения против моего нынешнего образа действий – образа, на мой взгляд, в высшей степени разумного. Но если вы намерены читать мне мораль, вам следует поторопиться, пока я не утратил еще способности воспринимать ваши доводы.

Он опять нажал пластиковую грушу, и из бутылки хлынула ему в рот пурпурная струя.

– Даже оставляя в стороне самый факт хищения принадлежащего компании имущества, которое рано или поздно будет, конечно, спасено, не можете ведь вы пьянствовать несколько недель!

– Это мы еще посмотрим, – задумчиво отозвался Мак–Нил.

– Ну уж нет! – обозлился Грант. Опершись о стену, он с силой вытолкнул ящик в открытую дверь. Выбираясь затем из каюты, он слышал, как Мак–Нил крикнул ему вдогонку:

– Это уже предел хамства!

Чтобы отстегнуть ремни и вылезти из койки, да еще в его теперешнем состоянии, инженеру потребовалось бы немало времени. И Грант, беспрепятственно вернув ящик на место, запер трюм. Поскольку до сих пор в космосе держать трюм на запоре никогда не приходилось, своего ключа у Мак–Нила не было, а запасной ключ Грант спрятал.

Мак–Нил сохранил все же парочку бутылок, и когда Грант немного спустя проходил мимо его каюты, то услышал, как горланил инженер.

«Нам плевать, КУДА уходит воздух, только бы не уходил в вино…».

«Технарю» Гранту песня была незнакома. Пока он стоял, прислушиваясь, на него вдруг словно накатило чувство, природу которого он, надо отдать ему справедливость, понял не сразу.

Чувство это исчезло так же мгновенно, как и возникло, оставив после себя дрожь и легкую дурноту. И Грант впервые осознал, что его неприязнь к Мак–Нилу начинает переходить в ненависть.

А затем все было до ужаса просто и выглядело жуткой пародией на те первые задачи, с которых начинают изучение арифметики: «Если шесть человек производят монтаж за два дня, сколько…».

Для ДВОИХ кислорода хватило бы на двадцать дней, а до Венеры осталось лететь тридцать. Не надо было быть математическим гением, чтобы сообразить: добраться до Вечерней звезды живым может один, только один человек.

И, рассуждая вслух о двадцатидневном сроке, оба сознавали, что вместе им можно лететь только десять дней, а на оставшийся путь воздуха хватит лишь одному из двоих. Положение было, что называется, пиковое.

Ясно, что долго длиться такой заговор молчания не мог. Однако проблема была из тех, которые и в лучшие времена нелегко решить полюбовно. Еще труднее, когда люди в ссоре.

Хотя по молчаливому согласию заведенный порядок был восстановлен, на натянутость в отношениях Гранта и Мак–Нила это не повлияло. Оба всячески избегали друг друга и сходились только за столом. При этих встречах они держались с преувеличенной любезностью, усиленно стараясь вести себя как обычно, что ни одному из них не удавалось.

Грант надеялся, что Мак–Нил сам заговорит о необходимости кому–то из двоих принести себя в жертву. И то, что инженер упорно не желал начать этого трудного разговора, только усиливало гневное презрение Гранта. В довершение всех бед Грант страдал теперь ночными кошмарами и почти не спал.

Когда до последнего, буквально крайнего срока оставалось уже только пять дней, Грант впервые начал подумывать об убийстве. Он сидел после «вечерней» трапезы, с раздражением слушая, как Мак–Нил гремит в камбузе посудой.

Кому в целом свете, спросил себя Грант, нужен этот инженер? Он холост, смерть его никого не осиротит, никто по нем не заплачет. Грант же, напротив, имеет жену и троих детей, к которым питает соответствующие чувства, хотя сам по непонятным причинам видит от своих домочадцев лишь обязательную почтительность.

Непредубежденный судья без труда выбрал бы из двоих более достойного. Имей Мак–Нил каплю порядочности, он сделал бы это и сам. А поскольку он явно не намерен ничего такого делать, он не заслуживает того, чтобы с ним считались.

Мысль, которую Грант уже несколько дней отгонял от себя, теперь назойливо ворвалась в его сознание, и он, отдадим ему справедливость, ужаснулся.

Он был прямым и честным человеком с весьма строгими правилами. Даже мимолетные, считающиеся почему–то «нормальными» позывы к убийству были ему чужды. Но по мере приближения критического срока они стали появляться все чаще.

И нервы его быстро сдавали, что усугублялось поведением Мак–Нила, который держался теперь с неожиданным и бесившим Гранта спокойствием. Откладывать объяснение дальше становилось уже опасно.

Единичный нейтрон вызывает цепную реакцию, способную вмиг погубить миллионы жизней и искалечить даже тех, кто еще не родился. Точно так же иной раз достаточно ничтожного толчка, чтобы круто изменить образ действий и всю судьбу человека.

Гранта остановил у двери Мак–Нила совершеннейший пустяк – запах табачного дыма.

Мысль, что этот сибаритствующий инженер транжирит на свои прихоти последние бесценные литры кислорода, привела Гранта в бещенство. Он был так разъярен, что в первый момент не мог двинуться с места.

Побуждение, которому он вначале противился, над которым потом нехотя размышлял, было наконец признано и одобрено. Мак–Нилу предоставлялась возможность равноправия, но он оказался недостоин этого. Что ж, если так, пусть себе умирает.

Для человека, лишь сейчас решившегося на убийство, действия Гранта были на удивление методичны. Не раздумывая, он кинулся к аптечке, содержимое которой предусматривало чуть ли не все несчастья, какие могут произойти в космосе.

Предусмотрен был даже самый крайний случай, и специально для него позади других медикаментов здесь прикрепили пузырек, мысль о котором все эти дни подсознательно тревожила Гранта. На белой этикетке под изображением черепа и скрешенных костей стояла четкая надпись: «ПРИМЕРНО ПОЛГРАММА ВЫЗОВУТ БЕЗБОЛЕЗНЕННУЮ И ПОЧТИ МГНОВЕННУЮ СМЕРТЬ».

Безболезненная и мгновенная смерть – это было хорошо. Но еще важнее было обстоятельство, на этикетке не упомянутое: яд был лишен также и вкуса.

Еда, которую готовил Грант, не имела ничего общего с произведениями кулинарного искусства, выходившими из рук Мак–Нила. Человек, любящий вкусно поесть к вынужденный большую часть жизни проводить в космосе, приучается хорошо готовить. И Мак–Нил давно уже освоил эту вторую профессию.

Грант же, напротив, смотрел на еду как на одну из необходимых, но досадных обязанностей, от которых он старался побыстрее отделаться. И это соответственно отражалось на его стряпне. Мак–Нил успел уже с ней смириться, и трапеза протекала в почти полном молчании. Но это стало уже обычным: все возможности непринужденной беседы были давно исчерпаны. Когда они покончили с едой. Грант отправился в камбуз готовить кофе.

Это отняло у него довольно много времени, потому что в последний момент ему вдруг вспомнился некий классический фильм прошлого столетия: легендарный Чарли Чаплин, пытаясь отравить опостылевшую жену, перепутывает стаканы.

Совершенно неуместное воспоминание полностью выбило Гранта из колеи. На миг им овладел тот самый «бес противоречия», который, если верить Эдгару По, только и ждет случая поиздеваться над человеком.

Впрочем, Грант, по крайней мере внешне, был совершенно спокоен, когда внес пластиковые сосуды с трубочками для питья. Опасность ошибки исключалась, потому что свой стаканчик инженер давно пометил, крупными буквами выведя на нем: «МАК».

Как зачарованный, наблюдал Грант за Мак–Нилои, который, угрюмо глядя в пространство, вертел свой стакан, не спеша отведать налиток. Потом он все же поднес трубочку к губам.

Когда он, сделав первый глоток, поперхнулся, сердце у Гранта остановилось. Но инженер тут же спокойно произнес:

– Разок вы сварили кофе как полагается. Он горячий.

Сердце Гранта медленно возобновило прерванную работу, но на свой голос он не надеялся и только неопределенно кивнул. Инженер осторожно пристроил стаканчик в воздухе, в нескольких дюймах от своего лица.

Он глубоко задумался, казалось, он подбирал слова для какого–то важного заявления. Грант проклинал себя за слишком горячий кофе: такие вот пустяки и приводят убийц на виселицу. Он боялся, что не сможет долго скрывать свою нервозность.

– Я полагаю, – тоном, каким говорят о самых обыденных вещах, начал Мак–Нил, – вам ясно, что для одного из нас здесь хватило бы воздуха до самой Венеры?

Неимоверным усилием воли Грант оторвал взгляд от стакана и выдавил из пересохшего горла слова:

– Это… эта мысль у меня мелькала.

Мак–Нил потрогал свой стакан, нашел, что тот еще слишком горяч, и задумчиво продолжал:

– Так не будет ли всего правильней, если один из нас выйдет через наружный шлюз или примет ,скажем, что–то оттуда? – Он большим пальцем указал на аптечку.

Грант кивнул.

– Вопрос, конечно, в том, – прибавил инженер, – кому это сделать. Я полагаю, нам надо как–то бросить жребий.

Грант был буквально ошарашен. Он ни за что не поверил бы, что инженер способен таи спокойно обсуждать эту тему. Заподозрить он ничего не мог – в этом Грант был уверен. Просто оба они думали об одном и том же, и по какому–то случайному совпадению Мак–Нил сейчас, именно сейчас завел этот разговор.

Инженер пристально смотрел на него, стараясь, видимо, определить реакцию на свое предложение.

– Вы правы, – услышал Грант собственный голос, – мы должны обсудить это.

– Да, – безмятежно подтвердил инженер, – должны.

Он взял свой стакан, зажал губами трубочку и начал потягивать кофе.

Ждать конца этой сцены Грант был не в силах. Он не хотел видеть Мак–Нила умирающим; ему стало почти дурно. Не оглянувшись на свою жертву, он поспешил к выходу.

Раскаленное солнце и немигающие звезды со своих постоянных мест смотрели на неподвижный, как они, «Стар Куин». Невозможно было заметить, что эта крохотная гантель несется почти с максимальной для нее скоростью, что в меньшей сфере скопились миллионы лошадиных сил, готовых вырваться наружу, и что в большой сфере есть еще кто–то живой.

Люк на теневой стороне корабля медленно открылся, и во тьме странно повис яркий круг света. Почти тут же из корабля выплыли две фигуры.

Одна была значительно массивнее другой и по очень важной причине – из–за скафандра. А скафандр не из тех одежд, сняв которые человек рискует, лишь уронить себя в глазах общества.

В темноте происходило что–то непонятное. Потом меньшая фигура начала двигаться, сперва медленно, однако с каждой секундой набирая скорость. Когда из отбрасываемой кораблем тени ее вынесло на слепящее солнце, стал виден укрепленный у нее на спине небольшой газовый баллон, из Которого вился, мгновенно тая в пространстве, легкий дымок.

Эта примитивная, но сильная ракета позволила телу преодолеть ничтожное гравитационное поле корабля и очень скоро бесследно исчезнуть вдали.

Другая фигура все это время неподвижно стояла в шлюзе. Потом наружный люк закрылся, яркое круглое пятно пропало, и на затененной стороне корабля осталось лишь тусклое отражение бледного света Земли.

В течение следующих двадцати трех дней ничего не происходило.

Капитан химического грузолета «Геркулес», облегченно вздохнув, повернулся к первому помощнику.

– Я боялся, он не сумеет этого сделать. Какой невероятный труд потребовался, чтобы без чьей–либо помощи вывести корабль из орбиты, да еще в условиях, когда и дышать–то нечем! Сколько времени нам нужно, чтобы встретить его?

– Около часа. Он все же несколько отклонился в сторону, но тут мы сможем ему помочь.

– Хорошо. Просигнальте, пожалуйста, «Левиафану» и «Титану», чтобы они тоже стартовали.

Пока это сообщение пробивалось сквозь толщу облаков к планете, первый помощник задумчиво опросил:

– Интересно, что он сейчас чувствует?

– Могу вам сказать. Он так рад своему спасению, что все остальное ему безразлично.

– Не думаю все–таки, чтобы мне было приятно бросить в космосе товарища ради возможности самому вернуться домой.

– Такое никому не может быть приятно. Но вы слышали их передачу: они мирно все обсудили и приняли единственно разумное решение.

– Разумное – возможно… Но как ужасно позволить кому–то спасти тебя ценой собственной жизни!

– Ах не сентиментальничайте! Уверен, случись такое с нами, вы вытолкнули бы меня в космос, не дав перед смертью помолиться!

– Если бы вы еще раньше не проделали этого со мной. Впрочем, «Геркулесу» такое едва ли угрожает. До сих пор мы ни разу не были в полете больше пяти дней. Толкуй тут о космической романтике!

Капитан промолчал. Прильнув к окуляру навигационного телескопа, он пытался отыскать «Стар Куин», который должен уже быть в пределах видимости. Пауза длилась довольно долго: капитан настраивал верньер. Потом он с удовлетворением объявил:

– Вот он, километрах в девяноста пяти от нас. Велите команде стать по местам… ну а его подбодрите: скажите, что мы будем на месте через тридцать минут, даже если это и не совсем так.

Грант был уже у двери, когда Мак–Нил мягко окликнул его:

– Куда вы спешите? Я, думал, мы собирались кое–что обсудить.

Чтобы не пролететь головой вперед, Грант схватился за дверь и медленно, недоверчиво обернулся к инженеру. Тому полагалось уже умереть, а он удобно сидел, и во взгляде его читалось что–то непонятное, какое–то новое, особое выражение.

– Сядьте! – сказал он резко, и с этой минуты власть на корабле как будто переменилась.

Грант подчинился против воли. Что–то здесь было не так, но он не представлял, что именно.

После длившейся целую вечность паузы Мак–Нил почти грустно сказал:

– Я был о вас лучшего мнения, Грант…

Грант обрел наконец голос, хотя сам не узнал его.

– О чем вы? – просипел он.

– А вы как думаете, о чем? – В тоне Мак–Нила едва слышалось раздражение. – Конечно, об этой небольшой попытке отравить меня.

Итак, для Гранта все кончилось. Но ему было уже все равно. Мак–Нил сосредоточенно разглядывал свои ухоженные ногти.

– Интересно, – спросил он так, как спрашивают, который час, – когда вы приняли решение убить меня?

Гранту казалось, что все это происходит на сцене – в жизни такого быть не могло.

– Только сегодня, – сказал он, веря, что говорит правду.

– Гм–м… – с сомнением произнес Мак–Нил и встал.

Грант проследил глазами, как он направился к аптечке и ощупью отыскал маленький пузырек. Тот по–прежнему был полон: Грант предусмотрительно добавил туда порошка.

– Наверно, мне следовало бы взбеситься, – тем же обыденным тоном продолжал Мак–Нил, зажав двумя пальцами пузырек. – Но я не бешусь – может быть, потому что я никогда не питал особых иллюзий относительно человеческой натуры. И я ведь, конечно, давно заметил, к чему идет дело.

Только последняя фраза полностью проникла в сознание Гранта.

– Вы… заметили, к чему идет?

– О боже, да! Боюсь, для настоящего преступника вы слишком простодушны.

– Ну и что же вы намерены теперь делать? – нетерпеливо спросил. Грант.

– Я, – спокойно ответил Мак–Нил, – продолжил бы дискуссию с того места, на каком она была прервана из–за этого кофе.

– Не думаете ли вы…

– Думаю! Думаю продолжить, как если бы ничего не произошло.

– Чушь! – вскричал Грант. – Вы хитрите!

Мак–Нил со вздохом опустил пузырек и твердо посмотрел на Гранта.

– Не ВАМ обвинять меня в интриганстве. Итак, я повторяю мое прежнее предложение, чтобы мы решили, кому принять яд… только решать мы будем теперь вдвоем. И яд, – он снова приподнял пузырек, – будет настоящий. От этой штуки остается лишь отвратительный вкус во рту.

У Гранта наконец мелькнула догадка.

– Вы подменили яд?

– Естественно. Вам, может быть, кажется, что вы хороший актер, Грант, но, по правде сказать, вас насквозь видно. Я понял, что вы что–то замышляете, пожалуй, раньше, чем вы сами отдали себе в этом отчет. За последние дни я обшарил весь корабль. Было даже забавно перебирать все способы, какими вы постараетесь от меня отделаться. Яд был настолько очевиден, что прежде всего я позаботился о нем. Но соль плохое дополнение к кофе.

Он снова невесело усмехнулся.

– Я рассчитал и более тонкие варианты. Я нашел уже пятнадцать абсолютно надежных способов убийства на космическом корабле. Но описывать их сейчас мне не хотелось бы.

«Это просто чудеса!» – думал Грант. С ним обходились не как с преступником, а как со школьником, не выучившим урока.

– И все–таки вы готовы начагь все сначала? – недоверчиво спросил он. – И в случае проигрыша даже сами принять яд?

Мак–Нил долго молчал. Потом медленно начал снова:

– Я вижу, вы все еще мне не верите. Но я постараюсь вам объяснить. В сущности, все очень просто. Я брал от жизни все, что мог, не слишком терзаясь угрызениями совести. Но все лучшее у меня уже позади, и я не так сильно цепляюсь за остатки, как вам, возможно, кажется. Однако кое–что, ПОКА я жив, мне совершенно необходимо. Вас это, может быть, удивит, но дело в том, Грант, что некоторые принципы у меня имеются. В частности, я… я всегда старался вести себя как цивилизованный человек. Не окажу, что это всегда мне удавалось. Но, сделав что–либо неподобающее, я старался загладить свою вину.

Именно сейчас Грант начал его понимать. Только сейчас он почувствовал, как сильно заблуждался насчет Мак–Нила. Нет, заблуждался – не то слово. Во многом он был прав. Но он скользил взглядом по поверхности, не подозревая, какие под ней скрываются глубины.

В первый и – учитывая обстоятельства – единственный раз ему стали ясны истинные мотивы поведения инженера. Мак–Нилу с его так часто раздражающей Гранта самоуверенностью, вероятнее всего, было наплевать на общественное мнение. Но ради той же самоуверенности ему необходимо было любой ценой сохранить собственное доброе мнение о себе. Иначе жизнь утратит для него всякий смысл, а на такую жизнь он ни за что не согласится.

Инженер пристально наблюдал за Грантом и, наверно, почувствовал, что тот уже близок к истине, так как внезапно изменил тон, словно жалея об излишней откровенности:

– Не думайте, что мне нравится проявлять донкихотское благородство. Подойдем к делу исключительно с позиций здравого смысла. Какое–то соглашение мы ведь вынуждены принять. Приходило вам в голову, что, если один из нас спасется, не заручившись соответствующими показаниями другого, оправдаться перед людьми ему будет нелегко?

Это обстоятельство Грант в своей слепой ярости совершенно упустил из виду. Но он не верил, чтобы оно могло чересчур беспокоить Мак–Нила.

– Да, – сказал он, – пожалуй, вы правы.

Сейчас он чувствовал себя намного лучше. Ненависть испарилась, и на душе у него стало спокойнее. Даже то, что обстоятельства приняли совсем не тот поворот, какого он ждал, уже не слишком его тревожило.

– Ладно, – сказал он равнодушно, – покончим с этим. Где–то здесь должна быть колода карт.

– Я думаю, после жребия сделаем заявления для Венеры оба, – с какой–то особой настойчивостью возразил инженер. – Надо зафиксировать, что действуем мы по полному взаимному согласию – на случай, если потом придется отвечать на разные неловкие вопросы.

Грант безразлично кивнул. Он был уже на все согласен. Он даже улыбнулся, когда десятью минутами позднее вытащил из колоды карту и положил ее картинкой кверху рядом с картой Мак–Нила.

– И это вся история? – спросил первый помощник, соображая, через какое время прилично будет начать передачу.

– Да, – ровным тоном сказал Мак–Нил, – это вся история.

Помощник, кусая карандаш, подбирал формулировку для следующего вопроса.

– И Грант как будто воспринял все совершенно спокойно?

Капитан сделал свирепое лицо, а Мак–Нил холодно посмотрел на первого помощника, будто читая сквозь него крикливо–сенсационные газетные заголовки, и, встав, направился к иллюминатору.

– Вы ведь слышали его заявление по радио? Разве оно было недостаточно спокойным?

Помощник вздохнул. Плохо все же верилось, что в подобной ситуации двое людей бесстрастно вели себя. Помощнику рисовались ужасные драматические сцены: приступы безумия, даже попытки совершить убийство. А в рассказе Мак–Нила все выглядело так гладко!

Инженер заговорил снова, точно обращаясь к себе самому:

– Да, Грант очень хорошо держался… исключительно хорошо… Как жаль, что…

Он умолк: казалось, он целиком ушел в созерцание вечно юной, чарующей, прекрасной планеты. Она была уже совсем близко, и с каждой секундой расстояние до этого белоснежного, закрывшего полнеба серпа сокращалось на километры. Там, внизу, были жизнь, и тепло, и цивилизация… и воздух.

Будущее, с которым совсем недавно надо было, казалось, распроститься, снова открывалось впереди со всеми своими возможностями, со всеми чудесами. Но спиной Мак–Нил чувствовал взгляды своих спасителей – пристальные, испытующие… и укоризненные тоже.

НЕМЕЗИДА.

Уже и сами горы вздрагивали от грома, какой под силу произвести лишь человеку. Но отсюда война казалась чем–то очень далеким, ибо висела над вечными Гималаями полная луна и край земли заслонял собою неистовство битвы. Осталось совсем недолго; Владыка знал, что последние жалкие остатки его флота сейчас гибнут, а вокруг цитадели сжимается смертельное кольцо.

Не больше двух–трех часов отделяют Владыку оттого мига, когда и сам он, и его мечты об Империи канут в омут прошлого. Как и прежде, народы будут проклинать его имя, но уже без былого страха. Потом уйдет и ненависть, и станет он для мира чем–то вроде Гитлера, Наполеона или Чингисхана. На какой–то недолгий срок обиталищем его имени станет зыбкая почва той страны, что разделяет историю и миф, а затем мир и вовсе прекратит думать о нем. И превратится он в одного из рядовых тех безымянных легионов, что полегли, пытаясь воплотить в жизнь его волю.

Далеко к югу фиолетовый сполох огня вдруг высветил угловатый контур горы. Прошли, казалось, века, прежде чем балкон, на котором стоял Владыка, содрогнулся под действием подземной взрывной волны, пронесшейся где–то внизу, в толще скал. Еще позже послышалось эхо могучего грома. Неужели они уже так близко? Не может быть! Владыка пытался утешить себя мыслью о том, что какая–нибудь шальная торпеда просто прорвалась через сужающуюся линию фронта. А если нет? Значит, времени осталось еще меньше, чем он опасался!

Фигура Начальника штаба выплыла из тени и приблизилась к перилам. Суровое лицо Маршала (человека, стоявшего на второй ступени в иерархии всемирной ненависти) было испещрено морщинами и усеяно бусинками пота. Он не спал уже много суток подряд, и мундир, когда–то роскошный, теперь измялся и обвис. Но глаза, пусть и неизъяснимо усталые, даже сейчас, накануне разгрома, смотрели по–прежнему твердо и непоколебимо.

Все, что он мог сделать, уже было сделано, и Маршал молча ждал последних распоряжений.

В пятидесяти километрах вечный, окутанный снежным туманом пик Эвереста вспыхнул мрачным кровавым сиянием, отразив зарево гигантского, скрытого горизонтом пожарища. Но Владыка не шелохнулся. Лишь когда над его головой с дьявольским воем пронеслась стая торпед, он наконец повернулся и, в последний раз взглянув на мир, который ему более не суждено будет увидеть, спустился в подземелье.

Лифт нырнул на триста метров вниз, и гром сражения замер вдали. Выходя из шахты, Владыка на мгновение задержался, чтобы нажать потайную кнопку. Маршал даже улыбнулся, услышав грохот рухнувшей над ними скалы. Теперь и погоня, и побег стали одинаково невозможны.

Как в старые добрые времена, горстка генералов вскочила на ноги, едва Владыка вошел в комнату. Он оглядел стол. Все здесь: даже в предсмертный час не нашлось места предательству. В тишине Владыка приблизился к своему привычному креслу, стараясь успокоиться и собраться с мыслями для последней, самой трудной речи. Он чувствовал, как в душу его вгрызаются раскаленные взоры людей, доведенных им до краха. А за их спинами он видел эскадроны, дивизии, армии, кровью которых были запятнаны его руки, безмолвные тени загубленных народов, которым уже не возродиться никогда.

Наконец Владыка заговорил:

— Это наша последняя встреча, господа. Нам больше нет нужды строить планы и изучать карты. Флот, составлявший нашу гордость, построенный и лелеемый нами, сейчас бьется над нашими головами, бьется до последней капли крови. Через несколько минут в небе не останется ни одной из машин, которых прежде были многие тысячи.

Я знаю, что никто из присутствующих здесь не допускает и мысли о сдаче на милость победителей, даже окажись она возможной, и, значит, скоро вам предстоит умереть прямо здесь, в этой комнате. Вы верно служили нашему делу, вы достойны лучшей участи, но, видно, не судьба… И все же я не хочу, чтобы вы считали нашу неудачу полной. В прошлом, как вы неоднократно замечали, я строит свои планы с учетом возникновения любых мыслимых обстоятельств, включая самые невероятные. Поэтому нет смысла удивляться тому, что я оказался готовым даже к поражению.

По–прежнему оставаясь непревзойденным оратором, он сделал эффектную паузу и с удовлетворением заметил на усталых лицах слушателей выражение внезапного настороженного любопытства.

— Открыв вам свою тайну, я ничем не рискую, — продолжал он. — Враг никогда сюда не доберется: вход уже похоронен под слоем камня толщиной в несколько сот метров.

Никто не шелохнулся. Лишь Министр пропаганды внезапно побледнел, но тут же вновь взял себя в руки. Однако не настолько быстро, чтобы это ускользнуло от внимания Владыки, который усмехнулся про себя при виде запоздалого подтверждения своих давних сомнений. Впрочем, теперь это не имело особого значения: и действительные, и мнимые приверженцы — все они умрут вместе. Все, кроме одного.

— Два года назад, — продолжал Владыка, — когда мы проиграли битву за Антарктику, я понял, что более нельзя быть уверенным в победе, и заблаговременно приготовился к сегодняшнему дню. Тогда враги уже поклялись лишить меня жизни. На Земле я скрываться не мог, а надежд на восстановление нашего могущества становилось все меньше и меньше. И вот нашелся еще один выход. Пусть и продиктованный отчаянием, но все же выход.

Пять лет минуло с тех пор, как один из наших ученых усовершенствовал технологию приостановки жизнедеятельности. Он обнаружил, что все процессы в организме могут быть заморожены при помощи сравнительно простых средств на неопределенно большой срок. Я собираюсь воспользоваться этим открытием, чтобы бежать из настоящего в то будущее, где меня забудут. Там я смогу начать мою борьбу сызнова, и не без помощи оружия, которое принесло бы победу в нынешней войне, подари нам судьба немного больше времени.

Прощайте, господа. Еще раз спасибо за содействие. Примите мои сожаления но поводу постигшей вас горькой доли.

Он отсалютовал, повернулся на каблуках и исчез. Стальная дверь глухо захлопнулась за ним раз и навсегда. Воцарилось ледяное молчание. Министр пропаганды рванулся к выходу, но тут же отскочил с испуганным криком. Сталь створки была невыносимо горячей, дверь намертво вплавилась в стену.

Министр по делам войны первым достал свой автоматический револьвер. Владыка больше не спешил. Покинув зал Совела, он включил потайной рубильник. В тот же миг одна из панелей в стене коридора сдвинулась, открыв узкий, полого поднимающийся вверх штрек. Владыка медленно побрел по нему.

Через каждые семьдесят—сто метров ход резко менял направление, продолжая подниматься вверх. Сворачивая в сторону, Владыка всякий раз останавливался, чтобы опустить рукоятку очередного рубильника. Секции коридора рушились одна за другой, обвалы сопровождались грохотом осыпающегося камня.

После пятого поворота туннель кончился у шарообразной кабины с металлическими стенами. Складные створки дверей мягко закрылись, и позади рухнула последняя секция туннеля. Теперь Владыку не потревожат ни враги, ни друзья.

Быстро оглядев комнату, он убедился, что все готово, и подошел к нехитрой панели управления, включил один за другим несколько на удивление массивных тумблеров. Ток, который по ним пойдет, будет небольшим, однако их установили в расчете на долговечность. Как, впрочем, и все остальное в этой странной комнате. Даже стены были сделаны из металлов много прочнее стали.

С жалобными вздохами заработали помпы, откачивая из камеры воздух и нагнетая в нее чистый водород.

Движения Владыки ускорились. Он подошел к мягкой кушетке и лег. Ему показалось, что лучи стерилизующих ламп над головой обволакивают его тело, подобно банному пару, но это, конечно, была всего лишь игра воображения. Достав из ниши за кушеткой гиподермический аппарат, он ввел в предплечье иглу капельницы с похожей на молоко жидкостью, расслабился и стал ждать.

Сильно похолодало. Скоро морозильники создадут здесь температуру много ниже нуля. Пройдет немало часов, прежде чем она повысится до нормальной, но к тому времени процесс будет завершен, все микробы погибнут, и Владыка сможет уснуть навеки, ничем не рискуя.

Он решил отлежаться сто лет, не осмелившись на более долгий срок: ведь тогда ему пришлось бы овладевать новыми достижениями науки, постигать возникшие за это время законы общества. Даже одно столетие может неузнаваемо изменить облик цивилизации. Но это неизбежный риск. А раньше чем через сто лет просыпаться небезопасно: мир будет все еще полон горькими воспоминаниями.

Под кушеткой находились три электронных счетчика, приводимых в действие термопарами, которые располагались на несколько сот метров выше, на восточном склоне горы, где никогда не залеживается снег. Восходящее солнце будет нагревать термопары, и на счетчиках отложится очередная единичка. Так в темноте усыпальницы Владыки будет фиксироваться каждый рассвет.

Как только на одном из счетчиков набежит тридцать шесть тысяч единиц, отключится тумблер и в камеру снова хлынет кислород. Температура поднимется, прикрепленная к предплечью капельница автоматически впрыснет заранее рассчитанное количество жидкости. Владыка пробудится, и только счетчики покажут ему, что сто лет действительно прошли. Потом ему останется лишь нажать кнопку: взрыв уничтожит склон горы, и путь во внешний мир будет свободен.

Все было рассчитано до мелочей. Возможность неудачи исключена. Аппаратура, воплощающая в себе последние достижения науки, была совершенна, а все системы — продублированы три раза.

Сознание Владыки угасало, и последняя мысль его была не о прошедшей жизни, не о матери, надежды которой он обманул, — в мозг его неожиданно и непрошено вторглись слова древнего поэта: «Уснуть… И видеть сны…».

Нет, нет, он не хочет, не смеет вспоминать. Только спать. Спать… Спать…

А в трех десятках километров отсюда подходило к концу сражение. Из всех принадлежавших Владыке кораблей не уцелело и дюжины. Они обреченно отбивались, теснимые сокрушительным огнем. Все могло быть кончено много раньше, но наступающие получили приказ беречь свои корабли и не пускаться на неоправданный риск.

Последнее слово предоставили дальнобойной артиллерии. И вот исполинские разрушители, прикрываемые истребителями, зависли под сенью гор и изрыгали залп за залпом в сторону боевых порядков обреченного неприятеля.

На борту флагманского корабля молодой индиец–канонир тщательно установил диски верньеров и мягко надавил ногой на педаль. Последовал едва ощутимый толчок, и управляемые торпеды, покинув пусковые желоба, устремились на врага. Юный индиец сидел и напряженно ждал, хронометр отсчитывал секунды.

«Наверное, это мой последний залп», — подумал офицер. Ликования, которое он ожидал испытать, почему–то не было, а было безличное сострадание к обреченным на гибель врагам, чьи жизни угасали теперь с каждым уходящим мгновением.

Вдалеке над горами, в гуще вражеских кораблей, которые казались отсюда стремительно мечущимися пятнышками, расцвел фиолетовый огненный шар. Артиллерист напряженно подался вперед и принялся считать: раз… два… три… четыре… Пять раз повторился этот не похожий ни на какой другой взрыв. Потом небо очистилось, даже крапинки исчезли. В своем журнале канонир коротко записал:«I час 24 мин. Произведен залп № 12. Пять торпед взорвались в гуще вражеского флота, который был полностью уничтожен. Одна торпеда не сдетонировала».

Он размашисто расписался и отложил ручку. Некоторое время сидел, глядя на знакомую коричневую обложку журнала с опалинами от сигарет и круглыми следами чашек и стаканов. Канонир лениво перелистал журнал, пробегая записи своих предшественников, и, как нередко делал прежде, остановился на знакомой странице, где человек, бывший когда–то его другом, начал выводить свое имя, но погиб, так и не успев написать его полностью.

Офицер со вздохом закрыл журнал и спрятал его под замок. Война кончилась.

Далеко в горах неразорвавшаяся торпеда, увлекаемая вперед реактивными двигателями, продолжала набирать скорость. Едва различимая полоска света неслась над затерянной долиной. Потревоженные ее полетом снега начинали грохотать, спадая с горных склонов.

Выхода из долины не было; ее закупоривала стена в триста метров высотой. Здесь торпеда нашла себе другую цель. Склеп Владыки был слишком глубоко в толще тор, чтобы содрогнуться от взрыва, но сотня тонн падающего камня смела три крошечных прибора, разом поставив крест на том будущем, которое они были призваны охранять. Первые лучи восходящего солнца по–прежнему будут освещать разбитый лик горы, но счетчики, караулившие тридцатитысячный рассвет, так и останутся ждать чего–то, словно рассветов и закатов больше не будет вовсе.

В тишине своего склепа Владыка ничего не знал об этом, и на лице его было куда более удовлетворенное выражение, чем это приличествовало случаю.

Как он и планировал, прошло столетие. Несмотря на то, что он был изощренно мудрым злодеем, несмотря нате многочисленные тайны, которые похоронил имеете с собой, Владыка вряд ли сумел бы поработить ту цивилизацию, которая расцвела на планете после битвы над «крышей мира». Никто не скажет, правда ли, что время имеет много ответвлений и что все вообразимые вселенные существуют бок о бок, вливаясь одна в другую. Возможно, в некоторых из этих миров Владыка и одержал бы победу. Но в том, который мы знаем, он продолжал спать, между тем как столетие кончилось и ушло в далекое, далекое прошлое.

Постепенно горы становились все ниже, будто земная кора решила, что она уже достаточно долго терпела тяжесть Гималаев на своей груди. Вверх поднимались равнины Южной Индии. Теперь высшей точкой на поверхности земного шара было Цейлонское плато, а над вершиной Эвереста лежала девяти километровая толща океанской воды. Но Владыка по–прежнему спал, и ничто не нарушало безмятежности его сна. Даже сновидения.

Ил с поднимающегося дна океана заносил остатки Гималаев. Покров, которому суждено было когда–то превратиться в слой мела, утолщался на три–пять сантиметров в столетие. Вернувшись сюда спустя какое–то время, Наблюдатель обнаружил бы, что глубина океана более не составляет девяти, семи, даже пяти километров.

А потом земная кора снова вздыбилась, и там, где когда–то плескались океаны Тибета, поднялась гряда известковых гор.

Но Владыка ни о чем не подозревал, и сон его нисколько не нарушился, когда все это повторилось снова, снова и снова…

Дожди и реки смывали мел, уносили его в новые, неизвестные океаны, поверхность земли изнашивалась все больше и больше. Многокилометровые толщи камня разрушились от выветривания, и наконец шар, в котором почивал Владыка, увидел забытый дневной свет. Правда, дни теперь были длиннее и сумрачнее, чем в те времена, когда Владыка смежил веки.

Владыка и понятия не имел о народах, которые процветали и умирали на земле с того раннего утра мира, когда он заснул своим долгим сном. То угро давным–давно ушло в прошлое, и тени удлинялись к востоку: солнце угасало, мир был очень стар. Но его небеса и моря были по–прежнему подвластны детям Адама, наполнявшим плачем и смехом равнины, долины и леса, которые были гораздо старше этих меняющих очертания склонов.

Большая часть безмятежного сна Владыки была уже позади, когда в период между падением Девяносто седьмой династии и расцветом Пятой галактической империи на свет появился философ Тревиндор. Он родился на отдаленной планете, ибо лишь ничтожная горстка людей оставалась теперь на Земле, в этой древней колыбели расы, столь далекой ныне от горячего, бьющегося сердца Вселенной.

Тревиндора привезли на Землю, когда его краткое столкновение с Империей закончилось неминуемым поражением. Здесь его судили те самые люди, идеалам которых он бросил вызов, именно здесь они долго раздумывали над тем, какую ему уготовить участь. Дело–то было уникальное: в Галактике уже много веков не сталкивались с оппозицией, пусть даже на уровне чистого разума, и этот вежливый, но непримиримый конфликт потряс ее до основания. Прийти к согласию оказалось невозможно, и члены Совета решили обратиться за консультацией к самому Тревиндору.

В белом сверкающем Зале справедливости, куда почти миллион лет никто не входил, гордо стоял Тревиндор. Он молча выслушал просьбу, затем погрузился в размышления. Его судьи терпеливо ждали.

— Вы предлагаете мне дать обещание впредь бросать вам вызов, — начал он, — но я не могу обещать того, чего не в силах исполнить. Мы слишком расходимся во взглядах и рано или поздно столкнемся опять.

Было время, когда решения приходили легко. Вы могли бы отправить меня в изгнание или казнить. Только разве в наши дни найдется во Вселенной хоть одна планета, куда вы могли бы меня сослать, предпочти я этот выбор? Не забывайте, у меня множество учеников, разбросанных но всей Галактике.

Остается другая альтернатива. Обещаю не держать на вас зла, если вы, ради разрешения моего дела, снова введете в действие древний обычай смертной казни.

Со стороны членов Совета послышался шепоток недовольства.

— Это замечание несколько сомнительного вкуса, — резко ответил Председатель, густо покраснев. — Мы ожидали от вас серьезных предложений, а не напоминаний — пусть и шутливых — о варварских обычаях наших далеких предков.

Тревиндор принял этот упрек с поклоном.

— Я лишь перебираю возможности. Мне в голову пришли еще две. Чтобы впредь не возникало никаких разногласий, вы могли бы переделать мой образ мыслей под ваш.

— Эту возможность мы уже рассматривали. И были вынуждены отказаться от нее при всей ее привлекательности: ведь разрушение вашей личности было бы равносильно убийству. Во Вселенной лишь у пятнадцати человек более сильный разум, чем у вас, и мы не вправе вершить над ним насилие. А ваше последнее предложение?

— Изгнать меня в пространство вам не под силу, но есть и еще одна альтернатива. Перед нами, насколько только могут уйти вперед наши мысли, бежит река Времени. Отправьте меня по этому потоку в какую–нибудь эпоху, в которой нашей цивилизации уже не будет. Как мне известно, это вале под силу — к вашим услугам временное поле Ростона.

Наступила долгая пауза. Члены Совета молча передавали свои решения сложной анализирующей машине, которая взвесит их и вынесет вердикт.

— Мы согласны, — заговорил наконец Председатель. — Мы отправим вас в век, когда Солнце будет еще достаточно теплым, чтобы на Земле могла существовать жизнь, однако в столь далекий, что от нашей цивилизации вряд ли останутся какие–либо следы. Мы также обеспечим вас всем необходимым для вашей безопасности и комфорта. А пока можете идти. Когда все будет готово, мы позовем вас.

Тревиндор поклонился и вышел из мраморного зала. Никакой охраны за ним не последовало. Даже пожелай он бежать — во всей Вселенной, которую большие галактические лайнеры могли пересечь за один день, бежать было некуда.

В первый и последний раз постоял Тревиндор на берегу того, что некогда было Тихим океаном, прислушался к ветру, вздыхающему в кронах того, что некогда было пальмами. Ровный свет немногих звезд почти пустой части небосвода, через которую сейчас проходило солнце, пробивался сквозь сухой воздух стареющего мира. Тревиндор мрачно подумал: «А будут ли они по–прежнему сиять, когда — в будущем, столь далеком, что даже само Солнце будет на грани смерти, — он снова взглянет на небо?».

С крошечного коммуникатора у него на запястье раздался тихий звонок. Итак, его час настал. Он повернулся спиной к океану и пошел навстречу судьбе. Не успел он сделать и десятка шагов, как временное поле подхватило его, и на одно мгновение — пока будут высыхать и исчезать океаны, Галактической империи придет конец, а эти огромные созвездия превратятся в ничто — его мысли застыли.

Сам же Тревиндор течения времени вообще не ощутил. Только что у него под ногами был влажный песок, и вот уже — жесткий камень, потрескавшийся от жары и засухи. Пальмы исчезли, рокота моря больше не было слышно. Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы понять: даже само воспоминание о море давно ушло из этого иссушенного умирающего мира. До самого горизонта простиралась пустыня из красного песчаника, непрерывная и не оживляемая никакой растительностью. Над головой, с неба, такого черного, что были отчетливо видны многие звезды, мрачно светил оранжевый диск неузнаваемо изменившегося солнца. И все же казалось, жизнь еще сохранилась на этой древней планете. К северу — если здесь по–прежнему был север — этот безрадостный свет тускло отражался от какого–то металлического сооружения. Оно было в сотне метров, и, направившись к нему, Тревиндор ощутил небывалую легкость, как будто ослабло само земное притяжение.

Сделав пять–шесть шагов, он увидел, что приближается к приземистому металлическому строению; оно стояло под углом к горизонтали и казалось водруженным, а не построенным на этой равнине. Тревиндор даже подивился, что ему так невероятно повезло и он столь легко нашел цивилизацию. Пройдя еще с десяток шагов, он понял, что не случай, а замысел так удобно поместил здесь это здание и что оно столь же чуждо этому миру, как и он сам. Надежды на то, что из этого домика кто–то выйдет ему навстречу, не было никакой.

Надпись на металлической доске над дверью почти ничего не добавила к тому, о чем он уже догадался. По–прежнему новая и не потускневшая, как будто ее только что выгравировали — что в известном смысле так и было, — она донесла до него послание горечи и надежды: «Совет приветствует Тревиндора. Это здание, которое мы послали вслед за вами по временному полю, на неопределенный срок обеспечит все ваши нужды.

Мы не знаем, существует ли еще цивилизация в том веке, в котором находитесь вы. Человек теперь, наверное, уже вымер, поскольку хромосома К–Стар–К стала господствующей, и род людской, вероятно, выродился в нечто нечеловеческое; это уж определять вам.

Вы пребываете сейчас в сумерках Земли, и мы надеемся, что вы не один. Если же вам суждено оказаться последним живым существом в этом некогда прекрасном мире, не забывайте, что выбор этот сделали вы сами. Прощайте».

Дважды прочел Тревиндор это послание, с болью в сердце узнав заключительные слова — их мог написать только его друг, поэт Синтилларн. В душу ему хлынуло непреодолимое чувство одиночества и пустоты. Сев на выступ скалы, он закрыл лицо руками.

Он долго сидел так, прежде чем встал и вошел в здание. Чувство чрезмерной благодарности к давно умершим членам Совета, которые обошлись с ним столь благородно, переполняло его. Отправить целое здание во времени — такую техническую задачу он считал не по силам своему времени. Ему в голову пришла неожиданная мысль, и он снова пошел взглянуть на выгравированную надпись, впервые обратив внимание на дату на ней. Пять тысяч лет отделяло ее от того дня, когда он стоял перед равными себе в Зале справедливости. Прошло пятьдесят веков, прежде чем его судьи смогли выполнить свое обещание человеку, все равно что мертвому. Какими бы недостатками ни грешили члены Совета, их честность была того порядка, который был недоступен пониманию людей более раннего века.

Прошло много дней, прежде чем Тревиндор снова вышел из дома. Члены Совета позаботились обо всем — там были даже его любимые сочинения по философии. Он мог продолжать изучать природу действительности и создавать философские теории до скончания века Вселенной, каким бы бесплодным ни было это здание, если его разум — единственный оставшийся на Земле. Теперь–то уж, горько подумал он, можно не опасаться, что его рассуждения относительно смысла человеческого существования приведут к конфликту с обществом.

И только основательно обследовав здание, Тревиндор снова обратил внимание на внешний мир. Главной была проблема контактов с цивилизацией, если таковая вообще существует. Его снабдили мощным радиоприемником, и он часами крутил ручку частоты, обшаривая все диапазоны, в надежде обнаружить хоть какую–нибудь станцию. Из аппарата доносился только белый шум, и лишь раз он услышал какую–то невнятицу, может, даже и речь, но уж никак не человеческую. Больше его поиски ничего не дали. Эфир, который столько веков был верным слугой человека, умолк навсегда.

Теперь все надежды Тревиндор возлагал на небольшой самолет с автопилотом. В его распоряжении было все оставшееся от вечности время, а Земля — планета маленькая. За каких–нибудь два–три года он мог бы обследовать ее всю.

Шли месяцы. Изгнанник методически обследовал мир, снова и снова возвращаясь к своему дому в пустыне из красного песчаника. И везде он находил одну и ту же картину разора и запустения. Он и представить себе не мог, сколь давно исчезли моря, но, умирая, они оставляли бескрайние пустыни соли, покрывшей горы и равнины грязно–серым одеялом. Тревиндор даже радовался, что родился не на Земле и, следовательно, не видел се в пору расцвета. И все же, хотя он и был здесь чужим, пришельцем, одиночество и запустение мира холодили ему душу и сердце, а живи он здесь раньше, так теперь его горе было бы просто невыносимым.

Тысячи квадратных километров пустыни проносились под крылом воздушного корабля, пока Тревиндор рыскал но миру от полюса до полюса. И только раз он нашел знак того, что Земля некогда знавала цивилизацию. В глубокой долине у экватора он обнаружил остатки какого–то городка с домами из странного белого камня и еще более странной архитектуры. Здания полностью сохранились, хотя и были наполовину засыпаны песками, и на мгновение сознание того, что человек таки оставил след своего пребывания на планете, которая была его колыбелью, доставило Тревиндору горькую радость.

Эта радость была недолгой. Здания оказались даже еще более странными, чем думал Тревиндор. Единственными проемами в них были широкие горизонтальные отверстия невысоко над землей, окон не было. У Тревиндора даже голова пошла кругом, когда он попытался представить себе существа, которые, должно быть, жили в этих зданиях. Несмотря на усиливающееся чувство одиночества, он все же испытал радость оттого, что обитатели этого нечеловеческого города вымерли задолго до его времени. Задерживаться он не ехал — подступала ночь, а долина действовала на него угнетающе, и это чувство не поддавалось простому рационалистическому объяснению.

А однажды он таки обнаружил жизнь. Он курсировал над дном одного из пропавших океанов, когда его внимание привлекла вершина холмика, еще не занесенного зыбучими песками. Она была покрыта тонким слоем цепкой травы. Только–то и всего, но при этом зрелище на глаза Тревиндора навернулись слезы. Он посадил машину и вышел, ступая как можно осторожнее, чтобы ненароком не повредить ни одной из пробивающихся травинок. Он нежно погладил руками этот тонкий зеленый коврик — другой жизни на Земле не осталось. Прежде чем улететь, он побрызгал это место водой — сколько мог себе позволить. Жест был напрасный, но после него у Тревиндора стало легче на душе.

Обследование Земли подходило к завершению. Тревиндор давно уже оставил всякую надежду, но его неукротимый дух не позволял ему усидеть на месте. Вот так он в конце концов и добрался до гробницы Владыки — она лежала, мрачно поблескивая на солнце, отсвета которого была сокрыта столь долго.

Разум Владыки пробудился раньше его тела. Он еще лежал, бессильный, не в состоянии даже поднять веки, а память уже вернулась. Все в порядке, сто лет остались позади. Его игра, самая рискованная, которую когда–либо вел человек, удалась! Подступила волна страшной усталости, и он снова потерял сознание.

Вскоре туман у него в голове рассеялся, и он почувствовал себя уже сильнее, хотя двигаться еще не мог. Он лежал во тьме, набираясь сил. Что за мир найдет он, когда ступит со склона горы на свет дня? Сможет ли он привести свои планы в… Но что это?

Все его существо сковал ужас. Рядом с ним, прямо здесь, в усыпальнице, где, кроме него самою, ничего быть не должно, что–то двигалось.

Затем, спокойная и ясная, одна мысль отчетливо прозвенела в его мозгу, мгновенно подавив все страхи, от которых грозила расколоться голова.

«Не волнуйтесь. Я пришел помочь вам; вы в безопасности, все будет хорошо».

Владыка был слишком ошеломлен, чтобы отозваться, но его подсознание, вероятно, сформулировало некий ответ, потому что та же мысль пришла снова.

«Вот и хорошо. Я Тревиндор, изгнанник в этом мире, как и вы. Не двигайтесь, только расскажите, как вы сюда попали и из какой вы расы, ибо я таких не встречал».

Страх и настороженность постепенно возвращались в мозг Владыки. Что это еще за существо, которое может читать его мысли, и что оно делает в его потайном шаре? И опять та же ясная, холодная мысль эхом отдалась у него в мозгу, как звон колокола.

«Говорю вам, не надо бояться. Почему вас так тревожит, что я могу читать ваши мысли? В этом, безусловно, нет ничего необычного».

— Ничего необычного! — вскричал Владыка. — Да кто же вы, бога ради?

— Человек, как и вы. Но ваш народ впрямь, должно быть, примитивен, если чтение мыслей кажется вам необычным.

Ужасное подозрение закралось в мозг Владыки. Ответ он услышал даже раньше, чем осознанно сформулировал вопрос.

— Вы проспали не сто лет, а во много раз больше. Вы даже и представить себе не можете, как давно канул в небытие знакомый вам мир.

Больше Владыка ничего не услышал. Тьма снова окутала его, и он провалился в блаженное бессознательное состояние.

Тревиндор молча стоял у кушетки, на которой возлежал Владыка. Переполнявшая его радость заглушала сейчас всякое разочарование, если он таковое и испытывал. Как бы там ни было, одиночество ему больше не грозит, будущее не так страшно. Он уже не один на Земле. У него будто камень с души свалился. Отныне он не одинок… он не одинок! Подавляя все остальное, эта мысль как молотом стучала у него в мозгу.

Владыка снова зашевелился, и обрывки его мыслей полезли в голову Тревиндору. В мозгу наблюдавшего стали складываться картины знакомого Владыке мира. Сначала Тревиндор никак не мог ничего из них уразуметь, потом вдруг, будто разбитые черепки стали каждый на свое место, все объяснилось. Его захлестнула волна ужаса при виде страшной картины: воюющие нации, охваченные огнем города, умирающие в муках люди. Что ж это был за мир такой? Подобными игрушками, согласно легендам, доходившим с незапамятных времен, человек забавлялся на заре истории Земли, но потом вырос из них, оставил их вместе с детством. Не может быть, чтобы они вернулись!

Отрывочные мысли становились все отчетливее и даже еще ужаснее. И впрямь этот изгнанник вышел из кошмарного века, неудивительно, что он бежал от него.

Пока Тревиндор с болью в сердце наблюдал за чудовищными картинами, мелькавшими в мозгу Владыки, до него вдруг дошла горькая истина. Нет, это не изгой, ищущий убежища от века ужаса, а сам творец этого века, пустившийся в путь по реке Времени с единственной целью — распространить заразу на более поздние годы.

Страсти, которых Тревиндор и представить себе не мог, проходили, будто на параде, перед его взором: честолюбие, жажда власти, жестокость, нетерпимость, ненависть. Он попытался было отключить свой разум, но обнаружил, что уже не в состоянии сделать это. А грязный поток безудержно катился, отравляя все уровни его сознания. Вскрикнув от боли, Тревиндор выбежал в пустыню и разорвал цепь, связывавшую его с этим пагубным разумом.

Ночь была очень тихая — Земля давно от всего устала, не дули даже ветры. Тьма сокрыла все. Однако Тревиндор знал, что мыслей того, другого, разума, с которым он теперь должен сосуществовать в этом мире, она сокрыть не может. Оказавшись совершенно один, он думал, что нет ничего ужаснее. Но теперь–то он знал, что есть вещи гораздо страшнее одиночества.

Тишина ночи и сияние звезд, бывших некогда его друзьями, успокоили душу Тревиндора. Он неторопливо повернулся и, тяжело ступая, пошел обратно — он собрался совершить такое, чего не совершал еще ни один человек его рода.

Владыка уже стоял на ногах, когда Тревиндор вошел в шар. Вероятно, намерения последнего каким–то образом передались первому: он был очень бледен и дрожал не просто от физической слабости. Тревиндор решительно заставил себя еще раз заглянуть в мозг Владыки и чуть ли не отпрянул при виде хаоса противоречивых чувств, насквозь пронизываемых тошнотворными вспышками страха. Из этой бури возникла лишь одна дрожащая связная мысль:

— Что вы задумали? Почему вы на меня так смотрите?

Тревиндор не ответил, стараясь держаться подальше от этой скверны, набираясь решимости и сил.

Смятение в голове Владыки достигло предела. На мгновение его нарастающий ужас вызвал в мягкой душе Тревиндора нечто вроде жалости, он заколебался. Но тут же вновь вернулась картина разрушенных пылающих городов, и эта минутная слабость прошла. Всей мощью своего сверхчеловеческого интеллекта, поддержанного тысячами веков умственной эволюции, он ударил стоящего перед ним человека, и в разум Владыки, уничтожая все остальное, хлынула одна–единственная мысль — мысль о смерти.

Устремив перед собой дикий взгляд, Владыка мгновенно замер. Его легкие прекратили работу, дыхание остановилось, кровь, пульсировавшая в его жилах и столь долго пребывавшая в покое, теперь застыла уже навсегда. Без единого звука Владыка рухнул на пол.

Тревиндор очень медленно повернулся и вышел в ночь. Тишина и пустынность мира окутали его, будто покрываю.

Песок, освобожденный наконец от препятствий, стал пробиваться в открытые порталы гробницы Владыки.

АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ.

Питер ван Риберг поежился от холода, как и всегда, когда бывал в кабинете Стормфена. Посмотрев на термостат, он пожал плечами и с шутливым смирением произнес:

– Знаете, шеф, нам будет очень жаль, когда вы нас покинете, но, по крайней мере, смертность от пневмонии среди работников после этого резко упадет.

– Откуда вам знать? – улыбнулся Стормгрен. — Вдруг следующий генеральный секретарь будет эскимосом. Какой все–таки шум порой поднимают люди из–за пары градусов!

Рассмеявшись, ван Риберг подошел к двойному арочному окну. Несколько мгновений он стоял молча и смотрел на широкую улицу с большими белыми зданиями, еще не достроенными до конца.

– Что ж, — сказал он, внезапно переменив тон, — вы намерены с ними встретиться?

– Думаю, да. Обычно это позволяет на какое–то время снять проблему.

Ван Риберг внезапно застыл, прижавшись лицом к стеклу. Вон они! Идут по Вильсон–авеню. Хотя их поменьше, чем я ожидал, — где–то около двух тысяч.

Стормгрен подошел к помощнику. В километре от них небольшая, но решительно настроенная группа людей шла с транспарантами к зданию штаб–квартиры. Вскоре он мог слышать, даже сквозь звукоизоляцию, зловещий шум скандирующих голосов. Неожиданно на него нахлынула волна отвращения. Мир уже сыт по горло марширующими толпами и гневными лозунгами!

Толпа поравнялась со зданием; похоже, они догадывались что он за ними наблюдает, поскольку то тут, то там в воздух вздымались сжатые кулаки. Они грозили не ему, но жест предназначался именно для его глаз. Как пигмеи угрожали бы великану, так разгневанные люди целили кулаками в небо.

Вероятно, прямо сейчас, подумалось Стормгрену, смотрел сверху на происходящее и Кареллен – и получал, наверное, при этом немалое удовольствие.

Стормгрену впервые предстояло встретиться с главой Лиги Свободы. Он до сих пор сомневался, разумный ли это шаг взвесив все за и против, он решился на встречу лишь потому что Лига использовала бы любой отказ как оружие против него самого. Однако Стормгрен понимал что разделяющая их пропасть чересчур велика, чтобы они могли прийти к хоть какому–нибудь согласию.

Александр Уэйнрайт был высок и слегка сутулился, на вид – лет шестьдесят. Казалось, ему неудобно за своих неистовых последователей, и Стормгрена несколько сбили с толку его явная искренность и немалое личное обояние.

– Полагаю, – начал Стормгрен, — что основная цель вашего визита – выразить официальный протест против создания Европейской Федерации. Я прав?

– Такова моя главная цель, господин секретарь. Как вам известно, в течение последних пяти лет мы побуждали человечество осознать опасность, которая ему угрожает. Должен признать, результат нас разочаровал. Подавляющее большинство людей, похоже, вполне устраивает, чтобы Властелины правили миром, как тем заблагорассудится. Однако Европейской Федерацией по причине неизбывных противоречий просто нельзя будет управлять. Даже Кареллен не в состоянии одним росчерком пера стереть две тысячи лет мировой истории.

– То есть вы считаете, – прервал его Стормгрен, – Европа, как и весь мир, должна вечно дробиться на десятки суверенных государств, каждое с собственной валютой, армией, таможней, границами и всеми прочими атрибутами средневековья?

– Я не намерен оспаривать, что к Федерации необходимо стремиться как к конечной цели, хотя некоторые из моих сторонников, думаю, со мной не согласятся. Я утверждаю лишь, что стремление это должно исходить изнутри, а не привноситься извне. Мы сами должны решить собственную судьбу, у нас есть право выбора. Никто не должен вмешиваться в дела человечества!

Стормгрен вздохнул. Все это он уже сто раз слышал раньше и понимал, что может лишь дать старые ответы, которые Лига Свободы отказывалась принять. Он доверял Кареллену, а они – нет. Таково было коренное различие, и поделать с ним он ничего не мог. К счастью, ничего не могла поделать и Лига Свободы.

– Позвольте задать вам несколько вопросов, — сказал Стормгрен. — Вы не станете отрицать, что Властелины принесли Земле безопасность, мир и процветание?

– Это так. Но они лишили нас свободы. Человек жив не…

– Не хлебом единым. Конечно. Но впервые в истории и человечества настала эпоха, когда каждый обеспечен хотя бы этим самым хлебом. В любом случае… какой свободы мы лишились в обмен на то, что дали нам Властелины?

– Свободы распоряжаться собственной жизнью, по воле Господа.

Стормгрен несколько раз кивнул.

– В прошлом месяце пятьсот епископов, кардиналов и раввинов подписали совместную декларацию о поддержке политики Попечителя. Мировые религии против вас.

– Потому что мало кто осознает опасность. А когда осознают, возможно, будет слишком поздно. Человечество лишится воли и станет расой рабов.

Стормгрен, казалось, его не слышал. Он смотрел на толпу внизу, которая, лишившись на время лидера, по инерции продолжала бурлить. Сколько еще пройдет времени, подумал он, прежде чем люди перестанут терять рассудок и собственное мнение, стоит им собраться больше чем впятером? Уэйнрайт, похоже, искренне предан своей идее, но о многих его последователях этого не скажешь.

Стормгрен снова повернулся к визитеру.

– Через три дня я в очередной раз встречаюсь с Попечителем. Я передам ему суть ваших возражений, поскольку мои обязанность – представлять взгляды всего мира. Но, боюсь, это ничего не изменит.

– Отсюда возникает еще один момент, — устало продолжил Уэйнрайт. — Как вам известно, в списке главных причин, по которым мы против Властелинов, — их скрытность, и Вы единственный человек, который когда–либо разговаривал с Карелленом, — но даже вы никогда его не видели. Стоит ли удивляться, что многим из нас его поведение кажется подозрительным?

– Вы слышали его выступления. Разве они не достаточно убедительны?

– Одних слов мало. Не знаю даже, что вызывает у нас большее негодование – всемогущество Кареллена или его скрытность.

Стормгрен молчал. Сказать на это было нечего – во всяком случае, ничего такого, что убедило бы собеседника. Порой он думал, убежден ли по–настоящему сам в том, что говорит.

Конечно, с их точки зрения – совсем небольшая операция, но для Земли она стала величайшим событием за всю ее историю. Безо всякого предупреждения огромные тени внезапно опустились на два десятка крупнейших городов мира. Подняв глаза к небу, миллионы людей в один и тот же леденящий душу миг поняли, что человечество не одиноко.

Двадцать громадных кораблей со всей очевидностью символизировали науку, с которой человеческая не смогла сравниться еще многие столетия. Неделю они неподвижно висели над городами, никак не давая понять, что вообще знают о существовании человека. Но доказательств хватало и так – далеко не случайно могучие корабли столь точно остановились над Нью–Йорком, Лондоном, Москвой, Канберрой, Римом, Кейптауном, Токио…

Еще до того, как пришельцы проявили себя, некоторые догадались об истинном положении дел. Это не была первая попытка контакта со стороны цивилизации, которая ничего не знала о человечестве. Внутри безмолвных неподвижных кораблей искусные психологи изучали человеческую реакцию. Когда напряжение достигнет пика, они должны были себя обнаружить.

И на восьмой день Кареллен, Попечитель Земли, заявил о себе миру на безупречном английском языке. Но содержание речи ошеломило еще больше, чем способ ее изложения. По любым меркам она была творением величайшего гения и демонстрировала полную осведомленность во всех сферах человеческой деятельности.

Мало кто сомневался, что содержавшиеся в ней дразнящие намеки на невероятные доселе научные достижения были заведомо рассчитаны на то, чтобы убедить человечество, что оно имеет дело с гораздо более развитой цивилизацией. Когда Кареллен закончил, народы Земли поняли, что дни их непрочной независимости сочтены. Местные правительства продолжали сохранять свою власть, но в международных вопросах люди потеряли право решающего голоса. Споры, протесты – все было тщетно. Ни одно оружие не могло повредить нависшим над миром гигантам, а даже если бы и могло, рухнув, они погребли бы под собой города. За одну ночь Земля стала протекторатом некой таинственной межзвездной империи, неведомой человечеству.

Вскоре шум поутих, и мир вернулся к обычным делам. Единственной переменой, которую мог бы заметить неожиданно пробудившийся Рип ван Винкль, стало молчаливое ожидание, когда Властелины наконец покажутся и сойдут со своих сверкающих кораблей.

Прошло пять лет, а ожидание продолжалось.

Небольшая комната была почти пуста, если не считать стула и кресла перед видеоэкраном. Обстановка комнаты преднамеренно не говорила ничего о существах, которые ее построили. Выход был лишь один, и он вел прямо к шлюзу на округлом боку гигантского корабля. Только Стормгрен, единственный из всех живущих, мог войти через этот шлюз, чтобы встретиться с Карелленом, Попечителем Земли.

Видеоэкран, как и всегда, был чист. За темным прямоугольником скрывалась запредельная тайна – но вместе с ней также безграничное терпение и понимание, проявляемые к человечеству. Понимание, которое, как считал Стормгрен, могло быть достигнуто лишь ценой многовековых наблюдений за жизнью Земли.

Из скрытого динамика донесся спокойный голос, который был прекрасно знаком Стормгрену – хотя мир слышал его лишь трижды.

– Да, Рикки, я в курсе. Что вы думаете насчет мистера Уэйнрайта?

– Он честный человек, кем бы ни были его сторонники. Что будем с ним делать? Лига сама по себе не представляет опасности, но некоторые ее экстремистски настроенные члены открыто проповедуют насилие. Какое–то время я думал, не поставить ли мне охрану возле своего дома. Но надеюсь, в этом нет необходимости.

К его досаде, Кареллен уклонился от ответа, как делал уже не раз.

– Подробности плана по созданию Европейской Федерации оглашены месяц назад. Увеличилось ли число тех, кто его не одобряет, по сравнению с прежними семью процентами?

– Пока нет, несмотря на негативную реакцию в прессе. Больше всего меня беспокоит общее ощущение, даже среди тех, кто вас поддерживает, что на этот раз сохранить происшедшее в тайне не удастся.

Вздох Кареллена прозвучал безупречно с технической точки зрения, но не слишком убедительно.

– У вас ведь тоже такое ощущение, не так ли?

Вопрос был явно риторическим, так что Стормгрен не счел нужным отвечать.

– Вы правда представляете, — настойчиво продолжал он, – насколько подобное положение дел осложняет мою задачу?

– Мне оно тоже не слишком помогает, — слегка насмешливо ответил Кареллен. — Хотелось бы, чтобы люди перестали считать меня всемирным диктатором, и помнили, что я лишь государственный служащий, пытающийся проводить несколько идеалистичную колониальную политику.

– В таком случае не могли бы вы хотя бы сообщить нам причины подобной таинственности? То, что мы их не понимаем раздражает нас и дает почву для всевозможных слухов.

Кареллен рассмеялся низким, богатым тонами смехом, слишком мелодичным, чтобы быть человеческим.

– Кем меня теперь считают? Теория про роботов все еще держится? Я бы скорее предпочел быть массой шестеренок ползающей по полу словно сороконожка, каковой, похоже, воображают меня некоторые бульварные издания.

Стромгрен выругался по–фински, почти не сомневаясь, что Кареллен его не поймет, — хотя полной уверенности не было.

– Вы когда–нибудь говорите серьезно?

– Мой дорогой Рикки, лишь благодаря тому, что не воспринимаю человечество всерьез, я сохраняю ту часть некогда внушительных умственных способностей, которая у меня еще осталась.

Стромгрен невольно улыбнулся.

– И что же мне делать? Выйти к людям и убедить их в том, что, хотя вы и не намерены им показываться, вам нечего скрывать. Нелегкая задача. Любопытство – одна из самых главных человеческих черт. Вы не сможете постоянно ему противостоять,

– Из всех проблем, с которыми мы столкнулись, прилетев на Землю, эта была самой сложной, — согласился Кареллен. — Вы доверились нашей мудрости в прочих отношениях – наверняка доверитесь и в этом!

– Я вам верю, но Уэйнрайт – нет, равно как и его сторонники. Можно ли обвинять их в том, что они неверно интерпретировали ваше нежелание показаться людям?

– Послушайте, Рикки, – старался спокойно объяснить Кареллен. — решение этих вопросов не в моей власти. Поверьте, я сожалею о необходимости скрываться, но причины для этого есть, и их достаточно. Однако я попытаюсь получить у руководства мотивировку, которая, надеюсь, удовлетворит вас и, возможно, умиротворит Лигу Свободы. А теперь, может быть, вернемся к нашим записям? Мы добрались лишь, до пункта двадцать три, а мне бы хотелось проработать основную идею получше, чем мои предшественники за последние тысячелетия…

– Что–нибудь получилось, шеф? – озабоченно спросил ван Риберг.

– Не знаю, — устало ответил Стормгрен, бросив папки на стол и падая в кресло. – Кареллен сейчас посоветуется со своим начальством, кем бы или чем бы оно ни было. Но ничего не обещает.

– Послушайте, – вдруг сказал Питер. – Мне только что пришла в голову одна мысль. Почему мы вообще должны верить, что, кроме Кареллена, есть кто–то еще? Властелины могут быть всего лишь мифом – вы же знаете, как ему не нравится даже само слово.

Несмотря на усталость, Стормгрен резко выпрямился.

– Остроумная теория. Но она противоречит тому не многому, что мне известно о прошлом Кареллена.

– И что же это?

– Ну, он был профессором астрополитики на планете, которую называет Скайрондел, и страшно сопротивлялся, прежде чем его заставили взяться за эту работу. Он делает вид, будто ненавидит ее, но на самом деле вовсю ею наслаждается. — Стормгрен немного помолчал, на жестком лице пробежала легкая улыбка. — Во всяком случае, однажды он заметил, что содержать личный зоопарк довольно забавно.

– Гм… сомнительный комплимент… Он ведь бессмертен?

– Да, в некотором роде, хотя через несколько тысяч лет ему предстоит нечто, чего он, похоже, боится – не могу представить, что именно. Вот, собственно, и все, что мне известно.

– Он запросто мог все выдумать. Моя теория такова, что его небольшая флотилия заблудилась в космосе и ищет новый дом. Он не хочет, чтобы мы знали, насколько их мало. Но можно, все остальные корабли автоматические и в них никого нет. Всего лишь эффектная ширма.

– Вы что, читаете в рабочее время научную фантастику? – изображая суровый тон, проговорил Стормгрен.

Ван Риберг улыбнулся.

– Похоже, пресловутое вторжение из космоса оказалось совсем не таким, как можно было ожидать. Моя теория вполне объясняет, почему Кареллен никогда не показывается. Он скрывает, что никаких Властелинов нет.

Стормгрен отрицательно покачал головой.

– Ваше объяснение, как обычно, чересчур остроумно, чтобы быть правдой. Хотя мы можем лишь предполагать, что они существуют, за Попечителем явно стоит великая цивилизация, которая к тому же знает о человечестве очень давно. Наверняка сам Кареллен изучал нас не один век. Взять, к примеру, его английский. Кареллен учит меня, как правильно говорить!

– Порой мне кажется, он заходит чересчур далеко, — рассмеялся ван Риберг – Вам когда–нибудь удавалось обнаружить, что он чего–то не знает?

– О да, и не раз – но это касается лишь несущественных вещей. Если рассматривать его знания по отдельности, не думаю, что они слишком превосходят человеческие. Но думаю, нет человека, который способен в одиночку знать столько же, сколько он.

– Это я примерно уже понял, — согласился ван Риберг. — Мы можем спорить о Кареллене битый час, но в конце концов придем все к тому же вопросу – почему, черт побери, он никому не показывается? Пока он этого не сделает, я так и буду строить теории, а Лига Свободы – протестовать.

С воинственным видом он поднял взгляд к потолку.

– Однажды темной ночью, господин Попечитель, я подлечу на ракете к вашему кораблю и заберусь через черный ход с фотокамерой. Вот это будет сенсация!

Если Кареллен их и слушал, то ничем этого не показал. Впрочем, он никогда ничего не показывал.

Стормгрен проснулся в полной темноте. Несколько мгновений он был чересчур сонным, чтобы осознать, насколько это странно. Окончательно придя в себя, он резко сел и попытался нашарить выключатель рядом с кроватью.

Рука его наткнулась на холодную каменную стену. От неожиданности он на миг замер, потом встал на колени и начал исследовать кончиками пальцев пугающе незнакомую стену.

Через секунду внезапно раздался щелчок, и часть стены отошла в сторону. Он успел заметить человеческий силуэт на слабо освещенном фоне, затем дверь снова закрылась, и вернулась темнота. Все произошло так быстро, что он совсем не успел разглядеть помещение, в котором находится.

Еще через миг его ослепил свет мощного электрического фонаря. Луч на несколько секунд задержался на его лице, а затем осветил всю кровать – которая, как он теперь вида представляла собой всего лишь матрас, постеленный поверх грубых досок.

Из темноты к нему обратился негромкий голос – на прекрасном английском, но с легким акцентом, который Стормгрен определил не сразу.

– Хорошо, что вы проснулись, господин секретарь. Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете.

Вопли возмущения застыли на губах. Вглядываясь в темноту, он спокойно ответил:

– Как долго я был без сознания?

– Несколько дней. Нам обещали, что никаких последствий не будет. Рад, что это и в самом деле так.

Отчасти чтобы выиграть время, отчасти чтобы проверить, как его слушается тело, Стормгрен спустил ноги с кровати. На нем до сих пор была пижама, но сильно помятая и основательно испачканная. Голова немного закружилась – это не причиняло особого беспокойства, но красноречиво свидетельствовало, что его действительно накачали снотворным.

Овал света скользнул по стенам комнаты, и Стормгрен впервые смог оценить ее размеры. Он понял, что находится под землей, возможно на большой глубине. Если он был без сознания несколько дней, значит, мог сейчас находиться в любой точке Земли.

Фонарь осветил груду одежды, брошенной поверх чемодана.

– Этого вам будет достаточно, — сказал голос из темноты. – Со стиркой тут проблемы, так что мы захватили пару ваших костюмов и полдюжины рубашек.

– Весьма предусмотрительно с вашей стороны, — без доли юмора ответил Стормгрен.

– Прошу извинить за отсутствие мебели и электрического освещения. В некоторых отношениях это место достаточно удобно, но с комфортом тут не очень.

– Удобно для чего? – спросил Стормгрен, надевая рубашку. Кожа ощутила знакомую ткань, что странным образом придало ему уверенности.

– Просто удобно. И кстати, поскольку нам немало времени предстоит провести вместе, можете звать меня Джо.

– Несмотря на вашу национальность, — ответил Стормгрен, — я все же думаю, что сумею произнести ваше настоящее имя. Вряд ли оно окажется сложнее многих финских.

Последовала короткая пауза, и свет на секунду мигнул.

– Что ж, мне следовало этого ожидать, — покорно сказал Джо. — Вероятно, у вас очень большая практика подобного рода.

– Полезное хобби для человека моего положения. Думаю, вы родились в Польше и научились английскому в Британии во время войны. Могу предположить, что вы какое–то время прожили в Шотландии, — судя по тому, как вы произносите звук «р».

– Что ж, на этом и закончим, — решительно ответил собеседник. — А так как вы, похоже, оделись – прошу.

Стены вокруг местами были выложены кирпичом, но в основном состояли из голого камня. Стормгрен понял, что находится в какой–то заброшенной шахте; более подходящего места для темницы нельзя было и представить. До сих пор мысль, что его похитили, отчего–то не слишком беспокоила. Думалось, что Попечитель, располагая огромными ресурсами, вскоре найдет его и спасет. Теперь же он уже не был на столько в этом уверен – даже возможности Кареллена имели границы, а если Стормгрена действительно запрятали под землю на каком–то далеком континенте, вся наука Властелинов могла оказаться не в силах его разыскать.

За столом в пустой ярко освещенной комнате сидели трое. Они с интересом и даже благоговением посмотрели на вошедшего Стормгрена. Джо был явно выдающейся личностью и не только из–за своих размеров. Остальные – ничем не примечательные экземпляры, вероятно тоже европейцы. Точнее он смог бы определить, услышав их речь.

– Что ж, — невозмутимо проговорил он, — может, теперь вы мне расскажете, что все это значит и чего вы добиваетесь.

Джо откашлялся.

– Прежде всего проясню, — сказал он. — Это не имеет никакого отношения к Уэйнрайту. Он будет удивлен не меньше вашего.

Стормгрен чего–то подобного и ожидал – и подтверждение того факта, что внутри Лиги Свободы существует экстремистское движение, его не слишком обрадовало.

– Как вы меня похитили? – спросил он. — Просто интересно.

Ответ, на который он почти не рассчитывал, последовал немедленно, что несколько сбило его с толку.

– Все случилось примерно как в одном из старых фильмов Фрица Ланга[9], — радостно заявил Джо. — Мы подозревали, что Кареллен наблюдает за вами, и потому предприняли довольно тщательные меры предосторожности. Вас усыпили, пустив газ через кондиционер, — это было просто. Затем вас перенесли в машину и увезли – вообще без каких–либо проблем. Должен сказать, что все это проделали отнюдь не наши люди. Для этой цели мы наняли… гм… профессионалов. Кареллен может до них добраться – собственно, именно этого мы и ожидаем, — но проку от этого будет мало. Покинув ваш дом, машина въехала в длинный туннель неподалеку от Нью–Йорка. В положенное время она выехала с другою конца, и внутри все еще находился бесчувственный человек, крайне похожий на генерального секретаря. Примерно тогда же с противоположной стороны туннеля выехал большой грузовик, нагруженный металлическими контейнерами, и направился к некоему аэродрому, где один из контейнеров погрузили на транспортный самолет. Тем временем легковой автомобиль, скрываясь от преследования, продолжал двигаться в сторону Канады. Возможно, Кареллен уже его перехватил – не знаю.

– Как вы, вероятно, догадались – надеюсь, вы цените мою откровенность, — весь наш план зиждется на одном. Мы не сомневаемся, что Кареллен может видеть и слышать все, что происходит на поверхности Земли, — но, если только он не пользуется магией вместо науки, он не в состоянии заглянуть.

Под нее. Так что он ничего не знает о произошедшей в туннеле подмене. Естественно, мы рисковали, но в плане был еще один или два запасных варианта, о которых я не стану распространяться. Возможно, однажды нам придется ими воспользоваться, и жаль было бы выдавать их суть.

Джо изложил всю историю с таким нескрываемым удовольствием, что Стормгрен даже не смог заставить себя как следует разозлиться. Однако ему все же стало не по себе. План был достаточно изобретательным: как бы ни следил за ним Кареллен, его, похоже, удалось провести.

Поляк внимательно наблюдал за реакцией Стормгрена. Следовало выглядеть уверенным, какие бы чувства ни обуревали внутри.

– Вы самые настоящие болваны, — презрительно проговорил Стормгрен, — если думаете, будто можете одурачить Властелинов. В любом случае, какой в этом смысл?

Джо предложил ему сигарету, Стормгрен от нее отказался, и поляк закурил сам.

– Наши мотивы, — начал он, — думается, вполне очевидны. Мы сочли путь переговоров бесполезным, и потому нам пришлось прибегнуть к иным мерам. Какой бы властью Кареллен ни обладал, ему нелегко будет с нами справиться Наша цель – борьба за независимость. Не поймите превратно. Речь не идет о насилии – по крайней мере, сперва. Видите ли, Властелинам приходится вербовать людей и пользоваться их услугами, а уж в этом мы можем им сильно помешать.

И начали, похоже, с меня, подумал Стормгрен.

– Что вы собираетесь со мной делать? – спросил он. Я заложник или как?

– Не беспокойтесь – мы о вас позаботимся. Через день или два мы ждем кое–каких гостей, а пока будем развлекать вас как сумеем.

Он добавил несколько слов на родном языке, и один из сидевших за столом достал новую колоду карт.

– Специально для вас, — объяснил Джо. Он в шутку изобразил в голосе угрозу. — Надеюсь, у вас полно наличных. Чеки не принимаем.

Выбитый из колеи Стормгрен тупо уставился на своих похитителей. Внезапно все заботы и хлопоты, связанные с его должностью, будто свалились с плеч. Что бы ни случилось, он все равно ничего не мог поделать – а теперь эти диковинные преступники хотели сыграть в покер. Неожиданно откинув голову назад, он рассмеялся, как не смеялся уже много лет.

В течение последующих трех дней Стормгрен тщательно изучал своих похитителей. Джо был единственным, кто хоть что–то из себя представлял, остальные – полные ничтожества, сброд, от которого можно ожидать чего угодно.

Джо был не столь прост, как могло показаться, хотя порой и напоминал Стормгрену ребенка–переростка. Их бесконечные партии в покер перемежались яростными политическими спорами, но Стормгрену стало ясно, что рослый поляк никогда не воспринимал всерьез то, за что борется. Эмоции и крайний консерватизм бросали тень на любые его суждения. Долгая борьба родной страны за независимость настолько поглотила его, что он до сих пор жил прошлым. Джо был одной из тех немногих персон, которые не умеют жить в соответствии с заведенным порядком. С исчезновением таких, как он, если бы это вообще когда–либо произошло, мир стал бы безопасным, но куда как менее интересным.

Стормгрен почти не сомневался, что Кареллену не удаюсь его обнаружить. И Стормгрена вовсе не удивило, когда через пять или шесть дней после похищения Джо объявил, что ему следует ждать гостей. Похитители в последнее время все больше нервничали, и пленник догадался, что главари движения, видя, что никакой угрозы нет, наконец явятся по его Душу.

Они уже ждали, собравшись вокруг шаткого стола, когда Джо вежливо пригласил его в гостиную. Трое громил куда–то исчезли, и даже Джо как–то притих. Стормгрен сразу же понял что теперь перед ним люди намного более крупного калибра. В этих шестерых чувствовались мощный ум, железная решимость и безжалостность. Рядом с ними Джо и ему подобные – безобидные пешки; вот истинные мозги организации.

Коротко кивнув, Стормгрен сел, стараясь полностью сохранять самообладание. Пожилой коренастый человек в дальнем конце стола наклонился и упер в него пронизывающий взгляд серых глаз. Стормгрену стало настолько не по себе, что он заговорил первым – хотя вовсе не собирался этого делать.

– Полагаю, вы пришли, чтобы обсудить условия. Какой вам нужен выкуп?

Он заметил, что кто–то записывает его слова в стенографический блокнот. Все выглядело очень по–деловому.

– Можно назвать это и так, господин генеральный секретарь – с мелодичным валлийским акцентом ответил главный – Но нас интересует информация, а не деньги. Вы знаете каковы наши цели. Считайте нас движением сопротивления если угодно. Мы убеждены, что рано или поздно Земле придется сражаться за свою независимость. Ваше похищение – отчасти способ показать Кареллену, что мы знаем свое дело и хорошо организованы. Но что важнее – вы единственный кто может что–либо рассказать о Властелинах. Вы разумный человек, мистер Стормгрен. Сотрудничайте с нами.

И получите свободу.

– Что именно вы хотели бы знать? – осторожно спросил Стормгрен.

– Вам известно, кем или чем являются Властелины?

Стормгрен едва сдержал улыбку.

– Поверьте, – сказал он, – мне не меньше вашего хотелось бы это выяснить.

– Так вы будете отвечать на вопросы?

– Ничего не обещаю. Но и не возражаю.

Послышался тихий вздох облегчения Джо, и по комнате прошел возбужденный шорох.

– У нас есть общее представление, — продолжал главный, — о том, при каких обстоятельствах вы встречаетесь с Карелленом. Не могли бы вы их описать подробно, за исключением несущественных деталей?

Вопрос показался Стормгрену достаточно безобидным. Он уже отвечал на него десятки раз, а сейчас мог доказать собеседникам, что готов сотрудничать.

Пошарив в карманах, он достал карандаш и старый конверт. Быстро набрасывая рисунок, он начал:

– Вы, конечно, знаете, что небольшой летательный аппарат без чего–либо, что можно принять за двигатель, регулярно вызывает меня и доставляет на корабль Кареллена. Там я оказываюсь в небольшом помещении, почти пустом, если не считать кресла и стола. Выглядит оно примерно так.

Сознание Стормгрена будто раздвоилось. С одной стороны, он должен был противостоять своим похитителям, но с другой – надеялся, что они помогут ему раскрыть тайну Кареллена. У него не было ощущения, что он предает Попечителя: Стормгрен не говорил ничего такого, о чем не рассказывал бы уже много раз. Более того, сама мысль, что эти люди могут как–то повредить Кареллену, казалась фантастастической.

Допрос вел в основном валлиец. Занятно было наблюдать, как его проницательный разум делает одну попытку за другой, проверяя и отбрасывая все те теории, от которых сам Стормгрен отказался давным–давно. В конце концов тот перестал задавать вопросы, со вздохом откинулся на спинку, стенографист отложил перо.

– Так мы ни к чему не придем, — разочарованно проговорил валлиец. — Нам требуется больше фактов, а это означает, что нужно переходить от слов к делу. — Он задумчиво посмотрел на генерального секретаря, нервно постукивая пальцами по столу – первый признак волнения, который заметил Стормгрен. Затем продолжил: – Я несколько удивлен, что мы никогда не пытались узнать больше о Властелинах.

– И что же я мог сделать? – холодно спросил Стормгрен. — Как я уже сказал, из помещения с экраном есть только одна дверь – и она ведет прямо в шлюз.

– Возможно, — задумчиво проговорил собеседник, — нам удастся разработать приборы, с помощью которых мы узнаем хоть что–то. Я не ученый, но мы можем исследовать данный вопрос. Если вас освободят – вы поможете нам осуществить подобный план?

– Позвольте прояснить свою позицию раз и навсегда, — раздраженно ответил Стормгрен. — Кареллен работает на объединенный мир, и я не намерен помогать его врагам. Не знаю, какова его окончательная цель, но верю, что она благая. Сколько бы вы ему ни досаждали, в конечном счете это ничего не даст. Вы, по–видимому, искренне верите в то, что делаете; я понимаю ваши опасения за судьбу культуры малых стран, когда придет эпоха Всемирного Государства. Но нет никакого смысла цепляться за прошлое. Даже до того как Властелины прибыли на Землю, государственный суверенитет находился при смерти. Ничто не в состоянии теперь его спасти, и никому не стоит пытаться это делать.

Ответа не последовало; сидевший напротив человек не пошевелился и не произнес ни слова. Он сидел с полуоткрытым ртом, глядя перед собой безжизненным невидящим взглядом. Остальные точно так же застыли в тех позах, в каких и были. Охваченный неподдельным ужасом, Стормгрен вскочил на ноги и попятился к двери. Неожиданно тишину нарушил голос:

– Отличная речь, Рикки. А теперь, думаю, пора уходить,

– Кареллен! Слава богу! Но… что вы сделали?

– Не беспокойтесь. С ними все в порядке. Можете называть это параличом, хотя это будет и не совсем точно. Просто они живут в несколько тысяч раз медленнее обычного. Когда мы уйдем, они так и не узнают, что случилось.

– Вы оставите их здесь до прибытия полиции?

– Нет, у меня есть план куда лучше. Я их отпущу.

Стормгрен ощутил странное чувство облегчения, но ему не хотелось думать почему. Он бросил прощальный взгляд на маленькую комнату и ее застывших обитателей. Джо стоял на одной ноге, тупо уставившись в никуда. Неожиданно Стормгрен рассмеялся и пошарил в карманах.

– Спасибо за гостеприимство, Джо, — сказал он. — Оставлю–ка я тебе сувенир.

На относительно чистом листке бумаги он аккуратно написал:

Банк Манхэттен.

Выплатить Джо сумму в 15,35$ (пятнадцать домаров тридцать пять центов).

Р. Стормгрен.

Когда он клал бумажку рядом с поляком, голос Кареллена спросил:

– Что вы, собственно говоря, хотите сделать?

– Отплатить долг чести, — объяснил Стормгрен – Остальные двое мошенничали, но Джо, думаю, играл чисто.

Легкой походкой он направился к двери. Прямо за ней висел в воздухе большой, абсолютно гладкий металлический шар, который, уступая дорогу, отодвинулся в сторону. Стормгрен решил, что это какой–то робот. Становилось ясно, каким образом Кареллен добрался до него сквозь всю эту толщу земли.

– Пройдите вперед сто метров, — произнес шар голосом Кареллена. — Затем поверните налево и ждите дальнейших распоряжений.

Стормгрен побежал вперед, хотя и понимал, что спешить некуда. Шар продолжал висеть на месте, и Стормгрен предположил, что это генератор парализующего поля.

Минуту спустя он наткнулся на второй шар, ждавший его у развилки коридора.

– Вам нужно пройти еще километр, — сказал шар. — Идите налево, пока мы снова не встретимся.

На пути к выходу встретилось еще шесть шаров. Сперва он подумал, не проскользнул ли каким–то образом незамеченным мимо него вперед первый робот; потом сообразил, что, вероятно, шаров много и все они выстроились в цепочку, уходящую в глубину шахты. У выхода ему встретилась изображающая немую сцену группа охранников, за которыми наблюдал еще один из вездесущих шаров. На склоне холма несколькими метрами дальше стоял маленький летательный аппарат, тот самый, который все время доставлял его к Кареллену.

Несколько мгновений Стормгрен стоял, моргая на ярком солнечном свету. Забираясь в аппарат, Стормгрен бросил последний взгляд на шахту и застывших рядом людей. Неожиданно, подобно серебристым пушечным ядрам, из шахты вылетели один за другим металлические шары. Затем дверь за Стормгреном закрылась, и со вздохом облегчения он опустился на знакомую кушетку.

Какое–то время Стормгрен сидел, переводя дух, а затем с вызовом бросил:

– Ну и как все это понимать?!

– Прошу прощения, что не мог вытащить вас раньше. Но, думаю, вы сами согласитесь с тем, насколько важно было дождаться, пока все главари соберутся вместе.

– Хотите сказать, — фыркнул Стормгрен, — вы все это время знали, где я? Не думал, что…

– Не торопитесь, — прервал Кареллен. — Дайте мне закончить.

– Лучше побыстрее, — мрачно проговорил Стормгрен, начиная подозревать, что оказался не более чем приманкой в искусно расставленной ловушке.

– Какое–то время я отслеживал ваше местонахождение, – начал Кареллен, — и хотя ваши недавние знакомые правы насчет того, что я не способен следить за вами под землей, и мог идти по следу, пока они не доставили вас к шахте. Подмена в туннеле была достаточно изобретательной уловкой, но после перехвата первой машины обман раскрылся, и вскоре я нашел вас снова. Затем оставалось лишь ждать. Я знал, что, как только они уверятся, будто я вас потерял, главари соберутся здесь и окажутся в мышеловке.

– Но вы же собираетесь их отпустить!

– До сегодняшнего дня я не знал, кто из двух миллиардов людей на этой планете[10] руководители организации. Теперь, когда они обнаружены, я могу следить за их перемещениями повсюду. Это намного лучше, чем посадить их под замок. Они полностью нейтрализованы и знают об этом. — И маленькой кабине раздался знакомый смех. — В некотором смысле вся эта затея выглядела весьма комично, но цель ее вполне серьезна. Это послужит хорошим уроком для любых других заговорщиков.

Некоторое время Стормгрен молчал. Он отнюдь не был доволен происходящим, но понимал точку зрения Кареллена и гнев его отчасти улетучился.

– Жаль, — сказал Стормгрен, — что приходится это делать в последние недели срока, но сегодня же я намерен поставить у своего дома охрану. Кроме того, надо обезопасить Питера. Кстати, как у него дела? Настолько ли все плохо, как я боялся?

– Вы будете разочарованы, узнав, какое малое значение имело ваше отсутствие. Я внимательно наблюдал за Питером всю последнюю неделю и намеренно избегал ему помогать. В целом он справляется – и все же он не тот человек, который мог бы занять ваше место.

– Рад за него, — произнес Стормгрен немного расстроенным голосом. — И еще… Вы связывались со своим руководством насчет того, чтобы нам показаться? Теперь я уверен, что это самый сильный аргумент, который есть у ваших врагов. Они постоянно мне говорили: «Мы никогда не поверим Властелинам, пока не сможем их увидеть».

Кареллен вздохнул.

– Ответа пока не было. Но я знаю, каким он будет.

Стормгрен не стал продолжать разговор на эту тему. Когда–то, возможно, он и попытался бы, но сейчас ему впервые пришел в голову неясный пока план. То, что он отказался сделать под принуждением, он тем не менее мог бы попробовать по собственной воле.

Пьер Дюваль вовсе не удивился, когда Стормгрен без предупреждения явился к нему в кабинет. Они были старыми друзьями, и нет ничего необычного в том, что генеральным секретарь нанес визит шефу Научного бюро. Вряд ли это могло показаться странным и Кареллену, если бы по удивительному совпадению он вдруг обратил внимание на этот уголок мира.

Какое–то время они беседовали о делах и обменивались политическими сплетнями; затем, немного поколебавшись, Стормгрен перещел к сути. Пока гость говорил, старый француз сидел, откинувшись на спинку кресла, и его брови, миллиметр за миллиметром, поднимались все выше, пока почти не слились с челкой. Пару раз он пытался заговорить, но передумывал.

Когда Стормгрен закончил, ученый нервно огляделся вокруг.

– Как думаешь, он нас слышал?

– Вряд ли это возможно. Ведь твой кабинет экранирован от всего подряд… Кареллен не волшебник. Он знает, где и, но не более того.

– Надеюсь, ты прав. И все же, не будет ли неприятностей, если он узнает, что ты задумал? А ты и сам понимаешь, что он узнает.

– Я готов рискнуть. К тому же он ко мне пока благоволит.

Физик некоторое время смотрел в пространство, вертя в пальцах карандаш.

– Очень интересная проблема. Мне она нравится, – просто сказал он. Нырнув в ящик стола, Дюваль достал огромный блокнот, самый большой из всех, какие доводилось видеть Стормгрену.

– Так, — начал он, что–то быстро записывая. — Я должен быть уверен, что в моем распоряжении все доступные факты. Расскажи мне все, что можешь, о комнате, где вы ведете свои беседы. Не упускай никаких деталей, сколь бы несущественными они ни казались.

Выслушав, француз перечитал свои записи, морща лоб.

– Это все, что ты можешь мне сообщить?

– Да.

Дюваль недовольно хмыкнул.

– Что с освещением? Ты сидишь в полной темноте? И как насчет отопления, вентиляции?

Стормгрен улыбнулся в ответ на хорошо знакомую вспышку раздражения.

– Светится весь потолок. Воздух, насколько понимаю, поступает через сетку громкоговорителя. Не знаю, куда он уходит; возможно, поток периодически меняет направление, но я этого не заметил. Не заметно никаких признаков обогревателей, но температура там всегда нормальная. Что касается летательного аппарата, который доставляет меня на корабль Кареллена, то в его кабине деталей не больше, чем в кабине лифта.

Несколько минут было тихо, физик исписывал блокнот замысловатыми микроскопическими значками. Вряд ли кто–то мог догадаться, что за этим все еще не покрытым морщинами лбом работает один из величайших умов мира, знаменитый холодной точностью в расчетах.

Затем Дюваль удовлетворенно кивнул, наклонился и направил карандаш на Стормгрена.

– Почему ты считаешь, Рикки, — спросил он, — что видеоэкран Кареллена, как ты его называешь, действительно является таковым? Не кажется ли куда более вероятным, что твой «видеоэкран»… не более чем одностороннее зеркало?

Стормгрену стало так досадно на самого себя, что несколько мгновений он сидел молча и вызывал в памяти прошлое. Изначально он никогда не подвергал сомнению историю Кареллена, но теперь вспомнил: Попечитель никогда и не говорил, что использует какую–либо телевизионную систему. Стормгрен просто воспринимал это как нечто само очевидное; а это была психологическая ловушка, в которую он с легкостью угодил. Он попытался утешить себя мыслью, что в подобных обстоятельствах попался бы даже Дюваль.

– Если ты прав, — сказал он, — все, что мне нужно сделать, — разбить стекло…

Дюваль вздохнул.

– Сразу видно непрофессионала! Какова, по–твоему, вероятность, что оно сделано из материала, который удастся разбить без помощи взрывчатки? И даже если бы тебе это удалось – какова вероятность, что Кареллен дышит тем же воздухом, что и мы? Как вам обоим понравится, если он, скажем, процветает в атмосфере из хлора?

Стормгрен слегка побледнел.

– Ну так что же предлагаешь ты? – несколько раздраженно спросил он.

– Нужно все обдумать. Прежде всего надо выяснить, верна ли моя теория, и если да, то узнать что–либо о материале, из которого сделан экран. Я привлеку к работе лучших сотрудников. Кстати… Полагаю, ты носишь с собой портфель, когда посещаешь Попечителя? И полагаю, вот этот.

– Да.

– Он довольно маленький. Не мог бы ты обзавестись другим, глубиной по крайней мере в десять сантиметров, И пользоваться им, чтобы приучить Кареллена к его виду?

– Хорошо, — с сомнением проговорил Стормгрен. — Хочешь, чтобы я носил с собой замаскированную рентгеновскую установку?

Физик усмехнулся.

– Пока не знаю, но мы что–нибудь придумаем. Я скажу тебе, что и как, примерно через месяц – Он негромко рассмеялся. — Знаешь, что мне все это напоминает?

– Да, — сразу же ответил Стормгрен, — те времена, когда ты собирал нелегальные радиоприемники во время немецкой оккупации.

На лице Дюваля отразилось разочарование.

– Что ж, видимо, я все–таки пару раз упоминал об этом раньше.

Облегченно вздохнув, Стормгрен положил на стол толстую пачку машинописных страниц.

– Слава богу, все наконец закончено, — сказал он. — Подумать только, что эти несколько сотен страниц содержат в себе будущее Европы.

Стормгрен бросил папку в портфель, заднюю стенку которого отделяло от черного прямоугольника экрана всего пятнадцать сантиметров. Время от времени пальцы нервно пробегали по замкам, но он не собирался нажимать потайную кнопку, пока не завершится беседа. Что–то могло пойти не так – хоть, по словам Дюваля, Кареллен не способен был ничего заметить, полной уверенности в этом не было.

– А теперь… Вы говорили, что у вас есть для меня новости, – продолжал Стормгрен с едва скрываемым нетерпением. – Это не о…

– Да. Несколько часов назад я получил решение Политического совета и уполномочен сделать важное заявление. Не думаю, что Лига Свободы им в полной мере удовлетворится, но оно поможет снять напряженность. Кстати, это мы записывать не будем.

Вы часто говорили, Рикки, что какими бы непохожими внешне мы ни были, человечество вскоре к нам привыкнет. Это свидетельствует лишь о том, что у вас нет воображения. Вероятно, это могло бы быть правдой в вашем случае, но следует помнить, что большая часть мирового населения до сих пор необразованна, по любым разумным стандартам, и подвержена множеству предрассудков и суеверий, на искоренение которых может потребоваться еще сто лет.

Вы должны принять как данность, что мы кое–что знаем о человеческой психологии. Нам вполне точно известно, что произойдет, если мы покажемся миру на его нынешней стадии развития. Не могу раскрывать детали, даже вам, так что придется поверить мне на слово. Однако мы можем дать определенное обещание, которое должно в какой–то степени вас удовлетворить. Через пятьдесят лет – через два поколения – мы спустимся с наших кораблей, и человечество на конец увидит нас такими, какие мы есть.

Стормгрен какое–то время молчал. Удовлетворения, которое, по мнению Кареллена, должны были принести его слова, он почти не испытывал. Частичный успех несколько сбил его с толку, и на мгновение его решимость пошатнулась. Правда все равно должна была со временем выйти наружу, и весь его хитроумный план выглядел ненужным и, возможно, неразумным. Если и стоило продолжать, то лишь из эгоистических побуждений: до названного дня ему не дожить.

Видимо, поняв отчасти его чувства, Кареллен продолжал:

– Прошу прощения, если разочаровал, но, по крайней мере, вам не придется нести ответственность за политические проблемы ближайшего будущего. Возможно, вы до сих пор считаете наши предосторожности необоснованными, но, поверьте, у нас есть убедительные доказательства того, как опасна может быть любая другая линия поведения.

Стормгрен наклонился вперед, дыхание его участилось.

– Я всегда так и думал! Люди уже видели вас!

– Этого я не говорил, — после короткой паузы ответил Кареллен. — Ваш мир – не единственная планета, которую мы опекаем.

Но от Стормгрена не так–то легко было отделаться.

– Есть много легенд, в которых говорится, будто Землю в прошлом посещали иные существа.

– Знаю. Я читал доклад Отдела исторических исследований. В нем Земля выглядит оживленным перекрестком космического масштаба.

– Вполне могли быть и посещения, о которых вы ничего не знаете, — продолжал Стормгрен, все еще надеясь что–нибудь выведать. — Хотя, поскольку вы, судя по всему, наблюдаете за нами в течение тысячелетий, это кажется мне маловероятным.

– Полагаю, вы правы, — бесстрастно отозвался Кареллен. И в этот момент Стормгрену пришла в голову мысль.

– Кареллен, — неожиданно сказал он. — Я набросаю первый вариант заявления и отправлю его вам просмотреть. Но я сохраняю за собой право продолжать надоедать вам и при любой возможности сделаю все, чтобы узнать вашу тайну.

– Я прекрасно это понимаю, — ответил Попечитель, издав нечто вроде легкого смешка.

– И вы не против?

– Ни в коей мере. Если, конечно, вы не прибегнете к помощи атомных бомб, отравляющего газа или чего–то еще, что могло бы нарушить нашу дружбу.

Интересно, о чем догадался Кареллен – если догадался вообще, — подумал Стормгрен. За добродушным подшучиванием Попечителя он разглядел нотку понимания, а возможно даже – кто знает? – ободрения.

– Рад слышать, — ответил Стормгрен как можно более ровным голосом. Он встал и, скользнув пальцем по кнопке, закрыл крышку портфеля. — Я сразу же составлю примерный текст, — повторил он, — и сегодня отправлю вам по телетайпу.

Говоря это, он нажал кнопку – и понял, что все опасения были напрасны. Чувства Кареллена нисколько не острее человеческих. Попечитель явно ничего не заметил: голос его никак не изменился, когда он прощался и произносил команду, открывавшую дверь.

Однако Стормгрен все еще чувствовал себя воришкой, уходящим из магазина под пристальным взглядом охранника, и облегченно вздохнул, когда люк шлюза наконец закрылся.

– Должен признать, — сказал ван Риберг, — что некоторые мои теории были не слишком умны. Но вот послушайте–ка эту.

– А стоит?

Питер будто не заметил этой реплики.

– На самом деле это не моя идея, — скромно уточнил он. — Я взял ее из рассказа Честертона. Допустим, Властелины скрывают тот факт, что им в действительности нечего скрывать?

– Не очень понимаю, — заинтересовался Стормгрен.

– Вот что я имею в виду, — с энтузиазмом продолжал ван Риберг. — Я думаю, что внешне они такие же, как и мы. Они понимают, что люди готовы смириться с тем, что ими правят существа, которых представляют себе… скажем так, совершенно чуждыми и сверхразумными. Но человечество вовсе не готово к тому, чтобы им правили существа, принадлежащие к тому же самому виду.

– Весьма остроумно, как и все ваши теории, — сказал Стормгрен. — Жаль, вы их не нумеруете, чтобы я мог за ними уследить. Что же касается возражений против этой…

Но тут ему сообщили о приходе Александра Уэйнрайта.

Интересно, о чем он сейчас думает? – размышлял Стормгрен. И связан ли как–то Уэйнрайт с теми похитителями? Сомнительно. Уэйнрайт, похоже, совершенно искренне выступал против насильственных методов. Теперь экстремисты были выведены из игры, и прошло бы немало времени, прежде чем мир услышал о них снова.

Глава Лиги Свободы молча слушал, пока ему зачитывали проект заявления. Стормфен надеялся, что он оценит этот жест со стороны Кареллена. Всего через двенадцать часов людям предстояло узнать об обещании, сделанном их внукам.

– Пятьдесят лет, — задумчиво проговорил Уэйнрайт. – Слишком долго.

– Не для Кареллена и не для человечества, — ответил Стормгрен. Только теперь он начал понимать, какой тонкий ход сделали Властелины. Они получали желаемую передышку и выбивали почву из–под ног Лиги Свободы. Лига, разумеется, не капитулирует окончательно, но позиции ее пошатнутся серьезно.

Наверняка Уэйнрайт тоже это понял, так же как он должен был понять, что Кареллен продолжит наблюдать за ним. Почти ничего не сказав, он поспешно удалился; Стормгрен понял, что до конца срока его полномочий руководитель Лиги больше не появится в этом кабинете. Лига Свободы могла вновь стать досадной помехой, но это уже проблемы его преемника.

Кое–что способно излечить лишь время. Можно уничтожить зло, но ничего нельзя поделать с введенным в заблуждение добром.

– Вот он, — сказал Дюваль. — Совсем как новый.

– Спасибо, — ответил Стормфен, тщательно разглядывая портфель. — А теперь, может быть, расскажешь, в чем, собственно, дело – и как мы намерены поступать дальше. Ученого, похоже, куда больше интересовали собственные мысли.

– Чего я не могу понять, — проговорил он, — так это, почему у нас все так легко получилось. Будь я на месте Кареллена. Но ты не на его месте. Давай ближе к делу. Что мы все–таки нашли?

Дюваль пододвинул к нему ленту с показаниями самописца, которая, на взгляд Стормфена, больше всего походила на сейсмограмму землетрясения средней силы.

– Видишь этот небольшой изгиб?

– Да. Что это?

– Кареллен собственной персоной.

– Боже! Ты уверен?

– Вполне разумное предположение. Он сидит, или стоит, или что уж он там делает, примерно в двух метрах по другую сторону экрана. Будь разрешение повыше, мы бы даже рассчитали его размеры.

Стормгрен со смешанными чувствами смотрел на заметный прогиб кривой. До сего момента не существовало никаких доказательств даже того, что Кареллен обладает термальным телом. Несмотря на то что свидетельство было лишь косвенным, Стормгрен принял его безоговорочно. Его размышления нарушил голос физика.

– Нужно понимать, что по–настоящему односторонних зеркал не бывает. Анализируя данные, мы выяснили, что экран Кареллена пропускает свет в одну сторону, примерно в сто раз лучше, чем в другую.

С видом фокусника, извлекающего из шляпы выводок кроликов, он сунул руку в ящик стола и достал предмет, напоминающий пистолет с гибким раструбом вместо ствола. Стормгрен про себя назвал его резиновым мушкетоном и не мог предположить, что это на самом деле.

Увидев его недоумение, Дюваль улыбнулся.

– Он вовсе не столь опасен, как выглядит. Все что нужно сделать – приставить дуло к экрану и нажать курок. Он дает очень мощную вспышку, длящуюся пять секунд. За это время ты успеешь обвести помещение за экраном. Света будет достаточно, чтобы ты смог все хорошо разглядеть.

– Это не повредит Кареллену?

– Нет, если ты не сразу направишь дуло в экран, а немного посветишь в сторону. Это даст ему время, чтобы приспособиться – полагаю, его рефлексы не хуже нашего, а ослепить Попечителя никто не хочет.

Стормгрен с сомнением посмотрел на «пистолет» в его в руке. Последние несколько недель его мучила совесть. Кареллен всегда относился к нему с несомненной симпатией, несмотря на порой излишнюю прямоту Стромгрена. И теперь, когда срок их общения заканчивался, он не хотел разочаровывать его. Однако Стормгрен прямо предупредил Попечителя о своих намерениях, а кроме того, он был убежден что принимай решение Кареллен – тот бы показался миру. Теперь решение было принято за него: когда их последняя встреча подойдет к концу, Стормгрен увидит истинное лицо Кареллена.

Если, конечно, у Кареллена есть лицо.

Волнение, которое поначалу испытывал Стормгрен, давно прошло. Говорил почти один Кареллен, строя длинные замысловатые фразы, которыми он так гордился. Когда–то это казалось Стромгрену самым чудесным и определенно самым неожиданным из всех талантов Кареллена.

Теперь он уже не находил это столь удивительным, поскольку знал, что как и большинство способностей Попечителя, это являлось следствием его высокоразвитого интеллекта, а не какого–то особого таланта.

У Кареллена хватало времени на любые литературные упражнения, когда он замедлял свою речь, приноравливаясь к темпу человеческой.

– Насчет Лиги Свободы не беспокойтесь, — сказал он. — Весь прошлый месяц они вели себя тихо и, хотя сейчас наверняка снова оживятся, реальной опасности уже не представляют. В сущности, так как всегда полезно знать, чем занят твой противник. Лига – весьма ценная организация. Если у них когда–либо возникнут финансовые трудности, возможно, я даже готов буду снабдить их средствами.

Часто трудно было понять, когда Кареллен шутит. Выражение лица Стормрена осталось бесстрастным.

– Очень скоро Лига потеряет еще один сильный аргумент. За последние несколько лет раздавалось немало критики, в основном не заслуживающей серьезного внимания, по поводу особого положения, которое вы занимали. В первое время после моего назначения наше сотрудничество приносило большую пользу, но теперь, когда мир движется именно в том направлении, в каком я планировал, в этом больше нет необходимости. Вскоре все мои отношения с Землей перестанут вестись напрямую, и должность генерального секретаря вновь станет тем, чем она изначально и должна была быть.

В течение последующих пятидесяти лет случится немало кризисов, но они минуют. Почти через поколение я достигну пика своей непопулярности, поскольку придется претворять в жизнь планы, суть которых нельзя объяснить в полной мере. Возможны даже попытки меня уничтожить. Но образ будущего предопределен, и однажды все проблемы будут забыты – даже расой с такой долгой памятью, как ваша.

Последние слова были произнесены столь выразительно, что Стормгрен застыл в кресле. Кареллен никогда не допускал случайных оговорок, и даже самые его опрометчивые высказывания на самом деле были рассчитаны со скрупулезной точностью. Но не было времени переспросить (впрочем, наверняка он не получил бы ответа), потому что Попечитель снова сменил тему.

– Вы часто спрашивали меня о наших долгосрочных планах, — продолжал он. — Создание Всемирного Государства – естественно, лишь первый шаг. Вы доживете до его окончательного завершения – но перемены будут столь неощутимы, что мало кто их заметит. После этого последует тридцатилетняя пауза, пока не достигнет зрелости следующее поколение. А затем настанет срок исполнить наше обещание. Мне очень жаль, что вас при этом не будет.

Стормгрен стоял лицом к экрану, но взгляд его был устремлен далеко за темное стекло. Он смотрел в будущее, представляя себе день, которого никогда не увидит.

– В этот день, — продолжал Кареллен, — человеческий разум испытает редкий по силе психологический шок. Но никто не пострадает – люди того времени будут намного более устойчивы, чем их деды. Мы навсегда станем частью их жизни и, когда состоится наша встреча, уже не покажемся им столь… чужими, как могли бы показаться вам.

Никогда на памяти Стормгрена Кареллен не был столь разговорчив, но это его вовсе не удивляло. Он считал, что познакомился лишь с немногими сторонами личности Попечителя – настоящий Кареллен был неизвестен, а возможно, и непостижим для человека. И снова у Стормгрена возникло ощущение, что истинные интересы Попечителя заключаются в чем то другом.

– Затем последует еще одна пауза, на этот раз недолгая, поскольку в мире начнет нарастать нетерпение. Люди захотят отправиться к звездам, чтобы увидеть другие миры во Вселенной и присоединиться к нам в нашем деле. Ибо это лишь начало – даже у одной тысячной всех солнц в Галактике еще не побывали известные нам расы. Однажды, Рикки, ваши потомки на собственных кораблях понесут цивилизацию мирам, которые для нее созрели, — точно также, как мы сейчас несем ее вам.

Кареллен замолчал, и у Стормгрена возникло чувство, будто Попечитель внимательно за ним наблюдает.

– Великий замысел, — тихо сказал Стормгрен. — Вы несете вашу идею всем мирам?

– Да, – ответил Кареллен, — всем, которые могут ее постичь.

В мозгу Стормгрена откуда–то возникла одна беспокойная мысль.

– Предположим, в конце концов ваш эксперимент с человечеством не удастся. Такое уже бывало между земными расами. Наверняка и у вас случались неудачи?

– Да, — ответил Кареллен едва слышно. — У нас случались неудачи.

– И как вы тогда поступаете?

– Ждем – и повторяем попытку.

Последовала пауза, длившаяся секунд десять. Когда Кареллен опять заговорил, слова его прозвучали приглушенно и столь неожиданно, что какое–то мгновение Стормгрен не знал, как реагировать.

– До свидания, Рикки!

Кареллен перехитрил его – вероятно, было уже поздно. Оцепенение Стормгрена продолжалось лишь долю секунды. Выхватив «пистолет», он приставил его к экрану.

Насколько нужно было верить собственным глазам? Что он на самом деле увидел? Наверняка ровно то, что хотел показать Кареллен. Стормгрен был уверен, что Попечитель знал о его плане с самого начала и каждый раз был на шаг впереди. Иначе почему огромное кресло оказалось уже пустым, когда на него упал круг света? В то же мгновение Стормгрен направил луч левее, но, разумеется, опоздал. Металлическая дверь, вдвое выше человеческого роста, быстро закрывалась–но все же недостаточно быстро.

Кареллен доверял ему и не желал, чтобы весь долгий закат жизни его мучила тайна, которую он никогда не смог бы разрешить. Попечитель не осмелился бросить вызов стоявшему над ним неведомому господину (принадлежал ли и он к той же расе?), но сделал все, что было в его силах. Если Кареллен и ослушался Его, Он никогда не смог бы этого доказать.

«У нас случались неудачи».

Да Кареллен, случались–и не ты ли был тем самым, кто потерпел неудачу на заре истории человечества? Даже через пятьдесят лет сможешь ли ты побороть силу всех мифов? Но Стормгрен знал, что второй неудачи не будет. Когда две расы встретятся снова, Властелины завоюют доверие и дружбу людей, и даже шок от узнавания не сможет этому помешать.

И еще Стормгрен знал, что до самого конца жизни перед его глазами будет стоять быстро закрывающаяся дверь и исчезающий за ней длинный черный хвост.

Хвост знаменитый – и неожиданно прекрасный.

Хвост со стреловидным концом.

СТРЕЛА ВРЕМЕНИ.

Река пересохла, и озеро почти совсем обмелело, когда чудовище, спустившись по сухому руслу, стало пробираться по топкой безжизненной равнине. Далеко не везде болото было проходимым, но и там, где грунт был потверже, массивные лапы под тяжестью огромной туши увязали более чем на фут. Временами чудовище останавливалось и, быстро, по–птичьи поворачивая голову, осматривало равнину. В эти минуты оно еще глубже погружалось в податливую почву, и через пятьдесят миллионов лет люди по его следам сумели определить продолжительность этих остановок.

Вода не вернулась, и палящее солнце превратило глину в камень. Затем пустыня укрыла следы защитным слоем песка. И лишь потом – миллионы лет спустя – сюда пришел Человек.

– Как по–твоему, – проревел Бартон, пытаясь перекричать грохот, – уж не потому ли профессор Фаулер стал палеонтологом, что ему нравится играть с отбойным молотком? Или он только потом пристрастился к этому занятию?

– Не слышу! – крикнул в ответ Дэвис, облокачиваясь на лопату с видом заправского землекопа. Он с надеждой поглядел на часы. – Давай скажем, что пора обедать. Он ведь снимает часы, когда возится с этой штукой.

– Номер не пройдет, – прокричал Бартон, – он давно раскусил нас и всегда накидывает минут десять. Но попытка – не пытка. Все лучше, чем это чертово ковыряние.

Оживившись, палеонтологи положили лопаты и направились к шефу. Когда они подошли, профессор выключил перфоратор, и наступила тишина, нарушаемая только пыхтением компрессора неподалеку.

– Пора возвращаться в лагерь, профессор, – сказал Дэвис, небрежным жестом заложив за спину руку с часами, – вы же знаете, как ругается повар, когда мы опаздываем.

Профессор Фаулер, член Королевской академии наук, обладатель множества научных званий, безуспешно попытался стереть со лба коричневую грязь. Мало кто из случайных посетителей раскопок мог узнать в этом загорелом, мускулистом полуобнаженном рабочем, склонившимся над излюбленным отбойным молотком, вице–президента Палеонтологического общества.

Почти месяц ушел на расчистку песчаника, покрывавшего окаменелую поверхность глинистой равнины. Расчищенный участок в несколько сот квадратных футов представлял собой как бы моментальный снимок прошлого, пожалуй, наилучший из всех известных палеонтологам. Когда–то в поисках исчезающей воды сюда переселились десятки птиц и пресмыкающихся; с тех пор прошло несколько геологических эпох, от этих существ ничего не осталось, но следы их сохранились навечно. Почти все следы удалось распознать, кроме одного, принадлежавшего существу, неизвестному науке. Это был зверь весом в двадцать–тридцать тонн, и профессор Фаулер шел по следам пятидесяти–миллионнолетней давности с азартом охотника за крупной дичью. Кто знает, возможно, ему даже удастся настичь чудовище: в те времена равнина была предательски зыбким болотом, и, быть может, кости неизвестного ящера покоятся в одной из природных ловушек где–нибудь совсем рядом.

Работа на раскопках была утомительной и кропотливой. Только самый верхний слой мог быть расчищен землеройными машинами; все остальное приходилось делать вручную. У профессора Фаулера было достаточно оснований никому не доверять отбойный молоток: малейшая оплошность могла стать роковой.

Потрепанный экспедиционный джип, трясясь и подпрыгивая на ухабах скверной дороги, был уже на полпути от лагеря, когда Дэвис заговорил о том, что не давало им покоя с самого начала работ.

– Сдается мне, наши соседи по долине не очень–то нас жалуют, а вот почему – ума не приложу. Казалось бы, мы в их дела не лезем, так могли бы и пригласить нас к себе, хотя бы ради приличия.

– А может, это и впрямь военная лаборатория, – высказал Бартон вслух общее мнение.

– Не думаю, – мягко возразил профессор Фаулер, – видите ли, я только что получил от них приглашение. Завтра я туда отправлюсь.

Если это сообщение не произвело впечатления разорвавшейся бомбы, то лишь благодаря хорошо налаженной системе «домашнего шпионажа». Несколько секунд Дэвис размышлял над этим подтверждением своих догадок, а затем, слегка откашлявшись, спросил:

– А что, они больше никого не приглашают?

Намек был столь прозрачен, что профессор Фаулер улыбнулся.

– Нет, приглашение адресовано только мне. Послушайте, ребята, я понимаю, что вы сгораете от любопытства, но, честное слово, я знаю не больше вашего. Если завтра что–либо прояснится, я вам обо всем расскажу. Но по крайней мере теперь хоть известно, кто заправляет этим хозяйством.

Помощники навострили уши.

– Кто же? – спросил Бартон. – Я полагаю. Комиссия по атомной энергии?

– Возможно, что и так, – ответил профессор, – во всяком случае, возглавляют все Гендерсон и Барнс.

На сей раз бомба попала в цель: Дэвис даже съехал с дороги. Впрочем, принимая во внимание качество дороги, последнее обстоятельство не имело ровно никакого значения.

– Гендерсон и Барнс? В этой богом забытой дыре?

– Вот именно, – весело отозвался профессор, – приглашение исходит от Барнса. Он выражает сожаление, что не имел возможности пригласить меня раньше, и просит заглянуть к ним на часок.

– А он не пишет, чем они занимаются?

– Ни слова.

– Барнс и Гендерсон, – задумчиво проговорил Бартон. – Я ничего о них не знаю, разве только то, что они физики. В какой области они подвизаются?

– Они оба крупнейшие специалисты по физике низких температур, – ответил Дэвис. – Гендерсон много лет был директором Кавендишской лаборатории. Недавно он опубликовал в «Nature» кучу статей. Все они – если я только правильно припоминаю – касались проблемы гелия II.

Бартон и глазом не повел; он недолюбливал физиков и никогда не упускал случая сказать об этом.

– Не имею ни малейшего представления, что за штука этот гелий II, – самодовольно заявил он, – более того, я совсем не уверен, что горю желанием узнать.

Это был выпад против Дэвиса, который когда–то – в минуту слабости, как он сам любил говорить, – получил ученую степень по физике. «Минута» растянулась на несколько лет, пока Дэвис кружным путем не пришел в палеонтологию, но физика оставалась его первой любовью.

– Гелий II – разновидность жидкого гелия, существующая только при температуре на несколько градусов выше абсолютного нуля. Он обладает совершенно удивительными свойствами, однако это никоим образом не объясняет, почему вдруг два ведущих физика оказались в этом уголке земного шара.

Они въехали в лагерь. Лихо подкатив к стоянке, Дэвис, как всегда, рывком затормозил машину. Однако на сей раз джип стукнулся о стоящий впереди грузовик сильнее обычного, и Дэвис сокрушенно покачал головой.

– Покрышки совсем износились. Хотел бы я знать, когда пришлют новые?

– Прислали сегодня утром вертолетом вместе с отчаянной запиской от Эндрюса: он надеется, что тебе их хватит хотя бы на полмесяца.

– Отлично! Сегодня же вечером я их и поставлю.

Профессор Фаулер, шедший впереди, остановился.

– Зря вы так торопились, Джим, – мрачно заметил он, – опять на обед солонина.

Не следует думать, что в отсутствие шефа Бартон и Дэвис работали меньше обычного. Напротив, им приходилось туго, поскольку местные рабочие во время отлучек профессора доставляли вдвое больше хлопот. Тем не менее они как–то умудрялись выкраивать для болтовни значительно больше времени.

Сразу же после приезда в экспедицию профессора Фаулера молодые палеонтологи заинтересовались необычными сооружениями, расположенными в пяти милях от места раскопок. Это была явно какая–то исследовательская лаборатория. Дэвис без труда распознал в высоких башнях атомные силовые установки. Уже одно это обстоятельство красноречиво свидетельствовало о важности исследований, хотя ничего и не говорило об их цели. На земном шаре было несколько тысяч таких установок, и все они обслуживали проекты первостепенной важности.

Можно было придумать десятки причин, побудивших двух крупных ученых уединиться в этом глухом углу: чем опаснее исследования в области ядерной физики, тем дальше от цивилизации стараются их проводить. Некоторые исследования вообще отложили до создания орбитальных лабораторий. И все же было странно: зачем проводить эту работу – в чем бы она ни заключалась – в непосредственной близости от крупнейших палеонтологических раскопок? Впрочем, может, это просто случайное совпадение – ведь до сих пор физики не проявляли ни малейшего интереса к своим соседям и соотечественникам.

Дэвис старательно расчищал один из гигантских следов, а Бартон заливал жидкой смолой уже расчищенные отпечатки. Работая, они бессознательно прислушивались, не возвестит ли шум мотора о приближении джипа. Профессор Фаулер обещал захватить их на обратном пути; остальные машины были в разгоне, и им совсем не улыбалось тащиться добрых две мили под палящими лучами солнца. Кроме того, им не терпелось поскорее узнать новости.

– Как ты думаешь, – вдруг спросил Бартон, – сколько народу у них там работает?

Дэвис выпрямился.

– Судя по размерам здания, человек десять.

– Тогда, должно быть, это не государственный проект, а их личная затея?

– Возможно, хотя им все равно необходима серьезная финансовая поддержка. Впрочем, при такой научной репутации, как у Гендерсона и Барнса, получить ее не составляет труда.

– Везет этим физикам! – сказал Бартон. – Стоит им только убедить какое–нибудь военное ведомство, что они вот–вот изобретут новое оружие, как им сразу же отваливают пару миллиончиков.

Он произнес это с горечью; как и у большинства ученых, его отношение к этому вопросу было вполне определенным. Бартону доводилось отстаивать свои взгляды более решительно: он был квакером и в качестве принципиального противника военной службы весь последний год войны провел в дискуссиях с военными трибуналами, которые совсем не разделяли его убеждений.

Шум мотора прервал их беседу, и они побежали навстречу профессору.

– Ну как? – хором прокричали они.

Профессор Фаулер задумчиво посмотрел на них; лицо его хранило абсолютную непроницаемость.

– Удачный был денек? – спросил он наконец.

– Имейте совесть, шеф! – запротестовал Дэвис. – Выкладывайте начистоту, что вам удалось разузнать.

Профессор выбрался из машины и почистил рукой костюм.

– Простите меня, коллеги, – смущенно произнес он, – я ничего не могу сказать вам, ровным счетом ничего.

Раздались вопли протеста, но профессор был непреклонен.

– Я провел очень интересный день, но дал слово молчать. Не могу сказать, что я понял толком, чем они занимаются; знаю только, что это целая революция в науке – пожалуй, по значимости не уступающая открытию атомной энергии. Впрочем, завтра к нам приедет доктор Гендерсон, посмотрим, что вам удастся выкачать из него.

От разочарования оба палеонтолога несколько секунд не могли вымолвить ни слова. Бартон первым пришел в себя.

– Ладно, но почему вдруг такой интерес к нашей работе?

На мгновение Фаулер задумался.

– Да, моя поездка не была простым визитом вежливости, – признался он, – меня просили помочь. А теперь еще один вопрос, и вам придется топать в лагерь пешком.

Доктор Гендерсон прибыл на раскопки после полудня. Это был полный немолодой мужчина, одетый несколько необычно: единственную видимую часть его туалета составлял ослепительно белый лабораторный халат. Впрочем, в жарком климате этот эксцентричный наряд обладал несомненными достоинствами.

Поначалу палеонтологи разговаривали с Гендерсоном вежливо–холодным тоном: они были обижены и не скрывали своих чувств. Но Гендерсон расспрашивал их с таким неподдельным интересом, что вскоре они оттаяли, и Фаулер предоставил им возможность показывать гостю раскопки, а сам пошел к рабочим.

Картины давно минувших эпох произвели на физика глубокое впечатление. Битый час ученые водили его по котловану, рассказывая о существах, оставивших здесь свои следы, и строя предположения о будущих находках. В сторону от котлована отходила широкая траншея; заинтересовавшись следами чудовища, профессор Фаулер приостановил все другие работы. Затем траншея прерывалась: экономя время, профессор копал вдоль следов отдельные ямы. Неожиданно последний шурф оказался пустым. Стали копать кругом и выяснили, что гигантский ящер неожиданно свернул в сторону.

– Тут–то и начинается самое интересное, – рассказывал Бартон слегка одуревшему от впечатлений физику. – Помните то место, где ящер останавливался и, видимо, оглядывался кругом? Так вот, похоже, он что–то углядел и припустился бежать в новом направлении, об этом можно судить по расстоянию между следами.

– Вот уж никогда бы не подумал, что эти твари умели бегать!

– Вряд ли это выглядело особенно грациозно, но при шаге в пятнадцать футов можно развить приличную скорость. Мы постараемся следовать за ним, сколько сможем. Кто знает, вдруг нам удастся обнаружить то, за чем он погнался. Мне кажется, профессор Фаулер мечтает найти утоптанное поле битвы с разбросанными по нему костями жертвы. Вот все рты разинут!

– Картина в духе Уолта Диснея, – улыбнулся Гендерсон.

Но Дэвис был настроен менее оптимистично.

– Ни за кем он не гнался, просто жена позвала его домой. Наша работа на редкость неблагодарная; кажется, ты уже вот–вот на пороге открытия, и вдруг псе идет насмарку. То пласт оказывается размытым, то все покорежено из–за землетрясения, а то – что совсем обидно! – какой–нибудь идиот, сам того не подозревая, расколошматит вдребезги ценнейшую находку.

– Могу вам только посочувствовать, – кивнул Гендерсон, – физику легче. Он знает, что если ответ существует, то рано или поздно он его найдет.

Он сделал многозначительную паузу и заговорил, тщательно взвешивая каждое слово:

– Было бы куда проще, не правда ли, если бы вы могли увидеть прошлое своими глазами, а не восстанавливать его шаг за шагом при помощи кропотливых и неточных методов. За два месяца вы прошли по этим следам ярдов сто, и все же они могут завести вас в тупик.

Последовало длительное молчание.

– Вполне естественно, доктор Гендерсон, что нас весьма интересуют ваши исследования, – задумчиво проговорил Бартон, – а поскольку профессор Фаулер отмалчивается, мы стали строить самые невероятные догадки. Не хотите ли вы этим сказать, что…

– Не ловите меня на слове, – торопливо прервал его физик, – просто я грезил наяву. Что же касается наших исследований, то они еще очень далеки от завершения. Когда придет время, вы обо всем узнаете. Мы ни от кого не таимся, но мы вступили в совершенно неизведанную область, и, пока не обретем почвы под ногами, нам лучше помолчать. Держу пари, что если бы сюда явились геологи, то профессор Фаулер гонялся бы за ними с киркой в руках!

– Вот и проиграете, – улыбнулся Дэвис, – скорее всего, он запряг бы их в работу! Но я вполне вас понимаю, сэр. Будем надеяться, что ждать придется не так уж долго.

Этой ночью свет в палатке палеонтологов горел дольше обычного. Бартон не скрывал своих сомнений, но Дэвис уже успел построить на основе нескольких замечаний Гендерсона целую замысловатую теорию.

– Ведь это все объясняет. И прежде всего – почему они выбрали именно это место. Иначе их выбор просто бессмыслен. Мы здесь знаем уровень почвы за последнюю сотню миллионов лет с точностью до дюйма и можем датировать любое событие с ошибкой менее одного процента. На Земле нет другого такого уголка, геологическая история, которого была бы изучена столь подробно; наши раскопки – самое подходящее место для такого эксперимента.

– Ты и в самом деле считаешь, что возможно – пусть хотя бы только теоретически – построить машину, способную видеть прошлое?

– Лично я даже не могу представить себе принцип ее действия. Но я не рискну утверждать, что это невозможно, в особенности для таких ученых, как Барнс и Гендерсон.

– Гм. Я бы предпочел более убедительный довод. Послушай, а нельзя ли проверить твои догадки? Как насчет тех статей в «Nature»?

– Я уже послал заказ в библиотеку колледжа. Мы получим их в конце недели. В работе ученого всегда существует определенная преемственность; быть может, статьи нам что–либо подскажут.

Но статьи лишь усилили их недоумение. Дэвис не ошибся: почти все они касались необычных свойств гелия II.

– Это поистине фантастическое вещество, – говорил Дэвис. – Если бы жидкости вели себя так при обычной температуре, мир бы перевернулся. Начнем с того, что у него совершенно отсутствует вязкость. Сэр Джордж Дарвин однажды сказал, что если бы океан состоял из гелия II, то кораблям не понадобились бы ни паруса, ни машины. Достаточно было бы оттолкнуть корабль от берега, а на другом берегу подставить что–нибудь мягкое. Вот только одна загвоздочка: в самом начале пути гелий потек бы через борт, вверх по обшивке и буль… буль… буль… посудина затонула…

– Очень забавно, – заметил Бартон, – но при чем тут твоя драгоценная теория?

– Пока ни при чем, – признал Дэвис, – но послушай: дальше – больше. Два потока гелия II могут течь сквозь одну и ту же трубу одновременно в противоположных направлениях: один поток как бы проходит сквозь другой.

– Это уже выше моего понимания; все равно, как если бы я бросил камень одновременно вперед и назад. Держу пари, что объяснение этой штуки не обошлось без теории относительности.

Дэвис продолжал внимательно читать статью.

– Объяснение очень сложное, и я не буду притворяться, что понимаю его целиком. Оно основано на предположении, что жидкий гелий в определенных условиях может обладать отрицательной энтропией.

– Мне это ни о чем не говорит, я и положительную энтропию никогда не мог уразуметь.

– Энтропия – это мера распределения тепла во Вселенной. В самом начале, когда вся энергия была сконцентрирована в звездах, энтропия была минимальной. Когда во всем мире установится одинаковая температура, энтропия достигнет максимума. Вселенная будет мертва. В мире будет полно энергии, но ее не удастся использовать.

– Это еще почему?

– По той же причине, по какой вся вода в спокойном океане не способна привести в движение турбины гидроэлектростанции, а крохотное горное озерцо успешно с этим справляется. Необходима разность уровней.

– Теперь понял. Я даже припоминаю, что кто–то назвал энтропию «стрелой времени».

– Верно, это сказал Эддингтон. Дело в том, что любые часы, ну хотя бы маятниковые, можно заставить идти вспять. А энтропия – это улица с односторонним движением; с течением времени энтропия может только увеличиваться. Отсюда и выражение «стрела времени».

– Но тогда отрицательная энтропия… Черт меня побери!

С минуту друзья молча смотрели друг на друга. Затем приглушенным голосом Бартон спросил:

– А что об этом пишет Гендерсон?

– Вот фраза из его последней статьи: «Открытие отрицательной энтропии приводит к совершенно новым революционным представлениям и в корне меняет привычную картину мира. Этот вопрос будет подробнее рассмотрен в следующей статье».

– И что же?

– В том–то вся и штука: следующей статьи не было. Тому есть два объяснения. Во–первых, редактор журнала отказался публиковать статью. Это предположение можно сразу отбросить. Во–вторых, Гендерсон так и не написал следующей статьи, ибо новые представления оказались чересчур революционными.

– Отрицательная энтропия – отрицательное время, – вслух размышлял Бартон, – звучит невероятно. А все–таки, быть может, и впрямь существует теоретическая возможность заглянуть в прошлое…

– Придумал! – воскликнул Дэвис. – Выложим завтра профессору все наши предположения и посмотрим, как он будет реагировать. А сейчас, пока у меня еще не началось воспаление мозга, я намерен лечь спать.

Спал он плохо. Ему снилось, что он шагает по пустынной дороге, и ни спереди, ни сзади, сколько видит глаз, дороге нет конца. Так он идет, миля за милей, и вдруг натыкается на дорожный указатель. Указатель поломан, и его стрелки лениво вращаются на ветру. Он пытается разобрать надписи. На одной стрелке написано «В будущее», на другой – «В прошлое».

Им так и не удалось застать профессора Фаулера врасплох. Ничего удивительного – после декана он был лучшим игроком в покер во всем колледже. Пока Дэвис излагал свою теорию, профессор бесстрастно разглядывал взволнованных молодых людей.

– Завтра я снова поеду туда и расскажу Гендерсону о ваших изысканиях. Может, он сжалится над вами, а может, мне самому удастся узнать что–нибудь новенькое. А сейчас – за работу.

Но волнующая загадка настолько овладела всеми помыслами Дэвиса и Бартона, что они совершенно потеряли интерес к работе. И хотя они добросовестно занимались своим делом, их неотступно преследовала мысль, что трудятся они впустую. Если так, они были бы рады. Подумать только, что можно будет заглянуть в прошлое, прокрутить в обратном порядке всю историю Земли, раскрыть великие загадки минувшего, увидеть зарождение жизни и проследить весь ход эволюции от амебы до человека!

Нет, это слишком прекрасно, чтобы можно было поверить! Придя к такому выводу, они возвращались к скребку и лопате, но не проходило и получаса, как у них мелькала мысль: а вдруг? И все повторялось сначала.

Из второй поездки профессор Фаулер возвратился потрясенный и задумчивый. Единственно, что им удалось из него вытянуть, – это заявление, что Гендерсон выслушал выдвинутую ими теорию и похвалил их способности к дедукции.

Вот и все. Но для Дэвиса и этого было вполне достаточно, хотя Бартона по–прежнему одолевали сомнения. Прошло несколько недель, и Дэвису удалось убедить его в своей правоте. Профессор Фаулер проводил все больше времени с Гендерсоном и Барнсом; порой палеонтологи не видели его по нескольку дней. Казалось, он утратил интерес к раскопкам и все руководство ими переложил на Бартона, который мог теперь возиться с отбойным молотком сколько душе угодно.

Каждый день они продвигались по следам чудовища еще на два–три ярда. Судя по характеру следов, ящер мчался огромными прыжками и, казалось, должен был вот–вот настичь свою жертву. Еще несколько дней, и они раскроют чудом сохранившиеся свидетельства трагедии, совершившейся в этих местах пятьдесят миллионов лет назад. Однако сейчас это не имело никакого значения; из намеков профессора они заключили, что решающего эксперимента следует ждать со дня на день. Денек — другой, пообещал им профессор, и, если все пойдет хорошо, их ожиданию наступит конец. Сверх этого они не смогли вытянуть из него ни слова.

Раз или два их навещал Гендерсон. Бесспорно, нервное напряжение наложило на него отпечаток. Было видно, что он умирает от желания поговорить о своей работе и лишь усилием воли заставляет себя молчать. Друзья не знали, восхищаться ли им подобным самообладанием или сожалеть о нем. У Дэвиса сложилось впечатление, что на сохранении тайны настаивает Барнс; о нем поговаривали, что он еще не опубликовал ни одной работы, не проверив ее предварительно два–три раза. Как ни бесила их подобная осторожность, ее вполне можно было понять.

В то утро Гендерсон заехал за профессором Фаулером; как назло, у самых раскопок его машина сломалась. Впрочем, неудачниками оказались Дэвис и Бартон, поскольку профессор решил отвезти Гендерсона в джипе, предоставив своим помощникам возможность прогуляться в обеденный перерыв до лагеря и обратно пешком. Но они были даже готовы примириться с этой участью, если только их ожидание и в самом деле – как им намекнули – близилось к концу.

Фаулер и Гендерсон сидели в джипе, а палеонтологи стояли рядом. Прощание было натянутым и неловким, казалось, все читали чужие мысли. Наконец, Бартон с присущей ему прямотой сказал:

– Что ж, док, поскольку сегодня решающий день, позвольте пожелать вам удачи. Надеюсь получить от вас карточку бронтозавра на память.

Гендерсон уже настолько привык к подобным подкалываниям, что почти не обращал на них внимания. Он улыбнулся, без особой, впрочем, радости, и заметил:

– Ничего не обещаю. Мы еще можем здорово сесть в лужу.

Дэвис уныло проверил носком ботинка, хорошо ли накачаны шины. Он обратил внимание, что покрышки были новые, со странным, прежде невиданным зигзагообразным рисунком.

– В любом случае ждем, что вы нам все расскажете. Не то в одну темную ночь мы сами вломимся к вам в лабораторию и раскроем, чем вы там занимаетесь.

– Если вы сумеете разобраться в нашем хаосе, – рассмеялся Гендерсон, – то вы – гении. Но если и в самом деле все пойдет хорошо, то вечером мы устроим маленькое торжество.

– Когда вас ждать обратно, шеф?

– Около четырех. Не хочется заставлять вас шагать пешком еще и к ужину.

– Ладно. Ни пуха ни пера!

Автомобиль скрылся в облаке пыли, оставив у обочины двух молодых людей, задумчиво глядевших ему вслед.

– Если мы хотим быстрее провести время, – промолвил наконец Бартон, – надо приналечь на работу. Пошли.

Бартон орудовал отбойным молотком в самом конце траншеи, протянувшейся от котлована более чем на сто ярдов. Дэвис занимался окончательной расчисткой только что отрытых следов. Отпечатки лап чудовища были очень глубокими и далеко отстояли друг от друга. Глядя вдоль траншеи, можно было видеть, как гигантское пресмыкающееся вдруг резко свернуло в сторону и вначале пустилось бежать, а затем поскакало, словно огромный кенгуру. Бартон попробовал мысленно представить себе эту картину: многотонное создание, приближающееся со скоростью экспресса. Что ж, если их догадки справедливы, то в недалеком будущем они не раз смогут любоваться подобным зрелищем.

К концу дня они установили рекорд в скорости проходки траншеи. Грунт стал мягче, и Бартон продвигался вперед настолько быстро, что далеко опередил Дэвиса. Поглощенные работой, они забыли обо всем на свете, и только чувство голода вернуло их к действительности. Дэвис первым заметил, что уже поздно, и направился к другу.

– Уже половина пятого, – сказал он, когда утих грохот, – шеф опаздывает. Я ему не прощу, если он отправился ужинать, вместо того чтобы заехать за нами.

– Подождем еще полчасика, – сказал Бартон, – я догадываюсь, что его задержало. У них перегорела пробка, и они никак не могут ее починить.

Но Дэвис не унимался.

– Черт возьми, неужели нам снова придется идти в лагерь пешком? Поднимусь–ка я на холм и взгляну, не едет ли профессор.

Он оставил Бартона прокладывать траншею в мягком песчанике и вскарабкался на невысокий холмик на берегу древнего русла. Отсюда хорошо просматривалась вся долина, и башни–близнецы лаборатории Гендерсона – Барнса четко выделялись на фоне однообразного пейзажа. Ни одно облачко пыли не выдавало движущейся машины: профессор Фаулер еще не выехал домой.

Дэвис негодующе фыркнул. Топать две мили после такого утомительного дня и вдобавок ко всему опоздать к ужину! Он решил, что ждать бессмысленно, и уже начал спускаться по склону, как вдруг что–то привлекло его внимание, и он еще раз оглядел долину.

Над обеими башнями – единственной видимой ему частью лаборатории – плыло жаркое марево. Он понимал, что башни должны быть горячими, но уж никак не раскаленными! Вглядевшись, он, к своему удивлению, обнаружил, что марево имеет форму полусферы диаметром около четверти мили.

Неожиданно оно взорвалось. Ни ослепительной вспышки, ни пламени – только рябь пробежала по небу и растаяла. Марево исчезло и одновременно исчезли две высокие башни атомной электростанции.

Чувствуя, как ноги у него стали ватными, Дэвис рухнул на землю и раскрыл рот в ожидании взрывной волны. Сердце сжалось от предчувствия беды.

Звук взрыва не был впечатляющим; лишь протяжное глухое шипение прокатилось и замерло в спокойном воздухе. До затуманенного сознания Дэвиса только сейчас дошло, что грохот отбойного молотка утих – должно быть, взрыв был громче, раз и Бартон услышал его.

Полная тишина. В выжженной солнцем долине не было заметно ни малейшего движения. Дэвис подождал, пока к нему вернулись силы, и, спотыкаясь, побежал вниз.

Бартон, закрыв лицо руками, сидел на дне траншеи. Когда Дэвис подошел, он поднял голову. Дэвиса испугало выражение его глаз.

– Значит, и ты слышал, – проговорил Дэвис. – По–моему вся лаборатория взлетела на воздух. Пошли, надо торопиться.

– Что слышал? – тупо спросил Бартон. Дэвис изумленно уставился на друга. Затем он понял, что Бартон и не мог что–либо слышать; грохот отбойного молотка должен был заглушить все посторонние звуки. Ощущение катастрофы нарастало с каждой секундой; он чувствовал себя персонажем древнегреческой трагедии, беспомощным перед неумолимым роком.

Бартон поднялся на ноги. Лицо его подергивалось, и Дэвис понял, что он на грани истерики. Однако, когда он заговорил, голос его прозвучал удивительно спокойно.

– Ну и дураки же мы были! – сказал он. – Объясняли Гендерсону, что он строит машину, способную видеть прошлое. Воображаю, как он потешался над нами.

Машинально Дэвис подошел к краю траншеи и взглянул на скалу, на которую впервые за последние пятьдесят миллионов лет упали солнечные лучи. Без особого удивления он разглядел на поверхности камня отпечаток покрышки со странным зигзагообразным рисунком, привлекшим сегодня утром его внимание. Отпечаток был неглубокий, казалось, он был оставлен джипом, мчавшимся на предельной скорости.

Должно быть, так оно и было, ибо в одном месте отпечатки шин были перекрыты следами чудовища. Следы были очень глубокими, словно огромный ящер готовился к решительному прыжку на отчаянно удирающую добычу.

ПУТЬ ВО ТЬМЕ.

Роберт Армстронг прошел уже больше трех с половиной километров, насколько он мог судить, когда его фонарь погас. Он на мгновение застыл, не в силах поверить, что на него могла обрушиться подобная неудача. Затем, обезумев от ярости, отбросил прочь бесполезный инструмент. Он упал где–то и темноте, потревожив покой этого крохотного мирка. Метал лическое эхо отразилось звоном от низких холмов, и вновь наступила тишина.

«Это, — подумал Армстронг, — стало решающей неудачей». Ничего большего с ним не могло уже случиться. Он был даже в состоянии горько посмеяться над своим неве к–нием и решил никогда больше не воображать, что капризная богиня когда–либо благоволила к нему. Кто бы мог поверни», что единственный трактор в Лагере–4 сломается как раз тогда, когда он соберется отправиться в порт Сандерсон. Армстронг припомнил интенсивные ремонтные работы, облегчение, испытанное, когда он вновь смог отправиться в путь, и финальную катастрофу: гусеница трактора сломалась.

Что толку было сожалеть о том, как поздно он вышел: он не мог предвидеть все эти аварии, а до взлета «Канопуса» у него все еще оставалось добрых четыре часа. Он должен был попасть на него любой ценой. Никакой другой корабль не приземлится в этом мире еще целый месяц.

Его ждали не терпящие отлагательства дела, а кроме того провести еще четыре недели на этой отдаленной планете просто немыслимо.

Оставалось сделать только одно. Какая удача, что порт Сандерсон находился чуть–чуть более чем в одиннадцати километрах от лагеря – небольшое расстояние, даже для пещехода. Ему пришлось оставить все свое снаряжение, но его можно переслать на следующем корабле, а он пока обойдется. Дорога была плохой, просто выбитой в скале одной из бортовых стотонных дробилок, но зато не было риска заблудиться.

Даже сейчас он не подвергался реальной опасности, хотя вполне мог опоздать на корабль. Он двигался медленно, потому что не хотел потерять дорогу в этом районе каньонов и загадочных туннелей, которые никто никогда не исследовал. Было, конечно, абсолютно темно. Здесь, на краю Галактики, звезды так малочисленны и рассеяны, что их свет практически не виден. Странное малиновое солнце этого одинокого мира не взойдет еще много часов. И хотя в небе плавали пять маленьких лун, их с трудом можно было увидеть невооруженным глазом. Ни одна из них даже не отбрасывала тени.

Армстронг не привык долго сокрушаться по поводу своих неудач. Он медленно зашагал по дороге, ощупывая ее ногами. Она была, насколько ему известно, абсолютно прямой, за исключением того места, где путь проходил через ущелье вчера. Он пожалел, что не захватил палку или что–нибудь в этом роде, чтобы ощупывать дорогу перед собой. Что ж, придется руководствоваться собственной интуицией.

Сперва Армстронг передвигался крайне медленно, но в конце концов обрел уверенность. Он никогда не предполагал, как трудно идти по прямой. Хотя слабые звезды давали некоторое направление, он вновь и вновь натыкался на девственные скалы у краев дороги, передвигался длинными прыжками, от одной обочины до другой, ощупывал пальцами ног голые скалы и снова возвращался на утрамбованную почву.

Наконец его движения стали почти автоматическими. Он не мог оценить скорость передвижения; оставалось только с трудом пробиваться вперед и надеяться на лучшее. Нужно пройти семь километров – семь километров и столько же часов. Это достаточно легко, если он не потеряет дорогу. Но об этом путник не решался даже подумать.

Отточив технику передвижения, он мог позволить себе роскошь думать. Армстронг не собирался притворяться, что получает удовольствие от происходящего, но ему случалось попадать и в худшие положения. На дороге он был в абсолютной безопасности. Раньше он надеялся, что, когда его глаза привыкнут к темноте и едва различимому свету звезд, и он сможет видеть дорогу, но теперь понял, что все путешествие придется проделать вслепую. Это открытие заставило живо почувствовать удаленность от центра Галактики. В такую ясную ночь, как эта, небеса над почти любой другой планетой сверкали бы звездами. Здесь, на окраине Вселенной, на небе было, возможно, сто слабо светящихся точек, таких же бесполезных, как пять смехотворных лун, на которые никто даже до сих пор не потрудился приземлиться.

Легкое изменение дороги прервало его мысли. Была ли здесь эта кривая или он опять отклонился вправо? Армстронг медленно двигался вдоль невидимой и плохо очерченной границы. Да, это не ошибка: дорога загибалась влево. Он попытался вспомнить, как она выглядела в дневное время, но до этого он побывал здесь только один раз. Означало ли это, что он приближается к ущелью? Армстронг надеялся, что это так, ибо тогда путешествие было бы наполовину завершено.

Он напряженно вглядывался вперед, в темноту, но ломаная линия горизонта ни о чем ему не говорила. Наконец он обнаружил, что дорога опять выпрямилась, и его сердце упало. Вход в ущелье должен быть еще где–то впереди. Идти еще как минимум семь километров.

Семь километров! Каким смехотворным казалось это расстояние. Сколько времени потребовалось бы «Канопусу», чтобы преодолеть семь километров? Он сомневался, что человек может измерить такой короткий интервал времени. А сколько триллионов километров пришлось ему, Роберту Армстронгу, сделать за свою жизнь? Должно быть, к настоящему времени уже можно подсчитать сумму, потому что за последние двадцать лет он редко оставался больше месяца в каком–нибудь одном мире. В этом году он дважды пересек Галактику, что можно рассматривать как значительное путешествие даже во времена фантомных перелетов.

Он споткнулся об одинокий камень, и толчок вернул его к реальности. Бесполезно размышлять здесь о кораблях, способных поглощать световые годы. Он очутился перед лицом Природы, вооруженный только своей силой и опытом.

Странно, что ему понадобилось столько времени, чтобы определить истинную причину беспокойства. Последние четыре недели были очень напряженными, а поспешный отъезд вкупе с тревогой и раздражением из–за поломки трактора вытеснили из головы все остальное. Кроме того, он всегда гордился своей практичностью и недостатком воображения. До нынешнего момента он не вспоминал о первом вечере на базе, когда команда потчевала его обычными байками, состряпанными специально для новичков.

Именно тогда старый клерк базы рассказал историю о своей ночной прогулке из порта Сандерсон до базы и о том, что выслеживало его через ущелье Карвера, постоянно держась вне луча фонаря. Армстронг, которому приходилось слышать подобные истории в бессчетном числе миров, в тот раз не обратил на него внимания. В конце концов, эта планета была известна как необитаемая. Но логике оказалось нелегко взять верх в данном вопросе. Предположим, в фантастической истории старика содержалась какая–то правда…

Мысль была не из приятных, и Армстронг не собирался зацикливаться на ней. Но он знал, что, если выпустит ее из–под контроля, она все равно будет терзать его мозг. Единственной возможностью обуздать воображаемые страхи было смело повернуться к ним лицом – именно это он и собирался сейчас сделать.

Его самым сильным аргументом являлись абсолютная опустошенность и полное запустение мира, в котором он сейчас находился, хотя против одного этого можно было выставить множество контраргументов – взять хотя бы рассказ старого клерка. Человек поселился на этой планете только двадцать лет назад, и немалая ее часть по–прежнему оставалась неисследованной. Никто не мог отрицать, что туннели, ведущие с пустошей, казались весьма странными, но все верили, что они вулканического происхождения. Хотя, конечно, жизнь частенько скрывается именно в таких местах. Он с содроганием вспомнил о гигантском полипе, заманившем в ловушку первых исследователей Варгона III.

Все это было весьма неубедительно. Допустим – просто чтобы проверить свои аргументы – наличие здесь жизни.

Что из этого?

Огромная часть форм жизни, существовавших во Вселенной, была абсолютна индифферентна по отношению к человеку. Некоторые, конечно, типа газообразных существ с Алкорана или блуждающих волновых структур с Шандалуна даже не могли обнаружить его, но прошли бы мимо или сквозь него так, словно его не существовало. Другие были просто любознательны, некоторые необычайно дружелюбны. На самом деле очень немногие из них стремились напасть, если их не провоцировали.

Тем не менее картина, нарисованная клерком из старожилов, казалась довольно мрачной. Вернувшись в теплую, хорошо освещенную курительную комнату, к приятелям и пущенной по кругу выпивке, над этой историей можно было разве что посмеяться. Но здесь, во тьме, за километры от любых человеческих поселений, все воспринималось совершенно иначе.

Он почувствовал почти облегчение, вновь сбившийся с дороги и вынужденный ощупывать окружающее пространство руками. Почва вокруг казалась очень грубой, и дорога не сильно отличалась от вздымавшихся вокруг скал. Через несколько минут, однако, он вновь благополучно отыскал путь.

Было неприятно осознавать, как быстро его мысли вернулись к тому же тревожному предмету. Это явно беспокоило его гораздо больше, чем он хотел себе признаться.

Армстронг черпал утещение в одном факте: совершенно очевидно, что никто на базе не поверил россказням старика. Их вопросы и шутки служили тому доказательством. В тот раз он смеялся также громко, как и любой из них. В конце концов, что служило доказательством? Туманный силуэт, промелькнувший во тьме, который, скорее всего, был не более чем скалой странной формы. И непонятный щелкающий шум, так впечатливший старика, — любому возбужденному человеку мог померещиться зловещий звук в ночи. Если это был враг, то почему создание не подошло ближе? «Потому что оно испугалось моего фонаря», — объяснил старый шутник. Ну, это звучало достаточно правдоподобно: по крайней мере, объясняло, почему никто никогда не видел его при дневном свете. Подобное создание, должно быть, живет под землей и появляется только ночью… К черту! С какой стати он принимает всерьез бредни старого идиота? Армстронг вновь взял себя в руки. «Если я буду продолжать в том же духе, – сердито сказал он себе, — то скоро увижу и услышу целый зверинец монстров».

Имелся, к счастью, один фактор, который с ходу разрушал всю нелепую историю. Действительно, очень просто – он пожалел, что не подумал об этом раньше. Чем должны питаться подобные создания? На всей планете не было и следа растительной жизни. Он засмеялся при мысли о том, что призрак можно так легко развеять, — и в тоже время почувствовал досаду на самого себя за то, что не рассмеялся громко. Если он настолько уверен в своих рассуждениях, почему бы не засвистеть, или не запеть, или не сделать что–либо еще, дабы взбодриться? Он честно задал себе этот вопрос, чтобы проверить собственное мужество. Наполовину пристыженным, Армстронг убедился, что все еще боится, боится потому, что «в этом, в конце концов, что–то может быть». Но, как минимум, его анализ принес хоть какую–то пользу.

Следовало на этом и остановиться, удовольствоваться полуубежденностью в своих аргументах. Но часть его сознания все еще упорно пыталась разрушить кропотливо подобранные резоны. Это получалось слишком хорошо, и когда Армстронг вспомнил растительное существо с Ксантил–Мэджора, потрясение оказалось настолько неприятным, что он замер на месте.

Честно говоря, растительные существа с Ксантила ни в коей мере не внушали ужаса. На самом деле они были потрясающе красивыми. Но сейчас воспоминание о них встревожило именно потому, что эти создания могли неопределенное время обходиться вообще без пищи. Всю энергию, не обходимую для своего весьма странного существования, они извлекали из космического излучения, которое было здесь столь же интенсивным, как и в любом другом месте Вселенной.

Едва он успел подумать об одном примере, как в его мозгу возникли мириады других, и он вспомнил форму жизни Трантор Беты, которая единственная была известна своей способностью напрямую использовать атомную энергию. Та форма жизни тоже обитала в полностью опустошенном мире очень похожем на этот…

Сознание Армстронга буквально разрывалось на две половины, каждая из которых пыталась убедить другую, и ни одна не добилась полного успеха. Он не понимал, насколько ухудшилось его моральное состояние, пока не обнаружил, что сдерживает дыхание, чтобы не заглушать любой звук который мог исходить из окружающей темноты. Взбещенный, он выкинул из головы всю дрянь, скопившуюся там и вновь вернулся к насущной проблеме.

Не было сомнений в том, что дорога медленно поднималась, и линия горизонта казалась теперь расположенной гораздо выше. Дорога начала извиваться, и внезапно он заметил огромные скалы, возвышавшиеся по обе стороны от него. Но вскоре осталась только узкая лента неба, и темнота, если это было вообще возможно, еще больше сгустилась.

Почему–то среди окружавших его скалистых стен он чувствовал себя в большей безопасности: так он оставался незащищенным только с двух сторон. К тому же дорога стала гораздо более ровной, и придерживаться ее стало легче. К счастью, теперь он знал, что проделано больше половины путешествия.

На мгновение его настроение улучшилось, но затем со сводящим с ума постоянством мысли вновь вернулись в прежнее русло. Он припомнил, что приключение старого клерка имело место именно в дальнем конце ущелья Карвера, если вообще имело место.

Примерно через километр он вновь окажется на открытом пространстве, вне защиты этих гостеприимных скал. Сейчас эта мысль казалась вдвойне ужасной, и он уже чувствовал себя совершенно беспомощным – нападения можно было ждать с любой стороны…

До сих пор ему хотя бы частично удавалось сохранять самоконтроль. Армстронг старался не задумываться об одном факте, придававшем своеобразную окраску байке старика, — единственном эпизоде, остановившем шутки в переполненном комнате позади лагеря и заставившем компанию неожиданно притихнуть. Сейчас, когда воля Армстронга начала слабеть, он вновь припомнил слова, от которых на мгновение повеяло холодом даже в теплом и комфортабельном здании.

Маленький клерк упорно настаивал на одном пункте. Он не слышал никаких звуков преследования, исходящих от тусклого силуэта, и еще меньше видел из–за недостатка света. Не было скрежета клешней или когтей по скалам, ни даже шума передвигаемых камней. «Это было, — сообщил старик в своей торжественной манере, — как если бы тварь, следовавшая за мной, прекрасно видела в темноте и имела множество ножек или лапок, так что могла плавно двигаться по скалам, словно гигантская гусеница или одна из этих ковровок с Кралкора II».

Но, хотя шума преследования не было, имелся один звук, который старик уловил несколько раз. Он казался настолько необычным, что его абсолютная чужеродность делала его вдвойне зловещим. Это было слабое, но угрожающе постоянное потрескивание.

Старикан смог описать его весьма живо – гораздо более живо, чем Армстронгу сейчас бы хотелось.

«Вы когда–либо слышали, как большое насекомое с хрустом грызет свою жертву? – спросил он – Ну так вот, это звучало очень похоже. Я думаю, что краб издает примерно такой же звук, клацая своими клешнями. Это был – как это называется? – хитиновый звук».

На этом месте, как вспомнил Армстронг, он громко расхохотался. (Странно, как все это возвращается к нему сейчас.) Но никто больше не рассмеялся, хотя они охотно делали это раньше. Ощущая изменившуюся интонацию, он моментально пришел в себя и попросил старика продолжить рассказ. Как он жалел теперь, что не обуздал свое любопытство!

История быстро подошла к концу. На следующий день партия скептически настроенных техников отправилась в безлюдные земли возле ущелья Карвера. Они не были настолько скептиками, чтобы оставить ружья, но им не пришлось пустить их в дело, поскольку ребята не обнаружит следов существования какой–либо живности. Встретились только неизменные ямы и туннели, уходящие вниз и слабо поблескивавшие, когда в них проникал и затем исчезал в бесконечности свет фонарей. Но планета не желала открывать людям свои тайны.

Хотя группа не обнаружила никаких следов жизни, она сделала весьма неприятное открытие. За пределами пустынных и неисследованных земель возле ущелья они вышли к большему, чем остальные, туннелю. Возле пасти этого туннеля располагалась массивная скала, наполовину погруженная в землю. И бока этой скалы были обтесаны так, словно ее использовали как гигантский точильный камень.

Не менее чем пятеро из присутствующих видели эту потревоженную скалу. Никто из них не мог убедительно доказать, что это была природная формация, но они по–прежнему отказывались верить в правдивость истории старика. Армстронг спросил, не желают ли они подвергнуть ее проверке. Ответом послужило неловкое молчание. Затем Большой Эндрю Харгрейвз произнес:

– Черт, кто бы стал шляться ночью через ущелье просто ради шутки!

На этом все закончилось.

И действительно, не было других упоминаний о том, чтобы кто–либо прогулялся от порта Сандерсон до лагеря, будь то ночью или днем. В светлые часы ни одно незащищенное человеческое существо не могло остаться в живых, открытое лучам чудовищного пылающего солнца, которое, казалось, занимало полнеба. И никто не пошел бы одиннадцать километров, одетый в антирадиационную броню, если можно было воспользоваться трактором.

Армстронг чувствовал, что он выходит из ущелья. Скалы по обе стороны дороги опускались вниз, и дорога больше не была твердой и ровной. Он снова оказался на открытом пространстве, а где–то недалеко во тьме лежала та чудовищная глыба, которую мог использовать монстр, для того чтобы точить клыки или когти. Эта мысль отнюдь не успокаивала, но путник не мог выкинуть ее из головы.

Крайне обеспокоенный, Армстронг прилагал гигантские усилия, чтобы собраться с мыслями. Он вновь пытался рассуждать рационально, думать о делах, о работе, которую он делал в лагере, — о чем угодно, кроме этого жуткого места. На некоторое время ему это прекрасно удавалось. Но тут же, с маниакальным постоянством, мысли возвращались к прежнему предмету. Он не мог выкинуть из головы зрелище этой необъяснимой скалы и мысль об ее ужасающих возможностях. Вновь и вновь он ловил себя на том, что не может не гадать, как далеко она находится, миновал ли он ее и была ли она справа или слева…

Дорога вновь стала достаточно плоской и прямой как стрела. Это служило некоторым утещением: порт Сандерсон не мог находиться дальше чем в четырех километрах. Армстронг не имел представления, сколько времени он провел в пути.

К сожалению, циферблат его часов не светился, и он мог только догадываться о том, который сейчас час. Если ему хоть чуть–чуть повезет, «Канопус» не взлетит как минимум еще два часа. Но Армстронг уже ни в чем не мог быть уверен, и теперь его охватил новый страх – ужас от того, что он увидит огромное скопление огней, плавно поднимавшихся в небо далеко впереди, и узнает, что все страдания, которые он пережил в своем воображении, были напрасны.

Теперь он уже шел не такими большими зигзагами и мог почувствовать края дороги, не спотыкаясь о них. Возможно, мысленно успокаивал он себя, он двигался почти с такой же скоростью, как и при свете. Если все шло хорошо, он находился в тридцати минутах ходьбы от порта Сандерсон – удивительно маленький отрезок времени. Как он посмеется над своими страхами, оказавшись в заранее зарезервированной каюте «Канопуса» и почувствовав специфическую дрожь, когда фантомная тяга бросит огромный корабль прочь из этой системы, назад, к клубящимся звездным облакам возле центра Галактики, — назад, к самой Земле, которую он не видел столько лет. «Однажды, — сказал он себе, — я действительно должен вновь посетить Землю». Армстронг уже не раз за свою жизнь давал это обещание, но всегда находилась одна и та же причина – недостаток времени. Действительно странно, что такая крохотная планета играла столь огромную роль в развитии Вселенной, ей удавалось даже доминировать над мирами, гораздо более мудрыми и интеллектуальными, чем она сама!

Мысли Армстронга вновь потекли в безопасном направлении, и он почувствовал себя спокойнее. Сознание близости порта Сандерсон в значительной степени прибавляло уверенности, и он с легкостью переключался на обдумывание уже привычных и не слишком важных проблем. Ущелье Карвера находилось далеко позади, а вместе с ним то, о чем он больше не собирался вспоминать. Когда–нибудь, если он только вновь вернется в этот мир, он посетит ущелье днем и посмеется над своими страхами. А сейчас, через каких–нибудь двадцать минут, они присоединятся к его детским кошмарам.

Когда он увидел огни порта Сандерсон, поднимавшиеся из–за горизонта, это стало почти потрясением, правда одним из самых приятных из испытанных им когда–либо. Кривизна этого маленького мира была обманчивой: казалось неправильным, что планета с силой тяжести почти такой же, как у Земли, имела так близко расположенный горизонт. Однажды кто–нибудь откроет, что именно в центре этого мира давало такую плотность. Возможно, этому способствовало множество туннелей… Ну вот, опять неудачный поворот мыслей, но близость к цели теперь уменьшала его ужас. На самом деле возможность того, что он действительно находился в опасности, придает его приключению некую пикантность. Теперь, когда до видневшихся впереди огней порта Сандерсон оставалось десять минут ходу, с ним уже ничего не могло случиться.

Несколькими минутами позже, когда он подошел к неожиданному изгибу дороги, его чувства резко изменились. Он забыл о расселине, означавшей лишний крюк в километр. «Хорошо, ну и что из этого? – подумал он упрямо. — Лишний километр теперь не имеет значения – максимум лишние десять минут».

Он ощутил огромное разочарование, когда огни города неожиданно исчезли. Армстронг забыл о холмах, обрамлявших порогу. Возможно, это была всего лишь низкая гряда, почти незаметная днем. Но, спрятав огни порта, она отняла его главный талисман и вновь отдала его на милость его страхов.

Весьма неразумно, о чем неустанно твердил ему внутренний голос, он принялся размышлять о том, как ужасно будет, если что–либо случится сейчас, так близко к цели путешествия. Армстронг отбивался от самых худших из своих страхов, отчаянно надеясь, что вот–вот вновь появятся огни города. Но минуты уходили, и путник понимал, что гряда, должно быть, длиннее, чем он предполагал. Армстронг пытался успокаивать себя мыслями о том, что город станет гораздо ближе, когда он увидит их вновь, но что–то внутри, казалось, препятствовало ему в этом. Внезапно он обнаружил, что делает нечто, до чего не унижался, даже проходя через ущелье Карвера.

Он остановился, медленно повернулся и, задержав дыхание прислушивался, пока его легкие не начали разрываться. Молчание казалось особенно жутким, учитывая, насколько близко он должен был быть от порта. Сзади тоже не доносилось ни звука. Конечно, и не могло доноситься, сказал он себе сердито. И тем не менее почувствовал огромное облегчение. Мысль о странном слабом, но упорном треске преследовала его на протяжении последнего часа.

Звук долетевший до него наконец, показался таким дружелюбным и знакомым, что от облегчения он почти в голос расхохотался. Пробившись сквозь неподвижный воздух от источника, находящегося не более чем в километре отсюда, донесся звук трактора с посадочного поля – возможно, одной из машин, занятых на погрузке «Канопуса». Через пару секунд, подумал Армстронг, он обогнет эту гряду и порт окажется всего в нескольких сотнях метров перед ним. путешествие почти закончено. Еще немного, и эта ужасная равнина станет не более чем рассеявшимся ночным кошмаром. Это показалось ужасно несправедливым: ему требовалось сейчас столь малое время, такая маленькая частица человеческой жизни. Но небеса всегда были неблагосклонны к человеку и теперь они наслаждались своей маленькой шуткой. Ошибки быть не могло: в темноте перед ним послышался треск чудовищных клешней…

ТИШЕ, ПОЖАЛУЙСТА.

Прохожий обычно обнаруживает «Белый олень» весьма неожиданно, когда шествует по одному из безымянных переулочков, ведущих от Флит–стрит к набережной. Нет смысла объяснять вам, где он находится: очень многие из тех, кто твердо решил его отыскать, так и не добрались до «Белого оленя». Для первых десяти визитов туда очень важен проводник; позднее вы, вероятно, доберетесь и сами, если закроете глаза и положитесь на инстинкты. К тому же — если говорить с полной откровенностью — мы не очень–то приветствуем новых посетителей, особенно в наши вечера. Заведение и так уже переполнено до потери уюта. О его местонахождении я скажу лишь, что оно иногда сотрясается из–за работающих неподалеку печатных машин, выпускающих газеты, а если выглянуть из окошка туалета, то можно разглядеть Темзу.

Снаружи «Белый олень» выглядит как самый обычный паб — и пять дней в неделю он действительно ничем не отличается от прочих. Общий и салунный бары находятся на первом этаже: там вы найдете обычное количество темных дубовых панелей и «морозного» стекла, бутылок за стойкой, рукояток пивных насосов… все как полагается. И в самом деле, единственный намек на двадцатое столетие вы отыщете лишь в общем баре — это музыкальный автомат. Его установили во время войны, предприняв смехотворную попытку помочь американским «джи–ай» чувствовать себя как дома, и мы первым делом позаботились о том, чтобы эта мерзость никогда больше не заработала.

Тут мне лучше объяснить, кто такие «мы». Это не столь легко сделать, как мне сперва показалось, потому что полный перечень клиентов «Белого оленя» составить, вероятно, невозможно, и он наверняка окажется до зевоты скучным. Поэтому сейчас я скажу лишь, что «мы» подразделяемся на три класса. Первый из них образуют журналисты, писатели и редакторы. Журналисты, разумеется, оседают тут с Флит–стрит. Те, кто не может держать марку, перебираются в другие заведения, а самые стойкие остаются. Что же касается писателей, то большинство из них узнают про нас от своих коллег. Они приходят сюда стрельнуть у них халявный экземплярчик и попадают в капкан.

Там, где циркулируют писатели, разумеется, рано или поздно появляются и редакторы с издателями. Если бы Дрю, хозяин заведения, получал процент с литературных сделок, заключенных в его баре, то стал бы богачом. (Мы подозреваем, что он в любом случае не бедняк.) Один из наших остряков как–то заметил, что уже стало привычным видеть в одном углу «Белого оленя» полдюжины негодующих авторов, спорящих с хранящим каменное лицо издателем, а в другом — полдюжины негодующих издателей, спорящих с автором, тоже сидящим с непроницаемым лицом.

Но довольно о литературе; должен предупредить, что позднее у вас не раз появится возможность для более тесного знакомства с авторами. Теперь давайте быстренько займемся учеными. Как они–то сюда попали?

Что ж, напротив «Белого оленя» расположен Биркбек–колледж, а на Стрэнде, всего в нескольких сотнях ярдов — Кингс–колледж. Это, несомненно, часть объяснения, и, опять–таки, большую роль играют личные рекомендации. Кроме того, многие из наших ученых еще и писатели, а не мало из наших писателей — ученые. Немного запутанно, но нам это нравится.

Третья порция нашего микрокосма состоит из тех, кого можно приблизительно обозначить как «заинтересованные обыватели». Их заносит в «Белый олень» обычный круговорот жизни, а общество и беседы начинают им нравиться до такой степени, что они регулярно приходят каждую среду — это день, когда мы все собираемся. Иногда они не выдерживают темпа и оказываются на обочине, но на их место обязательно приходят другие.

При наличии столь мощных ингредиентов вряд ли удивительно, что среды в «Белом олене» редко проходят скучно. Здесь не только рассказывают удивительные истории, но случаются и удивительные события . Например, был случай, когда профессор Х, зайдя сюда по дороге в Харвелл, забыл портфель с… ладно, не станем в него заглядывать, хоть мы тогда это и сделали. Там было столько всего интересного… Русские агенты могут найти меня в углу под мишенью для дартс. Дещево не продам, но можно договориться о рассрочке.

Сейчас, когда эта идея наконец–то пришла мне в голову, меня просто поразило, что никто из моих коллег не начал записывать эти истории. Неужели проблема заключалась лишь в том, что они, находясь столь близко к лесу, не разглядели деревьев? Или им не хватило побудительных мотивов? Нет, последнее объяснение не выдерживает критики: некоторые из них с не меньшей, чем я, горечью, жаловались на действующее у Дрю правило: «У нас в кредит не наливают». Единственное, чего я опасаюсь, печатая эти слова на своем стареньком бесшумном «ремингтоне», так это того, что Джон Кристофер, Джордж Уайтли или Джон Бейнон note [11] уже упорно трудятся, воспользовавшись лучшим материалом. Таким, например, как история «глушителя Фентона»…

Не помню, когда она началась: одна среда не очень отличается от другой, и даты запомнить трудно. Кроме того, человек может несколько месяцев посещать «Белый олень», незаметно циркулируя среди его завсегдатаев, пока на него обратишь внимание. Так, вероятно, и произошло с Гарри Парвисом, потому что, когда я его заметил, он уже знал по именам почти всех. Нынче же даже я, если задуматься, не смогу этим похвастаться.

Но пусть я не помню когда , зато я прекрасно знаю, как все началось. Катализатором событий стал Берт Хаггинс, или, если точнее, его голос. Голос Берта способен стать катализатором чего угодно. Когда Берт переходит на доверительный шепот, тот звучит примерно как голос старшего сержанта, гоняющего по плацу взвод. А когда Берт отпускает тормоза, всякие разговоры вокруг прекращаются, потому что все ждут, пока маленькие косточки во внутреннем ухе встанут на полагающиеся места.

Берт как раз вышел из себя, общаясь с Джоном Кристофером (мы все это рано или поздно делаем), и возникшая в результате детонация остановила шахматную партию в баре. Как обычно, игроков окружали зрители и советчики, и все мы вздрогнули, когда на втором этаже грохнул залп. Когда эхо смолкло, кто–то сказал:

— Хотел бы я знать, как заставить его заткнуться.

И тут Гарри Парвис произнес:

— Знаете, а такой способ есть.

Не узнав по голосу говорящего, я обернулся и увидел невысокого, аккуратно одетого мужчину лет под сорок, курящего изогнутую немецкую трубку из тех, при виде которых мне сразу вспоминаются часы с кукушкой и Шварцвальд. То была единственная деталь, не соответствующая его облику: Парвис выглядел как мелкий чиновник из казначейства, приодевшийся перед заседанием какой–нибудь комиссии.

— Извините? — сказал я.

Он не обратил на меня внимания, потому что занимался какой–то деликатной настройкой своей трубки. Тут я и заметил, что это не просто резной кусок дерева сложной формы, как показалось на первый взгляд, а нечто куда более хитроумное — конструкция из металла и пластика, напоминающая маленький химический завод. Там имелось даже несколько крошечных клапанов. Господи, это же и есть маленький химический завод…

Заставить меня выпучить глаза ничуть не легче, чем любого другого, но я даже не сделал попытки скрыть любопытство. Парвис ответил мне полной превосходства улыбкой.

— Все ради науки, — пояснил он. — Идея лаборатории биофизики. Они хотят точно выяснить, что содержится в табачном дыме — для этого и нужны все эти фильтры. Вы ведь слышали о старом споре: вызывает ли курение рак языка и так далее? Проблема в том, что для анализов требуется огромное количество… дистиллята, из него потом выделяют составные компоненты. Поэтому нам приходится много курить.

— А разве вся эта канализация в трубке не лишает вас удовольствия от курения?

— Понятия не имею. Видите ли, я просто доброволец. Я не курю.

— О–о… — протянул я. Тогда мне это показалось единственным ответом, но тут я вспомнил, как начался разговор.

— Вы сказали, — продолжил я с некоторой страстностью, поскольку в левом ухе у меня до сих пор слегка звенело, — что имеется какой–то способ заставить Берта заткнуться. Нам всем хотелось бы о нем услышать — если это, разумеется, не просто метафора.

— Я вспомнил, — ответил он после нескольких экспериментальных затяжек,

— про «глушитель Фентона», судьба которого оказалась печальна. Грустная история… но, как мне кажется, поучительная для всех нас. И как знать, вдруг кто–нибудь и когда–нибудь сумеет его усовершенствовать и заслужить благодарность всего мира.

Затяжка, бульк–бульк, пафф…

— Что ж, давайте послушаем эту история. Когда она началась?

Он вздохнул:

— Я уже почти жалею, что упомянул о ней. Но раз вы настаиваете… и, разумеется, при условии, что сказанное не выйдет за пределы этих стен…

— Э–э… конечно.

— Так вот, Руперт Фентон был одним из наших лаборантов. Очень способный юноша, с прекрасными знаниями по механике, но, естественно, не очень сведущий в теории. В свободное время он вечно что–то мастерил. Идеи обычно к нему приходили хорошие, но, поскольку теоретические знания у него были слабоваты, его изобретения почти никогда не работали. Но это, похоже, его не обескураживало; думаю, он воображал себя современным Эдисоном и верил, что сможет заработать состояние, сварганив что–то из радиоламп и всяческих деталей, которых в лаборатории предостаточно. Поскольку это увлечение не мешало выполнению его обязанностей, никто против него не возражал. Более того, преподаватели прикладной физики даже поощряли его, потому что в любом энтузиазме есть, в конце концов, нечто вдохновляющее. Но никто не верил, что он когда–либо далеко продвинется, потому что Фентон, как я полагаю, не мог даже проинтегрировать «е» в степени «икс».

— Неужели такое невежество возможно ? — ахнул кто–то.

— Ну, может быть, я преувеличиваю. Пусть будет «икс е» в степени «икс». В любом случае все его знания были исключительно практическими — полученными «методом тыка». Дайте ему сколь угодно сложную схему, и он изготовит вам аппарат, но не поймет, как тот работает — разве что это будет нечто совсем простое, например телевизор. Его беда заключалась в том, что он не сознавал своих ограничений. И это, как вы увидите, привело к весьма печальным последствиям.

Думаю, идея зародилась у него, когда он наблюдал за проводимыми студентами опытами по акустике. Полагаю, все присутствующие понимают, что такое интерференция?

— Естественно, — ответил я.

— Эй! — отозвался один из шахматистов, уже бросивший попытки сосредоточиться на игре (наверное, потому что проигрывал). — Я не понимаю.

Парвис взглянул на него так, точно бедняга не имел права жить в мире, где изобретен пенициллин.

— В таком случае, — холодно произнес он, — мне, как я полагаю, лучше кое–что пояснить. — Наши возмущенные протесты он отмел взмахом руки: — Нет, я настаиваю. Подобные вещи необходимо объяснять именно тем, кто их не понимает. Если бы кто–нибудь вовремя удосужился теоретически просветить беднягу Фентона…

И он взглянул сверху вниз на теперь уже окончательно сконфуженного шахматиста.

— Не знаю, — начал пояснение Парвис, — задумывались ли вы когда–нибудь над природой звука . Достаточно сказать, что он состоит из серий волн, движущихся сквозь воздух. Однако это вовсе не волны наподобие тех, что мы видим на поверхности моря — ни в коем случае! Те волны движутся вверх–вниз, а звуковые волны состоят из последовательностей уплотнений и разрежений.

— Раз… чего?

— Разрежений.

— Может, вы подразумевали «разряженностей»?

— Нет, не подразумевал. Сомневаюсь, что такое слово существует, а если и существует, то не имеет права на существование! — взорвался Парвис с апломбом сэра Алана Герберта, роняющего особенно отвратительный неологизм в воображаемую бутылочку с эфиром. — Так на чем я остановился? На объяснении звука, разумеется. Когда мы производим любой шум, от еле слышного шепота до недавно услышанного грохота, в воздухе перемещается цепочка изменений давления. Вам доводилось когда–либо видеть, как работает локомотив на сортировочной горке? Если да, то вы видели превосходный пример подобного явления. Один из концов цепочки вагонов получает толчок, первые два вагона соприкасаются буферами — и вдоль всей цепочки пробегает волна сжатия. А следом за ней происходит обратное явление — разрежение, повторяю: разрежение , — когда вагоны снова разделяются.

Все выглядит достаточно просто, когда имеется только один источник звука — и единственный волновой набор. Но, предположим, у нас две волновые структуры, движущиеся в одном направлении? Тут и возникает интерференция, для демонстрации которой в элементарной физике имеется множество красивых экспериментов. Нас сейчас должен волновать только один факт: если два набора волн идеально точно сбить с шага, то в результате мы получим ноль. Импульс сжатия одной волны попадет точно на импульс разрежения другой — и в целом ничего не изменится, а потому не будет и звука. Если вернуться к аналогии с вагонами, это будет примерно то же самое, если хвостовой вагон одновременно толкнуть вперед и дернуть назад. Он так и останется на месте.

Некоторые из вас, несомненно, уже поняли, куда я клоню, и догадались, каков был принцип, заложенный в идею глушителя Фентона. Молодой Фентон, как я представляю, размышлял примерно так. Наш мир, говорил он себе, переполнен всевозможным шумом. И если кто–либо изобретет безупречный глушитель, то заработает состояние. Итак, что для этого нужно?..

Ответ он отыскал быстро: я ведь говорил, что парень он был башковитый. Его пилотная модель была очень проста и состояла из микрофона, специального усилителя и двух громкоговорителей. Любой раздающийся звук улавливался микрофоном, усиливался и обращался по фазе , переходя точно в противофазу по сравнению с исходным. Далее он поступал в динамики, исходная звуковая волна гасилась новой, а в результате наступала тишина.

Разумеется, все было не так–то и просто. Необходимо было обеспечить, чтобы гасящая волна имела точно такую же интенсивность, то есть громкость — иначе результат получался еще хуже исходного состояния. Но это технические детали, и не стану вас ими утомлять. Многие уже поняли, что это простой аппарат с отрицательной обратной связью.

— Минуточку! — прервал его Эрик Мэйн. Должен отметить, что Эрик — эксперт по электронике и редактирует какую–то связанную с телевидением газету. Он также написал радиопьесу о космических полетах, но это совсем другая история. — Минуточку! Тут что–то не так. Таким способом добиться тишины нельзя . Потому что тут нельзя добиться совпадения по фазе…

Парвис сунул трубку в рот. Послышалось многозначительное бульканье, и мне вспомнился первый акт «Макбета». Потом Парвис пригвоздил Эрика взглядом.

— Уж не намекаете ли вы, — холодно осведомился он, — что эта история лжива?

— Э–э… я не стану заходить настолько далеко, но… — Голос Эрика постепенно стих, словно он заглушил сам себя. Он выудил из кармана старый конверт, огрызок карандаша и горстку запутавшихся в носовом платке резисторов и конденсаторов, погрузился в какие–то расчеты и надолго замолчал.

— Как я уже пояснил, — невозмутимо продолжил Парвис, — именно так работал глушитель Фентона. Его первая модель была не очень мощной и не могла справиться с очень высокими и очень низкими звуками. Результат получался очень странным. Когда он его включал, а кто–то пытался говорить, слышались два противоположных конца звукового спектра — слабый писк летучей мыши и нечто вроде низкого рокота. Но вскоре он справился и с этим, применив схему с большей линейностью (черт, я не могу не использовать хоть какие–то технические термины!), и его последняя модель уже могла обеспечить полную тишину в помещении довольно большого объема. И не просто в обычной комнате, а в большом зале. Да…

Так вот, Фентон не принадлежал к числу тех одержимых секретностью изобретателей, которые никогда и никому не рассказывают, чем занимаются, из опасения, что их идеи украдут. Он был даже слишком разговорчив и охотно обсуждал свои идеи с коллегами и студентами, как только находил себе слушателя. И так уж получилось, что одним из первых, кому Фентон продемонстрировал усовершенствованную версию глушителя, оказался студент–искусствовед по фамилии, кажется… Кенделл, избравший физику в качестве дополнительного предмета. Глушитель произвел на него большое впечатление, что и неудивительно. Но подумал Кенделл, как вы, наверное, решили, не о его коммерческих возможностях и не об утещении, которое прибор принесет утомленным ушам исстрадавшегося человечества. О, отнюдь нет! В голове у него родились совершенно иные идеи.

Позвольте сделать краткое отступление. У нас в колледже есть процветающее музыкальное общество, которое за последние годы настолько выросло количественно, что ему стало по плечу исполнять даже не очень монументальные симфонии. А в том году, о котором идет речь, был задуман весьма амбициозный проект. Общество решило поставить новую оперу, написанную молодым талантливым композитором, чье имя здесь упоминать будет несправедливо, поскольку он теперь хорошо всем вам известен. Назовем его Эдвардом Инглэндом. Название его произведения я позабыл, но то была очередная вздорная драма о трагической любви. Никак не могу понять, почему все считают, будто с музыкальным аккомпанементом они становятся менее нелепыми, чем без него. Многое, несомненно, зависит от музыки.

Я и сейчас помню содержание либретто, прочитанного в ожидании, пока поднимут занавес, но до сих пор не могу понять, было ли оно написано всерьез или в шутку. Судите сами… Действие происходит в конце викторианской эпохи, главные герои — страстная дочка почтмейстера Сара Стэмп, угрюмый лесник Уолтер Партридж и сын сквайра, чье имя я позабыл. Эта старая история о любовном треугольнике, усугубленная нежеланием жителей деревни принимать перемены — в данном случае новую телеграфную систему, от которой, как предсказывают местные старухи, у коров пропадет молоко, а у овец начнут рождаться ягнята–уроды.

Если опустить детали, все сводится к обычной драме ревности. Сын сквайра не хочет жениться на Почте, а лесник, взбещенный отказом, строит планы мести. Трагедия достигает жуткого финала, когда бедняжку Сару, задушенную лентой для перевязки посылок, находят в почтовом мешке в Отделе писем, не нашедших адресата. Жители деревни вешают Партриджа на телеграфном столбе, что весьма возмущает протягивающих линию рабочих. Злодею предстояло спеть арию во время повещения, и я очень сожалею, что так ее и не услышал. Сын сквайра то ли спивается, то ли уезжает в колонии и спивается уже там. Вот и все.

Вижу, вы гадаете, зачем я все это рассказываю, но проявите еще немного терпения. Дело в том, что, пока эту синтетическую ревность репетировали, за кулисами происходили реальные события. Кенделл, приятель Фентона, был отвергнут юной леди, которой предстояло играть Сару Стэмп. Не думаю, что он был столь уж мстительной личностью, но он увидел возможность для уникальной мести. Давайте будем честны и признаем, что студенческая жизнь прививает некоторую безответственность… и многие ли из нас при подобных обстоятельствах отвергли бы такой шанс?

Как вижу, вы уже начали обо всем догадываться. Но ведь мы, зрители, ни о чем и не подозревали, услышав в тот памятный день первые звуки увертюры. Публика собралась весьма солидная: там были все — от президента университета и ниже. Деканы и профессора шли по пенни за пару; я так и не смог выяснить, как устроителям удалось уговорить такое количество людей посетить премьеру. Да и я сам, если подумать, уже не могу вспомнить, что я там делал.

Увертюра смолкла под радостные возгласы слушателей, и, должен признать, под свист нескольких наиболее возмущенных их представителей. Но, возможно, я к ним несправедлив: не исключено, что они были наделены истинным музыкальным слухом.

Затем поднялся занавес. Сцена изображала деревенскую площадь эпохи шестидесятых годов прошлого века. Вошла героиня, читая адреса на открытках, пришедших с утренней почтой. Она видит письмо, адресованное юному сквайру, и начинает петь.

Первая ария Сары была не столь плоха, как увертюра, но достаточно мрачна. К счастью, нам довелось ее слышать лишь первые несколько секунд…

Вот именно. Не станем задаваться вопросами о том, как Кенделл уговорил простодушного Фентона принять участие в своей авантюре — если, конечно, изобретатель понимал, для чего будет использован его аппарат. Достаточно сказать, что демонстрация оказалась чрезвычайно убедительной. На сцену опустилась внезапная завеса тишины, а голос у Сары Стэмп просто–напросто отключился, словно в телевизоре повернули ручку громкости. Все застыли, изумленно глядя на беззвучно раскрывающую рот певицу. Потом и она поняла, что происходит, испустила беззвучный вопль и убежала за кулисы, усеивая сцену потоком открыток.

Наступил невероятный хаос. Поначалу каждый зритель на несколько минут решил было, что потерял слух, но вскоре по поведению остальных убедился, что вокруг него такие же товарищи по несчастью. Кто–то с факультета физики довольно быстро во всем разобрался, потому что по первым рядам, где сидели важные персоны, стали передавать из рук в руки какие–то записки. Вице–президент настолько разгневался, что попытался восстановить порядок, забравшись на сцену и отчаянно отдавая распоряжения на языке жестов. Но я к тому времени настолько обессилел от хохота, что уже не смог насладиться такими мелкими деталями.

Ничего не оставалось, кроме как покинуть зал, что все и сделали по возможности быстро. Думаю, Кенделл попросту сбежал — он оказался настолько ошеломлен произведенным эффектом, что позабыл выключить глушитель. Он побоялся оставаться в здании, справедливо опасаясь, что его могут поймать и линчевать. Что же касается Фентона… увы, мы так никогда и не узнаем его версию этой истории, а последующие события можем лишь восстановить по оставшимся вещественным доказательствам.

Как мне представляется, Фентон дождался, пока зал опустеет, а затем пробрался в него, чтобы отключить аппарат. Взрыв услышали по всему колледжу.

— Взрыв ? — ахнул кто–то.

— Разумеется. Я содрогаюсь при мысли о том, что все мы чудом избежали гибели. Еще десяток децибелов, пара лишних микрофонов, и он мог произойти, когда зал был еще полон. Считайте, если желаете, примером неумолимости провидения то, что при взрыве погиб лишь изобретатель. Возможно, оно и к лучшему: по крайней мере, он погиб в момент своего триумфа и прежде, чем до него добрался декан факультета.

— Да хватит морали. Что случилось–то?

— Что ж, я уже упоминал, что Фентон был весьма слаб в теории. Если бы он провел математический расчет глушителя, то обнаружил бы свою ошибку. Видите ли, проблема в том, что нельзя уничтожить энергию. Даже когда один волновой пакет гасится другим. Вся нейтрализованная энергия просто–напросто накапливается в другом месте . Представьте, что вы подмели в комнате пол и в ней стало чисто — но лишь потому, что весь мусор вы замели под ковер.

Если внимательно проанализировать теорию, то станет ясно, что аппарат Фентона был не столько глушителем, сколько накопителем звука. И все время, пока был включен, поглощал звуковую энергию. И на том представлении он просто–напросто ею захлебнулся. Вы меня лучше поймете, если просмотрите партитуру оперы. А к музыке, само собой, добавился издаваемый зрителями во время паники шум — вернее, шум, который они пытались издать. Суммарное количество энергии было огромным, а бедному глушителю приходилось всю ее накапливать. Где она копилась? Ну, я не видел его схемы… скорее всего в конденсаторах блока питания. И к тому времени когда Фентон решил выключить аппарат, тот превратился во взведенную бомбу. Звук его приближающихся шагов оказался последней соломинкой, и переполненный энергией аппарат не выдержал. Он взорвался.

Некоторое время все молчали — вероятно, в знак уважения к памяти покойного мистера Фентона. Потом через круг слушателей протолкался Эрик Мэйн, который последние десять минут что–то бормотал в углу, сидя над расчетами. Он воинственно помахивал перед собой листком бумаги.

— Эй! — воскликнул он. — Я был прав с самого начала. Эта штука не могла работать. Зависимость между фазой и амплитудой…

Парвис небрежно отмахнулся.

— Как раз это я и объяснял, — терпеливо произнес он. — Вы бы лучше слушали. Как жаль, что бедняга Фентон узнал о своей ошибке столь трагически.

Он взглянул на часы и почему–то сразу заторопился.

— Господи! Мне пора бежать. Напомните как–нибудь, чтобы я рассказал, какие поразительные вещи можно увидеть в новый протонный микроскоп. Это еще более замечательная история.

Он уже подошел к двери, и лишь тогда Джордж Уитли опомнился.

— Послушайте, — подозрительно сказал он. — Почему же мы никогда не слышали об этой истории?

Парвис остановился на пороге, и его трубка забулькала, точно ей тоже передалось нетерпение владельца. Он обернулся.

— А что нам еще оставалось делать? — ответил он. — Мы не желали скандала. «О мертвых или хорошее, или ничего», сами понимаете. К тому же не кажется ли вам, что при подобных обстоятельствах всю эту историю было предпочтительнее замолчать ? Приятного вам всем вечера.

ОХ УЖ ЭТИ ТУЗЕМЦЫ!

Летающее блюдце, пробив облака, круто спикировало вниз, на мгновение повисло футах в пятидесяти над землей и затем гулко шлепнулось на поросшую вереском лужайку.

– Ну и посадочка, черт бы меня побрал! – ругнулся капитан Викстпфл.

Разумеется, он не произнес в точности эти слова. Для человеческого уха его замечание прозвучало бы кудахтаньем вспугнутой наседки. Старший пилот Кртклугг снял с пульта управления три щупальца, вытянул все четыре ноги и с облегчением откинулся в кресле.

– А при чем здесь я, если автоматика, как всегда, барахлит, проворчал он. – Впрочем, чего и требовать от корабля, который еще пять тысячелетий назад следовало отправить на свалку? Если эти крохоборы и бюрократы с Базовой планеты…

– Ну, хватит. Все–таки мы сели, даже не разбив корабля, а я, признаться, был готов к худшему. Попросите Крайстила и Дэнстора зайти ко мне. Перед тем как они отправятся в путь, я хочу еще раз с ними поговорить.

С первого же взгляда было ясно, что Крайстил и Дэнстор принадлежат к совершенно иной породе живых существ, нежели остальные члены экипажа. У них было всего по одной паре рук и ног, а глаз на затылке не было вовсе, не говоря уже о прочих физических несовершенствах, которые их коллеги деликатно старались не замечать. Впрочем, именно эти недостатки и делали их пригодными для выполнения порученной миссии, так как при несложном гриме – если только не рассматривать их слишком придирчиво – они вполне могли сойти за людей.

– Уверены ли вы, что правильно поняли задание? спросил капитан.

– Разумеется, – слегка обиженно ответил Крайстил. – Мне не впервые приходится вступать в контакт с отсталыми расами. Мои познания в антропологии…

– Ну, ладно. А как насчет языка?

– Это уж дело Дэнстора. Впрочем, и я владею им вполне сносно. Язык–то уж больно простенький, а ведь мы как–никак целых два года крутились на орбите, слушая их радиопередачи.

– Вопросы есть?

– Только один… – Крайстил замялся. – Из передач нам удалось установить, что социальная система у них крайне отсталая, а преступления и беззакония встречаются чуть ли не на каждом шагу. Многие зажиточные граждане в целях самозащиты вынуждены нанимать так называемых «сыщиков», или «частных агентов». И хотя мы знаем, что это против правил, нам все–таки хотелось бы…

– Договаривайте.

– Видите ли, сэр, штучка–другая аннигиляторов типа Марк III придала бы нам больше уверенности.

– И слушать не хочу! Если только об этом узнают на Базе, мне трибунала не миновать. Вдруг вы укокошите парочку туземцев – да мне тогда вовек не разделаться с Комиссией по межзвездной политике, Обществом по охране аборигенов и еще с десятком подобных учреждений!

– Но если нас убьют, хлопот у вас будет еще больше, – взволнованно заметил Крайстил, – в конце концов вы отвечаете за нашу безопасность.

Вспомните радиопостановку, о которой я вам рассказывал. Там шла речь об обычной семье, однако не прошло и получаса, как были совершены два убийства.

– Так и быть, уговорили. Но получите только аннигиляторы типа Марк II – не то вы все там разнесете с перепугу.

– Благодарю, капитан, теперь нам куда легче. Итак, я буду докладывать вам каждые полчаса. Думаю, что часика за два мы управимся.

Капитан Викстпфл провожал их взглядом до тех пор, пока они не скрылись за гребнем холма.

– Ну, почему из всего экипажа мне приходится посылать именно эту парочку? – тяжело вздохнул он.

– Ничего не поделаешь, – ответил пилот, – первобытные народы боятся всего необычного. При виде нас они переполошатся, и мы опомниться не успеем, как нам на голову посыпятся бомбы. Тише едешь – дальше будешь.

Капитан Викстпфл рассеянно сплетал свои щупальца в клубок, что всегда служило у него верным признаком озабоченности.

– В конце концов, если они не вернутся, я всегда смогу улететь и объявить эту планету опасной зоной. – При этой мысли лицо его прояснилось.

– Да, это избавит нас всех от кучи хлопот.

– Значит, мы только зря потеряли время на ее изучение? – возмутился пилот.

– Вовсе нет, – ответил капитан, вновь расплетая щупальца, – наш отчет пригодится следующей экспедиции. Я укажу в донесении, что ее следует послать сюда, ну, скажем, через пять тысяч лет. К этому времени планета может стать вполне цивилизованной, хотя, признаться, я в этом сильно сомневаюсь.

Сэмуэль Хиггинсботам достал кусок сыра и бутылку сидра и собрался было заморить червячка, когда увидел на тропинке двух незнакомцев. Они направлялись к нему. Сэм вытер рот тыльной стороной ладони, осторожно поставил бутылку рядом с ящиком для садовых инструментов и с удивлением воззрился на приближающуюся парочку.

– Доброе утро, – приветливо произнес он, дожевывая сыр.

Незнакомцы остановились. Один из них (это был Крайстил) принялся исподтишка листать маленькую записную книжку, полную самых нужных фраз и выражений первой необходимости, вроде: «Прежде чем мы перейдем к сводке погоды, прослушайте штормовое предупреждение», «Руки вверх – ты у меня на мушке!» и «Вызываю свободные такси». Дэнстор, чья память не нуждалась в подобных вспомогательных средствах, отозвался достаточно быстро.

– Доброе утро, достопочтенный селянин, – произнес он, в совершенстве подражая выговору диктора Би–би–си, – не соблаговолишь ли ты проводить нас до ближайшего селения, деревушки, городка и тому подобного цивилизованного обиталища?

– Чего? – переспросил Сэм. Он подозрительно уставился на незнакомцев и только тут заметил, что с их одеждой что–то неладно. Он смутно понимал, что свитер с высоким воротом не вяжется со смокингом и брюками в полоску, популярными среди городских франтов. Что же касается второго незнакомца, все еще продолжавшего рыться в своей записной книжке, то он был одет в полный вечерний костюм, который был бы безукоризненным, если бы не красно–зеленый галстук, тяжелые солдатские башмаки и жокейская шапочка. Крайстил и Дэнстор старались как могли, но неуемное желание смотреть все телеспектакли подряд их подвело. И только то обстоятельство, что других источников информации у них не было, позволяло смотреть сквозь пальцы на их портновские просчеты.

Сэм почесал в затылке. Инострашки какие–то, подумал он. Горожане и то так не выдрючиваются.

Он указал им дорогу и дал подробнейшие объяснения с таким валлийским акцентом, что ни один англичанин, живущий вне зоны приема радиостанций западного Уэллса, не понял бы более одного слова из трех. Крайстил и Дэнстор, жившие так далеко, что до их родной планеты еще не долетели сигналы первых радиопередатчиков, поняли и того меньше. Однако они уловили общий смысл и поспешили ретироваться восвояси, смутно подозревая, что их знание английского языка далеко не так совершенно, как им прежде казалось.

Вот так, без особой помпы, не попав в учебники истории, состоялся первый контакт Человечества с Пришельцами.

– А может, следовало все ему рассказать? – задумчиво, но без большой уверенности спросил Дэнстор. – Это сильно упростило бы нам задачу.

– Судя по одежде и выполняемой работе, этот человек не ученый и не влиятельная персона. Сомневаюсь, чтобы он вообще сумел понять, кто мы такие.

– А вот еще один! – Дэнстор протянул руку вперед.

– Не надо бежать к нему, еще перепугается. Пойдем не торопясь навстречу, и пусть он сам вступит в разговор.

Прохожий решительно направился к ним и прошел между ними, даже не заметив их присутствия; прежде чем Дэнстор и Крайстил успели опомниться, он уже скрылся за поворотом тропинки.

– Подумать только! – воскликнул Дэнстор.

– Не расстраивайся, – философски заметил Крайстил, – уверяю тебя, что от этого было бы еще меньше проку, чем от первого.

– Ну и дикарь!

Они с негодованием посмотрели вслед профессору Фицсиммонсу, который в потрепанном туристском костюме совершал утренний моцион, погрузившись в размышления над одной из сложнейших проблем ядерной физики. И Крайстил впервые подумал, что, пожалуй, установить контакты вовсе не так просто, как он весьма самонадеянно полагал.

Литтл Милтон оказался ничем не примечательной английской деревушкой, приютившейся у подножия холмов, за которыми осталось летающее блюдце. Улицы были почти безлюдны, так как мужчины отправились на работу, а женщины, благополучно завершив утомительную утреннюю процедуру собирания и выпроваживания из дому своих господ и повелителей, еще не успели привести себя в порядок. Вот почему Крайстил и Дэнстор дошли почти до самого центра деревни, прежде чем повстречали живую душу, оказавшуюся деревенским почтальоном. Почтальон, завершающий свой утренний объезд, находился в скверном расположении духа – ему пришлось две лишние мили крутить педали, чтобы завезти на ферму Доджсона грошовую открытку. В довершение всего посылка с грязным бельем, которое Гуннер Ивэнс еженедельно посылал в стирку своей любящей мамочке, оказалась гораздо тяжелее обычного; в этом не было ничего удивительного, если принять во внимание, что в белье были запрятаны четыре банки мясных консервов, позаимствованные им на хозяйской кухне.

– Будьте добры… – учтиво обратился к почтальону Дэнстор.

Однако тот не был расположен к болтовне.

– Занят. Уйма работы, – буркнул он и исчез.

– Это уж слишком! – возмутился Дэнстор. – Неужели все они ведут себя так?

– Наберись терпения, – ответил Крайстил, – не забывай, что их обычаи совершенно отличны от наших; необходимо время, чтобы завоевать их доверие.

Как антрополог, имеющий опыт работы с первобытными племенами, я не нахожу в их поведении ничего удивительного.

– Тогда давай стучаться в дома, – сказал Дэнстор, – уж тут–то они от нас не убегут.

– Попробуем, – не слишком уверенно согласился Крайстил, – только избегай всего мало–мальски похожего на церковный храм, не то не миновать беды.

Впрочем, даже самый неопытный из космических пришельцев не принял бы домишко, предоставленный муниципальным советом престарелой вдове Томкинс, за церковный храм. Старуха Томкинс была так приятно поражена, увидав у порога своего дома двух джентльменов, что даже не обратила внимания на некоторые странности их туалета. На протяжении секунды она приняла их сначала за адвокатов, сообщающих о неожиданном наследстве, затем за газетных репортеров, берущих интервью в связи с сотым днем ее рождения (на самом деле ей исполнилось только девяносто пять, но она набавляла себе года). Взяв в руки грифельную доску, которую всегда держала у двери, она обрадованно приветствовала гостей.

– Пишите вот здесь, – прошамкала она, протягивая доску, – вот уже двадцать лет, как я ничего не слышу.

Крайстил и Дэнстор растерянно переглянулись. Такой оборот событий они не предвидели. К тому же с письменностью землян они до сих пор были знакомы только по объявлениям на телевизионных экранах и пока еще не сумели ее расшифровать. Но тут Дэнстора, обладавшего фотографической памятью, осенило.

Неловко держа в руке мелок, он начертал на доске фразу, которая, по его убеждению, служила общепринятым знаком к прекращению разговора.

Когда опечаленные незнакомцы удалились, престарелая вдова в полнейшем недоумении принялась разглядывать каракули на своей доске. Прошло немало времени, прежде чем ей удалось их разобрать – Дэнстор к тому же допустил несколько ошибок, – и тут ее недоумение возросло еще больше. На доске было написано:

ПЕРЕДАЧА ПРЕРВАНА ПО ТЕХНИЧЕСКИМ ПРИЧИНАМ Идее Дэнстора нельзя было отказать в остроумии, но бедная старушка так никогда и не постигла всей ее глубины.

Не более повезло им и в следующем доме. Дверь открыла молодая особа, чей словарный запас состоял в основном из смешков и хихиканий. Какое–то время она пыталась взять себя в руки, но потерпела неудачу, и тогда, изнемогая от смеха, она захлопнула дверь перед самым носом пришельцев.

Прислушиваясь к ее приглушенному истерическому хохоту, Крайстил и Дэнстор пришли к скорбному для себя выводу, что их маскировка вовсе не столь безупречна, как им бы того хотелось.

Миссис Смит, хозяйка третьего дома, в отличие от всех прежних собеседников была отнюдь не прочь поболтать, что и доказала на деле – она тараторила со скоростью не менее 120 слов в минуту, причем с акцентом, из–за которого в ее словах было так же трудно разобраться, как и в речи Сэма Хиггинсботама. Дэнстор, едва лишь ему удалось вставить слово, принес ей свои извинения, и они двинулись дальше.

– Неужели никто из них не умеет говорить на том же языке, что и радио?

– горестно изливал он свою душу. – Как же в таком случае они умудряются понимать свои собственные радиопередачи?

– Должно быть, мы выбрали неудачное место, – ответил Крайстил, чей оптимизм заметно поубавился. В дальнейшем, когда его последовательно принимали то за сотрудника Института Гэллапа (проводящего опрос общественного мнения), то за кандидата от консервативной партии, то за коммивояжера, торгующего пылесосами, и, наконец, за спекулянта местного черного рынка, его вера в себя оказалась окончательно подорванной.

Но вот, в шестом или седьмом по счету доме дверь им открыла не домохозяйка, а долговязый юнец. В его потной ладони был зажат журнал с изображением ракеты, летящей над изрытой кратерами планетой. Что это за планета – оставалось неясным, но уж, во всяком случае, это была не Земля.

Через всю обложку шла надпись: «Потрясающая псевдонаучная фантастика. Цена 25 центов».

Крайстил и Дэнстор обменялись многозначительными взглядами. Наконец–то нашелся человек, который по своему развитию способен их понять! Воспрянув духом, Дэнстор обратился к юнцу:

– Надеюсь, вы нам поможете. Нам никак не удается объясниться с аборигенами. Видите ли, мы только что прилетели на эту планету, и нам хотелось бы вступить в контакт с вашим правительством.

– Ага, – ответил Джимми Уильямс, который сам еще не совсем вернулся на Землю после многочисленных подвигов, совершенных им в образе бесстрашного астронавта на одной из внешних лун Сатурна. – А где же ваш корабль?

– Там, за холмами. Нам не хотелось никого пугать.

– Это ракета?

– Ну что вы! Конечно, нет. Уже много тысячелетий, как ракетами никто не пользуется.

– А как же тогда он летает? Он у вас на атомной энергии?

– Вероятно, – ответил Дэнстор, чьи познания в физике всегда были весьма шаткими, – а что, разве существует еще какая–нибудь энергия?

– Так мы ничего не добьемся, – нетерпеливо прервал его Крайстил, мы сами должны задавать ему вопросы. Спроси у него, где здесь поблизости живут члены правительства, которые смогли бы нас принять?

Но прежде чем Дэнстор сумел перевести вопрос, из глубины дома раздался громогласный окрик:

– Джимми! Кто там?

– Двое… людей, – не без колебания ответил Джимми, – то есть они выглядят совсем как люди. А на самом деле они прилетели с Марса. Я всегда тебе говорил, что это вот–вот должно случиться.

Послышались тяжелые шаги, и из полумрака прихожей возникла слоноподобная женщина со свирепым выражением лица. Она метнула разъяренный взгляд на незнакомцев, взглянула на обложку журнала в руках Джимми и мгновенно все поняла.

– Постыдились бы! – завопила она, напирая грудью на Крайстила и Дэнстора. – Мало мне бездельника сына, который все свободное время тратит на чтение этой белиберды, так еще являются взрослые люди и морочат ему голову! Тоже мне марсиане! Скажите еще, что вы прилетели на летающей тарелочке.

– Но я ни слова не сказал про Марс, – робко запротестовал Дэнстор.

Бам! Дверь с грохотом захлопнулась, и из–за нее послышались звуки сварливой перебранки, характерный треск раздираемой бумаги и, наконец, громкий вопль, свидетельствующий о тяжких телесных и душевных Страданиях.

Так бесславно закончилась и эта попытка.

– Ну, – произнес наконец Дэнстор, – что же мы предпримем теперь?

Кстати, с чего он взял, будто мы прибыли с Марса? Насколько я помню, это даже не самая близкая к ним планета.

– Понятия не имею, – ответил Крайстил, – они, видно, считают, будто к ним могут прилететь только с какой–нибудь очень близкой планеты. Вот они поразятся, когда узнают, откуда мы. Подумать только, приняли нас за марсиан!

Да те, если верить отчетам, еще почище здешних жителей! (Крайстил начал терять научную беспристрастность.) – Может, не стоит больше стучаться в дома, – предложил Дэнстор, должны же люди появиться и на улице.

Не успели они сделать нескольких шагов, как убедились в справедливости этого предположения: их окружила целая ватага ребятишек, выкрикивавших что–то непонятное, но явно оскорбительное.

– Надо задобрить их подарками, – беспокойно проговорил Дэнстор, это лучший способ войти к туземцам в доверие.

– А ты захватил подарки?

– Нет, но я думал, что ты…

Однако, прежде чем Дэнстор успел закончить фразу, их мучителей словно ветром сдуло. Прямо на них двигалась внушительная фигура в голубом мундире.

У Крайстила заблестели глаза.

– Полицейский, – прошептал он, – верно, собирается расследовать убийство по соседству. Может, он уделит нам минутку, – без особой, впрочем, надежды закончил он.

Констебль Хинкс с немалым удивлением осмотрел незнакомцев, однако голос его прозвучал совершенно бесстрастно.

– Привет, джентльмены. Что–нибудь ищете?

– Совершенно верно, – ответил Дэнстор самым миролюбивым и дружелюбным тоном, на какой только был способен. – Не могли бы вы помочь нам? Дело, видите ли, в том, что мы только что прилетели на вашу планету и хотели бы вступить в контакт с вашим правительством.

– Вот как? – поразился Хинкс.

Последовала долгая пауза, впрочем, не такая уж и долгая, ибо полицейский Хинкс был весьма смышленым молодым человеком и не имел ни малейшего желания до конца своих дней оставаться деревенским констеблем.

– Только что прилетели, говорите вы? И, должно быть, на летающей тарелочке?

– Вот именно, – ответил Дэнстор и облегченно вздохнул, не уловив в голосе полицейского ноток недоверия или даже враждебности, которые, к сожалению, слишком часто вызывались этим сообщением на более отсталых планетах.

– Ну и лады, – дружелюбно проговорил Хинкс. (Не то чтобы он боялся, что они начнут буянить – на его взгляд, они были довольно хлипкой парочкой.) – Вы только скажите, что вам надо, и я все устрою.

– Я очень рад, – ответил Дэнстор. – Понимаете, мы умышленно приземлились в этом глухом уголке, чтобы не вызвать паники. Желательно, чтобы о нашем прибытии знало как можно меньше людей до тех пор, пока мы не свяжемся с вашим правительством.

– Вполне вас понимаю, – ответил констебль, украдкой озираясь по сторонам в поисках случайного прохожего, которого можно было бы отправить с донесением к сержанту в участок. – А что вы собираетесь предпринять потом?

– Сожалею, но мы не уполномочены обсуждать вопросы нашей политики по отношению к Земле, – уклончиво ответил Дэнстор. – Могу лишь сказать, что мы совсем недавно открыли эту часть Вселенной и намерены содействовать ее прогрессу. Мы сумеем помочь вам в самых различных областях.

– Очень любезно с вашей стороны, – с признательностью отозвался Хинкс. – Полагаю, что сейчас нам лучше всего пройти в участок и позвонить оттуда премьер–министру.

– Безмерно вам благодарен, – ответил Дэнстор. Пришельцы доверчиво зашагали по направлению к участку, стараясь держаться поближе к констеблю, несмотря на все старания последнего идти сзади них.

– Сюда, джентльмены, – сказал Хинкс, учтиво вводя их в комнату, которая – даже по отсталым земным стандартам – была скверно освещена и практически не обставлена. Но прежде чем Крайстил и Дэнстор успели осмотреться, раздался громкий щелчок, и они обнаружили, что их провожатый отделен от них дверью, сделанной из толстых стальных прутьев.

– Не надо волноваться, – произнес Хинкс, – все будет хорошо. Я мигом вернусь.

Ужасное подозрение, закравшееся в души Крайстила и Дэнстора, быстро сменилось пугающей уверенностью.

– Мы заперты!

– Это тюрьма!

– Что нам делать?

– Послушайте, ребята, – послышался откуда–то слабый голос, – не знаю, понимаете ли вы по–английски, но дайте же человеку поспать.

Только тут пленники обнаружили, что они не одни в комнате. В самом углу на койке лежал молодой человек в потрепанном костюме и, приоткрыв один глаз, укоризненно смотрел на них.

– Слушай, – нервно воскликнул Дэнстор, – как по–твоему, это опасный преступник?

– В данный момент он не выглядит особенно опасным, – ответил Крайстил. (Его ответ был ближе к истине, чем он сам подозревал.) – Послушайте, кто вы такие? – спросил незнакомец, с трудом усаживаясь на койке, – Вы что, были на маскараде? О, бедная моя головушка! – и он снова растянулся на койке.

– Подумать только, тяжелобольного человека засадили в тюрьму! – с участием воскликнул Дэнстор. Затем, повернувшись к незнакомцу, ответил ему по–английски:

– Я не знаю, почему мы попали сюда. Мы только сказали, кто мы такие и откуда, и вот что случилось.

– Так кто же вы такие?

– Мы только что прилетели из…

– Не стоит все начинать сначала, – прервал его Крайстил, – все равно никто нам не поверит.

– Эй, вы там, – сказал незнакомец, вновь усаживаясь на койке, – на каком языке вы болтаете? Я знаю несколько, но ни один из них не похож на ваш.

– Ладно, расскажи ему, – сказал Крайстил, – все равно до возвращения полицейского нам нечего делать.

В этот самый момент констебль Хинкс был занят важным разговором со смотрителем ближайшей психиатрической лечебницы, который упорно настаивал на том, что все его пациенты находятся на своих местах. Он все же пообещал произвести тщательную проверку и сообщить о ее результатах.

Хинкс положил трубку и, размышляя, не является ли вся эта история дурацким розыгрышем, тихонько подошел к камере. Трое арестованных были заняты дружеской беседой, и он так же на цыпочках отошел прочь. Всем троим не мешает немного остынуть. Он нежно погладил себя по скуле, вспомнив, какую баталию выдержал сегодня на рассвете, прежде чем ему удалось доставить мистера Грэхэма в участок.

Вышеупомянутый молодой человек уже почти протрезвился после ночной пирушки, о которой он нисколько не жалел. (Согласитесь, если вы идете на выпускной экзамен, ожидая провала, и вдруг обнаруживаете, что сдали с отличием, – такое событие нельзя не отметить.) Однако, слушая Дэнстора, который уже не надеялся, что ему поверят, Грэхэм начал опасаться, что винные пары еще не выветрились из его головы. В подобных обстоятельствах, решил он, надо вести себя так, будто принимаешь все за чистую монету, и ждать, пока галлюцинации не развеются сами собой.

– Если ваш корабль и в самом деле стоит здесь за холмами, – заметил он, – то вам, должно быть, ничего не стоит связаться с ним и попросить помощи.

– Мы предпочли бы выпутаться сами, – с достоинством ответил Крайстил, – к тому же вы не знаете нашего капитана.

Звучит довольно убедительно, подумал Грэхэм. Во всей этой истории вроде нет ни одного слабого места. И все же….

– Знаете, мне трудно поверить, что вы умеете строить межзвездные корабли и не в состоянии выбраться из жалкого полицейского участка.

Дэнстор взглянул на Крайстила. Антрополог беспокойно заерзал.

– Выбраться отсюда мы можем без труда, – ответил он, – но нам не хотелось бы прибегать к крайним мерам. Вы себе даже не представляете, сколько шуму наделает подобная история и сколько объяснительных записок нам придется написать в свое оправдание. А потом, даже если мы и выберемся отсюда, полицейский патруль схватит нас, прежде чем мы сумеем добраться до корабля.

– Только не в этой деревушке, – улыбнулся Грэхэм, – особенно если нам удастся заскочить в «Белый олень». Я оставил там свой автомобиль.

– Ах, так, – обрадованно произнес Дэнстор и, повернувшись к своему спутнику, вступил с ним в оживленную дискуссию. Затем очень осторожно извлек из внутреннего кармана черный цилиндрик – он обращался с ним примерно с той же уверенностью, с какой нервозная старая дева впервые держит в руках заряженный пистолет. Крайстил тут же отступил в самый дальний угол камеры.

Грэхэм с леденящей душу уверенностью вдруг понял, что он трезв как стеклышко и что выслушанная им история от начала до конца является правдой.

Не было ни грохота, ни треска, ни снопа электрических искр, ни разноцветных лучей, но кусок стены фута три шириной вдруг исчез, оставив после себя маленькую горку песка. Яркий солнечный свет хлынул в камеру, и Дэнстор с глубоким вздохом облегчения спрятал свое таинственное оружие.

– Идемте, – пригласил он Грэхэма, – мы вас ждем.

Погони не было, поскольку констебль Хинкс все еще спорил по телефону со смотрителем больницы. Пройдет еще несколько минут, прежде чем этот сообразительный молодой человек вернется в камеру и испытает самое большое потрясение за всю свою служебную карьеру. В «Белом олене» ни одна душа не удивилась при виде Грэхэма – все знали, где и как он провел ночь, и не раз выражали надежду, что местный суд отнесется к нему с достаточным снисхождением.

Крайстил и Дэнстор без особого доверия уселись на заднее сиденье потрепанного «бентли», который Грэхэм ласково окрестил «Розочкой». Но под ржавым капотом скрывался мощный мотор, и вскоре они уже удалялись от Литтл Милтона со скоростью пятьдесят миль в час. Эта поездка могла служить отличной иллюстрацией того, что всякая скорость относительна: Крайстил и Дэнстор, на протяжении последних лет путешествовавшие в космосе со скоростью многих миллионов миль в секунду, за всю свою жизнь не испытывали такого страха. Когда Крайстил вновь обрел дар речи, он вытащил миниатюрный передатчик и вызвал корабль.

– Мы уже возвращаемся, – шум ветра заглушал его голос, и ему приходилось кричать, – нам удалось захватить вполне разумное человеческое существо, и мы везем его с собой.

Ждите нас… уфф! черт!.. Прошу прощения, мы только что проехали через мостик… примерно через десять минут. Что? Что? Разумеется, нет. Для нас это не составило никакого труда. Все прошло на редкость удачно. Пока.

Грэхэм лишь раз оглянулся назад, чтобы узнать, как чувствуют себя его пассажиры. Зрелище было довольно жалкое, поскольку фальшивые уши и волосы (приклеенные не слишком прочно) унесло ветром и из под грима начали проступать их собственные черты. Грэхэм с беспокойством отметил, что, кажется, у его новых знакомых, кроме всего прочего, отсутствуют носы. Ладно, со временем можно привыкнуть ко всему. А времени у него, как видно, будет предостаточно.

То, что произошло потом, все вы, разумеется, хорошо знаете, и все же полная история первого контакта Пришельцев с людьми и те несколько необычные обстоятельства, при которых Посол Грэхэм стал представителем Человечества во Вселенной, так и остались неизвестными. Мы узнали эти подробности после долгих уговоров от самих Крайстила и Дэнстора во время нашей работы в Министерстве внеземных дел.

Вполне понятно, что после блестящего успеха на Земле именно Крайстила и Дэнстора уполномочили установить первый контакт с нашими таинственными соседями, марсианами. Так же понятно в свете вышеприведенного рассказа, почему Крайстил и Дэнстор весьма неохотно и не без колебаний взялись за эту миссию. И, по правде говоря, мы не были чрезмерно удивлены, узнав, что с тех пор они не давали о себе знать.

ДОРОГА К МОРЮ.

Падали первые осенние листья, когда Дарвен встретился со своим братом на площадке около Золотого Сфинкса. Бросив флайер в кустах у дороги, он пешком добрался до вершины холма и взглянул на море. Резкий ветер гулял по вересковым пустошам, грозя ранними морозами, но внизу, в бухте, где лежал Шастар Великолепный, было еще тепло – холмы, стоявшие полумесяцем, надежно защищали город от ветра. Пустые причалы и набережные дремотно нежились в лучах бледного заходящего солнца, глубокая синева моря мягко омывала мраморные берега. Дарвен снова посмотрел вниз на знакомые до мельчайших черточек улицы и сады своей юности, чувствуя, что его решимость ослабевает. Он был рад, что встречается с Ханнаром здесь, в двух километрах от города, а не среди знакомых картин и звуков, ожививших бы его детство.

Отсюда Ханнар казался ему лишь маленькой точкой далеко на склоне холма, — он взбирался вверх, как всегда, неспешно, в обычной своей ленивой манере. Дарвен мог бы за пару секунд одолеть на флайере расстояние, отделяющее его от брата, но знал, что тот не скажет ему за это спасибо. Поэтому он просто стоял и ждал под укрытием огромного Сфинкса, иногда делая несколько шагов туда и сюда, чтобы согреться. Раз или два он подходил к голове чудовища и пристально вглядывался в его неподвижное лицо, нависающее над городом и морем. Дарвен вспомнил, как когда–то мимо, ребенком, гуляя в садах Шастара, он впервые увидел в вышине над горизонтом его припавшую к земле фигуру. Он подумал тогда еще, а вдруг эта фигура живая.

Ханнар выглядел не старше, чем при последней их встрече, двадцать лет назад. Его волосы были такими же темными и густыми, лицо оставалось гладким, и неудивительно: мало что нарушало спокойную жизнь Шастара и его обитателей. Это казалось жестокой несправедливостью, и Дарвен, поседевший за много лет неослабного каторжного труда, почувствовал укол зависти.

Их приветствие было коротким, но не лишенным тепла Ханнар подошел к летательному аппарату, лежащему на подстилке из вереска и примятых кустов утесника. Он постучал палкой по плавным металлическим обводам флайера и повернулся к Дарвену:

– Какой маленький. Неужели ты проделал на нем весь путь?

– Нет, только с Луны. С Проекта я возвращался на лайнере, он больше этого корабля раз в сто.

– А где этот ваш Проект – если не секрет?

– Никакого секрета. Мы строим корабли в космосе, И орбитой Сатурна, где притяжение Солнца почти не чувствуется и требуется небольшое начальное ускорение, чтобы отправлять их за пределы Солнечной системы.

Ханнар взмахнул палкой, указывая на синие воды под ними, на цветной мрамор маленьких башенок, на широкие улицы с неспешным движением:

– Отправлять их в такую даль, где ничего этого нет, а только темнота и одиночество, – ради чего?

Губы Дарвена сжались в тонкую прямую линию.

– А я? – тихо произнес он – Я ведь всю свою жизнь провел далеко отсюда.

– И это сделало тебя счастливым? – безжалостно продолжал Ханнар.

Дарвен некоторое время молчал.

– Это принесло мне нечто гораздо большее, — ответил он наконец. — Я вложил все свое умение, все таланты, но зато испытал минуты такого торжества, какое тебе даже не снилось. Тот день, когда Первая экспедиция вернулась в Солнечную систему, стоил целой жизни, проведенной в Шастаре.

– Ты думаешь, — сказал Ханнар, — что под теми чужими солнцами, когда покинешь этот мир навсегда, сможешь построить города прекраснее этого?

– Если возникнет надобность – да, мы их построим. Если нет – мы создадим другие вещи. Мы должны это делать. А что твой народ создал за последнюю сотню лет?

– Да, мы не изобретаем машин, мы повернулись спиной к звездам и довольствуемся своим собственным миром, но мо еще не значит, что наш народ живет в праздности. Здесь, в Шастаре, мы ведем тот образ жизни, который вряд ли кто–то сумел превзойти. Мы научились искусству жить; наша аристократия – первая, не владеющая рабами. Это наше достижение, по нему история будет судить о нас.

– Это несомненно, — ответил Дарвен, — но не стоит забывать, что ваш рай был построен учеными, которым пришлось воевать с природой точно так же, как сражаемся мы, чтобы мечты превратить в реальность.

– Люди не всегда добивались успеха. Даже планеты нашей системы одерживали победу над человеком; почему миры под другими солнцами должны быть более гостеприимны?

Замечание было справедливым. И по прошествии пятисот лет память о тех первых неудачах была достаточно горька. С какими великими устремлениями и надеждами человечество отправлялся к другим планетам в последние годы двадцатого века – и обнаружил, что они не только безжизненны и беспощадны, но и яростно враждебны к нему! От зловещих морей огненной лавы на Меркурии до кочующих ледников твердого азота на Плутоне – нигде не было места, где человек мог бы чувствовать себя в безопасности. И после целого века бесплодной борьбы он вновь вернулся в свой собственный мир, на Землю.

Однако мечта не умерла; от планет пришлось отказаться, но все равно оставались те, кто осмелился мечтать о звездах.

Эти мечты наконец воплотились в необыкновенный прорыв, Первую Экспедицию, — и с ней пришло пьянящее чувство долгожданного успеха.

– На расстоянии десяти лет полета от Земли существуют пятьдесят звезд класса нашего Солнца, — сказал Дарвен, – и почти у каждой имеются планеты. Сейчас мы полагаем, что наличие планет – это так же характерно для звезд класса С–два, как и наличие у них спектра, хотя и не знаем почему. Так что поиск миров, подобных Земле, в этот раз должен оказаться успешным; я не думаю, что в том, как скоро мы нашли Эдем, была какая–то особая удача.

– Эдем? Это так вы назвали ваш новый мир?

– Да. Название показалось вполне подходящим.

– Вы, ученые, просто неизлечимые романтики! Но не слишком ли вы прельстились названием? Ведь, если помнишь, жизнь в том первом Эдеме была не слишком–то дружблюбной по отношению к человеку.

Дарвен печально улыбнулся.

– Это, опять–таки, зависит от точки зрения, — ответил он, показывая на Шастар, где уже загорались первые огоньки – Если бы наши предки не вкусили от древа познания, у вас никогда бы не было всего этого.

– А что, с твоей точки зрения, случится со всем этим теперь? – горько спросил Ханнар. — Сейчас, когда вы открыли дорогу к звездам, вся сила и энергия человеческой расы отхлынут от Земли.

– Я не отрицаю этого. Такое случалось раньше и случится опять. Шастар пойдет тем же путем, что и Вавилон, и Карфаген, и Нью–Йорк. Будущее строится на булыжниках прошлого; и мудрость состоит в том, чтобы принять этот факт, а не противиться ему. Я люблю Шастар не меньше, чем ты, люблю так сильно, что не решаюсь спуститься и пройти по его улицам, хотя никогда не увижу их снова. Ты спрашиваешь меня, что с ним станет, и я скажу тебе что. Наши действия лишь приблизят его конец. Даже двадцать лет назад, когда я побывал здесь в последний раз, я ощутил, как моя воля ослабляется бесцельным ритуалом вашей жизни. Вскоре так будет во всех городах Земли, потому что все они подражают Шастару. Я думаю, экспедиция подоспела вовремя, возможно, даже ты поверил бы мне, поговорив с людьми, вернувшимися со звезд, и ощутил бы, как кровь быстрее струится по твоим венам после всех этих веков спячки. Твой мир умирает, Ханнар; то, что у тебя есть сейчас, ты сможешь удержать еще достаточно долго, но в конце концов оно выскользнет у тебя из пальцев. Будущее принадлежит нам, а тебя мы оставим с твоими мечтами. Мы тоже мечтаем и теперь отправляемся превращать наши мечты в дело.

Последний луч света упал на лоб Сфинкса; солнце село в море, и Шастар погрузился в ночь, но не в темноту. Широкие улицы казались сияющими реками, по которым неслись мириады светящихся огоньков; башни и шпили, словно драгоценностями, были украшены цветными огнями; с медленно отчалившего от берега прогулочного суденышка ветер принес слабые отголоски музыки. С легкой улыбкой Дарвен смотрел, как судно отходит от изогнутого дугой пирса. Прошло пятьсот лет, даже больше, с тех пор как последнее торговое судно выгрузило здесь свой товар, но пока существует море, люди будут по нему плавать.

В общем, все было сказано, и вскоре Ханнар остался на холме в одиночестве, подняв голову к звездам. Он больше не увидит своего брата. Солнце, скрывшееся от Ханнара ненадолго, для Дарвена, чей взгляд устремлен в бездны космоса, не взойдет уже никогда. Равнодушный ко всему, Шастар протянулся, блестя огнями, вдоль береговой кромки. Ханнару казалось, что неумолимый клинок судьбы уже занесен над городом, сердце его переполняли тяжелые предчувствия. В словах Дарвена была правда, — предрекаемый исход неизбежен.

Десять тысяч лет назад другие энтузиасты отправились из первых городов человечества открывать новые земли. Они нашли их и уже не вернулись в города, откуда пришли, а время навсегда поглотило их покинутые дома. То же самое будет и с Шастаром Великолепным.

Тяжело опираясь на палку, Ханнар медленно пошел вниз с холма к городским огням. Сфинкс бесстрастно следил за тем, как фигура Ханнара растворяется в темноте.

Пройдет пять тысяч лет, а он так же равнодушно будет смотреть на мир, который его окружает.

Бренту еще не исполнилось двадцати, когда его народ был изгнан из своих домов и переселен на запад, через два континента и океан. Напрасно они наполняли эфир жалобными криками оскорбленной невинности. Их жалобы встретили весьма скудное сочувствие со стороны остального мира, поскольку если кого–то и можно было винить в случившемся, так только себя, и вряд ли им стоило притворяться, что Верховный совет поступил с ними слишком жестоко. Он послал им с десяток предварительных предупреждений и не менее четырех последних, решительных ультиматумов, прежде чем неохотно предпринял какие–то шаги. Затем однажды маленький корабль с огромным акустическим излучателем внезапно появился в трехстах метрах над деревней и стал испускать оглушительный шум. Через несколько часов этого кошмара мятежники капитулировали и принялись укладывать свои пожитки. Неделей позже появился транспортный флот и вывез их, все еще пронзительно протестующих, в новые дома на другой стороне планеты.

Таким образом был исполнен закон, по которому никакое сообщество не могло оставаться на одном месте на срок больший, чем три средние человеческие жизни. Подчинение закону означало перемены, искоренение традиций, разрушение родных, обжитых домов. В этом и заключался смысл закона, принятого четыре тысячи лет назад; но застой, против которого он был направлен, больше не удавалось отразить. В один прекрасный день центральная структура, осуществляющая наблюдение за его выполнением, прекратит свое существование, и разбросанные повсюду поселения людей останутся там, где стояли, пока их не поглотит время, как оно поглотило более ранние цивилизации, наследниками которых они являлись.

Целых три месяца заняло у населения Чалдиса строительство новых домов, очистка и перевозка трех квадратных километров лесных угодий, показательный сбор нескольких урожаев экзотических фруктов, смещение устья реки и уничтожение холма, который оскорблял их эстетическое чувство. Все это весьма впечатляло, и, когда чуть позднее прибыл с проверкой местный инспектор, прегрешения им были прощены. Затем весь Чалдис с облегчением наблюдал, как транспорт, землеройная техника и прочие принадлежности мобильной и механизированной цивилизации растворились в небе. Не успел затихнуть гул отбывающей колонны, как вся деревня, как один человек, расслабилась и погрузилась в спячку, которую, как они искренне надеялись, ничто не нарушит по крайней мере в течение сотни лет.

Брент остался вполне доволен случившимся. Конечно, ему жаль было покидать места, в которых прошло его детство, ведь теперь он уже никогда не вскарабкается на одинокую гордую скалу, нависавшую над деревней, где он родился. В этом краю не было гор – только низкие, скругленные на вершинах холмы и плодородные долины, в которых за тысячелетие бурно разрослись леса, с тех пор как земледелие окончательно пришло в упадок. Здесь было теплее, чем у него на родине, новая земля лежала ближе к экватору, и суровые зимы севера остались позади. Почти со всех точек зрения перемена оказалась к лучшему, но в течение года или двух люди Чалдиса не без удовольствия ощущали себя мучениками.

Подобные политические соображения нисколько не волновали Брента. Вся человеческая история от темных веков и до дней нынешних значила для него сейчас меньше одной единственной девушки по имени Ирадна и ее чувств по отношению к нему. Его постоянно интересовало, чем она занимается, и он то и дело придумывал предлоги, чтобы с ней повидаться. Но это означало встречу с ее родителями, а они смущали его тем, что упорно делали вид, будто молодой человек всего лишь наносит им визит вежливости.

Вот и теперь, вместо того чтобы пойти к ней, он решил сходить в кузницу, проведать Джона. С Джоном все получилось очень досадно, ведь еще совсем недавно они были близкими друзьями. Но любовь – смертельный враг дружбы, и, пока Ирадна не сделала свой выбор, они оставались в состоянии вооруженного нейтралитета.

Деревня растянулась примерно на два километра вдоль долины, ее аккуратные новые домики были разбросаны в хорошо спланированном беспорядке. Жители неспешно передвигались или болтали, собравшись маленькими группками под деревьями. Бренту казалось, будто все его провожаю, взглядами и говорят о нем, пока он проходит мимо, – а ведь так оно на самом деле и было. В закрытом обществе, состоящем меньше чем из тысячи высокоинтеллектуальных людей, никто не мог ожидать, что его личная жизнь будет скрыта от чужих глаз.

Кузница находилась на поляне, в дальнем конце деревни, чтобы своим неряшливым видом не слишком оскорблять взор. Она была окружена сломанными и наполовину разобранными машинами, до которых у старого Йохана еще не дошли руки. Тут же лежал один из трех деревенских флайеров, его металлические ребра ярко освещались солнцем – флайер требовал немедленного ремонта, но валялся тут уже несколько недель. Старый Йохан, конечно, починит его когда–нибудь, в свое время.

Широкая дверь кузницы была открыта, и из ее залитого ярким светом нутра долетали грохот и звон, когда какая–нибудь из машин–автоматов занималась обработкой металла, повинуясь воле хозяина. Брент осторожно прошел мимо занятых делом рабов и нырнул в относительную тишину задней части мастерской.

Старый Йохан, опрятный маленький человек с аккуратной бородкой клинышком, лежал в чрезвычайно удобном кресле и курил трубку с таким видом, словно он за всю свою жизнь не проработал и дня, и только его блестящие насмешливые глаза, постоянно перебегающие с предмета на предмет, говорили о его живом интересе к делу. Его можно было принять за элегического поэта, — каким он себя и воображал, — но никто бы не посчитал его за деревенского кузнеца.

– Ищешь Джона? – спросил Йохан между затяжками. — Он где–то здесь, мастерит что–то для этой девочки. Не понимаю, что вы оба в ней находите.

Брент слегка порозовел и уже собрался ответить, но в этот момент с одной из машин в кузнице, судя по звуку, что–то произошло. В мгновение ока старый Йохан соскочил с кресла, и примерно с минуту из–за двери слышались звон, треск и непрекращающиеся ругательства. После этого он вновь взгромоздился в кресло с таким видом, будто был уверен наверняка, что теперь–то его точно ничто не потревожит.

– Вот что я тебе скажу, Брент, — продолжил он тем же тоном, словно их разговор и не прерывался. — Через двадцать лет она станет точной копией своей матери. Ты когда–нибудь думал об этом?

Естественно, Брент не думал и теперь слегка сник. Но в юности двадцать лет – это считай что целая вечность, и если бы сейчас он смог завоевать сердце Ирадны, то плевать ему тогда на какое–то там туманное будущее. Это он и сказал Йохану.

– Поступай как знаешь, — добродушно отозвался кузнец. — Лично я полагаю, что, если бы мы заглядывали так далеко вперед, человеческая раса вымерла бы еще миллион лет назад. Послушай, а не сыграть ли вам с Джоном партию в шахматы, как разумным людям, чтобы решить, кому она достанется?

– Брент смошенничает, — ответил Джон, внезапно появляясь в дверном проеме и заполняя его почти целиком. Крупный, хорошо сложенный юноша совершенно не походил на отца; в руках он держал лист бумаги с какими–то чертежами. Бренту было интересно узнать, что за подарок соперник готовит Ирадне.

– Что это у тебя? – спросил он, не скрывая своего любопытства.

– А почему я должен тебе рассказывать? – добродушно ответил Джон. – Приведи мне хоть одну вескую причину.

Брент пожал плечами:

– Мне это абсолютно не важно – я спросил просто из вежливости.

– Только не заходи в своей вежливости слишком далеко, — посоветовал кузнец, — в последний раз, когда ты был вежлив с Джоном, у тебя неделю оставался синяк под глазом. Помнишь? – Он повернулся к сыну и бесцеремонно сказал: – Ну–ка, дай сюда чертежи – чтобы сразу объяснить тебе, почему этого нельзя сделать.

Старик критически рассматривал чертежи, а Джон, чем дольше тот их рассматривал, все более приходил в смущение. Наконец Йохан неодобрительно фыркнул и сказал:

– А где ты собираешься доставать детали? Все они не стандартные, и большая часть их – субмикроскопических размеров.

Джон с надеждой оглядел мастерскую.

– Их не очень много, – сказал он, – это несложная работа, и я думал, может быть, ты…

– Позволю тебе вывести из строя все интеграторы, чтобы изготовить эти детали? Брент, мой гениальный сын пытается доказать, что у него имеются не только мускулы, но и мозги, и для этого предлагает изготовить игрушку, которая устарела примерно пятьдесят веков назад. Я надеялся, что ты придумаешь что–нибудь получше. Между прочим, я в твоем возрасте…

Его воспоминания только успели начаться, как сразу кончились. Ирадна выплыла из оглушительного грохота мастерской и смотрела на них из дверного проема с легкой улыбкой на губах.

Если бы Брента и Джона попросили ее описать, слушателю бы показалось, что они говорят о двух совершенно разных людях. Конечно, что–то в их описаниях сошлось бы. Волосы они одинаково бы назвали каштановыми, глаза – большими и синими, кожу – жемчужно–белой. Но Джону она виделась маленьким, хрупким созданием, которое следовало защищать и лелеять. Бренту же Ирадна представлялась настолько самостоятельной и уверенной в себе, что порой он даже подступиться к ней не отваживался. Причина столь удивительной разницы в представлениях обоих о девушке была не только в пятнадцати сантиметрах роста и двадцати трех сантиметрах в обхвате, на которые Джон превосходил Брента. Она имела более глубокие психологические основы. Любимый человек – это всегда некая фикция, образ на мысленном экране, ёна который он может быть спроецирован с наименьшими искажениями, У Брента и Джона были совершенно разные идеалы, но каждый верил, что воплощением его идеала является Ирадна. Саму девушку это нисколько не удивляло; ее вообще трудно было чем–либо удивить.

– Я на реку, — сказала Ирадна. — Брент, я к тебе заходила, но не застала дома.

Это была стрела, пущенная в огород Джона, но Ирадна тут же сравняла счет.

– Я решила, что ты пошел с Лорейн или с кем–то еще, и потому пошла к Джону. Его–то всегда можно застать на месте.

Джон остался доволен этим ее заявлением. Юноша свернул чертежи и бросился к дому, радостно крикнув через плечо:

– Подожди меня – я быстро!

Брент, переминаясь с ноги на ногу, не отрывал глаз от Ирадны. Вообще–то она никого с собой на реку не приглашала, так что, пока его откровенно не отошлют подальше, он не собирается уступать сопернику. Но молодой человек помнил, что по этому поводу существует какая–то древняя поговорка, что–то насчет того, что третий в компании почему–то бывает лишним.

Вернулся Джон. Выглядел он великолепно, одетый в ярко–зеленый плащ с алыми вставками по бокам. Плащ был Джону несколько маловат, но все равно он смотрелся здорово. Брент подумал, может быть, и ему заскочить домой и переодеться во что–нибудь этакое, но решил, что нечего рисковать. Во–первых, это выглядело бы как отступление с поля боя, а потом – битва могла кончиться раньше, чем к нему придет подкрепление.

– Ишь ты, какая толпа, – ехидно произнес старый Йохан, когда они уходили. – Может быть, мне тоже присоединиться? Юноши смутились, но Ирадна весело рассмеялась, и видно было, что Йохану это нравится. Некоторое время он стоял в дверях, наблюдая с улыбкой, как молодые люди движутся между деревьями вниз по пологому, заросшему травой склону к реке. Но вскоре взгляд его затуманился, и старый кузнец ушел с головой в мечты – мечты об ушедшей юности. Так стоял он какое–то время, затем повернулся к солнцу спиной и с хмурым видом исчез в суматохе кузницы.

Близился день весеннего равноденствия, дни становились длиннее. Бесчисленные деревни, разбросанные по всему полушарию, готовились к встрече весны. С отмиранием больших городов и возвращением человека в поля и леса население планеты вновь вернулось ко многим древним традициям, основательно забытым за тысячу лет городской цивилизации. Некоторые из этих обычаев искусственно возродили антропологи и социальные инженеры третьего тысячелетия, чьими подвижническими трудами было сохранено без потерь множество образцов человеческой культуры. Потому–то и день весеннего равноденствия сопровождался древними ритуалами, которые, из–за своей сложности, были более привычны первобытному человеку, чем людям промышленных городов, чей дым когда–то коптил небо планеты.

Организация праздника Весны всегда была поводом для бесконечных интриг и препирательств между соседними деревнями. Хотя выбор места для праздника подразумевал прекращение всякой иной деятельности как минимум на месяц, для любой деревни становилось великой честью, если выбор этот падал на нее. Конечно, никому и в голову прийти не могло, что новое сообщество поселенцев, еще не оправившеесся после переезда, может взять на себя такую ответственность. Однако народ Брента придумал хитроумный способ вернуть благосклонность властей и смыть пятно недавнего позора. На расстоянии двухсот километров в округе располагались еще пять деревень, и все они были приглашены в Чандис на праздник.

Приглашение составили в очень осторожных выражениях. В нем тонко намекалось, что в силу известных причин Чалдис, конечно, не претендует столь торжественный церемониал провести на достойном уровне, и поэтому если гости рассчитывают провести время лучше, то, пожалуйста, пусть выбирают другое место. Жители Чалдиса рассчитывали на то, что хотя бы одна деревня да согласится, но любопытство соседей возобладало над их чувством морального превосходства. Все они ответили, что с удовольствием прибудут на праздник, и теперь уже не было никакой возможности пойти на попятную.

Ночь в долине сразу же превратилась в день, и жители Чалдиса практически не смыкали глаз. Высоко над деревьями горела гирлянда искусственных солнц, заливая окрестности бело–голубым светом. Были изгнаны и темнота ночи, и свет звезд, — и привычная жизнь диких животных, обитающих в окрестных лесах, была повергнута в беспокойство и хаос. Удлинив дни и укоротив ночи, люди и машины с упорством возводили огромный амфитеатр, который должен был вместить четыре тысячи человек. По крайней мере, в одном жителям Чалдиса повезло: в местном климате не требовалось ни крыши, ни искусственного отопления. Не то, что в местах, которые они с такой неохотой покинули, где в конце марта еще лежал снег.

В день празднования Брента ни свет ни заря разбудил звук самолета, кружившего над деревней. Он с ленцой потянулся, прикидывая, когда же ему удастся по–настоящему выспаться, и натянул на себя одежду. Пинок ногой в невидимый выключатель – и прямоугольник податливой пенорезины двумя сантиметрами ниже уровня пола полностью закрылся жестким листом пластика, выехавшим из стены. Надобность в постельном белье отпала, поскольку в комнате автоматически поддерживалась температура тела. Со многих точек зрения жизнь Брента была проще жизни его далеких предков – благодаря неустанным и ныне почти забытым трудам ученых на протяжении пяти тысяч лет.

Комната, мягко освещенная льющимся через полупрозрачную стену светом, казалась невероятно захламленной. Единственным свободным участком пола оставался четырехугольник, под которым скрывалась кровать, но к ночи, вероятно, и он повторит участь заваленного хламом пространства. Брент очень любил все припрятывать про запас и ненавидел что–нибудь выбрасывать. Это свойство характера являлось весьма необычным в мире, где ценились очень не многие вещи, ведь их так легко было изготовить. Но предметы, которые собирал Брент, не относились к тем, что создавались с помощью интегралов. В одном углу к стене был прислонен кусок ствола дерева, обработанный так, что из него неясно выступала человеческая фигура. Большие куски песчаника и мрамора валялись по всему полу, ожидая того времени, когда Бренту вздумается поработать над ними. Степы полностью закрывали картины, в основном абстрактные. Нетрудно было догадаться, что Брент – художник, однако не так легко было понять, насколько он в своем художестве преуспел.

Молодой человек, пройдя между разбросанными заготовками, отправился на поиски еды. Кухни в доме не было; историки считали, что подобные помещения существовали до 2500 года, но уже задолго до этой даты большинство семей готовили себе пищу не чаще, чем шили одежду. Брент вошел и гостиную и приблизился к металлическому ящичку, встроенному в стену на уровне груди. В ее центре находилось нечто, знакомое каждому человеку последние пятьдесят веков, — диск набора с десятью цифрами. Брент набрал номер из четырех цифр и подождал. Ничего не произошло. Слегка раздраженный, он нажал скрытую кнопку, и передняя стенка прибора скользнула в сторону, открывая полость внутри, где, но всем правилам, должен был находиться завтрак. Но там было абсолютно пусто.

Брент мог вызвать центральную продуктовую службу и потребовать объяснений, но, скорее всего, не получил бы ответа. И без того было ясно, что произошло: департамент продовольствия был настолько озабочен будущим перерасходом продуктов, связанным с наплывом гостей, что Бренту еще крупно повезет, если удастся получить на завтрак хоть что–нибудь. Он нажал сброс, затем попытал счастья снова, набрав редко используемый номер. Раздалось слабое мурлыканье, глухой щелчок – и дверцы отворились, открывая взгляду чашку какого–то темного дымящегося напитка, несколько не слишком возбуждающих аппетит сэндвичей и большой кусок дыни. Сморщив нос и задаваясь вопросом, как скоро при таких темпах человечество вернется к варварским временам, Брент взялся за сомнительную еду и вскоре съел все дочиста.

Его родители спали, когда он быстро вышел из дома на широкую, поросшую травой площадку посреди деревни. Было еще очень рано, и в воздухе ощущался небольшой холодок, но начинающийся день был прозрачным, ясным, наполненным той утренней свежестью, которая уходит, когда высыхают последние капли росы. Несколько самолетов стояли на траве – прибывшие на них люди толкались вокруг и осматривали Чалдис критическим взором. Пока Брент наблюдал за гостями, одна из машин резко взмыла в небо, оставляя за собой белый след. Минуту спустя за ней последовали остальные – они могли перевозить только по два–три десятка пассажиров, и за день им придется сделать еще множество рейсов. Брент побродил в толпе прилетевших, стараясь выглядеть уверенно и дружелюбно – чтобы не отпугнуть возможных желающих пообщаться. Большинство гостей были примерно его возраста; люди постарше прибудут в более разумное время.

Прибывшие смотрели на Брента с нескрываемым любопытством. Их кожа, насколько он заметил, выглядела гораздо темнее, чем у него, а голоса звучали мягче. У некоторых даже встречался какой–то намек на акцент: несмотря на международный язык и постоянное общение, региональные различия все–таки существовали. По крайней мере, Бренту казалось, что они говорят с акцентом, но пару раз он замечал на лицах гостей улыбку, когда он что–либо говорил сам.

Так продолжалось все утро: гости прибывали и направлялись к огромной арене, вырубленной в лесу. Там стояли палатки, развевались яркие флаги, слышались крики и смех развлекающейся молодежи. Хотя Афины за десяток тысячелетий река Времени унесла далеко, модель спортивных соревнований мало изменилась с тех первых олимпийских дней. Мужчины по–прежнему бегали, прыгали, боролись и плавали но делали все это гораздо лучше, чем их предки. Брент был прекрасным бегуном на короткие дистанции и в беге на сто метров опередил всех. Его время чуть превысило восемь секунд – результат неплохой, потому что мировой рекорд составлял что–то около семи секунд. Брент изумился бы, узнав, что ни один бегун в мире не мог приблизиться к такой цифре.

Джон получал огромное удовольствие, кладя соперников много крупнее себя на дерн, и когда утренние результаты были подсчитаны, оказалось, что у команды Чалдиса в сумме больше очков, чем у любой из команд гостей, хотя первое место хозяева занимали не часто.

В полдень толпа, как амеба, стала перетекать к поляне под названием Пять Дубов, где с раннего утра работали молекулярные синтезаторы, заставляя едой не одну сотню столов. Немало трудов ушло на изготовление прототипов, которые воспроизводились с точностью до последнего атома, потому что, хотя механизм приготовления пищи полностью изменился, поварское искусство никуда не исчезло, даже наоборот – достигло неимоверных высот.

Основным событием второй половины дня стало длинное драматическое представление в стихах – попурри, умело составленное из произведений разных поэтов, чьи имена были забыты много веков назад. В целом представление показалось Бренту довольно скучным, хотя в нем прозвучали строки, запавшие в его память:

Миновала пора снегопадов стыдливых,

Отгремели пороки, поутихла пурга…[12].

Брент прекрасно знал, что такое снегопады, и радовался, что они миновали. «Порок» было архаичным словом, вышедшим из употребления три или четыре тысячи лет назад, но звучало оно зловеще и возбуждающе.

Юноша не видел Ирадны почти до сумерек, когда начались танцы. Высоко над долиной зажглись искусственные огни, осветив лес переменчивыми узорами синего, красного и золотого. По двое, по трое, а затем десятками и сотнями танцующие выходили на огромный овал амфитеатра, и скоро он превратился в море смеющихся, кружащихся в танце людей. Вот где была та стихия, где Брент с легкостью мог победить Джона, и он позволил себе унестись на ее волнах, получая от этого чисто физическое удовольствие.

Музыка, звучавшая здесь, принадлежала всем эпохам и культурам. В какой–то момент воздух сотрясли барабаны, которые можно было услышать и в первобытных джунглях, когда мир был совсем юным; а мгновением позже зазвучали тонкие переливы четвертных тонов, исполненные благодаря высочайшим достижениям сложнейшей электронной техники. Звезды с любопытством смотрели с ночного неба на веселящихся под ними людей, но никто не обращал на звезды внимания и совсем не думал о времени.

Брент успел перетанцевать со многими, прежде чем увидел Ирадну. Она выглядела красавицей, жизнь в ней буквально выплескивалась через край, лицо светилось. Ирадна не очень–то спешила присоединиться к Бренту, проблема выбора перед ней не стояла – у девушки отбоя не было от кавалеров. Но вот они закружились в танце, и Брент почувствовал удовольствие от мысли, что Джон, должно быть, стоит сейчас и мрачно наблюдает за ними откуда–нибудь из толпы. Музыка на время замолкла, и Ирадна сказала, что хочет чуточку отдохнуть. Брент был тоже не прочь устроить себе маленький перерыв, и они уселись под большим деревом, наблюдая с расслабленной отстраненностью за неудержимым потоком жизни, что била вокруг ключом.

Сладкое очарование вечера нарушил Брент. Он знал, что когда–нибудь должен был у нее спросить, и сейчас был самый удобный случай.

– Ирадна, — сказал он, — почему ты избегаешь меня?

Она посмотрела на него невинными, широко открытыми глазами.

– Брент, — ответила девушка, — зачем ты говоришь такие злые слова? Ты ведь знаешь, что это неправда. И вообще, откуда в тебе столько ревности? Не считаешь же ты, что я все время должна ходить за тобой?

– Нет, конечно, — чуть слышно ответил Брент и подумал, что ведет себя очень глупо. Но раз уж разговор начат, надо было его довести до конца. — Видишь ли, когда–то тебе придется выбрать одного из нас. Если ты будешь это откладывать, то рискуешь остаться ни с чем, как две твои тетушки. Ирадна запрокинула голову и весело рассмеялась; видимо, ее позабавила мысль, что когда–нибудь она может сделаться старой и некрасивой.

– Ну, если ты такой нетерпеливый, — сказала она, — то уж Джон–то совсем другой. Ты видел, что он мне подарил?

– Нет, — упавшим голосом произнес Брент.

– Ты такой наблюдательный, что не заметил этого ожерелья?

На груди Ирадны, нанизанное на тонкую золотую цепочку, светилось целое созвездие драгоценных камней.

– Вещь красивая, но, в общем–то, ничего необычного, — сообщил ей на это Брент.

Ирадна загадочно улыбнулась и пальцами притронулась к ожерелью. В ту же секунду воздух наполнился музыкой, сперва смешавшейся с танцевальной, а затем заглушившей ее.

– Видишь, — с гордостью сказала она, — теперь, куда бы я ни пошла, музыка всегда будет со мной. Джон сказал, что здесь музыки на несколько тысяч часов, и ничего не записано по два раза. Правда, здорово?

– Возможно, — с затаенной досадой ответил Брент, — но все это давно устарело. Каждый когда–то таскал с собой подобные штуки, а потом, когда на Земле не осталось ни одного тихого места, все это пришлось запретить. Ты представь, какой получится хаос, если все мы будем такое носить!

Ирадна с сердитым видом отодвинулась от него.

– Ты всегда завидуешь тому, чего сам не умеешь делать. «Устарело, хаос»… А сам–то ты мне хоть что–нибудь подарил? Все, я ухожу. И не вздумай идти за мной!

Брент так и остался сидеть с разинутым ртом, ошеломленный ее бурной реакцией. Затем крикнул вдогонку:

– Эй, Ирадна, я не хотел… — Но девушка уже исчезла из виду.

Брент двинулся прочь от веселящейся в амфитеатре толпы. Настроение у него резко упало. Причина ее гневного взрыва была ясна. Все, что он ей сказал, ну, может быть, чересчур язвительно, было правдой, а нет ничего более раздражающего, чем правда. Подарок Джона – пусть искусный, но нисколько не оригинальный, интересный лишь потому, что сейчас такие уже не делают.

Но одна фраза Ирадны не давала ему покоя. А действительно, он хоть что–то ей когда–нибудь подарил? У него не было ничего, кроме картин, но сам он их не считал удачными. Да и Ирадна не проявляла к ним ни капельки интереса, хотя Брент не однажды предлагал ей самые лучшие. Трудно было объяснить даме сердца, что он вовсе не портретист и не будет даже пытаться ее нарисовать. Вот этого она ни за что не могла понять и сильно на юношу обижалась. Брента обычно вдохновляла природа, но он никогда не копировал то, что видел. Когда какая–нибудь из его картин бывала завершена (что время от времени случалось), ее название часто становилось единственным ключом к пониманию того, что послужило для картины толчком.

Вокруг по–прежнему гремела танцевальная музыка, Но Брент утратил к ней всякий интерес. Зрелище веселящихся людей стало ему почему–то невыносимо. Бренту захотелось выбраться из толпы, а единственное тихое место, о котором он вспомнил, находилось внизу у реки, за светящейся полосой мха, посаженного незадолго до праздника.

Он сидел у самой кромки воды, бросал в воду ветки и смотрел, как их уносит течением. Время от времени кто–нибудь проходил мимо, но гуляющие обычно шли парами и не замечали его. Брент бросал на них завистливые взгляды, мрачно размышляя над тем, что ничего–то у него в жизни не получается.

В конце концов, думал он, было бы даже к лучшему, если бы Ирадна выбрала не его, а Джона и Брент остался бы один на один со своим горем. Но она не выказывала ни малейших признаков того, что предпочитает одного другому. Может она просто развлекается за их счет, как считают некоторые тот же старый Йохан, к примеру. Хотя, возможно, она просто не в состоянии выбрать. Наверное, нужно, мрачно решил Брент, чтобы кто–то из них двоих совершил нечто действительно из ряда вон выходящее, чего другой повторить не сможет.

– Привет, — раздался тоненький голосок за спиной. Он обернулся и посмотрел через плечо. Маленькая девочка лет восьми смотрела на него, слегка склонив набок голову, как любопытный воробышек.

– Привет, — без энтузиазма откликнулся он. — Почему ты не смотришь, как танцуют?

– А почему ты не танцуешь? – тут же откликнулась она.

– Я устал, — сказал юноша, надеясь, что это покажется ей достойным предлогом. — И вообще, тебе не стоило бы тут бегать одной. Ты можешь заблудиться.

– Я и заблудилась, — радостно заявила она, усаживаясь на берег с ним рядом. — И мне это нравится.

«Интересно, из какой она деревни?» – подумал Брент. Хорошенькая девчушка, но выглядела бы гораздо лучше, если бы ее личико не было перемазано шоколадом. Похоже, его одиночеству наступил конец.

Она уставилась на него с той естественной прямотой, которая вызывает в людях смущение и которая уходит навеки, когда кончается детство.

– А я знаю, что с тобой, — внезапно сообщила она. – Вот как? – откликнулся Брент с вежливым скептицизмом.

– Ты влюблен!

Брент выронил из руки ветку, которую хотел бросить в реку, и повернулся, чтобы взглянуть на свою мучительницу.

Она смотрела на него с таким торжественным сочувствием на лице, что за секунду вся его мрачная жалость к себе самому испарилась в приступе смеха. Она, кажется, обиделась, и молодой человек быстро взял себя в руки.

– Как ты догадалась? – спросил он с нарочитой серьезностью.

– Я читала об этом, — восторженно сообщила она. – А однажды я видела пьесу, и там человек тоже пришел к реке и сидел ну совсем как ты, и потом он в нее прыгнул. В этот момент заиграла ужасно красивая музыка.

Брент задумчиво посмотрел на развитого не по годам ребенка и ощутил облегчение от того, что она не жила в их деревне.

– Извини, что не могу организовать музыку, — серьезно сказал он. — Но в любом случае речка здесь недостаточно глубока.

– Дальше она глубже, — объяснила девочка, — это только речка–ребенок, и она не вырастет, пока не выйдет из леса, Я видела из флайера.

– А что с ней делается потом? – спросил Брент, которого ни в малейшей степени не интересовал этот разговор, но он был благодарен за то, что тема его стала более отвлеченной. — Я полагаю, она впадает в море?

Девчушка издала недостойное маленькой леди возмущенное фырканье.

– Конечно нет, глупый. Все речки по эту сторону холмом впадают в Великое озеро. Оно такое же большое, как море, но настоящее море находится по другую сторону холмов.

Брент плохо разбирался в географических деталях своего нового местожительства, но понимал, что ребенок прав. Оман был менее чем в тридцати пяти километрах к северу, отделенный от них грядой невысоких холмов. В двухстах километрах от побережья лежало Великое озеро, дававшее жизнь землям, некогда бывшим пустыней до тех пор, пока инженеры–геологи не изменили сам континент.

Гениальный ребенок тем временем сооружал карту из прутиков и терпеливо передавал знания своему довольно тупому ученику.

– Мы вот здесь, — говорила она, — а здесь река и холмы, а озеро вон там, около твоей ноги. Море идет вот так. И я тебе скажу один секрет.

– Какой же?

– Никогда не догадаешься.

– Да, наверно, не догадаюсь.

Ее голос понизился до доверительного шепота:

– Если идти вдоль побережья – это недалеко отсюда, то придешь в Шастар.

Брент попытался принять потрясенный вид, но не сумел.

– Не думаю, чтобы ты о нем слышал! – воскликнула она, глубоко разочарованная.

– Извини, – ответил Брент, – я полагаю, это был город и, кажется, я про него где–то слышал, но ведь городов было так много – и Карфаген, и Чикаго, и Вавилон, и Берлин всех просто не запомнишь. И в любом случае их уже нет.

– Вот и не так. Шастар все еще здесь.

– Ну, некоторые из городов сохранились, и люди часто их посещают. Примерно в девятистах километрах от моего старого дома был когда–то довольно большой город, который назывался…

– Шастар не просто какой–то город, – таинственно перебила его девочка. – Мой дедушка рассказывал мне о нем он там бывал. Он вовсе не разрушен, и там полно чудесных вещей, которых больше ни у кого нет.

Брент внутренне улыбнулся. Покинутые города Земли были местами, о которых ходили легенды в течение многих веков. Прошло четыре… нет, почти пять тысяч лет с тех пор как Шастар был оставлен. Если здания в нем все еще стоят, что, конечно, вполне возможно, все ценное из них исчезло много веков назад. Наверное, дедушка придумывал всякие волшебные сказки, чтобы развлечь ребенка. Брент вполне понимал его.

Не чувствуя его скептицизма, девочка продолжала болтать. Брент только наполовину прислушивался к ее словам, вставляя вежливые «да», «нет» или «подумать только!». Внезапно наступила тишина.

Он поднял взгляд и увидел, что его собеседница с раздражением смотрит на просеку между деревьев.

– До свидания, — коротко сказала она. — Я должна спрятаться где–нибудь в другом месте – вон идет моя сестра.

Она исчезла так же внезапно, как и появилась. «Да, ее семье, должно быть, с ней нелегко», — решил Брент. Но в любом случае надо было отдать девочке должное – она развеяла его меланхолию.

Спустя несколько часов он осознал, что она сделала для него гораздо больше.

Саймон опирался на дверной косяк, наблюдая за проходящим мимо народом, когда к нему подошел Брент. Люди обычно изрядно ускоряли шаги, проходя мимо двери Саймона, потому что он славился неудержимой болтливостью, и если ему случалось заполучить жертву, то ей было уже не вырваться раньше чем через час. Крайне редко кто–нибудь заходил к нему добровольно, как это сейчас сделал Брент.

Беда Саймона состояла в том, что он обладал великолепным умом, но был слишком ленив, чтобы им пользоваться. Возможно, ему повезло бы больше, родись он в более энергичный век; а так, все, что он мог делать в Чалдисе, — это оттачивать свой ум за счет других, таким образом приобретая известность, но не популярность. Но он был совершенно незаменим, потому что являлся кладезем знаний.

– Саймон, — без предисловий начал Брент. — Я хочу узнать подробнее о местности, где мы живем. Карты почти ничего об этом не говорят – они слишком новые. Что было здесь раньше, в старые времена?

Саймон поскреб свою жесткую, как проволока, бороду.

– Не думаю, что между «сейчас» и «раньше» есть какие–то существенные различия. А какое время тебя интересует?

– Например, время городов.

– Ну, деревьев тогда было поменьше. Здесь, наверное находились сельскохозяйственные угодья, используемые для получения пищи. Ты видел машину, которую откопали, когда строили амфитеатр? Она, должно быть, очень старая – даже не электрическая.

– Да, — нетерпеливо ответил Брент, — я видел ее. Но расскажи мне о городах поблизости. Судя по карте, в нескольких сотнях километров к западу по побережью был город, называемый Шастар. Ты знаешь что–нибудь о нем?

– А, Шастар, — пробормотал Саймон; он явно тянул время. – Очень интересный город. Я думаю, у меня даже где–то есть картинка. Подожди минутку, я сейчас.

Он исчез в доме и появился лишь минут через пять. За это время он произвел широкий библиотечный поиск, хотя человек из книжных веков вряд ли догадался бы об этом по его действиям. Все знания, которыми располагал Чалдис, содержались в металлическом ящике метр на метр; он вмещал в атомарных моделях эквивалент миллиарда печатных томов. Почти все знания человечества и вся сохранившаяся литература скрывались здесь.

Это было не просто пассивное хранилище мудрости, при нем имелся и свой помощник–библиотекарь. Когда Саймон передал свое требование неутомимой машине, поиск пошел вглубь, слой за слоем, по почти бесконечной сети цепей. Потребовалась лишь доля секунды, чтобы найти нужную информацию, поскольку он сообщил название и примерную дату. Затем он расслабился, так как мысленные образы хлынули в его мозг под легким самогипнозом. Знания останутся при нем всего на несколько часов – вполне достаточно для его цели – и затем сотрутся. Саймон не имел никакого желания забивать свой организованный ум ненужными вещами, ведь для него вся история подъема и падения больших городов являлась лишь историческим эпизодом, не представляющим особой важности. Да, эпизод был интересным, но он принадлежал прошлому, которое исчезло безвозвратно. Брент по–прежнему терпеливо ждал, когда Саймон появился из дома с выражением мудрости на лице.

– Картинок я не нашел, — сообщил он, — видимо, жена опять устраивала уборку. Но я расскажу тебе то, что я смог вспомнить о Шастаре.

Брент устроился поудобнее; разговор, похоже, получился долгим.

– Шастар был одним из самых последних городов, построенных человеком. Ты, конечно, знаешь, что города появились в человеческой культуре довольно поздно – примерно двенадцать тысяч лет назад. Они занимали все более важное положение, и число их росло в течение нескольких тысяч лет, пока наконец в них не скопились миллионы людей. Нам очень трудно представить себе, что значит жить в местах, где одна сплошная пустыня из стекла и камня и ни травинки на километры вокруг. Но города были необходимы, прежде чем транспорт и система коммуникаций не сделались совершенными, — ведь людям приходилось жить рядом, чтобы выполнять всякие сложные операции по торговле и производству, от которых зависела их жизнь.

Огромные города начали исчезать тогда, когда воздушный транспорт стал универсальным. Угроза нападения в те далекие, варварские времена тоже стала причиной их расселения. Но в течение длительного периода…

– Я изучал историю того времени, — вставил Брент не вполне правдиво. — Я знаю все о…

– …в течение долгого времени оставалось еще много небольших городов, которые существовали скорее благодаря культурным, чем коммерческим связям. Население в них достигало нескольких тысяч, и они продержались еще несколько веков после падения городов–гигантов. Вот почему Оксфорд, Принстон и Гейдельберг все еще что–то значат для нас, тогда как города много крупнее их – просто ничего не значащие названия. Но даже малым городам был вынесем приговор, когда изобретение интегратора дало возможность любому самому малому сообществу производить без усилии все, что нужно для цивилизованной жизни.

Шастар построили тогда, когда технически уже не было никакой необходимости в городах, но раньше, чем люди осознали, что культура городов подходит к концу. Кажется, его задумали как произведение искусства, спроектировали как одно целое, и те, кто там жил, в основном были художниками в той или иной области. Но существование его длилось недолго; в конечном итоге жители покинули город.

Саймон внезапно умолк, словно задумался о тех далеких веках, когда люди открыли дорогу к звездам и мир разорвался надвое. По этой дороге ушел цвет человеческой расы, остались немногие; и поэтому казалось, что история на Земле подошла к концу. В течение тысячи лет изгнанники изредка возвращались в Солнечную систему, горя желанием рассказать о чужих солнцах, о далеких планетах и об огромной империи, которая однажды подчинит себе всю Галактику. Но существует препятствие, которое не может преодолеть ни один даже самый быстроходный корабль; и препятствие это встало между Землей и ее странствующими детьми: у них становилось все меньше и меньше общего. Оттого корабли прилетали все реже и реже, пока наконец интервал между их появлениями не достиг нескольких поколений. Саймон не слышал о прибытии кораблей в течение последних трехсот лет.

Редко когда приходилось подгонять его в разговоре, но Брент сказал:

– Меня больше интересует сам город, чем его история. Ты думаешь, он все еще стоит?

– Как раз к этому я и подхожу. — Саймон вздрогнул, отвлеченный от своих мыслей. — Конечно, город стоит; тогда строили надежно. Но могу я спросить, с чего это ты им вдруг заинтересовался? В тебе что, пробудилась тяга к археологии? О, думаю, я догадался, в чем дело.

Брент прекрасно знал, что бесполезно что–либо скрыть от профессионального болтуна, сующего нос в чужие дела, каким был Саймон.

– Я подумал, — попытался он оправдаться, — там могут еще оставаться какие–то интересные вещи, которые стоило бы отыскать, несмотря на то что прошло столько времени.

– Пожалуй, мне тоже следовало бы его как–нибудь посетить, — сказал Саймон с сомнением. — Город ведь совсем близко. Но как ты собираешься до него добираться? Флайер деревня тебе не выделит, а пешком туда не дойдешь, это заняло бы не меньше недели.

Однако именно это Брент и намеревался сделать – добраться до города пешком. И в течение последующих нескольких дней он всячески намекал соседям, что предпочитает ставить перед собой лишь такие задачи, осуществление которых связано с преодолением трудностей. То есть необходимость приходилось возвести в добродетель.

Приготовления Брента производились в атмосфере сугубой секретности. Он не хотел распространяться о своих планах: а вдруг кому–нибудь из тех, кто имеет право на пользование флайером, вздумается увидеть Шастар раньше его. Ведь нет ничего более унизительного, чем добраться до Шастара, затратив неделю пути, только ради того, чтобы увидеть приветствующего тебя соседа, у которого путешествие заняло всего десять минут.

С другой стороны, Бренту представлялось чрезвычайно важным, чтобы вся деревня и особенно Ирадна понимали, какие исключительные усилия он прилагает. Правду знал только Саймон, но он ворчливо согласился помалкивать. Брент надеялся, что ему удалось отвлечь внимание от своей настоящей цели благодаря его разговорам об области восточнее Чалдиса, где тоже находились несколько важных археологических реликвий.

Количество еды и снаряжения, необходимых для двух–трехнедельного путешествия, было поистине ошеломляющим, и первые же расчеты привели Брента в мрачное настроение. Он чуть было не предпринял попытку выпросить или взять взаймы флайер, но не было никакой гарантии, что просьба его будет удовлетворена, а отказ наверняка означал бы провал всего предприятия. Однако совершенно невозможно унести на себе все необходимое для путешествия.

Для любого человека, принадлежащего к менее автоматизированной эпохе, решение проблемы было бы абсолютно очевидно, но Брент пришел к такому решению не сразу. Летающие машины уничтожили все прочие виды сухопутного транспорта, кроме одного, самого старого и самого универсального из всех существующих, — а именно лошадей.

В Чалдисе было шесть лошадей – небольшое количество для поселения такого размера. В некоторых деревнях лошадей было больше, чем людей, но в той, где жил Брент, возможностей для верховой езды было мало. Сам Брент ездил верхом два или три раза в жизни, да и то понемногу.

Жеребец и пять кобыл находились в ведении Тригора, сварливого маленького человечка, у которого не осталось другого интереса в жизни, кроме животных. Он не принадлежал к самым выдающимся умам Чалдиса, но, казалось, был абсолютно счастлив, управляя частным зверинцем, в котором содержались собаки разных пород, пара бобров, несколько обезьян, львенок, два медведя, молодой крокодил и другие животные, которыми обычно принято восхищаться, не подходя к ним близко. Единственная неприятность, омрачавшая его безмятежную жизнь, состояла в том, что пока ему не удалось приобрести слона.

Тригор, когда к нему подошел Брент, стоял, облокотившись на ворота загона. С ним разговаривал незнакомец, который был представлен Бренту как любитель лошадей из соседней деревни. Сходство между этими двумя людьми, от манеры одеваться до выражения лиц, делало подобное представление совершенно ненужным.

Человек всегда чувствует неуверенность в присутствии специалиста своего дела, поэтому Брент обрисовал свою проблему довольно робко. Тригор серьезно выслушал его и долго молчал, прежде чем ответить.

– Любая подойдет, если знать, как с ними управляться, — медленно сказал он, показывая большим пальцем в сторону кобыл. Тригор с сомнением оглядел Брента. — Они, знаешь ли, как люди: если невзлюбят тебя, то с ними уже ничего не поделаешь.

– Это точно, — эхом откликнулся незнакомец с явным удовольствием.

– А вы научите меня, как с ними управляться?

– Может, да, а может, нет. Я помню одного паренька вроде тебя, он тоже хотел выучиться ездить верхом. Так лошади просто не подпускали его к себе. Не подпускали, и все тут. Он им не понравился.

– Лошади умеют разбираться в людях, — мрачно изрек второй лошадник.

– Это верно, — согласился Тригор, — ты должен их чувствовать. Тогда тебе не о чем беспокоиться.

Брент подумал, что в бесчувственных машинах преимуществ, пожалуй, побольше.

– Я не хочу ехать верхом, — решительно объяснил он. Я хочу, чтобы лошадь везла мое снаряжение. Или против этого она тоже станет возражать?

Его тонкий сарказм остался незамеченным. Тригор торжественно кивнул.

– С этим проблем не возникнет, — заверил он, — все они позволят вести себя в поводу – все, кроме Маргаритки, вот так. Ее–то ни за что не заставишь.

– Тогда, как вы думаете, не могу ли я взять на время одну из… ну, наиболее сговорчивых?

Тригор неуверенно переминался с ноги на ногу, раздираемый двумя противоречивыми желаниями. Ему было приятно, что кому–то понадобились его любимые животные, но он беспокоился, как бы им не причинили вреда. Любой ущерб нанесенный Бренту, имел гораздо меньшее значение.

– Ну, — начал он с сомнением, — сейчас это не слишком–то удобно…

Брент внимательнее посмотрел на кобыл и понял почему. Только одну из них сопровождал жеребенок, но было очевидно, что эта несправедливость скоро будет исправлена. Вот и еще одно осложнение, которого он не предусмотрел.

– Сколько времени ты будешь отсутствовать? – спросил Тригор.

– Самое большее, три недели, а скорее, уложусь в две.

Тригор быстро произвел в уме какие–то гинекологические подсчеты.

– Тогда ты можешь взять Солнышко, — заключил он, — С ней у тебя не будет проблем. Это самое покладистое животное из всех, что у меня когда–либо жили.

– Большое вам спасибо, — сказал Брент. — Я обещаю, что с ней все будет в порядке. Вы не могли бы нас представить друг другу?

– Не понимаю, почему я должен это делать? – добродушно ворчал Джон, подвешивая корзины к лоснящимся бокам Солнышка. — Тем более я даже не знаю, куда ты собрался и зачем.

Брент не мог ответить на последний вопрос, даже если бы хотел. В те моменты, когда к нему возвращалась способность разумно мыслить, он понимал, что ничего ценного он в Шастаре не найдет. На самом деле, трудно придумать что–нибудь, чего у людей теперь нет или чего бы они мгновенно не получили, если бы захотели. Само путешествие должно стать доказательством – самым убедительным, какое он только придумать, — его любви к Ирадне.

На нее, без сомнения, произвела впечатление его подготовка, а он уж постарался подчеркнуть те опасности, с которыми ему придется встретиться по дороге. Ночлег под открытым небом, простая, однообразная пища, опасность заблудиться и сгинуть по пути навсегда. Ну и дикие, кровожадные звери, живущие среди холмов и в лесу.

Старый Йохан, которому было плевать на традиции предков протестовал, считая, что недостойно приличному кузнецу иметь дело с таким пережитком первобытных времен, как лошадь. За это Солнышко слегка его укусила, выбрав удобный момент, когда Йохан наклонился, чтобы осмотреть ее копыта. Кузнец быстро приладил к сбруе целый набор корзин, куда Брент мог поместить все необходимое для путешествия – даже свои рисовальные принадлежности, с которыми он решительно отказался расстаться. Тригор тоже не остался в стороне и дал совет по поводу некоторых технических элементов упряжи.

Ранним утром все было готово к путешествию. Брент намеревался отправиться в путь как можно более скромно и слегка огорчился, когда на самом деле все так и вышло. Провожать его пришли только Джон и Ирадна.

В задумчивой тишине они добрались до конца деревни и перешли реку по изящному металлическому мосту. Затем Джон сказал с притворной ворчливостью:

– Не вздумай там сломать свою глупую шею, — пожал ему руку и ушел, оставив наедине с Ирадной. Это был очень великодушный поступок, и Брент оценил его.

Пользуясь тем, что хозяин занят, Солнышко принялась щипать травку на берегу. Брент неуклюже переступал с ноги на ногу, затем сказал не вполне искренне:

– Ну, мне, наверное, пора.

– Долго тебя не будет? – спросила Ирадна. Подарка Джона на шее у нее не было – возможно, он ей уже надоел. Брент вначале искренне понадеялся на это, но потом осознан, что вот так же быстро она может потерять интерес к любой вещи, которую он принесет для нее.

– Недели две, если все пойдет хорошо, — мрачно ответил он.

– Будь осторожен, — сказала она довольно легкомысленным тоном, — и не делай ничего опрометчивого.

– Я постараюсь, — заверил Брент, все еще не решаясь двинуться, — но иногда человек должен рисковать.

Бессвязный разговор мог тянуться бесконечно, но Солнышко решительно положила ему предел. Рука Брента с привязанным к ней поводком ощутила резкий рывок, и его потащило вперед. Юноша восстановил равновесие и собрался помахать Ирадне на прощание рукой, но та сама подбежала к нему, крепко поцеловала и исчезла в направлении деревни быстрее, чем он успел опомниться.

Она перешла на медленный шаг, когда Брент был уже далеко. Она могла вернуться, догнать его, но не стала этого делать. Странное, торжественное чувство, неуместное этим солнечным весенним утром, нахлынуло на нее. Очень приятно быть любимой, но в этом есть свои недостатки, если не думать только о настоящем моменте. На короткий миг Ирадна задумалась, справедливо ли она поступает по отношению к Джону, к Бренту, даже к себе самой. Ведь когда–то придется принять решение – его нельзя откладывать вечно. И все–таки она никак не могла решить, кого из юношей предпочитает, – и вообще, любит ли она кого–то из них.

Никто пока что не объяснил ей, а сама она еще не открыла для себя того факта, что, если задаешься вопросом – на самом ли деле ты влюблен или нет, — ответ будет всегда отрицательным.

За Чалдисом лес простирался на девять километров к востоку, затем переходил в огромную равнину протяженностью на весь континент. Шесть тысяч лет назад эта земля была одной из самых больших пустынь в мире, и ее благоустройство стало одним из первых достижений атомного века.

Брент намеревался двигаться на восток, пока не кончится лес, а затем повернуть на север, к нагорью. Согласно картам, когда–то гряду холмов пересекала дорога, связывая все города на побережье в одну цепочку, которая заканчивалась Шастаром. Было бы очень удобно следовать по этому пути, но Брент сомневался, что дорога вообще сохранилась.

Он держался ближе к реке, надеясь, что она не изменила свое русло с тех пор, как были созданы карты. Река служила ему и проводником, и дорогой через лес, а когда деревья росли слишком густо, они с Солнышком всегда могли брести по мелководью. Лошадь не возражала против выбранного Брентом маршрута, к тому же здесь не было травы, которая могла бы отвлечь ее, и почти без понуканий она мерно трусила вперед.

После полудня лес стал редеть и вскоре остался позади. Брент вышел на открытую равнину.

Он сверился картой и заметил, что с тех пор, как она была составлена деревня сдвинулась на огромное расстояние к востоку. Но существовал проторенный путь на север, к низким холмам и дороге, которая вдоль них пролегала в древности и к которой он намеревался добраться к вечеру.

В этот момент возникли первые непредвиденные трудности технического характера. Солнышко, обнаружив вокруг весьма аппетитную траву, не могла воспротивиться желанию останавливаться через каждые три–четыре шага, чтобы перекусить. Брент был привязан к ее уздечке весьма коротким поводком, поэтому рывок в результате каждой остановки едва не выдергивал его руку из плеча. Тогда он удлинил поводок, но это лишь ухудшило дело, так как Брент вовсе потерял контроль над сотрудницей.

Брент животных любил, но вскоре ему стало ясно, что Солнышко просто злоупотребляет его мягким характером, Он терпел такое с километр, а затем направился к дереву, у которого были особенно тонкие и гибкие ветви. Солнышко осторожно, краем влажного карего глаза наблюдала, как Брент срезает тонкий упругий прут и напоказ затыкает ею за пояс. Затем она двинулась в путь с такой прытью, что он едва за ней успевал.

Как Тригор и говорил, она и вправду была потрясающе умным животным.

Холмистая гряда, к которой Брент направлялся, высотой была метров в семьдесят, с длинными, пологими склонами, Но на пути к вершине гряды оказалось множество мелкий холмиков и лощинок, которые приходилось преодолевать; поэтому солнце уже совсем клонилось к закату, когда они добрались доверху. На юге Брент увидел лес, который они не давно пересекли. Где–то там, в гуще деревьев, скрывался Чалдис, хотя юноша не мог сказать с точностью, в каком именно месте лежит деревня. Он с удивлением обнаружил, что не видит никаких следов большой просеки, сделанной людьми. К юго–востоку равнина простиралась, докуда видит глаз, ровное море травы кое–где разнообразили маленькие рощицы деревьев. На горизонте Брент увидел крошечные перемещающиеся точки и подумал, что там движется большое стадо диких животных.

На севере лежало море, примерно в восемнадцати километрах вниз по длинному пологому склону. Оно казалось почти черным в свете заходящего солнца, и только на мелких, будто нарисованных волнах поблескивали ниточки пены.

До наступления темноты Брент нашел защищенную от ветра лощину, привязал Солнышко к кусту и разбил маленькую палатку, которую старый Йохан специально соорудил для его похода. В теории, поставить палатку – операция проще некуда, но, как и множество людей до него, Брент неожиданно обнаружил, что она требует изрядной выдержки и умения. Наконец все было сделано, и он устроился на ночь.

Существуют вещи, которые не постигнешь умом, но которым учатся на печальном опыте. Кто б мог подумать, что лежащее тело человека настолько чувствительно к едва заметному уклону почвы, на которой разбита палатка? Еще более неприятными оказались резкие температурные колебания в голове и в ногах палатки, вызванные, по–видимому, сквозняками. Брент мог вынести постепенную смену температуры, но эти непредсказуемые изменения раздражали его до безумия.

Он раз десять пробуждался от тревожного сна, а может быть, ему только казалось, что десять, но к рассвету настроение Брента упало до нулевой отметки. Он чувствовал себя окоченевшим, несчастным, тело его затекло. Было такое чувство, что он не спал дней пять или шесть, и предложи ему кто сейчас отказаться от этого предприятия, он бы наверняка согласился. Он был готов – и даже с охотой – встретиться с опасностями на пути завоевания любви; но то, с чем он столкнулся в пути, было другое дело.

Неудобство ночлега вскоре забылось благодаря очарованию нового дня. Здесь, на холмах, воздух казался свежим с привкусом соли – из–за ветра, дующего со стороны моря. Каждая травинка вокруг была густо усыпана капельками росы, но скоро роса исчезла, высушенная встающим солнцем. Как хорошо жить на свете – особенно когда молод. И вдвойне лучше – когда ты еще и влюблен.

Они набрели на дорогу довольно быстро, практически только начав дневной переход. Брент не замечал ее раньше потому что она шла ниже по склону, обращенному к морю, а он ожидал увидеть ее на вершине холмов. Дорога была в превосходном состоянии – казалось, прошедшие тысячелетия нисколько ее не тронули. Природа тщетно пыталась стереть ее у себя с лица; слои почвы, которые изредка покрывали дорогу, смывались и сметались ее же, природы, слугами ветром и дождем. Огромной сплошной лентой, окаймляя море на протяжении почти двух тысяч километров, дорога по–прежнему соединяла города, любимые когда–то человеком и оставленные им в далекие времена.

Это была одна из величайших дорог мира. В древности она служила тропой, по которой дикие племена добирались к морю, чтобы обмениваться товарами с хитрыми ясноглазыми пришельцами из чужих земель. Затем у дороги появились новые, более обстоятельные хозяева; солдаты могущественной империи выровняли и вытесали дорогу среди холмов так искусно, что направление, которое они ей дали, осталось неизменным на протяжении многих веков. Они вымостили дорогу камнем, чтобы их непобедимые армии могли двигаться по ней быстрее любых других на земле; и именно по этой дороге их легионы молниеносно перемещались по велению великого города, чье имя они носили. Веками позднее этот город в свой последний час призвал их домой – и дорога осталась пустынной на пятьсот лет.

Потом были другие войны; под знаменами с изображением полумесяца и с именем Пророка на устах армии отправлялись на запад завоевывать христианский мир. Еще позднее, спустя несколько веков, здесь произошло последнее и величайшее из сражений, определивших исход войны, когда в пустыне сшиблись насмерть стальные монстры и с неба падала дождем смерть.

Центурионы, паладины, бронированные дивизии, даже сама пустыня – все исчезло. Но дорога осталась – самое причное из всех человеческих творений. Много веков несла она свою ношу; а теперь на всей ее тысячекилометровой ленте не было ни одного путника, кроме Брента и его лошади.

Брент шел по дороге три дня, все время видя рядом с собой море. Он привык к невеликим трудностям кочевой жизни и даже ночные неудобства теперь ему не столь досаждали. Погода стояла превосходная, теплые дни и мягкие ночи, — но их тонкое очарование подходило к концу.

Вечером четвертого дня он рассчитал, что находится меньше чем в десяти километрах от Шастара. Дорога отвернула от побережья, огибая большой мыс, выступающий далеко в море. За ним лежала защищенная бухта, на берегах которой был расположен город; дорога обходила возвышенность и огромной плавной дугой спускалась к северу с холмов прямо к Шастару.

Ближе к сумеркам Бренту стало ясно, что он зря надеется увидеть цель своего путешествия в этот же день. Погода портилась, и на западе быстро собирались густые, мрачные тучи. Теперь он двигался в гору – дорога медленно пошла на подъем и последний кряж миновал уже при сильном штормовом ветре. Он устроил бы здесь на ночь привал, если бы смог найти защищенное место, но холм выглядел абсолютно голым, и ничего другого не оставалось, кроме как с трудом продолжать путь.

Далеко впереди, на самой вершине холма, вырисовывался какой–то темный силуэт на фоне грозового неба. Надежда, что он может оказаться убежищем, гнала Брента вперед. Солнышко, опустив голову против ветра, упорно шагала с ним рядом.

До вершины оставалось примерно с километр, когда начался дождь; сперва одиночные крупные капли, а потом сплошные потоки. Ничего не было видно дальше чем на несколько шагов, даже когда удавалось открыть глаза под секущими дождевыми струями. Брент уже настолько промок, что находил даже какое–то мазохистское удовольствие в состоянии, которое он испытывал. Но чисто физическая борьба с ураганом быстро его утомила.

Казалось, прошли века, пока дорога снова сделалась ровной и он понял, что достиг вершины. Брент напряг в темноте глаза и разглядел невдалеке, впереди, огромную темную фигуру, которую до этого он принимал за строение.

Дождь стал слабеть, когда юноша приблизился к непонятному объекту, тучи над головой поредели, пропуская последние угасающие лучи солнца с запада. Света было достаточно чтобы Брент увидел, что перед ним находится вовсе не здание а огромный каменный зверь, разлегшийся на вершине холма и смотрящий в море. У Брента не было времени рассмотреть загадочное существо повнимательнее, он поспешил поставить рядом палатку, воспользовавшись чудовищем как укрытием, защищавшим ее от ветра.

Уже совсем стемнело, когда Бренту удалось обсохнуть и приготовить еду. Некоторое время он отдыхал в своем маленьком теплом оазисе, испытывая состояние блаженной усталости, которая приходит после тяжелого и успешною труда. Затем он заставил себя встать, взял фонарик и вышел в ночь.

Шторм разметал тучи, и в небе блистали звезды. На западе серп луны шел прямо по следам солнца. На севере Брент ощущал недремлющую стихию моря. Внизу в темноте лежал Шастар волны набегали на его каменные причалы, но как юноша ни напрягал зрение, так ничего и не разглядел.

Брент двинулся вдоль гигантской статуи, фонариком освещая камень. Поверхность его казалась гладкой, без стыков или каких–либо швов, и, хотя время выбелило ее и местами покрыло пятнами, следов разрушений не наблюдалось. Возраст изваяния определить было невозможно; статуя могла оказаться старше Шастара, а возможно, ее установили несколько веков назад.

Резкий бело–голубой луч фонаря скользил по блестящим бокам каменного животного и наконец упал на огромную спокойную морду и остановившиеся глаза. Можно было назвать эту морду лицом – мало того, лицом человеческим, но больше слов, чтобы его описать, у Брента не находилось. Ни женское, ни мужское, оно казалось совершенно равнодушным к страстям людей; затем Брент разглядел, что за многие века бури и ураганы оставили на нем свои неизгладимые следы. Бесчисленные капли дождя проделали борозды на его каменных щеках, и складывалось ощущение, что в них застыли крупные слезы – слезы по городу, чье рождение и смерть были теперь одинаково далеки.

Брент так устал, что, когда проснулся, солнце уже поднялось высоко. Юноша полежал с минуту в льющемся сквозь стенки палатки полусвете, приходя в себя и вспоминая, где он. Затем встал на ноги и, моргая, вышел на свет, прикрывая рукой глаза от ослепляющего сияния.

Сфинкс выглядел меньше, чем ночью, хотя все равно производил сильное впечатление. Брент увидел, что он выкрашен в богатые осенние золотые тона, какими не обладает ни один камень в природе. Из этого юноша заключил, что Сфинкс не принадлежит, как он подозревал раньше, к какой–либо доисторической культуре. Он был создан с помощью науки из какого–то непостижимо прочного синтетического вещества, и Брент догадывался, что время его рождения лежит где–то между днем нынешним и временем, когда древними скульпторами, вдохновленными знаменитым мифом, был изваян оригинал.

Медленно, словно опасаясь того, что может увидеть, Брент повернулся к Сфинксу спиной и взглянул на север. Холм у его ног понижался, и дорога тянулась к морю. А там, на ее конце, лежал Шастар.

Город был освещен солнцем, блестел и переливался разноцветными красками. Время, казалось, не тронуло просторные здания по обеим сторонам просторных улиц. Широкая лента мрамора, окаймлявшая бухту, также хорошо сохранилась; парки и сады хотя и заросли сорняками, пока что не стали джунглями. Город вытянулся по линии бухты на три–четыре километра и где–то еще на два километра уходил от побережья на материк – по стандартам прошлого он действительно был довольно мал. Но Бренту он казался огромным, а лабиринт улиц и площадей до невозможности сложным. Затем он начал понимать подчеркнутую симметрию проекта, рассмотрел основные магистрали и увидел искусство, с которым строители сумели избежать как монотонности, так и диссонанса.

Брент долго стоял на вершине холма, думая о том чуде, которое развернулось перед его глазами. Он был один на фоне величественного пейзажа, крошечная фигурка, робкая и потерянная, перед достижениями исполинов прошлого. Ощущение истории, вид протяженного пространства холма, над благоустройством которого человек трудился более миллиона лет, ошеломляли. В этот момент Бренту казалось, что он обозревает скорее Время, а не Пространство, и в ушах его шелестит ветер вечности, точно так же, как он звучал для кого–то в прошлом.

Солньшко, похоже очень нервничала, когда они подошли к окраине города. Она никода в жизни не видела ничего подобного, и Брент не мог не разделять ее беспокойства. Даже человек, совсем лишенный воображения, почувствует что–то зловещее в домах, пустующих столетиями, — а дома Шастора пустовали добрую четверть десятка тысячелетий.

Дорога шла прямо, как стрела, между двух высоких колонн белого металла; как и Сфинкс, они выглядели потускневшими, но не разрушенными. Брент и Солнышко прошли мимо этих молчаливых стражей и оказались перед длинным низким зданием, которое, должно быть, являлось чем–то вроде пропускного пункта для приезжающих в город гостей.

На расстоянии казалось что Шастар оставлен только вчера, но сейчас, вблизи, Брент видел тысячи следов запустения. Цветной камень зданий был испятнан паутиной времени, окна напоминали пустые глазницы черепа, кое–где в них непостижимым образом сохранились даже осколки стекла.

Брент привязал лошадь у низкого здания за колоннами и направился к его входу по булыжникам и густой пыли. Двери на месте не оказалось, если она вообще когда–нибудь здесь была, и он прошел через высокий арочный проем в холл, который, казалось, протянулся по всей длине здания. Через равные промежутки располагались проходы в соседние помещения, а прямо перед ним широкий пролет лестницы вел на второй этаж.

Изучение здания заняло почти час, и когда он вышел, то почувствовал бесконечную подавленность. Его тщательное расследование абсолютно ни к чему не привело. Все комнаты, огромные и маленькие, были абсолютно пустыми. Он чувствовал себя муравьем, ползающим между костей дочиста обглоданного скелета.

На солнце дух его слегка взбодрился. Здание, которое он осматривал, возможно было чем–то вроде административного офиса и не хранило в своих стенах ничего, кроме бумаг и информации в памяти машин. Где–нибудь в другом месте все сложится по–иному. Но все равно громадность предстоящего поиска устрашала его.

Брент медленно ступал по широким проспектам, восхищаясь фасадами домов, возвышающихся по обеим сторонам. Ближе к центру Брент увидел один из многочисленных городских парков. Парк невероятно зарос сорняками и кустарником, но кое–где еще просвечивали поляны с травой, и он решил оставить Солнышко пастись на одной из них, самому же продолжить поиск. Вряд ли лошади вздумается куда–то уйти, раз здесь столько еды.

В парке было спокойно, и на некоторое время Брент ощутил полное нежелание уходить отсюда и окунаться в пустыню брошенного города. Растения здесь сильно отличались от всех, что Брент видел раньше, — дикие потомки тех, которые жители Шастара выращивали и лелеяли много веков назад. Вот так, стоя среди высокой травы и незнакомых цветов, Брент услышал в застывшей утренней тишине звук, который теперь всегда будет связан для него с Шастаром. Звук шел со стороны моря, и хотя Брент никогда в жизни не встречал его раньше, в сердце вспыхнуло чувство болезненного узнавания. Да это же морские чайки печально перекликаются над волнами.

Совершенно очевидно, что потребуется много дней, что бы даже поверхностно осмотреть город, и первым делом для этого надо найти место для жилья. Брент провел несколько часов в поисках какого–нибудь жилого района, прежде чем до него стало доходить: что–то в этом Шастаре не так. Все здания, которые он осматривал, были предназначены для работы, развлечений и тому подобного; но ни одно не предназначалось для жилья. Ответ на загадку пришел не сразу. Когда он разобрался в городской планировке, то заметил, что почти везде на пересечении улиц стоят низкие одноэтажные строения примерно одинаковой формы. Они были круглыми или овальными и имели много входов и выходов, располагающихся с разных сторон. Когда Брент вошел в одно из таких строений, то оказался перед рядом больших металлических ворот, каждые из которых были снабжены вертикальным рядом индикаторных ламп. И тогда он понял, где жили люди Шастара.

Сперва идея подземных домов показалась ему отвратительной. Затем он справился с предубежденностью против этого и понял, что такое решение было столь же разумным, сколь и неизбежным. Исчезла необходимость загромождать поверхность и закрывать солнечный свет зданиями, построенными ради сна и принятия пищи. Спрятав эти помещения под землю, жители Шастара смогли построить благородный и просторный город – и одновременно сделать город таким компактным и небольшим, что всего его можно пройти из конца в конец за какой–то час.

Лифты, конечно, не работали, но существовали аварийные лестницы, винтообразно уходящие в темноту. Когда–то весь этот подземный мир наверняка был ярко освещен, но сейчас Брент заколебался, прежде чем начал спускаться по ступенькам. У него имелся фонарик, но он никогда до этого не бывал в подземельях и ужасно боялся заблудиться в их глубине. Все же, пожав плечами, он стал спускаться; в конце концов, если принять элементарные меры предосторожности, то опасности можно избежать – существуют сотни других выходов, даже если он и заблудится.

Брент спустился на первый уровень и оказался в длинном широком коридоре, простирающемся так далеко, насколько хватало луча фонарика. По обе стороны шли ряды пронумерованных дверей, и Брент миновал их не меньше десятка, пока наконец нашел одну открытую. Медленно, почти благоговейно, он вошел в маленькое помещение, которое некогда служило кому–то домом.

Апартаменты выглядели чистыми и прибранными, потому что грязи и пыли было неоткуда взяться. Мебель в этих удивительно пропорциональных комнатах отсутствовала; ничего ценного жившие в этих комнатах не оставили, что было неудивительно при неторопливом, длиной в век, исходе. Некоторые приспособления все еще пребывали на положенных им местах; прибор доставки пищи с циферблатом набора был сильно похож на тот, что находился дома у Брента и вид его почти притупил ощущение прошедших веков. Диск все еще поворачивался, хотя и с трудом, и Брент нисколько не удивился бы, увидев еду, появившуюся в камере материализации.

Брент исследовал еще несколько таких помещений, прежде чем поднялся на поверхность. Хотя он не нашел ничего ценного, но ощутил все возрастающее чувство родства по отношению к людям, которые когда–то здесь жили. Однако он по прежнему считал, что они были ниже уровнем потому что жизнь в городе – как бы прекрасен, как бы блестяще спроектирован он ни был – для него, Брента, являлась символом варварства.

В последнем помещении он увидел ярко раскрашенную комнату с фресками на стенах, изображающими животных. Картины были полны прихотливого юмора, который наверняка радовал сердца детей, для которых они и были созданы. Брент рассматривал их с интересом, потому что это были первые произведения изобразительного искусства с которыми он столкнулся в Шастаре. Он уже собирался уходить, когда обнаружил кучку пыли в углу и, наклонившись, чтобы рассмотреть получше, понял, что перед ним остатки куклы. Ничего не сохранилось, кроме несколько цветных пуговиц, рассыпавшихся в пыль у него в руках, лишь только он к ним притронулся. Интересно, подумал Брент, почему эта печальная маленькая реликвия была брошена здесь хозяйкой? Затем он на цыпочках вышел и поднялся на поверхность, к пустынным, залитым солнцем улицам. Больше он не стал спускаться в подземный город.

Ближе к вечеру он заглянул в парк – убедиться, что Солнышком все в порядке, – и приготовился провести ночь в одном из многочисленных маленьких зданий, разбросанных среди кустов и деревьев. Здесь, окруженный зеленью, Брент вполне мог себе представить, что опять вернулся домой. Он спал лучше, чем за все время пути с тех пор, как покинул Чалдис, и в первый раз за много дней его мысли перед сном были не об Ирадне. Магия Шастара уже подействовала на Брента; мысль о бесконечно сложных путях развития цивилизации – той самой цивилизации, которую, как раньше ему казалось, он презирал, – повлияла на него гораздо скорее, чем он мог вообразить. Чем дольше он оставался в городе, тем больше отдалялся от него тот наивный самоуверенный юноша, который вошел сюда всего несколько часов назад.

Второй день укрепил впечатления первого. Шастар не умер в течение года или даже в течение жизни одного поколения. Люди медленно покидали его, когда новая – и однако какая старая! – модель общества стала развиваться и человечество вернулось в холмы и леса. Они ничего не оставили, кроме этих мраморных памятников тому образу жизни, который ушел навсегда. Даже если что–нибудь ценное и оставалось, тысячи любопытных исследователей, появлявшихся здесь в течение прошедших пятидесяти веков, давно забрали все это. Брент обнаружил много следов своих предшественников; их имена были высечены на стенах повсюду – должно быть, желанию хоть как–то увековечить себя в веках люди не в силах противиться.

Наконец, утомленный бесплодными поисками, он вышел на берег моря и уселся на широкой каменной стене волнореза. Море, лежащее в паре метров под ним, выглядело совершенно спокойным и лазурно–голубым. Оно было таким тихим и чистым, что юноша видел рыб, проплывающих в глубине, а в одном месте сумел разглядеть обломок затонувшего судна, лежащего на боку и обросшего водорослями, которые развевались в воде, словно длинные зеленые волосы. Он знал, что бывают дни, когда волны с грохотом обрушиваются на каменные причалы, потому что широкий парапет за ними был устлан толстым ковром камушков и ракушек, принесенных сюда штормами.

Спокойствие морского пейзажа, преподающего наглядный урок тщеты человеческих устремлений, унесло ощущения разочарования и поражения. Хотя Шастар не дал ему ничего материального ценного, Брент не жалел о своем путешествии. Сидя здесь, на волнорезе, повернувшись к суше спиной и глядя на слепящую голубизну моря, он почувствовал себя свободных от всех проблем. Прошлое вспоминалось без боли, и он с бесстрастным любопытство, взирал на сердечную тревогу, что томила его последние месяцы.

Брент прошел немного вдоль моря, затем повернул к городу. Неожиданно он оказался перед большим круглым зданием с крышей, сделанной в виде купола из какого–то полупрозрачного материала. Без особого интереса он пробежался взглядом по зданию, решив, что это еще один театр или концертный зал. Юноша хотел пройти мимо, когда какая–то непонятная сила заставила его подойти к зданию и устремиться в дверной проем.

Внутри здания свет проходил через потолок почти беспрепятственно, Бренту даже показалось, что он все еще на открытом воздухе. Все здание было разделено на многочисленные просторные залы, назначение которых он осознал с внезапным приливом волнения. Предательские, лишенные цветного своего наполнения четырехугольники рам на стенах говорили о том, что стены когда–то украшали картины, возможно, какие–то из картин где–нибудь и остались, и было бы интересно увидеть, что мог предложить Шастар в области серьезного искусства. Брент, все еще с сознанием своего превосходства, не ожидал особенных впечатлении, и вдруг…

Вдруг – сияние красок по всей огромной стене, сразившее его наповал. На минуту он неподвижно застыл в дверном проеме, не в состоянии целиком охватить картину глазами и осознать значение увиденного. Затем, медленно начал вглядываться в детали огромной и сложной фрески, которая была перед ним.

Почти тридцать метров длиной, она была, безусловно, самой прекрасной вещью, которую Брент видел за свою жизнь. Шастар ошеломил и потряс его, но трагедия города странным образом не тронула юношу. Но эта фреска ударила его прямо в сердце – она говорила на понятном языке, и пока он ее разглядывал, последние остатки снисходительного отношения к прошлому разлетелись, как листья во время бури. Взгляд Брента перемешался по фреске со все возрастающим вниманием. Слева виднелось море, такое же глубокое синее, как здесь, в Шастаре, и по его поверхности плыли какие–то странные суда, приводимые в движение несколькими рядами весел и ветром, раздувающим паруса. Суда двигались к далекой земле. Настенная роспись включала в себя не только преодоленные по воде километры, но и прошедшие за время плавания дни; вот сцена, где суда достигают берега, и на широкой равнине лагерем становятся войска; при этом палатки, знамена и колесницы кажутся крошечными по сравнению со стенами осажденного города–крепости. Взгляд зрителя сам собой скользил по крепостным стенам и останавливался на женщине, стоявшей на вершине стены и смотревшей вниз, на готовящиеся к приступу войска, пересекшие ради нее морские просторы.

Женщина наклонилась вперед, и ее пляшущие на ветру волосы светятся золотым ореолом. На лице женщины застыла печаль, такая глубокая, что ее нельзя передать словами, но печаль не портила неправдоподобную красоту лица – красоту, настолько заворожившую Брента, что он долго не мог оторвать от женщины взгляда. Когда ему это наконец удалось, юноша проследил, куда она смотрит, и увидел нескольких воинов в тени под стеной. Они собрались вокруг чего–то, изображенного настолько условно, что Бренту понадобилось время, чтобы понять, что там такое. Это был большой деревянный конь установленный на катках. Не проявив к коню особого интереса, Брент снова перевел на одинокую фигуру на стене, которая, как он уже догадался и была тем центральным стержнем, вокруг которого разворачивался сюжет. Центральным, потому что взгляд зрителя, передвигаясь по пространству картины, потихоньку перемещался в будущее и находил ту же крепость, только уже разрушенную, видел дым над горящим городом и флот, который возвращался домой, выполнив свою миссию.

Брент покинул здание только тогда, когда света стало настолько мало, что глаза уже ничего не видели. Раз за разом он внимательно изучал картину, затем некоторое время тщетно искал подпись художника. Но ни подписи, ни названия не было и, возможно не существовало никогда. История, рассказанная на картине, была, должно быть, слишком известна и не нуждалась в пояснениях. Однако на стене рядом кто–то из предыдущих посетителей Шастара нацарапал стихотворные строки:

Вот этот лик, что тысячи судов.

Гнал в дальний путь, что башни Илиона.

Безверхие сжег некогда дотла![13].

Илион! Какое странное, какое волшебное имя! Но, увы, Бренту оно ничего не говорило. Принадлежит ли это имя истории или мифологии, спрашивал он себя, не зная, что до него много других людей задавали тот же самый вопрос.

Когда юноша вышел в светящиеся сумерки, у него перед глазами все еще стояла эта печальная, неземная красота. Наверное, не будь он художником и не имей такую восприимчивую натуру, впечатление не было бы настолько ошеломляющим. Но ведь неизвестный мастер именно этого и добивался – чтобы, подобно Фениксу, из затухающих углей великой легенды в человеке возродилось чувство прекрасного. Мастер сумел запечатлеть и сохранить для будущих веков красоту, служить которой было единственной целью и оправданием жизни.

Брент долго сидел под звездами, смотрел, как месяц скрывается за домами, и мучился над вопросами, на которые он никогда не сможет найти ответа. Остальные картины галереи ушли, рассеялись без следа не только по всей земле, но и по всей Вселенной. Можно ли было сравнить их с единственной гениальной работой, которая теперь навечно представляет искусство Шастара?

Всю ночь ему снились странные сны, и, едва рассвело, Брент вернулся в музей. В его мозгу возник план; он был на столько диким и амбициозным, что поначалу Брент не воспринимал его как нечто серьезное, но затем мнение его из менилось. Почти неохотно он установил маленький складной мольберт и приготовил краски. Раз он нашел в Шастаре вещь, которая была и редкостной, и прекрасной, то, может быть, у него хватит умения унести хоть слабое ее отражение назад в Чалдис.

Конечно, невозможно было скопировать больше, чем фрагмент огромного полотна, но проблема выбора не стояла. Он ни разу не рисовал портрета Ирадны, но теперь он изобразит женщину, которая если когда–то и существовала, то давным–давно обратилась в прах.

Несколько раз он останавливался, чтобы обдумать противоречие, и наконец понял, что разрешил его. Ирадну он не рисовал потому, что сомневался в своем умении и боялся ее критики. Здесь, сказал себе Брент, такой проблемы не существует. Не стоит задумываться, какова будет реакция Ирадны, когда он вернется в Чалдис, принеся в качестве единственного подарка портрет другой женщины.

По правде говоря, до этого он рисовал для себя и ни для кого больше. В первый раз в жизни Брент сталкивался с великим произведением искусства, и это выбило у него почву из–под ног. Он чувствован себя дилетантом, он боялся, что у него ничего не выйдет, и все–таки он продолжал рисовать, надеясь неизвестно на что.

Брент упорно работал весь день, и такой сосредоточенным труд принес ему некоторое успокоение. К вечеру он нарисовал стены крепости и башни с бойницами и был готов взяться за сам портрет. Спал он в эту ночь хорошо.

На следующее утро оптимизм его несколько подугас. Запасы пищи подходили к концу, и мысль, что время работает против него, встревожила юношу. Казалось, все идет не как надо; цвета не те, рисунок, нанесенный на холст вчера, сегодня перестал ему нравиться.

К тому же, как назло, испортилось освещение, хотя был еще только полдень. Брент догадался: небо заволокли тучи. Он подождал, когда сделается яснее, но никаких намеков на это не наблюдалось, и юноша возобновил работу. Сейчас или никогда. Если он не сумеет правильно передать красоту волос, он откажется от этой затеи…

День быстро убывал, но в яростной сосредоточенности на работе Брент не замечал времени. Раз или два ему показалось, что он слышит какие–то звуки, и Брент подумал, что, наверное, приближается шторм.

Нет более неприятного ощущения, чем внезапная, абсолютно неожиданная уверенность, что ты больше не один. Трудно сказать, какой импульс заставил Брента медленно положить кисть и еще медленнее повернуться к огромному дверному проему метрах в десяти–двенадцати позади него. Человек, стоявший в проеме, должно быть, вошел беззвучно, и Брент не знал, сколько времени тот наблюдал за ним. Скоро к человеку присоединились двое других. Все трое, они стояли в дверях, не делая попытки войти.

Брент медленно поднялся на ноги, в голове его словно пронесся вихрь. На секунду он даже вообразил, что к нему явились духи из прошлого, но разум возобладал над фантазией. В конце концов, если он пришел в Шастар, почему другие не могли сделать того же?

Он шагнул вперед. Один из незнакомцев сделал то же самое. Когда их разделяло несколько метров, незнакомец заговорил очень ясным голосом и довольно медленно:

– Я надеюсь, что не помешал вам.

Начало разговора было вполне обыденным, но Брента слегка озадачило произношение человека, вернее, то, с какой тщательностью он произносит слова. Казалось, незнакомец обеспокоен тем, что, если он начнет говорить быстрее, Брент его не поймет.

– Все в порядке, — отозвался Брент, тоже стараясь говорить медленно, — но вы меня немного смутили: я не ожидал тут никого встретить.

– Мы тоже, — отозвался эхом его собеседник с легкой улыбкой. — Мы понятия не имели, что в Шастаре еще кто–то живет.

– А я и не живу, – объяснил Брент, – Я здесь такой же посетитель, как вы.

Вошедшие обменялись улыбками, как будто вспомнили какую–то им одним понятную шутку. Затем один из них отцепил от пояса маленький металлический предмет и сказал в него несколько тихих слов – каких, Брент не расслышал. Юноша заключил, что сюда прибудут другие из этой же компании, и почувствовал раздражение теперь его одиночество будет нарушено окончательно.

Двое незнакомцев подошли к огромной фреске и стали ее рассматривать. Бренту было интересно, что они думают по поводу картины; сам он не собирался высказывать свое восторженное к ней отношение, а вдруг для них это не более чем просто изображение и они не испытывают к ней никакого благоговения. Третий мужчина остался стоять рядом сравнивая копию Брента с оригиналом. Все трое, казалось, намеренно избегали дальнейшего разговора. Возникла длинная и неловкая пауза; затем двое стоявших перед картиной подошли к ним.

– Ну, Эрлин, что ты об этом думаешь? – спросил один, махнув рукой в сторону фрески. Казалось, они совершенно потеряли интерес к Бренту.

– Очень хороший примитив конца третьего миллениума, не хуже тех, что у нас. Ты не согласен, Латвар?

– Не совсем. Я бы не сказал, что это конец третьего. Во–первых, сюжет…

– Опять ты со своими теориями! Но – возможно, ты прав. Это слишком хорошо для последнего периода. Пожалуй, я бы отнес ее где–нибудь к две тысячи пятисотому году. Что ты скажешь, Трескон?

– Согласен. Возможно, Арун или один из его учеников.

– Чушь! – сказал Латвар.

– Вздор! – фыркнул Эрлин.

– Ну хорошо, хорошо, – отозвался добродушно Трескон, – я занимаюсь этим каких–то там тридцать лет, а вы – едва только родились. Склоняюсь пред вашими превосходящими знаниями.

Брент следил за их разговором со все возрастающим интересом, отвлекающим его от работы.

– Вы художники? – наконец выдавил он.

– Конечно, — величественно ответил Трескон. — Чего бы мы иначе здесь делали?

– Чертов лжец, — заметил Эрлин, даже не повышая голоса. — Да из тебя не выйдет художника, проживи ты хоть тысячу лет. Ты всего лишь художественный критик – и прекрасно об этом знаешь. Те, кто способен, творят, кто не способен – критикуют.

– Откуда вы? – с некоторой робостью спросил Брент. Он никогда еще не встречался с такими людьми, как эти. Все они были немолоды, но, казалось, сохранили юношеский задор и энтузиазм. Все их движения и жесты выглядели не много утрированными, а когда они говорили друг с другом, то делали это так быстро, что Бренту трудно было следить за разговором.

Прежде чем ему успели ответить, случилась новая неожиданность. Теперь уже с десяток людей появились в дверном проеме – и замерли, увидев великолепную фреску. Затем они подошли к ним, и Брент сразу же оказался внутри небольшой толпы.

– Ну вот, Кондор, — сказал Трескон. — Мы нашли человека, который может ответить на твои вопросы.

Мужчина, к которому он обратился, секунду пристально смотрел на Брента, затем бросил быстрый взгляд на его неоконченный рисунок и слегка улыбнулся. Повернувшись к Трескону, он вопросительно вздернул брови.

– Нет, — коротко бросил он.

Брент ощутил раздражение. Происходило что–то странное, и ему сделалось неприятно.

– Не будете ли вы так любезны объяснить мне, что происходит? – обиженно спросил он.

Кондор посмотрел на него с непроницаемым выражением.

– Думаю, я сумею объяснить лучше, если мы с вами отсюда выйдем.

Он говорил так, будто ему никогда не приходилось повторять сказанное дважды, и Брент послушно пошел за ним. Остальные толпой повалили следом. На выходе из галереи Кондор отступил в сторону и кивком предложил Бренту выйти первому.

Снаружи все еще лежала неестественная тьма, словно грозовая туча закрыла солнце, но тень, лежавшая на всем Шастаре, не была тенью от тучи.

С десяток пар глаз наблюдали за Брентом, пока он стоял, уставясь в небо и пытаясь определить истинный размер корабля, повисшего над городом. Он находился так близко, что чувство перспективы утратилось, можно было только оценивать его плавные металлические обводы, простирающиеся до самого горизонта. Но должен же быть хоть какой–то звук, какой–нибудь признак наличия двигателей, энергии, державшей эту огромную массу в воздухе. Вокруг царила тишина много глубже той, которую Бренту доводилось когда–либо слышать. Даже крик морских чаек исчез, словно их тоже перепугали незваные гости, вторгшиеся в их небеса.

Наконец Брент повернулся к людям, столпившимся около него. Он понимал, что они ждут его реакции, и причина их отчужденного, хотя и добродушного поведения стала внезапно совершенно ясна. Этим людям, равным по возможностям богам, он казался почти дикарем, который волею случая умеет говорить на их языке, пережитком собственного полузабытого прошлого, напомнившим им те времена, когда Землю населяли их общие предки.

– Теперь вы понимаете, кто мы? – спросил Кондор.

Брент кивнул.

– Вас долго не было, — сказал он, — мы вас почти забыли.

Он опять взглянул в небо, на огромную металлическую арку, перекрывающую его, и подумал о том, как странно, что первый контакт после стольких веков должен произойти здесь, в городе, который оставлен людьми. Но оказалось, эти звездные жители Шастар хорошо помнят и прекрасно знают. А затем, дальше к северу, взгляд Брента уловил всплеск отраженного солнечного света. Двигаясь по участку неба, видимому между горизонтом и кораблем, приближался еще один небесный гигант, похоже, что близнец первого, хотя на расстоянии он казался меньше. Он быстро промелькнул вдалеке и через несколько секунд исчез из виду.

Значит, этот корабль – не единственный? И сколько их может прилететь еще? Каким–то образом эта мысль напомнила Бренту о фреске, перед которой он только что сидел и работал, и о судах под парусами и с веслами, приближающихся к обреченному городу. И в его душу вошел, ползком пробравшись из глубинных, потайных пещер памяти, страх перед чужаками, которые когда–то были проклятием человечества. Он повернулся к Кондору и обвиняющее воскликнул:

– Вы хотите захватить Землю!

Минуту все молчали. Затем Трескон сказал с легкой ноткой раздражения в голосе:

– Ну же, командир. Вам придется объяснить это рано или поздно. Вот вам и случай попрактиковаться.

Командир Кондор усмехнулся немного нервно и улыбка поначалу успокоила Брента, а затем наполнила его более тревожными предчувствиями.

– Вы несправедливы к нам, молодой человек, – сказал он серьезно. – Мы не захватываем Землю. Мы ее эвакуируем.

– Я надеюсь, – сказал Трескон, который проявлял покровительственный интерес к Бренту, – что на этот раз ученые получили хороший урок, хотя я в этом сомневаюсь. Они всего лишь скажут: «Ну что ж, аварии иногда происходят», – а когда выправят положение, то немедленно примутся за что–нибудь еще.

– А если оно накроет Землю – что произойдет?

– То же самое, что произошло с контрольной аппаратурой, когда поле вырвалось на свободу. Аппаратура сделалась пылью и растворилась в космосе. С вами произойдет тоже самое, если вы не уберетесь отсюда вовремя.

– Почему? – спросил Брент.

– Думаю, технические подробности тебя мало интересуют, верно? Скажу одно – это связано с принципом неопределенности. Древние греки – или, возможно, египтяне – открыли, что нельзя определить положение каждого атома с абсолютной точностью. Существует вероятность, пусть маленькая, что он может находиться в любом месте Вселенной. Люди, которые создавали поле, надеялись использовать его как средство передвижения. Оно изменило бы атомные вероятности таким образом, что корабль на орбите Веги вдруг решил бы, что ему следует быть возле Бетельгейзе. Но похоже, это самое сигма–поле делает только половину работы. Оно множит вероятности, но не дает возможности ими управлять. И теперь оно вслепую блуждает среди звезд, питаясь межзвездной пылью и случайно встреченными солнцами. Никто пока не нашел способа нейтрализовать его, хотя существует довольно жуткая идея, что стоит сделать его близнеца и организовать их столкновение. Если они попытаются это сделать, я точно знаю, что произойдет.

– Я не понимаю, почему мы должны беспокоиться, – сказал Брент, – оно ведь на расстоянии десяти световых лет отсюда.

– Десять световых лет – это слишком мало для такой штуки, как сигма–поле. Оно движется вслепую, зизгагообразно, способом, который у математиков называется «походкой пьяного». Если нам не повезет, оно окажется здесь уже завтра. Вероятность того что Земля останется в стороне, примерно двадцать к одному, так что, возможно, через несколько лет вы сможете снова вернуться домой, как будто ничего не было.

«Как будто ничего не было…» Что бы ни принесло будущее, старый образ жизни уходил навсегда. То что сейчас происходит в Шастаре, в той или иной форме происходило по всей Земле. Брент расширенными глазами наблюдал, как странные машины катили по великолепным улицам Шастара, очищая мусор веков и делая город снова пригодным для жилья. Как почти погасшая звезда может внезапно засиять в полную мощь в последний час своего существования, так и Шастар на несколько месяцев становился одной из столиц мира, домом для армии ученых, техников и администраторов, которые спустились сюда из космоса.

Брент узнавал пришельцев все лучше. Их энергия, щедрость и та детская радость которую доставляли им их почти сверхчеловеческие возможности, не переставали удивлять юношу. Они были наследниками Вселенной, этого неисчерпаемого источника чудес из которого они черпали и тайныкоторого раскрывали. Несмотря на все их знания, в них присутствовало ощущение эксперимента, даже веселой беспечности по отношению ко всему, что они делали. Само сигма–поле служило типичным примером этого: да, они допустили ошибку, но, казалось ни в коей мере не огорчались ею и были уверены, что рано или поздно они ее исправят.

Несмотря на суматоху, воцарившуюся в Шастаре, как и на всей планете, Брент упрямо занимался своим делом. Оно давало ему ощущение чего–то прочного и стабильного в мире меняющихся ценностей, и поэтому он отчаянно цеплялся за свою работу. Время от времени Трескон или его коллеги навещали его и давали советы – обычно дельные, – хотя юноша не всегда ими пользовался. Порою, когда Брент уставал и хотел дать отдых перетруженным голове и глазам, он выходил из зала на изменившиеся улицы города. Его новых обитателей отличало то, что хотя они не собирались пробыть здесь больше нескольких месяцев, все равно не жалели усилий по наведению в городе чистоты. Казалось, они хотели довести Шастар до полного совершенства, которое удивило бы и самих создателей города.

Шел к концу четвертый день его художнических трудов – так долго Брент еще никогда не работал ни над одной вещью, когда юноша начал замедлять темп. С деталями можно было возиться сколь угодно долго, но это грозило риском испортить картину. Не без гордости за полученный результат, он отправился на поиски Трескона.

Искусствоведа он нашел в галерее спорящим с коллегами о том, что из накопленных человечеством предметов искусства следует спасать, а что – нет. Латвар и Эрлин угрожали физической расправой, если на борт будет взята еще одна картина Пикассо или Фра Анжелико. Поскольку Брент не слышал ни о том ни о другом, он без угрызения совести выложил собственную просьбу.

Трескон в молчании стоял перед картиной, время от времени взглядывая на оригинал. Его первый вопрос был совершенно неожиданным.

– Кто эта девушка? – спросил он.

– Вы сами сказали мне, что ее звали Еленой, – удивился Брент.

– Я имею в виду ту,которую ты на самом деле изобразил.

Брент посмотрел на холст, затем снова на оригинал. Странно, он не замечал разницы раньше, но в женщине, которая стояла на стене крепости, безусловно было что–то от Ирадны. Копии, которую он хотел сделать, не получилось. Его ум и сердце выразили себя его же руками.

– Я понимаю, что вы имеете в виду, – медленно произнес он. – В моей деревне есть девушка, на самом деле я и пришел–то сюда, чтобы найти ей какой–нибудь подарок – что–нибудь, что произвело бы на нее впечатление.

– Значит, ты зря потратил время, – веско изрек Трескон. – Если она действительно любит тебя, она скоро скажет тебе об этом. Если нет – ты не сможешь заставить ее. Все очень просто.

Бренту это вовсе не казалось таким простым, но он предпочел не спорить.

– Вы не сказали мне, что вы об этом думаете, – проговорил он.

– В работе что–то есть, — осторожно ответил Трескон. Через тридцать, ну, может быть, двадцать лет ты сможешь чего–то достичь, если будешь продолжать заниматься. Конечно, мазки довольно грубые, а эта рука выглядит как гроздь бананов. Но у тебя хорошая, смелая линия, и я высоко ценю то, что ты не стал делать точную копию. Ее может сделать любой дурак – но твоя работа говорит о том, что ты обладаешь своеобразной индивидуальностью. Тебе необходимо больше практики и, что еще важнее, больше опыта. Ну, я думаю, это мы тебе можем обеспечить.

– Если вы имеете в виду отлет с Земли, — сказал Брент, – то это не тот опыт, который мне нужен.

– Это принесет тебе пользу. Неужели мысль о путешествии к звездам не вызывает возбуждения в твоем уме?

– Нет, только тревогу. Но я не могу воспринимать это всерьез, потому что не верю, что вы можете заставить нас улететь.

Трескон мрачновато улыбнулся.

– Вы очень быстро улетите отсюда, когда сигма–поле высосет звездный свет с вашего неба. И может быть, это вовсе неплохо. У меня есть предчувствие, что мы прибыли как раз вовремя. Хотя я часто посмеиваюсь над учеными, они навсегда освободили нас от застоя, который охватил твою расу.

Тебе нужно оторваться от Земли, Брент; ни один человек, проживший всю жизнь на поверхности планеты, никогда не видел звезд, но только их слабое отражение. Ты можешь вообразить, что это значит – висеть в космосе в самом центре одной из великих систем и видеть вокруг себя цветные слепящие солнца? Я видел это, и я видел звезды, плывущие в кольцах малинового огня, как ваша планета Сатурн, но в тысячу раз больше. А можешь ты вообразить ночь в мире, расположенном возле центра Галактики, где все небо сияет звездным туманом, который еще не породил звезд? Ваш Млечный Путь – лишь рассеянная горстка третьеразрядных солнц. Подожди, вот увидишь Центральную Туманность, тогда узнаешь, что такое настоящие звезды! Выпей свою порцию всего, что может предложить тебе Вселенная, а затем, если захочешь, возвращайся на Землю со своими воспоминаниями. Тогда ты сможешь начать работу. Только тогда, но не раньше, ты узнаешь, художник ты или нет.

Все это произвело на Брента впечатление, но не убедило.

– Если согласиться с вашими аргументами, — сказал он, — настоящее искусство начинается только после путешествия в космос.

– Ну, на этом тезисе основана целая искусствоведческая школа, – ответил Трескон. — На самом деле космическое путешествие – это одна из самых значительных вещей, которые повлияли на искусство. путешествия, исследования, контакт с другими культурами – все это великий стимул для развития интеллектуальной деятельности. — Трескон сделал жест в сторону фрески на стене перед ними. — Люди, которые создали эту легенду, были мореплавателями, и полмира побывало в их портах. Но через несколько тысяч лет моря стало слишком мало для вдохновения или приключений, и тогда пришло время отправляться в космос. Ну а теперь это время пришло для тебя, нравится тебе это или нет.

– Не нравится. Я хочу жить здесь с Ирадной.

– То, чего людям хочется, и то, что им принесет пользу, – абсолютно разные вещи. Я желаю тебе удачи как живописцу, но не знаю, стоит ли пожелать тебе удачи в твоем другом стремлении. Великое искусство и блаженство у домашнего очага взаимно исключают друг друга. Рано или поздное тебе придется выбирать.

«Рано или поздно тебе придется выбирать». Эти слова все еще звучали в мозгу Брента, когда он шел по великой дороге к гряде холмов, а ветер дул ему навстречу. Солнышко явно жалела, что каникулы кончились, и двигалась вперед неохотно. Но постепенно пейзаж вокруг них менялся, линия горизонта отодвигалась к морю, и город стал все больше походить на игрушку, сложенную из разноцветных кубиков, — игрушку, над которой неподвижно и без всяких усилий висел космический корабль.

В первый раз Брент увидел корабль целиком – он находился примерно на уровне его глаз, – и юноша смог охватить корабль взглядом. По форме он представлял цилиндр, но заканчивался сложными многогранными конструкциями, о чьих функциях Брент не мог даже строить догадок. Огромная закругленная задняя часть ощетинивалась равно таинственными выпуклостями, рифлениями и куполами. В нем скрывались мощь и целеустремленность, но не было красоты, и Брент смотрел на него с неприязнью.

Этот мрачный монстр, узурпировавший небо, – если бы он мог рассеяться и исчезнуть, как облака, проплывающие мимо его бортов! Но корабль не исчезнет лишь потому, что Бренту этого хочется. По сравнению с теми силами, которые были задействованы здесь и сейчас, Брент и его проблемы казались просто микроскопическими, и юноша это прекрасно знал. Короткая передышка в истории, тихая минута между вспышкой молнии и первым раскатом грома. Вскоре над планетой разразится гроза, и этого мира не станет вовсе, а он и его народ сделаются бездомными изгнанниками среди звезд. Это было будущее, которое он не осмеливался вообразить, будущее, страшившее гораздо глубже, чем могли понять Трескон и его товарищи, для которых Вселенная была игрушкой уже пять тысяч лет.

Казалось несправедливым, что это должно было случиться именно в его время, после всех этих безмятежных веков. Но человек не может не торговаться с судьбой и выбирать покой или приключения по своей воле. Приключения и перемены опять пришли в мир, и он должен воспользоваться этим – как сделали его предки, когда начался век космоса и первые хрупкие корабли устремились к звездам.

В последний раз он взглянул на Шастар, затем повернулся к морю спиной. Солнце било ему в глаза и дорога впереди казалась покрытой яркой, мерцающей дымкой, дрожащей, как мираж или лунная дорожка на подернутой рябью поверхности воды. В течение минуты Брент задавался вопросом, не обманывает ли его зрение, но затем увидел, что это не иллюзия.

Так далеко, как только можно было охватить взором, дорога и земля по обе ее стороны были покрыты нитями паутины, такой тонкой и хрупкой, что только пляшущий солнечный свет позволял ее разглядеть. Последние полкилометра он шагал прямо по этим нитям, и нити сопротивлялись его шагам не больше, чем кольца дыма.

Все утро принесенные с ветром легкие паучки падали с неба миллионами, и, уставившись в голубизну, Брент сумел разглядеть секундные вспышки солнечного света на летящих шелковых нитях, когда запоздалые воздушные путешественники пролетали мимо. Не зная, куда летят, крошечные существа рискнули отправиться в бездну, гораздо более недружелюбную и бездонную чем та, с которой встретится он, когда придет время проститься с Землей. Это был урок ему, который он запомнит вперед на долгие недели и месяцы.

Сфинкс медленно уходил за линию горизонта, сливаясь с Шастаром за изогнутым полумесяцем холмов. Только однажды Брент оглянулся на каменное чудовище, чье многовековое бодрствование клонилось к концу. Затем медленно зашагал навстречу солнцу, а невидимые пальцы снова и снова гладили Бренту кожу, когда шелковые нити касались его лица, влекомые ветром, дувшим из дома.

ЧАСОВОЙ.

В следующий раз, когда высоко в небе появится полная Луна, обратите внимание на ее правый край и заставьте ваши глаза подняться по изгибу диска вверх, против часовой стрелки. Около цифры «два» вы заметите маленький темный овал; его без труда обнаружит любой человек с нормальным зрением. Эта великая равнина, самая прекрасная на Луне, названа Морем Кризисов. Диаметром в триста миль, охраняемая плотным кольцом горных массивов, она не была исследована до той поры, пока мы не пробрались туда поздним летом 1996 года.

Большая экспедиция с двумя тяжелыми луноходами для снаряжения и припасов двигалась с главной лунной базы, расположенной в Море Ясности, в пятистах милях от равнины. К счастью, большая часть площади Моря Кризисов очень ровная. Здесь нет опасных расселин, столь обычных для лунной поверхности, мало кратеров и гор. И насколько можно было предполагать, мощным гусеничным вездеходам не придется очень трудно, в каком бы направлении мы ни захотели двигаться.

В ту пору я как геолог руководил группой исследователей в южном районе моря. За неделю мы проехали сотню миль, огибая основания гор вдоль берега, где несколько миллиардов лет назад было древнее море. На Земле тогда жизнь лишь зарождалась, а здесь уже вымирала. Воды, омывая склоны этих огромных скал, отступали в глубь, в пустое сердце Луны. Мы пересекали поверхность погибшего океана без приливов и отливов, глубиной в полмили, и только иней – единственный признак существования жидкости – порой встречался нам в пещерах, куда иссушающий свет солнца никогда не проникал.

Мы отправились путешествовать с медленно наступающим лунным рассветом, и от ночи нас отделяла почти неделя земного времени. Бывало, раз шесть на дню мы оставляли луноход и, защищенные скафандрами, искали интересные минералы или устанавливали дорожные указатели для будущих путешественников.

Жизнь на вездеходе протекала по земному времени, и ровно в 22:00 мы посылали на базу радиограмму о том, что работа на данный день закончена. Снаружи скалы еще рдели под лучами почти вертикального Солнца, а для нас наступала ночь, и мы спали не менее восьми часов.

Завтрак готовили по очереди. На сей раз это делал я, расположившись в углу главной каюты, который служил нам камбузом. Прошли годы, но ничто не истерлось в памяти.

Я стоял у сковороды в ожидании румяной корочки на сосисках, и мой взгляд бесцельно скользил по горным хребтам; они закрывали южную часть горизонта и исчезали из виду на западе и востоке. Казалось, нас разделяло расстояние в одну–две мили, но я знал, что до ближайшей горы было не менее двадцати миль. На Луне с увеличением расстояния не стираются для глаза детали местности, там нет, как на Земле, почти невидимой дымки, которая смягчает и даже изменяет очертания отдаленных от нас предметов.

Горы высотой в десять тысяч футов поднимались из долины обрывистыми уступами, словно выброшенные в небо сквозь расплавленную кору подземными извержениями тысячелетней давности. Основание ближайшей горы было скрыто от меня резко закругленной поверхностью долины: Луна – маленький мир, и до горизонта лишь две мили.

Я поднял глаза к вершинам, которые не знали человека, к вершинам, которые до зарождения жизни на Земле видели, как отступали океаны, угрюмо погружаясь в свои могилы и унося с собой надежду и утренние обещания этого мира. Неприступные скалы, они отражали солнечный свет с такой силой, что глазам было больно, и только чуть выше этих скал спокойно сияли в небе звезды и небо казалось более темным, чем в зимнюю полночь на Земле. Когда глаза слепило каким–то металлическим блеском, что появлялся на гребне нависшей над морем скалы, милях в тридцати к западу, я отворачивался. Мощный точечный источник, словно небесная звезда, схваченная когтистой лапой жестокого горного пика: мне чудилось, что ровная скалистая поверхность отражает и направляет солнечный свет в мои глаза.

Подобные явления не редкость. Когда Луна находится во второй четверти, с Земли видны горные хребты Океана Бурь, горящие радужным бело–голубым светом: это солнечные лучи, отраженные лунными горами, летят от одного мира к другому. Заинтересованный тем, какие скальные породы сияли так ярко, я забрался в смотровую башню и повернул четырехдюймовый телескоп на запад.

Мое любопытство было возбуждено. Я отчетливо видел резко очерченные горные хребты, казалось, до них было не более полумили, однако свет Солнца отражал предмет столь незначительных размеров, что невозможно было прийти к какому–то заключению. И все же мне казалось, что предмет этот симметричный, а вершина, на которой он покоится, удивительно плоская. Долгое время я не отрываясь, с напряжением вглядывался в пространство, откуда лился слепящий глаза загадочный свет, покуда запах горелого из камбуза не дал мне понять, что сосиски на завтрак зря совершили путешествие в четверть миллиона миль.

В то утро мы прокладывали дорогу через Море Кризисов, и горы на западе уходили от нас все выше в небо. Часто мы покидали вездеход и под прикрытием скафандров занимались изысканиями, но и тогда обсуждение моего открытия продолжалось по радио. Члены экспедиции утверждали, что на Луне никогда не существовала какая–либо форма разумной жизни, лишь примитивные растения и их несколько более полноценные предки. Я это хорошо знал, но иногда ученый должен не бояться прослыть дураком и обсудить абсурдные предположения.

И наконец я сказал:

– Послушайте, я взберусь туда хотя бы для своего собственного спокойствия. Высота горы менее двенадцати тысяч футов. Я поднимусь за двадцать часов.

– Если ты не сломаешь шеи, – возразил Гариетт, – ты станешь посмешищем для экспедиции, когда мы доберемся до базы. Отныне эту гору назовут Шутка Вильсона.

– Нет, не хочу ломать шеи, – непреклонно ответил я. – Вспомни, кто первым забрался на Пико и Хеликон?

– Разве ты не был тогда чуть моложе? – спросил Люис с нежностью.

– Это хорошая причина как раз для того, чтобы туда отправиться, – ответил я с достоинством.

В тот вечер мы остановили вездеход в полумиле от выступа и рано легли спать. Гариетт собирался утром идти со мной. Хороший альпинист, он часто сопровождал меня в экспедициях.

На первый взгляд скалы казались недосягаемыми, но для всякого, кто не страшится высоты, восхождение на горы не представляет трудности в мире, где все весит в шесть раз меньше, чем на Земле. Альпинизм на Луне опасен, если вы чрезмерно самоуверенны: при падении с высоты 600 футов вы можете разбиться здесь так же сильно, как с высоты 100 футов на Земле.

На широком уступе, на высоте 4000 футов над долиной мы сделали первый привал.

Над нашими головами, примерно футах в пятидесяти, было плато и тот предмет, который заманил меня и заставил преодолевать эти бесплодные пустоши. Я предполагал, что увижу валун, отколотый упавшим метеоритом много веков тому назад, и грани его, все еще свежие, сверкали в этой незыблемой веками тишине.

На скале не видно было ни одного выступа, за который можно было бы ухватиться руками, и нам пришлось использовать кошку. В мои усталые руки словно влилась новая сила, когда я раскручивал над головой трехзубцовый крюк, чтобы бросить его к звездам. Сперва он не врубился и, когда мы потянули за веревку, медленно сполз вниз. На третьей попытке зубья врезались глубоко, и под тяжестью нашего общего веса крюк не сместился.

Гариетт взглянул на меня с беспокойством. Вероятно, он хотел идти первым, но я улыбнулся ему сквозь стекла шлема и покачал головой. Медленно, рассчитывая каждое движение и остановки на отдых, я начал последний подъем.

Даже с космическим костюмом мой вес не превышал сорока фунтов, поэтому я подтягивался то на одной руке, то на другой, без помощи ног. Добравшись до кромки, я задержался, махнул рукой Гариетту, затем перелез через край и, встав на ноги, вперился глазами прямо перед собой.

Я стоял на плато диаметром около ста футов. Когда–то поверхность его была гладкой, слишком гладкой, если думать, что руки природы сделали его таким. Однако тысячелетиями падавшие метеориты избороздили поверхность, и всюду видны были впадины и складки. Плато разровняли, чтобы установить сверкающую конструкцию грубо–пирамидальной формы в два человеческих роста. Она была вделана в скалу, словно огромный драгоценный камень, отшлифованный тысячей граней.

В первые мгновения я оцепенел, лишенный всяких эмоций, затем, словно толчком в сердце, я был выведен из этого состояния чувством невыразимой радости. Я любил Луну и отныне знал, что стелющийся мох был не единственной формой жизни, которую она породила в молодости.

Мой мозг начал работать нормально, чтобы думать и спрашивать. Было ли это здание, или гробница, или что–то имеющее название на моем языке? Если это здание, зачем его воздвигли в недоступном месте? А может быть, это храм? И я вообразил, как жрецы молили своих богов сохранить им жизнь, взывая понапрасну, и как исчезал океан и вымирало все живое…

Я двинулся вперед, чтобы осмотреть этот предмет тщательнее, но смутное чувство осторожности помешало подойти очень близко. Я был знаком с археологией и попытался представить себе культурный уровень цивилизации, если строители смогли разровнять горную поверхность и поднять на такую высоту сверкающие зеркала.

А египтяне могли бы соорудить такое, если бы их рабочие имели вот эти странные материалы, которыми пользовались более древние архитекторы, подумал я. Предмет был мал по размеру, и мне не пришло в голову, что его могли создать люди более развитые, чем мои современники. Идея о существовании разумной жизни на Луне была слишком неожиданной, однако мое сознание восприняло ее сразу, а моя гордость не позволила мне броситься в это очертя голову.

Затем я заметил что–то, от чего волосы стали дыбом, что–то чересчур банальное и невинное, на что многие, вероятно, не обратили бы никакого внимания. Я упоминал, что плато было сплошь в выбоинах от упавших метеоритов и все кругом покрывала космическая пыль слоем в несколько дюймов (так всегда выглядит поверхность того мира, где нет ветров, разносящих пыль). И все же на горной поверхности почти вплотную к пирамиде не видно было ни пыли, ни выбоин, их словно не подпускало к сооружению плотное кольцо, невидимой стеной защищающее сооружение от разрушительного действия метеоритов и самого времени.

Я поднял камещек и легонько бросил его в сверкающее сооружение. Если бы камень исчез за невидимым барьером, я бы не удивился, но он словно ударился о гладкую полусферическую поверхность и легко скатился на плато.

Теперь я осознал, что увидел предмет, подобный которому человеческий род не создавал на протяжении своего развития. Эго было не здание, а машина, и ее защищали силы, бросившие вызов Вечности. Эти силы все еще действовали, и, видимо, я подошел недозволенно близко. Я подумал о радиации, которую человек смог загнать в ловушку и обезвредить за последнее столетие. Насколько я представлял, радиоактивное излучение было слишком мощным, и, возможно, я уже обрек себя, как если бы попал в смертельное молчаливое свечение незащищенного атомного реактора. Я поднял глаза к полукругу Земли, покоящемуся в своей звездной колыбели, и подумал о том, что же было под ее облаками, когда неведомые нам строители завершили свою работу. Был ли это для Земли период карбона с джунглями, окутанными пером, или холодные морские пучины и первые амфибии, выползшие на Землю, чтобы заселить ее, или ранее того – долгое безмолвие и одиночество, предшествовавшее жизни?

Не спрашивайте, почему я не осознал правду раньше – правду, столь очевидную и простую теперь. В замешательстве первых минут я предположил, что граненое чудовище было создано народом, существовавшим в прошлом на Луне, но внезапно я, не колеблясь, заключил, что строителям была чужда Луна, как и мне.

За двадцать лет мы не нашли никаких следов жизни, кроме выродившихся растений. Лунная цивилизация, как ни сложилась ее судьба, оставила бы какую–то память о своем существовании.

Я снова взглянул на сверкающую пирамиду, она показалась мне еще более чуждой природе Луны. И мне почудилось, словно маленькая пирамида сказала:

– Извините, я сама чужеземка…

Двадцать лет ушло на то, чтобы разбить невидимую защиту и добраться до машины. То, что вызывало недоумение, было разрушено варварской силой атома, и теперь я мог осмотреть детали очаровательного сверкающего предмета, обнаруженного мною когда–то высоко в горах. Они лишены для нас всякого смысла. Механизмы пирамиды (если это действительно механизмы) созданы по технологии, которая находится далеко за пределами нашего понимания.

Теперь эта тайна мучит всех нас более чем когда–либо, поскольку мы знаем, что в нашей Галактике только Земля является родиной разумной жизни. Машину не могла построить ни одна погибшая цивилизация нашего мира, а толщина слоя космической пыли помогла нам определить возраст пирамиды – ее построили задолго до того, как на Земле жизнь вышла из морей. Когда наш мир был вдвое моложе, что–то пронеслось от звезд по солнечной системе, оставило знак своего пребывания и продолжило путь. Пока мы не уничтожили машину, она работала, выполняя задание ее создателей; что касается цели – это лишь моя догадка.

Почти сто миллиардов заезд образуют Млечный Путь, и, должно быть, давно население миров других солнц миновало те вершины, до каких мы ныне добрались. Только подумайте о таких цивилизациях в глубинах веков на фоне гаснувшей зари создания вселенной, еще столь молодой, что жизнь существовала лишь в горстке миров. Их удел – одиночество богов, взирающих в вечность и тщетно ищущих, с кем поделиться своими мыслями.

Они, должно быть, шарили по созвездиям, как мы исследуем планеты. Повсюду были или будут миры; их ждет пустое безмолвие или ползающие безмозглые создания. Такой была и наша Земля, когда дым гигантских вулканов все еще застилал небеса, когда первый корабль мыслящих существ проплыл в солнечную систему из пропасти за Плутоном. Он миновал замерзшие внешние планеты, зная, что жизнь не могла сыграть никакой роли в их судьбе. Он задержался среди внутренних планет, согревающих себя огнем Солнца и ожидающих начала истории.

Эти пилигримы, должно быть, поглядывали на Землю, безопасно вращаясь в узкой зоне между огнем и льдом, и, возможно, они догадывались, что в далеком будущем на Земле, наиболее любимой Солнцем, зародится мысль; но неисчислимое количество звезд, возможно, помешает им прийти к Земле снова. И поэтому они оставили здесь часового, одного из миллионов ему подобных, разбросанных по вселенной, дабы наблюдать за всеми мирами, обещающими зарождение жизни. Это был маяк, который из глубины веков сигналил о том, что он еще не обнаружен.

Теперь вы понимаете, почему хрустальную, кристаллическую многогранную пирамиду воздвигли на Луне, а не на Земле. Создателей не интересовали народы, недавно сбросившие одежду дикарей. Наша цивилизация представляла бы для них интерес только в том случае, если бы люди доказали способность выжить – выйти в космос и оторваться от своей колыбели Земли. Это необходимость, с которой рано или поздно должны столкнуться все народы. Это вдвойне трудная задача, потому что ее осуществление требует освоения ядерной энергии и окончательного решения проблемы – жизнь или смерть.

КАНИКУЛЫ НА ЛУНЕ.

Из большой ярко освещенной комнаты открывался прекрасный вид, на который никто не обращал внимания. За окном, тянувшимся вдоль всей стены, заснеженный горный склон спускался к крошечной деревушке, на два километра ниже. Несмотря на расстояние можно было различить мельчайшие детали. За деревней склон переходил в подъем и устремлялся вверх, все круче и круче, к огромной, увенчанной шапкой вечных снегов горе.

Великолепная панорама была всего лишь иллюзией. Квартира Мартинов располагалась в центре Лондона, и за ее стенами над сырыми улицами лениво клубился ноябрьский туман. Но миссис Мартин достаточно было повернуть переключатель, чтобы скрытые проекторы воспроизвели какое угодно изображение, сопровожденное соответствующим звуком. Благодаря телевидению, принесшему столько разных картин в каждый дом, подобное стало неизбежным, и сейчас, в начале двадцать первого века, в большинстве домов могли позволить себе за окном любой ландшафт, какой только пожелают.

Конечно, это было недещево, зато прекрасно помогало семье знакомиться с окружающим миром. На мгновение миссис Мартин показалось, что в доме чересчур тихо, и она тревожно огляделась. То, что она увидела, ее тут же успокоило. Восемнадцатилетняя Дафна смотрела по телевизору показ мод из Парижа.

– Мама! – крикнула она. – Только посмотри на этот алый плащ! Вот бы мне такой.

Пятнадцатилетний Майкл делал домашнее задание – или притворялся, будто делает, — а двенадцатилетние близнецы в соседней комнате зачарованно слушали рассказы бабушки о бомбардировке Лондона.

Из их комнаты послышался звонок телефона.

– Я подойду! – завопил Клод.

– Нет, я! – заорала Клодия.

Последовала легкая потасовка, затем раздался голос бабушки:

– Да, это квартира миссис Мартин. Сейчас позову. Хильда! Тебе звонят по сверхдальней!

Сверхдальняя! Подобного раньше никогда не бывало, но все знали, что это значит. Майкл оторвался от уроков. Даже Дафна отвернулась от парада зимней моды.

– Господи, — проговорил Клод, — это папа!

– Кто–то мне говорил, — негромко заметила Клодия, что звонок с Луны стоит десять фунтов за минуту.

– Надеюсь, папа за это не платит! – вытаращил глаза Клод.

– Тихо, дети! – Миссис Мартин взяла трубку у матери. — Да, миссис Мартин слушает.

Последовала пауза. Затем, неожиданно четко, у самого уха раздался голос мужа; тот находился на расстоянии в пол миллиона километров, но казалось, будто он стоит рядом.

– Алло, Хильда, это Джон! Слушай внимательно, дорогая, — у меня всего две минуты! Плохие новости: я не смогу вернуться на Землю на следующей неделе, как обещал. Да, знаю, рушатся все наши планы, но в обсерватории сейчас проблемы, и я просто не могу улететь. Не расстраивайся есть другой план, ничем не хуже. Как насчет того, чтобы прилететь на Луну?

– Что? – выдохнула жена.

Прошло три секунды, прежде чем ее ушей достиг смех мужа – три секунды, которые потребовались радиоволнам, даже с их фантастической скоростью, чтобы проделать путь от Земли до Луны.

– Я знал, как ты удивишься! Но почему бы и нет? Космические полеты сейчас не опаснее, чем авиарейсы в бытность твоей матери. В общем, через три дня из Аризоны стартует грузовой корабль, на Землю он возвращается спустя две недели. На сборы времени хватит, и мы проведем вместе почти десять дней здесь, в обсерватории. Я обо всем договорюсь, так что будь хорошей девочкой и не спорь. И возьми Дафну и Майкла. Для них тоже найдут место. Боюсь, тебе придется как–то утешать Клода и Клодию – скажи им, что они обязательно слетают на Луну, но когда станут постарше!

– Но, Джон, я не могу…

– Конечно можешь. И только представь себе, как обрадуются Дафна и Майкл! Нет времени все рассказать, но подобного шанса у нас может больше не быть. Я пришлю телеграмму со всеми подробностями. Поцелуй всех от меня. Буду вас ждать. До свидания, дорогая.

Огорошенная миссис Мартин положила трубку. Как это в духе Джона. Он даже не дал ей хотя бы раз возразить. Но если подумать, какие на самом деле могли быть возражения? Конечно, он прав. Космический полет – а на Луну тем более – был достаточно безопасным, хотя и по–прежнему слишком дорогим для регулярных пассажирских рейсов способом передвижения. Судя по всему, Джон сумел договориться о местах для них благодаря своему положению.

Да, Джон совершенно прав. Шанс чересчур хорош, чтобы его упускать, и если она не полетит сейчас, могут пройти годы, прежде чем она снова увидит мужа. Повернувшись к тревожно ожидавшей семье, она улыбнулась и сказала:

– У меня для вас кое–какие новости.

В другой раз трансатлантический рейс стал бы большим событием для Дафны и Майкла – им приходилось совершать его всего дважды или трижды. Но сейчас двухчасовой полет из Лондона в Нью–Йорк казался лишь малозначительным эпизодом долгого путешествия, и всю дорогу они говорили о Луне – достаточно громко, чтобы услышали другие пассажиры.

Проведя в Нью–Йорке всего час, они пролетели через весь континент, постоянно нагоняя солнце, и после того, как лайнер наконец описал круг над огромной Аризонской пустыней, местные часы показывали на несколько часов меньше, чем было, когда они этим утром покинули квартиру.

С воздуха космопорт выглядел более чем впечатляюще, Дафна видела в иллюминатор гигантские стальные рещетки, поддерживавшие грациозных торпедообразных монстров, которым не терпелось с ревом унестись к звездам. Повсюду виднелись огромные стоячие топливные цистерны, направленные в небо радиоантенны и таинственные здания и сооружения, о назначении которых она не могла даже догадываться.

По всему этому лабиринту носились туда–сюда крошечные фигурки, и по дорогам быстро, будто металлические жуки, катались машины.

Дафна принадлежала к первому поколению тех, кто воспринимал космические полеты как нечто само собой разумеющееся. Человек высадился на Луне почти тридцать лет назад[14] – за двенадцать лет до ее рождения, — и она еще помнила всеобщее возбуждение, когда первые экспедиции совершили посадку на Марс и Венеру.

За свою короткую жизнь она не раз видела, как человек отправляется завоевывать космос – также, как столетия назад Колумб и великие средневековые мореплаватели открывали мир. Первый этап завоевания космоса уже завершился. На Марсе и Венере обитали небольшие научные колонии, а на Луне центром астрономических исследований стала гигантская Лунная обсерватория, директором которой был профессор Мартин.

В безмолвных лунных пустынях, под черным безоблачным небом, где днем и ночью ярко сияли звезды, астрономы наконец могли работать в идеальных условиях, без помехи в виде атмосферы, с которой постоянно приходилось сражаться на Земле.

Следующие два часа они провели в здании управления космопорта, где их взвешивали, подвергали медицинскому осмотру, заполняли на них разные бланки. Когда с этим было покончено и начали закрадываться мысли, а стоит ли оно того, они оказались в небольшом уютном кабинете, где сидел за столом жизнерадостный толстяк – похоже, какая–то важная персона.

– Что ж, миссис Мартин, — весело сказал он, — рад сообщить, что все вы совершенно здоровы и нет никаких причин, по которым вы не можете лететь на «Центавре». Надеюсь, все эти обследования не слишком вас напугали. В космических полетах на самом деле нет ничего опасного, но рисковать нельзя.

Как вы знаете, космический корабль взлетает крайне быстро, и в течение нескольких минут чувствуешь себя так, будто весишь тонну, — однако удобно лежащему человеку это никак не вредит, если только у него нет определенных проблем с сердцем. Затем, очутившись в космосе, вы вообще ничего не будете весить – непривычное поначалу ощущение. Раньше невесомость вызывала космическую болезнь, но теперь мы умеем с этим бороться. Вам дадут несколько таблеток, которые нужно проглотить перед самым стартом. Так что беспокоиться не о чем, и я уверен, что путешествие будет приятным.

Посмотрев на заваленный бумагами стол, он глубоко вздохнул.

– Жаль, у меня нет времени на путешествия. За последние два года я улетал с Земли всего один раз!

– Кто это был? – спросила Дафна у матери, когда автобус уносил их в пустыню.

– Командующий космическим флотом.

– Что?! – воскликнул Майкл. — Он командует всеми космическими кораблями – и не летает?!

Миссис Мартин улыбнулась.

– Боюсь, так бывает часто. Вот папа теперь настолько занят что у него нет времени взглянуть в телескоп!

Они уже миновали все здания и теперь мчались по широкой дороге, по обеим сторонам которой не было ничего, кроме пустыни. Примерно в двух километрах впереди виднелся большой обтекаемый силуэт «Центавра», космического корабля, который должен был доставить их на Луну. Гигантская ракета стояла на бетонной платформе, нацелившись острым носом в небо, в окружении кранов и лесов. Даже с такого расстояния она выглядела громадной – Дафне подумалось, что ракета почти такая же высокая, как и колонна Нельсона[15], а отражающиеся от металлических бортов лучи солнца превращали ее в еще более впечатляющее зрелище.

Чем ближе становился корабль, тем больше он казался, а очутившись у его основания, они почувствовали, будто стоят у подножия огромного металлического утеса. Вплотную к ракете примыкала высокая конструкция с лифтом. Их провели по лабиринту из балок, пока они не вошли в кабинку, где едва помешались трое. Загудел мотор, земля начала уходить вниз, и мимо быстро заскользили блестящие стены корабля.

Путь до верхушки ракеты показался очень долгим. Дафна остановилась на мостике, ведшем внутрь корабля, и посмотрела на землю и стоящих вокруг людей, поднятые лица которых с такой высоты выглядели мелкими светлыми крапинками. Голова слегка закружилась, но Дафна взяла себя в руки, поняв, что преодолела лишь первые сорок метров на пути в четыреста тридцать тысяч километров.

Пилот и штурман уже ждали в маленькой, полной сложных приборов кабине, где стояли кушетки с мягкой обивкой. Кушетки были на удивление удобными, и Майкл начал то и дело подпрыгивать на своей, пока не получил замечание.

– Просто лягте, – сказал пилот. – Проглотите эту таблетку – она не горькая – и ни о чем не беспокоитесь. Когда стартуем, вы почувствуете сильную тяжесть, но это не больно и продлится недолго. И еще одно – не пытайтесь встать, пока я не скажу. А теперь… До старта осталось всего десять минут, так что просто расслабьтесь.

Как обнаружила Дафна, это было не так–то просто. Десять минут длились будто целую вечность. Она оглядывала кабину и думала, как вообще хоть кто–то может разобраться, для чего нужны все эти кнопки и циферблаты Что, если пилот ошибется и нажмет куда–нибудь не туда…

Мать ободряюще улыбнулась с соседней кушетки. Майкл же был жутко заинтригован приборами и ненавидел сам тот факт, что должен лежать на месте.

Дафна вздрогнула, когда внезапно совсем рядом загудел электромотор. Затем начало происходить все сразу. Защелкали переключатели взвыли мощные насосы и в сердце огромной ракеты стали открываться клапаны.

Много раз она думала: «Вот оно!» – но корабль так и не двигался с места. А когда путешествие наконец началось, она была к этому не готова.

Казалось, где–то далеко раздался шум тысячи водопадов или ударов грома, следовавших один за другим столь быстро, что между ними не успевала наступить тишина. Двигатели работали, но энергии было пока недостаточно, чтобы поднять корабль.

Рев быстро нарастал, кабина завибрировала, и «Центавр» начал подниматься над пустыней, опаляя пламенем песок на сотни метров вокруг. Дафну словно вдавило что–то тяжелое и мягкое в толстую обивку кушетки. Сперва особых неудобств не ощущалось, но давление все увеличивалось, руки и ноги превратились в свинец, а каждый вдох давался с большим трудом.

Она попыталась поднять руку, но даже чтобы сдвинуть ее хотя бы на несколько сантиметров, ушла бы уйма сил, и Дафна тут же отказалась от этой идеи. Потом она просто лежала неподвижно, расслабившись и ожидая, что будет дальше. Страха почти не было – слишком будоражило чувство той бесконечной мощи, которая уносила ее в небо.

Неожиданно грохот двигателей ослаб, давивший на тело чудовищный груз исчез, и дышать сразу стало легче. Они почти вырвались из поля тяготения Земли, и двигатели начинали работать с меньшей силой. Мгновение спустя выключился последний из них, наступила тишина и ощущение веса пропало вовсе.

Несколько минут пилот обменивался репликами со штурманом, проверяя показания приборов. Затем он развернулся в кресле и, улыбнувшись, сказал:

– Не так уж все было и плохо, а? Сейчас мы достигли второй космической скорости – сорок пять тысяч километров в час, — и вы почувствуете вес, только когда мы будем возле Луны и запустим двигатели, чтобы затормозить падение.

Он встал с кресла, не отрывая от него руки, и Дафна увидела, что обе его ноги висят в воздухе. Отпустив кресло, он поплыл к ним, словно в замедленной киносъемке. Дафна знала, что подобное бывает в космосе, но странно было видеть это собственными глазами. И еще более странно было, когда то же самое начало происходить с ней.

Прошло немало времени, прежде чем она свыклась с мыслью, что слова «верх» и «низ» теперь попросту не имеют никакого смысла, и научилась скользить через кабину, не ударяясь головой о противоположную стенку слишком сильно. Было так весело, что только спустя несколько минут Дафна опомнилась и устремилась к ближайшему из круглых окошек.

Она ожидала увидеть Землю в виде висящего в космосе большого шара со всеми ее океанами и континентами – вроде глобуса в витрине картографического магазина.

Однако то, что она увидела, оказалось столь неожиданным и столь чудесным, что у нее захватило дыхание. На небе висел огромный, от края и до края, ослепительный серп, похожий на новую луну, но в сотни раз больше. Ракета пролетала над ночной Землей – большая часть видимой стороны планеты была погружена во тьму.

Но постепенно, глядя на заслоняющий звездное небо темный круг, она начала различать то тут, то там крошечные светящиеся пятнышки и поняла, что смотрит на города, горящие подобно светлячкам в ночи.

Прошло несколько минут, прежде чем она смогла оторвать взгляд от огромного темного диска и окаймляющего его яркого серпа. Серп на глазах сужался – корабль летел глубже в тень Земли. Вскоре планета должна была полностью затмить светило, и, прежде чем «Центавр» снова вырвется на солнечный свет, на небе будут видны только Луна и звезды.

Луна! Где она? Дафна подплыла к другому иллюминатору и увидела Луну – такую же, какой она всегда была видна с Земли. Разумеется, она нисколько не увеличилась, ведь путешествие едва началось. Но день за днем она будет медленно расти, пока не заполнит все небо, и ракета не начнет падать к ее сверкающим горам и бескрайним пыльным равнинам – к безмолвной планете, которая стала первой вехой человечества на пути к звездам. На что она будет похожа? Кого они там встретят? Дафна так разволновалась, что было ясно: этой ночью ей не сомкнуть глаз.

Это был прекрасный сон. Дафна летела – скользила без каких–либо усилий над землей, вольная двигаться куда угодно словно птица.

Конечно, ей и раньше снились подобные сны, но никогда прежде они не были столь живыми, и хотя Дафна откуда–то знала, что все ей лишь снится, это ничуть не вредило прекрасной иллюзии.

Неожиданный толчок разрушил чары сна и вернул Дафну к реальности. Она открыла глаза, потянулась – и вскрикнула от неподдельного ужаса. Вокруг царила непроницаемая тьма, и куда бы Дафна ни протягивала руку, та не находила ничего, кроме воздуха. Волшебный сон неожиданно обернулся кошмаром – она действительно плавала в пространстве, но абсолютно беспомощная, не в состоянии куда–нибудь двинуться…

Раздался щелчок, в кабине вспыхнул свет, и пилот ракеты просунул голову за занавеску на двери.

– Что за шум?

Он неодобрительно покачал головой.

– Ну вот! Я же предупреждал! Дафна чувствовала себя крайне глупо. Она сама была во всем виновата: отстегнула широкие эластичные ремни, удерживавшие ее на койке, и во сне выплыла из нее. Теперь она висела в воздухе, медленно вращаясь, но не в силах двинуться в каком–либо направлении.

– Неплохо бы тебя так и оставить в качестве наглядною пособия, — пригрозил пилот. Но тут в глазах его мелькнул веселый огонек, он схватил с пустой койки подушку и крикнул: – Лови!

Мягкий толчок вновь привел Дафну в движение, и мгновение спустя она оказалась у стены, обретя наконец опору. Миссис Мартин и Майкл проснулись и сонно потирали глаза.

– До посадки час, — объявил пилот. — Через несколько минут будет завтрак, а затем советую вам отправиться к обзорным иллюминаторам и устроиться поудобнее.

Завтрак прошел быстро. В космосе, поскольку невесомость сокращала физические усилия до минимума, есть особо не хотелось. Даже Майкл удовлетворился двумя тостами и четвертью пинты молока, налитого в гибкий контейнер, из которого молоко можно было выжимать прямо в рот.

Налить жидкость в стакан, разумеется, было нельзя, так как в космосе нет ни «верха», ни «низа». Любая попытка это проделать закончилась бы появлением огромной капли, она бы плавала в воздухе, пока не ударилась бы о стену, забрызгав все вокруг.

От Луны их теперь отделяло всего несколько сотен километров, и она, казалось, целиком заполняла небо. Теперь она представляла собой не висящий в пространстве шар, но изрытый кратерами ландшафт, стелющийся далеко за иллюминатором. Майкл раздобыл где–то карту и пытался опознать основные объекты.

– Кажется, это Море Дождей, — с сомнением произнес он, показывая на огромную равнину, окаймленную с двух сторон горами. — Да, там посередине видно три больших кратера. У них такие странные имена… Тот, который самый крупный, – это Арки… Архимед.

Дафна бросила критический взгляд на карту, а затем на панораму за стеклом.

– Это вовсе не море! – возразила она. — Это всего лишь большая пустыня. Там видны горы, хребты и… взгляни только на эти каньоны! Господи! Надеюсь, мы не свалимся в один из них!

– Но на карте она называется морем! – упрямо заявил Майкл. Он с немым вопросом повернулся к пилоту.

– Темные области Луны названы морями много столетий назад – до того, как был изобретен телескоп[16] и стало известно, что они из себя представляют на самом деле, — последовал ответ. — Названия просто прижились, и никто не стал их менять. К тому же некоторые из них довольно красивые. Если посмотришь на карту, найдешь там Море Спокойствия, Залив Радуги, Болото Сна и многое другое. Но хватит на этом – я занят! Проверьте привязные ремни – через минуту включаем двигатели.

Теперь они опускались прямо на Луну со скоростью несколько тысяч километров в час, и Дафна поняла, что единственный способ затормозить падение – запустить двигатели против движения корабля.

Когда двигатели снова ожили с вдвойне впечатляющим после долгих часов тишины ревом, Луна находилась пугающе близко. Неожиданно вернулся вес, и Дафна почувствовала, как ее вдавливает в мягкое сиденье. Но тяжесть не шла ни в какое сравнение с той, что была при старте, и вскоре Дафна к ней привыкла.

Сквозь обзорный иллюминатор она видела ослепительно–белый столб пламени, тормозивший их падение на Луну до которой все еще оставалось много километров. Ракета опускалась в середину большого горного кольца; когда через какое–то время рев двигателей стих, корабль, казалось, уже спустился ниже самых высоких пиков.

Под ракетой простиралась плоская безжизненная равнина. Внезапно Дафна увидела группу крошечных круглых зданий. Затем двигатели заработали опять, и ландшафт внизу скрылся в огне и в облаках поднятой пыли. Мгновение спустя последовал легкий толчок, и наступила тишина.

Они были на Луне.

Дафна взглянула на каменистую поверхность внизу. Вокруг, похоже, никого не было, что, впрочем, неудивительно: оставаться наверху, пока работают двигатели корабля, опасно; лишь сейчас местная команда покидала убежище. А где же те громадные горы, что она видела во время посадки? Не считая нескольких низких холмов, равнина, на которой стояла ракета, шла до самого горизонта.

Но тут Дафна поняла, насколько близок этот горизонт; Луна – маленькая планета (по диаметру вроде бы вчетверо меньше Земли?), и потому поверхность ее изгибается очень круто. Горы терялись из виду за краем равнины.

Из–за находившихся примерно в двух километрах от них невысоких холмов приближалось несколько машин необычного вида. Они подъехали к основанию ракеты, и вскоре послышались громкий лязг и стук. Последовало легкое шипение, и дверь кабины медленно открылась.

– Просто проходите, — сказал пилот. — Примерно как спускаетесь на лифте в метро[17].

Почти так и было. Мартины очутились в небольшой круглой кабине, механический голос велел им отойти от дверей, и они почувствовали, что опускаются вниз. Когда двери снова открылись, все трое, к своему изумлению, вошли внутрь автобуса с большими окнами из толстого прозрачного пластика.

Переход был столь поразительным, что Дафна не могла понять, как это произошло. Затем она увидела, как кабинка лифта опять уносится вверх, скользя вдоль борта корабля на выдвижной «гармошке», какие бывают у пожарных подъемников. Через мгновение лифт спустил пилота со штурманом и автобус быстро двинулся по дну кратера. Все было очень по–деловому и методично, и безо всякой романтики.

– Интересно, где папа? – спросил Майкл.

– Ждет в обсерватории. — сказала мать, отвлекшись от мысли, догонит ли их багаж целым и невредимым. — Смотри – вот она!

Обогнув холмы, они выехали на почти плоскую равнину, где смотрели в небо большие, похожие на паутину металлические рещетки. Дафна никогда бы не догадалась, что это телескопы: нигде не виднелись серебристые купола – отличительный признак земных обсерваторий. Хотя, конечно, глупо было ожидать их здесь; на Луне нет ни ветра, ни дождей, и даже самое тонкое научное оборудование можно все время держать под открытым небом, нисколько не опасаясь, что с ним что–либо случится.

Сами астрономы, однако, жили в полностью освещенном подземном мире в пятнадцати метрах под поверхностью Луны. Чтобы туда добраться, автобус съехал в глубокий спуск, который заканчивался широкими металлическими дверями, медленно открывшимися при их приближении.

Они оказались в камере, достаточно большой, чтобы в ней поместился автобус, двери за ними затворились, и раздалось шипение. Затем открылись двери впереди, и автобус въехал в просторный подземный гараж. Вокруг снова был воздух; Дафна поняла это, когда внешний мир вдруг опять наполнился звуками.

– Папа! – крикнул Майкл, показывая в окно автобуса, Профессор Мартин стоял с ожидавшей их небольшой группой коллег и махал рукой. Вскоре он поднялся в автобус, и семья встретила его поцелуями и объятиями.

– Ну, как путешествие? – спросил он. — Космической болезни ни у кого не было?

Ответом ему стал хор возмущенных протестов бывалых путешественников.

– Рад слышать. А теперь идем ко мне. Полагаю, вам не помешает отдохнуть и подкрепиться.

В течение последующих пяти минут Дафна заново училась ходить. Сила тяжести на Луне давала лишь одну шестую от земного веса, и каждый шаг подбрасывал ее на метр в воздух. Но от этого имелось средство – всем гостям выдали широкие пояса со свинцовыми грузами. Даже так ощущалась необыкновенная легкость, но ходить было намного проще Дафне уже не казалось, что ее сдует первым же сквозняком.

– Когда привыкнете, — сказал профессор Мартин, — сможете снять грузы; у нас их, как видите, никто не носит. Это вопрос практики, нужно лишь выучиться двигаться помедленнее. Но если захочется, можно прыгать вволю!

Почти без видимых усилий он подпрыгнул к семиметровому потолку, а через несколько секунд мягко опустился обратно.

– Но не делайте так сами, — предупредил он, — пока как следует не освоитесь – а то еще упадете на голову! Пойдем те, познакомлю вас с коллегами.

Дафна всегда полагала – хотя и не отдавала себе в этом отчета, — что астрономы обязательно должны быть бородатыми стариками с отсутствующим выражением лица, большую часть жизни проводящими за телескопами. (Папа, естественно, был исключением – как обычно.).

Вскоре, однако, она обнаружила, что никто из сотрудников обсерватории нисколько не подходит под это описание.

Большинству было от двадцати до сорока, и почти половину составляли женщины. А выражения лиц некоторых молодых людей были отнюдь не отсутствующими – даже совсем наоборот.

Представив коллегам, профессор Мартин повел семью по лабиринту из широких коридоров, на перекрестках которых висели указатели: «Центр воздухоснабжения», «Административный отдел III», «Медицинский отдел», «Спальный блок» – или довольно интригующе – «Опасно! Не входить!».

С тем же успехом, подумала Дафна, они могли ходить по какому–нибудь большому зданию на Земле. Лишь необычная легкость, которую Дафна, наверное, перестанет замечать уже через несколько дней, говорила о том, что они на другой планете.

Личные апартаменты профессора Мартина состояли из четырех больших комнат в жилой части колонии. Они были светлыми и просторными, хоть и находились глубоко под поверхностью Луны. Миссис Мартин окинула комнаты взглядом и решила, что тут обязательно нужно навести порядок. Как только они устроились в хрупких на вид, но очень удобных креслах, профессор Мартин закурил трубку и начал выпускать клубы дыма к потолку, где их быстро всасывал кондиционер.

– Что ж, — начал он, — рад вас видеть. Жаль, что не смог пригласить близнецов, но вряд ли удалось бы добиться для них места на корабле – к тому же они еще слишком маленькие.

– Ты не рассказал, дорогой, — во взгляде жены появилась тревога, — почему ты не смог прилететь на Землю.

Профессор Мартин нервно кашлянул.

– Крайне необычное стечение обстоятельств. За два дня до вылета домой произошло то, чего я ждал всю жизнь. Мы обнаружили зарождающуюся сверхновую.

– Звучит красиво. И что же это значит?

– Сверхновая – это звезда, которая взрывается с такой колоссальной вспышкой, что внезапно становится в сотни миллионов раз ярче. Собственно, в течение нескольких дней она испускает столько же света, сколько вся Вселенная. Мы не знаем, что является тому причиной, — это одна из великих загадок астрономии.

Тем не менее это произошло с довольно близкой звездой и – великая удача! – нам повезло обнаружить это на ранней стадии, когда взрыв еще не достиг пика. Мы провели серию прекрасных наблюдений, но несколько дней пришлось работать сверхурочно.

Организационные вопросы я уже решил, хотя пройдет еще несколько недель, прежде чем мы закончим. Сверхновая медленно умирает, и мы хотим посмотреть, что будет когда она вернется к обычному состоянию. Кстати, в момент максимальной вспышки она светила настолько ярко, что даже на Земле ее можно было увидеть среди бела дня. Думаю, ты слышала об этом по радио.

– Кажется, что–то такое было, — пробормотала миссис Мартин, — но я не обратила внимания.

Профессор Мартин в притворном отчаянии воздел руки.

– Событие, которого не случалось полтысячелетия, и ты не обратила внимания! Целое солнце, возможно вместе со всеми своими планетами, исчезает во вспышке гигантского взрыва – а тебе и дела нет!

– Определенно есть. Это расстроило все планы на отпуск, и мне пришлось отправиться не на Майорку, а на Луну. Впрочем, я не жалуюсь, дорогой, — улыбнулась она. — Вот уж действительно – перемена обстановки.

Дафна слушала отца с зачарованным ужасом. Образ взрывающейся звезды – целого солнца с, возможно, обитаемыми планетами вокруг – полностью овладел ее разумом.

– Папа, — спросила она, — а здесь это может случиться?

– О чем ты?

– Ну, может ли наше солнце стать – как ты ее назвал? – сверхновой? И если да, что тогда будет с нами? Наверное, Земля расплавится.

– Расплавится? Господи, да у нее не будет на это времени! Она просто превратится в облако газа и рассеется. Но не беспокойся, шансы на то, что это произойдет, — несколько миллионов к одному. Поговорим лучше о чем–нибудь менее мрачном. У нас сегодня вечером танцы; думаю, вы захотите пойти!

– Танцы? Здесь, на Луне?

– Почему нет? Мы стараемся жить обычной жизнью и развлекаемся как можем. У нас есть кинотеатр, маленький оркестр, весьма приличная театральная студия, спортклуб и многое другое, что позволяет со вкусом проводить свободное время. Танцы бывают дважды в день – в полдень и в полночь.

– Дважды в день? – ошеломленно переспросила Дафна. – Когда же вы успеваете работать?

Профессор Мартин улыбнулся.

– Я имею в виду – дважды в лунный день. Не забывай, что по земному времени это почти месяц. Сейчас около полудня, и Солнце не зайдет еще семь земных суток. Но наши часы и календари настроены на привычное время, ведь не могут же люди спать две недели, а потом работать еще две недели без перерыва! Сперва немного путаешься, но потом быстро привыкаешь.

Он посмотрел на противоположную стену, где висели часы сложный механизм с несколькими циферблатами и тремя парами стрелок.

– Кстати, — сказал он. — Пора идти в «Риц» – так мы зовем нашу столовую. Сейчас подадут обед.

Усталая, но довольная, Дафна добралась до постели поздно вечером. Танцы вполне удались – как только она научилась не взмывать то и дело в воздух, увлекая за собой партнера.

Ей вспомнился старый фильм, где сцену в бальном зале показывали в замедленной съемке. Здесь все выглядело точно так же – те же плавные, легкие движения. Она подумала, что на Земле танцы уже не будут нравиться ей так, как раньше. Еще один приятный сюрприз – совершенно не болели ноги. В конце концов, здесь она весила фунтов двадцать[18], не больше!

Она попыталась расслабиться и заснуть, но, хотя тело и устало, разум продолжал бодрствовать – столько событий случилось за один короткий день! Столько интересных знакомств! Некоторые из молодых астрономов – кое–кто прямо из колледжа – оказались довольно симпатичными, и каждый предлагал завтра показать ей обсерваторию. Сделан, выбор было не так–то просто…

Однако последние мысли Дафны, перед тем как она наконец заснула, были не о подземной колонии и людях, которые там жили, работали и отдыхали. Вместо всего этого она видела безмолвную пустую равнину там, над ее головой, освещенную полуденным Солнцем, хотя часы говорили, что сейчас половина первого ночи по Гринвичу.

Рядом с Солнцем висел огромный тонкий серп новой Земли, который медленно увеличивался, чтобы две недели спустя превратиться в ослепительный белый диск, освещающий всю эту безжизненную пустыню полуденным сиянием. А по черному небу были разбросаны бесчисленные легионы звезд, без устали горевших круглые сутки.

Среди них теперь появился пришелец – постепенно угасающая, но по–прежнему самая яркая звезда на небе. Нова Таурус, как назвал ее отец. И еще он назвал ее близкой звездой. Однако гигантская вспышка произошла, еще когда на троне была Елизавета Первая, и свет ее лишь сейчас достиг Земли, проделывая путь почти в миллион километров за три секунды.

Дафна слегка вздрогнула при мысли об этаком невообразимом пространстве, по сравнению с которым расстояние от Земли до Луны – не толще волоса.

– Вот тебе темные очки, — сказал Норман. — Надень их, как только заработают двигатели.

Дафна рассеянно взяла очки, не отводя взгляда от сверкающего монстра, что стоял на равнине в трех километрах от них. С вершины невысокого хребта, где находился наблюдательный пункт, Дафна почти целиком могла рассмотреть огромную посадочную площадку, откуда взлетали покидавшие Луну ракеты. Было странно, что, совершив полет на космическом корабле, сама она до сих пор не видела ни одного старта.

Корабль, стоявший посреди застывшей лавы, был намного больше, чем доставившая их сюда ракета, и лететь ему предстояло гораздо дальше. Через несколько секунд он должен был стартовать с Луны, в сторону от Земли и Солнца к Марсу, расстояние до которого составляло почти двести миллионов километров.

Когда сопла корабля внезапно выбросили яркое пламя, не послышалось ни малейшего звука. Почти тотчас ракету окутали облака поднятой с поверхности пыли, образуя нечто вроде мерцающего тумана, внутри которого пылало ослепительное солнце. Корабль на удивление медленно оторвался от земли и начал свой путь в усеянное звездами небо.

Облако пыли рассеялось, и Дафна поняла, зачем нужны темные очки. Она вполне могла поверить, что, как кто–то ей говорил, вырывавшееся из дюз корабля пламя ярче и горячее Солнца.

Сквозь очки Дафна могла видеть неспешный взлет ракеты и залитый ее ярким светом лунный пейзаж. Корабль набирал скорость; прошло лишь около минуты, но он уже поднялся на высоту в тридцать пять километров. Дафна сняла очки, глядя вслед уменьшающемуся на фоне звездного неба кораблю, пока он неожиданно не исчез. Двигатели, выполним свою задачу, выключились, и огромная ракета теперь мчалась бесшумно и легко, как выпущенная из лука стрела; корабль начинал многомесячный путь к Марсу.

– Захватывает, не правда ли? – тихо сказал Норман, — Пожалуй, больше всего впечатляет, что при всем при этом не слышно ни звука.

Он был прав. Дафна провела на Луне уже три дня, но так и не привыкла к жизни на переднем крае человеческого мира, в месте, столь отличавшемся от всего, что она знала раньше.

Внутри кроличьей норы обсерватории был воздух, постоянная температура – и звук. Если не считать силы тяжести – все как на Земле. Но достаточно было подняться по одной из лестниц, ведших к наблюдательным куполам, — и становилось ясно: ты на другой планете.

Между Дафной и недружелюбным ландшафтом не было ничего, кроме нескольких сантиметров прочного стекла, и абсолютная тишина окутывала ее почти ощутимым на ощупь покрывалом. Дафна была здесь посторонней, незваным гостем в чужом мире. Она чувствовала себя словно водяной паук, очутившийся в незнакомой опасной стихии, под защитой крошечного воздушного пузырька.

И все же при любой возможности Дафна проводила время здесь – просто глядела на равнину или пыталась рисовать горы, видневшиеся на западе. Эти отдаленные вершины, выше почти любых гор на Земле, были сейчас залиты полуденным Солнцем, хотя вверху, на угольно–черном небе, сверкали звезды.

Дафна познакомилась с Норманом Филипсом на танцевальном вечере, и он оказался весьма полезным гидом. Норман был молодым геологом (вернее сказать, селенологом) и работал на Второй лунной базе с другой стороны Луны, но в данный момент находился в отпуске, что давало ему немалое преимущество перед прочими учеными, рвавшимися сопровождать Дафну.

Профессор Мартин не имел ничего против, но весьма опрометчиво предложил включить в их компанию Майкла. Предложение было воспринято Норманом без энтузиазма, особенно когда выяснилось, что Майкл без умолку болтает и непременно хочет знать, как тут все работает.

В результате первые несколько прогулок по обсерватории основательно затянулись, и Дафну порядком уже утомили технические подробности. К счастью, им удалось сплавить Майкла в Центральный пункт управления, где он привязался к главному инженеру, и с тех пор его видели только за завтраком, обедом и ужином.

К тому времени у Дафны улеглись первые разрозненные впечатления и сложилась достаточно четкая картина обсерватории. По крайней мере, ей больше не случалось заблудиться, когда она была одна. Почти двадцать лет люди раскапывали дно кратера и прокладывали туннели, всего в нескольких километрах от того места, где на Луну села первая ракета.

Поначалу колонисты отдавали все силы на борьбу за выживание. Чтобы избежать резких перепадов температуры между днем и ночью, они ушли под землю, оставив на поверхности лишь приборы. Основание лунной базы было столь же великим достижением, как и сам полет на Луну. Воздух, воду, пищу – все это приходилось тогда доставлять с Земли, через бездну в полмиллиона километров.

Вскоре, однако, Луна начала отдавать свои сокровища – исследовательские партии обнаружили на ней минеральные ресурсы. Теперь в колонии появился собственный воздух, и за несколько лет колонисты научились выращивать почти все, что необходимо для нормального питания. Дафна видела особые подземные «фермы», где на пространстве в несколько акров под светом огромных ламп и в теплой влажной атмосфере с невероятной скоростью росли овощи и фрукты. Когда–нибудь, рассказал ей Норман, вероятно, удастся вывести растения, которые смогут расти на лишенной воздуха поверхности Луны, и тогда зеленый живой ковер покроет пустые равнины, изменив лицо планеты.

Сейчас, когда время первопроходцев закончилось, жизнь в колонии была уже не столь аскетичной, однако все же весьма спартанской поземным меркам. Имелись достаточно просторные помещения для игр и отдыха, а жилые комнаты были хоть и очень маленькими, но вполне комфортными.

Больше всего, однако, понравились Дафне сами люди. Они были намного более приветливыми и отзывчивыми, чем на Земле, и, как ей показалось, вовсе не из–за того, что она дочь директора. Складывалось впечатление, что каждый из них считал себя частью одной большой семьи; они прекрасно знали: не объединив усилия, здесь попросту не выжить.

– Ну, — улыбнулся Норман, — о чем задумалась на этот раз?

Дафна очнулась от своих размышлений.

– Пыталась представить, каково это на самом деле – жить здесь все время. Тебе никогда не хочется на Землю? Наверняка ты уже сыт по горло всеми этими голыми скалами и звездным небом! Да, они прекрасны – но они не меняются, Ты никогда не скучаешь по облакам, зеленым полям, морю? Я бы, наверное, больше всего скучала по морю.

Норман задумчиво улыбнулся.

– Да, бывает… Но обычно мы тут слишком заняты, чтобы скучать. Понимаешь, когда есть интересная работа, остальное уже не так важно. Кроме того, каждые два года мы улетаем в отпуск домой и тогда, полагаю, ценим то, что может предложить нам старушка Земля, гораздо больше, чем вы, домоседы! – Он негромко рассмеялся. — Вовсе не значит, что мы не видим Земли. Она ведь все время здесь, на небе. С этой стороны Луны всегда можно увидеть родной город – по крайней мере, если он не закрыт облаками. Да, кстати… Мне удалось договориться насчет небольшого телескопа для тебя. Пойдем посмотрим, освободился ли он.

Было немного странно, что на это потребовалось три дня Проблема же заключалась в том, что телескопы почти непрерывно использовались для всевозможных исследовательских программ, и на то, чтобы просто глядеть на звезды, не хватало времени. К тому же по–настоящему большие приборы были приспособлены для постоянной фотосъемки, так что в них нельзя было посмотреть, даже когда их никто не использовал.

Помещение, куда Норман привел Дафну, находилось со всем близко к поверхности Луны, и с основного уровня обсерватории сюда пришлось подниматься по лестнице. Оно было небольшим, и почти полностью его заполняло некое устройство, которое, как решила Дафна, находилось в целиком разобранном состоянии. Пожилой человек с озабоченным видом ковырялся паяльником внутри чего–то, напоминавшего замысловатый телевизор. Похоже, он не слишком обрадовался их появлению.

– Могу дать вам только полчаса, — сказал старик. — Я обещал профессору Мартину починить спектроанализатор к шести вечера. Что вы хотите посмотреть?

– А что вы можете предложить?

– Десять планет, около пятидесяти спутников, несколько миллионов туманностей и несколько миллиардов звезд. Выбирайте.

– Многого нам за такое время все равно не увидеть, так что начнем… скажем, с туманности Андромеды.

Астроном посмотрел на часы, что–то подсчитал в уме и нажал несколько кнопок. Послышалось легкое гудение электромоторов, и свет вокруг потускнел.

– Куда смотреть? – спросила Дафна, которая не видела вокруг ничего, что хоть отдаленно напоминало телескоп.

– Садитесь за этот стол и смотрите в окуляр. Наводка на резкость – с помощью ручки справа.

Она уставилась на черный круг, по которому двигались звезды, причем так быстро, что превращались в тонкие светящиеся линии. Большой телескоп наверху поворачивался в поисках невероятно далекой цели. Внезапно картинка замерла, звезды приняли вид крошечных точек, а среди них парило нечто, нисколько не походившее на звезду.

Это трудно было описать, даже охватить взглядом. Подобно овалу из огненного тумана, края которого столь плавно переходили в окружающую черноту, что невозможно было понять, где они заканчивались, туманность Андромеды мерцала, словно призрак в облачении из звезд.

– Наши соседи, — тихо сказал Норман. — Ближайшая к нам вселенная – и все равно до нее настолько далеко, что свет который ты видишь, начал свой путь еще до того, как на Земле появился человек.

– Но что это? – прошептала Дафна.

– Что ж, думаю, ты знаешь, что звезды собираются в большие шарообразные скопления – острова Вселенной, как их называют, — каждое из которых состоит из миллиардов солнц. Мы находимся внутри одного из таких скоплений–Млечного Пути. А это – другое скопление, самое близкое к нам. Оно слишком далеко, чтобы различить отдельные звезды, хотя с помощью более мощных телескопов это вполне – возможно. Кроме него существуют и миллионы других галактик.

– С планетами, как Земля?

– Кто знает. С такого расстояния нельзя увидеть Солнце, а о планетах и говорить нечего. Но полагаю, что они там есть, и не исключено, что на нескольких из них существует жизнь. Интересно, удастся ли нам когда–либо это узнать? Но давай–ка вернемся поближе к дому – у нас не так много времени.

Эти полчаса стали для Дафны настоящим откровением. Над ее головой, посреди безмолвной пыльной равнины, огромный телескоп обшаривал небо, собирая чудеса по всей Вселенной и представляя их ее взору. Прекрасные созвездия разноцветных солнц, сверкающие, подобно драгоценным камням, всеми оттенками радуги; облака светящегося тумана, принимающие под воздействием непостижимых сил причудливые формы; Юпитер с его семейством спутников; и, пожалуй, самое чудесное – Сатурн, безмятежно парящий в окружении колец, словно замысловатое произведение ювелира, а не планета в восемь раз больше Земли…

Ей стало понятно, какая сила когда–то тянула астрономов в горы, к чистому небу, а теперь – сюда, на Луну.

Внешние двери подземного гаража медленно открылись, и автобус начал подниматься по крутому пандусу, ведшему на поверхность Луны. Дафну долго удивляло, что единственным транспортным средством на Луне было нечто столь старомодное, как автобус, но, как и многое здесь, после надлежащего объяснения все выглядело вполне логично. Ракеты – слишком дорогой способ преодолеть всего несколько сотен километров, а так как атмосфера отсутствовала, то и о воздушном транспорте, естественно, не могло быть и речи.

Если быть точным, машина представляла собой не просто автобус, а нечто вроде передвижного отеля, где со всеми удобствами больше недели мог жить не один десяток человек. Длиной примерно тринадцать метров, машина передвигалась на двух парах гусениц, приводимых в движение мощными электродвигателями. Водитель сидел в небольшой приподнятой кабине спереди, а пассажирское отделение было оборудовано комфортабельными креслами, которые на ночь превращались в койки. В задней части находились кухня, кладовая и даже маленькая душевая.

Дафна посмотрела, кто еще едет с ними. Кроме Мартинов в машине ехали десять пассажиров, большинство из которых – как Норман – были учеными, отправляющимися принять вахту на Второй базе. Она знала их всех если не по имени, то в лицо, так что, похоже, компания собралась неплохая.

Автобус быстро – примерно семьдесят километров в час – катился по дну кратера прямо на север. Ничто не мешало ему двигаться с хорошей скоростью: во время прокладки дороги все препятствия были срыты, и гусеницы двигались по чуть ли не идеальной плоскости. Дафна надеялась, что пейзаж вокруг скоро изменится, — слишком уж однообразно он выглядел.

Желание ее вскоре исполнилось. Далеко впереди на горизонте появилась града иззубренных вершин, с каждой минутой поднимавшихся все выше в небо. Сперва, из–за крутого изгиба лунной поверхности, они смотрелись не более чем огромными холмами, но какое–то время спустя Дафна увидела горную стену высотой в несколько километров.

Напрасно она искала какую–либо расщелину или лощину, где они могли бы проехать. А затем у Дафны свело живот, она поняла, что они собираются – ни больше ни меньше штурмовать исполинскую преграду в лоб.

Дорога резко ушла вниз, они словно ехали по скату крыши. Гудение моторов внезапно усилилось, а затем, почти не снижая скорости, автобус устремился вверх по каменном стене, тянувшейся будто до самых звезд. Дафна негромко вскрикнула, когда ее отбросило на спинку кресла. Миссис Мартин посмотрела на мужа – вид у нее был тоже не слишком радостный.

Профессор Мартин улыбнулся, и в глазах у него заиграл озорной огонек.

– Не бойтесь, — сказал он. — Это совершенно безопасно – еще одно преимущество здешней гравитации. Просто сидите и наслаждайтесь видом!

А вид был воистину потрясающим. Вскоре они уже могли видеть на многие километры огромную равнину, которую миновали. По мере того как их зрению все больше открывалась стена кратера, становилось ясно, что она состоит из ряда широких террас, часть из которых автобус уже преодолел.

Вскоре они достигли наивысшей точки и, вместо того чтобы спускаться в лежавшую впереди долину, повернули налево вдоль хребта.

Потребовалось без малого два часа, чтобы добраться до противоположного конца кратера, — два часа, в течение которых они петляли по широким террасам и поднимались по пугающим склонам. Наконец они спустились с края кратера.

Со временем привыкаешь ко всему, даже к поездкам по Луне. В конце концов от проплывавшего мимо однообразного пейзажа Дафну начало клонить в сон. Она повернула рычаг, превращавший кресло в койку, и устроилась поудобнее.

Проснулась Дафна через несколько часов, и изменившийся наклон подсказал ей, что автобус опять карабкается вверх. Было почти совсем темно – окна, чтобы защититься от продолжавшего сиять на черном небе Солнца, закрыли шторками. Все спали, и Дафна вскоре последовала общему примеру.

Когда она проснулась снова, шторки были убраны, кабину заливали солнечные лучи, а с миниатюрного камбуза доносился аромат готовящейся еды. Автобус медленно двигался по верху невысокой гряды холмов, и Дафна обнаружила, что все столпились у обзорных окон сзади.

Подойдя к окну, она взглянула на тянувшиеся на многие километры просторы, по которым они проехали за ночь. Земля, когда она видела ее в последний раз, низко висела в южном небе – но где же она была сейчас? Над горизонтом видится лишь серебристый край огромного серпа; пока Дафна спала, планета опускалась все ниже и ниже.

Они пересекали границу, направляясь в ту половину Луны, куда никогда не доходил отраженный свет Земли, в ту таинственную страну, которую до появления ракет не видел ни один человек.

Миллионы лет назад поднявшаяся от ядра Луны лава затвердела, образовав огромную складчатую равнину. Ничто и никогда не тревожило ее покой, и даже самое слабое дуновение ветерка не шевелило тонкий слой метеоритной пыли, скопившейся тут за многие столетия.

Но теперь, сверкая на Солнце, словно фантастическое бронированное насекомое, по равнине быстро ехала мощная машина, направляясь к своей цели – Второй лунной базе, построенной пять лет назад в качестве главного центра освоения обратной стороны Луны. В отличие от обсерватории, Вторая база находилась на поверхности. Когда Дафна впервые увидела ее строения, они удивительно напомнили эскимосские иглу.

По словам Нормана, это были просто пластиковые купола надутые подобно воздушным шарам и выкрашенные в серебристый цвет, чтобы сохранять тепло. Каждый купон имел собственный шлюз и сообщался с соседним куполом коротким туннелем. Вокруг не было заметно никаких признаков жизни, кроме герметичного трактора – уменьшенного подобия машины, в которой ехала Дафна, — соединенного с одним из куполов гибким шлангом, достаточно широким, чтобы через него прошел человек.

– Это трактор Джо Харгривса, — сказал Норман. — Когда я уезжал, он как раз отправлялся в объезд на две тысячи километров. Интересно, нашел ли он что–нибудь любопытное?

– А что он искал?

Норман улыбнулся.

– Вряд ли это прозвучит чересчур захватывающе, но мы пытаемся составить точную геологическую карту с указанием залежей полезных ископаемых – самое главное, конечно, урана. Так что мы посылаем по всей Луне тракторы, бурим скважины и собираем образцы. Но на все это уйдут столетия.

Подобное занятие Дафна определенно сочла не столь романтичным, как работа астронома, хотя понимала, что оно имеет не меньшую важность. К тому же Нормана оно, похоже, сильно увлекало: тот все еще рассказывал о магнитной разведке и прочих тайнах профессии, когда автобус пристыковался к одному из куполов и все они уже прошли через шлюз. Гибкое соединение подходило не вполне плотно, и слышалось довольно пугающее шипение уходящего воздуха. Но поскольку никого это, похоже, не беспокоило, Дафна решила, что так и должно быть.

Они оказались под куполом диаметром не менее пятнадцати метров. Каменный пол был заставлен ящиками, оборудованием и всем необходимым для жизни в этом негостеприимном мире. Однако вокруг не было ни души.

– Где все? – с легкой досадой спросил профессор Мартин у водителя. — Вы ведь сообщили по радио о нашем при бытии?

– Наверное, все заняты в одном из других куполов, хоть это и странно.

В это мгновение в купол, запыхавшись, ворвался невысокий седой человек и поспешил к профессору Мартину.

– Прошу прощения, что мы вас не встретили, профессор, — выдохнул он, — но только что случилось нечто невероятное. Пойдемте, увидите, что мы нашли.

– Это доктор Энсти, — прошептал Норман Дафне. — Он тут главный. Неплохой мужик, но порой чудит. Посмотрим, что на этот раз.

Следом за возбужденным коротышкой–ученым они прошли по соединительному коридору в другой купол. Толпившиеся там люди при их приближении оглянулись и расступились, пропуская профессора Мартина. Следуя за отцом к центру помещения, Дафна увидела совсем обычный стол, на котором стоял совсем не обычный предмет.

На первый взгляд он напоминал фрагмент разноцветного коралла со дна тихоокеанской лагуны. Или скорее кусок окаменевшего кактуса, окрашенного в красный, зеленый и золотистый цвета. «Кактус» стоял на куске камня, в котором, казалось, укоренился подобно сталагмиту, — однако было сразу ясно, что это не просто минеральный нарост.

Это была жизнь – здесь, на бесплодной, лишенной воздуха Луне, на планете, так долго считавшейся символом запустения и скорби! Стоя в полной тишине посреди толпы ученых, Дафна поняла, что переживает одно из величайших мгновений в исследовании Луны.

Наконец профессор Мартин нарушил молчание, повернувшись к суровому небритому человеку, который, как догадалась Дафна, был руководителем только что возвратившейся группы.

– Где вы его нашли, Харгривс?

– Примерно в шестидесяти градусах северной широты и ста пятидесяти пяти западной долготы – в месте, где Океан Вечности соединяется с Озером Сна. Там есть долина где–то в десять километров длиной и три километра шириной, и в ней полно подобных штук, целые акры, всех цветов радуги, размером от дециметра–двух до почти семи метров.

Наклонившись, профессор Мартин осторожно дотронулся до загадочного предмета, неподвижно стоявшего на столе.

– Похоже, — разочарованно проговорил он, — мы опоздали на несколько миллионов лет – он превратился в окаменелость.

– Вряд ли. — Харгривс энергично замотал головой. – Не могу ничем доказать, но когда я был в той долине, каким–то образом понимал, что эти… растения – или называйте их как хотите – живые и продолжают расти. Возможно, они растут так медленно, что на это уходят тысячелетия. На Земле нет ничего подобного, но я уверен, что они живые.

– Возможно, вы правы; пусть разбираются биологи. В любом случае, мои поздравления – вы обессмертили свое имя: полагаю, эту штуку непременно назовут в вашу честь,

– Джо просто повезло, — проворчал Норман. — Самое необычное, что случается в поездках со мной, — поломка трактора!

Открытие полностью заслонило собой визит семьи Мартинов, который иначе стал бы весьма важным событием в жизни маленького сообщества. Но постепенно ученые начали расходиться по делам, бросая последний взгляд на безмолвный разноцветный предмет, который столь внезапно изменил все их представления о Луне. Они больше не были единственными живыми существами на ее поверхности, и возможно – кто знает? – в дальних уголках этой загадочной планеты обитали и другие, еще более странные создания.

С некоторым опозданием профессор Мартин представил семью доктору Энсти, все еще пребывавшему в собственных мыслях.

– Рад знакомству, — рассеянно сказал он. — Как долго вы здесь пробудете?

– Пока не пойдет транспорт обратно, до послезавтра, — ответил профессор Мартин.

Неожиданно доктор Энсти вышел из подобия транса и вспомнил о правилах гостеприимства. Он сконфуженно улыбнулся миссис Мартин.

– Боюсь, жилое помещение покажется вам несколько тесным, но мы старались как могли. Вы первые гости на этой стороне Луны!

Миссис Мартин уже начала привыкать к необычному жилью и вовсе не удивилась, когда ее проводили в крошечную комнатку на втором этаже, приткнувшуюся к округлой стене купола. В стене был маленький иллюминатор, из которого открывался вид на юг, на широкую равнину, кое–где отмеченную низкими горами с иззубренными вершинами.

Облегченно вздохнув, миссис Мартин опустилась в надувное кресло. Некоторое беспокойство внушал тот факт, что надувной здесь была не только мебель, но и само здание. Что, если в стене появится пробоина? Вероятно, все сооружение схлопнется, словно проткнутый воздушный шарик, и воздух вырвется наружу. Впрочем, что проку волноваться…

Похоже, Дафну занимали подобные мысли. Она подошла к изгибающейся стене, осторожно потыкала ее пальцем, а затем, успокоившись, села в другое надувное кресло.

«Интересно, как на нее повлияло путешествие?» – подумала мать. С Майклом все было понятно – он пребывал в восторге от всего, что видел вокруг. Но насчет Дафны того же сказать было нельзя. Вроде бы ей нравилось, но она много молчала и редко делилась впечатлениями. Возможно, как и многие представители ее поколения, она привыкла воспринимать невероятное как должное.

Однако на самом деле это было вовсе не так. То, что Дафна увидела на Луне, — и прежде всего бесчисленные чудеса неба в окуляре гигантского телескопа – будоражило ее мысли. Она наконец поняла, что наука – это не просто сухие уравнения и скучные книги, в ней есть своя поэзия и магия. Перед Дафной открылся новый мир – мир, в который она вольна была войти.

Она никогда не замечала, пока об этом между прочим не упомянул отец, сколько среди известных астрономов было женщин – начиная с самой знаменитой, Каролины Гершель, которая помогала брату сэру Уильяму записывать результаты наблюдений долгими зимними ночами, даже когда чернила замерзали в чернильнице.

В двадцатом веке все больше женщин достигали успеха в этой быстро развивающейся науке, пока в кое–каких ее областях их число не превысило число мужчин. Обо всем этом Дафна прежде не знала, и теперь в ней просыпалась новая мечта.

Два дня пролетели быстро. Царившее на Второй базе настроение, как обнаружила Дафна, довольно сильно отличалось от царившего в обсерватории. Возможно, отчасти из–за того, что на местном небе не появлялась Земля, которая не только дарила свет, но и укрепляла дух. Казалось, именно тут проходила истинная граница с неизведанным и сама жизнь здесь – приключение.

Регулярно маленькие герметичные тракторы уезжали на разведку лунной территории или возвращались из завершенных экспедиций. Дафна побывала на инструктаже группы, которой предстояло отправиться в десятидневную поездку за две тысячи километров. В одном фильме она видела, как готовились к миссии экипажи бомбардировщиков во время Второй мировой войны. Сейчас атмосфера была похожая; Норман и его товарищи сверялись с картами и обсуждали маршрут с доктором Энсти.

Из их разговора Дафна не поняла и половины, но ее приводили в восторг звучные имена мест, через которые должна была пройти экспедиция. Когда обратная сторона Луны была нанесена на карту, люди продолжили традицию: для огромных равнин придумывали самые поэтичные названия, а кратерам давали имена выдающихся ученых.

Перед отъездом Норман подарил Дафне сувенир, который она могла увезти на Землю – красивое скопление разноцветных металлов, растущих из необычного лунного камня; Норман сказал ей название, но оно было чересчур длинным, чтобы Дафна его запомнила.

– Красиво, правда? – говорил Норман, пока она зачаровано разглядывала подарок. — Мы нашли такие кристаллы только в одном месте на Луне – в Заливе Одиночества[19], а на Земле они вообще не встречаются. Так что это настоящая редкость. — Помолчав, он смущенно добавил: – Что ж, было очень приятно все здесь тебе показать. Не думаю, что кому–то еще удавалось увидеть столько на Луне за такое короткое время! И… надеюсь, когда–нибудь ты вернешься.

Дафна вспоминала эти слова, глядя в иллюминатор купола вслед маленькому трактору Нормана; он отправлялся на юг, за край Луны, в неизвестность. Что он найдет? Повезет ли ему так же, как Харгривсу?

Стояло длинное лунное утро, когда они двинулись в обратный путь. Профессор Мартин закончил свои дела, да и в любом случае дольше оставаться они не могли – надо было успеть на корабль. Подумать только! Не на какой–нибудь поезд или самолет – на космический корабль!

Дафна крепко спала, когда они наконец добрались до обсерватории. Вибрация автобуса вдруг пропала, и она проснулась, неожиданно обнаружив, что они уже в большом подземном гараже. В полусне подхватив чемодан, Дафна последовала за матерью в их прежние комнаты, где вскоре вновь погрузилась в сон.

Казалось, прошла всего пара минут, а мать уже трясла ее за плечо и говорила, что пора вставать. Наступил последний день на Луне; нужно было собрать вещи, попрощаться и – это была новость – проглотить какие–то таблетки под бдительным оком местного врача. Предстояло вернуться к силе тяжести, вшестеро превосходящей ту, к которой она успела привыкнуть, и последствия, если не предпринять необходимых мер, могли быть довольно неприятными.

Даже Майкл сник духом, когда они в последний раз спустились в гараж, чтобы отправиться к ожидавшему их кораблю. Большая сверкающая металлическая колонна стояла на открытой равнине, от боков ее отражался яркий свет Земли. Трактор подъехал к основанию корабля, и они подошли к лифту, который должен был поднять их к шлюзу высоко над головой.

Профессор Мартин попрощался с женой, а затем подошел к детям.

– Хотел бы я отправиться с вами, — улыбнулся он, — но, думаю, теперь вы понимаете, почему мое место – здесь. Будет время – напишите, как вам понравилось на Луне. Да, и вот еще что! Не задирайте слишком нос перед друзьями, когда вернетесь на Землю!

Затем бесшумные металлические двери разлучили их, а минуту спустя растворились, открыв проход в кабину космического корабля.

Не верилось, что всего две недели назад Дафна впервые вошла в эту кабину на далекой планете под названием Земля. За эти дни случилось многое, что придало жизни новый смысл.

Она понимала, что все для нее теперь никогда не будем таким, как прежде. Земля была уже не центром Вселенной, а лишь одной из планет среди многих – просто первой из тех, на которой появились люди. Возможно, когда–нибудь она даже перестанет быть самой населенной…

Грохот ракетных двигателей вернул Дафну к реальности, Она ощутила нарастающий вес, вдавливающий ее в кушетку, и конечности снова налились свинцом. Миллионы лошадиных сил, надежно управляемые сверкающими приборами на панели пилота, уносили ее домой – прочь от холодной и безмолвной красоты Луны.

Кольца кратеров, темные ущелья, огромные равнины с волшебными и таинственными именами – все это исчезало позади. Через несколько часов Луне предстояло превратиться в висящий в космосе далекий шар.

Но Дафна знала – когда–нибудь она вернется. Эта планета не Земля, станет ее домом. Наконец она нашла цель в жизни, хотя до сих пор не обмолвилась об этом никому ни единым словом. Впереди были годы учебы, но в завершении этого пути ее ждали звезды – со всеми их тайнами. Каникулы закончились.

СВЕТ ЗЕМЛИ.

1.

— Если бы не боязнь проявить непочтение, — мрачно произнес Конрад Уилер, — я бы сказал, что Старик окончательно рехнулся. И он не просто слегка чокнутый, как все тут.

Луне.

Он угрюмо посмотрел на Сида Джеймисона, который провел в обсерватории на два года больше. Тот добродушно усмехнулся, но поддакивать не стал.

— Когда будешь знать Старика столько, сколько знаю я, поймешь, что он ничего не делает без серьезных на то оснований.

— Хорошо бы! Я должен был сегодня к вечеру закончить спектрограммы — а теперь посмотри на телескоп!

Внутри гигантского купола, где находился двадцатипятиметровый рефлектор, парил хаос — по крайней мере, так могло бы показаться случайному посетителю. Всеобщая неразбериха приводила в некоторое смятение даже местных. Небольшая армия техников собралась у подножия телескопа, бесцельно уставившегося в зенит. Бесцельно — поскольку купол обсерватории был закрыт, дабы не пустить внутрь внешний вакуум. Странно было видеть людей, ходящих по этому мозаичному полу без скафандров, слышать голоса там, где обычно не раздавалось ни малейшего звука.

Стоя высоко на балконе, директор отдавал распоряжения в микрофон. Многократно усиленный голос ревел из специально установленных для этою случая громкоговорителей:

— Отойти от зеркала!

— У подножия телескопа возникла суета, затем последовала пауза в ожидании нового приказа.

— Опускайте!

Огромный кварцевый диск ценой в сто миллионов бесконечно медленно опустился из своего крепления на странное транспортное средство, стоявшее под телескопом. Кузов шириной в тридцать метров заметно просел на десятках надувных шин, принимая на себя вес громадного зеркала. Затем подъемный механизм отпустил кварцевый диск, загудели моторы, и машина с драгоценным грузом начала осто–рожно спускаться по пандусу, который вел в помещение для восстановления поверхности зеркала.

Зрелище завораживало. Стоявшие внизу люди выглядели карликами рядом с сеткой телескопа, возвышавшейся над ними на десятки метров. Само же зеркало диаметром в двадцать пять метров чудилось огненным озером, отражавшим яркий свет ламп над головой. Когда оно наконец покинуло зал, казалось, будто внезапно наступили сумерки.

— А потом ставь его обратно! — проворчал Уилер. — Возни еще больше.

— А как же, — весело отозвался товарищ. — Намного больше. В последний раз поверхность зеркала восстанавливали…

Шум динамиков заглушил его слова.

— Четыре часа двадцать шесть минут, — возвестил директор сквозь пятидесятиваттные громкоговорители. — Неплохо. Ладно. Ставим обратно и снова за работу.

Послышался щелчок — директор отключил микрофон. В напряженной и недоброй тишине сотрудники обсерватории смотрели, как его невысокая округлая фигура исчезаете балкона. После благоразумной паузы кто–то весьма решительно бросил:

— Будь я трижды проклят!

А помощница главного вычислителя совершила страшный проступок — закурила и сбросила пепел на священный пол.

— И это всё?! — взорвался Уилер. — Неужели нельзя было сказать, в чем, черт возьми, дело? Мало того что встала вся обсерватория, хотя зеркало можно было не трогать еще много месяцев. Но приказать поставить эту чертову штуку на место, едва ее сняли, и без всяких объяснений, это…

Не договорив, он посмотрел в поисках поддержки на Джеймисона.

— Не кипятись, — улыбнулся тот. — Старик не свихнулся, и ты знаешь это не хуже моего. Если он этим занялся, стало быть, есть причины. Кроме того, он никогда не отличался любовью к секретам — а значит, на то, чтобы ничего не говорить, у него тоже есть причины. И видимо, очень серьезные, раз он рискует вызвать бунт. Надо полагать — распоряжение с Земли. Никто на станет прерывать исследовательскую программу вроде нашей исключительно из прихоти. А вот Старый Крот… Что, интересно, скажет он?

Старый Крот, он же доктор Роберт Моптон, семенил в их сторону с неизбежной пачкой фотоснимков в руках. Вероятно, он был единственным сотрудником обсерватории, который хотя бы отдаленно напоминал общепринятый стереотип астронома. Все остальные выглядели бизнесменами, студентами скорее атлетической, чем академической внешности, художниками, преуспевающими букмекерами, журналистами или подающими надежды молодыми политиками. Кем угодно, только не астрономами.

Доктор Молтон был исключением, подтверждавшим правило. Он смотрел на мир и любимые фотопластинки через толстые очки без оправы. Всегда не в меру опрятная одежда, которая вышла из моды всего–навсего десять лет назад; последнего нельзя было сказать о его мыслях — они порой опережали современность на годы.

Он испытывал определенную любовь к бутоньеркам в петлице, но местная растительность мало на что годилась, из–за чего приходилось довольствоваться весьма ограниченной коллекцией искусственных цветов, привезенных с Земли.

Он менял их в столь причудливом порядке, что все попытки других сотрудников определить закономерность оставались тщетными. Однажды некий именитый математик проиграл немалую сумму денег: Старый Крот появился с гвоздикой в петлице, а не розой, как предсказывала сложная статистическая теория.

— Привет, док, — сказал Уилер. — Что происходит? Вы–то должны знать!

Молтон остановился и подозрительно посмотрел на молодого астронома. Он никогда не был уверен в том, что Уилер не подшучивает над ним, причем, как правило, решат, что так оно и есть, и обычно оказывался прав. Впрочем, его это не задевало: он обладал чувством юмора и вполне ладил с многочисленной обсерваторской молодежью. Возможно, они напоминали ему о временах четвертьвековой давности, когда он тоже был юн и полон амбиций.

— Откуда мне знать? Профессор Маклорин не имеет привычки докладывать мне о своих планах.

— Но у вас ведь наверняка есть теория?

— Есть, но вряд ли она окажется слишком популярной.

— Старый добрый док! Мы знали, что вы нас не разочаруете!

Молтон повернулся и поглядел на телескоп. Зеркало уже находилось под креплением, все было готово, чтобы поднять его обратно.

— Двадцать лет назад предыдущему директору, ван Хаардену, пришлось поспешно вывезти отсюда зеркало, чтобы спрятать его в укрытии. У него времени на репетиции не было. У профессора Маклорина — есть.

— Вы же не хотите сказать…

— В девяносто пятом, как вы должны знать, но, вероятно, не знаете, у правительства случилась первая ссора с администрацией Венеры. Дела пошли настолько плохо, что какое–то время мы ожидали попытки захватить Луну. Не войны, конечно, но чего–то весьма к тому близкого. Так вот, это зеркало — самый ценный предмет, что есть у человечества, и ван Хаарден предпочел им не рисковать. Также, подозреваю, как и Маклорин.

— Но это же смешно! Уже больше полувека у нас с ними мир. Неужто Федерация пойдет на такую чудовищную глупость!

— Кто знает, на что способна Федерация? Она имеет дело с наиболее опасной вещью во Вселенной — социальным идеализмом. На Марсе, спутниках Юпитера и Сатурне живут лучшие умы Солнечной системы, полные гордыни и ощущения власти, которые дал человеку выход в космос.

— Они не такие, как мы, земляные червяки. Да, мы на Луне и все такое, но разве Луна теперь не чердак Земли? Сорок лет назад она была передовым рубежом и люди рисковали жизнью, чтобы до нее добраться, — а сегодня театр в кратере Тихо вмещает две тысячи зрителей!

Ныне рубежи лежат за Ураном, и недалек тот час, когда внутри них окажутся Плутон и Персефона — если их уже не достигли. Затем Федерация распространит свое влияние повсюду и станет думать о том, чтобы реформировать Землю. Именно этого и боится правительство.

— Ого, а мы и не знали, что вы интересуетесь политикой! Сид, принеси доктору ящик из–под мыла .

— Не обращайте внимания, док, — вмешался Джеймисон. — Все, что вы говорите, очень интересно, но… Разве мы с Федерацией не во вполне хороших отношениях? Их последняя научная делегация улетела всего несколько месяцев назад, и они производят впечатление чертовски приятных людей. Я получил приглашение на Марс и намерен воспользоваться им, как только отпустит директор. Не думаете же вы, что они могут начать войну или пойти еще на какое–либо безумство? Что хорошего в том, чтобы уничтожить Землю?

— Для этого Федерация, конечно, слишком благоразумна. Они, как я уже сказал, идеалисты. Но им может показаться, что Земля воспринимает их недостаточно серьезно, а это единственное, чего реформаторы не потерпят. Однако главная причина всех проблем — спор из–за поставок урана.

— Не понимаю, какое это имеет отношение к нам, — произнес Уилер. — Если будет драка, Луну, надеюсь, не тронут.

— Ты ничего не слышал? — задумчиво спросил Молтон.

— Не слышал о чем? — По спине Уилера пробежал неприятный холодок.

— Говорят, что уран наконец нашли на Луне.

— Ах, это! Слухи ходят уже много лет.

— Думаю, на сей раз это правда. Я знаю об этом из достаточно надежных источников.

— Я тоже, — вмешался Джеймисон. — Это имеет какое–то отношение к теории Джонстона о формировании спутников?

— Да. Вы знаете, что Земля — единственная в системе планета с существенными запасами урана; каким–то образом это связано с ее необычно высокой плотностью. Большая часть урана лежит на глубине в две тысячи километров, и никому до него не добраться. Но когда Луна откололась от Земли, она захватила с собой кусок земной коры, остатки которого находятся очень близко к поверхности. Говорят, в скважины опускали счетчики и так нашли уран. Притом столько, что все его земные запасы по сравнению с этим — сущая мелочь.

— Понятно, — медленно проговорил Уилер. — Если это правда, Федерация потребует увеличить поставки.

— А эти пужливые клуши на Земле побоятся уступить им хоть малость, — добавил Джеймисон.

— Но почему?

— На этот вопрос очень легко ответить. Потребности Земли постоянны — в то время как потребности Федерации растут с колонизацией каждой новой планеты.

— И вы думаете, Федерация попытается захватить лунные запасы, прежде чем до них доберется Земля?

— Именно. И окажись мы у них на пути — придется несладко. Обе стороны, конечно, сильно огорчатся, но нам это никак не поможет.

— Примерно то же самое случилось сто пятьдесят лет назад на Земле, когда ценились золото и алмазы. Незаконный захват участка — так это называлось. Забавная штука — история.

— Но, предположим. Федерация на самом деле захватит часть Луны… Как они удержат ее в такой дали от своих баз? Не забывайте, никакого оружия больше не осталось.

— Если иметь в своем распоряжении наследие двух мировых войн, на создание оружия вряд ли потребуется много времени. Большинство лучших ученых Солнечной системы принадлежат к Федерации. Предположим, они возьмут должных размеров космический корабль и снабдят его пушками или ракетными торпедами. Они запросто захватят всю Луну, и Земля не сможет их отогнать. Особенно если они завладеют ураном и перестанут нуждаться в поставках с Земли.

— Вам бы фантастику писать, док! Боевые космические корабли и все такое! И про лучи смерти не забудьте!

— Смех смехом, но ты прекрасно знаешь, что атомная физика вполне может создать энергетический луч, способный причинить реальные разрушения. Насколько известно, никто еще не пытался этого сделать — не было надобности. Но если она появится…

— Он прав, Кон. Откуда мы знаем, что происходило в правительственных лабораториях за последние четверть века? Никогда об этом не думал, но теперь меня это довольно сильно пугает. Не лучше ли поговорить о чем–нибудь более приятном, док?

— Что ж, вы меня просили изложить свою теорию, и вы ее получили. Однако я не могу торчать здесь весь день. Должен же кто–то еще и работать.

Старый астроном взял фотопластинки и направился в сторону своего кабинета, оставив двух друзей в некотором смятении чувств.

Джеймисон мрачно смотрел на телескоп, а Уилер задумчиво разглядывал лунный пейзаж за стеной купола. Он медленно провел пальцами по прозрачному пластику большой изогнутой стены. Его всегда бросало в дрожь при мысли о давлении, которому противостоит эта стена, — и о том, что будет, если она вдруг не выдержит.

Здешний вид славился на всю Солнечную систему. Плато, где стояла обсерватория, было одной из самых высоких точек в большой лунной горной цепи, которой древние астрономы дали имя Альпы. К югу, насколько хватало взгляда, простиралась широкая равнина, так невпопад названная Морем Дождей.

На юго–востоке торчала над горизонтом одинокая вершина вулканической горы Пико. На восток и запад тянулись Альпы, переходя на востоке в окруженную стеной равнину кратера Платон. Была почти полночь, и всю бескрайнюю панораму заливал яркий серебристый свет полной земли.

Уилер уже было отвернулся, когда его внимание привлекли блестки вдалеке за Морем Дождей — огни ракеты. Летать над Северным полушарием было запрешено: вспышка ракетного выхлопа могла за секунду уничтожить фотоснимок, на который уходили часы, а то и дни. Но .запрет, к немалому неудовольствию руководителей обсерватории, соблюдался не всегда.

— Интересно, кто этот вредитель? — проворчал Уилер. — Порой я жалею, что у нас на Луне нет пушек. Так бы и сбил пару недоумков, которые не лают работать по–человечески.

— Весьма милосердная мысль, я бы сказал. Возможно, на складе оборудования тебе помогут. Чего у них только нет.

— Того, что нужно. В прошлом месяце я попросил табулятор звездных величин Хильгера. «Извините, мистер Уилер,

Возможно, будет со следующей партией». Я бы пошел жаловаться директору, вот только он меня с некоторых пор недолюбливает.

Джеймисон рассмеялся.

— Что ж, если тебе никак не обойтись без сочинения… гм… эпиграмм, лучше в другой раз их не печатать. Твори в рамках устной традиции, подобно древним трубадурам, — это намного безопаснее. Эй, что это он там выделывает?

Последняя реплика относилась к маневрам далекого корабля. Тот быстро терял высоту — главный двигатель был отключен, и лишь вертикальные сопла тормозили падение.

— Господи, похоже, он падает!

— Нет, все в порядке. Ух ты! Пилот знает свое дело!

Корабль медленно исчез из виду за краем гор, продолжая плавно снижаться.

— Запланированная посадка. Иначе через десять секунд мы увидим потрясающий фейерверк и нас чуть тряхнет.

Оба провели минуту в напряженном ожидании, не отрывая взгляда от горизонта, а затем облегченно вздохнули. Не было ни отдаленного взрыва, ни дрожи пола под ногами.

— И все–таки, возможно, у нею проблемы. Лучше попросим радистов с ним связаться.

— Ладно, пойдем.

Когда они добрались до радиорубки, связист уже был занят. Кто–то другой донес о севшем за Пико корабле, и радист вызывал его на общей лунной частоте.

— Алло, Астрон вызывает корабль, совершивший посадку возле Пико. Как меня слышите? Прием.

Радист успел повторить вызов несколько раз, прежде чем наконец послышался ответ.

— Алло, Астрон, слышу вас хорошо. Прием.

— Вам нужна помощь? Прием.

— Нет, спасибо. Конец связи.

— Конец связи.

Радист выключил передатчик и с обиженным видом повернулся к остальным.

— Вежливый ответ, нечего сказать! В переводе означает: «Не лезьте не в свое дело. Позывной я вам не назову. Счастливо оставаться».

— Как думаешь, кто это?

— И думать нечего — правительственный корабль.

Джеймисон и Уилер переглянулись, осененные одной и той же догадкой.

— Возможно, док таки прав.

— Запомни мои слова, приятель, — согласно кивнул Уилер, — в тех горах есть уран. Но лучше бы его там не было!

2.

В последующие две недели корабли садились в районе Пико один за другим, и после нескольких дней оживленных дискуссий астрономы постепенно перестали комментировать творившееся у них на глазах. Очевидно, в Морс Дождей происходило нечто важное, и, поскольку никто не мог предложить ничего лучше, теория об урановой шахте стала общепринятой.

Вскоре сотрудники обсерватории совсем свыклись с энергичными соседями и не вспоминали о них, за исключением тех случаев, когда пламя ракет засвечивало важные фотопластинки. Тогда они рассерженно врывались к директору, который успокаивал их как мог и обещал доложить куда следует.

С наступлением долгого лунного дня Джеймисон и Уилер занялись кропотливым анализом данных, собранных за ночь. Лишь через четырнадцать земных суток они могли снова увидеть звезды и продолжить наблюдения. Работы было полно: астроном не так много времени проводит непосредственно за приборами; самую важную часть жизни он проживает за столом, заваленным бумагами, которые быстро покрываются расчетами или бессмысленными каракулями — в зависимости от степени вдохновения.

Хотя Уилер и Джеймисон оба были молоды и увлечены своим делом, недели беспрерывной работы им было вполне достаточно. Учитывая неспешную смену на Луис дня и ночи, все понимали, что к полудню у людей нарастала раздражительность, и с этого момента вплоть до наступления ночи в обсерватории обычно наблюдалось нечто вроде массового исхода.

Уилер предложил взять один из тракторов и отправиться на разведку в сторону Пико. Джеймисон счел план превосходным, тем более что у него эта идея возникла раньше, чем у друга. Походы к Морю Дождей были популярным развлечением среди астрономов, когда им хотелось побыть подальше от коллег.

Всегда имелся шанс найти что–нибудь интересное, вроде минералов или — кто знает? — растений. Но больше всего привлекал великолепный ландшафт. К тому же такие походы были окружены аурой приключений, порой даже опасных. Уже не один трактор пропал без вести, и, несмотря на строгие меры предосторожности, всегда существовала вероятность, что что–то пойдет не так.

Летать по Луне было нельзя: атмосфера отсутствовала, а ракеты для того, чтобы преодолеть всего лишь несколько десятков километров, использовать не станешь. Так что почти все лунные путешествия совершались на мощных электрических тракторах марки «Гусеница», а кратко их называли «гуси».

По сути это были маленькие космические корабли, установленные на широких гусеницах, с помощью которых можно было перемещаться куда угодно в разумных пределах, даже по пугающе неровной поверхности Луны. На относительно плоских участках «гуси» развивали скорость до ста пятидесяти километров в час, но обычно не достигали и половины от этого. Низкая сила тяжести позволяла им подниматься по фантастически крутым склонам, а при необходимости — выбираться из впадин с вертикальными стенами с помощью встроенной лебедки. В более крупных моделях можно было жить месяцами, не испытывая при этом особого дискомфорта.

Джеймисон был более чем опытным водителем и отлично знал дорогу через горы. Они ехали по одному из лучших лунных «шоссе» — по нему в основном осуществлялось сообщение между обсерваторией и портом в кратере Аристилл. И тем не менее первый час Уилеру казалось, что волосы у него так и останутся стоять дыбом.

Обычно новичкам на Луне требовалось весьма долгое время, чтобы понять, что склоны сами по себе вполне безопасны, если относиться к ним с уважением. Возможно, оно и к лучшему, что Уилер был новичком, поскольку более опытного пассажира своеобразная манера Джеймисона водить заставила бы поволноваться сильнее.

Отчаянное поведение Джеймисона за рулем было парадоксом, вызывавшим множество дискуссий среди его коллег. Обычно он был осторожен, даже несколько заторможен в действиях. Никто никогда не видел его по–настоящему рассерженным или возбужденным. Многие считали его лентяем, но это была неправда. Он мог неделями разрабатывать одну теорию, пока она не становилась полностью безупречной, — а затем отложить се еще на два–три месяца, чтобы вернуться к ней позже.

Однако за рулем «гуся» этот тихий и миролюбивый астроном превращался в бесшабашного лихача, чуть ли не в каждой поездке ставившего неофициальные рекорды Северного полушария. Вероятнее всего, объяснение заключалось в его детской мечте стать космическим пилотом, мечте, которая не осуществилась из–за проблем со здоровьем.

Преодолев последние предгорья Альп, они, подобно миниатюрной лавине, спустились в Море Дождей. Теперь, когда они оказались на более ровной местности, Уилер снова смог нормально дышать, благодаря судьбу за то, что головокружительные склоны остались позади. Однако у него тут же появилась новая причина для беспокойства: Джеймисон с жутким грохотом свернул с дороги, направив трактор в голую равнину.

— Эй, куда ты? — крикнул он.

Джеймисон рассмеялся, увидев испуг друга.

— Туг–то и начинается самое интересное. Дорога ведет на юго–запад, к Аристиллу, а мы хотим добраться до Пико. Так что пришлось свернуть. Чтобы тебя порадовать, могу сообщить, что, считая наш «Фердинанд», здесь побывало лишь полдюжины тракторов.

«Фердинанд» продвигался вперед со скоростью тридцать пять километров в час, покачиваясь из стороны в сторону, что отнюдь не приводило Уилера в восторг. Если бы он жил во времена, когда существовали морские суда, он бы знал, с чем сравнить свои ощущения.

Окружающий пейзаж не впечатлял, как это всегда бывало здесь «на уровне моря», из–за близости горизонта. Пико и все более отдаленные вершины были скрыты от глаз, а лежавшая впереди равнина, освещенная яркими лучами солнца, казалась весьма негостеприимной. Три часа они ехали по ней, мимо крошечных кратеров и зияющих расщелин.

Как–то Джеймисон остановил трактор, они надели скафандры и вышли наружу, чтобы взглянуть на одну из расщелин поближе. Та была шириной примерно в два километра, и Солнце, находившееся теперь около зенита, светило прямо в нее. Дно было почти плоским: когда многие годы назад поверхность Луны треснула, из глубин поднялась лава, а затем застыла. Уилер не смог понять, как далеко до дна.

Из динамиков в шлеме донесся голос Джеймисона:

— Видишь камни там внизу?

Вглядевшись, Уилер с трудом различил несколько пятнышек на кажущейся гладкой поверхности.

— Да, кажется, вижу. И что?

— Какой они, по–твоему, величины?

— Ну, не знаю… скажем, метр в поперечнике.

— Гм… Видишь тот, что поменьше, с краю? — Да.

— Так вот, это не камень. Это трактор, который сорвался с обрыва.

— Боже! Как? Здесь достаточно ровно.

— Да, но сейчас полдень. Ближе к вечеру, когда Солнце низко, нет ничего проще, чем спутать тень с расщелиной и наоборот.

Уилер молчал, пока они возвращались к машине. Похоже, подумалось ему, в горах было безопаснее.

Наконец в поле зрения вновь появилась огромная каменная масса Пико, и вскоре гора стала главной частью пейзажа. Одна из самых знаменитых достопримечательностей Луны, Пико возвышалась прямо над Морем Дождей, из которою миллионы лет назад вытолкнули ее силы вулканической активности. На Земле гора была бы полностью неприступной. Даже при одной шестой от земной силы тяжести лишь двое за все время сумели добраться до вершины. Один из них остался там навсегда.

Медленно, по ухабам, трактор ехал вокруг горы. Джеймисон искал, где бы подняться, так чтобы открылся хороший вид на Море Дождей. Проехав несколько километров, он нашел подходящее место.

— Карабкаться по этому утесу?! Да ни за что в жизни! — воскликнул Уилер, когда Джеймисон объяснит ему свой план. — Он же практически отвесный и уходит вверх на километр!

— Не преувеличивай, — возразил Джеймисон. — Уклон градусов па десять. И здесь очень легко подняться, даже в скафандре. Мы обвяжемся одним тросом, и если кто–то упадет, другой вытащит его без труда. Тут, пока не попробуешь, не поймешь.

— Верный способ свести счеты с жизнью. Ладно, придется тебе в этом помочь.

С близкого расстояния утесы казались еще более неприступными. Они выглядели не просто вертикальными, но нависающими над головой. Уилер втайне понадеялся, что друг сам откажется от своих намерений.

Но этого не случилось. Быстро окинув взглядом каменную стену, Джеймисон обвязал коней веревки вокруг пояса и, коротко разбежавшись, прыгнул к выступу на высоте десять метров. Зацепившись за него одной рукой, он перенес захват на другую и какое–то время висел, наслаждаясь открывшимся видом. Поскольку он весил всего двадцать килограммов со всем снаряжением, выглядело это не столь впечатляюще, как если бы он проделал то же самое на Земле. Однако своей цели он добился — Уилер обрел некоторую уверенность.

Вскоре Джеймисон устал висеть на одной руке и, введя вдело другую, с невероятной скоростью начал карабкаться по утесу, пока не оказался на высоте тридцать метров. Там он обнаружил уступ длиной метра три, где он мог сесть, прислонившись спиной к каменной стене.

— Эй, Кон! — включив связь, позвал он. — Готов подняться?

— Да. Что надо делать?

— Обвязался веревкой?

— Сейчас.

— Отлично! Поехали!

Джеймисон потянул за веревку, с улыбкой наблюдая за реакцией товарища, который вдруг обнаружил, что его бесцеремонно тащат наверх. На высоте десяти метров Уилер вновь обрел уверенность в себе и начал взбираться по веревке сам, так что в результате их совместных усилий он всего через несколько секунд добрался до уступа.

— Не так уж и сложно, а?

— Пока что да. Но до верха, похоже, еще очень далеко.

— Тогда просто не смотри вниз и поднимайся дальше, пока я не скажу. После этого начну взбираться я, а ты замри — это мой якорь на тот случай, если свалюсь.

Через полчаса Уилер с удивлением обнаружил, как далеко они забрались. Трактор у подножия утеса казался детской игрушкой, а горизонт отстоял на много километров. Джеймисон решил, что они уже достаточно высоко, и начат исследовать равнину в телескоп. Вскоре он нашел то, что они искали.

Примерно в двадцати километрах, сверкая на Солнце, стоял самый большой космический корабль из всех, что они когда–либо видели. Рядом над равниной возвышалась огромная полусфера. В телескоп можно было разглядеть людей и машины, двигавшиеся у ее подножия. Время от времени поднимались в небо и оседали клубы дыма — шли взрывные работы.

— Что ж, вот и твоя шахта, — после долгого созерцания сказал Уилер.

— Не слишком похоже на шахту, — ответил Джеймисон, — Никогда не видел лунную шахту с такой вот полусферой сверху. Выглядит, будто тут строят конкурирующую обсерваторию. Возможно, мы скоро останемся без работы.

— Чем бы оно ни было, мы можем добраться до него за полчаса. Пойдем посмотрим?

— Не думаю, что это хорошая идея. Они могут оказаться излишне гостеприимными и оставить нас у себя.

— Брось, пока что еще не война, и у них нет права нас задерживать. Директор знает, где мы, и поставит всех на уши, если мы не вернемся.

— Только не в твоем случае, приятель. Однако, полагаю, ты прав. Они могут нас лишь пристрелить. Пойдем.

Путь вниз с утеса на Луне был проще, чем вверх. Каждый по очереди спускал другого на полную длину веревки, затем спускался сам, зная, что, даже если оступится, второй с легкостью его удержит. За поразительно короткое время они достигли горизонтальной поверхности, и верный «Фердинанд» вновь двинулся через равнину.

Час спустя, задержавшись из–за небольшой ошибки в расчетах, которую никто не собирался признавать за собой, они увидели впереди купол и на полной скорости устремились к нему, сперва, однако, связавшись с обсерваторией на их личной волне и в точности объяснив, что собираются делать. Они прервали связь, прежде чем кто–либо успел им возразить.

Удивительно, какую суету вызвало их прибытие. Джеймисону показалось, будто они очутились посреди разворошенного муравейника. Вскоре их окружили тракторы, буксиры и возбужденные люди в скафандрах. Столпотворение было таким, что «Фердинанд» пришлось остановить.

— Полагаю, нам лучше дождаться встречающей делегации, — сказал Уилер. — А вот и она!

Сквозь толпу пробирался невысокий человек, которому удавалось сохранять важный вид даже в скафандре. Вскоре раздался повелительный стук по внешнему люку шлюза. Джеймисон нажал кнопку, открывавшую люк, и мгновение спустя «встречающая делегация» уже снимала шлем в кабине.

Это оказался пожилой мужчина с резкими чертами лица, который, похоже, пребывал не в лучшем настроении.

— Что вы здесь делаете? — бросил он, едва выбравшись из скафандра.

Джеймисон изобразил неподдельное изумление.

— Мы знаем, что вы туг недавно, и приехали посмотреть, как у вас дела.

— Кто вы?

— Мы из обсерватории. Это мистер Уилер, а я доктор Джеймисон. Мы астрофизики.

— Вот как. — Атмосфера неожиданно переменилась. «Встречающая делегация» вдруг стала вполне дружелюбной. — Что ж, вам обоим лучше будет отправиться со мной, пока проверяют ваш допуск.

— Не понял? С каких пор эта часть Луны стала закрытой территорией?

— Извините, но так положено. Прошу вас.

Уилер и Джеймисон забрались в скафандры и последовали за незнакомцем в шлюз. Уилер успел пожалеть, что предложил нанести сей визит. Он уже представлял себе все наихудшие варианты развития событий. Воспоминания о том, что он читал про шпионов, — одиночное заключение, кирпичные стены — отнюдь не радовали.

Одним из его наиболее пенных качеств как ученого–теоретика являлось богатое воображение, но порой он с радостью обошелся бы без него. Чуть ли не всю жизнь ею беспокоило, к чему приведут всевозможные неприятности, в которые он то и дело попадал. Похоже, это была еще одна из них.

Вокруг трактора по–прежнему толпились люди, но они быстро разошлись, когда их проводник отдал по радио какие–то распоряжения. Рации Джеймисона и Уилера были настроены на волну обсерватории, так что его слов они не услышали.

Их провели через плотно закрывающуюся дверь в стене купола, и они оказались между двумя концентрическими полушариями внешней и внутренней стены. Насколько можно было понять, две оболочки отделяла друг от друга замысловатая паутина из прозрачною пластика. Даже пол под ногами был сделан из того же материала. Приглядевшись, Уилер пришел к выводу, что это какой–то диэлектрик.

Новоиспеченный гид поторапливал их, словно не желал, чтобы они увидели слишком много. Через небольшой шлюз они вошли во внутренний купол, где сняли скафандры. Уилер мрачно подумал о том, когда им позволят взять их обратно.

3.

В воздухе ощущался запах, который был явно им знаком, но определили они его не сразу. Джеймисон опознал его первым.

— Озон! — прошептал он товарищу, и тот кивнул. Джеймисон собирался что–то добавить насчет высоковольтного оборудования, но тут их гид подозрительно оглянулся, и астроном промолчал.

Шлюз открывался в небольшой коридор, по обеим сторонам которого шли двери с номерами и табличками вроде «Посторонним вход воспрешен», «Только для технического персонала», «Доктор Джонс», «Машинописное бюро», «Директор». У последней они остановились.

После короткой паузы загорелось табло «Войдите», и автоматическая дверь распахнулась. Перед ними оказался самый обычный кабинет, где за огромным столом сидел весьма решительного вида молодой человек.

— Привет. Кто это такие? — спросил он, когда посетители вошли.

— Двое астрономов из обсерватории. Только что приехали на тракторе. Я подумал, что надо бы их проверить.

— Вне всякого сомнения. Ваши имена?

Исследовали утомительные четверть часа, в течение которых директор записал все данные и связался с обсерваторией. Джеймисон и Уилер облегченно вздохнули, когда все в конечном итоге убедились, что они действительно те, за кого себя выдают.

Молодой человек за впечатляющих размеров столом выключил радио и с некоторым недоумением посмотрел на незваных гостей. Наконец его лоб разгладился, и директор заговорил:

— Естественно, вы понимаете, что для нас вы лишь досадная помеха. Мы совершенно не ожидали, что здесь могут появиться гости, иначе бы выставили предупреждающие таблички. Хотя у нас есть все средства, чтобы обнаружить вторжение — даже если оно проделано не столь открыто, как хватило ума вам. Как бы то ни было, вы здесь, и ничего плохого не случилось. Вероятно, вы догадались, что это правительственный проект, из тех, лишние разговоры о которых ни к чему. Полагаю, все же лучше будет объяснить, в чем его назначение. Но мне придется взять с вас слово чести, что вы никому об этом не расскажете.

Оба астронома, чувствовавшие себя довольно глупо, согласно кивнули.

— Как вы знаете, радиосвязь с внешними планетами осуществляется поэтапно, а не напрямую. Если с Земли захотят отправить сообщение на Титан, оно должно будет пройти, к примеру, по пути Земля — Марс — Каллисто — Титан, через свою ретрансляционную станцию на каждом этапе. Мы же хотим обойтись без всего этого. Здесь будет Центр связи всей Солнечной системы, и отсюда мы сможем связаться с любой планетой в один прием.

— Даже с Персефоной, когда туда доберутся? — спросил Уилер.

— Да.

— Еще один щелчок по носу Федерации? Они владеют всеми ретрансляционными станциями за пределами Земли.

Директор пристально посмотрел на Уилера.

— Ну, не думаю, что поначалу им это понравится, — согласился он. — Но со временем таким образом удастся сократить расходы и существенно облегчить жизнь всем нам.

— Полагаю, вся эта таинственность ради того, чтобы Федерация не украла эту идею — иначе она сумеет вас обогнать.

Директор слегка смутился и не стал отвечать прямо. Поднявшись, он сделал рукой неопределенный жест.

— Это все, джентльмены. Надеюсь, ваше путешествие обратно в Альпы будет приятным. И пожалуйста, попросите друзей держаться подальше от этих мест.

— Спасибо, что были так откровенны, — поблагодарил Джеймисон, когда они уже поворачивались, чтобы уйти. — Мы никому ни о чем не расскажем. Но узнать правду было крайне интересно, ведь ходит масса слухов.

— Например?

— Мы–то, честно сказать, думали, что здесь урановая шахта, о которой столько разговоров.

Директор от души рассмеялся.

— Не слишком–то похоже на шахту.

— Вы правы. Что ж, до свидания.

— Всего доброго.

После того как Джеймисон и Уилер ушли, директор какое–то время продолжал стоять в мрачном молчании, а затем нажал кнопку связи с секретарем.

— Вы все записали?

— Да.

— Они славные ребята, и мне даже немного стыдно. Но если бы мы просто отправили их отсюда, пошли бы новые толки, и в итоге они с коллегами могли бы докопаться до истины. Теперь же их любопытство удовлетворено, и они будут молчать, тем более что эти парни, похоже, из тех, кто держит слово. Грязный трюк, зато, думаю, сработает.

Секретарь с уважением посмотрел на директора.

— Знаете, шеф, порой вы напоминаете мне того древнеримского политика… ну, вы понимаете, о ком я.

— Полагаю, Макиавелли… хотя он жил несколько позже, чем древние римляне. Кстати, наши экраны зафиксировали их появление?

— Да, тревога сработала как положено.

— Отлично! Значит, усиливать меры предосторожности незачем. Единственное, что мы могли бы предпринять, — публично объявить, что эта часть Луны является запретной зоной, но нам меньше всего хотелось бы привлекать к себе внимание.

— Как насчет людей из обсерватории? Могут заявиться и новые гости.

— еще раз свяжемся с Маклорином и попросим его усмирить любителей самодеятельных экспедиций. Он, конечно, совсем не прост, но, думаю, послушается. А теперь займемся отчетом.

Джеймисон и Уилер не стали возвращаться прямо в обсерваторию: там их ждали не раньше чем через несколько дней, а на Луне оставалось еще множество неисследованных уголков. Визит в купол стал для них чем–то вроде разрядки накопившегося напряжения. Им открылась тайна, что всегда возбуждает, впрочем — тайна не настолько захватывающая, как они ожидали.

— Ну, куда теперь? — спросил Уилер, когда купол скрылся за горизонтом.

Джеймисон достал крупномасштабную фотографическую карту Моря Дождей и ткнул в нее пальцем.

— Сейчас мы находимся здесь. Я намерен описать круг, чтобы показать тебе лунный пейзаж во всей красе. До Залива Радуги всего три сотни километров по относительно ровной местности, и я направляюсь в ту сторону. Когда доберемся гуда, поедем на север, пока не достигнем края равнины, а затем через горы обратно в обсерваторию. Будем дома завтра или послезавтра.

Почти четыре часа, пока Джеймисон вел трактор через Море Дождей, за иллюминаторами плыл однообразный ландшафт. Время от времени они проезжали мимо низких хребтов и маленьких кратеров высотой всего в сотню–другую метров, но большую часть пути местность была почти ровной.

Вскоре Уилер перестал обращать внимание на окружающую обстановку и попытался читать, но из–за тряски ему пришлось отказаться от этой идеи. В любом случае, единственной книгой в тракторе была «Динамика множественных звездных систем» Маклорина, а сейчас как–никак был короткий, но отпуск.

— Сид, — неожиданно спросил Уилер. — Что ты думаешь насчет Федерации? Ты же с многими оттуда встречался.

— Да, и они мне понравились. Жаль, что тебя не было, когда улетела последняя группа. В обсерватории их гостило человек десять, изучали оснастку телескопа. Хотят построить сорокаметровый рефлектор на одном из спутников Сатурна.

— Дело полезное. Я всегда говорил, что здесь мы слишком близко к Солнцу. Но, возвращаясь к теме… по твоим ощущениям, они готовы начать войну с Землей?

— Трудно сказать. Они вели себя крайне открыто и дружелюбно, но мы ведь с ними ученые, так что найти общий язык было несложно. Будь мы политиками или государственными служащими — все могло бы быть иначе.

— Черт побери, мы и есть государственные служащие! Кто платит нам зарплату?

— Да, но ты понял, что я имел в виду. Думаю, их мало волнует Земля, хотя они достаточно вежливы, чтобы э того не показывать. Ясно, что распределение запасов урана — больная для них тема; они часто об этом говорили. Главная их идея в том, что атомное топливо нужно, чтобы освоить холодные внешние планеты, а Земля вполне обойдется альтернативными источниками энергии. В конце концов, многие тысячелетия обходилась.

— И кто, по–твоему, прав?

— Не знаю. Скажу лишь одно — если найдут новые месторождения урана и Земля не отдаст Федерации большую долю, нас ждут неприятности.

— Не думаю, что до этого дойдет.

— Я бы не был так уверен. Как говорил Старый Крот, на Земле немало тех, кто опасается Федерации и не хочет давать ей больше власти. Федерация это знает, так что они могут сперва взять свое, а уже потом начать спорить.

— Гм… В таком случае рал, что наши друзья возле Пико все–таки не добывают уран, — задумчиво проговорил Уилер — Ай!.. Л без этого нельзя было?

— Извини. Но не стоит ожидать, что за разговорами я объеду все ухабы. Похоже, придется отрегулировать подвеску. Пора «Ферди» в ремонт. Так, впереди гора Геликон. Следующие несколько километров молчим — тут дорога весьма коварная.

Трактор повернул на север, и над горизонтом медленно поднялась огромная стена прекрасного Залива Радуги, простиравшаяся на запад и восток, насколько хватало взгляда. Зрелище так завораживало, что Уилер замолчал бы и без подсказки; за следующий час, пока трактор приближался к утесам высотой в пять километров, он не произнес ни слова.

Уилер вспомнил, как впервые увидел Залив Радуги в пятисантиметровый телескоп на Земле, много лет назад. Казалось почти невероятным, что теперь он и в самом деле преодолевает его стены. Сколь удивительные перемены принес двадцатый век! Трудно было представить, что в его начале у человечества не было даже намека на авиацию, не говоря уже о том, чтобы оно могло мечтать о выходе в космос.

История двух тысячелетий будто спрессовалась в один–единственный веке его технологическими достижениями и двумя чудовищными войнами. За первые полвека люди освоили воздушный океан более, чем океан водный за всю историю.

В последнюю четверть века первые примитивные ракеты достигли Луны, и извечному затворничеству пришел конец. Через одно поколение появились дети, для которых слово «дом» уже не означало зеленые поля и голубое небо, — настолько быстро шла колонизация внутренних планет.

Говорят, история никогда не повторяется в точности, но некоторые сцены проигрываются опять и опять. Нити, связывавшие новые миры с Землей, неизбежно рвались. Население завоеванных планет оставалось все еще крайне малочисленным, но оно состояло из наиболее ярких умов человечества. Освободившись наконец от тяжкого бремени земной истории, они намеревались создать цивилизации, которые избежали бы ошибок прошлого. Цель была вполне благородной, и рано или поздно она могла осуществиться.

Венера стала первой планетой, которая объявила о независимости и создала собственное правительство. На какое–то время возникла заметная напряженность, но здравый смысл победил, и с начата двадцать первого века лишь мелкие разногласия омрачали отношения между двумя правительствами. Десять лет спустя Марс и четыре обитаемых спутника.

Юпитера — Ио, Европа, Ганимед и Каллисто — образовали союз, который позднее стал Федерацией внешних планет.

Уилер ни разу не бывал ни на одной из них. Собственно, он впервые в жизни покинул родную Землю. Как и большинство землян, он слегка опасался Федерации, хотя как ученый не мог не восхищаться их достижениями. Он не верил, что будет война, но в случае возможных «инцидентов» — как назвали бы их прежние политики — обязательно остался бы на стороне Земли.

Трактор затормозил, и Джеймисон, потянувшись, оторвался от приборов.

— Ладно, на сегодня хватит. Давай поедим, пока я не превратился в каннибала.

Один угол трактора был оборудован под крошечный камбуз, но двое исследователей были слишком ленивы, чтобы пользоваться им в полной мере, и питались исключительно едой, уже приготовленной в обсерватории, — чтобы разогреть ее, нужно было лишь нажать кнопку. Кроме того, они не верили в лишения ради лишений. Если бы содержимое багажных отсеков машины изучил психолог, он пришел бы к выводу, что ее пассажиры страдают почти патологическим страхом голодной смерти.

Поскольку Солнце в небе светило постоянно, они спали, ели, спорили и ехали, когда им хотелось. Без малого тридцать часов они медленно пробирались вдоль подножия могучих утесов Залива, то и дело останавливаясь, чтобы надеть скафандры и провести разведку пешком. Они почти ничего не нашли, кроме нескольких минералов, хотя Уилер очень обрадовался, обнаружив необычный красный мох, которого его друг никогда прежде не видел.

Детально исследовать успели очень небольшую часть Луны, так что мох этот, вполне возможно, был неизвестен науке, и Уилер представил себе, как он получает все почести от ученых–ботаников. Надежды его грубо разрушил биолог обсерватории несколько дней спустя, но до того они доставляли ему немалое удовольствие.

Солнце все еще стояло высоко, когда они снова оказались на склонах Альп, хотя полдень давно миновал и в небе виднелся тонкий серп Земли. Уилер был в восторге от путешествия, но его начало утомлять тесное пространство трактора. К тому же все больше досаждали накопившиеся ушибы от толчков на ухабах.

Приятно было вернуться в оживленную комнату отдыха, пусть на столах и лежали все те же старые журналы и лучшие кресла занимали все те же люди. Казалось, за время их короткого отсутствия вообще ничего не изменилось.

Основной темой для разговоров был полный разрыв дипломатических отношений между юной и весьма симпатичной секретаршей директора и главным инженером, к которому, как все считали, она была наиболее благосклонна. Это событие почти затмило все другие новости, такие, например, как недавнее открытие математиков, что планета ван Хаардена обладает системой колец, подобно Сатурну.

Лишь прослушав информационную передачу с Земли, Уилер и Джеймисон узнали, что последнее требование Федерации о пересмотре соглашения по урану было получено и отвергнуто.

— Старый Крот будет горд за себя, — заметил Уилер.

— Да. Кто мог подумать, ч то старик гак интересуется политикой. Пойдем поговорим с ним.

Седой астроном сидел в дальнем углу комнаты, оживленно беседуя с одним из молодых физиков. Увидев двух друзей, он прервал разговор.

— Значит, вернулись. Я думал, вы свернете себе шеи в Море Дождей. Видели селенитов?

Упоминание сказочных лунных обитателей, описанных Уэллсом, было на Луне столь старой шуткой, что многие земляне воспринимали ее почти всерьез, полагая, что подобные создания существуют в действительности.

— Нет, иначе притащили бы одного, чтобы разнообразить меню. Что произошло, пока нас не было?

— Ничего особенного, насколько мне известно. Но вот Рейнольде думает, будто что–то обнаружил.

— Что значит, думаю! Знаю! Два часа назад все самописцы сошли с ума, и я до сих пор пытаюсь выяснить, что случилось.

— Какие самописцы?

— Измерители магнитного поля. Обычно поле постоянно, за исключением магнитных бурь, и мы всегда знаем, когда их ожидать. Но сегодня все индикаторы зашкалило, и я бегал по всей обсерватории, выясняя, не включил ли кто–то снаружи что–нибудь электромагнитное. Все варианты отпали, а значит, источник — вне обсерватории. Он все еще работает, и Джонс пытается определить его местонахождение, а я пришел сюда перевести дух.

— Уверен, что это не буря? Если она, то ее засекли и на Земле.

— Проверял. В любом случае, никакой необычной солнечной активности не наблюдалось, так что этот вариант я отбросил. К тому же поле слишком сильное. И наверняка искусственное, поскольку периодически то появляется, то исчезает. Словно кто–то щелкает выключателем.

— Звучит весьма таинственно. А вот и Джонс. Судя по его виду, нашему Чудо–Валлийцу удалось что–то выяснить.

В комнату поспешно вошел еще один физик, за ним волочилось несколько метров бумажной ленты.

— Есть! — торжествующе воскликнул он. — Смотрите! — Он развернул ленту на ближайшем столе, снискав несколько недовольных взглядов направлявшейся к нему группы игроков в покер. — Это запись изменений магнитного поля. Я уменьшил чувствительность одного из самописцев, так что его больше не зашкаливает. Теперь можно в точности увидеть, что происходит. В этих точках поле начинает быстро возрастать, превышая обычную величину в тысячу с лишним раз. Оно остается таким в течение одной–двух минут, а затем вновь снижается до нормального — вот так. — Джонс показал пальцем на участки, где возрастало и падало магнитное ноле. — Следует отметить две вещи. Возрастание происходит не мгновенно, но в каждом случае занимает около секунды. Похоже, оно растет по экспоненте — в точности так, как при подаче тока на электромагнит. Так же происходит и падение, в то время как плато между двумя точками идеально плоское. Источник всего этого явно имеет искусственную природу.

— Именно это я с самого начала и говорил! — встрял Рейнольде. — Но подобного магнита в обсерватории нет.

— Погодите минуту, я еще не закончил. Как видите, скачки поля разделяются практически равными интервалами, и мы отмстили точное время каждого из них. Я велел всем сотрудникам просмотреть записи всех автоматических самописцев, чтобы выяснить, не случалось ли в эти моменты что–либо еще. И как оказалось, почти во всех записях наблюдались определенные флуктуации. Например, когда поле возрастает, интенсивность космического излучения падает. Но наиболее странно выглядят показания сейсмографа.

— Сейсмографа? — снова перебил его Рейнольас. — Магнитных лунотрясений не бывает.

— Я тоже когда–то так думал, но вот они, перед вами. Если взглянете внимательно, увидите, что каждое из маленьких лунотрясений происходит примерно через полторы минуты после скачка магнитного поля, которое предположительно распространяется со скоростью света. Мы знаем, с какой скоростью распространяются волны внутри лунной породы — около двух километров в секунду. Землетрясение — простите, лунотрясение — видимо, побочный эффект. Вокруг масса магнитной породы, и, полагаю, она должна испытывать основательный толчок, когда возрастает пате. Вероятно, вы бы ничего не заметили, даже если бы находились в эпицентре, но наши сейсмографы настолько чувствительны, что фиксируют падения метеоритов в радиусе тридцати пяти километров.

— Должен сказать, — отметил Молтон, — что еще не встречал столь молниеносного научного исследования!

— Спасибо, но это еще не все. Затем я пошел к связистам узнать, не заметили ли и они чего–нибудь. Оказалось, они просто в бещенстве! Вся связь накрывалась ровно в те самые мгновения, когда имели место наши магнитные всплески. Более того, связисты запеленговали координаты источника, и мы в итоге определили его точное положение. Он в Море Дождей, примерно в десяти километрах к югу от Пико.

— Ну и ну! — сказал Уилер. — И как мы не догадались?

— Ты о чем? — туг же набросились на него двое физиков.

Вспомнив о данном слове, Уилер неуверенно посмотрел на Джеймисона, и тот пришел на выручку:

— Мы только что вернулись с Пико. Там ведется некий правительственный проект. Все в строгом секрете, и просто так не подберешься. На равнине стоит большой купол, уж точно вдвое больше, чем обсерватория. И судя по всему, внутри много чего есть.

— Так вот что те корабли делают в Море Дождей! — понял Рейнольде. — Вам удалось что–нибудь рассмотреть?

— Нет. Ничего.

— Плохо. Придется нам туда съездить.

— На вашем месте я бы не стал этого делать. С нами они обошлись очень вежливо… Но в другой раз, думаю, будет иначе: Они дали понять, что не рады гостям.

— Значит, вы все–таки там побывали?

— Да.

— Какая жалость. Они впустили к себе парочку тупых астрономов, которые не отличат динамо от трансформатора, — а у нас теперь никаких шансов.

— Полагаю, со временем вы все узнаете.

4.

Пророчество это сбылось раньше, чем кто–либо мог ожидать. Ибо слухи оказались правдой — на Луне открыли крупнейшее месторождение урана. И Федерация об этом знала.

Оглядываясь на события, ставшие теперь историей, можно понять, какими соображениями руководствовалась каждая из сторон. Правители Земли искренне боялись Федерации и ее смелых идей. Страх этот был не вполне рационален — его порождало подспудное ощущение, что дни освоения Земли завершились и будущее принадлежит тем, кто достиг рубежей Солнечной системы и уже готовится к первой атаке на звезды.

Земля была измотана тяжестью своей древней истории и усилиями, потраченными на завоевание ближайших планет — планет, которые восстали против нес столь же необъяснимым образом, как давным–давно американские колонии восстали против Англии. В обоих случаях причины были похожи, и в обоих случаях конечный результат оказался благоприятен для человечества.

Земля продолжала сражаться только за одно — за сохранение образа жизни, который, хоть и устарел, был единственным, какой она знала. Так что не будем чересчур строго судить политиков, которые, опасаясь нарастающей силы Федерации, пытались лишить ее металла, давшего бы ей почти безграничную власть.

Федерация, со своей стороны, тоже была не без греха. Среди идеалистов и ученых, привлеченных перспективами внешних планет, было немало представителей более жестокого племени, тех, кто давно знал, что разрыв с Землей однажды станет неизбежным. Именно по их инициативе были начаты исследования, завершившиеся созданием крейсеров «Ахерон» и «Эридан», а позднее — супердредноута «Флегетон».

Появление подобных кораблей стало возможным благо–даря изобретению безынерционного двигателя Уилсона. Сейчас двигатель Уилсона распространен повсеместно; трудно порой представить, что он втайне совершенствовался в течение десяти лет, прежде чем Солнечная система узнала о его существовании. На базе этого двигателя Федерация создала три корабля, а также всю их военную оснастку.

Даже сегодня мало что известно об оружии, с помощью которого велось Битва на Равнине. Его появление стало возможным благодаря атомной энергии и чрезвычайно быстрому развитию электротехники в двадцатом веке. Никто не предполагал, что это вселяющее ужас оружие когда–либо будет применено — одного его существования, как все надеялись, должно было хватить, чтобы заставить Землю пойти на уступки.

Опасная политика, но она могла сработать, не обладай Земля отменной разведкой. Когда Федерация показала наконец свою силу, уже были предприняты соответствующие контрмеры. К тому же Земля, благодаря крайне удачному стечению обстоятельств, только что совершила открытие в радиационной физике, позволявшее создать оружие, о котором ее противники ничего не знали и от которого у них не было защиты.

Федерация, не ожидавшая отпора, совершила старую как мир ошибку — недооценила врага.

На долготе обсерватории наступала ночь. Все свободные сотрудники, как обычно, собрались у обзорных окон, чтобы попрощаться с Солнцем на очередные две недели. Лишь на самые высокие горные вершины еще падали его последние лучи. Долины давно уже погрузились во тьму, и диск солнца исчез за горизонтом. С каждой минутой солнечный блеск угасал на сверкающих горных пиках, так медленно, словно не желал с ними прощаться.

Наконец осталась лишь одна сияющая вершина, далеко за скрытыми во тьме бастионами Альп. На Море Дождей уже много часов как опустилась темнота, но мрак все еще не окутал неприступную верхушку Пико. Будто одинокий маяк, она продолжала противостоять надвигающимся сумеркам.

Люди молча смотрели, как тьма заливает горные склоны. Отдаленность от Земли и остального человечества еще больше обостряла грусть, которую испытывает любой человек, где бы он ни наблюдал за заходом Солнца.

Но ваг погасла и далекая вершина — началась долгая лунная ночь. Через четырнадцать земных суток вновь взошедшему Солнцу предстояло увидеть совсем другое Море Дождей. Астрономы отдали последние почести гордой горе, казавшейся олицетворением вечности. До наступления рассвета ей было суждено исчезнуть навсегда.

В последующие две недели в обсерватории никто почти не знал отдыха. Уилеру и Джеймисону, изучавшим кривые яркости переменных звезд в туманности Андромеды, выделили в пользование двадцатипятиметровый телескоп на один час из каждых тридцати. Два десятка других исследовательских программ пришлось подогнать под плотный график — и горе тому, кто попытался бы превысить выделенный ему лимит!

Купол обсерватории был теперь открыт звездам, и астрономы носили легкие скафандры, почти не стеснявшие движений. Уилер снимал показания фотометра, а его друг их записывал, когда неожиданно в скафандрах ожили рации. Передавали объявление по общей трансляции. Подобное случалось часто, и они не обратили бы на него особого внимания, если бы сообщение не было адресовано одному из них.

— Доктора Джеймисона просят немедленно явиться к директору. Доктора Джеймисона просят немедленно явиться к директору.

Уилер с удивлением посмотрел на товарища.

— Ты–то что натворил? Опять неприлично ругался на частоте станции?

Это было самое распространенное преступление в обсерватории. В скафандре часто трудно помнить о том, что тот, к кому ты обращаешься, не обязательно единственный, кто тебя слышит.

— Нет, моя совесть чиста. Придется тебе найти кого–то еще, чтобы закончить работу. До встречи.

Несмотря на уверенность в собственной непогрешимости, Джеймисон все же облегченно вздохнул, когда увидел директора в дружелюбном настроении, хотя и с тенью беспокойства на лице. Директор был не один. В кабинете, прижимая к груди портфель, сидел человек средних лет. Судя по облачению, он только что прибыл. Директор сразу перещел к делу.

— Джеймисон, вы лучший водитель из тех, кто у нас есть. Если я правильно понимаю, вы уже побывали на новом объекте в Морс Дождей. Сколько потребуется времени, чтобы туда добраться?

— Что, сейчас? Ночью?

— Да.

Джеймисон несколько мгновений стоял молча, ошеломленный подобным предложением. Он никогда прежде не ездил ночью. Лишь однажды он выехал за день до заката, и это не очень–то ему понравилось. Лежащие повсюду черные тени были неотличимы от расщелин — требовалось немалое усилие воли, чтобы не остановиться и ехать дальше. А что еще хуже — настоящие расщелины были неотличимы от теней.

Директор, заметив, что Джеймисон колеблется, заговорил снова:

— Все не так плохо, как вы думаете. Земля почти полная, и света более чем достаточно. Если будете осторожны, никакой реальной опасности нет. Но… доктор Флетчер хочет добраться до Пико за три часа. Это возможно?

— Не уверен, но попытаюсь, — помолчав, ответил Джеймисон. — Могу я спросить, в чем, собственно, дело?

Директор бросил взгляд на человека с портфелем.

— Доктор?

Тот покачал головой и ответил негромким, но на редкость хорошо поставленным голосом:

— Прошу прошения, но могу лишь сообщить, что мне нужно добраться до установки как можно быстрее. Я летел туда на ракете, когда начали барахлить двигатели, и нам пришлось сесть в Аристиллс. Корабль отремонтируют только через сутки, так что я решил поехать на тракторе. Чтобы добраться сюда, ушло всего три часа, но мне разъяснили, что на следующем участке пути потребуется водитель из обсерватории. А конкретно — вы.

Джеймисона несколько позабавила та смесь из покровительственности и завуалированной лести, с которыми были произнесены эти слова.

— Так уж получилось, что дорога от Аристилла — единственная приличная дорога на Луне, — сказал он, — Мне удавалось набирать до ста восьмидесяти километров в час. В Море же Дождей все иначе — даже днем не выжать больше тридцати. Я готов отправиться, но поездка вряд ли доставит вам удовольствие.

— Придется рискнуть. И спасибо за помошь.

Джеймисон повернулся к директору.

— Когда возвращаться, сэр?

— Полностью на ваше усмотрение, Джеймисон. Если сочтете, что так будет лучше, — оставайтесь там до утра. Иначе — возвращайтесь, как только отдохнете. Кого берете вторым водителем?

В соответствии со строжайшим правилом, никто не мог покидать обсерваторию в одиночку. Кроме того, что путешественнику грозил несчастный случай, воздействия лунной тишины порой было достаточно, чтобы вывести из равновесия даже самый здоровый, но одинокий рассудок.

— Уилера, сэр.

— Он умеет водить?

— Да, я сам его учил.

— Хорошо. Что ж, удачи. И не возвращайтесь до рассвета, если только не будете чувствовать себя в полной безопасности.

Уилер уже ждал возле трактора, когда появились Джеймисон с гостем. Видимо, директор связался с ним и дал все необходимые распоряжения, поскольку рядом стояли пара его собственных чемоданов, а также чемоданы Джеймисона. Они не жаждали провести на радиостанции целую неделю до самого рассвета, но лучше было быть готовыми ко всему.

Большие внешние двери «конюшни», как называли гараж для тракторов, плавно открылись, свет фар залил путь. Вырвавшийся из шлюза воздух поднял небольшое облачко пыли, и трактор медленно двинулся вперед.

Дорога через горы теперь выглядела совершенно иначе. Две недели назад она смотрелась каменной лентой, ослепительно пылающей в лучах полуденного Солнца. Сейчас же она будто фосфоресцировала в зеленовато–голубом свете Земли, которая господствовала на небе, так плотно усеянном звездами, что знакомые созвездия почти затерялись на нем. Отчетливо виднелось побережье Западной Европы, но Средиземноморье скрывали ослепительно–яркие облака, смотреть на которые было практически невозможно.

У Джеймисона не было времени рассматривать небо. Он прекрасно знал дорогу, и освещение было превосходным — не столь всепоглощающим, как дневной свет, а потому более безопасным. Среди предательских теней в Море Дождей все бьло совсем по–другому, но здесь он с легкостью делал сто пятьдесят километров в час.

Уилера поездка по горной дороге ночью ошеломила еще более, чем днем. Из–за особого освещения трудно было оценивать расстояния, но ландшафт, казалось, проносился мимо с ужасающей скоростью.

Уилер бросил взгляд на таинственного пассажира, которого происходящее, похоже, не смущало совершенно. Самое время было завести более близкое знакомство — к тому же очень хотелось выяснить, что все–таки стряслось. Точно рассчитанная заносчивость могла принести полезные результаты.

— Повезло вам, что мы уже здесь ездили, — начал Уилер. — Мы были на новой радиостанции всего неделю назад.

— Радиостанции? — переспросил пассажир, с едва заметным недоумением в удивительно бесстрастном голосе.

Уилера эта реплика застала врасплох.

— Ну да, там, куда мы едем.

Тот озадаченно посмотрел на него, затем спокойно спросил:

— Кто вам сказал, что там находится?

Уилер решил вести себя чуть осторожнее.

— Нам просто удалось кое–что увидеть, когда мы там были. Я изучал основы электроники в Астротехе и узнал кое–какое оборудование.

Его ответ пассажира почему–то позабавил. Тот уже собирался что–то сказать, когда трактор резко тряхнуло и обоих подбросило в воздух.

— Лучше держитесь покрепче, — крикнул через плечо Джеймисон. — Здесь мы сворачиваем с дорога. Думаю, подвеска выдержит — к счастью, я только что ее проверял.

Следующие несколько километров Уилеру было не до разговоров, но у него хватило время подумать над странной реакцией пассажира, и в голове начали возникать определенные сомнения. Кто, например, когда–нибудь слышал о радиостанции, которая генерирует мощнейшее магнитное поле?

Уилер снова посмотрел на пассажира и пожалел, что не умеет читать мысли. Интересно, подумал он, что у него в этом туго набитом портфеле с тройными замками? Он мог разглядеть табличку с инициалами — «Дж. А. Ф.», но они ничего ему не говорили.

Доктор Джеймс Алан Флетчер был далек от экстаза. Он никогда раньше не ездил на тракторе и искренне надеялся, что больше ему не придется этого делать. Пока что его желудок вел себя примерно, но еще несколько толчков таких, как последний, и для него это будет уже чересчур. К счастью, заботливые разработчики предусмотрели подобные неприятности и снабдили машину соответствующими средствами. Это немного утешало. Джеймисон сидел, не отрываясь от приборов, и ни разу не заговорил с тех пор, как они свернули с дороги. Местность, ио которой они теперь двигались, выглядела неровной, но безопасной, и трактор делал в среднем девяносто километров в час. Вскоре он должен был очутиться среди невысоких холмов в нескольких километрах впереди, а скорость — существенно упасть. Пока что, однако, Джеймисону удавалось избегать теней, которые свет Земли отбрасывал от каждой возвышенности.

Флетчер решил не обращать внимания на окрестный пейзаж, слишком пустынный и угнетающий. Яркий свет родной планеты — в пятьдесят раз более яркий, чем полная Луна на Земле, — скорее усиливал, чем уменьшал впечатление жуткого холода. Флетчер знал, что мертвенно светящиеся камни холоднее жидкого воздуха. Здесь не было места для человека.

По сравнению с этим внутри трактора было тепло и уютно. Некоторые детали обстановки напоминали о Земле. Интересно, подумал Флетчер, кто повесил на стенку фотографию телезвезды? Уилер поймал его вопросительный взгляд и, усмехнувшись, ткнул пальцем в сторону напряженно сгорбленной спины Джеймисона.

Внезапно наступила тьма — его это несколько обескуражило. Джеймисон резко сбавил скорость. Двойной луч фар начал обшаривать местность впереди, и Флетчер понял, что они вошли в тень небольшого холма. Впервые ему стало ясно, что такое на самом деле лунная ночь.

Машина продвигалась крайне медленно, исследуя прожекторами каждый метр. Гак продолжалось минут двадцать, затем трактор поднялся на возвышенность, и Флетчеру пришлось прикрыть глаза от ярких бликов на открывшихся взгляду скалах. Джеймисон прибавил скорость, они вышли из тени, и на небе появился знакомый земной диск.

Флетчер посмотрел на часы и обнаружил, что они, как ни странно, едут меньше пятидесяти минут. Оставалось две минуты до очередного часа, и он машинально перевел взгляд на радиоприемник.

— Вы не против, если я включу новости?

— Пожалуйста. Настроено на «Манилий–один», но можете поймать передачу прямо с Земли, если хотите.

Передача с большой лунной ретрансляционной станции была на редкость чистой, без малейшего следа помех. За часы темноты незначительная ионосфера Луны полностью рассеялась, и отраженные сигналы не мешали радиоволнам.

Флетчер с удивлением заметил, что хронометр трактора спешит больше чем на секунду. Затем он понял, что голос из радиоприемника только что преодолел полмиллиона километров — жуткое напоминание о том, как далеко он от дома.

Затем последовала пауза — настолько долгая, что Уилер начал крутить регулятор громкости. Через минуту заговорил диктор, изо всех сил стараясь, чтобы его голос звучал, как всегда, бесстрастно:

— Говорит Земля. В Берне только что было сделано следующее заявление:

«Федерация внешних планет проинформировала правительство Земли, что намерена захватить определенную часть Луны и будет пресекать любые попытки к сопротивлению.

Правительство предпринимает все необходимые шаги для сохранения целостности Луны. Дальнейшая информация последует в ближайшее время. Пока же подчеркивается, что никакой непосредственной опасности нет, поскольку в двадцати часах полета от Земли нет ни одного вражеского корабля».

Говорит Земля. Оставайтесь с нами.

5.

Неожиданно наступила тишина. Из динамика доносилось лишь шипение, перемежавшееся слабыми щелчками бесконечно далеких помех. Джеймисон остановил трактор и повернулся в кресле к Флетчеру.

— Так вот почему вы так торопитесь, — тихо произнес он.

Флетчер кивнул. Лицо его постепенно обретало прежний цвет.

— Мы не ожидали этого так скоро.

Последовало молчание, во время которого Джеймисон не прилагал никаких усилий, чтобы запустить трактор. Лишь нервное постукивание пальцев Флетчера по портфелю выдавало в нем волнение.

— И эта ваша поездка что–то реально изменит?

Флетчер долго смотрел на Джеймисона, прежде чем ответить.

— Скажу, когда доберемся туда. А теперь, ради бога, поехали!

Снова последовала долгая пауза. Затем Джеймисон вернулся к приборам и запустил двигатель.

— Вы будете там через полтора часа, — сказал он.

До конца пути он больше не произнес ни слова. Лишь Уилер понимал, чего ему это стоило: мало кто из ученых не разделял благородных идей Федерации. Он был рад, что Джеймисон поехал вперед, однако если бы тот повернул назад, то с уважением отнесся бы и к такому решению.

Из радиоприемника лился поток непонятных обычному смертному шифрованных сообщений. Больше новостей не поступало, и Уилер подумал, какие шага предпринимаются, чтобы защитить Луну. Вряд ли можно было что–то сделать за несколько часов, разве что добавить последние штрихи к уже готовому плану. Он начал подозревать, в чем заключается миссия таинственного пассажира.

Флетчер открыл портфель, где оказалась кипа фотокопий невероятно сложных схем, которые он теперь не пытался ни от кого скрыть. Уилер взглянул разок и понял, что ни в какой секретности нет нужды: множество символов и линий были для него полной абракадаброй. Флетчер вносил в них разнообразные изменения, словно выполнял некую последнюю проверку. Уилер не мог избавиться от мысли, что тот занимается этим скорее чтобы просто убить время, чем для чего–то еще.

Флетчер не был смельчаком — в его жизни редко требовалось столь примитивное качество, как личная храбрость. Его скорее удивило отсутствие какого–либо страха, хотя ситуация была как нельзя более серьезной. Он знал, что еще задолго до рассвета его, вполне вероятно, не будет в живых.

Мысль об этом вызывала у него больше досаду, чем страх. Значит, его статья о распространении волн, вся его работа по новому излучателю останутся незавершенными. И он никогда не получит крупной суммы командировочных, на которую рассчитывал как на компенсацию за эту чудовищную поездку по Морю Дождей.

Прошло немало времени, прежде чем возглас Уилера вырвал его из размышлений:

— Приехали!

Трактор поднялся на возвышенность. Все еще отдаленный на многие километры, впереди сверкал большой металлический купол. Он выглядел полностью безлюдным, но Флетчер знал, что внутри него сейчас царит лихорадочная суматоха.

Из купола вырвался луч прожектора, пригвоздив трактор к лунной поверхности. Джеймисон продолжал ехать. Он знал, что это всего лишь символ, что в течение многих километров их и так уже пристально исследовали невидимые лучи. Джеймисон мигнул опознавательными знаками и устремился вперед по почти ровному фунту.

Трактор затормозил в огромной тени купола. У шлюза их ждали. Флетчер уже надел скафандр, и рука его лежала на рукоятке люка задолго до остановки.

— Подождите минуту, — сказал он, — пока я выясню ситуацию.

Он открыл люк, прежде чем остальные успели произнести хоть слово. Они увидели, как Флетчер отдал несколько поспешных распоряжений, а затем скрылся внутри купола.

Его не было менее пяти минут, но для ожидавших в тракторе астрономов они показались вечностью. Внезапно он вернулся, резко захлопнув за собой внешний люк шлюза. Флетчер слишком торопился, чтобы снять шлем, и пластиковая сфера приглушала его голос.

— Мало времени, — он обращался к Джеймисону, — но я обещал объяснить. Этот купол, — Флетчер показал в его сторону рукой, — охраняет уран, который хочет заполучить Федерация. Он хорошо защищен, что для наших жадных друзей наверняка будет неприятным сюрпризом. Но в нем также есть и оружие для ответного удара. Это моя разработка, и я здесь, чтобы сделать последние настройки, прежде чем его можно будет привести в действие. Так что вот вам ответ на вопрос, насколько важна моя поездка.

Земля, возможно, у вас в большем долгу, чем она в состоянии когда–либо оплатить. Не перебивайте — это еще более существенно. По радио сказали неправду насчет двадцати безопасных часов. Корабли Федерации обнаружены день назад — но они приближаются в десять раз быстрее, чем что–либо, летавшее в космосе до сих пор. До их появления осталось не больше часа.

Вы можете остаться, но советую развернуться и сломя голову мчаться назад в обсерваторию. Если что–то начнет происходить, а вы все еще будете на открытой местности — сразу прячьтесь. Спускайтесь в расщелину — куда угодно, в любое убежище — и оставайтесь там до конца. А теперь до свидания. И удачи.

Он опять исчез, прежде чем кто–либо успел сказать хоть слово. Внешний люк захлопнулся, и вспыхнул индикатор «Шлюз свободен». Они увидели, как открылся и закрылся за Флетчером вход в купол. Трактор, покрытый огромной тенью сооружения, остался в одиночестве.

Нигде больше не было видно никаких признаков жизни, но неожиданно каркас машины стал вибрировать, причем с возрастающей частотой. Стрелки на приборах забились в судорогах, свет померк, но тут вдруг все закончилось.

Все снова стало нормально, однако было ясно, что из купола вырвалось необычайной мощи силовое поле, которое даже сейчас продолжало расти. У обоих возникло впечатление, что некая чудовищная энергия лишь ждет сигнала, чтобы освободиться. Они начали догадываться, о чем предупреждал их Флетчер. Казалось, весь пустынный пейзаж застыл в напряженном ожидании.

«Гусь» быстро отъехал от купола и развернулся. Лучи фар упали на холмистую равнину, и трактор на полной скорости устремился в ночь. Джеймисон понимал, что чем больше километров будет между ними и шахтой, тем больше шансов вернуться когда–либо в обсерваторию.

Доктор Молтон шел по одному из просторных коридоров обсерватории, когда во всех громкоговорителях и шлемофонах громом раздался голос директора:

— Внимание всем! Федерация намеревается атаковать Луну. Всем сотрудникам, за исключением обслуживающего персонала телескопа, немедленно направиться в укрытия. Повторяю, немедленно. Персоналу телескопа снять зеркало и перенести его в помещение для восстановления поверхности. Это все. Действуйте!

На несколько мгновений жизнь в обсерватории замерла. Затем, медленно и величественно, тысячетонные лепестки купола закрылись. Из сотен воздуховодов в сооружение начал поступать воздух. Телескоп развернулся в вертикальное положение, и персонал принялся высвобождать зеркало из крепления.

Доктор Молтон попытался бежать, но ноги его едва слушались. Руки дрожали, когда он открывал ближайший аварийный шкаф и искал подходящий скафандр. Хотя доктор Молтон не входил в обслугу телескопа, для него тоже имелась работа в куполе на случай экстренной ситуации. Нужно было снять и убрать в безопасное место ценные вспомогательные приборы, и на одно это требовались часы.

Когда Молтон приступил к делу вместе с остальной командой, его натянутые нервы постепенно пришли в норму. Возможно, все–таки ничего серьезного не случится. Двадцать лет назад уже была ложная тревога. «Неужто Федерация пойдет на такую чудовищную глупость!» — вспомнил он, криво усмехнувшись. С этих слов Уилера начался их спор двухнедельной давности. Как ему теперь хотелось, чтобы Уилер оказался прав!

Минуты пролетали одна за другой, бесценные приборы исчезали в подвалах. Зеркало уже высвободили из крепления, и теперь к нему присоединяли подъемные тросы. Время текло незаметно.

Посмотрев на часы, Молтон поразился: с момента первого предупреждения по радио прошло два часа. «Когда же будут новости?» — подумал он. Все происходящее до сих пор было похоже на дурной сон. Мысль об опасности выглядела просто невообразимой в этом уединенном тихом месте.

По пандусу бесшумно заехал грузовик, заняв позицию под телескопом. Сантиметр за сантиметром на него опустили громадный диск зеркала и освободили тросы. Вся операция отняла два часа пятнадцать минут — рекорд, который, вероятно, никогда не будет побит.

Грузовик стал спускаться с пандуса. Молтон облегченно вздохнул — его работа тоже близилась к концу. Оставалось лишь снять спектроскоп и… Что это?!

Внезапно все сооружение содрогнулось. По могучему каркасу телескопа пробежала дрожь. Какую–то секунду фигуры в скафандрах, толпившиеся у его основания, стояли неподвижно, а затем все как один бросились к обзорным окнам.

Но в них невозможно было смотреть. Далеко над Морем Дождей нечто сияло так ярко, что, света рядом Солнце, никто бы его не заметил.

Купол снова вздрогнул, и банки телескопа издали низкую органную ноту. Зеркало было уже далеко, грузовик спускал его в пещеры из монолитного камня, где ничто не могло его повредить.

Мощные удары, будто молотом, теперь раздавались почти беспрерывно. Прямоугольники ослепительного света, отбрасываемые окнами на пол и стены купола, метались туда–сюда, словно их источники быстро двигались по небу.

Молтон хотел было сбегать за темными очками, но не успел. В громкоговорителях вновь раздался голос директора: «Немедленно в укрытие! Всем!».

Покидая купол, Молтон все же рискнул оглянуться. Казалось, будто большой телескоп занялся огнем — стать ярким был свет творившегося за окнами ада.

Как ни странно, последняя мысль Молтона, когда он спускался в укрытие, была не о его собственной безопасности и не о бесценном телескопе. Он неожиданно вспомнил про Уилера и Джеймисона, которые были сейчас где–то в Море Дождей, и подумал, удастся ли им спастись от надвигавшейся со стороны пустынных холмов преисподней.

Почти безотчетно он вспомнил легкую улыбку Уилера и что тот никогда не отсутствовал долго, даже в те нередкие дни, когда впадал в немилость у начальства. Джеймисон, хотя и более молчаливый и замкнутый, тоже был умным и приятным товарищем. Случись с ними что, для всей обсерватории это будет большая утрата.

Буря разразилась, когда Джеймисон отъехал от купола всего на десяток километров: Флетчер сильно недооценил скорость вражеских кораблей. Земные радары дальнего действия предназначались для обнаружения метеоров, а эти машины были намного быстрее любого метеора.

Приборы мигнули лишь раз, а корабли уже миновали Землю. Они даже не снижали скорость, пока не очутились в двух тысячах километров от поверхности Луны. Под конец безынерционный двигатель затормозил с перегрузкой почти в полмиллиона g.

Мгновенно серые скалы в Море Дождей вдруг запил такой яркий свет, какого они никогда не знали. Ослепленный Джеймисон резко остановил трактор, пока его глаза не приобрели вновь способность видеть.

Сперва он подумал, что кто–то направил на машину прожектор. Но затем понял, что источник света находится во многих километрах над головой. Высоко среди звезд, теперь еле заметных, медленно угасало пламя чудовищных ракет. На глазах оно постепенно исчезло, и вскоре звезды засияли в прежнюю силу.

— Что ж, — голос Уилсра был полон благоговейного ужаса, — похоже, это оно самое.

На фоне Млечного Пути неподвижно висели три корабля; таких больших кораблей двое астрономов, как, впрочем, и почти все остальное человечество, не видели никогда. Нельзя было оценить расстояние до них — любой затруднился бы сказать, находятся они в двадцати или тридцати километрах над головой. Корабли были столь огромны, что ощущение перспективы, казалось, полностью исчезало.

Несколько минут огромные корабли не двигались с места. И снова у Джеймисона возникло ощущение напряженного ожидания — то же, что и в тени купола. Затем среди звезд опять вспыхнуло пламя, и все вокруг залил яркий свет. Но корабли так и не предпринимали никаких враждебных действий.

Командир «Флегетона» все еще держал связь с Землей, хотя понимал, что никакой надежды избежать конфликта уже нет. Он был крайне разочарован и более чем озадачен тем спокойным тоном, с которым Земля отвергла его ультиматум. И он до сих пор не знал, что сооружение под ним — не просто шахта.

Время вышло — Земля даже не ответила на последний ультиматум. Двое астрономов внизу поняли лишь, что один из больших кораблей внезапно развернулся вокруг своей оси, так что его нос обратился к Луне. Затем темноту бесшумно прорезали четыре огненных стрелы, устремившиеся к равнине.

— Ракетные торпеды! — выдохнул Уилер. — Пора сматываться!

— Да! Надевай скафандр! Я поставлю «Ферди» между тех скал, но там мы из него выскочим. Недалеко я заметил трещину, которая не защитит разве что от прямого попадания. Не думал, что это пригодится.

Волна, сотрясшая равнину, достигла их, когда они возились с застежками скафандров. Трактор подпрыгнул и с грохотом опустился; они еле удержались на ногах.

— Если в шахту попали, ей конец! — воскликнул Уилер. — На что они вообще рассчитывают? И оружия у них я никакого не видел.

— Будь у них оружие, стали бы они нам сто показывать, — проворчал Джеймисон, поправляя шлем. Дальше он говорил уже по радиосвязи. — Готов? Ладно, пошли!

Уилеру очень не хотелось покидать теплый и безопасный трактор, укрытый теперь со всех сторон группой скал. Лишь удар сверху мог бы ему повредить.

Уилера неожиданно поразила тревожная мысль.

— Если в «Фердинанда» попадут, — сказал он, — нам в любом случае не выжить. Так какой смысл уходить?

— У нас воздуха на два дня, — ответил Джеймисон, закрывая за собой люк. — В случае чего дойдем до обсерватории пешком. Сто пятьдесят километров звучит пугающе, но на Луне это не так уж и много.

Уилер не ответил, и они поспешили к убежищу. Перспектива прогулки в сто пятьдесят километров по Морю Дождей выглядела довольно мрачно.

— Отличный окоп тут бы вышел по меркам прошлой войны, — сказал Уилер, когда они устроились среди обломков лавы и каменной крошки на дне небольшой ложбины. — Однако хотелось бы посмотреть, что там с шахтой.

— Мне тоже, — ответил Джеймисон, — но мне хотелось бы и дожить до старости.

— И все–таки рискну, — решился Уилер. — Так или иначе, сейчас, похоже, все тихо. Думаю, те торпеды сделали свое дело.

Он подпрыгнул до края ложбины и подтянулся наверх.

— Что там? — спросил Джеймисон. Его голос с легкостью достигал ушей Уилера, хотя радиопередатчик скафандра экранировала стена сплошного камня.

— Погоди минуту — сейчас заберусь на эту глыбу, чтобы получше видеть.

Последовала короткая пауза, затем Уилер с удивлением сообщил:

— Похоже, купол не пострадал. Все точно так же, как и было.

Он не мог знать, что первые предупредительные выстрелы были нацелены на много километров в сторону от шахты. Второй залп последовал вскоре после того, как он добрался до своего наблюдательного пункта. На этот раз огонь велся на поражение. Уилер увидел длинные хвосты пламени, уверенно летящие к цели. Мгновение спустя, подумал он, огромный купол обрушится с легкостью сломанной игрушки.

Ракеты так и не достигли поверхности Луны. До нее еще оставалось много километров, когда все они одновременно взорвались. Среди звезд расцвели четыре гигантских огненных шара и исчезли. Уилер бессознательно приготовился к ударной волне, которой, однако, просто не могло быть в окружавшем вакууме.

С куполом происходило нечто странное. Сперва Уилер решил, будто тот увеличился в размерах. Затем стало ясно, что сам купол исчез, и его место заняла колеблющаяся светящаяся полусфера, едва видимая взгляду. Ничего подобного он никогда прежде не встречал.

Столь же неожиданной картина оказалась и для кораблей Федерации. За считаные секунды они с невероятной скоростью унеслись в глубь космоса. Предпочитая не действовать сгоряча, они провели оперативное совещание и коротко про–верил и вооружение, которое, как им казалось, никогда не пришлось бы пускать в дело. Слишком поздно они поняли причину, почему так спокойно и уверенно вела себя Земля.

Отсутствовали корабли недолго. Исчезнув вместе, вернулись они с совершенно разных направлений, словно пытались сбить с толку защитников шахты. Два крейсера снижались под крутым углом с противоположных сторон небосклона, а флагман пронесся над горизонтом за вершиной Пико, где он находился до того.

Внезапно корабли исчезли, как до этого исчез купол, за мерцающими сферами. Но сферы эти испускали странное оранжевое сияние, и Уилер решил, что это некие лучевые экраны. Когда он снова посмотрел в сторону шахты, стало ясно, что атака началась.

Полусфера на равнине сверкала всеми цветами радуги, и сияние ее усиливалось с каждой секундой. Снаружи в нес поступала энергия, превращавшаяся в безвредные лучи видимого спектра. По крайней мере, такой вывод сделал Уилер; он думал о том, сколько же миллионов незримых лошадиных сил текут сквозь космос между кораблями и шахтой. Было уже намного светлее, чем днем.

Постепенно до него начало доходить. Лучи, существование которых предполагали в двадцатом веке, — больше не миф. Они пришли в мир не так, как космические корабли — мало–помалу, в течение многих десятилетий, — но были созданы и доведены до совершенства втайне, за семьдесят мирных лет.

Купол на равнине был крепостью, о какой никто не мог прежде и мечтать. Ее защитные системы наверняка пришли в действие, как только их коснулись первые вражеские лучи, но поначалу она не пыталась нанести ответный удар. Пока что она была еще на это не способна — под защищавшим их сверкающим экраном Флетчер с коллегами торопились как могли.

Далее Уилер заметил, как по всей полусфере пробежал едва видимый разряд. Только и всего. Но тут защитные экраны крейсеров стали вишнево–красными, потом бело–голубыми, а затем приобрели цвет, который Уилер хорошо знал, но никак не ожидал созерцать вблизи, — фиолетово–белый цвет гигантских солнц. Зрелище было столь захватывающим, что ему даже не пришла в голову мысль о смертельной опасности. Сейчас сдвинуть его с места могла лишь прямая угроза — каким бы ни был риск, он досмотрит сражение до конца.

Уилер вздрогнул, услышав в наушниках тревожный голос Джеймисона:

— Эй, Кон! Что происходит?

— Сражение началось. Иди сюда, посмотри.

Несколько секунд Джеймисон боролся с природной осторожностью. Затем он выбрался из расщелины, и они вдвоем стали наблюдать за величайшим из сражений, близившимся к кульминации.

6.

Миллионы лет назад расплавленный камень застыл, образовав Море Дождей, и теперь оружие Федерации вновь превращало его в лаву. Рядом с полусферой в небо вздымались облака светящегося пара — лучи кораблей изливали ярость на незащищенные камни.

Раз за разом к Луне устремлялся залп ракетных торпед, и еще одна гора медленно взмывала над равниной, а затем падала, рассыпаясь на обломки. Ни один из снарядов не достиг цели: защитные поля крепости отражали их, отправляя по большой спирали обратно в космос.

Многие из них были пойманы лучами обороняющихся и взорвались совсем далеко от поверхности. Полная тишина, сопровождавшая взрывы, сбивала с толку. Уилер поймал себя на том, что постоянно готовится к ударной волне, которая, однако, никогда не могла возникнуть на лишенной атмосферы Луне.

Невозможно было понять, какая из сторон причиняет больше ущерба. То и дело по одному из защитных экранов пробегал смертоносный луч, и тот вспыхивал ярче. Если это случалось с крейсером, тот перемещался в сторону со скоростью, недоступной человеческому глазу, и проходило не–сколько секунд, прежде чем наводящие устройства крепости снова ловили его в прицел.

Крепости же приходилось принимать все удары на себя. Сражение длилось всего несколько минут, а на юг уже нельзя было долго смотреть, не ослепнув. Порой в небо взмывали облака превратившегося в пар камня и опускались на землю светящимся туманом. И все это время от основания крепости расползалось кольцо лавы, расплавляя холмы, будто куски воска.

За все сражение Уилер и Джеймисон не обменялись и десятком слов. Было не до разговоров — они знали, что являются свидетелями битвы, о которой во всех грядущих веках будут вспоминать с благоговейным трепетом. Даже если их убьет случайным лучом, отразившимся от экранов крепости, это того стоило.

Они наблюдали за крейсерами, на которые иногда можно было смотреть не прищурившись, когда вдруг поняли, что сияние на юге стало вдвое ярче. Флагман, не принимавший до этого участия в бою, поднялся над Пико и обстреливал крепость из всех орудий.

Уилер видел дула носовых излучателей — маленькие огненные лунки, будто круглые кусочки самого Солнца. Лучи ударили в верхушку горы. У нее не было времени на то, чтобы расплавиться, — вершина исчезла, и на ее месте осталось лишь неровное дымящееся плато.

Уилер решил больше не испытывать глаза, которые и без того уже болели. Бросив пару слов Джеймисону, он побежал к трактору и через несколько минут вернулся с комплектом мощных фильтров.

Фильтры несравненно облепили жизнь. Экраны крейсеров больше не напоминали искусственные солнца, и снова можно было смотреть в сторону крепости. Уилер мог видеть лишь защитный экран, о который все так же безуспешно ударялись лучи боевых кораблей, но ему показалось, что полусфера за время сражения утратила первоначальную симметрию.

Поначалу он решил, что это вышел из строя один из генераторов. Затем увидел, что озеро лавы достигло в поперечнике двух километров, и понял, что вся крепость всплыла над фундаментом. Защитники, вероятно, этого даже не осознавали. Теплоизоляции вполне хватало для защиты от солнечного жара, так что вряд ли они хоть как–то ощутили присутствие расплавленного камня.

И вдруг начало происходить нечто странное. Смертоносные лучи престали быть полностью невидимыми, поскольку крепость больше не находилась в вакууме. Кипящая лава испускала огромное количества газа, и проходящие сквозь него лучи были видны столь же отчетливо, как свет прожекторов на Земле туманной ночью.

Тогда же Уилер заметил постоянный поток осыпавших его мелких частичек. На мгновение это его озадачило, затем он понял, что испарившийся камень, поднявшись в небо, конденсируется. Частички показались ему достаточно легкими, чтобы представлять опасность, и Уилер не стал обращать на них внимание Джеймисона. Пока пар не был слишком густым, теплоизоляция скафандров вполне могла с ним справиться.

Хоть и привыкшие к вечному безмолвию Луны, оба ощущали некую нереальность происходящего при виде чудовищного оружия, стрелявшего над головами без малейшего звука. То и дело под ногами чувствовался мощный удар — взрывалась очередная торпеда, отраженная защитным полем крепости. Но при этом царила абсолютная тишина. Даже когда в небе одновременно разлетались на куски полдюжины ракет. Казалось, будто они смотрят телевизор с отключенным звуком.

Неясно было, почему в крепости так долго медлили, прежде чем применить главное оружие. Возможно, Флетчер не мог привести его в действие раньше или ждал, пока атака ослабнет, чтобы отнять часть энергии от экранов, — именно в момент временного затишья впервые в истории сработал поляронный луч.

Двое зрителей увидели, как он ударил вверх, словно перевернутая молния. Он был отчетливо виден по всей длине, а не только в тех местах, где проходил через пыль и газ. Даже в этот короткий миг Уилер заметил ошеломляющее нарушение законов оптики и подумал, каковы будут его последствия. Лишь много лет спустя он узнал, каким образом поляронный луч направляет часть своей энергии под прямым углом к основной линии, так что его видно даже в вакууме.

Луч прошел сквозь «Флегетон» так, будто того не существовало. Уилер увидел самое ужасное зрелище в своей жизни — защитные экраны гигантского корабля пропали, как только отказали генераторы, и он остался открытой мишенью посреди неба. Немедленно ударили орудия крепости, они выдирали из беспомощного корабля огромные куски металла, расплавляли слой за слоем его броню.

Корабль начал медленно опускаться на Луну, продолжая держаться ровно. Никто так и не узнал, что изменило его на–правление — вероятно, какое–то короткое замыкание, ведь весь экипаж наверняка погиб, — но вдруг корабль устремился на запад по длинной пологой траектории.

К тому времени большая часть его корпуса расплавилась, почти полностью обнажив стальной скелет каркаса. Несколько минут спустя корабль рухнул в горах за кратером Платон.

Когда Уилер снова взглянул на крейсеры, они были столь далеко, что их защитные экраны казались маленькими огоньками среди звезд. Сперва он подумал, что они отступают, — но внезапно экраны вновь стали увеличиваться: корабли пошли в атаку с чудовищным ускорением. Лава вокруг крепости бещено вздымалась к небу, когда в нее попадали лучи.

Крейсеры вышли из пике примерно в двух километрах над крепостью. На мгновение они застыли на месте, а затем опять устремились в космос. Но «Эридан» был смертельно ранен, хотя Джеймсон и Уилер поняли лишь, что один из экранов уменьшался намного медленнее другого.

Они зачарованно наблюдали, как подбитый крейсер падает на Луну. На высоте примерно в тридцать километров его экраны словно взорвались, и беззащитный корабль стал похож на гладкую торпеду из черного металла; его было видно лишь как тень на фоне звездной пыли Млечного Пути.

Почти тотчас же выстрелившие из крепости лучи сорвали с него светопоглощающую краску и броню под ней. Корабль стал вишнево–красным, затем белым. Медленно перевернувшись носом к Луне, он ушел в свое последнее пике.

Уилер почувствовал, как друг схватил его за руку, и в наушниках раздался голос Джеймисона:

— В укрытие, живо!

Он так и не понял, каким образом успел вовремя добраться до расщелины, и не помнил, как в ней очутился. Последнее, что увидел Уилер, — исчезающий в космосе оставшийся крейсер и падающий метеоритом «Эридан». А потом Уилер упал лицом в дно расщелины, ожидая, что в любое мгновение его может настигнуть гибель.

Корабль рухнул километрах в десяти от них. Удар подбросил Уилера на метр и засыпал ложбину камнями. Вся равнина несколько секунд содрогалась, прежде чем скалы перестали вибрировать.

С трудом дыша, Уилер перевернулся на спину и посмотрел на едва видимую с этого места родную планету. Он подумал, какою сейчас на Земле, ведь с обращенного к Луне полушария сражение должно было быть видно невооруженным глазом. Но главным его чувством было осознание того, что он жив. Уилер не знал, что кошмар еще не кончился.

Голос Джеймисона вернул его к реальности:

— Ты в порядке, Кон?

— Кажется, да. Два корабля сбили, а третий, судя по всему, не вернется.

— Похоже на то. Земля выиграла первый раунд. Вернемся в трактор?

— Погоди… что это там?

Уилер бросил взгляд на северную стену расщелины, которая была на пару метров выше южной. На верхнюю кромку стены падало неторопливо переливающееся сияние.

Джеймисон первым понял, в чем дело.

— Это свечение от лавы возле крепости. Вероятно, она еще не скоро остынет.

— Она не остывает. Смотри — свет все ярче!

Сперва Уилер винил в том собственные глаза, но теперь сомнений не оставалось. Камень не просто отражал свет — он багровел сам. Вскоре он раскалился настолько, что на него невозможно стало смотреть. С жутким чувством беспомощности Уилер увидел, что каменные поверхности начинают светиться повсюду.

Внезапно он осознал ужасающую правду. Генераторы разбившегося корабля не взорвались, и энергия, накопленная в расчете на многие часы непрерывного сражения, теперь изливалась наружу, грозя катастрофой. И еще он понял, что все атомные взрывы прошлого — ничто по сравнению с тем, что может произойти сейчас.

А потом Луна пробудилась ото сна. Равнина будто раскололась пополам, и он почти услышал пронесшийся над головой могучий вихрь. Это было последнее, что он осознал, перед тем как лунотрясение добралось до него.

Казалось, минули годы, прежде чем он пришел в себя от того, что в глаза ему бил свет Земли. Он долго лежал, полу-оглушенный, пытаясь связать воедино обрывки воспоминаний. Наконец память вернулась, и он начал оглядываться в поисках друга.

С трепетом он обнаружил, что его фонарь разбит. В той узкой части расщелины, что была освещена Землей, не было видно никаких признаков Джеймисона, а обследовать затемненную часть без фонаря было невозможно. Пока Уилер лежал и думал, что делать дальше, в сознание начал проникать неприятный резкий звук, который с каждой минутой становился все сильнее.

Уилер не ощущал такого ужаса с детства, когда однажды ночь застала его в незнакомом лесу далеко от дома. Здесь, на лишенной воздуха Луне, вообще не могло быть никаких зву–ков! Потом его осенило, и Уилер разразился чуть ли не истерическим смехом.

Где–то рядом в темноте лежал без сознания Джеймисон и тяжело дышал в микрофон.

Очевидно, смех Уилера привел в себя его друга, поскольку в наушниках послышался неуверенный голос Джейми–сона:

— Эй, Кон! Что с тобой, черт побери?

Уилер взял себя в руки.

— Все в порядке, Сид. Просто легкая эйфория. Ты цел?

— Да. По крайней мере, я так думаю. Но в голове еще звенит.

— У меня тоже. Как думаешь, сейчас безопасно отсюда выбираться?

— Не представляю, что еще может случиться, но, полагаю, лучше немного подождать. Взгляни наверх.

Стены над головой частично снесло взрывом, и они все еще тускло светились. Камень был слишком горяч, чтобы к нему прикоснуться, и прошло немало минут, прежде чем они смогли выкарабкаться из своего убежища.

Оба были готовы к картине всеобщего разрушения, но реальность превосходила их самые жуткие страхи. Вокруг простирался ад. Весь ландшафт, от горизонта до горизонта, изменился до неузнаваемости. Гора Пико, украшавшая пейзаж на востоке, исчезла.

На ее месте торчал оплавленный обрубок намного ниже ее прежней высоты. Видимо, Пико приняла на себя всю силу чудовищного взрыва. На равнине, насколько хватало взгляда, не осталось ни одной возвышенности. От крепости тоже не осталось и следа. Все сровнял с землей финальный невероятной силы взрыв.

Гак показалось Уилеру поначалу. Потом он понял, что не вполне прав. Примерно в десяти километрах к западу находилось еще одно озеро лавы, диаметром в три–четыре километра, посреди которого виднелась выпуклость, отдаленно напоминавшая полусферу. На его глазах она бесследно погрузилась в расплавленный камень.

Потом он почувствовал под ногами легкую дрожь, и в центре озера возникло странное волнение. Словно некая зловещая тварь, поднимающаяся из моря, огромный столб лавы медленно вытянулся к звездам, покачнулся и так же медленно упал. Движение было настолько неторопливым, что столб гак и не достиг земли, застыв в форме скрюченного пальца, торчащего из равнины. Таков был конец «Эридана».

Джеймисон нарушил долгое молчание.

— Готов идти? — спросил он.

В двадцати миллионах километров от них смертельно раненный «Ахерон» тащился к Марсу, неся с собой разбитые надежды Федерации. На втором спутнике Юпитера собрались на совещание бледные люди, понимавшие, что те, кто задумал нападение на Луну, теряют власть над внешними планетами.

Первые лица Земли наконец осознали реальность. Они увидели двигатель Уилсона в действии и поняли, что время ракет прошло. Они также понимали, что, хотя и выиграли огромной ценой первый раунд, великая наука Федерации рано или поздно победит. Борьба с двигателем Уилсона не стоила всего урана во Вселенной. На Марс уже ушло сообщение, что Земля желает возобновить переговоры.

Исход сражения в итоге пошел человечеству на пользу. «Ахерон» был выведен из строя, и никто бы не подумал, что в Море Дождей когда–то стояло рукотворное сооружение. Обе стороны полностью лишили друг друга сил.

Если бы Джеймисон отказался продолжить путь к крепости, Федерация одержала бы полную победу. Окрыленная успехом, она могла бы поддаться искушению пойти на новые авантюры, и договор на Фебе никогда не был бы подписан. Порой судьбы мира зависят от столь малых решений.

Уилеру казалось, что они уже много часов шагают по выжженной и раскрошенной равнине. Яркий свет Земли отбрасывал впереди их собственные тени. Чтобы сохранить заряд в батареях, разговаривали редко. Кривизна лунной поверхности не позволяла связаться с обсерваторией, и предстояло пройти еще сто километров.

Перспектива была не из приятных, поскольку им не уда–лось ничего забрать из трактора, превратившегося в груду оплавленного металла. Но, по крайней мере, благодаря висящей неподвижно в небе Земле они не могли заблудиться. Нужно было лишь идти по направлению собственной тени, и со временем на горизонте должны были появиться Альпы.

Уилер брел следом за другом, погруженный в мысли, когда Джеймисон неожиданно изменил направление. Чуть левее появился невысокий хребет. Когда они до него добрались, оказалось, что они поднимаются на холм высотой не больше чем в пятнадцать метров.

Они пристально смотрели на север, но не видели никаких Альп. Джеймисон включил радио.

— Они не могут быть далеко за горизонтом, — сказал он, — Рискну.

— Ты о чем?

— Дать сигнал бедствия. Его можно посылать в течение двух минут с мощностью в пятьдесят раз больше обычной. Приступим.

Крайне осторожно он сломал печать на маленькой панели управления, встроенной в скафандр, и послал три точки, три тире и три точки — все, что осталось от устаревшего кода Морзе.

Затем они стали ждать, глядя на ровную линию северного горизонта. За его краем, вне поля зрения, а возможно, и вне пределов действия радиосвязи, была безопасность. Обсерватория не подавала никаких признаков жизни.

Пять минут спустя Джеймисон снова передал сигнал. На этот раз он не стал ждать.

— Пошли, — сказал он. — Лучше двигаться дальше.

Уилер мрачно последовал за ним.

Они преодолели спуск наполовину, когда в небе на севере блеснула золотистая ракета и не спеша устремилась к звездам. От облегчения у Уилера чуть не подкосились колени.

Неуклюже присев на ближайший камень, он уставился на висящий в небе прекрасный, согревающий душу символ. Уилер знал, что навстречу им по склону гор уже мчатся спасательные тракторы.

Он повернулся к другу.

— Ну что ж, Сид, вот и все, слава богу.

Джеймисон ответил не сразу. Он тоже смотрел в небо — но туда, где много часов назад скрылся отступающий корабль.

— Хотел бы я быть уверен, — пробормотал он, — что поступил правильно. Они могли победить…

Затем он повернулся к ослепительному диску Земли, изумительно прекрасному в своем облачном покрове. Возможно, будущее принадлежало Федерации, но почти все, чем она обладала, было унаследовано от планеты–матери. Разве у Джеймисона был выбор?

Он пожал плечами — все равно уже ничего нельзя было поделать. Решительно повернувшись на север, он зашагал навстречу славе, которой ему было не избежать.

ВТОРОЙ РАССВЕТ.

— Вот они, — сказал Эрис, приподнимаясь на передних конечностях, чтобы удобнее было смотреть на простирающуюся под ними долину.

На секунду горечь и боль ушли из его головы, и Джерил, чей мозг лучше, чем какой–либо другой, был настроен на — мозг Эриса, едва их смогла обнаружить. Появился даже некий оттенок нежности, который остро напомнил Джерил другого Эриса, того, которого она помнила еще до войны и казавшегося теперь таким далеким, недосягаемым, словно он остался лежать на равнине вместе с остальными.

Темная волна пленников двигалась по долине в их сторону; движение ее было прерывистым, неестественным — паузы и топтание на месте сменялись быстрыми рывками вперед. Волну обрамляло золото — тонкая линия стражей аселени, которых было пугающе мало по сравнению с черной массой плененных. Но и малого их количества хватало вполне: они требовались исключительно для того, чтобы направлять бесцельно тычущийся по сторонам поток в нужное русло. Однако при виде этой многотысячной вражьей стаи Джерил поймала себя на том, что не в силах удержать дрожь, и плотней прижалась к своему другу — серебряная шкура на фоне золота. Эрис не подал виду, а возможно, и не заметил этого.

Страх исчез, когда Джерил увидела, как медленно движется вперед поток темных тел. Чего–то подобного она примерно и ожидала, но в реальности все оказалось гораздо хуже. Когда пленники подошли ближе, вся ненависть и горечь, что были в ней, отхлынули or ее мозга, и их место заняла жалость. Никто из ее расы больше не будет бояться этих без–мозглых, лишенных разума орд, которых гнали сейчас в долину.

Страже ничего не оставалось делать, кроме как понукать пленников бессмысленными бодрящими криками, с какими обычно взрослые обращаются к детям, слишком маленьким, чтобы понимать слова. Джерил. как ни старалась, не могла уловить искру разума ни в одном из нескольких тысяч пленников, проходивших так близко. Тем ярче было для нее величие этой победы — и тем ужаснее. Чувствительный ум Джерил улавливал примитивные мысли, более присущие детям, находящимся на границе сознания. Побежденный враг превратился даже не в детей, а в младенцев с телами взрослых.

Поток находился в двух–трех метрах от них. В первый раз Джерил осознала, насколько мигранианцы крупнее ее народа и как красиво свет двойного солнца отражается от их темных атласных тел. Вот какой–то внушительного вида митранианец, на целую голову выше Эриса, откололся от общей массы и неуверенно пошел к ним, остановившись в нескольких шагах. Затем он съежился, как потерявшийся испуганный ребенок, его великолепная голова стала неуверенно поворачиваться из стороны в сторону в поисках неизвестно чего. На секунду огромные пустые глаза остановились на лице Джерил. Она знала, что для митранианцев она выглядит такой же красивой, как для ее собственной расы, — но никакого проблеска эмоций не отразили его черты, а голова по–прежнему бесцельно и безостановочно двигалась. Раздраженный охранник вернул пленника к остальным.

— Пойдем, — взмолилась Джерил. — Я больше не могу этого видеть. Зачем ты вообще привел меня сюда? — Последняя мысль прозвучала тяжелым укором.

Эрис помчался по травянистым склонам огромными прыжками, и, пока он бежал, его мозг передач ей послание. В мыслях друга все еще стоял отголосок нежности, хотя боль была слишком глубока, чтобы как–нибудь ее утаить.

— Я хотел, чтобы псе — и ты — видели, что нам пришлось сделать, чтобы выиграть войну. Тогда, возможно, в течение нашей жизни войн больше не будет.

Он подождал ее на вершине холма, нисколько не устав от подъема. Поток пленников был теперь далеко внизу. Джерил припала к земле рядом с Эрисом и начата ощипывать скудную растительность, сумевшую подняться сюда по склонам из плодородной долины. Постепенно Джерил начала приходить в себя после виденного.

— Но что с ними будет? — наконец спросила она; у нее все не выходил из памяти тот лишенный разума великолепный гигант, который шел в плен и не понимал этого.

— Их можно научить есть, — сказал Эрис, — в долине хватит еды на полгода, а затем их отведут дальше. Это тяжелая ноша для наших собственных ресурсов, но у нас существуют моральные обязательства — и мы внесли этот пункт в мирный договор.

— А их уже нельзя будет вылечить?

— Нет. Их ум полностью поврежден. Они останутся такими до смерти.

Наступила долгая пауза. Джерил рассеянно блуждал взглядом но холмам, волнами сбегающим к морю. Местами между холмами проглядывала голубая полоска — таинственное, неодолимое море. Его голубизна скоро сгустится и потемнеет, слепящее белое солнце уже садилось, и в небе скоро останется только красный диск — в сто раз больше, но гораздо менее яркий, чем его спутник.

— Я понимаю, мы были вынуждены это сделать, — сказала наконец Джерил. Она думала почти про себя, но позволила отпустить свои мысли на расстояние, на котором Эрис их тоже слышал.

— Ты видела их, — коротко сказал он. — Они крупнее и сильнее нас. Хотя мы превосходили их числом, положение было безвыходным: в конце концов, я думаю, они бы нас побелили. Сделав то, что мы сделали, мы спасли от смерти тысячи — от смерти или от унижения.

Горечь опять заполнила его мысли, и Джерил не осмеливалась на нею лаже взглянуть. Эрис наглухо закрыл глубины своего мозга, но она знала, что он думает об обломке рога на своем лбу. Война — не считая ее завершающей фазы — велась двумя способами: острыми как бритва копытами маленьких, не приносящих почти никакой пользы передних ноги похожим на единорожий рогом. И вот последним–то Эрис уже никогда не сможет воспользоваться, и эта потеря была главной причиной его печали и грубости, которая порой заставляла Эриса обижать тех, кто его любил.

Похоже, Эрис кого–то ждал, но Джерил не могла догадаться кого. Она предпочитала не прерывать его мыслей, когда Эрис был в таком настроении, и поэтому просто оставалась с ним рядом, и ее тень слилась с его тенью, далеко протянувшись ио склону горы.

Джерил и Эрис принадлежали к расе, в лотерее природы оказавшейся удачливее других, — и все–таки они были лишены одного из величайших ее даров. Они обладали могучим телом и таким же могучим разумом и жили в плодородном мире с умеренным климатом. По человеческим меркам вид их был очень странным, но не отталкивающим. Их лоснящиеся, покрытые шкурой тела сужались книзу, оканчиваясь единственной гигантской задней конечностью, на которой они могли совершать скачки над землей высотой до десяти метров. Две передние конечности были гораздо меньше и в основном служили для равновесия. Они заканчивались заостренными копытцами, которые могли смертельно ранить в бою, но не имели никакого другого полезного применения.

И аселени, и их близкие родственники митранианцы обладали умственными способностями, которые позволили им достичь высот в математике и философии, но зато они не имели никакой власти над физическим миром. Дома, орудия производства, одежда — любые проявления материальной культуры — были им совершенно неведомы. Для рас, обладавших руками, щупальцами или другими средствами манипуляции, их культура могла показаться в высшей степени ограниченной; но такова приспособляемость мозга и сила привычки, что они редко замечали этот свой недостаток и не могли вообразить иного способа жизни. Для них было совершенно естественным бродить большими стадами по плодородным долинам, останавливаясь там, где находилось изобилие пищи, и вновь пускаясь в путь, когда ее запасы уменьшались. Эта кочевая жизнь оставляла достаточно времени для занятий философией и даже некоторыми искусствами. Телепатические возможности этой расы покуда не лишили их голосов, и они разрабатывали сложную вокальную музыку и еще более сложную хореографию. Но больше всего они гордились диапазоном своих мыслей, на протяжении жизни тысяч поколений они направляли свои мысли блуждать в туманной бесконечности метафизики. О физике же, и вообще о любой науке о веществе, они ничего не ведали, не знали даже, что подобные существуют.

— Кто–то идет, — внезапно сказала Джерил. — Кто это?

Эрис не потрудился даже взглянуть в сторону, куда Джерил показывала, но в его ответе прозвучала некоторая напряженность:

— Это Аретенон. Я здесь договорился с ним встретиться.

— Я рада. Когда–то вы были такими хорошими друзьями, что я даже огорчилась, когда вы поссорились.

Эрис угрожающе ударил копытом о дерн, как он делал всегда, будучи смущен или раздражен.

— Наша дружба кончилась, когда во время пятой битвы он оставил меня на Равнине. Я тогда еще не знал, зачем ему понадобилось уйти.

Глаза Джерил расширились во внезапном удивлении и понимании.

— Ты хочешь сказать — он имел какое–то отношение к Безумию и к тому, как закончилась война?

— Да. Очень немногие знают о рассудке больше, чем он. Я не знаю, какую именно роль он сыграл, но, безусловно, важную. Не думаю, что он когда–нибудь нам об этом расскажет.

Все еще находясь от них на существенном расстоянии, Аретенон большими прыжками зигзагом поднимался на холм. Скоро он был уже рядом и инстинктивно наклонил голову, чтобы коснуться ногами Эриса в универсальном жесте приветствия. Затем он остановился, страшно смущенный, и возникла неловкая пауза, пока Джерил не кинулась спасать ситуацию, отпуская какие–то общие замечания.

Наконец Эрис заговорил, и Джерил с облегчением ощутила его явное удовольствие от встречи со старым другом, впервые после того, как они расстались в разгар войны. Она же в последний раз виделась с Аретеноном еще раньше и теперь с удивлением замечала, как сильно он изменился. Аретенон был много моложе Эриса, но сейчас никто бы не догадался об этом. Часть его когда–то золотой шкуры с возрастом потемнела, и Эрис с присущим ему искрометным юмором вдруг заметил, что скоро его трудно будет отличить от мигранианца.

Аретенон улыбнулся.

— В последние несколько недель это было бы мне полезно. Я только что прошел через всю их страну. Как ты можешь предположить, мы там были не слишком популярны. Если бы они узнали, кто я, вряд ли бы мне удалось вернуться живым, несмотря на перемирие.

— Но ведь не ты же, в конце концов, ответственный за Безумие? — спросила Джерил, не в силах сдержать любопытство.

Мгновенно она почувствовала стену плотного оборонительного тумана, которой, словно щитом, Аретенон отгородился от мира. Затем пришел ответ, странно приглушенный, как будто пришел откуда–то издалека, что очень редко происходило при телепатическом контакте.

— Нет, главная ответственность лежит не на мне. Но… я был очень близок к тем, кто это устроил.

— Конечно, — ответил Эрис несколько раздраженно, — я только простой солдат, и мне этих вещей не понять. Но я бы хотел знать, как вы это сделали. Естественно, — добавил он, — ни Джерил, ни я никому об этом не расскажем.

Опять показалось, что завеса окутала мысли Аретенона. Затем он слегка приподнялся.

— М не мало что позволено об этом рассказывать. Как ты знаешь, Эрис, меня всегда интересовали ум и ею работа. Ты помнишь игры, в которые мы когда–то играли, когда я пытался проникнуть в твои мысли, а ты делал все, чтобы остановить меня? И как я иногда заставлял тебя действовать про–див твоей воли?

— Я все равно считаю, — сказал Эрис, — что ты не смог бы сделать этого с кем–то, тебе не знакомым, а в тех играх я бессознательно тебе помогал.

— Тогда это так и было, но теперь все изменилось. И доказательство тому — вон там, в долине.

Он сделал жест, указывая на последних, отставших пленников, которых подгоняла охрана. Темный поток почти прошел, и вскоре вход в ущелье будет закрыт.

— Когда я стал старше, — продолжал Аретенон, — я про–водил все больше и больше времени, исследуя работу ума и пытаясь понять, почему некоторые из нас могут с такой легкостью проникать в чужие мысли, а другие совершенно неспособны это сделать и вынуждены оставаться в изоляции, в одиночестве, должны общаться звуками или жестами. И особо меня заинтересовали те редкие, полностью расстроенные умы, чьи обладатели уровнем ниже, чем дети.

Мне пришлось отложить свои исследования, когда началась война. Затем, ты знаешь, во время пятой битвы, меня неожиданно вызвали. Даже сейчас я точно не знаю, кто ответствен за это. Меня привезли в одно место, далеко отсюда, где я нашел маленькую группу мыслителей — с некоторыми из них я уже был знаком.

План был простым — и грандиозным. С самого рассвета нашей расы мы знаем, что два или три ума, объединенные вместе, могут быть использованы для управления другим умом, если он этого хочет, так, как я когда–то управлял тобой. Мы использовали эту возможность для лечения больных с древних времен. Теперь мы решили использовать ее для разрушения.

Существовали две основные сложности. Одна связана с любопытным ограничением наших обычных телепатических способностей — когда, за редким исключением, мы можем вступать в контакт на расстоянии только с тем, кого мы уже знаем, а общаться с чужими можем только в их присутствии.

Вторая, и более сложная, проблема заключалась в том, что требовалась объединенная мощь многих умов, а ведь до этого мы вообще не умели соединять усилия более двух или трех человек. Как мы этого достигли — в этом и состоит наш главный секрет. Далее же, когда нам этого удалось добиться и мы приступили к осуществлению основной цели, достичь ее оказалось проще, чем мы ожидали. Два ума мощнее одного не вдвое, а три не втрое, а во много больше раз. Точное математическое отношение между ними очень интересно. Вы ведь знаете, что чем больше в группе элементов, тем быстрее растет число связей между ними. Аналогичная закономерность соблюдается и в этом случае.

Итак, в результате мы получили Объединенный Ум. Сперва он был нестабилен, и мы могли сохранять его только на несколько секунд. Даже сейчас это дается невероятным напряжением умственных ресурсов, и мы по сей день не можем удерживать себя в таком состоянии в течение… достаточно долгого времени, скажем гак.

Все эти эксперименты, разумеется, проводились в обстановке строжайшей секретности. Если мы могли это сделать, то же самое могли сделать и митранианцы, их умы ведь оснащены не хуже наших. У нас были пленники, и мы использовали их как подопытные экземпляры.

На секунду завеса, скрывавшая глубинные мысли Аретенона, казалось, дрогнула и рассеялась, затем он восстановил контроль.

— Это было самым тяжелым. Одно дело — насылать безумие в отдаленные земли, когда противника не видишь в лицо, но совсем другое, когда ты собственными глазами вынужден наблюдать результат сделанного.

Когда мы усовершенствовали свою методику, мы устроили испытание на большом расстоянии. Нашей жертвой был некто, настолько хорошо знакомый одному из наших пленников, чей ум мы полностью контролировали, что мы могли полностью идентифицировать его, — и, таким образом, расстояние между нами не являлось помехой. Опыт удался, но, конечно, никто не подозревал, что это сделали мы.

Мы ничего не предпринимали до тех пор, пока не убедились, что наша атака своей внезапностью положит конец войне. Из голов наших пленников мы извлекли возможность идентификации множества митранианцев в подробностях, которых вполне хватало, чтобы выявить и разрушить их умы. Каждый ум, подвергшийся нашему нападению, выдавал нам знания о других, и наша мощь увеличивалась. Мы могли причинить гораздо больший урон, чем причинили, тем более что разрушение умов велось у одних мужчин.

— Вы полагаете, — горестно сказала Джерил, — что так более милосердно?

— Возможно, и нет, и все–таки, согласитесь, это поступок, который делает нам честь. Мы остановились, едва только враг начат мирные переговоры, атак как о произошедшем, кроме нас, не знает никто, мы отправились в их страну, чтобы хоть как–то возместить тот ущерб, который мы нанесли. Впрочем, мы мало что могли сделать.

Наступила долгая пауза. В ущелье внизу никого не было, и белое солнце зашло. Холодный ветер дул над холмами, над пустынным, без единого корабля, морем, где он был единовластным хозяином. Эрис заговорил, и его мысли чуть слышно раздавались в мозгу у Аретенона.

— Ты пришел не для того, чтоб рассказать мне об этом, верно? За этим стоит что–то еще. — Это был не вопрос, а утверждение.

— Да, — согласился Аретенон. — У меня для тебя послание, и оно тебя сильно удивит. Послание от Теродимуса.

— Теродимуса?! Я думал…

— Ты думал, что он погиб или, что еще хуже, предал. Однако ни то ни другое не верно, хотя он прожил последние двадцать лет на вражеской территории. Митранианцы относились к нему так же, как и мы, и давали ему все, что нужно. Они ценили его ум по справедливости, и даже во время войны никто не тронул его. Теперь он хочет вновь увидеться с тобой.

Эрис был чрезвычайно взволнован известием о своем старом учителе, но внешне это на нем нисколько не отразилось. Он вспомнил юность, время, когда Теродимус влиял на него особенно сильно.

— Что он делал все эти годы? — спросил Эрис после затянувшейся паузы. — И почему он хочет увидеться со мной снова?

— Это длинная и сложная история, — сказал Аретенон. — Теродимус сделал открытие не менее грандиозное, чем наше; и его открытие может иметь еще более значительные последствия.

— Открытие? Какого рода?

Аретенон помолчал, задумчиво глядя вниз. Охрана возвращалась, оставив в долине лишь небольшую часть стражников, — для того чтобы справляться с обившимися от стада пленниками, много было не нужно.

— Ты знаешь о нашей истории не меньше моего, Эрис, — начал он. — Принято считать, что прошло не менее миллиона поколений, прежде чем мы достигли нынешнего уровня развития, — а это огромный промежуток времени! Почти весь прогресс, достигнутый нами, возможен благодаря нашим телепатическим способностям; без них мы не многим бы отличались от всех яругах животных, которые обладают таким поразительным сходством с нами. Мы очень гордимся нашей философией и математикой, нашей музыкой и хореографией, — но задумывался ли ты когда–нибудь, Эрис, что возможны иные направления культурного развития, о которых мы даже не мечтали? Что во Вселенной могут быть и другие силы, кроме умственных?

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — коротко ответил Эрис.

— Это трудно объяснить, и я не буду даже пытаться — разве что скажу тебе следующее. Понимаешь ли ты, насколько слаб наш контроль над внешним миром и насколько на самом деле бесполезны эти наши конечности? Нет, ты не можешь этого осмыслить, потому что не видел того, что видел я. Но, возможно, это поможет тебе понять.

Кружево мыслей Аретенона вдруг перешло в минор.

— Я помню, как однажды набрел на целую поляну прекрасных и каких–то очень уж необычных по форме цветов. Я хотел увидеть, как они выглядят изнутри, и попытался раскрыть один из них, зажав его между копыт и пытаясь проникнуть внутрь зубами. Я пытался снова и снова — и ничего не получилось. В конце концов, ополоумев от ярости, я втоптал эти цветы в грязь.

Джерил ощущала недоумение Эриса, но также она видела, что ему любопытно узнать побольше.

— У меня тоже бывало такое чувство, — признался он, — но что тут можно сделать? И в конце концов, так ли это важно? Существует многое во Вселенной, что происходит не так, как нам хотелось бы.

Аретенон улыбнулся.

— В целом ты прав. Но Теродимус открыл, что можно с этим сделать. Ты не хочешь отправиться повидать его?

— Это, должно быть, долгое путешествие.

— Около двадцати дней пути, и придется пересекать реку.

Джерил почувствовала, как Эрис слегка содрогнулся. Аселени ненавидели воду. Кости их были слишком тяжелыми, чтобы эти создания могли плавать, и поэтому если они падали в воду, то тут же тонули.

— Это на территории противника, вряд ли я им понравлюсь.

— Они уважают тебя, и потом — отправиться туда будет означать что–то вроде жеста дружелюбия.

— Но я нужен здесь.

— Поверь моему слову — ничто из того, что ты должен делать здесь, не так важно, как сообщение Теродимуса тебе — и всему миру.

Эрис на секунду закрыл свои мысли, но быстро поднял завесу.

— Я подумаю об этом, — сказал он.

Поразительно, как мало Аретенон ухитрился рассказать.

За много дней путешествия. Временами Эрис пытался прорвать оборону его ума, но все его попытки умело и без труда отражались. О том абсолютном оружии, которое положило конец войне, он не сказал ничего, но Эрис знал, что те, кто им владеет, еще не расформированы и по–прежнему находятся в каком–то тайном убежище. Зато он часто заводил разговор о будущем — всякий раз с непреходящей тревогой того, кто помогал это будущее сформировать и не был при этом уверен, что действовал правильно. Как и многих других представителей его расы, Аретенона постоянно одолевало чувство вины за содеянное. Порою он делал выводы, которые озадачивали Эриса, но которые впоследствии вспоминались ему все чаще и чаще.

— Мы подошли к переломному моменту нашей истории, Эрис. Возможности, которые мы открыли, скоро станут известны и митранианцам, и следующая война будет означать полное уничтожение и для нас, и для них. Всю жизнь я работал, чтобы увеличить наши знания о разуме, но теперь я задаюсь вопросом, не принес ли я в этот мир слишком могущественную и слишком опасную вещь, которой мы не сможем управлять. Впрочем, возврата нет — рано или поздно наша культура все равно дошла бы до этого.

Дилемма ужасна, а решение только одно. Мы не можем вернуться назад, а если пойдем вперед, это может привести к катастрофе. Поэтому мы должны изменить саму природу нашей цивилизации и окончательно порвать с миллионом поколений, живших до нас. Ты не можешь представить себе, что это значит, — я тоже не мог, пока не встретил Теродимуса, а он рассказал мне о своей мечте.

Ум — это чудесная вещь, Эрис, но сам по себе он беспомощен во Вселенной, которая состоит из материи. Мы теперь знаем, как увеличить мощь наших мозгов в неисчислимое количество раз. Мы, вероятно, можем решать величайшие математические задачи, которые много веков ставили нас в тупик. Но ни одиночный, ни коллективный ум, который мы создали, ни в малейшей степени не могут изменить того факта, который на протяжении всей истории вызывал противостояние между нами и митранианцами, — а именно что запас пищи имеет предел, количество же населения, наоборот, растет постоянно.

Джерил наблюдала за ними, почти не принимая участия в их мысленном споре. Большинство этих споров происходило во время еды — как и подобает всем активным жвачным, они тратили значительную часть дня на поиски пищи. К счастью, земля, через которую пролегал их путь, была чрезвычайно плодородной — и это ее плодородие как раз и явилось одной из главных причин войны. Эрис, с радостью отмечала Джерил, вновь становился похожим на самого себя. Чувство горького разочарования, которое наполняло его ум столько месяцев, не прошло, но оно уже не казалось таким всеохватным, как раньше.

Они покинули открытую равнину на двадцать второй день своего путешествия. В течение долгого времени они передвигались по бывшей митранианской территории, но те немногие из бывших врагов, которых они встречали, казались скорее любопытными, чем враждебными. Теперь травянистые пастбища подошли к концу, и перед ними лежал лес со всеми его первобытными ужасами.

— В этом районе живет только один вид плотоядных, — успокаивал их Аретенон, — им не справиться с нами тремя. Мы пройдем лес за сутки.

— Ночь в лесу! — выдохнула Джерил, наполовину парализованная страхом от одной только мысли об этом.

Арстенону стало неловко из–за того, что он ее так напугал.

— На самом деле никакой опасности нет, — Он попытался выправить положение. — Я проходил здесь несколько раз. Крупных хищников давно не существует, полной темноты в лесу не бывает из–за красного солнца.

Джерил все–таки чуть дрожала. Она происходила из рода, который несколько тысяч поколений селился на высоких холмах и в открытых долинах, спасаясь от опасности исключительно за счет быстрого бега. Мысль о том, что придется продвигаться среди деревьев — в красных сумерках, когда основное солнце зайдет, — наполняла ее ужасом. Из них троих только у Аретенона имелся рог, которым можно было сражаться. («И отнюдь не такой длинный и острый, как был когда–то у Эриса», — подумала Джерил.).

Дневной переход по лесу, хотя и прошел без особых приключений, никакой радости у Джерил не вызвал. Единственными животными, попавшимися им на глаза, были крохотные создания с длинными хвостами, которые бегали вверх–вниз по стволам деревьев с удивительной скоростью, что–то рассерженно лопоча при виде вторгшихся в их владения чужаков. Наблюдать за ними было довольно весело, но Джерил отнюдь не думала, что ночь в лесу окажется такой же веселой.

Ее страхи имели под собой основание. Когда яркое белое солнце скрылось за деревьями и алые тени красного гиганта легли повсюду, весь мир вокруг переменился. Лес окутала тишина, но внезапно откуда–то издалека до них долетел вой. Инстинкт предков заставил всех троих мгновенно обернуться на звук.

— Что это было? — с трудом выдохнула Джерил.

Дыхание Аретенона участилось, но он приложил все старания, чтобы ответить спокойно.

— Я не знаю, — сказал он. — Это очень далеко отсюда.

Они по очереди решили нести караул, и потянулась долгая ночь. Время от времени Джерил пробуждалась от страшных снов и находила вокруг себя еще более кошмарную реальность — странные, кривые деревья, or которых исходила угроза. Однажды, когда была ее очередь караулить, она услышала, как что–то тяжелое пробирается по лесу, — но это что–то не приближалось, и она не стала будить остальных. Но вот наконец на небе засияло долгожданное солнце, и снова начался день.

Аретенон, как показалось Джерил, испытывал большее облегчение, чем хотел показать. Он вел себя почти по–мальчишески, прыгал в утреннем свете, срывая ртом со свисающих ветвей целые охапки листвы.

— Теперь осталось недолго, — бодро сказал он, — к полудню мы выберемся из леса.

В его мыслях скрывался какой–то пугающий подтекст, который озадачивал Джерил. Казалось, у Аретенона имелся от них некий секрет, и Джерил спрашивала себя, какие еще препятствия им предстоит одолеть. К середине дня она уже знала какие, потому что путь им преградила широкая река, текущая мимо них так медленно, словно она не торопилась впадать в море.

Эрис смотрел на реку с досадой, опытным глазом прикидывая се глубину.

— Слишком глубоко, чтобы перейти здесь вброд. Придется подниматься вверх по течению, прежде чем мы сможем проделать это.

Аретенон улыбнулся.

— Наоборот, — бодро сказал он, — мы пойдем вниз по течению.

— Ты спятил? — вскричал Эрис, услышав это.

— Скоро увидишь. Нам осталось недалеко — ты ведь уже столько прошел, так что доверься мне.

Река медленно углублялась и ширилась. Она и раньше казалась непроходимой, теперь же стала непроходимой вдвойне. Если какой–нибудь неширокий ручей можно перейти по упавшему стволу дерева, да и это было связано с риском, то реку, текущую перед ними, и множество деревьев не перекрыли бы.

— Мы уже почти добрались, — сказал наконец Аретенон. — Я узнаю это место. Сейчас кто–нибудь выйдет из того леса. — Он указал рогом на деревья на другой стороне реки, и почти сразу же вышли из леса и направились к берегу три фигуры. Двое, как заметила Джерил, были асслени, третий — митранианец.

Они приблизились к огромному дереву, стоявшему у кромки воды, но Джерил не обратила на дерево никакого внимания; она слишком заинтересовалась фигурами на берегу, размышляя, что они будут делать дальше. Поэтому, когда изумление Эриса ударом грома отозвалось в ее мозгу, она была слишком ошарашена, чтобы понять его причину. Затем повернулась к дереву и увидела то, что увидел Эрис.

Существуют умы и расы, для которых канат, привязанный к стволу дерева и протянутый до другого берега, чтобы таким способом преодолевать реку, — вещь привычная и вполне естественная. Но и Джерил, и Эриса это наполнило ужасом неизведанного, и на один жуткий момент Джерил даже показалось, что из воды появляется гигантский змей. Затем она увидела, что к ним приближается что–то неживое, но ее страх не прошел. Потому что это был первый искусственный предмет, который она видела в своей жизни.

— Не думай о том, что это такое и как оно здесь оказалось, — посоветовал Аретенон. — Оно перенесет вас через реку, и это главное. Посмотрите — кто–то движется с того берега!

Одна из фигур вошла в воду и стала пересекать реку, перебирая передними конечностями по канату. Когда фигура приблизилась — это оказалась митранианка, — Джерил увидела, что верхняя часть ее тела обхвачена второй, меньшей веревкой.

С мастерством, дающимся долгим опытом, незнакомка перебралась по плавучему канату' и. отряхиваясь, выбралась из реки. Похоже, они были с Аретеноном знакомы, но Джерил не удалось перехватить ее мысли.

— Я могу перебраться без всякой помощи, — сказал Аретенон, — но вам я покажу самый легкий способ.

Он проскользнул верхней частью туловища в веревочную петлю, вошел в воду и, как крючками, зацепился передними конечностями за натянутый канат. Минуту спустя его уже быстро тащили через реку те двое, что были на другом берегу, где, после множества переживаний, Эрис и Джерил вскорости оказались тоже.

Конечно, это быт не тот мост, которого следовало бы ожидать от расы, способной с легкостью рассчитать железобетонную арочную конструкцию — если бы возможность существования такого предмета когда–либо пришла им в голову. Но и этот мост служил своей цели, и раз уж он был построен, они вполне смогли им воспользоваться.

Раз уж он был построен… Но кто его создал, ют в чем вопрос. Когда сопровождающие, отряхиваясь, присоединились к ним, Аретенон предупредил своих друзей:

— Боюсь, что здесь вас ожидает множество потрясений. Вы увидите много странного, но, когда поймете, в чем дело, они перестанут вас озадачивать. На самом деле вы скоро начнете принимать их как данность.

Один из незнакомцев, чьи мысли ни Эрис, ни Джерил не смогли уловить, передал ему сообщение.

— Теродимус ждет нас, — сказал Аретенон. — Он очень хочет тебя увидеть.

— Я пытался войти с ним в контакт, — пожаловался Эрис. — Но у меня ничего не вышло.

Казалось, Аретенон чуть встревожился.

— Ты найдешь, что он изменился, — сказал он, — но вы же не виделись много лет. Может пройти некоторое время, пока полный контакт между вами восстановится.

Дорога, петляя, шла через лес, и время от времени or нее отходили в стороны узкие тропки. Теродимус, думал Эрис, должно быть, действительно изменился, раз поселился среди деревьев. Наконец дорога вывела их на открытую поляну, над которой выступала невысокая белая скала. У подножия скалы находились несколько темных отверстий разных размеров — входы в пещеры.

Впервые в жизни Эрис и Джерил приходилось войти в пещеру, и радости они от этого не испытывали. Наоборот, у них гора с плеч свалилась, когда Аретенон велел подождать у входа и в одиночку направился в глубину, откуда лился удивительный желтоватый свет. Минутой позже смутные воспоминания запульсировали в мозгу Эриса, и, хотя он не мог полностью схватывать мысль учителя, Эрис понял, что тот идет к ним.

И вот Теродимус вышел на солнечный свет. При взгляде на него Джерил взвизгнула и спрятала голову в гриве Эриса, но Эрис стоял твердо, хотя сам дрожат так, как никогда не дрожал перед боем. Теродимус сиял великолепием, которого не знал ни один представитель их расы с самого начала истории. Вокруг его шеи висело ожерелье из блестящих предметов, которые ловили и отражали солнечные лучи тысячами цветных бликов, а его тело покрывал кусок плотного переливающегося материала, мягко шелестящего при ходьбе. И рог его больше не был желтоватым, как слоновая кость, какая–то магия окрасила его в пурпурный цвет, такой красивый, какого Джерил до этого никогда не видела.

Теродимус секунду стоял не двигаясь, наблюдая их изумление. Затем в мозгу Джерил и Эриса эхом прозвучал его громкий смех, и он сел на заднюю конечность. Цветное одеяние с шорохом опустилось на землю, а оттого, что он часто вскидывал голову, блестящее ожерелье распространяло вокруг себя радугу. Только пурпурный рог его не менялся в цвете.

Эрису казалось, что он стоит на краю огромной пропасти, а Теродимус манит его к себе с другого края. Их мысли пытались образовать мост, но контакта не получалось. Между ними лежал поток, вмещавший в себя почти половину жизни и множество битв, состоящий из огромного количества неразделенного опыта, — годы, прожитые Теродимусом в этой чужой стране, его собственный брак с Джерил и их погибшие дети. Хотя они стояли лицом к лицу и их разделяли считаные метры, их мысли никак не могли соединиться.

Тогда Аретенон со всей мощью своего непревзойденного мастерства сделал с его умом что–то такое, чего Эрис не мог полностью осознать. Он только ощутил, что годы как будто покатились назад, что он вновь стал любознательным и страстным учеником — и снова смог говорить с Теродимусом.

Странно было ночевать под землей, но все же лучше, чем среди ужасов леса. Глядя на малиновые тени, сгущающиеся у входа в маленькую пещеру, Джерил попыталась разобраться в своих обрывочных мыслях. Она поняла только малую часть того, что происходило между Эрисом и Теродимусом, но знала, что творится что–то невероятное. Если уж она видела вещи, для которых в ее языке не находилось названия, — одно это говорило о многом.

Она не только видела, но и слышала. Когда они проходили мимо одного из входов в пещеру, оттуда доносилось ритмичное жужжание, подобного которому не издавало ни одно из животных. Звук шел постоянно, без пауз, без перерывов, и даже сейчас, ночью, его неспешный ритм продолжал звучать в ее голове. Аретенон, вероятно, тоже обратил на это внимание, хотя звук его и не удивил; Эрис же был слишком поглощен Теродимусом.

Старый философ рассказывал очень мало, предпочитая, как он сам выразился, показать им свою империю, когда они как следует отдохнут за ночь. Почти вся их беседа касалась событий, произошедших на их собственной земле за последние несколько лет, и Джерил она показалась скучноватой. Только одна вещь заинтересовала ее и сконцентрировала на себе вес ее внимание. Это было потрясающее ожерелье из цветных кристаллов, которое Теродимус носил на шее. Что это и как оно было создано, Джерил и вообразить не могла, но она хотела иметь такое же. Засыпая, она поймала себя на мысли, какую сенсацию вызовет ее появление дома с этим чудом, блистающим на фоне ее собственной шкуры. Да уж, на ней оно выглядело бы гораздо лучше, чем на старом Теродимусе.

Аретенон и Теродимус встретили их у пещеры вскоре после рассвета. Философ на этот раз отказался от своих украшений — которые он явно надевал для того, чтобы произвести на гостей впечатление. Рог тоже стал обычного, желтоватого цвета. Это было единственной вещью, которую Джерил еще как–то могла понять, потому что встречалась с фруктами, чьи соки могли вызывать цветовые изменения.

Теродимус устроился у входа в пещеру. Он начал свое повествование без всяких предисловий, и Эрис догадался, что учитель уже рассказывал об этом множество раз прежним посетителям.

— Я пришел в это место, Эрис, примерно через пять лет после того, как покинул нашу страну. Как ты знаешь, меня всегда интересовали чужие земли, а от митранианцев долетало множество слухов, которые меня сильно заинтриговали. Как я выследил их источник — долгая история, и сейчас это не имеет уже никакого значения. Однажды летом я пересек реку далеко вверх по течению, когда уровень воды был очень низким. Существует всего лишь одно место, где это можно сделать, да и то только в наиболее засушливые годы. Еще выше река теряется в горах, и я не думаю, что там можно пройти. Так что место это — практически остров, почти полностью отрезанный от территории митранианцев.

Это остров, но отнюдь не необитаемый. Народ, живущий здесь, называет себя филени, и у них весьма примечательная культура — совершенно отличная от нашей. Некоторые из продуктов этой культуры вы уже видели.

Как вы знаете, в нашем мире имеется множество видов живых существ, и только некоторые из них обладают каким–то интеллектом. Но существует огромная пропасть между нами и всеми иными существами. Насколько мы знаем, мы единственные, кто способен к абстрактному мышлению и сложным логическим процессам. Филени — гораздо более молодая раса, чем мы: они промежуточное звено между нами и другими животными. Они живут здесь, на этом довольно большом острове, в течение нескольких тысяч поколений, — но скорость их развития оказалась во много раз быстрее, чем наша. Они не облапают нашими телепатическими возможностями и даже не понимают, как это у нас получается, но у них есть нечто иное, чему мы вполне можем позавидовать, — нечто, создавшее всю их цивилизацию и осуществляющее этот невероятно быстрый прогресс.

Теродимус сделал паузу, затем медленно поднялся.

— Следуйте за мной, — сказал он. — Я покажу вам филени.

Он снова повел их к пещере, но в этот раз остановился у входа, откуда Джерил слышала странный ритмично жужжащий звук. Теперь он слышался яснее и громче, и она увидела, как Эрис вздрогнул, словно не замечал его раньше. Затем Теродимус издал высокий свист, и жужжание сразу стало слабеть, становясь все ниже и ниже, октава за октавой, пока не умолкло вовсе. Минутой спустя что–то вышло к ним из полутьмы.

Это было маленькое существо, вдвое ниже их ростом, и оно не прыгало, а шло на двух соединенных конечностях, которые казались очень тонкими и слабыми. На его большой круглой голове самыми заметными были три огромных глаза, широко расставленные и способные двигаться независимо друг от друга. При самом доброжелательном отношении Джерил никак не могла найти существо привлекательным.

Затем Теродимус свистнул еще раз, и существо подняло свои передние конечности.

— Смотрите внимательно, — очень мягко посоветовал Теродимус, — и вы узнаете ответы на многие свои вопросы.

В первый раз Джерил заметила, что передние конечности существа заканчиваются не копытами и не тем, чем оканчиваются конечности любого известного ей животного. Вместо этого они делились на минимум дюжину тонких и гибких щупальцев и два загнутых копя.

— Подойди к нему, Джерил, — сказал Теродимус. — У него для тебя кое–что есть.

Джерил неуверенно выступила вперед. Она заметила, что тело существа перекрешено лентами темного материала, к которым присоединялись непонятные предметы. Вот существо поднесло переднюю конечность к одному из них, и крышка предмета открылась, показывая углубление, внутри которого что–то мерцало. Маленькие щупальца сжали чудесное хрустальное ожерелье, и движением таким быстрым и ловким, что Джерил едва успела его увидеть, филени подошел к ней и застегнул ожерелье на ее шее.

Теродимус отмахнулся от ее смущенных благодарностей, но его проницательный старый ум явно был очень доволен. Теперь Джерил будет его союзницей во всем, что он собирался делать. Но справиться с эмоциями Эриса оказалось не настолько легко, и в этом деле простой логики было недостаточно. Ученик Теродимуса изменился, он был так глубоко изранен прошлым, что Теродимус сомневался в успехе. Однако у него имелся план, который мог даже эти сложности обратить во благо.

Он еще раз свистнул; филени сделал машущий жест руками и исчез в пещере. Еще через мгновение в ее глубине возобновилось странное жужжание, но теперь любопытство Джерил пересиливал восторг от подаренного.

— Мы пройдем через лес, — сказал Теродимус, — к ближайшему селению, это недалеко отсюда. Филени не живут на открытом воздухе, как мы. На самом деле они отличаются от нас по всем мыслимым параметрам. Я даже опасаюсь, — добавил он печально, — что они обладают лучшим характером, чем мы, и я полагаю, что когда–нибудь их интеллект станет выше нашего. Но сперва позвольте мне рассказать, что я о них узнал, тогда вы поймете, что я собираюсь сделать.

Умственная эволюция любой расы обусловлена и в сильнейшей степени зависит от физических факторов, которые эта раса неизменно принимает как должное, считая их частью естественного хода вещей. Чувствительные конечности филени дали им возможность путем проб и экспериментов обнаружить факты, которые другие интеллектуальные расы методом чистой дедукции открыли за более длительный промежуток времени. Довольно рано филени изобрели простейшие орудия. От них они перешли к тканям, гончарным изделиям и использованию огня. Когда Теродимус нашел их, они уже изобрели токарный станок и гончарное колесо и собирались вступать в свой первый металлический век — со всем, что под этим подразумевалось.

В области чистого интеллекта их прогресс был не так быстр. Они стали толковыми и умелыми, но испытывали неприязнь к абстрактному мышлению, и их математика была чисто эмпирической. Они знали, например, что треугольник со сторонами в соотношении 3:4:5 являлся прямоугольным, но даже не подозревали, что это частный случай гораздо более общего закона. Их знание полно таких зияющих прорех, которые, несмотря на помощь Теродимуса и нескольких десятков его учеников, они не спешили латать.

Теродимуса они почитали как бога, и два поколения их недолго живущей расы подчинялись ему во всем и снабжали его всеми продуктами своих ремесел, которые ему требовались. Под его руководством они изготовляли новые инструменты и приборы, которые приходили ему в голову. Такое партнерство оказалось невероятно плодотворным, потому что обе расы как будто внезапно оказались избавленными от своих природных недостатков. Великое искусство ручного труда и огромные интеллектуальные возможности объединились в плодотворный союз — вероятно, единственный на всю Вселенную, — и прогресс, на который обычно уходила тысяча лет, был достигнут меньше чем за десятилетие.

Как и обещан Аретенон, после того как Эрис и Джерил увидели маленького ремесленника–филени за работой, посмотрели, с каким волшебным мастерством его пальцы превращают природные материалы в красивые и полезные предметы, их уже ничего не удивляло. Даже крошечные города и примитивные фермы филени перестали ими восприниматься как чудо и сделались частью принятого порядка вещей.

Теродимус дал им увидеть достаточно для того, чтобы они составили представление о каждом аспекте этой странно утонченной культуры каменного века. Поскольку они не знали ничего другого, они не нашли ничего несообразного в том, как гончар–филени, который вряд ли умел считать дальше десяти, создавал множество сложных поверхностей под руководством юного митранианского математика. Как вся его раса, Эрис обладал мощным пространственным воображением, но он понимал, насколько лете для понимания стала бы геометрия, если бы можно было воочию видеть представляемые в уме фигуры. От этого истока (хотя он еще не мог догадываться об этом) однажды возникнет идея письменности.

Джерил больше всего привлекло зрелище маленьких женщин–филени, которые работали на своих примитивных ткацких станках. Она могла часами сидеть, наблюдая за летающими челноками и жалея, что не может заняться тем же, хотя все действия были понятны и очевидны, — неуклюжие верхние конечности се народа не давали ей никакой возможности заниматься ткачеством.

Они очень полюбили филени, которые всегда были рады им угодить и трогательно гордились своими ценностями и мастерством в ремеслах. В этих новых условиях, когда каждый день приносил новые чудеса, Эрис, казалось, излечивался от тех шрамов, которые оставила на нем война. Однако Джерил знала, что еще многое предстоит залечить. Иногда, прежде чем он успевал скрыть их, она натыкалась на болезненные гневные раны в глубинах мозга Эриса и боялась, что многие из них — как обломанный рог — залечить уже не удастся. Эрис ненавидел войну, и то, как она закончилась, все еще угнетало его. Кроме того, Джерил знала, что его мучает страх, что война может разразиться снова.

Все это она часто обсуждала с Теродимусом, к которому очень привязалась. Она все еще не совсем понимала, зачем Теродимус позвал их сюда и что он и сю соратники планируют предпринять. Теродимус не торопился объяснять свои действия, потому что хотел, чтобы Джерил и Эрис сами обо всем догадались. Но наконец, через пять дней после их прибытия, он позвал их в свою пещеру.

— Вы уже видели, — начал он, — большую часть того, что мы должны были показать вам. Теперь вы знаете, на что способны филени, и, возможно, поняли, как обогатится наша жизнь, когда мы сумеем пользоваться продуктами их труда. Это первое, что пришло мне на ум, когда я прибыл сюда много лет назад.

Мысль очевидная и простая, но она меня привела к другой, гораздо более важной. По мере того как я узнавал филени и видел, как быстро развивается их ум и как они продвинулись вперед за столь короткое время, я постепенно осознавал, какая роковая причина мешала развитию нашей расы. Я стал задаваться вопросом, насколько дальше мы могли бы продвинуться, если бы обладали возможностями филени справляться с физическим миром. Это не вопрос чистого удобства или умения создавать прекрасные вещи, такие как твое ожерелье, Джерил, но нечто гораздо более глубокое. Это разница между невежеством и знанием, между слабостью и силой. Мы развили наш ум и только ум, и теперь нам некуда двигаться дальше. Аретенон уже говорил вам, что мы подошли к черте, за которой жизни всей нашей расы грозит опасность. Мы существуем под тенью неотразимого оружия, против которого не существует зашиты.

И решение этой проблемы, если говорить откровенно, находится в руках филени. Мы должны использовать их мастерство для переделки нашего мира и таким образом устранить причину наших войн. Мы должны вернуться к началу и вновь заложить фундамент нашей культуры. Хотя это уже будет не только наша культура, потому что мы разделим ее с филени. Они будут руками, мы — мозгом. О, я мечтаю о том мире, который будет существовать через несколько веков, когда даже те чудеса, что вы видите, покажутся детскими игрушками! Но не все среди нас философы, и мне нужен более весомый аргумент, чем мечты. Я полагаю, что, возможно, нашел этот окончательный аргумент, хотя все еще не уверен в этом до конца.

Я пригласил тебя, Эрис, сюда потому, что хотел возобновить нашу старую дружбу. А вторая причина в том, что ты сейчас пользуешься очень большим влиянием среди своего народа. Ты — герой, и митранианцы прислушаются к тебе. Я хочу, чтобы ты вернулся к своим вместе с несколькими филени и вещами, которые они производят. Покажи их своим и попроси прислать сюда ваших юношей, чтобы помочь нам в работе.

Возникла пауза, во время которой Джерил не могла уловить и намека на то, о чем думал Эрис. Затем он нерешительно произнес:

— Но я все еще не понимаю. Да, вещи, которые делают филени, очень красивы, и некоторые из них могут быть нам полезны. Но как они могут изменить нас так глубоко?

Теродимус вздохнул. Эрис не смог отрешиться от настоящего и заглянуть в будущее. Он не уловил, что сулят им умелые руки и инструменты филени — первые слабые возможности создания машин. Может быть, он никогда этого не поймет, и тем не менее убедить его можно.

Закрыв свои более глубокие мысли, Теродимус продолжал:

— Какие–то из этих вещей — действительно игрушки, но они могут оказаться более значимыми, чем ты думаешь. Джерил, я знаю, была бы ненавистна мысль о том, чтобы расстаться с ее игрушкой… и, возможно, я смогу найти такую, которая убедила бы и тебя.

Эрис был настроен скептически, и Джерил видела, что он вообще пребывает в состоянии мрачнее некуда.

— Я в этом сильно сомневаюсь, — заявил он.

— Ну, я все–таки попробую. — Теродимус свистнул, и на его свист примчался один из филени. Они перебросились парой коротких фраз.

— Пойдем со мной, Эрис. Это займет некоторое время.

Эрис пошел за ним, остальные, по просьбе Теродимуса,

Остались. Они вышли из большой пещеры и пошли к целому ряду малых, которые филени использовали для мастерских.

Странное жужжание раздавалось все громче, но в первый момент Эрис не увидел его источника — свет грубо сделанных масляных ламп был слишком слабым для его глаз. Затем он разглядел филени, склонившегося над деревянным столом, на котором что–то быстро вращалось, приводимое в движение ремнем от педали, которую крутило еще одно из маленьких существ. Он уже видел подобное устройство, использующееся в гончарном деле, но это действовало иначе. Оно вращало дерево, а не глину, а пальцы гончара заменяло острое металлическое лезвие, от которого длинные тонкие стружки завивались фантастическими спиралями. Своими огромными глазами филени, которые не любили яркого солнечного света, прекрасно видели в полутьме, но прошло некоторое время, прежде чем Эрис смог разглядеть, что происходит. Когда же он разглядел, то понял.

— Аретенон, — сказала Джерил, когда Эрис и Теродимус скрылись в пещере, — а почему филени должны все это делать для нас? Им наверняка и без нас хорошо.

Аретенон подумал, что вопрос очень характерен для Джерил и никогда не придет в голову Эрису.

— Они будут делать все, что говорит Теродимус, — ответил он. — Но даже помимо этого существует многое, что мы можем им дать. Когда мы направим наш ум на проблемы филени, мы поймем, как их решать такими способами, которые никогда не придут в головы им самим. Они очень хотят учиться, и мы уже продвинул и их культуру вперед на сотни поколений. Кроме того, они физически очень слабы. Хотя мы не обладаем их ловкостью, наша сила делает возможным решение многих задач, с которыми они никогда бы и не пытались справиться.

Они добрели до кромки реки и постояли минуту, глядя на неспешные воды, плавно текущие к морю. Затем Джерил повернулась, чтобы пойти вверх по течению, но Аретенон остановил ее.

— Теродимус не хочет, чтобы мы ходили туда — пока, — объяснил он. — Это еще один из его маленьких секретов. Он никогда не раскрывает своих планов, пока они полностью не продуманы.

Слегка раздосадованная и охваченная любопытством, Джерил послушно повернула назад. Конечно, она отправится туда снова, как только никого не будет поблизости.

Сейчас, среди деревьев, на нагретых солнцем прогалинах Джерил чувствовала себя спокойно. Ощущение страха перед лесом почти прошло, хотя она знала, что уверенности ей здесь не обрести никогда.

Аретенон казался очень рассеянным. Джерил понимала, что он хочет ей что–то сказать и собирается с мыслями. Но вот слова полились из нею со свободой, которая возможна только между существами, любящими друг друга — не физически, а духовно.

— Очень трудно, Джерил, повернуться спиной к делу всей своей жизни. Когда–то я надеялся, что те великие силы, которые мы раскрыли в себе, можно будет использовать без вреда, но теперь я знаю, что это невозможно, по крайней мере в течение еще многих веков. Теродимус прав — мы не можем идти вперед, пользуясь только своим умом. Наша культура безнадежно односторонняя, хотя и не по нашей вине. Мы не можем решить основную проблему войны и мира без того, чтобы овладеть физическим миром гак, как им владеют филени, — и мы надеемся позаимствовать это у них.

Возможно, для наших умов найдутся другие обширные сферы деятельности, чтобы заставить нас забыть то, что нам придется отвергнуть. В конце концов, мы сможем научиться чему–то от самой природы. Какова разница между огнем и водой, между деревьями и камнями? Что такое два наших солнца? А эти миллионы слабеньких огоньков, которые мы видим на небе, когда оба солнца заходят, — что они? Возможно, ответы на все эти вопросы находятся в конце новою пути, по которому мы должны идти.

Он остановился.

— Новые знания, новая мудрость в тех областях, о которых мы никогда не мечтали раньше, — это может отвлечь нас от тех опасностей, с которыми мы столкнулись. Ведь ничто в природе не представляет такой опасности, как та угроза, которую мы обнаружили у себя в умах.

Поток мыслей Аретенона неожиданно прервался. Затем он сказал:

— Мне кажется, Эрис хочет тебя видеть.

Джерил спросила себя, почему Эрис не послал ей сообщения сам; ее также заинтересовал оттенок удовольствия — или чего–то другого? — в мыслях Аретенона.

Когда они приближались к пещерам, Эриса нигде не было видно, но не успели они туда подойти, как он выскочил на солнечный свет. Джерил с невольным криком отступила на пару шагов, когда ее супруг устремился к ней.

Эрис был таким же, как раньше. Обломок со лба исчез, вместо него сиял новый великолепный рог, нисколько не хуже прежнего.

В запоздалом жесте приветствия, Эрис коснулся рогом рога Аретенона. Затем помчался в сторону леса огромными ликующими прыжками — но перед этим слился мыслями с Джерил так, как это редко бывало даже в довоенные дни.

— Пусть идет, — мягко сказал Теродимус, — ему надо побыть одному. Когда он вернется, я думаю, ты найдешь его несколько… иным. — Он негромко рассмеялся. — Филени умные, верно? Возможно, Эрис теперь более высоко оценит их «игрушки».

— Я знаю, что я нетерпелив, — продолжал Теродимус, — но я стар и хочу увидеть начало перемен, пока жив. Вот почему я начинаю так много дел в надежде, что хоть некоторые окажутся успешными. Но это то дело, в которое я верю более всего.

На секунду он погрузился в свои мысли. Даже малая доля представителей расы, к которой принадлежал Теродимус, не смогла бы полностью разделить его мечты. Даже Эрис, хотя теперь он поверил в них, делал это больше сердцем, чем разумом. Может быть, Аретенон, который так отчаянно стремился нейтрализовать те силы, которые сам же и принес в этот мир, мог бы оценить реальное положение вещей. Но из всех умов он был самым непроницаемым, если сам не хотел открыться.

— Вы не хуже моего знаете, — говорил Теродимус, когда они шли вверх по течению, — что наши войны имеют только одну причину — пища. Мы и митранианцы заперты, как в ловушке, на этом континенте с его ограниченными ресурсами, для увеличения которых мы ничего не делаем. Перед нами маячит страшная картина голодной смерти, и при всем нашем хваленом интеллекте мы ничего не можем с этим поделать. Ах да, мы прорыли безумно трудоемкие ирригационные канавы нашими передними копытами, но как мало они помогают!

Филени научились выращивать зерновые, они знают, как увеличивать плодородность почвы во много раз. Я полагаю, что мы сможем делать то же самое — когда приспособим их орудия труда для собственных нужд. Это наша первая и самая важная задача, но не она занимает главное место в моем сердце. Окончательным решением нашей проблемы, Эрис, должно быть открытие новых плодородных земель, на которые может переселиться наш народ.

Он улыбнулся их изумлению.

— Нет, не думайте, что я сошел с ума. Такие земли на самом деле существуют, я в этом уверен. Однажды я стоял на берегу и наблюдал за большой стаей птиц, летевших из глубины материка куда–то за море. Я видел, как они летели туда, летели настолько целенаправленно, что я уверен, они собирались в какие–то другие страны. Я мысленно летел вместе с ними.

— Даже если ваша теория верна, а вероятно, так оно и есть, — сказал Эрис, — как мы ее можем использовать? — Он показал на плавно текущую реку. — Мы тонем в воде, а вы не можете изготовить такую веревку, чтобы… — Внезапно его мысли превратились в беспорядочный хаос идей.

Теродимус улыбнулся.

— Кажется, ты уже догадываешься, что я собираюсь сделать. Ну а теперь ты можешь увидеть, так это или не так.

Они вышли на ровный участок берега, на котором группа филени что–то делала под руководством одного из помощников Теродимуса. У кромки воды лежал странный предмет, изготовленный, как понял Эрис, из множества стволов деревьев, скрепленных канатами.

Как завороженные, они следили за творящейся на берегу суетой. После нескольких сильных рывков плот тяжело опустился на воду. Еще не улеглись брызги, как какой–то юный митранианец уже запрыгнул на плот и, ликуя, принялся танцевать на бревнах. Швартовые канаты натянулись, казалось, вот–вот и они порвутся и плот устремится вниз по реке к морю. Минутой позже к митранианцу присоединились остальные, радуясь тому, что они победили стихию. Маленькие филени, которые не могли прыгнуть так далеко, терпеливо стояли на берегу, наблюдая за тем, как радуются их учителя.

Пьянящая радость победы не обошла никого, но, наверное, лишь немногие понимали, что случившееся — поворотный пункт истории. Теродимус стоял в стороне, погруженный в мысли. Он знал, что этот примитивный плот — только начало. Его нужно было испытать на реке, затем близ берега моря. Работа должна занять годы, и он никогда не увидит первых путешественников, возвратившихся из тех сказочных земель, существование которых было пока не более чем догадкой. Но то, что начато, закончат другие.

Стая птиц поднялась над лесом и пролетела над его головой. Теродимус смотрел на птиц и завидовал их свободному полету. Сейчас он положил начало завоеванию водного пространства для своей расы, но что когда–нибудь ей будут принадлежать небеса, лежало за гранью даже его богатого воображения.

Аретенон, Джерил и все остальные уже перебрались через реку, пока Эрис прощался с Теродимусом. На этот раз ни капля воды не коснулась их тел, плот спокойно доставил их куда надо. Новая, усовершенствованная модель плота уже строилась, ведь было совершенно очевидно, что та, что существует сейчас, не выдержит морских путешествий. Эти трудности быстро преодолеют проектировщики, даже несмотря на орудия каменного века, с которыми они имели дело.

— Тебе предстоит непростая задача, — говорил Теродимус, — ведь ты не можешь показать своему народу всего, что видел здесь сам. Ты должен радоваться, если только заронишь семя, вызовешь хоть какой–то в них интерес — особенно среди молодежи, которая придет сюда, чтобы научиться большему. Возможно, ты встретишь сопротивление — я не исключаю и этого. Но каждый раз, когда ты будешь возвращаться сюда, у нас найдется что–то новое, чтобы показать тебе и усилить твои аргументы.

Они коснулись друг друга рогами; затем Эрис ушел, унося с собой знания, с помощью которых предстояло изменить мир. Сперва медленно, затем, когда барьеры будут преодолены и митранианцы и аселени получат простые инструменты, которые они смогут пристегивать к своим верхним ко–ценностям и использовать без чужой помощи, прогресс двинется быстрее. Но в настоящий момент они вынуждены были во всем полагаться на филени.

Теродимус остался доволен. Только одно разочаровало его: он надеялся, что Эрис, любимый его ученик, сможет стать и его преемником. Эрис, который сейчас возвращался к своему народу, больше не погружался в себя и не ожесточался, потому что у него были цель и надежды на будущее. Но ему не хватало острого и широкого видения мира, которое являлось совершенно необходимым. Продолжать начатое будет Аретенон. Тут уж ничего не поделаешь, так что нет нужды размышлять об этом. Теродимус был очень стар, но он знал, что не раз еще увидится с Эрисом.

Парома больше не было, и, хотя он и ожидал чего–то подобного, Эрис остановился в изумлении у широкого пролета моста, слабо раскачивающегося на ветру. Исполнение не вполне соответствовало проекту — много математических познаний было вложено в его параболическую подвеску, — но все равно он стал первым величайшим инженерным сооружением в истории. Сконструированный из дерева и канатов, тем не менее он предвосхищал форму будущих металлических гигантов.

Эрис задержался на середине моста. Он видел дымок, поднимающийся от корабельных верфей, открытых в сторону моря, и ему показалось, что он заметил даже мачты судов, которые строились для торговых маршрутов вдоль побережья. Трудно было поверить, что, когда он впервые перебирался через эту реку, его тащили, висящего на канате.

Аретенон ждал их на другом берегу. Походка его сделалась медленной, но в глазах по–прежнему горел незатухающий интерес ко всему. Он тепло приветствовал Эриса.

— Я рад, что ты прибыл именно сейчас. Как раз вовремя.

Эрис знал, что это могло означать только одно.

— Корабли вернулись?

— Приближаются, их заметили час назад на горизонте. Они будут здесь с минуты на минуту, и тогда, после всех этих лет, мы наконец–то узнаем правду. Если бы только…

Его мысль ушла в сторону, но Эрис сам мог продолжить фразу. Они подошли к большой каменной пирамиде, под которой лежал Теродимус — Теродимус, чей ум стоял за всем, что они видели, и который уже никогда не узнает, сбылась его мечта или нет.

С моря шел шторм, и они поспешили по новой дороге, идущей вдоль берега реки. Время от времени мимо них проплывали маленькие суденышки, каких Эрис еще не видел. Сидящие в них аселени или митранианцы приводили суда в движение деревянными лопастями, привязанными к передним конечностям. Эрис всегда с большой радостью наблюдал за любыми новшествами, освобождавшими его народ от вековых ограничений. И все–таки иногда представители сто расы напоминали ему детей, внезапно оказавшихся в чудесном мире, полном потрясающих вещей, которые нужно сделать, неважно, окажутся ли они полезными или нет. Однако все, что помотало сделать из его расы хороших мореплавателей, было более чем полезным. В последнее десятилетие Эрис открыл, что чистого интеллекта явно недостаточно, — существовали навыки, которые нельзя было приобрести никакими умственными усилиями. Хотя его народ в основном преодолел страх воды, они все еще были не способны совершать дальние морские плавания, и поэтому первыми мореплавателями стали филени.

Джерил нервно озиралась, когда первый раскат грома ударил со стороны моря. На шее у нее по–прежнему висело ожерелье, которое Теродимус подарил ей когда–то давно, но теперь оно уже не было единственным украшением, которое она носила.

— Я надеюсь, кораблям ничто не угрожает, — тревожно сказала она.

— Ветер пока не сильный, а они могут выдержать гораздо более страшные штормы, чем этот, — успокоил ее Аретенон, когда они войти в его пещеру. Эрис и Джерил с интересом огляделись, горя желанием узнать, какие новые чудеса изготовили филени за время их отсутствия; но если они и были, Аретенон прятал их до поры до времени. Он по–прежнему, как ребенок, обожал маленькие сюрпризы и тайны.

В их встрече присутствовала какая–то отстраненность, которая озадачила бы стороннего наблюдателя, не знавшего ее причины. Пока Эрис рассказывал о всех изменениях во внешнем мире, о новых поселениях филени и об успехах в сельском хозяйстве, Аретенон слушал его вполуха. Его мысли, как и мысли его друзей, были далеко, на берегу моря. Они с волнением ожидали прибытия кораблей, которые могли принести величайшую новость из всех, которые когда–либо получал его мир.

Когда Эрис закончил свой отчет, Аретенон поднялся и стал беспокойно кружить по пещере.

— Ты достиг многого. Мы и не надеялись на такое. По крайней мере, в течение жизни поколения не было ни одной войны, и в первый раз за всю историю продовольствия у нас больше, чем населения, — благодаря новым сельскохозяйственным технологиям.

Аретенон оглядел убранство своего помещения. Почти все, что он сейчас видел, в годы юности показалось бы ему невозможным и просто бессмысленным. Тогда не существовало даже простейших орудий труда, во всяком случае, его народ их не знал. Теперь у них были дома, мосты, корабли — и это только начало.

— Я доволен, — произнес он. — Как и планировалось, мы изменили все направление нашей культуры и обошли опасность, которая нас ожидала. Те силы, сделавшие возможным Безумие, скоро будут забыты. Маленькая горстка соплеменников еще помнит о них, но мы унесем наши секреты с собой. Возможно, когда наши потомки вновь доберутся до них, они окажутся достаточно мудрыми, чтобы использовать их надлежащим образом. Но мы открыли так много новых чудес, что, наверное, пройдет тысяча поколений, прежде чем наш народ опять захочет заглянуть в свой собственный мозг и экспериментировать с силами, заключенными в нем.

Вход в пещеру осветился внезапной вспышкой молнии. Гроза приближалась, хотя была еще на расстоянии нескольких километров от них. Со свинцового неба большими сердитыми каплями стал падать дождь.

— Пока мы ждем кораблей, — неожиданно сказал Аретенон, — зайдите в соседнюю пещеру и посмотрите несколько новых вещей, появившихся со времени вашего последнего визита.

Это была странная коллекция. Бок о бок на одной и той же скамье располагались инструменты и изобретения, которые в других культурах отделяли друг от друга тысячи лет. Каменный век завершился, прийти железо и бронза, и уже были созданы первые, пока еще грубые, научные приборы для проведения экспериментов, раздвигавших границы неизведанного. Примитивная реторта говорила о зачатках химии, а рядом с ней находились первые линзы — мир стоял на пороге открытия неизвестных ранее бесконечно малых и бесконечно огромных вселенных.

Гроза разразилась над ними тогда, когда рассказ Аретенона о новых чудесных вещах подошел к концу. Время от времени он с тревогой поглядывал на вход в пещеру, словно ожидая юнца из гавани, но никто не тревожил их, кроме раскатов грома.

— Самое важное я вам уже показал, — сказал он, — но есть кое–что, что может развлечь вас, пока мы ждем. Как я говорил, повсюду были посланы экспедиции, чтобы собрать и классифицировать горные породы, все, какие попадутся, в надежде найти полезные ископаемые. Одна из экспедиций принесла вот это.

Он погасил огонь, и в пещере стадо абсолютно темно.

— Пройдет некоторое время, пока ваши глаза станут достаточно чувствительными, чтобы разглядеть, — предупредил Аретенон. — Смотрите вот в тот угол.

Эрис напряг зрение. Сперва он ничего не видел, затем, постепенно, перед ним слабо замерцал голубой свет. Он казался таким туманным и рассеянным, что на нем трудно было сконцентрировать зрение, и Эрис автоматически подался вперед.

— Я бы не советовал подходить слишком близко, — предо–стерег Аретенон. — Он кажется совершенно обычным минералом, но филени, который нашел и принес его сюда, получил какие–то странные ожоги. Однако на ощупь он холодный. Когда–нибудь мы узнаем его секрет, но я не думаю, что он очень важен.

Небо рассеклось молнией; на секунду ее отраженный свет наполнил пещеру, и по стенам заходили причудливые тени. В этот же момент один из филени появился у входа и сказал что–то Аретенону своим тонким пронзительным голосом. Тог издал громкий крик радости — точно так же кричали предки Аретенона на поле битвы, — затем его мысли ворвались в ум Эриса.

— Земля! Они нашли землю — целый новый континент, который ждет нас!

Эрис почувствовал, как чувства торжества и победы переполняют его.

Перед ним лежала ясная дорога в будущее — новая, славная дорога, по которой пойдут их дети, осваивая мир и все его секреты. То, что видел Теродимус, наконец отчетливой и блестящей картиной встало перед ним.

Он потянулся мыслями к Джерил, чтобы она могла разделить его радость, и почувствовал ее рядом. Наклонившись к ней в темноте, он ощутил, что она все еще смотрит в глубь пещеры, как будто не слыхала чудесной новости, и не может оторвать глаз от загадочного свечения.

Из ночи пришел грохот запоздалого грома, рассыпавшийся по небу. Эрис почувствовал, как тело Джерил дрожит, и послал ей свои мысли, чтобы утешить ее.

— Это же просто гром, — мягко произнес он, — чего тут бояться?

— Я не знаю, — ответила Джерил. — Я боюсь — но не из–за грома. О Эрис, мы сделали чудесную вещь, и я бы так хотела, чтобы Теродимус был сейчас с нами и видел это. Но куда она в конце концов приведет — эта новая дорога?

Из прошлого выплыли вдруг слова, сказанные когда–то Аретеноном. Она вспомнила их давнюю прогулку вдоль берега реки, когда он говорил о своих надеждах. Он сказал тогда: «Ничто, чему мы можем научиться у природы, не будет таить такой огромной опасности, какая таится в наших собственных умах». Слова эти, казалось, дразнили ее и отбрасывали тень на золотое грядущее, но почему — она не могла этого объяснить.

Может быть, потому, что из всех рас во Вселенной только ее народ достиг следующего перекрестка дорог, минуя предыдущий. Теперь они вновь должны пройти по дороге, которую пропустили вначале, и лицом к лицу столкнуться с угрозой, ждущей в конце пути, — угрозой, которой на этот раз им не удастся избежать.

В темноте перед ней слабое свечение распадающихся ядер прожигало скальную твердь. Едва различимое, вот так же оно будет светить и тогда, когда Джерил и Эрис давно превратятся в прах. Оно станет лишь немного слабее, когда цивилизация, которую они строят, наконец раскроет его секреты.

АБСОЛЮТНОЕ ПРЕВОСХОДСТВО.

Обращаясь к высокому суду с этим заявлением (которое я делаю совершенно добровольно), я хотел бы подчеркнуть со всей определенностью, что отнюдь не пытаюсь снискать сочувствие или как–то смягчить приговор. Я пишу эти строки, чтобы опровергнуть лживые сообщения, опубликованные в тех газетах, которые мне разрешено просматривать, и переданные по тюремному радио. Они рисуют в ложном свете истинную причину нашего поражения, и как главнокомандующий вооруженными силами системы во второй половине кампании вплоть до прекращения военных действий я считаю своим долгом заявить протест против клеветы и необоснованных обвинений в адрес тех, кто служил под моим началом.

Надеюсь также, что мое заявление объяснит, почему я уже дважды обращался к суду с прошением, и побудит удовлетворить мою просьбу, ибо я не усматриваю каких–либо поводов для отказа.

Основная причина нашего поражения проста. Несмотря на многочисленные уверения в обратном, мы потерпели поражение не из–за недостаточной храбрости наших солдат или неудачных действий флота. Мы потерпели поражение по одной–единственной причине: наука у нас находилась на более высоком уровне развития, чем у нашего противника. Повторяю, нам нанесла поражение отсталость науки нашего противника.

В начале войны ни у кого из нас не было сомнений в том, что окончательная победа будет за нами. Объединенные флоты наших союзников по численности и вооружению превосходили все, что враг мог выставить против нас, и во всех областях военной науки преимущество было на нашей стороне.

Мы были уверены, что такое же превосходство нам удастся поддерживать и впредь. Увы! Как показали последующие события, наша уверенность не имела под собой ни малейших оснований.

В начале войны на вооружении нашего флота находились дальнодействующие самонаводящиеся торпеды, управляемые шаровые молнии и различные модификации лучей Клайдона. Это было штатным оружием всех кораблей нашего космического флота, и, хотя враг располагал такими же средствами поражения, его установки по мощности, как правило, уступали нашим. Кроме того, в состав наших вооруженных сил входил научно–исследовательский центр, превосходивший по своим масштабам аналогичную организацию нашего противника, и мы уповали на то, что его высокий научный потенциал позволит нам сохранить начальное преимущество.

Кампания развивалась по разработанному нами плану вплоть до Битвы Пяти Солнц. Мы, разумеется, одержали тогда победу, но противник оказался сильнее, чем можно было ожидать. Стало ясно, что окончательная победа будет не столь легкой и быстрой, как мы рассчитывали. Для обсуждения нашей стратегии на будущее было созвано совещание представителей высшего командования.

На нем впервые за время войны присутствовал профессор адмирал Норден, новый начальник научно–исследовательского центра, назначенный на этот пост после смерти нашего выдающегося ученого Малвара. Эффективностью и мощью нашего оружия мы в большей мере, чем чему–нибудь или кому–нибудь другому, обязаны Малвару. Его смерть была для нас тяжелой потерей, но никто не сомневался в выдающихся достоинствах его преемника, хотя многие из нас считали неразумным назначение теоретика на пост, имеющий первостепенное значение для наших вооруженных сил. Но все наши возражения были отклонены.

Я хорошо помню, какое впечатление произвело выступление Нордена на том совещании. Военные советники были в затруднении и, как обычно, обратились за помощью к ученым. Можно ли усовершенствовать существующие типы оружия, спросили они, чтобы еще более увеличить достигнутое ныне военное превосходство?

Ответ Нордена был совершенно неожиданным. Малвару часто задавали такой вопрос, и он всегда делал то, что его просили.

– Честно говоря, джентльмены, – заявил Норден, – сомневаюсь, чтобы дальнейшее усовершенствование привело к желаемым результатам. Существующие типы оружия доведены практически до совершенства. Я далек от мысли критиковать моего предшественника или великолепную работу, проделанную научно–исследовательским центром на протяжении жизни нескольких последних поколений, но хотел бы, чтобы вы осознали: за последние сто лет никаких существенных изменений в нашем вооружении не происходило. Боюсь, что такое стало возможным лишь вследствие традиции, не лишенной консерватизма. В течение слишком долгого времени научно–исследовательский центр, вместо того чтобы разрабатывать новые виды вооружения, занимался усовершенствованием старых образцов оружия. К счастью для нас, наш противник до сих пор поступал столь же неразумно, однако мы не можем надеяться на то, что так будет продолжаться вечно.

Слова Нордена возымели свое действие, на что он, несомненно, рассчитывал, и адмирал принялся развивать достигнутый успех.

– Нам просто необходимы новые, никогда ранее не применявшиеся виды оружия. Они могут и должны быть созданы. Это потребует времени. Вступив в должность, я отправил в отставку ряд ученых преклонного возраста, назначив вместо них способных молодых людей, и приказал приступить к исследованиям в нескольких новых областях, которые представляются весьма многообещающими. Я верю, что принятые мной меры возымеют должное действие и произведут подлинный переворот в военном деле.

Мы отнеслись к выступлению Нордена довольно скептически. Нас насторожили напыщенные нотки в его голосе. Многие заподозрили Нордена в непомерном честолюбии. Тогда мы еще не знали о его обыкновении сообщать лишь о том, что находится в стадии окончательной доводки («у нас в лаборатории», как любил говаривать Норден).

Но не прошло и месяца, как Норден доказал всем скептикам, что не бросает слов на ветер: он продемонстрировал Сферу Аннигиляции, приводившую к полному распаду вещества в радиусе нескольких сот метров. Завороженные мощью нового оружия, мы упустили из виду один его весьма существенный недостаток: Сфера Аннигиляции действительно была сферой и поэтому в момент возникновения разрушала и весьма сложную пусковую установку, находившуюся в ее центре. Ее нельзя было использовать на космических кораблях с экипажем на борту. Носителями Сферы Аннигиляции могли быть только управляемые ракеты, и мы приступили к развертыванию обширной и дорогостоящей программы по переделке всех самонаводящихся торпед под новое оружие. Все наступательные операции были на время приостановлены.

Теперь ни у кого не осталось сомнений в том, что, приняв подобное решение, мы совершили первую ошибку. Я по–прежнему склонен считать ее вполне естественной, поскольку нам тогда казалось, что имеющееся у нас оружие не сегодня–завтра окажется безнадежно устаревшим и мы заранее смотрели на него как на примитивное и архаическое. Никто из нас не был в состоянии оценить грандиозность поставленной задачи и время, которое пройдет, прежде чем новое сверхоружие появится на поле битвы. Ведь ничего подобного за последние сто лет не происходило, и у нас не было нужного опыта, которым мы могли бы руководствоваться.

Переделка самонаводящихся торпед существующего образца оказалась задачей гораздо более трудной, чем предполагалось. Пришлось разработать торпеды нового типа, поскольку стандартный образец был слишком мал и не годился в качестве носителя. Увеличение габаритов торпед повлекло за собой увеличение тоннажа космических кораблей, но мы были готовы и на такие жертвы. Шесть месяцев спустя тяжелые корабли нашего флота были оснащены Сферой Аннигиляции. Учебные маневры и испытания показали, что тактико–технические данные нового оружия удовлетворительны, и мы решили при случае применить его. Нордена стали на все лады превозносить как творца грядущей победы, и он в несколько завуалированной форме пообещал удивить всех еще более впечатляющим оружием.

Между тем произошли два неожиданных события. Во время тренировочного полета бесследно исчез один из наших космических линкоров. Как показало расследование, радар дальнего обзора мог привести в действие Сферу Аннигиляции сразу же после запуска самонаводящейся торпеды с борта корабля. Переделка, понадобившаяся для устранения этого дефекта, была ничтожной, но начало очередной кампании пришлось перенести из–за нее на месяц. К тому же она вызвала резкое ухудшение отношений между личным составом космического флота и учеными. Мы уже были готовы приступить к ведению боевых операций, когда Норден объявил о том, что радиус поражающего действия Сферы удалось увеличить в десять раз. Вероятность поражения вражеского корабля возрастала при этом в тысячу раз.

Мы снова занялись модификацией установок, но на этот раз все считали, что игра стоит свеч. А тем временем наш противник, обескураженный внезапным прекращением всех наступательных операций с нашей стороны, нанес нам неожиданный удар. На наших кораблях к тому времени не было ни одной самонаводящейся торпеды, так как наши военные заводы прекратили их поставку, и нам пришлось отступить. Так мы потеряли системы Кирены и Флорана, а также планету–крепость Рамсондрон.

Утрата была не столь велика, сколь болезненна, так как захваченные противником системы были недружественными и управлять ими было трудно. Мы не сомневались, что в скором будущем нам удастся возместить все потери следует лишь запастись терпением и дождаться, когда к нам на вооружение поступит усовершенствованная модификация Сферы Аннигиляции.

Наши надежды сбылись лишь отчасти. Когда возобновились наступательные операции, то выяснилось, что мы располагаем меньшим количеством Сфер Аннигиляции, чем рассчитывали. Нехватка оружия была одной из причин нашего ограниченного успеха. Другая причина была более серьезной.

Пока мы оснащали максимально возможное число кораблей всесокрушающим оружием, противник лихорадочно строил свой военный флот. Его корабли были старого типа и оснащены старым оружием, но по численности флот противника к тому времени уже превосходил наш флот. С началом боевых действий мы нередко стали сталкиваться с ситуациями, когда численность противника оказывалась вдвое больше ожидаемой, что приводило к путанице при наведении автоматического оружия и более высоким потерям с нашей стороны. Наш противник также нес тяжелые потери, поскольку если Сфера Аннигиляции срабатывала, то полное уничтожение цели достигалось в ста случаях из ста, но перевес в нашу пользу был не настолько велик, как мы надеялись.

Кроме того, пока наши главные силы были прикованы к основному театру военных действий, противник предпринял дерзкое нападение на охранявшиеся малыми силами системы Эристона, Дурана, Карманидора и Фаранидона и захватил их. Враг теперь стоял всего лишь в пятидесяти световых годах от нашего дома.

На следующем заседании высшего командования было высказано немало взаимных обвинений. Особенно много упреков пришлось выслушать Нордену. В частности, адмирал флота Таксарис заявил, что, полагаясь слепо на якобы всесокрушающее оружие, мы стали теперь значительно слабее, чем прежде. По его мнению, нам следовало продолжать строительство кораблей обычного типа, чтобы сохранить наше численное превосходство.

Норден возмутился и назвал представителей флотского командования неблагодарными «сапожниками». Но я думаю, что в действительности он, как и все мы, был обеспокоен неожиданным развитием событий. В своем выступлении он намекнул на то, что существует средство, позволяющее в кратчайшие сроки изменить ситуацию в нашу пользу.

Теперь–то мы знаем, что научно–исследовательский центр на протяжении многих лет работал над созданием Анализатора боевой обстановки, но в ту пору он показался нам откровением, и совратить нас уже не стоило труда. К тому же аргументы Нордена, как всегда, были соблазнительно весомы. Какое значение может иметь двукратный численный перевес противника, вопрошал Норден, если боевая мощь наших кораблей возрастет вдвое или даже втрое? На протяжении десятилетий ограничивающим в военном деле был не механический, а биологический фактор: одиночному или даже коллективному разуму небольшой группы людей было не под силу уследить за всеми деталями быстро изменяющейся боевой обстановки в трехмерном пространстве. Математики, работавшие у Нордена, проанализировали некоторые военные действия, ставшие достоянием истории, и доказали, что даже в тех случаях, когда мы одерживали победу, боевая мощь наших кораблей из–за недостаточно эффективного управления использовалась менее чем на половину теоретического значения.

Анализатор боевой обстановки мог бы резко изменить ситуацию, заменив штабных офицеров электронными вычислительными машинами. Сама по себе идея была на нова, но до сих пор она относилась к разряду утопий. Многие из нас с трудом верили в ее осуществимость. Но когда мы провели с помощью Анализатора боевой обстановки несколько необычайно сложных штабных учений, нам не оставалось ничего другого, как уверовать.

Анализаторы было решено разместить на четырех самых тяжелых кораблях, с тем чтобы каждый из наших главных флотов располагал одним из них. Тут–то и началась неприятность, о которой мы узнали позже.

В Анализаторе было около миллиона электронных ламп. Для обслуживания его и работы на нем требовался персонал в пятьсот инженеров и техников.

Разместить такое количество народа на борту боевого космического корабля не было решительно никакой возможности, поэтому каждому из четырех кораблей с Анализаторами был придан вспомогательный корабль, на борту которого находился в свободные от вахты часы обслуживающий персонал.

Монтаж Анализатора также оказался трудоемкой операцией и продвигался медленно, но самоотверженными усилиями его удалось завершить за шесть месяцев.

Затем мы столкнулись с еще одной трудностью. Около пяти тысяч высококвалифицированных специалистов были отобраны для обслуживания Анализаторов и прошли интенсивную подготовку в Учебном центре технического состава. К концу седьмого месяца у 10 процентов слушателей врачи обнаружили нервное истощение, и только 40 процентов получили дипломы об окончании курсов.

И снова начались взаимные упреки и обвинения. Норден, разумеется, заявил, что научно–исследовательский центр не несет никакой ответственности, чем настроил против себя слушателей и профессорско–преподавательский состав Учебного центра. Наконец, было принято решение использовать лишь два из четырех Анализаторов, а остальные ввести в строй, когда будет укомплектован весь штат обслуживающего персонала. Времени у нас оставалось в обрез. Противник не прекращал активных наступательных действий, и дух его заметно поднялся.

Первый флот с Анализатором на борту флагмана получил приказ захватить временно оккупированную противником систему Эристона. По случайному стечению обстоятельств корабль, на борту которого находились свободные от вахты инженеры и техники, по дороге к Эристону подорвался на блуждающей мине. Обычный военный корабль при таком взрыве уцелел бы, но вспомогательный корабль с его незаменимым грузом был полностью разрушен.

Операцию по захвату Эристона пришлось отменить.

Вторая экспедиция поначалу протекала более успешно. Никто не сомневался, что Анализатор полностью оправдает надежды своих создателей и в первом же сражении враг понесет тяжелое поражение. Так и случилось. Враг отступил, оставив в наших руках Сафран, Лейкон и Гексанеракс. Но, должно быть, разведка противника обратила внимание на изменения в нашей тактике и необъяснимое присутствие вспомогательного корабля в центре наших боевых порядков. По–видимому, не прошло незамеченным и то обстоятельство, что во время первого похода в составе нашего флота также находился вспомогательный корабль неизвестного назначения и после гибели его весь флот незамедлительно лег на обратный курс.

В следующем сражении противник, используя свое численное превосходство, предпринял массированную атаку на флагман и сопровождающий его безоружный вспомогательный корабль. Неся большие потери, противник сумел уничтожить наш флагман. Наш флот, по существу, был обезглавлен, так как вернуться к старым методам управления оказалось невозможным. Под сильным огнем противника мы отступили, оставив в его руках то, что успели отвоевать раньше, а также системы Лоримии, Исмарна, Берониса, Альфанидона и Сидснея.

Именно тогда адмирал флота Таксарис выразил свое неодобрение адмиралу Нордену, покончив жизнь самоубийством, и я принял верховное командование.

Ситуация была серьезной, больше того – было от чего прийти в ярость.

С тупым упорством и полным отсутствием воображения враг продолжал одерживать победу за победой со своим старомодным и неэффективным космическим флотом, по численности уже намного превосходившим наш флот.

Горько было сознавать, что если бы мы продолжали строить корабли старых типов, а не гнались за созданием нового оружия, то находились бы сейчас в более выгодном положении. На многочисленных совещаниях высшего командования Норден неизменно отстаивал ученых, которых многие считали виновниками всех бед. Трудность состояла в том, что Норден всегда досконально обосновывал каждое из своих утверждений. Какое бы несчастье ни произошло, у него всегда находились вполне удовлетворительные объяснения.

Мы зашли так далеко, что даже не могли повернуть назад – поиск всесокрушающего оружия необходимо было продолжать. Сначала оно было своего рода роскошью, способной приблизить окончательную победу. Теперь оно стало необходимым, если мы вообще намеревались выиграть эту войну.

Мы, представители высшего командования, стояли за переход к обороне.

Норден также ратовал за переход к обороне. Он был преисполнен решимости восстановить свой престиж и авторитет научно–исследовательского центра. Но мы уже дважды испытали разочарование и не хотели повторять ту же ошибку еще раз. Никто не сомневался, что двадцать тысяч ученых, работающих у Нордена, в состоянии разработать новые виды оружия, но никто из нас по был однозначно уверен, что именно так оно и будет на самом деле.

Но мы жестоко заблуждались. Последний вариант сверхоружия превосходил все доступное человеческому воображению. Трудно было поверить в то, что такое оружие вообще существует. Оно носило невинное, ничего не говорящее название Экспоненциального Поля, не раскрывавшее таившихся в нем реальных возможностей. Кто–то из работавших у Нордена математиков открыл Экспоненциальное Поле во время чисто теоретического исследования свойств пространства. Ко всеобщему удивлению оказалось, что полученные результаты физически реализуемы.

Объяснить непосвященному принцип действия Экспоненциального Поля очень трудно. На языке, доступным специалисту, этот принцип формулируется так: «Создание особого (экспоненциального) состояния пространства, в котором расстояние, конечное в обычном (линейном) пространстве, может стать бесконечным в псевдопространстве». Норден привел аналогию, которая многим из нас прояснила суть дела. Представьте себе плоский диск из резины. Этот диск соответствует области обычного пространства. Потянем диск за центр и удалим центр в бесконечность. Окружность, ограничивающая диск, останется при этом неизменной, а его «диаметр» возрастет до бесконечности. Нечто подобное и проделывает генератор Экспоненциального Поля с окружающим пространством.

Предположим, например, что корабль, на борту которого находится такой генератор, со всех сторон окружен вражескими кораблями. Стоит включить Поле, и каждому из вражеских кораблей покажется, что наш корабль и корабли, находящиеся по другую сторону от нашего корабля, исчезли, обратившись в ничто. При этом граница круга останется прежней, только путешествие к центру круга потребует бесконечного времени, так как по мере приближения к центру все расстояния будут возрастать из–за изменившейся метрики пространства.

Экспоненциальное Поле было невероятно, фантастично, но чрезвычайно полезно для нас. Корабль с генератором Экспоненциального Поля на борту был недосягаем для противника. Его мог окружить вражеский флот, но он все равно оставался вне всякой опасности, как если бы противник находился на другом конце Вселенной. Правда, боевое применение Экспоненциального Поля наталкивалось на определенные трудности: не выключив генератор Поля, наш корабль не мог вести огонь по противнику. Тем не менее Экспоненциальное Поле обеспечивало нам важное преимущество не только в обороне, но и в наступлении: корабль с генератором Поля на борту мог скрытно приблизиться к неприятельскому флоту и совершенно неожиданно для противника оказаться среди его боевых порядков.

На этот раз нам казалось, что новое оружие лишено серьезных изъянов.

Вряд ли нужно говорить о том, что, прежде чем принять Экспоненциальное Поле на вооружение, мы тщательно обсудили все доводы за и против. К счастью, необходимое оборудование было исключительно простым, и для обслуживания его не требовалось многочисленного персонала. После продолжительных дебатов было решено запустить новое оружие в производство.

Нам приходилось поторапливаться, ибо события развивались не в нашу пользу.

К тому времени мы потеряли почти все, что нам удалось завоевать когда–то, и вражеские силы совершили несколько рейдов в нашу собственную солнечную систему.

Была поставлена стратегическая задача: любой ценой продержаться и выиграть время, необходимое для перевооружения флота и производства новой военной техники. Для боевого применения Поля необходимо было обнаружить противника, определить курс для перехвата его и включить генератор Поля с заданным упреждением. К моменту срабатывания генератора Поля, если бортовой компьютер выдал правильные расчетные данные, корабль–носитель должен был находиться в глубине боевых порядков противника, нанести ему удар, тяжесть которого усугубило бы неизбежное замешательство, и в случае необходимости лечь на обратный курс и благополучно вернуться назад.

Первые же учения дали удовлетворительные результаты. Оборудование казалось абсолютно надежным. Были произведены многочисленные учебные атаки, и экипажи наших кораблей в совершенстве овладели новой техникой. Я принимал участие в одном из испытательных полетов и хорошо помню странное ощущение, возникшее у меня при включении генератора. Корабли, шедшие рядом в боевом ордере, внезапно как бы оказались на поверхности быстро расширяющегося мыльного пузыря. Какой–то миг – и они скрылись из виду.

Вслед за кораблями исчезли и звезды, но Галактика смутно угадывалась по слабым пучкам света вокруг корабля. В действительности радиус нашего псевдопространства не обращался в бесконечность, а достигал лишь нескольких сотен световых лет, поэтому при включении Экспоненциального Поля расстояния до наиболее далеких звезд увеличивались незначительно.

Ближайшие же звезды исчезали из виду.

Учебные маневры пришлось преждевременно прервать из–за нескончаемых мелких неисправностей в различных узлах установки, главным образом в цепях связи. Неполадки доставляли нам массу хлопот и неприятностей, но не были сколько–нибудь существенными, хотя для устранения их было решено вернуться на базу.

К тому времени стало очевидным, что противник намеревается нанести решающий удар по планете–крепости Нтоп, расположенной у самых границ нашей солнечной системы. Нашему флоту пришлось покинуть базу и отправиться на сближение с противником, так и не устранив множество неисправностей.

Противник, вероятно, решил, что мы овладели секретом невидимости (в каком–то смысле так оно и было): наши корабли возникали совершенно неожиданно из «ничего» и наносили врагу ощутимый урон. Однако достигнутый нами успех оказался временным. Вскоре произошло нечто совершенно непонятное и необъяснимое.

Когда начались неприятности, я командовал флагманом нашего флота, космическим кораблем «Гиркания». Корабли в составе флота действовали к режиме свободного поиска: каждый должен был найти и поразить свои цели.

Наши локаторы обнаружили скопление противника на средней дистанции.

Офицеры наведения измерили с высокой точностью расстояние до цели. Мы проложили курс и включили генератор.

Экспоненциальное Поле возникло в тот момент, когда мы должны были оказаться в самом центре группировки противника. К нашему ужасу, придя в заданную точку, мы оказались в обычном пространстве на расстоянии многих сотен миль от противника: когда мы обнаружили противника, противник обнаружил нас. Мы отступили и повторили маневр. На этот раз мы оказались так далеко от противника, что он обнаружил нас первым.

Всем стало ясно, что мы допустили где–то серьезный просчет. Нарушив радиомолчание, мы попытались установить связь с другими кораблями нашего флота, чтобы узнать, не испытывают ли они аналогичного затруднения. И снова нас подстерегала неудача, на этот раз совершенно необъяснимая, так как все приборы связи работали бесперебойно. Оставалось лишь предположить, хотя такое предположение выходило за рамки разумного, что все остальные корабли нашего флота уничтожены противником.

Не буду описывать, как рассеянные в космическом пространстве корабли нашего флота по одному возвратились на базу. Скажу только, что, хотя потери были невелики, личный состав был полностью деморализован. Почти все корабли потеряли связь друг с другом, обнаружилось, что их локаторы позволяют определять дистанцию до цели лишь с колоссальными, необъяснимыми ошибками. Стало ясно, что столь сильные возмущения вызваны Экспоненциальным Полем, хотя возникали они лишь после его выключения.

Объяснение пришло слишком поздно, поэтому проку от него было не много. И то, что Норден в конце концов все же потерпел поражение, было слабым утещением за проигрыш в войне. Как я уже объяснял, генераторы Поля вызывали деформацию пространства в радиальном направлении: по мере приближения к центру искусственной псевдосферы расстояния возрастали. При выключении Поля пространство возвращалось в исходное состояние.

Но не совсем. Полностью восстановить исходное состояние было невозможно. Включение и выключение Поля было эквивалентно растяжению и сжатию корабля–носителя, но вследствие эффекта гистерезиса начальное условие из–за наводок, электрических зарядов и перемещений масс на борту корабля при включении Поля оказывалось невоспроизводимым. Все эти отклонения и искажения накапливались, и, хотя они по величине редко превосходили долю процента, их было вполне достаточно, чтобы нарушить тонкую регулировку радиолокационной аппаратуры и средств связи. Обнаружить изменения на каком–нибудь отдельном корабле не представлялось возможным.

Остаточные «деформации» проявлялись лишь при сравнении оборудования одного корабля с аналогичным оборудованием другого корабля или при попытке войти в связь с другим кораблем.

Непредсказуемые изменения в жизненно важных узлах кораблей породили неописуемый хаос и неразбериху. Все модули и компоненты утратили взаимозаменяемость: нормальное функционирование любого узла на борту одного корабля отнюдь не гарантировало его безотказность на борту другого.

Нарушилась взаимозаменяемость даже болтов и гаек. Определить местоположение своего корабля или координаты цели стало решительно невозможно. Будь у нас хоть немного времени, мы непременно справились бы со всеми этими трудностями, но неприятельские корабли уже тысячами шли на нас, атакуя оружием, которое казалось устаревшим на несколько веков по сравнению с нашим сверхсовременным вооружением. Наш доблестный флот, мощь которого была подорвана нашей собственной наукой, сражался из последних сил, но был вынужден отступить под ударами превосходящего по численности противника и сдаться на милость победителя. Корабли, оснащенные генераторами Поля, оставались по–прежнему недосягаемыми для противника, но как боевые единицы они не представляли никакой ценности. Каждый раз, когда они включали генератор, чтобы скрыться от противника, остаточная деформация оборудования возрастала еще больше. Через месяц все было кончено.

Такова подлинная история нашего поражения. Я изложил ее без прикрас, отнюдь не стремясь снискать сочувствие и склонить в свою пользу членов высокого суда. Мое заявление, как уже говорилось, я прошу рассматривать как протест против вздорных и безосновательных обвинений, выдвигаемых несведущими людьми против тех, кто служил под моим началом, и как попытку указать истинного виновника постигших нас неудач.

Наконец, я прошу рассматривать мое заявление как покорнейшую просьбу.

Как явствует из вышеизложенного, моя просьба продиктована весьма вескими соображениями, и я надеюсь, будет удовлетворена высоким судом.

Достопочтенные судьи, разумеется, понимают, что условия, в которых мы находимся, и неусыпный надзор днем и ночью действуют угнетающе. Однако я на это не жалуюсь, равно как не сетую и на тесноту, вынудившую разместить нас по двое в камере.

Но я снимаю с себя всякую ответственность, если и впредь мне придется находиться в одной камере с профессором Норденом, бывшим начальником научно–исследовательского центра вверенных мне вооруженных сил.

«И ЕСЛИ Я, ЗЕМЛЯ, ТЕБЯ ЗАБУДУ…».

Когда Марвину исполнилось десять лет. Отец повел его длинными гулкими коридорами, что забирались все выше и выше через горизонты Управления и Энергопитания, и вот они поднялись на самый верхний уровень, в царство быстрорастущей зелени Питомных Земель. Марвину тут нравилось – было занятно видеть, как длинные хрупкие стебли чуть ли не на глазах жадно ползут вверх навстречу солнечному свету, который сеется сквозь пластиковые купола. Здесь все пахло жизнью, и этот дух будил в его сердце неизъяснимое томление – так непохож он был на прохладный сухой воздух жилых горизонтов, очищенный от всех запахов, кроме слабого привкуса озона. Ему очень не хотелось уходить, однако Отец повел его дальше. Они дошли до портала Обсерватории – в ней Марвин еще не бывал, – но и тут не остановились, и возбуждение волной накатило на Марвина, потому что он понял: цель у них может быть только одна. Первый раз в жизни ему предстояло выйти во Внешний Мир.

В огромном зале обслуживания он увидел с десяток самых разных вездеходов, все на широких баллонах и с герметичными кабинами. Отца, судя по всему, ждали: их сразу же провели к маленькому «разведчику», что стоял наготове перед массивной овальной дверью шлюзовой камеры. Пока Отец включал двигатель и проверял датчики, Марвин устроился в тесной кабинке и замер от нетерпения. Дверь шлюза скользнула в сторону, пропустила их и вернулась на место; рев мощных воздушных насосов постепенно сошел на нет, давление упало до нуля. Вспыхнуло табло «Вакуум», створки наружных дверей разошлись, и Марвину открылась поверхность, на которую ему еще не доводилось ступать.

Он, конечно, видел ее на фотографиях и сотни раз смотрел по телевизору. Но теперь она расстилалась во весь окоем, горела под неистовым солнцем, которое медленно–медленно ползло по черному–черному небу. Отвернувшись от его слепящего блеска, Марвин поглядел на запад – и увидел звезды. О них он слышал, но поверить в них до конца так и не мог. Он долго не сводил с них глаз, дивясь, что они, такие крохотные, так ярко горят. Они прокалывали небосвод иглами недвижных огоньков, и ему вдруг пришел на память стишок, вычитанный когда–то в одной из отцовских книжек:

Ты мигай, звезда ночная!

Где ты, кто ты – я не знаю.[20].

Ну, уж он–то знал, что такое звезда, а тот, кто задавался такими вопросами, был, верно, очень глупым. И потом, что значит «мигай»? С одного взгляда было понятно, что звезды горят ровным немигающим светом. Он перестал ломать голову над этой загадкой и обратился к тому, что их окружало.

Делая около ста миль в час, они неслись по плоской долине, вздымая за собой громадными баллонами фонтанчики пыли. О Колонии уже ничто не напоминало: за те несколько минут, что он глядел на звезды, ее купола и радиомачты провалились за горизонт. Зато появились другие признаки присутствия человека. Примерно за милю по курсу Марвин заметил необычные сооружения, которые теснились вокруг наземного корпуса шахты; из приземистой трубы время от времени вырывались и мгновенно таяли клубы пара.

Минута – и шахта осталась позади. Отец гнал вездеход так, что захватывало дух, сноровисто и отчаянно, словно–неожиданное для ребенка сравнение – хотел от чего–то спастись. Через несколько минут они достигли края плато, на котором находилась Колония. Поверхность внезапно обрывалась из–под колес головокружительным спуском, и конец его терялся в тени. Впереди, насколько хватал глаз, раскинулась беспорядочная пустыня кратеров, горных цепей и провалов. Под лучами низкого солнца гребни и пики горели в море мрака огненными островами, а над ними все тем же пристальным светом сияли звезды.

Пути вниз не могло быть – и однако он был. Марвин стиснул зубы, когда «разведчик» перевалил через гребень плато и начался долгий спуск. Но тут он различил еле заметную колею, уходящую вниз по склону, и ему полегчало. Они, похоже, были не первыми, кто здесь спускался.

Они пересекли теневую черту, солнце скрылось за краем плато – и пала ночь. Зажегся парный прожектор, бледно–голубые полосы света заплясали на скалах по курсу, и уже не нужно было глядеть на спидометр, чтобы узнать скорость. Так они ехали долгие часы, огибая подножия гор, которые своими острыми вершинами, казалось, прочесывают звезды, пересекая долины и время от времени на считаные минуты выныривая из тьмы под солнце, когда взбирались на перевал.

И вот справа, вся в складках, легла припорошенная пылью равнина, а слева, вознося – милю за милей – неприступные бастионы уступов, стеной встала горная цепь, уходящая в дальнюю даль до самой границы обозримого мира, за которой исчезали ее вершины. Ничто не говорило о том, что здесь когда–либо бывал человек, если не считать остова разбитой ракеты да пирамидки камней рядом, увенчанной крестом из металла.

Марвин решил, что горам не будет конца, но миновали часы, и гряда завершилась последней вздыбленной кручей, которая отвесно восставала из нагромождения невысоких холмов. Они съехали на гладкую равнину, исполинской дугой забиравшую к далекому горному краю, и до Марвина постепенно дошло, что с ландшафтом начинает твориться что–то непонятное.

Холмы справа застили солнце, и в открывшейся перед ними долине должна была бы царить непроглядная тьма. Однако долину омывало холодным бледным сиянием, что лилось из–за скал, под которыми они теперь проезжали. Но вот они выскочили на равнину, и источник света возник перед ними во всем своем великолепии.

Двигатели смолкли, в кабинке стало совсем тихо, только еле–еле посвистывал кислородный баллон да изредка потрескивал, отдавая тепло, металлический корпус машины. Ибо ничуть не грел величественный серебряный полумесяц, что висел низко над горизонтом и заливал всю поверхность жемчужным сиянием. Это сияние ослепляло, и прошли минуты, прежде чем Марвин наконец заставил себя поднять глаза и в упор посмотреть на весь этот блеск. Мало–помалу он различил и очертания континентов, и зыбкий ореол атмосферы, и белые острова облаков. А отсвет солнца на ледовых полярных шапках можно было разглядеть даже на таком расстоянии.

Прекрасна была планета, и ее зов достиг его сердца через бездну пространства. Там, на этом сияющем полумесяце, крылись все чудеса, какие ему не довелось пережить, – краски закатного неба, жалобы моря в шорохе гальки, дробь и шелест дождей, неспешная благодать снегопада. Все это и многое другое принадлежало ему по праву рождения, но он знал про них только из книг и старых звукозаписей, и эта мысль отозвалась в нем горькой болью изгнания.

Почему им нельзя вернуться? Планета выглядела такой мирной и тихой под текучим облачным одеялом. Но когда его глаза притерпелись к ослепительному блеску, Марвин увидел, что та часть диска, которой полагалось пребывать во мраке, слабо лучится зловещим мертвенным светом, – и вспомнил. Он смотрел на погребальный костер человечества – на радиоактивное пепелище Армагеддон[21]. Между ними лежали четверть миллиона миль, но все еще можно было видеть тление атомного распада, это вечное напоминание о гибельном прошлом. Пройдут века и века, прежде чем смертоносное свечение угаснет на окаменелой земле и жизнь сможет вернуться и заполнить собою этот пустой безмолвный мир.

И вот Отец заговорил. Он рассказывал Марвину о том, что до той минуты значило для мальчика не больше, чем слышанные в раннем детстве волшебные сказки. Многое было выше его разумения – он не умел и не мог вообразить сияющую многоцветную радугу жизни на планете, которую никогда не видел. Не мог он постигнуть и природу тех сил, что в конце концов ее уничтожили, так что на всем свете осталась одна лишь Колония, да и та уцелела только потому, что была на отшибе. Но агонию тех последних дней, когда в Колонии наконец осознали, что никогда уже не сверкнет среди звезд выхлопное пламя грузовой ракеты, доставившей подарки из дома. Эту агонию он был способен прочувствовать. Одна за другой умолкли радиостанции; померкли и угасли на затененной стороне планеты огни городов; и люди остались в одиночестве, какое до тех пор было неведомо человеку, и будущее всей расы легло им на плечи.

А потом пошли годы отчаяния, долгая битва за выживание в этом чуждом и лютом мире. Они победили, но победа была ненадежной: крохотный оазис жизни оградил себя от самого страшного, чем грозил Космос, однако без цели, без будущего, ради которого стоило бороться, Колония утратила бы волю к жизни, и тогда ее не спасли бы никакие машины, ни наука, ни опыт и сноровка колонистов.

Только теперь до Марвина дошел смысл их паломничества. Сам он не пройдет берегами рек потерянного и канувшего в легенду мира, не услышит раскатов грома над мягко круглящимися его холмами. Но когда–нибудь – кто знает когда? – потомки его потомков возвратятся, чтобы вступить во владение своим наследием. Дожди и ветра соберут отраву с выжженных земель, снесут ее в океан, и там, в бездне морской, она лишится своей губительной силы и не сможет вредить жизни. Тогда огромные корабли, терпеливо ждущие своего часа здесь, на пыльных безмолвных равнинах, снова поднимутся в космос и направят полет к родному дому.

Так вот она, заветная мечта; придет время – Марвин познал это в единый миг озарения – и он передаст ее своему собственному сыну, здесь, на этом самом месте, где за спиной высятся горы, а лицо омывает серебристым сиянием.

Марвин не оглянулся ни разу, когда они тронулись в обратный путь. Видеть, как ледяной блеск Земли постепенно истаивает на окружающих скалах, было ему не под силу – ведь он возвращался к своему народу, чтобы разделить со всеми их долгое изгнание.

ВСЕ ВРЕМЯ МИРА.

Когда в дверь негромко постучали, Роберт Эштон быстрым автоматическим движением обвел взглядом комнату. Ее скучноватая респектабельность удовлетворяла его самого и должна была успокоить любого посетителя. У него не было причин ждать визита полиции, но и рисковать тоже не стоило.

— Войдите, — отозвался он, сделав лишь краткую паузу, чтобы схватить с полки «Диалоги» Платона. Возможно, жест этот и выглядел несколько показным, но клиентов всегда впечатлял.

Дверь медленно открылась. Эштон сосредоточенно читал, не потрудившись взглянуть на гостя. Сердце его забилось чуть чаще, а грудь слегка стеснило от возбуждения. Разумеется, это не детектив из полиции — Эштона успели бы предупредить. Но все же явившийся без приглашения гость был для него явлением неожиданным и потому потенциально опасным.

Эштон отложил книгу, взглянул в сторону двери и равнодушно бросил:

— Чем могу быть полезен?

Вставать он не стал; подобная вежливость осталась в прошлом, которое он похоронил. Кроме того, у двери стояла женщина, а в кругах, где он ныне вращался, женщинам полагалось дарить драгоценности, наряды и деньги — но не уважение.

Но все же в гостье оказалось нечто такое, что заставило его медленно подняться. Дело было не только в ее красоте, но и исходящей от нее спокойной и небрежной властности, отличающей ее от привычных ему расфуфыренных потаскушек. Невозмутимый и оценивающий взгляд говорил об уме, который, как предположил Эштон, не уступал его собственному.

Он даже не догадывался, насколько недооценивал ее.

— Мистер Эштон, — начала посетительница, — давайте не терять время зря. Я знаю, кто вы такой, и у меня есть для вас работа. А вот мои рекомендации.

Она открыла большую модную сумочку и извлекла толстую пачку банкнот.

— Можете считать это образцом, — сказала она.

Эштон поймал небрежно брошенную пачку. Такой крупной суммы он никогда в жизни не держал в руках — не меньше сотни пятерок, все новенькие и с последовательными серийными номерами. Он ощупал бумагу кончиками пальцев. Если они и фальшивые, то сделаны настолько качественно, что разница не имеет практического значения.

Он провел большим пальцем по обрезу пачки, словно нащупывая крапленую карту в колоде, и задумчиво проговорил:

— Мне хотелось бы знать, откуда они у вас. Если деньги не фальшивые, то они могут оказаться «горячими», и мне будет трудно их сбыть.

— Деньги настоящие. Совсем недавно они находились в Британском банке. Но если они вам не нужны, бросьте их в огонь. Я дала вам их просто в доказательство серьезности моих намерений.

— Продолжайте. — Он указал на единственный стул и уселся на край стола.

— Я готова заплатить вам любую сумму, если вы раздобудете эти предметы и доставите их в оговоренное место и время. Более того, я гарантирую, что, совершая кражу, вы не будете подвергаться опасности.

Эштон просмотрел список и вздохнул. Женщина явно сумасшедшая. Жаль, если это окажется просто шуткой. Денег у нее явно куры не клюют.

— Я заметил, — мягко произнес он, — что все эти экспонаты находятся в Британском музее и что большая их часть буквально бесценна. Под этим я подразумеваю, что их нельзя ни купить, ни продать.

— Я не собираюсь их продавать. Я коллекционер.

— Похоже на то. И сколько вы готовы заплатить за все?

— Назовите сумму сами.

Наступило недолгое молчание. Эштон оценивал свои возможности. Он гордился своей работой как профессионал, но есть некоторые пределы, переступить которые не помогут никакие деньги. Но все же интересно проверить, какую сумму она согласится выложить. Эштон снова взглянул на список.

— Полагаю, миллион станет вполне разумной ценой за подобную услугу, — иронично предположил он.

— Кажется, вы не принимаете меня всерьез. С вашими связями вы сможете сбыть и такое.

Что–то, сверкнув, мелькнуло в воздухе. Эштон поймал ожерелье на лету и не смог подавить вздох изумления. Между его пальцами переливалось целое состояние. Бриллиант в центре ожерелья был огромен — наверное, он держал сейчас одну из всемирно известных драгоценностей.

Гостья проявила полное безразличие, когда ожерелье скользнуло в его карман. Эштон был потрясен; теперь он знал, что она не играет. Для нее эта сказочная драгоценность стоила не больше куска сахара. То было безумие в невообразимой степени.

— Допустим, деньги у вас есть, — сказал Эштон. — Но как по–вашему, возможно ли физически сделать то, что вы просите? Можно украсть один предмет из списка, но через пару часов в музее будет не протолкаться из–за полиции.

Имея в кармане состояние, он мог позволить себе откровенность. К тому же ему хотелось узнать больше о своей фантастической гостье.

Она улыбнулась — грустно, как умственно отсталому ребенку.

— А если я покажу, как это сделать, — негромко сказала она, — вы согласитесь?

— Да… за миллион.

— Вы не заметили ничего странного с тех пор, как я вошла? Стало очень тихо, правда?

Эштон прислушался. Господи, а ведь она права! В этой комнате никогда не было совершенно тихо, даже ночью. Над крышами гудел ветер; куда же он теперь пропал? Далекий уличный шум прекратился, а еще пять минут назад Эштон проклинал шум локомотивов на сортировочной площадке в конце улицы. С ними–то что случилось?

— Подойдите к окну.

Он подчинился и слегка дрожащими, несмотря на все попытки сохранить самообладание, пальцами отвел в сторону грязноватую кружевную занавеску. И расслабился. Улицы была совершенно пуста, как нередко случалось в это время, до полудня. Машины не ездили, отсюда и тишина. Но тут его взгляд скользнул вдоль ряда домов к сортировочной площадке.

Когда Эштон потрясенно застыл, его гостья рассмеялась:

— Расскажите, что вы видите, мистер Эштон.

Он медленно повернулся, успев за несколько секунд побледнеть, и сглотнул.

— Кто вы? — выдохнул он. — Колдунья?

— Не болтайте глупости. Есть гораздо более простое объяснение. Изменился не мир — а вы.

Эштон снова уставился на далекий локомотив, из трубы которого торчал застывший и словно ватный столб пара. Теперь до него дошло, что и облака в небе тоже замерли. Все вокруг приобрело противоестественную неподвижность моментальной фотографии или отчетливую нереальность сцены, высвеченной вспышкой молнии.

— Вы достаточно умны и способны понять, что происходит, даже если не сможете осознать, как это сделано. Шкала времени сейчас изменена: минута внешнего времени растянута до года в этой комнате.

Она снова открыла сумочку и достала предмет, похожий на браслет из какого–то серебристого металла с вмонтированными в него переключателями и колесиками настройки.

— Можете называть это личным генератором, — пояснила она. — Надев его на руку, вы станете неуязвимы. И сможете без помех войти в любое помещение и выйти из него — а также украсть все перечисленное в списке и принести мне вещи быстрее, чем охранники в музее успеют моргнуть. А завершив работу, сможете удалиться на несколько миль и уже потом выключить поле и шагнуть обратно в нормальный мир.

А теперь слушайте внимательно и делайте в точности так, как я скажу. Радиус поля около семи футов, поэтому держитесь как минимум на таком расстоянии от любого человека. Во–вторых, вы не должны выключать поле, пока не справитесь с заданием и не получите от меня деньги. Это самое важное . Я разработала такой план…

Ни один преступник за всю историю не обладал такой властью. Она пьянила.

— и все же Эштон гадал, сможет ли привыкнуть к ней. Он решил не терзаться поисками объяснений… по крайней мере до момента, когда дело будет сделано и он получит вознаграждение. А потом, может быть, он уедет из Англии и насладится честно заслуженным отдыхом.

Заказчица ушла за несколько минут до него, но когда он вышел на улицу, окружающее ничуть не изменилось. Впечатление оказалось нервирующим, хоть он был к нему подготовлен. Эштона охватило желание действовать быстрее, точно он подсознательно не верил, что такое продлится долго, и стремился завершить работу раньше, чем у надетой на руку штуковины кончится питание. Но такое, как его заверили, было невозможно.

На Хай–стрит он замедлил шаги, чтобы получше рассмотреть застывшие машины и парализованных пещеходов. Он был осторожен и, помня предупреждение, не приближался ни к кому настолько, чтобы человек оказался внутри поля генератора. Как смешно выглядят люди, когда их видишь лишенными грации движений и с полуоткрытыми в дурацкой гримасе ртами!

Работать с чьей–то помощью было против его правил, но некоторые части задания он просто не смог бы сделать самостоятельно. Кроме того, он сможет щедро расплатиться с помощником и даже не заметить потраченной суммы. Главной трудностью, как понял Эштон, будет найти подручного достаточно умного, чтобы тот не испугался — или настолько тупого, чтобы воспринимал все как должное. Эштон решил испробовать первый вариант.

Тони Марчетти жил неподалеку и так близко к полицейскому участку, что Эштон всегда считал: он перебарщивает с камуфляжем. Проходя мимо участка, Эштон заметил внутри дежурного сержанта и с трудом поборол искушение зайти и совместить дело с удовольствием. Но это можно отложить и на потом.

Когда он подошел к двери Тони, она открылась. Это было настолько нормальным явлением в мире, где ничто уже не было нормальным, что до Эштона не сразу дошла его значимость. Неужели генератор отказал? Он бросил быстрый взгляд на улицу и успокоился, увидев ставшую привычной картину.

— О, да это же Боб Эштон! — послышался знакомый голос. — Странно видеть тебя не дома в такую рань. И браслетик у тебя любопытный. Я думал, такой есть только у меня.

— Привет, Арам, — отозвался Эштон. — Похоже, происходит немало такого, о чем мы и не догадываемся. Ты уже завербовал Тони, или он еще свободен?

— Извини. Нам подвернулась одна работенка, и он некоторое время будет занят.

— Погоди, сам угадаю. Или Национальная галерея, или Тэйт.

Арам Албенкиан потеребил аккуратную бородку:

— Кто тебе сказал?

— Никто. Но ведь ты, в конце концов, самый жуликоватый дилер произведений искусства среди нашей братии, и я начинаю догадываться, что происходит. Кто дал тебе браслет и список товара, уж не высокая ли и весьма симпатичная брюнетка?

— Не знаю, почему я тебе это говорю, но ответ отрицательный. Это был мужчина.

Эштон на секунду удивился, потом пожал плечами:

— Сам мог бы догадаться, что она действует не в одиночку. Хотел бы я знать, кто за ней стоит.

— У тебя есть предположения? — настороженно поинтересовался Арам.

Эштон решил, что стоит рискнуть и выдать кое–какую информацию, чтобы проверить реакцию собеседника:

— Очевидно, что деньги их не интересуют, — этого добра у них предостаточно, а с такой штучкой они всегда при нужде раздобудут еще. Приходившая ко мне женщина сказала, что она коллекционер. Я принял это за шутку, но теперь вижу, что она говорила серьезно.

— Но почему на сцене появляемся мы? Что им мешает проделать эту работу самим?

— Может, они побаиваются. Или, возможно, им нужны наши… э–э… особые знания. Некоторые из пунктов моего списка очень хорошо защищены от кражи. Словом, по моей теории они агенты свихнувшегося миллионера.

Теория эта не стоила и гроша, и Эштон это знал. Но ему хотелось проверить, какие прорехи в ней Албенкиан попытается залатать.

— Мой дорогой Эштон, — нетерпеливо выпалил вор–искусствовед, поднимая руку и демонстрируя запястье. — А как ты объяснишь эту штучку? Я ничего не смыслю в науке, но даже я могу сказать, что она превосходит самые смелые мечты современных технарей. Отсюда можно вывести только одно заключение.

— Продолжай.

— Эти люди… откуда–то. А наш мир целеустремленно избавляют от сокровищ. Читал о ракетах и космических кораблях? Что ж, кто–то нас опередил.

Эштон не рассмеялся. Теория была не более фантастична, чем факты.

— Кто бы они ни были, — сказал он, — похоже, дело свое они знают очень хорошо. Я вот думаю, сколько команд они уже наняли? Возможно, в эту самую минуту кто–то чистит Лувр или Прадо. И еще до вечера мир ждет настоящее потрясение.

Они разошлись вполне дружески, так и не поделившись действительно важными подробностями своих заданий. У Эштона ненадолго появилось искушение перекупить Тони, но настраивать Арама против себя не было смысла. Стив Реган тоже подойдет. Правда, это означает, что придется прогуляться около мили, поскольку воспользоваться любым транспортом, разумеется, невозможно. Он умрет от старости, пока автобус доползет до следующей остановки. Эштон не имел представления, что случится, если он рискнет прокатиться на машине при включенном генераторе, но его предупредили, чтобы он не занимался подобными экспериментами.

Эштона изумило, что даже идиот со справкой, каким он считал Стива, настолько спокойно воспринял акселератор; выходит, стоит замолвить доброе словечко и в пользу комиксов, которые, наверное, были для Стива единственным чтивом. Услышав краткое и предельно упрощенное объяснение, Стив нацепил второй браслет, который, к удивлению Эштона, заказчица выдала ему без возражений. Затем они отправились на долгую прогулку к музею.

Эштон, или его клиент, подумал обо всем. По дороге воры отдохнули на скамейке в парке и подкрепились сандвичами, так что, добравшись наконец до музея, никто из них не стал жаловаться, что непривычные физические усилия его утомили.

Они вошли через ворота музея — разговаривая, вопреки логике, шепотом — и поднялись по широким каменным ступеням в зал возле входа. Эштон превосходно знал дорогу. Проходя мимо застывших статуями контролеров, он насмешливо предъявил им с почтительного расстояния билет в читальный зал. Ему даже пришло в голову, что сидящие в огромном зале читатели по большей части выглядят совершенно нормально даже без эффекта акселератора.

Поиск перечисленных в списке книг оказался работой несложной, но скучноватой. Книги, как ему показалось, отбирались как по принципу чисто художественной ценности, так и по их литературному содержанию. Подбор явно делал специалист. Интересно, они сделали его сами или наняли экспертов, как наняли его самого? И вообще, сможет ли он охватить умом всю масштабность их операции?

По ходу дела пришлось ломать немало шкафов, но Эштон делал это осторожно, чтобы не повредить любые книги, даже те, что были ему не нужны. Когда у него набиралась достаточно весомая стопка, Стив выносил книги во двор и укладывал на каменные плитки, где постепенно вырастала небольшая пирамида.

Не имело значения, что они на короткое время оказывались за пределами поля акселератора. В нормальном мире никто и не заметит, как они мгновенно возникнут и тут же исчезнут.

В библиотеке они провели два часа собственного времени и перед следующей частью работы снова сделали перерыв, чтобы перекусить. По дороге Эштон ненадолго отвлекся, не удержавшись от соблазна. Звякнуло стекло небольшой витрины, и рукопись «Алисы» перекочевала в его карман.

Оказавшись среди древностей, он почувствовал себя уже не столь уверенно. Из каждой галереи ему предстояло отобрать по два–три предмета, и иногда было трудно понять, по какому принципу делался выбор. Создавалось впечатление — и он вновь вспомнил слова Албенкиана, — будто эти произведения искусства кто–то отбирал по совершенно чуждым стандартам. На сей раз, за немногими исключениями, они явно не прибегали к помощи экспертов.

Во второй раз за всю историю витрина с Портлендской вазой вновь оказалась разбита. Через пять секунд, подумалось Эштону, по всему музею взревут сирены и начнется переполох. И через пять секунд он будет уже в нескольких милях отсюда. Эта мысль кружила ему голову, и он, проворно работая и стремясь быстрее выполнить контракт, начал сожалеть, что запросил так мало. Но даже сейчас это было еще не поздно исправить.

Он испытал спокойное удовлетворение от добросовестно сделанной работы, когда Стив вынес во двор большой серебряный поднос из Милденхоллского клада и положил его рядом с теперь уже внушительной кучей.

— Дело сделано, — сообщил Эштон. — Рассчитаемся вечером у меня. А теперь пошли снимать с тебя эту штуковину.

Они вышли на Хай Холборн и выбрали уединенную улочку, где почти не было пещеходов. Эштон расстегнул хитроумную защелку браслета и отступил на несколько шагов. Его сообщник застыл. Стив теперь снова был уязвим, двигаясь вместе с остальными людьми в потоке времени. Но когда прозвучит сирена тревоги, он уже затеряется в лондонской толпе.

Вернувшись во двор музея, Эштон увидел, что куча сокровищ уже исчезла. На ее месте стояла его утренняя гостья — все еще величественная и грациозная, но, как ему показалось, несколько усталая. Эштон приблизился, их поля слились, и теперь их не разделяла непреодолимая пропасть тишины.

— Надеюсь, вы удовлетворены? — спросил он. — Как вам удалось так быстро переместить всю огромную кучу?

Она коснулась своего браслета и устало улыбнулась:

— Мы обладаем многими возможностями и кроме этой.

— Тогда зачем вам потребовалась моя помощь?

— По техническим причинам. Было необходимо отделить нужные нам предметы от прочего материала. И в таком варианте мы смогли собрать только нужное и не перегружать наши ограниченные — как бы их назвать? — транспортные устройства. А теперь верните, пожалуйста, браслет.

Эштон медленно протянул ей браслет Стива, но даже не подумал снимать свой. Возможно, такой поступок таил в себе опасность, но он был готов пойти на попятный при первых же ее признаках.

— Я готов уменьшить сумму моего вознаграждения, — заявил он. — Фактически, я от него отказываюсь — в обмен на это. — Он коснулся запястья, где поблескивала металлическая полоска.

Выражение ее лица стало непостижимым, как улыбка Джоконды. (Может, и она, подумал Эштон, присоединилась к собранным им сокровищам? Много ли они взяли из Лувра?).

— Я не назвала бы это отказом от вознаграждения. Такой браслет нельзя купить за все деньги мира.

— Равно как и то, что я передал вам.

— А вы жадны, мистер Эштон. И знаете, что с акселератором весь мир станет вашим.

— Ну и что с того? Разве вас будет интересовать наша планета теперь, когда вы забрали все, что хотели?

После короткой паузы она неожиданно улыбнулась:

— Значит, вы предположили, что я не из вашего мира?

— Да. Я знаю, что кроме меня у вас есть и другие агенты. Вы с Марса? Или все равно мне не скажете?

— Я охотно вам все расскажу. Но если я это сделаю, вы меня не поблагодарите.

Эштон бросил на нее настороженный взгляд. Что она хотела этим сказать? Он неосознанным движением отвел руку за спину, защищая браслет.

— Нет, я не с Марса или любой известной вам планеты. Вы все равно не поймете, что я такое. И все же я скажу. Я из будущего.

— Из будущего? Да это смешно!

— В самом деле? Интересно, почему же?

— Если бы такое было возможно, в нашей прошлой истории было бы полным–полно путешественников во времени. Кроме того, это включает reductio ad absurdum. путешествие в прошлое может изменить настоящее и создать всевозможные парадоксы.

— Неплохие доводы, хотя и не столь оригинальные, как вы полагаете. Но они лишь отвергают возможность путешествий во времени в целом, а не особые случаи, как сейчас.

— А что сейчас такого особенного?

— В очень редких случаях и путем затраты огромного количества энергии возможно создать… сингулярность во времени. За ту долю секунды, пока эта сингулярность существует, прошлое становится доступным для будущего, хотя и ограниченно. Мы можем послать в прошлое свой разум, но не тела.

— Так вы хотите сказать, что тело, которое я вижу, одолжено ?

— О, я за него заплатила, как сейчас плачу вам. Владелица согласилась на мои условия. В таких вопросах мы очень щепетильны.

Эштон быстро размышлял. Если ее слова — правда, то это дает ему определенное преимущество.

— Тогда получается, — продолжил он, — что у вас нет прямого контроля над материей и вы вынуждены действовать через агентов–людей?

— Да. Даже эти браслеты были сделаны здесь, под нашим ментальным руководством.

Она объясняла слишком многое и слишком охотно, обнажая всю свою слабость. В сознании Эштона вспыхнул тревожный огонек, но он зашел слишком далеко. Отступать теперь поздно.

— В таком случае, как мне кажется, — медленно проговорил он, — вы не можете заставить меня вернуть браслет.

— Совершенно верно.

— Это все, что я хотел узнать.

Теперь она улыбалась, и было в ее улыбке нечто такое, от чего Эштон похолодел.

— Мы не мстительны и не злы, мистер Эштон, — негромко сказала она. — И то, что я хочу сейчас сделать, взывает к моему чувству справедливости. Вы попросили браслет — можете оставить его себе. А теперь я расскажу, насколько он вам окажется полезен.

На секунду Эштона охватило безумное желание вернуть акселератор. Вероятно, она угадала его мысли.

— Нет. Уже слишком поздно. Я настаиваю на том, чтобы браслет остался у вас. В одном я могу вас заверить. Он не испортится. И прослужит вам, — снова загадочная улыбка, — всю оставшуюся жизнь.

Не возражаете, если мы пройдемся, мистер Эштон? Я завершила свою работу здесь и хочу бросить прощальный взгляд на ваш мир, прежде чем покинуть его навсегда.

Не дожидаясь его ответа, она направилась к железным воротам. Снедаемый любопытством, Эштон последовал за ней.

Они шагали молча, пока не остановились среди замерших на Тоттенхем Корт–роуд машин. Она немного постояла, разглядывая деловую, но неподвижную толпу, и вздохнула:

— Мне жаль их всех, и вас тоже. Мне очень хочется знать, чего вы смогли бы добиться.

— И как понимать ваши слова?

— Совсем недавно, мистер Эштон, вы сказали, что будущее не может влиять на прошлое, потому что это может изменить историю. Проницательное замечание, но, боюсь, неуместное. Видите ли, у вашего мира уже нет истории, которую можно изменить.

Она указала куда–то в сторону, и Эштон быстро обернулся. На противоположной стороне улицы возле стопки газет сидел мальчишка–газетчик. Ветер, дующий в неподвижном мире, изогнул первую страницу одной из них под невероятным углом, и Эштон с трудом прочитал:

СЕГОДНЯ ИСПЫТАНИЕ СУПЕРБОМБЫ.

Голос женщины прозвучал словно из непостижимой дали:

— Я вам уже говорила, что путешествие во времени даже в столь ограниченной форме требует высвобождения огромного количества энергии — гораздо большего, чем выделяется при взрыве одной бомбы, мистер Эштон. Но эта бомба стала лишь начальным импульсом…

Она указала на землю под их ногами:

— Знаете ли вы что–нибудь о своей планете? Вероятно, нет; ваша раса узнала так мало. Но даже ваши ученые установили, что на глубине двух тысяч миль у Земли имеется плотное жидкое ядро. Оно состоит из сжатого вещества и может существовать в одном из двух стабильных состояний. Получив определенный импульс, ядро может перейти из одного состояния в другое — так карточный домик рушится от прикосновения. Этот переход, мистер Эштон, высвободит столько же энергии, сколько все землетрясения за всю историю планеты. Океаны и континенты взлетят в космос, и у Солнца появится второй пояс астероидов.

Эхо этого катаклизма разнесется на века и на долю секунды приоткроет нам щелочку в ваше время. За эту секунду мы попытаемся спасти все, что сможем, из сокровищ вашего мира. Это все, что в наших силах, и даже если ваши мотивы были чисто эгоистичными и нечестными, вы оказали своей расе услугу, о которой и не подозревали.

А теперь я должна вернуться на наш корабль, который ждет меня почти через сто тысяч лет над останками Земли. Браслет можете оставить себе.

Перемещение оказалось мгновенным. Женщина внезапно застыла и превратилась в одну из статуй на безмолвной улице. Эштон остался один.

Один! Он поднес к глазам поблескивающий браслет, загипнотизированный изяществом его работы и скрытой в нем мощью. Он заключил сделку и должен выполнять ее условия. Он может прожить до конца отмеренную ему при рождении жизнь — ценой изоляции, какой не знал ни один человек. Но если он выключит браслет, последние секунды истории неумолимо просочатся у него между пальцами.

Секунды? У него нет даже секунд — Эштон знал, что бомба, наверное, уже взорвалась.

Он уселся на край тротуара и задумался. Торопиться некуда; надо обдумать все спокойно и без истерии. В конце концов, времени у него предостаточно.

Все время мира.

– Заказ необычный. – Доктор Вагнер старался говорить как можно степеннее. – Насколько я понимаю, мы первое предприятие, к которому обращаются с просьбой поставить автоматическую счетную машину для тибетского монастыря. Не сочтите меня любопытным, но уж очень трудно представить, зачем вашему… э… учреждению нужна такая машина. Вы не можете объяснить, что вы собираетесь с ней делать?

– Охотно, – ответил лама, поправляя складки шелкового халата и не спеша убирая логарифмическую линейку, с помощью которой производил финансовые расчеты. – Ваша электронная машина «Модель пять» выполняет любую математическую операцию над числами, вплоть до десятизначных. Но для решения нашей задачи нужны не цифры, а буквы. Вы переделаете выходные цепи, как мы вас просим, и машина будет печатать слова, а не числа.

– Мне не совсем ясно…

– Речь идет о проблеме, над которой мы трудимся уже три столетия, со дня основания нашего монастыря. Человеку вашего образа мыслей трудно это понять, но я надеюсь, вы без предвзятости выслушаете меня.

– Разумеется.

– В сущности, это очень просто. Мы составляем список, который включит в себя все возможные имена бога.

– Простите…

– У нас есть основания полагать, – продолжал лама невозмутимо, – что все эти имена можно записать с применением всего лишь девяти букв изобретенной нами азбуки.

– И вы триста лет занимаетесь этим?

– Да. По нашим расчетам, потребуется около пятнадцати тысяч лет, чтобы выполнить эту задачу.

– О! – Доктор Вагнер был явно поражен. – Теперь я понимаю, для чего вам счетная машина. Но в чем, собственно, смысл всей этой затеи?

Лама на мгновение замялся. «Уж не оскорбил ли я его?» спросил себя Вагнер. Во всяком случае, когда гость заговорил, ничто в его голосе не выдавало недовольства.

– Назовите это культом, если хотите, но речь идет о важной составной части нашего вероисповедания. Употребляемые нами имена Высшего Существа – Бог, Иегова, Аллах и так далее всего–навсего придуманные человеком ярлыки. Тут возникает довольно сложная философская проблема, не стоит сейчас ее обсуждать, но среди всех возможных комбинаций букв кроются, так сказать, действительные имена бога. Вот мы и пытаемся выявить их, систематически переставляя буквы.

– Понимаю. Вы начали с комбинации ААААААА… и будете продолжать, пока не дойдете до ЯЯЯЯЯЯЯ…

– Вот именно. С той разницей, что мы пользуемся азбукой, которую изобрели сами. Заменить литеры в пишущем устройстве, разумеется, проще всего. Гораздо сложнее создать схему, которая позволит исключить заведомо нелепые комбинации. Например, ни одна буква не должна повторяться более трех раз подряд.

– Трех? Вы, конечно, хотели, сказать – двух.

– Нет, именно трех. Боюсь, что объяснение займет слишком много времени, даже если бы вы знали наш язык.

– Не сомневаюсь, – поспешил согласиться Вагнер. Продолжайте.

– К счастью, вашу автоматическую счетную машину очень легко приспособить для нашей задачи. Нужно лишь правильно составить программу, а машина сама проверит все сочетания, и отпечатает итог. За сто дней будет выполнена работа, на которую у нас ушло бы пятнадцать тысяч лет.

Далеко внизу лежали улицы Манхеттена, но доктор Вагнер вряд ли слышал невнятный гул городского транспорта. Мысленно он перенесся в другой мир, мир настоящих гор, а не тех, что нагромождены рукой человека. Там, уединившись в заоблачной выси, эти монахи из поколения в поколение терпеливо трудятся, составляя списки лишенных всякого смысла слов. Есть ли предел людскому безрассудству? Но нельзя показывать, что ты думаешь.

Клиент всегда прав.

– Несомненно, – сказал доктор, – мы можем переделать «Модель пять», чтобы она печатала нужные вам списки. Меня заботит другое – установка и эксплуатация машины. В наши дни попасть в Тибет не так–то просто.

– Положитесь на нас. Части не слишком велики, их можно будет перебросить самолетом. Вы только доставьте их в Индию, дальше мы сделаем все сами.

– И вы хотите нанять двух инженеров нашей фирмы?

– Да, на три месяца, пока не будет завершена программа.

– Я уверен, что они выдержат срок. – Доктор Вагнер записал что–то на блокноте. – Остается выяснить еще два вопроса…

Прежде чем он договорил, лама протянул ему узкую полоску бумаги.

– Вот документ, удостоверяющий состояние моего счета в Азиатском банке.

– Благодарю. Как будто… да, все в порядке. Второй вопрос настолько элементарен, я даже не знаю, как сказать… Но вы не представляете себе, сколь часто люди упускают из виду самые элементарные вещи. Итак, какой у вас источник электроэнергии?

– Дизельный генератор мощностью пятьдесят киловатт, напряжение 110 вольт. Он установлен пять лет назад и вполне надежен. Благодаря ему жизнь у нас в монастыре стала гораздо приятнее. Но вообще–то его поставили, чтобы снабжать энергией моторы, которые вращают молитвенные колеса.

– Ну, конечно, – подхватил доктор Вагнер. – Как я не подумал!

С балкона открывался захватывающий вид, но со временем ко всему привыкаешь. Семисотметровая пропасть, на дне которой распластались шахматные клеточки возделанных участков, уже не пугала Джорджа Хенли. Положив локти на сглаженные ветром камни парапета, он угрюмо созерцал далекие горы, названия которых ни разу не попытался узнать.

«Вот ведь влип! – сказал себе Джордж. – Более дурацкую затею трудно придумать!» Уже которую неделю «Модель пять» выдает горы бумаги, испещренной тарабарщиной. Терпеливо, неутомимо машина переставляет буквы, проверяет все сочетания, и, исчерпав возможности одной группы, переходит к следующей. По мере того, как пишущее устройство выбрасывает готовые листы, монахи тщательно собирают их и склеивают в толстые книги.

Слава Богу, еще неделя, и все будет закончено. Какие–такие расчеты убедили монахов, что нет надобности исследовать комбинации из десяти, двадцати, ста букв, Джордж не знал. И без того его по ночам преследовали кошмары: будто в планах монахов произошли перемены и верховный лама объявил, что программа продлевается до 2060 года… А что, они способны на это!

Громко хлопнула тяжелая деревянная дверь, и рядом с Джорджем появился Чак. Как обычно, он курил одну из своих сигар, которые помогли ему завоевать расположение монахов. Ламы явно ничего не имели против всех малых и большинства великих радостей жизни.

Пусть они одержимые, но ханжами их не назовешь. Частенько наведываются вниз, в деревню…

– Послушай, Джордж, – взволнованно заговорил Чак. – Неприятные новости!

– Что такое? Машина капризничает?

Большей неприятности Джордж не мог себе представить. Если начнет барахлить машина, это может, – о ужас! – задержать их отъезд. Сейчас даже телевизионная реклама казалась ему голубой мечтой. Все–таки что–то родное…

– Нет, совсем не то. – Чак сел на парапет; удивительный поступок, если учесть, что он всегда боялся обрыва. – Я только что выяснил, для чего они все это затеяли.

– Не понимаю. Разве нам это не известно?

– Известно, какую задачу поставили себе монахи. Но мы не знали для чего. Это такой бред…

– Расскажи что–нибудь поновее, – простонал Джордж.

– Старик верховный только что разоткровенничался со мной. Ты знаешь его привычку – каждый вечер заходит посмотреть, как машина выдает листы. Ну вот, сегодня он явно был взволнован если его вообще можно представить себе взволнованным. Когда я объяснил ему, что идет последний цикл, он спросил меня на своем ломаном английском, задумывался ли я когда–нибудь, чего именно они добиваются. Конечно, говорю. Он мне и рассказал.

– Давай, давай, как–нибудь переварю.

– Ты послушай: они верят, что когда перепишут все имена бога, а этих имен, по их подсчетам, что–то около девяти миллиардов, – осуществится божественное предначертание. Род человеческий завершит то, ради чего был сотворен, и можно будет поставить точку. Мне вся эта идея кажется богохульством.

– И что же они ждут от нас? Что мы покончим жизнь самоубийством?

– В этом нет нужды. Как только список будет готов, Бог сам вмешается и подведет черту. Амба!

– Понял: как только мы закончим нашу работу, наступит конец света.

Чак нервно усмехнулся.

– То же самое я сказал верховному. И знаешь, что было? Он поглядел на меня так, словно я сморозил величайшую глупость, и сказал: «Какие пустяки вас заботят».

Джордж призадумался.

– Ничего не скажешь, широкий взгляд на вещи, – произнес он наконец. – Но что мы–то можем тут поделать? Твое открытие ничего не меняет. Будто мы и без того не знали, что они помешанные.

– Верно, но неужели ты не понимаешь, чем это может кончиться? Мы выполним программу, а судный день не наступит. Они возьмут, да нас обвинят. Машина–то наша. Нет, не нравится мне все это.

– Дошло, – медленно сказал Джордж. – Пожалуй, ты прав. Но ведь это не ново, такое и раньше случалось. Помню, в детстве у нас в Луизиане объявился свихнувшийся проповедник, твердил, что в следующее воскресенье наступит конец света. Сотни людей поверили ему, некоторые даже продали свои дома. А когда ничего не произошло, они не стали возмущаться, не думай. Просто решили, что он ошибся в своих расчетах, и продолжали веровать. Не удивлюсь, что некоторые из них до сих пор ждут конца света.

– Позволь напомнить, мы не в Луизиане. И нас двое, а этих лам несколько сот. Они славные люди, и жаль старика, если рухнет дело всей его жизни. Н я все–таки предпочел бы быть где–нибудь в другом месте.

– Я об этом давно мечтаю. Но мы ничего не можем поделать, пока не выполним контракт, и за нами не прилетят.

– А что, если подстроить что–нибудь?

– Черта с два! Только хуже будет.

– Не торопись, послушай. При нынешнем темпе работы двадцать часов в сутки – машина закончит все в четыре дня. Самолет прилетит через неделю. Значит, нужно только во время очередной наладки найти какую–нибудь деталь, требующую замены. Так, чтобы оттянуть программу денька на два, не больше. Исправим, не торопясь. И если сумеем все верно рассчитать, мы будем на аэродроме в тот миг, когда машина выдаст последнее имя. Тогда им уже нас не перехватить.

– Не нравится мне твой замысел, – ответил Джордж. – Не было случая, чтобы я не довел до конца начатую работу. Не говоря уже о том, что они сразу заподозрят неладное. Нет уж, лучше дотяну до конца, будь что будет.

– Я и теперь не одобряю нашего побега, – сказал он семь дней спустя, когда они верхом на крепких горных лошадках ехали вниз по извилистой дороге. – И не подумай, что я удираю, потому что боюсь. Просто мне жаль этих бедняг, не хочется видеть их огорчения, когда они убедятся, что опростоволосились.

Интересно, как верховный это примет?..

– Странно, – отозвался Чак, – когда я прощался с ним, мне показалось, что он нас раскусил и отнесся к этому совершенно спокойно. Все равно машина работает исправно, и задание скоро будет выполнено. А потом, впрочем, в его представлении никакого «потом» не будет.

Джордж повернулся в седле и поглядел вверх. С этого места в последний раз открывался вид на монастырь. Приземистые угловатые здания четко вырисовывались на фоне закатного неба; тут и там, точно иллюминаторы океанского лайнера, светились огни. Электрические, разумеется, питающиеся от того же источника, что и «Модель пять». «Сколько еще продлится это сосуществование?» – спросил себя Джордж. Разочарованные монахи способны сгоряча разбить вдребезги вычислительную машину. Или они преспокойно начнут все свои расчеты сначала?..

Он ясно представлял себе, что в этот миг происходит на горе.

Верховный лама, и его помощники сидят в своих шелковых халатах, изучая листки, которые рядовые монахи собирают в книги. Никто не произносит ни слова. Единственный звук – нескончаемая дробь, как от вечного ливня: стучат по бумаге рычаги пишущего устройства. Сама «Модель пять» выполняет свои тысячу вычислений в секунду бесшумно. «Три месяца… – подумал Джордж. – Да тут кто угодно свихнется!».

– Вот он! – воскликнул Чак, показывая вниз, в долину. Правда, хорош?

«Правда», – мысленно согласился Джордж. Старый, видавший виды самолет серебряным крестиком распластался в начале дорожки. Через два часа он понесет их к свободе и разуму. Эту мысль хотелось смаковать, как рюмку хорошего ликера. Джордж упивался ею, покачиваясь в седле.

Гималайская ночь почти настигла их. К счастью, дорога хорошая, как и все местные дороги. И у них есть фонарики.

Никакой опасности, только холод досаждает. В удивительно ясном небе сверкали знакомые звезды. «Во всяком случае, подумал Джордж, – из–за погоды не застрянем». Единственное, что его еще тревожило.

Он запел, но вскоре смолк. Могучие, величавые горы с белыми шапками вершин не располагали к бурному проявлению чувств.

Джордж посмотрел на часы.

– Еще час, и будем на аэродроме, – сообщил он через плечо Чаку. И добавил чуть погодя:

– Интересно, как там машина – уже закончила? По времени – как раз.

Чак не ответил, и Джордж повернулся к нему. Он с трудом различил лицо друга – обращенное к нему белое пятно.

– Смотри, – прошептал Чак, и Джордж тоже обратил взгляд к небесам. (Все когда–нибудь происходит в последний раз.) Высоко над ними, тихо, без шума одна за другой гасли звезды.

ОДЕРЖИМЫЕ.

И вот солнце сверкнуло так близко, что вихрь радиации оттеснил Стаю назад, в черную космическую ночь. Ближе не подступиться – потоки света, которые носили ее от звезды к звезде, не давали приблизиться к источнику.

Если Стая не найдет планету и не укроется в ее тени, ей придется – в который раз! – покинуть только что найденную солнечную систему.

Уже шесть остывших планет были открыты и оставлены Стаей. Эти планеты либо были так холодны, что на органическую жизнь не оставалось и надежды, либо населялись существами, совершенно непригодными для Стаи. Если уж Стая решила выжить, ей надо было найти таких же хозяев, какие остались на ее далекой, обреченной планете. Миллионы лет назад Стая взлетела к звездам на сверкающих лучах своего взорвавшегося солнца. Но воспоминания о потерянной родине по–прежнему были пронзительны и ярки – боль, которой не суждено стихнуть.

Впереди, окруженная мерцающим ореолом, показалась планета. Тончайшими органами чувств, обостренными годами бесконечных странствий, Стая потянулась к ней, достигла и нашла пригодной для обитания.

Как только черный диск планеты заслонил солнце, свирепый ураган радиации стих. Под действием гравитации Стая свободно падала до внешнего пояса атмосферы. Когда–то, при первых посадках на планеты, Стая чуть было не погибла, но теперь она научилась сжимать тончайшую ткань своего тела в крохотный, плотно сбитый комок – невероятное искусство, достигнутое ценой бесконечных упражнений. Понемногу ее скорость падала, пока, наконец, Стая не повисла между небом и землей.

Долгие годы Стая плавала от полюса к полюсу на ветрах стратосферы, а беззвучные залпы зари гнали ее на запад, прочь от поднимающегося солнца. И всюду она замечала жизнь, но нигде – разум. Обитатели планеты ползали, летали, прыгали, но никто из них не мог ни говорить, ни строить. Возможно, через десять миллионов лет здесь и появятся существа, которыми Стая сможет завладеть и управлять, пока же ничто не говорило об этом. Стая не могла даже предположить, какой из бесчисленных организмов, обитавших на планете, унаследует будущее, а без такого хозяина она была ничем – обычная схема электрических зарядов, матрица порядка и самосознания в хаосе Вселенной.

Сама Стая не могла управлять материей, но, овладев сознанием живых существ, она приобретала неограниченные возможности.

Планета уже не однажды изучалась космическими пришельцами, но столь острая необходимость в этом возникла впервые. Стая находилась перед мучительным выбором: она могла вновь начать изматывающие скитания в надежде отыскать наконец лучшую планету, а могла и остаться здесь, ожидая появления пригодной для ее целей расы.

Подобно стелющемуся в тени туману витала она в воздухе, послушная воле изменчивых ветров, невидимкой проплывала над неуклюжими, безобразными рептилиями, наблюдая, запоминая, анализируя, стараясь определить их будущее.

Но ей не на ком было остановить свой выбор: ни в одном из этих существ не был виден пробуждающийся разум. А покинь Стая этот мир в поисках другого, она могла тщетно рыскать по Вселенной до скончания времен.

Наконец Стая приняла решение. Природа не принуждала ее останавливаться на чем–то одном: большая часть ее могла продолжать межзвездные скитания, а меньшая оставаться здесь – как семя, которое, возможно, когда–нибудь принесет плоды.

Стая закружилась вокруг своей оси, ее почти невесомое тело приняло форму диска. Где–то на границе видимости затрепетали ее края – теперь это был бледный дух, слабая, неуловимая дымка, вдруг распавшаяся на две части.

Кружение ослабевало, и вот уже по небу плыли две Стаи, но обе обладали памятью, желаниями и стремлениями единого существа.

В последний раз родительская Стая обменивалась мыслями со своим детищем и близнецом. При удачном повороте судьбы, решили они, эта долина меж гор когда–нибудь станет местом их встречи. Оставшаяся часть Стаи будет возвращаться сюда в назначенный час из века в век; сюда же будет послан гонец, если странникам удастся открыть мир, более пригодный для целей Стаи.

И тогда обе части вновь сольются воедино, и Стая навсегда покончит с бесприютным существованием изгнанников, с пустыми скитаниями средь равнодушных звезд.

С первыми лучами зари, осветившей еще совсем молодые горы, родительская Стая поднялась к солнцу. На границе атмосферы ее подхватила буря радиации, вынесла за пределы системы и вновь бросила в бесконечный поиск. Оставшаяся часть Стаи приступила к своей почти столь же безнадежной задаче. Она искала существо, настолько распространенное на планете, что ни болезнь, ни несчастный случай не могли бы истребить весь вид, и в то же время достаточно крупное, чтобы оно подчинило себе окружающий мир. Это существо должно было быстро размножаться – только так Стая могла направлять и контролировать его эволюцию. Искать пришлось долго, выбор был нелегок, но хозяин наконец нашелся. Подобно дождю, который впитывается в выжженную почву, Стая проникла в маленькие тела одного вида ящериц и этим определила их будущее.

То была невероятно трудная задача даже для тех, кто не ведал смерти. Не одно поколение ящериц кануло в вечность, прежде чем появились едва заметные сдвиги. И всегда в назначенный час Стая возвращалась в горы, на место встречи. И всегда напрасно: ее не ждал там посланец звезд с радостной вестью.

Века переходили в тысячелетия, тысячелетия – в эры. С точки зрения геологического времени ящерицы изменялись довольно быстро. Теперь это уже были даже не ящерицы, а покрытые шерстью теплокровные, живородящие существа.

Все еще тщедушные и слабые, с маленьким мозгом, они тем не менее носили в себе зачатки будущего величия.

Но в медленном течении веков менялись не только организмы. Распадались континенты, под тяжестью неиссякаемых дождей разрушались горы. Сквозь все эти перемены Стая неуклонно шла к своей цели; и всегда в назначенный час она приходила к месту встречи, терпеливо ждала и уходила. Возможно, родительская Стая все еще странствовала где–то, а возможно – как ни страшно об этом подумать, – под гнетом неведомого рока она разделила участь некогда управляемой ею расы. Но пока оставалось только ждать и стараться определить, можно ли заставить неподатливый животный мир планеты выйти на дорогу, ведущую к разуму.

И вновь проходили тысячелетия…

Где–то в лабиринте эволюции Стая совершила роковую ошибку и пошла по неверному пути. С тех пор как она впервые появилась на Земле, минули сотни миллионов лет, и Стая устала. Она деградировала. Потускнели воспоминания о древнем доме, о предназначении; в то время как ее хозяева преодолевали путь, который ведет к самосознанию, разум Стаи все слабел. И по иронии небес, послужив движущей силой, которая некогда принесла в этот мир разум, Стая исчерпала себя, дошла до высшей степени паразитизма: она не могла больше существовать без хозяина. Навсегда прошли времена, когда, подвластная лишь ветру и солнцу, Стая свободно парила над миром. Чтобы добраться до древнего места встречи, ей приходилось теперь мучительно долго передвигаться вместе с тысячами мелких существ. Но она по–прежнему чтила незапамятный обряд, особенно теперь, когда сознание горького поражения еще сильнее разжигало в ней желание к воссоединению. Только родительская Стая, вернувшись и поглотив ее, способна была возродить в ней жизнь и силу.

Наступали и отступали ледники; те крошечные существа, которые носили в себе исчезающий инопланетный разум, чудом избежали смертельных объятий льда.

Океан обрушивался на сушу, но они не погибли. Их стало даже больше, и только. Унаследовать этот мир им не было дано – далеко, в глубине другого континента, с дерева слезла обезьяна и с зарождающимся любопытством уставилась на звезды.

Разум Стаи, рассеянный средь миллионов крошечных существ, ослабевал и был более не способен объединиться для выполнения своей цели. Распались связующие звенья, гасли воспоминания. От силы через миллион лет они и вовсе исчезнут.

Одно оставалось неизменным: слепая тяга, заставлявшая Стаю через интервалы, которые раз от разу, по какому–то удивительному заблуждению, становились все короче, искать завершения своих скитании в давно исчезнувшей долине.

Неслышно рассекая лунную дорожку, прогулочный катер миновал мигающий огоньками остров и вошел в фьорд. Стояла светлая, прозрачная ночь; на западе, за Фарерскими островами, виднелась падающая Венера, а впереди в неподвижной глади воды отражались чуть вздрагивающие огни гавани.

Нильс и Христина были счастливы. Они стояли около поручней, их пальцы переплелись в тесном пожатии, глаза не отрывались от покрытого лесом склона, проплывающего мимо. Высокие деревья неподвижно стояли в лунном свете, выплывая из моря теней своими белоснежными стволами; даже легкое дуновение ветерка не трогало их листвы. Весь мир спал; только катер своим движением осмеливался нарушить очарование, заворожившее даже ночь.

Неожиданно Христина вскрикнула и Нильс почувствовал, что пальцы ее судорожно вцепились в его руку. Он проследил за ее взглядом: Христина во все глаза смотрела на берег, где безмолвно высились стражи леса.

– Что ты, милая? – тревожно спросил он.

– Смотри, – ответила она так тихо, что Нильс едва расслышал. – Там, под соснами.

Нильс вгляделся в берег, и красота, только что стоявшая перед его глазами, начала медленно гаснуть, уступая место первобытному ужасу, выползающему из тьмы веков. Там, под деревьями, ожила земля: пятнистый коричневый поток падал со склона холма и поглощался черной морской пучиной.

На поляне, до которой не дотягивались тени деревьев, ярким пятном лежал лунный свет. Пятно менялось на глазах: казалось, сама земля струйками стекала вниз, подобно медлительному водопаду, ищущему встречи с морем.

Но вот Нильс рассмеялся, и все встало на свое место. Озадаченная, но успокоившаяся Христина обернулась к нему.

– Разве ты не помнишь? – смеялся он. – Мы же читали сегодня утром в газете. Это происходит раз в несколько лет, и всегда ночью. Они уже не первый день так идут.

Нильс поддразнивал ее, стараясь разогнать напряжение последних минут.

Христина посмотрела на него и слегка улыбнулась.

– Ну, конечно же, – воскликнула она. – Какая я глупая!

Она еще раз обернулась назад, и лицо ее опять стало грустным Христина была слишком отзывчива.

– Бедняжки, – вздохнула она. – И зачем они это делают?

Нильс безразлично пожал плечами.

– Кто знает, – ответил он. – Одна из бесчисленных загадок. Не думай об этом, не береди душу. Смотри! Мы сейчас входим в гавань.

Они повернулись к манящим огонькам, за которыми лежало их будущее, и Христина только раз взглянула назад, на несчастную лавину, которая неудержимым потоком неслась вниз, освещенная слабым лунным светом.

Повинуясь какому–то неведомому зову, легионы обреченных леммингов находили смерть в волнах моря.

ПАРАЗИТ.

— С этим ты ничего не можешь поделать, — сказал Коннолли, — совсем ничего. Почему тебе понадобилось тащиться за мной?

Он стоял, повернувшись к Пирсону спиной, и глядел на спокойную голубую воду. Далеко слева, за стоящей на приколе флотилией рыболовецких суденышек, солнце садилось в Средиземное море, окрашивая в пурпур землю и небо. Но ни Пирсону, ни его другу не было сейчас дела до природных красот.

Пирсон поднялся на ноги и вышел с затененной веранды маленького кафе под косые лучи солнца. Он встал рядом с Коннолли над отвесной стеной обрыва, не решаясь подойти к товарищу слишком близко. Даже в прежней, нормальной жизни Коннолли не любил, когда кто–нибудь к нему прикасался. Теперь же его навязчивая идея, какой бы она ни была, сделала его вдвойне чувствительным.

— Послушай, Рой, — возбужденно начал Пирсон. — Мы друзья уже двадцать лет, и ты должен знать, что я не покину тебя и на этот раз. Тем более…

— Знаю. Ты обещал Рут.

— А почему нет? В конце концов, она твоя жена. Она имеет право знать, что случилось. — Он помедлил, старательно подбирая слова. — Она переживает, Рой. Переживает гораздо больше, чем если бы дело было только в другой женщине. — Он чуть не добавил «опять», но сдержался.

Коннолли затушил сигарету о плоскую гранитную стену и швырнул белый цилиндрик в море. Крутясь в воздухе, окурок полетел вниз, туда, где в сотне футов под ними темнела вода. Коннолли повернулся к другу.

— Прости, Джек, — произнес он, и на какой–то короткий миг в его лице отразился тот, прежний, Коннолли, который, Пирсон это прекрасно знал, скрывался где–то внутри незнакомца, стоящего сейчас рядом с ним. — Я знаю, ты пытаешься мне помочь, и я ценю это. Но мне жаль, что ты здесь, со мной. Ты сделаешь ситуацию только хуже.

— Убеди меня в этом, и я уйду.

Коннолли вздохнул.

— Я не могу тебя убедить. Так же как не смог убедить того психиатра, к которому вы посоветовали мне обратиться. Бедный Кертис! Он показался мне таким отличным парнем! Передай ему мои извинения, хорошо?

— Я не психиатр и не пытаюсь вылечить тебя, что бы это ни значило. Если тебе нравится так поступать — пожалуйста, твое дело. Но я думаю, ты должен позволить нам понять, что происходит, а там уж, в соответствии с этим, мы будем строить свои планы.

— То есть вы хотите признать меня невменяемым?

Пирсон пожал плечами. Он задавался вопросом, может ли Коннолли разглядеть сквозь его притворное безразличие истинную тревогу, которую он пытался скрыть. Теперь, когда все попытки сближения с Коннолли, кажется, пошли прахом, «честно–говоря–мне–на–все–наплевать» оставалось единственным способом вызвать друга на откровение.

— Я и не думал об этом. Есть несколько практических деталей, о которых следует позаботиться. Ты собираешься остаться здесь на неопределенное время? Ты не можешь жить без денег, даже на Сирене.

— Я могу оставаться на вилле Клиффорда Ронслея сколько пожелаю. Ты же знаешь, он был другом моего отца. Сейчас вилла пуста, не считая слуг, а они не побеспокоят меня.

Коннолли отвернулся от парапета, на который опирался.

— Я собираюсь подняться на гору, пока не стемнело, — сказал он. Слова прозвучали неожиданно, но Пирсон сделал для себя вывод, что ему не дали от ворот поворот. Если он желает, то может составить другу компанию, и это знание было первой ласточкой, несущей надежду, с тех пор как он отыскал Коннолли. Успех был довольно скромным, но Пирсон обрадовался и ему.

Во время подъема они не проронили ни слова, но, если честно, Пирсону было не до разговоров — он и так–то едва дышал. Коннолли поднимался в таком бещеном темпе, словно специально пытался сам себя измотать. Остров отступал вниз, белые виллы, подобно привидениям, просвечивали в тенистых долинах, маленькие рыбацкие лодочки, завершившие дневную работу, отдыхали в гавани. И везде вокруг было темнеющее море.

Когда Пирсон догнал друга, Коннолли сидел над плитой с распятием, которую набожные островитяне воздвигли на самой высокой точке Сирены. Днем здесь толпились туристы, фотографировались или глазели сверху на красивые, будто сошедшие с рекламных проспектов виды, открывавшиеся под ними. Но сейчас, в этот поздний час, на вершине не было ни души.

Коннолли тяжело дышал, однако лицо его просветлело, и моментами даже казалось, что он снова обрел покой. Он повернулся к Пирсону с улыбкой, совсем не похожей на ту ухмылку, которая была у него в последние дни.

— Он ненавидит такие вот физические нагрузки, Джек. Они всегда нагоняют на него страх.

— А кто он? — спросил Пирсон. — Ты нас еще не познакомил.

Коннолли улыбнулся над шуткой друга. Затем его лицо вновь омрачилось.

— Скажи, Джек, — начал он, — ты считаешь, что у меня чрезмерно развито воображение?

— Нет, оно у тебя вполне среднее. Во всяком случае, по сравнению с моим.

Коннолли медленно кивнул.

— Ты прав, Джек, поэтому, возможно, ты мне поверишь. Ведь не мог же я сам придумать создание, которое меня мучает. Оно реально существует. Это не какие–нибудь параноидальные галлюцинации, или как там еще доктор Кертис их называет. Помнишь Мод Уайт? Все началось с нее. Я встретил ее на одной из вечеринок у Дэвида Трескотта шесть недель назад. Я как раз поссорился с Рут и решил, что сыт ею по горло. Мы с Мод оба были навеселе, и раз я оставался в городе, она поехала ко мне на квартиру.

Пирсон внутренне улыбнулся. Бедняга Рой! Всегда одна и та же история, хотя самому Рою, похоже, так не казалось. Для него каждая такая история была наособицу. Для него — но ни для кого больше. Вечный Дон Жуан, всегда ищущий — и всегда разочаровывающийся, ибо то, что он искал, существовало или в колыбели, или в могиле, но никогда между.

— Ты, наверное, будешь смеяться, когда узнаешь, что вывело меня из себя. Это кажется тривиальным, но я в тот раз так испугался, как никогда в жизни. Я подошел к бару, чтобы налить нам выпить. Налил, передал один стакан Мод, и вдруг до меня дошло, что я налил не два стакана, а три. И вышло у меня это настолько естественно, что я сперва не придал случившемуся значения. Я оглядел помещение, чтобы посмотреть, где этот третий, — хотя наверняка знал, что рядом никого больше нет. И его действительно рядом не было, и не могло быть, потому что он сидел у меня глубоко в мозгу…

Ночь казалась очень тихой; единственное, что нарушало тишину, — это слабые отголоски музыки, поднимающиеся к звездам из какого–то кафе внизу.

Свет луны посеребрил море. Концы распятия над головой вырисовывались во тьме. Сияющим маяком на границе сумерек вслед за солнцем на запад потянулась Венера.

Пирсон ждал, когда Коннолли продолжит рассказ. Он выглядел достаточно вменяемым и рациональным, несмотря на таинственную историю, которую перед этим поведал. Лицо его в лунном свете выглядело абсолютно спокойным, хотя такого рода спокойствие вполне могло быть результатом какого–то серьезного потрясения.

— Следующее воспоминание — это как я лежу в кровати, а Мод обтирает мое лицо. Она сильно перепугалась: я потерял сознание, упал и рассек себе лоб. Вокруг было много крови, но Это не имело значения. Я действительно испугался того, что сошел с ума. Это кажется смешным, но сейчас я боюсь другого — что нахожусь в здравом рассудке. Когда я проснулся окончательно, он все еще был во мне — как потом, как теперь. Каким–то образом я отделался от Мод — помню, это было нелегко — и попытался понять, что происходит.

Скажи мне, Джек, ты веришь в телепатию?

Неожиданный вопрос застал Пирсона врасплох.

— Я никогда над этим особенно не задумывался, но существует множество убедительных свидетельств. Ты предполагаешь, что кто–то читает твои мысли?

— Все не так просто. То, о чем я сейчас рассказываю, открывалось мне постепенно — обычно, когда я дремал или был немного навеселе. Ты можешь сказать, что такие свидетельства не в счет, но я так не думаю. Сперва это был единственный способ пробиться сквозь барьер, отделявший меня от Омеги, — позже я тебе расскажу, почему дал ему это имя. Но сейчас не осталось никаких преград: я знаю, что он здесь постоянно, ждет, когда я потеряю бдительность.

День или ночь, трезвый я или пьяный, я всегда ощущаю его присутствие. В моменты, как, например, сейчас, он притихает, наблюдая за мной исподволь. Я надеюсь только на то, что когда–нибудь он устанет ждать и отправится на поиски новой жертвы.

Голос Коннолли, до тех пор спокойный, сорвался почти на крик.

— Попытайся представить себе весь ужас этого состояния: знать, что любое твое действие, любая мысль, любое желание наблюдаются и переживаются другим существом. Разумеется, ни о какой нормальной жизни уже не могло быть речи. Я должен был оставить Рут и даже не мог ей объяснить почему. А тут еще меня начала преследовать Мод. Она не оставляет меня в покое, бомбардирует письмами и телефонными звонками. Кошмар. Я не мог бороться с ними обеими, поэтому и сбежал. И еще я подумал, что, может быть, здесь, на Сирене, он сможет найти достаточно интересного, чтобы не беспокоить меня.

— Теперь я понимаю, — мягко произнес Пирсон, а сам подумал: «Ничего себе. Этакий телепат–надсмотрщик, которому вдруг показалось мало быть простым наблюдателем…».

— Полагаю, тебе смешно. — Коннолли принял фразу Пирсона вполне спокойно. — Я не в обиде, только надеюсь, что ты с обычной своей аккуратностью как следует все обдумаешь. Сам я далеко не сразу осознал, какая велась игра. Когда миновало первое потрясение, я попытался проанализировать ситуацию с точки зрения логики. Я мысленно вернулся к тому моменту, когда в первый раз осознал его присутствие, и в конце концов понял, что это не было внезапным вторжением в мой мозг. Он находился со мной годами, скрываясь так хорошо, что я никогда не догадывался об этом. А вот сейчас ты, наверное, будешь смеяться по–настоящему. Так вот, мне никогда не было легко с женщинами, даже когда я занимался любовью, и сейчас я знаю причину. Омега всегда находился в эти моменты рядом, разделяя мои эмоции, вожделея страсти, которую иначе не мог испытывать, как только за счет моего тела. Единственный способ, которым я мог сохранять контроль, — это попытаться пробиться к нему, тесно сойтись с ним и понять, что он такое. И в конце концов мне это удалось. Он находится далеко, и это должно ограничивать его силу. Возможно, этот первый контакт был случайным, но я в этом не уверен. В то, что я тебе рассказал, Джек, достаточно нелегко поверить, но это пустяк по сравнению с тем, что я расскажу сейчас. Вспомни, ты ведь только что согласился с тем, что я человек с довольно слабым воображением, поэтому попробуй отыскать, если сможешь, изъяны в моем рассказе. Не знаю, приходилось ли тебе когда–нибудь слышать о том, что телепатия — это нечто независимое от времени. Так вот, это действительно так. Омега не принадлежит нашему времени: он откуда–то из будущего, невероятно далекого от нас. Иногда я думал, что он один из последних людей — почему я и дал ему это имя. Но сейчас я не уверен; возможно, он принадлежит к веку, когда мириады человеческих рас живут раскиданными по всей Вселенной — одни из них достаточно молодые, другие дряхлые, уже отживающие. Его народ, где бы и когда бы он ни был, достиг высот и обрушился с них в такие бездны, о которых не подозревали даже дикие звери. Вокруг него витает ощущение зла, Джек, — настоящего зла, с которым большинство из нас никогда не встречались. А иногда я ощущаю почти жалость к нему, потому что знаю, что превратило его в того, кем он стал.

Задавался ли ты когда–либо вопросом, что будет делать человеческая раса, когда ученые откроют все, что только можно, когда больше не останется неисследованных миров, когда звезды раскроют последние секреты? Омега и есть один из ответов на этот вопрос. Полагаю, что ответ не единственный, иначе все, к чему мы стремимся, — напрасный звук. Я надеюсь, что он и его раса являются локальной раковой опухолью на здоровом теле Вселенной. Но я не могу быть полностью в этом уверенным.

Они изнежили свои тела до такой степени, что те стали для них попросту бесполезны, и слишком поздно обнаружили свою ошибку. Возможно, они считали, как думают некоторые люди уже сейчас, что смогут жить одним интеллектом. А возможно, они обрели бессмертие, и это сделалось для них настоящим проклятием. Веками их умы разлагались в слабых, тщедушных телах, ища какого–нибудь выхода из состояния невыносимой скуки. Они нашли его, наконец, единственным возможным для себя способом — отправив свои умы назад, в ранние, более активные времена и начав паразитировать на чужих эмоциях.

Я задаюсь вопросом, сколько их, таких умственных паразитов. Возможно, они–то как раз и объясняют случаи того, что было принято называть одержимостью. Как они, должно быть, обшаривали прошлое, чтобы утолить свой чувственный голод! Представь себе, как целые стаи этих созданий, как вороны на падаль, набрасываются на пришедший в упадок Рим, распихивая друг друга в охоте за умами Нерона, Калигулы и Тиберия? Возможно, Омеге не удалось заполучить более богатые призы. А может быть, у него не было особого выбора, и пришлось взять первый попавшийся мозг, с которым получилось вступить в контакт.

Понимание всего этого приходило ко мне медленно. Думаю даже, что для него составляет дополнительное развлечение — знать, что я ощущаю его присутствие. Я думаю, он мне сознательно помогает — разламывает барьер со своей стороны. Иначе как бы в конце концов я его увидел.

Коннолли замолчал. Оглянувшись, Пирсон увидел, что на холме они уже не одни. Молодая парочка, взявшись за руки, направлялась по дороге к вершине.

Они были красивы красотой молодости и шли, не обращая внимания ни на ночь вокруг, ни на двух посторонних людей, повернувших к ним свои лица. Парочка прошла мимо, кажется, так и не заметив присутствия двух друзей. На губах Коннолли появилась горькая улыбка, когда он смотрел им вслед.

— Наверное, это стыдно, но я сейчас думал о том, чтобы он оставил меня и пошел за этим молодым человеком. Но он этого не сделает. Хотя я и отказался играть в его игры, он останется со мной, чтобы посмотреть, что произойдет в конце.

— Ты как раз хотел рассказать, как он выглядит, — сказал Пирсон, раздосадованный тем, что их отвлекли.

Коннолли зажег сигарету и глубоко затянулся, прежде чем ответить.

— Можешь ты вообразить комнату без стен? Он находится в чем–то вроде полого, в форме яйца, пространства, окруженный голубым туманом, который все время закручивается спиралью, но никогда не меняет формы. Там нет ни входа, ни выхода — и нет притяжения, если только он не научился пренебрегать им.

Он плавает в центре, а вокруг него расположено кольцо из коротких рифленых цилиндров, медленно поворачивающееся в воздухе. Я думаю, это какие–то машины, подчиняющиеся его воле. А когда–то имелся еще большой овал, висящий рядом с ним, от которого отходили очень похожие на человеческие руки, прекрасной формы. Это был наверняка робот, но эти руки и пальцы на них казались такими живыми. Они кормили, делали ему массаж, обращались с ним как с младенцем. Это было ужасно…

Ты видел когда–нибудь долгопята–привидение? Он очень напоминает его — кошмарная пародия на человека, с огромными злыми глазами. И что странно — как бы наперекор нашим представлениям о ходе эволюции, — он покрыт тонким слоем шерсти, такой же голубой, как и место, где он живет. Каждый раз, когда я его вижу, он находится в одном и том же положении, свернувшись клубком, как спящий младенец. Я думаю, что его ноги полностью атрофировались, и руки, возможно, тоже. Только его мозг все еще активен, гоняясь по векам за своей добычей.

И теперь ты знаешь, почему ни ты, ни кто другой ничего не может сделать. Твои психиатры могли бы вылечить меня, если бы я был безумен, но наука, которая может разобраться с Омегой, еще не изобретена.

Коннолли сделал паузу, затем устало улыбнулся.

— Именно находясь в здравом уме, я понимаю — мне нельзя надеяться на то, что ты мне поверишь. У нас нет общей почвы для понимания.

Пирсон встал с камня, на котором сидел, и слегка вздрогнул. Ночь становилась холодной, но это было ничто по сравнению с чувством беспомощности, которое им овладело.

— Я буду откровенен, Рой, — начал он медленно. — Конечно, я не верю тебе. Но поскольку ты сам веришь в Омегу и он для тебя реален, то и я приму его существование по этой причине и буду бороться с ним вместе с тобой.

— Это может оказаться опасной игрой. Откуда нам знать, на что он способен, когда его загонят в угол?

— Все–таки я попробую, — ответил Пирсон и стал спускаться с холма.

Коннолли, не споря, пошел за ним. — Кстати, а что ты сам предлагаешь сделать?

— Расслабиться. Избегать эмоций. Прежде всего, держаться подальше от женщин — Рут, Мод, всех остальных. Это самое сложное дело. Нелегко порывать с привычками всей жизни.

— В это я легко могу поверить, — суховато ответил Пирсон. — И насколько тебе это удается?

— На сто процентов. Видишь ли, его собственная ненасытность мешает достижению его же цели, потому что, когда я думаю о сексе, я ощущаю тошноту и отвращение к себе самому. Господи, только подумать, что я всю свою жизнь смеялся над скромниками, а теперь сам становлюсь одним из них!

«Вот оно! — подумал Пирсон во внезапной вспышке прозрения. — Вот где ответ!» Он никогда бы не поверил в это, но прошлое Коннолли в конце концов настигло его. Омега был не чем иным, как символом совести, олицетворением вины. Если бы Коннолли осознал это, он бы перестал мучаться. Что же до столь подробного описания галлюцинации, то это еще один прекрасный пример тех обманных трюков, которые может сыграть человеческий мозг в попытке обмануть самого себя. Должно быть, существует какая–то причина, почему одержимость приняла такую форму, но это не важно.

Пирсон долго объяснял это Коннолли, пока они шли к селению. Тот слушал его так терпеливо, что у Пирсона возникло неприятное ощущение, что Коннолли над ним потешается, но все же упорно продолжал объяснять ему до конца. Когда он закончил, Коннолли издал короткий, безрадостный смешок.

— Твоя версия так же логична, как и моя, но ни один из нас не может убедить другого. Если ты прав, то через некоторое время я, возможно, вернусь к нормальной жизни. Но ты не можешь представить, насколько Омега реален для меня. Он более реален, чем ты: если я закрываю глаза, то ты исчезаешь, а он остается со мной. Хотел бы я знать, чего он добивается. Я оставил свой прежний образ жизни, и он знает, что я не вернусь к нему, пока он здесь. Так что же он надеется приобрести, выжидая? — Коннолли повернулся к Пирсону. — Вот что меня по–настоящему пугает, Джек. Он должен знать, какое меня ожидает будущее, — ведь вся моя жизнь для него как открытая книга, в которую он может заглянуть на любой странице. И по–моему, он ждет чего–то такого, что произойдет со мной впереди, и это что–то доставит ему особое удовольствие. Иногда… Иногда я спрашиваю себя, а не моей ли он ожидает смерти?

Они уже были среди домов на окраине, и перед ними во всей красе разворачивалась ночная жизнь Сирены. Теперь, когда они больше не оставались одни, в настроении Коннолли произошла трудноуловимая перемена. На вершине холма он был если и не вполне нормальным, то дружелюбным, по крайней мере, и готовым на разговор. Сейчас же вид счастливых и беззаботных толп, казалось, заставил его уйти глубоко в себя. Он неохотно шагал за Пирсоном и, наконец, отказался следовать дальше.

— В чем дело? — спросил Пирсон. — Разве ты не пойдешь в отель и не пообедаешь со мной? Коннолли покачал головой.

— Я не могу, — ответил он. — Там слишком много людей.

Это было странно для человека, который всегда получал удовольствие от толп и всяческих вечеринок. Подобное его поведение, как ничто иное, показывало, как сильно Коннолли изменился. Прежде чем Пирсон сумел придумать подходящий ответ, тот развернулся и направился по боковой улочке. Обиженный и раздраженный, Пирсон двинулся было за ним, но затем решил, что это бесполезно.

В тот вечер он послал длинную телеграмму Рут, пытаясь успокоить ее. Затем, измотанный, завалился спать.

Целый час бедняга не мог заснуть. Тело его устало, а мозг по–прежнему активно работал. Он лежал, глядя на пятно лунного света, которое двигалось по стене, отмечая течение времени так же неотвратимо четко, как оно, должно быть, отмечает его в том отдаленном веке, куда заглянул Коннолли. Конечно, это чистая фантазия — и все–таки, против своей воли, Пирсон начал принимать Омегу как реальную, живую угрозу. В некотором смысле Омега и был реальным — таким же реальным, как другие умственные абстракции, эго и подсознание.

Пирсон задал себе вопрос, мудро ли поступил Коннолли, вернувшись на Сирену. Во время эмоциональных кризисов — а бывали и другие, менее серьезные кризисы, нежели этот, — реакция Коннолли всегда была одинаковой.

Он вновь и вновь возвращался на этот чудесный остров, где его добрые, беззаботные родители явили его на свет и где он провел свою юность. Пирсон хорошо знал, что сейчас Коннолли пытается хоть как–то вернуть себе то недолгое состояние блаженства, которое знал только в течение одного периода своей жизни и которое тщетно искал в объятиях Рут и всех остальных женщин.

Пирсон не пытался осуждать своего несчастного друга. Он никогда не произносил своего мнения вслух, а лишь наблюдал с сочувственным интересом, который ни в коей мере не являлся тем, что называют терпимостью, потому что терпимость подразумевает ослабление принципов, которыми он не обладал…

Бессонница наконец отступила, и Пирсон провалился в настолько глубокий сон, что проснулся позже обычного. Он позавтракал у себя в комнате, затем спустился к стойке администратора посмотреть, не пришел ли ответ от Рут. За ночь посетителей в отеле прибавилось: в углу холла были сложены два чемодана, явно английские, дожидаясь портье, который должен был отнести их в номер. В праздном любопытстве Пирсон взглянул на бирки, интересуясь, кто он, этот его соотечественник. Пирсон замер, поспешно оглянулся и быстро подошел к клерку.

— Эта англичанка, — сказал он встревоженно, — когда она приехала?

— Час назад, сеньор, на утреннем корабле.

— Она сейчас в гостинице?

Клерк посмотрел на него нерешительно, затем изящно капитулировал:

— Нет, сеньор, она очень торопилась и спросила меня, где она может найти мистера Коннолли. Я сказал ей. Надеюсь, все в порядке?

Пирсон выругался про себя. Такого потрясающего невезения он представить себе не мог. Мод Уайт оказалась женщиной более решительной, чем намекал Коннолли. Каким–то образом она вычислила, куда он сбежал, и то ли гордость, то ли желание, то ли оба эти фактора, вместе взятые, заставили ее последовать за ним. То, что она приехала именно в этот отель, было неудивительно. Все англичане на Сирене выбирают почему–то его.

Поднимаясь вверх по дороге к вилле, Пирсон боролся со все возрастающим чувством бесполезности своих действий. Он понятия не имел, что он будет делать, когда встретится с Коннолли и Мод. Он просто ощущал неясный, но настойчивый импульс поспешить на помощь. Если он сможет перехватить Мод прежде, чем она доберется до виллы, то, возможно, сумеет убедить ее, что Коннолли болен и ее вторжение лишь повредит ему. Но так ли это? А если между ними установились прежние отношения, и ни он, ни она не имеют ни малейшего желания видеть его?

Они разговаривали на ухоженном газоне перед виллой, когда Пирсон влетел в ворота и остановился, чтобы перевести дух. Коннолли отдыхал на кованой железной скамье под пальмой, Мод ходила взад и вперед в нескольких ярдах от него. Она о чем–то с ним говорила, слов на таком расстоянии Пирсон услышать не мог, но судя по интонации догадался, что она его уговаривала. Ситуация была слишком неопределенной, но пока Пирсон стоял, размышляя, подойти ему или нет, Коннолли поднял взгляд и увидел друга. Его лицо, лишенное всякого выражения, походило на маску. В нем не угадывалось ни адресованного Пирсону приветствия, ни нежелания его видеть. Проследив взгляд Коннолли, Мод тоже посмотрела на Пирсона, и в первый раз он увидел ее лицо. Мод была действительно красивая женщина, но отчаяние и гнев так исказили ее черты, что она выглядела персонажем из какой–то греческой трагедии. Она страдала не только от того, что ею пренебрегли, но и потому, что она не понимала причины такого пренебрежения.

Появление Пирсона сработало как сигнал к действию: с трудом сдерживаемые чувства выплеснулись наружу. Мод резко повернулась на месте и бросилась к Коннолли, который продолжал наблюдать за ней с отсутствующим лицом. Секунду Пирсон не видел, что она делает, затем в ужасе закричал:

— Осторожно, Рой!

Коннолли двигался с удивительной скоростью, словно внезапно вышел из состояния транса. Он схватил Мод за запястья, произошла короткая стычка, и вот он уже пятился от нее, завороженно глядя на что–то в своей ладони.

Женщина стояла без движения, парализованная страхом и стыдом, прижав костяшки пальцев ко рту. Коннолли крепко сжимал пистолет в правой руке и любовно поглаживал его левой. Мод издала глухой стон.

— Я только хотела попугать тебя, Рой, клянусь тебе.

— Все в порядке, дорогая, — сказал Коннолли мягко. — Я верю тебе, не переживай.

Его голос казался абсолютно естественным, он повернулся к Пирсону и улыбнулся ему своей старой, мальчишеской улыбкой.

— Так вот чего он ждал, Джек, — сказал Коннолли. — Я его не разочарую.

— Нет, — выдохнул Пирсон, белый от ужаса. — Не надо, Рой, ради Бога!

Но Коннолли не слушал уговоров друга, он уже подносил пистолет к виску.

И в этот самый момент Пирсон с ужасающей ясностью осознал, что Омега реален и будет теперь искать новое обиталище.

Он не увидел вспышки и не услышал звука выстрела. Мир, который он знал, ушел из его сознания, и вокруг клубился плотный, заворачивающийся спиралью туман. Из центра этого пространства без стен, заполненного голубым туманом, на него смотрели два огромных, лишенных век глаза. В их взгляде ощущался удовлетворенный покой, вот–вот готовый перейти в чувство голода.

ЮПИТЕР ПЯТЬ.

Профессор Форстер такой коротышка, что для него пришлось сделать особый космический скафандр. Однако, как это часто бывает, малый рост с лихвой возмещается кипучей энергией и задором. Когда я познакомился с ним, он уже двадцать лет добивался осуществления своей мечты. Больше того, он сумел убедить множество трезвых дельцов, депутатов Всемирного совета и руководителей научных трестов, чтобы они финансировали его проект и снарядили для него корабль. Потом было немало примечательных событий, но я по–прежнему считаю это самым поразительным из достижений профессора…

«Арнольд Тойнби» стартовал с Земли с командой из шести человек. Кроме профессора и его главного помощника Чарльза Эштона, в состав экспедиции вошла обычная троица – пилот, штурман, инженер, а также два аспиранта, Билл Хоукинс и я. Мы с Биллом еще ни разу не бывали в космосе, и все нам казалось до того увлекательным, что нас нисколько не волновало, успеем ли мы вернуться на Землю до начала следующего семестра. Между прочим, нашего научного руководителя это, по–видимому, тоже не волновало. Характеристики, которые он нам написал, были полны экивоков, но так как людей, мало–мальски разбирающихся в марсианских письменах, можно было сосчитать по пальцам одной руки (извините за штамп), нас взяли.

Поскольку летели мы на Юпитер, а не на Марс, было не совсем ясно, при чем тут марсианские письмена. Но мы кое–что знали о теории профессора и строили весьма хитроумные догадки. Они подтвердились – частично – на десятый день после отлета.

Когда по вызову профессора мы явились в его кабину, он встретил нас оценивающим взглядом. Даже при нулевой силе тяжести, когда мы цеплялись за что попало и уподоблялись плавающим водорослям, профессор Форстер всегда ухитрялся сохранять достоинство. Он посмотрел на Билла, потом на меня, потом опять на Билла, и мне показалось (конечно, я мог ошибиться), что он думает: «За что мне такое наказание?» Последовал глубокий вздох, явно означавший: «Все равно теперь уже поздно, ничего не поделаешь», и профессор заговорил – медленно, терпеливо, как обычно, когда он что–нибудь объясняет. Во всяком случае, он обычно говорит таким тоном с нами. Правда, мне сейчас пришло в голову, что… ладно, не будем отвлекаться.

– До сих пор, – начал он, – у меня просто не было времени рассказать вам о цели нашей экспедиции. Но, может быть, вы уже догадались?

– Мне кажется, я догадался, – ответил Билл.

– Ну–ка, послушаем. – В глазах профессора мелькнул задорный огонек.

Я хотел остановить Билла, но вы пробовали лягнуть кого–нибудь в состоянии невесомости?

– Вы ищете доказательства… то есть дополнительные доказательства вашей теории о диффузии внеземных культур.

– А как вы думаете, почему я ищу их на Юпитере?

– Точно не знаю, но мне кажется, вы рассчитываете найти что–нибудь на одном из его спутников…

– Блестяще, Билл, блестяще. Известно пятнадцать спутников Юпитера, причем их общая площадь приблизительно равна половине земной поверхности. Где бы вы начали поиски, будь у вас на то неделька–другая? Мне это весьма интересно узнать.

Билл неуверенно поглядел на профессора, точно заподозрив его в сарказме.

– Я не очень силен в астрономии, – сказал он. – Но, кажется, в числе этих пятнадцати спутников есть четыре большие луны. Я бы начал с них.

– К вашему сведению, каждая из этих лун – Ио, Европа, Ганимед и Каллисто – по величине равна Африке. Вы стали бы обследовать их в алфавитном порядке?

– Нет, – сразу ответил Билл. – Я начал бы с~той из них, которая ближе к планете.

– Пожалуй, не стоит больше напрасно тратить время на изучение вашей способности логически мыслить. – Профессор вздохнул, ему явно не терпелось начать заготовленную речь. – К тому же вы глубоко ошибаетесь. Большие спутники нам ни к чему. Их давно сфотографировали, а часть поверхности изучена непосредственно. Там нет ничего интересного для археолога. Мы же с вами летим на объект, который еще никто не исследовал.

– Неужели на Юпитер! – ахнул я.

– Что вы, к чему такие крайности! Но мы будем к нему так близко, как еще никто не бывал.

Он помолчал.

– Как известно, – впрочем, вам это вряд ли известно – между спутниками Юпитера путешествовать почти так же трудно, как между планетами, хотя расстояния намного меньше. Это объясняется тем, что у Юпитера мощнейшее гравитационное поле и спутники обращаются вокруг него с удивительной быстротой. Наиболее близкий к планете спутник движется почти со скоростью Земли, и, чтобы попасть на него с Ганимеда, требуется примерно столько же горючего, сколько на маршруте Земля – Венера, хотя весь перелет занимает полтора дня. Вот этот–то перелет мы и осуществим. Никто до нас не летал туда, нечем было оправдать такие затраты. Диаметр Юпитера Пять всего каких–нибудь тридцать километров, и от него ничего интересного не ждали. На внешние спутники попасть куда легче, и все же на некоторые из них еще ни разу никто не высаживался – что толку зря расходовать горючее!

– Почему же мы его расходуем? – нетерпеливо перебил я.

Я считал, что из затеи профессора ничего не выйдет, но это меня не очень тревожило: было бы интересно и не слишком опасно.

Пожалуй, стоит сознаться (а впрочем, стоит ли? Ведь другие об этом помалкивают!), что в то время я абсолютно не верил в теорию профессора Форстера. Конечно, я понимал, что он блестящий специалист в своей области, но всему есть предел, и наиболее фантастические его идеи казались мне нелепостью. Нет, в самом деле, свидетельства были настолько шаткими, а выводы – настолько революционными, что поневоле усомнишься.

Возможно, вы еще помните, как был удивлен мир, когда первая экспедиция на Марс обнаружила следы не одной, а двух древних цивилизаций. Обе достигли высокого развития, но обе погибли свыше пяти миллионов лет назад. Причину их гибели пока установить не удалось. Во всяком случае, их погубила не война, потому что обе цивилизации благополучно сосуществовали. Представители одного народа биологически напоминали насекомых, а представители второго были ближе к пресмыкающимся. По–видимому, аборигенами Марса были насекомые. Люди–рептилии (их цивилизацию обычно называют «культурой X») прибыли на планету позднее.

Во всяком случае, так считал профессор Форстер. Точно известно, что они владели секретом космических полетов: развалины их крестообразных городов были обнаружены не более и не менее как на Меркурии. По мнению Форстера, они пытались освоить все малые планеты; Земля и Венера им не подходили из–за большой силы тяжести. Профессора несколько огорчало, что на Луне не нашли никаких следов «культуры X», но он был уверен, что их найдут.

По общепринятой теории «культура X» первоначально возникла на какой–то малой планете или на спутнике. Люди–рептилии установили мирный контакт с марсианами – в ту пору единственными, кроме них, разумными существами в солнечной системе, – но затем их цивилизация погибла одновременно с марсианской. Однако профессор Форстер построил куда более смелую гипотезу. Он не сомневался, что «культура X» явилась в солнечную систему из межзвездного пространства, и его раздражало, что никто, кроме него, не верил в эту теорию; впрочем, не так уж сильно раздражало, ибо он принадлежит к числу людей, которые счастливы только тогда, когда находятся в меньшинстве.

Слушая рассказ профессора о его плане, я смотрел в иллюминатор на Юпитер. Это было великолепное зрелище. Вот экваториальные пояса облаков, а вот, рядом с планетой, словно маленькие звездочки, – три спутника. Который из них Ганимед, первая остановка на нашем пути?

– Если Джек удостоит нас своим вниманием, – продолжал профессор, – я объясню, почему мы отправились в такую даль. Вы знаете, что в прошлом году я довольно много копался в развалинах в сумеречной зоне Меркурия. Возможно, вы знакомы с докладом, который я прочел по этому вопросу в Лондонском институте экономики. Может быть, вы даже сами сидели в аудитории. Помнится мне, в задних рядах был какой–то шум… Так вот: тогда я умолчал о том, что обнаружил на Меркурии важный ключ к разгадке происхождения «культуры X». Да–да, я ничего не сказал, как ни соблазнительно было дать сдачи тупицам вроде доктора Хотона, когда они пытались прохаживаться на мой счет. Не мог же я рисковать, что кто–нибудь доберется туда прежде, чем я смогу организовать экспедицию.

В числе моих находок был хорошо сохранившийся барельеф с изображением солнечной системы. Конечно, это не первое открытие такого рода – как вы знаете, астрономические мотивы часто встречаются и в собственно марсианском искусстве, и в искусстве «культуры X». Но здесь рядом с несколькими планетами, включая Марс и Меркурий, были проставлены какие–то непонятные значки. По–моему, эти символы как–то связаны с историей «культуры X». И, что всего любопытнее, особое внимание почему–то обращено на маленький Юпитер Пять, чуть ли не самый неприметный из спутников Юпитера. Я убежден, что именно там можно найти ключ ко всей проблеме «культуры X», – вот почему я и лечу туда.

Помнится, тогда рассказ профессора не произвел на нас с Биллом большого впечатления. Допустим, представители «культуры X» побывали на «Пятерке» и даже почему–то оставили там свои изделия. Конечно, было бы интересно раскопать их, но вряд ли они окажутся такими важными, как думает профессор. Вероятно, он был разочарован тем, как мало восторга мы проявили. Но он был сам виноват, потому что – мы в этом вскоре убедились – все еще кое–что таил от нас.

Примерно через неделю мы высадились на Ганимеде, крупнейшем спутнике Юпитера и единственном, на котором есть постоянная база – обсерватория и геофизическая станция с полусотней сотрудников. Все они были рады гостям, но мы задержались ненадолго, только для заправки, профессору не терпелось лететь дальше. Естественно, всех заинтересовало, почему мы направляемся именно на «Пятерку», но профессор хранил молчание, а мы не смели его нарушить – он не спускал с нас глаз.

Ганимед, между прочим, очень интересное место, и на обратном пути нам удалось поближе с ним познакомиться. Но я обещал статью о нем другому журналу, так что не буду распространяться здесь. (Постарайтесь не пропустить очередного номера «Национального астрографического журнала».).

Прыжок с Ганимеда на «Пятерку» занял чуть больше полутора дней. Было немного жутко наблюдать, как Юпитер растет с каждым часом, грозя заполнить все небо. Я мало смыслю в астрономии, но меня не покидала мысль о чудовищном гравитационном поле, в которое мы падали. Мало ли что может случиться! Скажем, горючее кончится и мы не сумеем вернуться на Ганимед, а то и упадем на Юпитер.

Хотел бы я описать это зрелище: вращающийся перед нами колоссальный шар, опоясанный полосами свирепых бурь… Откровенно говоря, я даже попытался, но мои друзья литераторы, читавшие рукопись, посоветовали мне выбросить этот кусок. (Они надавали мне еще кучу советов, которые я решил не принимать всерьез, иначе этот рассказ вообще не увидел бы света.).

К счастью, теперь опубликовано столько цветных «портретов» Юпитера, что вы не могли их не видеть. Возможно, вам попался и тот снимок, который был причиной всех наших неприятностей. (Дальше вам все будет ясно.).

Наконец Юпитер перестал расти; мы вышли на орбиту «Пятерки», вот–вот – и мы догоним крохотную луну, стремительно обращавшуюся вокруг своей планеты. Все мы втиснулись в рубку, чтобы как можно раньше увидеть цель, – во всяком случае, все, кому хватило места. Мы с Биллом стояли у входа, пытаясь хоть что–то разглядеть через головы остальных. Кингсли Сирл, наш пилот, сидел в своем кресле, как всегда невозмутимый, инженер Эрик Фултон задумчиво жевал ус, глядя на топливомер, а Тони Грувс колдовал над своими таблицами.

Профессор словно прирос к окуляру телеперископа. Вдруг он вздрогнул и тихо ахнул. Потом молча кивнул Сирлу и уступил ему место у окуляра. Та же картина. Сирла сменил Фултон. Когда вздрогнул и Грувс, нам это надоело, мы протиснулись к окуляру и после короткого боя овладели им.

Не знаю, что именно я рассчитывал увидеть, во всяком случае, я был разочарован. В пространстве перед нами висела неполная луна, ее ночной сектор едва просматривался в отраженном свете Юпитера. И все.

Но вот мои глаза, как это бывает, когда достаточно долго смотришь в телескоп, начали различать детали. Поверхность спутника покрывали тонкие пересекающиеся линии, и вдруг я уловил в них определенную закономерность. Да–да, эти линии образовали геометрически правильную сетку, совсем как параллели и меридианы на земном глобусе. Вероятно, я тоже присвистнул от удивления, потому что Билл оттер меня и сам прильнул к окуляру.

До чего же самодовольный вид был у профессора Форстера, когда мы засыпали его вопросами.

– Конечно, – объяснил он, – для меня это не такая неожиданность, как для вас. Помимо барельефа, найденного на Меркурии, я располагал еще и другими данными. В обсерватории на Ганимеде работает один мой друг – я посвятил его в свою тайну, и последние несколько недель он основательно потрудился для меня. Человек посторонний удивился бы, как мало обсерватория занималась спутниками. Самые мощные приборы наведены на внегалактические туманности, а остальные – на Юпитер и только на Юпитер.

Что касается «Пятерки», то сотрудники обсерватории измерили ее диаметр и сделали несколько общих снимков, чем дело и ограничилось. Снимки вышли недостаточно четкие и не выявили линий, которые мы с вами сейчас видели, не то, конечно, этим вопросом занялись бы раньше. Стоило мне попросить моего друга Лоутона навести на «Пятерку» стосантиметровый рефлектор, как он их сразу обнаружил. Кроме того, он отметил одну вещь, на которую давно следовало бы обратить внимание. Диаметр «Пятерки» – всего тридцать километров, но яркость никак не соответствует таким малым размерам. Когда сравниваешь ее отражательную способность или альдеб… аль…

– Альбедо!

– Спасибо, Тони… Когда сравниваешь ее альбедо с альбедо других лун, оказывается, что она гораздо лучше их отражает свет. Отражает, как полированный металл, а не как горная порода.

– Вот оно что! – воскликнул я. – Народ «культуры X» покрыл «Пятерку» внешней оболочкой! Что–то вроде куполов, которые мы знаем по Меркурию, только побольше.

Профессор поглядел на меня с явным состраданием.

– Вы все еще не догадались! – сказал он.

По–моему, это было не совсем справедливо с его стороны. Скажите откровенно: вы на моем месте лучше справились бы с задачей?

Через три часа мы опустились на огромную металлическую равнину. Глядя в иллюминатор, я чувствовал себя карликом. Муравей, взобравшийся на газгольдер, наверно, понял бы меня. А тут еще громада Юпитера над головой. Даже обычная самоуверенность профессора как будто уступила место почтительной робости.

Равнина была не совсем гладкой. Ее прочерчивали широкие полосы на стыках громадных металлических плит. Эти самые полосы, вернее, образованную ими сетку мы и видели из космоса.

Метрах в трехстах от нас возвышалось что–то вроде пригорка. Мы заприметили его еще в полете, когда обследовали маленький спутник с высоты. Всего таких выступов было шесть. Четыре помещались на равном расстоянии друг от друга вдоль экватора, два на полюсах. Напрашивалась догадка, что перед нами входы, ведущие внутрь металлической оболочки.

Я знаю, многие думают, будто бродить в космическом скафандре по планете с малым тяготением, без атмосферы – занятие чрезвычайно увлекательное. Эти люди ошибаются. Нужно столько всего помнить, делать столько проверок и принимать столько мер предосторожности, что тут уж не до романтики. Во всяком случае так обстоит дело со мной. Правда, на этот раз я был так возбужден, когда мы выбрались из шлюза, что не помнил абсолютно ничего.

Сила тяжести на «Пятерке» так мала, что ходить там нельзя. Связанные, как альпинисты, мы скользили по металлической равнине, используя отдачу реактивных пистолетов. На концах цепочки находились опытные космонавты Фултон и Грувс, и всякая опрометчивая инициатива тотчас тормозилась.

Через несколько минут мы добрались до цели – широкого, низкого купола около километра в окружности. А может быть, это огромный воздушный шлюз, способный принять целый космический корабль?.. Все равно мы сможем проникнуть внутрь только благодаря какой–нибудь счастливой случайности – ведь механизмы, несомненно, давно испортились, да хоть бы и не испортились, нам с ними не справиться. Что может быть мучительнее: стоять на пороге величайшего археологического открытия и ощущать свою полнейшую беспомощность!

Мы обогнули примерно четверть окружности купола, когда увидели зияющее отверстие в металлической оболочке. Оно было невелико, метра два в поперечнике, и настолько правильной формы, что мы даже не сразу сообразили, что это такое. Потом я услышал в радиофоне голос Тони:

– А ведь это не искусственное отверстие. Мы обязаны им какому–то метеориту.

– Не может быть! – возразил профессор Форстер. – Оно слишком правильное.

Тони стоял на своем.

– Большие метеориты всегда оставляют круглые отверстия, разве что удар был направлен по касательной. Посмотрите на края – сразу видно, что был взрыв. Вероятно, сам метеор вместе с оболочкой испарились и мы не найдем никаких осколков.

– Что ж, это вполне возможно, – вставил Кингсли. – Сколько стоит эта конструкция? Пять миллионов лет? Удивительно, что мы не нашли других кратеров.

– Возможно, вы угадали. – На радостях профессор даже не стал спорить. – Так или иначе, я войду первым.

– Хорошо, – сказал Кингсли; ему, как капитану, принадлежало последнее слово в таких вопросах. – Я вытравлю двадцать метров троса и сам сяду на краю, чтобы можно было поддерживать радиосвязь. А не то оболочка будет экранировать.

И профессор Форстер первым вошел внутрь «Пятерки» – честь, принадлежавшая ему по праву. А мы столпились около Кингсли, чтобы он мог нам передавать, что говорит профессор.

Форстер ушел недалеко. Как и следовало ожидать, внутри первой оболочки была вторая. Расстояние между ними позволяло стоять во весь рост, и, светя фонариком в разные стороны, он всюду видел ряды подпорок и стоек, но и только.

Прошло еще двадцать четыре томительных часа, прежде чем нам удалось проникнуть дальше. Помню, под конец я не выдержал и спросил профессора, как это он не догадался захватить взрывчатки. Профессор обиженно посмотрел на меня.

– Того, что есть на корабле, хватит, чтобы всех нас отправить на тот свет, – ответил он. – Но взрывать – значит рисковать что–нибудь разрушить. Лучше постараемся придумать другой способ.

Вот это выдержка! Впрочем, я его понимал. Что такое лишний день, если ищешь уже двадцать лет?

Вход нашел – кто бы вы думали? – Билл Хоукинс. Возле северного полюса этой маленькой планеты он обнаружил громадную, метров сто в поперечнике пробоину. Метеорит пробил тут обе внешние оболочки. Правда, за ними оказалась еще третья, но благодаря одному из тех совпадений, которые случаются, если прождать несколько миллионов лет, в это отверстие угодил другой метеорит, поменьше, и пропорол ее. Третья пробоина была совсем небольшая, только–только пролезть человеку в скафандре. Мы нырнули в нее один за другим.

Наверно, во всю жизнь мне не доведется испытать такого странного чувства, какое владело мной, когда я висел под этим исполинским сводом, будто паук под куполом собора Святого Петра. Мы знали, что нас окружает огромное пространство, но не знали, как оно велико, потому что спет фонарей не давал возможности судить о расстоянии. Здесь не было пыли, не было воздуха, поэтому лучи были попросту невидимы. Направишь луч на купол – светлый опал скользит все дальше, расплывается и наконец совсем пропадает. Посветишь «вниз» – видно какое–то бледное пятно, но так далеко, что ничего не разобрать.

Под действием еле заметной силы тяжести мы медленно падали, пока нас не остановили тросы. Над собой я видел мерцающий кружок там, где мы входили; конечно, далековато, но все–таки легче на душе.

Я раскачивался на тросе, во тьме кругов мерцали бледные звездочки – фонарики моих товарищей, и тут меня вдруг осенило. Забыв, что все радиофоны настроены на одну волну, я завопил:

– Профессор, по–моему, это вовсе не планета! Это космический корабль.

И тут же смолк, чувствуя себя последним дураком. Секунду царила напряженная тишина, затем, она сменилась нестройным гулом – все заговорили разом. Тем не менее я разобрал голос профессора Форстера и сразу понял, что он удивлен и доволен.

– Совершенно верно, Джек. На этом корабле «культура X» прибыла в солнечную систему.

Кто–то – кажется, Эрик Фултон – недоверчиво хмыкнул.

– Это фантастика! Корабль поперечником в тридцать километров!

– Уж вы–то должны в этом разбираться, – заметил профессор неожиданно кротко. – Представьте себе, что какая–то цивилизация задумала пересечь межзвездное пространство – как решить задачу? Только так: собрать в космосе управляемый планетоид, хотя бы на это ушло не одно столетие. Ведь надо обеспечить несколько поколений всем необходимым, поэтому корабль должен быть самостоятельным миром, отсюда такие размеры. Кто знает, сколько солнц они облетели, прежде чем нашли наше и кончились их поиски? Наверно, у них были и другие корабли, поменьше, чтобы спускаться на планеты, база же в это время оставалась где–нибудь в космосе. Они выбрали эту орбиту вокруг самой большой планеты, где можно было спокойно оставить корабль на веки вечные – или до той поры, пока он не понадобится опять. Простейшая логика: если пустить базу вокруг солнца, со временем притяжение планет изменит ее орбиту настолько, что потом не отыщешь. Здесь же ничего подобного произойти не могло.

– Скажите, профессор, – спросил кто–то, – вы все это знали еще до начала экспедиции?

– Предполагал… Такой вывод подсказывали все факты. Пятый спутник всегда отличался некоторыми странностями, но до сих пор на это как–то не обращали внимания. Почему эта крохотная луна находится так близко от Юпитера, в семьдесят раз ближе, чем остальные малые спутники? С точки зрения астрономии это нелепо. А теперь довольно болтовни. Нас ждет работа.

И какая это была работа! На долю нашей семерки выпало величайшее археологическое открытие всех времен, и нам предстояло исследовать целый мир – пусть маленький, пусть искусственный, но все–таки мир. Что мы могли сделать? Наскоро провести беглую разведку, ведь материала здесь было достаточно для поколений исследователей.

Прежде всего мы спустили в проем мощный прожектор, подвещенный на длинном кабеле, который соединял его с кораблем. Прожектор должен был не только освещать внутреннюю часть спутника (до сих пор не могу заставить себя называть «Пятерку» кораблем), но и служить нам маяком. Затем мы спустились вдоль кабеля до следующего яруса. При такой малой силе тяжести падение с высоты в один километр ничем не грозило; легкий толчок полностью погашался пружинящими шестами, которыми мы вооружились.

Не буду занимать место описанием всех чудес «Пятерки», и без того опубликовано достаточно снимков, карт и книг. (Кстати, следующим летом в издательстве «Сиджвик энд Джексон» выйдет моя книга.) Что мне хотелось бы, так это передать вам ощущения людей, которые первыми проникли в этот странный металлический мир. Но я, поверьте, просто не помню, что чувствовал, когда мы увидели первую входную шахту, словно накрытую исполинским грибом. Должно быть, случившееся чудо настолько поразило и взволновало меня, что частности просто забылись. Однако я помню, какое впечатление произвели на меня размеры конструкции. Этого никакие фотографии не могут передать. Создатели «Пятерки», уроженцы планеты с небольшим тяготением, были настоящие великаны, в четыре человеческих роста. Рядом с их сооружениями мы выглядели пигмеями.

В тот первый раз мы не проникли дальше верхних ярусов и не видели тех чудес науки, которые были открыты последующими экспедициями. Да нам и в жилых отсеках хватало работы; проживи мы несколько жизней, и то не управились бы со всем. По–видимому, в прошлом внутренний шар освещался искусственным солнечным светом, источником которого была тройная защитная оболочка, но позволявшая атмосфере улетучиться в космос. На поверхности шара юпитеряне (так уж повелось называть представителей «культуры X») старательно воспроизвели условия покинутого ими мира. Вполне возможно, что у них были дожди и туманы, дни и ночи, сменялись времена года. Они взяли с собой в изгнание даже крохотное «море». Вода сохранилась, превратившись в ледяное поле шириной около трех километров. Говорят, как только будут заделаны пробоины в наружных оболочках, воду подвергнут электролизу и восстановят на «Пятерке» атмосферу.

Чем больше мы видели, тем больше нам нравились существа, в чьи владения мы вторглись впервые за пять миллионов лет. Они были великанами, они прилетели из другой солнечной системы, но в них было много человеческого. И бесконечно жаль, что наши цивилизации разминулись на какие–то секунды, если мерить космическими масштабами.

Наверное, еще никому в истории археологии так не везло, как нам. Во–первых, космический вакуум предохранил все от разрушения. Во–вторых, юпитеряне – на это уж никак нельзя было рассчитывать, – принимаясь осваивать солнечную систему, оставили на корабле немало сокровищ. На поверхности внутреннего шара все выглядело так, как будто долгое путешествие корабля закончилось только вчера. Возможно, странники решили сберечь базу как святыню, как память о покинутой родине, а может быть, думали, что им эти вещи еще когда–нибудь пригодятся.

Так или иначе, все сохранилось в первозданном виде. Иной раз даже страшно становилось. Фотографирую вместе с Биллом великолепную резьбу, и вдруг буквально душа сжимается от чувства какой–то вневременности. И я пугливо озираюсь: кажется, вот–вот в эти стрельчатые двери войдут великаны и возобновят прерванную на миг работу.

Мы открыли галерею искусств на четвертый день. Иначе не скажешь, это была именно галерея. Когда Грувс и Сирл после беглой разведки южного полушария доложили об этом открытии, мы решили сосредоточить там все наши силы. Ведь, как сказал кто–то, в искусстве выражается душа народа. Мы надеялись найти там ответ на загадку «культуры X».

Постройка была громадной, даже для таких исполинов. Металлическая, как и все остальные постройки на «Пятерке», она, однако, не казалась бездушно практичной. Ее шпиль взметнулся вверх на половину расстояния до крыши этого мира, и издали, откуда не видно деталей, здание походило на готический собор. Некоторые авторы, сбитые с толку этим случайным сходством, называют это здание храмом, по мы не обнаружили никаких следов религии у юпитерян. Другое дело – Храм искусств, недаром это название укоренилось так прочно.

Приблизительно подсчитано, что в одном этом хранилище от десяти до двадцати миллионов экспонатов – лучших плодов долгой истории народа, который, вероятно, был намного старше человечества. Именно здесь я обнаружил небольшое круглое помещение, сперва показавшееся мне всего лишь местом пересечения шести радиальных коридоров. Я отправился на разведку один, нарушая приказ профессора, и теперь искал кратчайшего пути обратно, к своим товарищам. По сторонам беззвучно уходили назад темные стены, свет фонаря плясал по потолку впереди. Потолок был покрыт высеченными письменами, и я с таким вниманием изучал их в надежде обнаружить знакомые сочетания, что не замечал ничего вокруг. Вдруг я увидел статую и навел на нее фонарь.

Первое впечатление от великого произведения искусства всегда неповторимо. А тут еще оно усиливалось тем, какой предмет был изображен. Я первым из всех людей узнал, как выглядели юпитеряне, – да–да, передо мной стоял юпитерянин, несомненно изваянный с натуры, изваянный рукой подлинного мастера.

Узкая змеиная голова была повернута ко мне, незрячие глаза смотрели прямо в мои. Верхние две руки, как бы выражая отрешенность, были прижаты к груди, две другие держали инструмент, назначение которого не разгадано до сих пор. Мощный хвост – видимо, он, как у кенгуру, служил опорой для тела – был распростерт по полу, подчеркивая впечатление покоя.

Ни лицом, ни телом он не походил на человека. Так, совсем отсутствовали ноздри, а на шее виднелось что–то вроде жаберных щелей. И все–таки эта фигура глубоко тронула меня. Я никогда не думал, что художник может так победить время, преодолеть барьер, разделяющий две культуры. «Не человек, но так человечен!» – сказал о скульптуре профессор Форстер. Конечно, многое отличало нас от творцов этого мира, но в главном мы были близки друг другу.

Мы ведь способны по морде собаки или лошади, отнюдь не родственных созданий, догадываться об их чувствах. Так и здесь мне казалось, что я понимаю чувства существа, которое стояло передо мной. Я видел мудрость, видел ту твердость, спокойную, уверенную силу, которой, например, проникнут знаменитый портрет дожа Лоредано кисти Джованни Беллини. Но угадывалась и печаль, печаль народа, который совершил безмерный подвиг – и понапрасну.

До сих пор остается загадкой, почему эта статуя оказалась единственным изображением юпитерянина. Вряд ли у столь просвещенного народа могли быть какие–нибудь табу на этот счет. Возможно, мы узнаем, в чем дело, когда расшифруем надписи на стенах маленького зала.

Впрочем, назначение статуи и без того понятно. Ее поставили, чтобы она, одержав победу над временем, приветствовала здесь того, кто когда–нибудь пройдет по следу ее творцов. Наверно, именно поэтому она сделана намного меньше натуральной величины. Видно, они уже тогда догадывались, что будущее принадлежит Земле или Венере, а это значит – существам, которые выглядели бы карликами рядом с юпитерянами. Они понимали, что физические размеры могут оказаться таким же барьером, как время.

Через несколько минут я отыскал своих товарищей и вместе с ними направился к кораблю, спеша рассказать про свое открытие профессору, который весьма неохотно оставил работу, чтобы немного отдохнуть, – все время, пока мы находились на «Пятерке», профессор Форстер спал не больше четырех часов в сутки. Когда мы выбрались из пробоины и вновь оказались под звездами, металлическую равнину заливал золотистый свет Юпитера.

– Вот так штука! – услышал я в радиофоне голос Билла. – Профессор передвинул корабль.

– Чепуха, – возразил я. – Он стоит там, где стоял.

Но тут я повернул голову и понял, почему Билл ошибся. К нам прибыли гости.

В двух–трех километрах от нашего корабля стояла его вылитая копия – во всяком случае, так казалось моему неопытному глазу. Быстро пройдя через воздушный шлюз, мы обнаружили, что профессор, с припухшими от сна глазами, уже развлекает гостей. Их было трое, в том числе – к нашему удивлению и, честно говоря, удовольствию – одна прехорошенькая брюнетка.

– Познакомьтесь, – каким–то тусклым голосом сказал профессор Форстер. – Это мистер Рэндольф Мейз. Автор научно–популярных книг. А это… – Он повернулся к Мейзу: – Простите, я не разобрал фамилии…

– Мой пилот, Дональд Гопкинс… моя секретарша, Мериэн Митчелл.

Слову «секретарша» предшествовала короткая пауза, почти незаметная, однако вполне достаточная, чтобы в моем мозгу замигала сигнальная лампочка. Я не выдал своих чувств, однако Билл бросил на меня взгляд, который красноречивее всяких слов сказал; «Если ты думаешь то же, что я, мне за тебя стыдно».

Мейз был высокий, лысоватый, тощий мужчина, излучавший доброжелательность, без сомнения напускную, – защитная окраска человека, для которого дружеский тон был профессиональным приемом.

– Очевидно, это для вас такой же сюрприз, как и для меня, – произнес он с чрезмерным добродушием. – Никак не ожидал, что меня здесь кто–то опередит. Я уже не говорю обо всем этом…

– Зачем вы сюда прилетели? – спросил Эштон, стараясь не показаться чересчур подозрительным.

– Я как раз объяснял профессору. Мериэн, дайте мне, пожалуйста, папку. Спасибо.

Достав из папки серию прекрасно выполненных картин на астрономические темы, он роздал их нам. Это были виды планет с их спутников, сюжет достаточной избитый.

– Вы, конечно, видели сколько угодно картин в этом роде, – продолжал Мейз. – Но эти не совсем обычны, им почти сто лет. Написал их художник по имени Чесли Боунстелл, они были напечатаны в «Лайфе» в 1944 году, задолго до начала межпланетных полетов. А теперь редакция «Лайф» поручила мне облететь солнечную систему и посмотреть, насколько фантазия художника была близка к правде. В сотую годовщину первой публикации репродукции опять появятся в журнале, а рядом будут фотографии с натуры. Хорошо придумано, верно?

В самом деле, неплохо. Но появление второй ракеты несколько осложняло дело… Что–то думает об этом профессор? Тут я перевел взгляд на мисс Митчелл, которая скромно стояла в сторонке, и решил, что нет худа без добра.

Мы были бы только рады другим исследователям, если бы не вопрос о приоритете. Можно было наперед сказать, что Мейз израсходует здесь все свои пленки и полным ходом помчится обратно на Землю, махнув рукой на задание редакции. Как ему помешаешь – да и стоит ли? Широкая реклама, поддержка прессы нам только на пользу, но мы предпочли бы сами выбрать время и образ действия. Я спросил себя, можно ли считать профессора тактичным человеком, и решил, что беды не миновать.

Однако на первых порах дипломатические отношения развивались вполне удовлетворительно. Профессору пришла в голову отличная мысль – каждый из нас был прикреплен к кому–то из группы Мейза и совмещал обязанности гида и надзирателя. И так как число исследователей удвоилось, работа пошла гораздо быстрее. Ведь в таких условиях опасно ходить в одиночку, и прежде это сильно замедляло дело.

На следующий день после прибытия Мейза профессор рассказал нам, какой политики он решил придерживаться.

– Надеюсь, обойдется без недоразумений, – сказал он, слегка хмурясь. – Что до меня, то пусть ходят, где хотят, и снимают, сколько хотят, только бы ничего не брали и не вернулись со своими снимками на Землю раньше нас.

– Не представляю себе, как мы им можем помешать, – возразил Эштон.

– Видите ли, я думал избежать этого, но пришлось сделать заявку на «Пятерку». Вчера вечером я радировал на Ганимед, и сейчас моя заявка, наверно, уже в Гааге.

– Но ведь заявки на астрономические тела не регистрируются. Мне казалось, этот вопрос был решен еще в прошлом веке, в связи с Луной.

Профессор лукаво улыбнулся.

– Вы забываете, речь идет не об астрономическом теле. В моей заявке речь идет о спасенном имуществе, и я сделал ее от имени Всемирной организации наук. Если Мейз что–нибудь увезет с «Пятерки», это будет кража у ВОН. Завтра я очень мягко растолкую мистеру Мейзу, как обстоит дело, пока его еще не осенила какая–нибудь блестящая идея.

Странно было думать о Пятом спутнике как о спасенном имуществе, и я заранее представлял себе, какие юридические споры разгорятся, когда мы вернемся домой. Но пока что ход профессора обеспечил нам определенные права, поэтому Мейз поостережется собирать сувениры – так мы оптимистически считали.

С помощью разных уловок я добился того, что несколько раз меня назначали напарником Мериэн, когда мы отправлялись обследовать «Пятерку». Мейз явно не имел ничего против этого, да и с чего бы ему возражать: космический скафандр – самая надежная охрана для молодой девушки, черт бы его побрал.

Разумеется, при первой возможности я сводил ее в галерею искусств и показал свою находку. Мериэн долго смотрела на статую, освещенную лучом моего фонаря.

– Как это прекрасно, – молвила она наконец. – И только представить себе, что она миллионы лет ждала здесь в темноте! Но ее надо как–то назвать.

– Уже. Я назвал статую «Посланник».

– Почему?

– Понимаете, для меня это в самом деле посланник или гонец, если хотите, который донес до нас весть из прошлого. Ваятели знали, что рано или поздно кто–нибудь явится.

– Пожалуй, вы правы. Посланник… Действительно, совсем неплохо. В этом есть что–то благородное. И в то же время очень грустное. Вам не кажется?

Я убедился, что Мериэн очень умная женщина. Просто удивительно, как хорошо она меня понимала, с каким интересом рассматривала все, что я ей показывал. Но «Посланник» поразил ее воображение сильнее всего, она снова и снова возвращалась к нему.

– Знаете, Джек, – сказала она (кажется, на следующий день после того, как Мейз приходил посмотреть статую), – вы должны привезти это изваяние на Землю. Представляете себе, какая будет сенсация!

Я вздохнул.

– Профессор был бы рад, но в ней не меньше тонны. Горючего не хватит. Придется ей подождать до следующего раза.

На лице Мериэн отразилось удивление.

– Но ведь здесь предметы ничего не весят, – возразила она.

– Это совсем другое, – объяснил я. – Есть вес, и есть инерция. Инерция… Ну да неважно. Так или иначе, мы не можем увезти статую. Капитан Сирл наотрез отказывается.

– Как жаль, – сказала Мериэн.

Я вспомнил этот разговор только вечером накануне нашего отлета. Целый день мы трудились как заведенные, укладывая снаряжение (разумеется, часть мы оставили для будущих экспедиций). Все пленки были израсходованы. Как объявил Чарли Эштон, попадись нам теперь живой юпитерянин, мы не смогли бы запечатлеть этот факт. По–моему, каждый из нас жаждал хотя бы небольшой передышки, чтобы на свободе разобраться в своих впечатлениях и прийти в себя от лобового столкновения с чужой культурой.

Корабль Мейза «Генри Люс» был тоже почти готов к отлету. Мы условились стартовать одновременно; это как нельзя лучше устраивало профессора – он не хотел бы оставлять Мейза на «Пятерке» одного.

Итак, все было готово, но тут, просматривая наши записи, я вдруг обнаружил, что не хватает шести экспонированных пленок. Тех, на которые мы сняли надписи в Храме искусств. Поразмыслив, я вспомнил, что эти пленки были вручены мне и что я аккуратно положил их на карниз в Храме, с тем чтобы забрать позже.

Старт еще не скоро, профессор и Эштон, наверстывая упущенное, крепко спят, почему бы мне не сбегать потихоньку за пленками? Я знал, что за пропажу мне намылят голову, а тут каких–нибудь полчаса – и все будет в порядке. И я отправился в Храм искусств, на всякий случай предупредив Билла.

Прожектор, конечно, был убран, и внутри «Пятерки» царила гнетущая темнота. Но я оставил у входа сигнальный фонарь, прыгнул и падал, пока не увидел, что пора прервать свободное падение. Десять минут спустя я уже держал в руках забытые пленки.

Желание еще раз проститься с «Посланником» было только естественным. Кто знает, сколько лет пройдет, прежде чем я увижу его вновь, а этот спокойно–загадочный образ притягивал меня.

К сожалению, притягивал он не только меня. Пьедестал был пуст, статуя исчезла.

Конечно, я мог незаметно вернуться и никому ничего не говорить во избежание неприятных объяснений. Но я был так взбещен, что меньше всего думал об осторожности. Возвратившись на корабль, я тотчас разбудил профессора и доложил ему о случившемся.

Он сел на койке, протирая глаза, и произнес по адресу мистера Мейза и его спутников несколько слов, которых здесь лучше не воспроизводить.

– Одного не понимаю, – недоумевал Сирл, – как они ее вытащили. А может быть, не вытащили? Мы должны были заметить их.

– Там столько укромных уголков. А потом улучили минуту, когда никого из нас не было поблизости, и вынесли ее. Не так–то просто это было сделать, даже при здешнем тяготении. – В голосе Эрика Фултона звучало явное восхищение.

– Сейчас не время обсуждать их уловки, – рявкнул профессор. – У нас есть пять часов на то, чтобы придумать какой–нибудь план. Раньше они не взлетят, ведь мы только что прошли точку противостояния с Ганимедом. Я не ошибаюсь, Кингсли?

Сирл кивнул.

– Нет, лучше всего стартовать, когда мы окажемся по ту сторону Юпитера, – всякая другая траектория полета потребует слишком много горючего.

– Отлично. Значит, мы располагаем временем. У кого есть предложения?

Теперь, задним числом, мне иногда кажется, что мы поступили несколько странно и не совсем так, как приличествует цивилизованным людям. Всего два–три месяца назад нам и в голову не пришло бы ничего похожего. Но мы предельно устали, и мы страшно рассердились, и к тому же вдалеке от остального человечества все выглядело как–то иначе. Закон отсутствовал, оставалось только самим вершить правосудие…

– Можем мы помешать им взлететь? Например, повредить их двигатель? – спросил Билл.

Сирл наотрез отверг эту идею.

– Всему есть предел, – сказал он. – Не говоря уже о том, что Дон Гопкинс мой друг. Он мне никогда не простит, если я выведу из строя его корабль. Особенно если потом окажется, что поломку нельзя исправить.

– Украдем горючее, – лаконично посоветовал Грувс.

– Правильно! Видите, иллюминаторы темные, значит, все спят. Подключайся и откачивай.

– Прекрасная мысль! – вмешался я. – Но до их ракеты два километра. Какой у нас трубопровод? Сто метров наберется?

На мои слова не обратили ни малейшего внимания; все продолжали обсуждать идею Грувса. За пять минут технические вопросы были решены, оставалось только надеть скафандры и приступить к работе.

Записываясь в экспедицию профессора Форстера, я не подозревал, что когда–нибудь окажусь в роли африканского Носильщика из древнего приключенческого романа и буду таскать груз на голове. И какой груз – одну шестую часть космического корабля! (От профессора Форстера, при его росте, проку было немного.) На Пятом спутнике корабль с полупустыми баками весил около двухсот килограммов. Мы подлезли под него, поднатужились – и оторвали его от площадки. Конечно, оторвали не сразу, ведь масса корабля оставалась неизменной. Затем мы потащили его вперед.

Все это оказалось несколько сложнее, чем мы думали, и идти пришлось довольно долго. Но вот наконец второй корабль стоит рядом с первым. На «Генри Люсе» ничего не заметили, экипаж крепко спал, полагая, что и мы спим не менее крепко.

Я слегка запыхался, но радовался, как школьник, когда Сирл и Фултон вытащили из нашего воздушного шлюза трубопровод и тихонько подсоединили его к бакам «Генри Люса».

– Прелесть этого плана в том, – объяснил мне Грувс, – что они не могут нам помешать, для этого надо выйти и отсоединить трубопровод. Мы выкачаем все за пять минут, а им нужно две с половиной минуты только на то, чтобы надеть скафандры.

Вдруг мне стало очень страшно.

– А если они запустят двигатели и попытаются взлететь?

– Тогда от нас всех останется мокрое место. Да нет, сперва они выйдут проверить, в чем дело. Ага, насосы заработали.

Трубопровод напрягся, как пожарный рукав под давлением, – значит, горючее начало поступать в наши баки. Мне казалось, что вот–вот иллюминаторы «Генри Люса» озарятся светом и ошеломленный экипаж выскочит наружу, и я даже разочаровался, когда этого не произошло. Видно, крепко они спали, если даже не ощутили вибрации от работающих насосов. Но вот перекачка закончена, Сирл и Фултон осторожно убрали трубопровод и уложили его в шлюз. Все обошлось, и вид у нас был довольно глупый.

– Ну? – спросили мы у профессора.

– Вернемся на корабль, – ответил он, поразмыслив.

Мы сняли скафандры, кое–как втиснулись в рубку, и профессор, сев к передатчику, отбил на ключе сигнал тревоги. После этого оставалось подождать несколько секунд, пока сработает автомат на корабле соседей.

Ожил телевизор, на нас испуганно глядел Мейз.

– А, Форстер! – буркнул он. – Что случилось?

– У нас – ничего, – ответил профессор бесстрастно. – А вот вы кое–что потеряли. Поглядите на топливомер.

Экран опустел, а из динамика вырвались нестройные возгласы. Но вот опять показался Мейз – злой и не на шутку встревоженный.

– В чем дело? – сердито рявкнул он. – Вы к этому причастны?

Профессор дал ему покипеть, потом наконец ответил:

– Мне кажется, будет лучше, если вы придете к нам для переговоров. Тем более что идти вам недалеко.

Мейз слегка опешил, но тут же отчеканил:

– И приду!

Экран опять опустел.

– Придется ему пойти на попятный! – злорадно сказал Билл. – Другого выхода у него нет!

– Не так все это просто, – охладил его Фултон. – Если бы Мейз захотел, он не стал бы даже разговаривать с нами, а вызвал бы по радио заправщика с Ганимеда.

– А что ему это даст? Он потеряет несколько дней и уйму денег.

– Зато у него останется статуя. А деньги он вернет через суд.

Вспыхнула сигнальная лампочка шлюза, и в рубку втиснулся Мейз. Судя по его лицу, он успел все взвесить но дороге и настроился на мирный лад.

– Ну–ну, – начал он добродушно. – Зачем вы затеяли всю эту чепуху?

– Вы отлично знаете зачем, – холодно ответил профессор. – Я же прямо объяснил вам, что с «Пятерки» ничего вывозить нельзя. Вы присвоили имущество, которое вам не принадлежит.

– Но послушайте! Кому оно принадлежит? Не станете же вы утверждать, что на этой планете все – ваша личная собственность?

– Это не планета – это корабль, а значит, тут приложим закон о спасенном имуществе.

– Весьма спорный вопрос. Вы не думаете, что лучше подождать, когда ваши претензии подтвердит суд?

Профессор держался весьма вежливо, но я видел, что это стоит ему огромных усилий.

– Вот что, мистер Мейз, – произнес он с зловещим спокойствием. – Вы забрали самую важную из сделанных нами находок. Я могу в какой–то мере извинить ваш поступок, так как вам не понять археолога, вроде меня, и вы не отдаете себе отчета в том, что сделали. Верните статую, мы перекачаем вам горючее и забудем о случившемся.

Мейз задумчиво потер подбородок.

– Не понимаю, почему столько шума из–за какой–то статуи, ведь здесь много всякого добра.

И вот тут–то профессор допустил промах.

– Вы рассуждаете, словно человек, который украл из Лувра «Монну Лизу» и полагает, что ее никто не хватится, раз кругом висит еще столько картин! Эта статуя настолько уникальна, что никакое произведение искусства на Земле не идет с ней в сравнение. Вот почему она должна быть возвращена.

Когда торгуешься, нельзя показывать, насколько ты заинтересован в заключении сделки. Я сразу заметил алчный огонек и глазах Мейза и сказал себе: «Ага! Он заартачится». Вспомнились слова Фултона насчет заправщика с Ганимеда.

– Дайте мне полчаса на размышление, – сказал Мейз, поворачиваясь к выходу.

– Пожалуйста, – сухо ответил профессор. – Но только полчаса, ни минуты больше.

Мейз все–таки был далеко не глуп: не прошло и пяти минут, как его антенна медленно повернулась и нацелилась на Ганимед. Конечно, мы попытались перехватить разговор, но он работал с засекречивателем. Эти газетчики, как видно, не очень доверяют друг другу.

Ответ был передан через несколько минут и тоже засекречен. В ожидании дальнейших событий мы снова устроили военный совет. Профессор дошел до той стадии, когда человек идет напролом, ни с чем не считаясь. Сознание своей ошибки только прибавило ему ярости.

Очевидно, Мейз чего–то опасался, потому что вернулся он с подкреплением. Его сопровождал пилот Дональд Гопкинс, который явно чувствовал себя неловко.

– Все улажено, профессор, – сообщил Мейз с торжеством. – На худой конец я смогу вернуться без вашей помощи, хотя это займет немного больше времени. Но я не отрицаю, что лучше договориться, это сбережет и время, и деньги. Вот мое последнее слово: вы возвращаете горючее, а я отдаю вам все остальные – э–э – сувениры, которые собрал. Но «Мона Лиза» остается у меня, даже если я из–за этого смогу попасть на Ганимед только на следующей неделе.

Сперва профессор изрек некоторое число проклятий, которые принято называть космическими, хотя, честное слово, они мало чем отличаются от земной ругани. Облегчив душу, он заговорил с недоброй учтивостью:

– Любезный мистер Мейз, вы отъявленный мошенник, и, следовательно, я не обязан с вами церемониться. Я готов применить силу, закон меня оправдает.

Мы заняли стратегические позиции у двери. На лице Мейза отразилась легкая тревога, совсем легкая.

– Оставьте эту мелодраму, – надменно произнес он. – Сейчас двадцать первый век, а не тысяча восьмисотые годы, и здесь не Дикий Запад.

– Дикий Запад – это тысяча восемьсот восьмидесятые годы, – поправил его педантичный Билл.

– Считайте себя арестованным, а мы пока решим, как поступить, – продолжал профессор. – Мистер Сирл, проводите его в кабину Б.

Мейз с нервным смешком прижался спиной к стене.

– Полно, профессор, это ребячество! Вы не можете задерживать меня против моей воли. – Он взглянул на капитана «Генри Люса», ища у него поддержки.

Дональд Гопкинс стряхнул с кителя незримую пылинку.

– Я не желаю вмешиваться во всякие свары, – произнес он в пространство.

Мейз злобно посмотрел на своего пилота и нехотя сдался. Мы снабдили его книгами и заперли.

Как только Мейза увели, профессор обратился к Гопкинсу, который завистливо глядел на наши топливомеры.

– Я не ошибусь, капитан, – вежливо сказал он, – если предположу, что вы не желаете быть соучастником махинаций вашего нанимателя.

– Я нейтрален. Мое дело – привести корабль сюда и обратно на Землю. Вы уж сами разбирайтесь.

– Спасибо. Мне кажется, мы друг друга отлично понимаем. Может быть, вы вернетесь на свой корабль и объясните ситуацию. Мы свяжемся с вами через несколько минут.

Капитан Гопкинс небрежной походкой направился к выходу. У двери он повернулся к Сирлу.

– Кстати, Кингсли, – бросил он. – Вы не думали о пытках? Будьте добры, известите меня, если решите к ним прибегнуть, – у меня есть кое–какие забавные идеи.

С этими словами он вышел, оставив нас с нашим заложником.

Насколько я понимаю, профессор рассчитывал на прямой обмен. Но он не учел одной вещи, а именно характера Мериэн.

– Поделом Рэндольфу, – сказала она. – А впрочем, какая разница? На вашем корабле ему ничуть не хуже, чем у нас, и вы ничего не посмеете с ним сделать. Сообщите мне, когда он вам надоест.

Тупик! Мы явно перемудрили и ровным счетом ничего не добились. Мейз был в наших руках, но это нам ничего не дало.

Профессор мрачно смотрел в иллюминатор, повернувшись к нам спиной. Исполинский диск Юпитера словно опирался краем на горизонт, закрыв собой почти все небо.

– Нужно ее убедить, что мы не шутим, – сказал Форстер. Он повернулся ко мне. – Как по–вашему, она по–настоящему любит этого мерзавца?

– Гм… Кажется, да. Да, конечно.

Профессор задумался. Потом он обратился к Сирлу:

– Пойдемте ко мне. Я хочу с вами кое–что обсудить.

Они отсутствовали довольно долго, когда же вернулись, на лицах обоих отражалось злорадное предвкушение чего–то, а профессор держал в руке лист бумаги, исписанный цифрами. Подойдя к передатчику, он вызвал «Генри Люса».

– Слушаю. – Судя по тому, как быстро ответила Мериэн, она ждала нашего вызова. – Ну как, решили дать отбой? А то ведь это уже становится скучным.

Профессор сурово посмотрел на нее.

– Мисс Митчелл, – сказал он. – Вы, очевидно, не приняли наши слова всерьез. Поэтому я решил показать вам… гм… что мы не шутим. Я поставлю вашего шефа в такое положение, что ему очень захочется, чтобы вы поскорее его выручили.

– В самом деле? – бесстрастно осведомилась Мериэн, однако мне показалось, что я уловил в ее голосе оттенок тревоги.

– Наверно, вы не очень разбираетесь в небесной механике, – продолжал профессор елейным голосом. – Я угадал? Жаль, жаль. Впрочем, ваш пилот подтвердит вам все, что я сейчас скажу. Верно, мистер Гопкинс?

– Валяйте, – донесся сугубо нейтральный голос.

– Слушайте внимательно, мисс Митчелл. Позвольте сначала напомнить вам, что наше положение на этом спутнике не совсем обычно, даже опасно. Достаточно выглянуть в иллюминатор, чтобы убедиться – Юпитер совсем рядом. Нужно ли напоминать вам, что поле тяготения Юпитера намного превосходит гравитацию остальных планет? Вам понятно все это?

– Да, – подтвердила Мериэн уже не так хладнокровно. – Продолжайте.

– Отлично. Наш мирок совершает полный оборот вокруг Юпитера за двенадцать часов. Так вот, согласно известной теореме, телу, падающему с орбиты, нужно ноль целых сто семьдесят семь тысячных периода, чтобы достичь центра сил притяжения. Другими словами, тело, падающее отсюда на Юпитер, достигнет центра планеты приблизительно через два часа семь минут. Капитан Гопкинс, несомненно, может вам это подтвердить.

После некоторой паузы мы услышали голос Гопкинса:

– Я, конечно, не могу поручиться за абсолютную точность приведенных цифр, но думаю, что все верно. Если и есть ошибка, то небольшая.

– Превосходно, – продолжал профессор. – Вы, разумеется, понимаете, – он добродушно усмехнулся, – что падение к центру планеты – случай чисто теоретический. Если в самом деле бросить здесь какой–нибудь предмет, он достигнет верхних слоев атмосферы Юпитера намного быстрее. Я надеюсь, вам не скучно меня слушать?

– Нет, – ответила Мериэн очень тихо.

– Чудесно. Тем более что капитан Сирл рассчитал для меня, сколько же на самом деле продлится падение. Получается час тридцать пять минут, с возможной ошибкой в две–три минуты. Гарантировать абсолютную точность мы не можем, ха–ха! Вы, несомненно, заметили, что поле тяготения нашего спутника чрезвычайно мало. Вторая космическая скорость составляет здесь всего около десяти метров в секунду. Бросьте какой–нибудь предмет с такой скоростью, и он больше сюда не вернется. Верно, мистер Гопкинс?

– Совершенно верно.

– А теперь перейдем к делу. Сейчас мы думаем вывести мистера Мейза на прогулку. Как только он окажется точно под Юпитером, мы снимем с его скафандра реактивные пистолеты и… э… придадим мистеру Мейзу некое ускорение. Мы охотно догоним его на нашем корабле и подберем, как только вы передадите нам украденное вами имущество. Из моего объяснения, вы, конечно, поняли, что время играет тут очень важную роль. Час тридцать пять минут – удивительно короткий срок, не так ли?

– Профессор! – ахнул я. – Вы этого не сделаете!

– Помолчите! – рявкнул он. – Итак, мисс Митчелл, что вы на это скажете?

Лицо Мериэн отразило ужас, смешанный с недоверием.

– Это попросту блеф! – воскликнула она. – Я не верю, что вы это сделаете! Команда не позволит вам!

Профессор вздохнул.

– Очень жаль. Капитан Сирл, мистер Грувс, пожалуйста, сходите за арестованным и выполняйте мои указания.

– Есть, сэр, – торжественно ответил Сирл.

Мейз явно был испуган, но не думал уступать.

– Что вы еще задумали? – спросил он, когда ему дали его скафандр.

Сирл забрал его реактивные пистолеты.

– Одевайтесь, – распорядился он. – Мы идем гулять.

Только теперь я сообразил, что задумал профессор. Конечно, все это блеф, колоссальный блеф, он не бросит Мейза на Юпитер. Да если бы и захотел бросить, Сирл и Грувс на это не пойдут. Но ведь Мериэн раскусит обман, и мы сядем в лужу.

Убежать Мейз не мог; без реактивных пистолетов он был беспомощен. Сопровождающие взяли его под руки и потащили, будто привязной аэростат. Они тащили его к горизонту – и к Юпитеру.

Я посмотрел на соседний корабль и увидел, что Мериэн, стоя у иллюминатора, провожает взглядом удаляющееся трио. Профессор Форстер тоже заметил это.

– Надеюсь, мисс Митчелл, вы понимаете, что мои люди потащили не пустой скафандр. Позволю себе посоветовать вам вооружиться телескопом. Через минуту они скроются за горизонтом, но вы сможете увидеть мистера Мейза, когда он начнет… гм… восходить.

Динамик молчал. Казалось, томительному ожиданию не будет конца. Может быть, Мериэн задумала проверить решимость профессора?

Схватив бинокль, я направил его на небо над таким до нелепости близким горизонтом. И вдруг увидел крохотную вспышку света на желтом фоне исполинского диска Юпитера. Я быстро поправил фокус и различил три фигурки, поднимающиеся в космос. У меня на глазах они разделились: две притормозили ход пистолетами и начали падать обратно на «Пятерку», а третья продолжала лететь прямо к грозному небесному телу.

Я в ужасе повернулся к профессору.

– Они это сделали! Я думал, что это блеф!

– Мисс Митчелл, несомненно, тоже так думала, – холодно ответил профессор, адресуясь к микрофону. – Надеюсь, мне не надо вам объяснять, чем грозит промедление. Кажется, я уже говорил, что падение на Юпитер с нашей орбиты длится всего девяносто пять минут. Но вообще–то хватит и сорока минут, потом будет поздно…

Он сделал выразительную паузу. Динамик молчал.

– А теперь, – продолжал профессор, – я выключаю приемник, чтобы избежать бесполезных споров. Разговор мы возобновим, только когда вы отдадите статую… И остальные предметы, о которых мистер Мейз столь неосмотрительно проговорился. Всего хорошего.

Прошло десять томительных минут. Я потерял Мейза из виду и уже спрашивал себя, не пора ли связать профессора и помчаться вдогонку за его жертвой, пока мы еще не стали убийцами. Но ведь кораблем управляют те самые люди, которые своими руками совершили преступление. Я вконец растерялся.

Тут на «Генри Люсе» медленно открылся люк и показались две фигуры в скафандрах, поддерживавшие предмет наших раздоров.

– Полная капитуляция. – Профессор удовлетворенно вздохнул. – Несите сюда, – распорядился он по радио. – Я открою шлюз.

Он явно не торопился. Я все время поглядывал на часы – прошло уже пятнадцать минут. В воздушном шлюзе загремело, зазвенело, потом открылась дверь и вошел капитан Гопкинс. За ним следовала Мериэн, которой для полного сходства с Клитемнестрой не хватало только окровавленной секиры. Я боялся встретиться с ней взглядом, а профессор хоть бы что! Он прошел в шлюз, проверил, все ли возвращено, и вернулся, потирая руки.

– Ну, так, – весело сказал он. – А теперь присаживайтесь, выпьем и забудем это неприятное недоразумение.

– Вы с ума сошли! – возмущенно крикнул я, показывая на часы. – Он уже пролетел половину пути до Юпитера!

Профессор Форстер поглядел на меня с осуждением.

– Нетерпение – обычный порок юности, – произнес он. – Я не вижу никаких причин торопиться.

Тут впервые заговорила Мериэн; по ее лицу было видно, что она не на шутку испугана.

– Но ведь вы обещали, – прошептала она.

Профессор внезапно сдался. Последнее слово осталось за ним, и он вовсе не хотел продлевать пытку.

– Успокойтесь, мисс Митчелл, и вы, Джек, – Мейз в такой же безопасности, как и мы с вами. Его можно забрать в любую минуту.

– Значит, вы мне солгали?

– Ничуть. Все, что я вам говорил, – чистая правда. Только вы сделали неверный вывод. Когда я говорил вам, что тело, брошенное с нашей орбиты, упадет на Юпитер через девяносто пять минут, я – признаюсь, не без задней мысли – умолчал об одном важном условии. Надо было добавить: «Тело, находящееся в покое по отношению к Юпитеру». Ваш друг, мистер Мейз, летел по орбите вместе со спутником и с такой же скоростью, как спутник. Что–то около двадцати шести километров в секунду, мисс Митчелл. Да, мы выбросили его с «Пятерки» по направлению к Юпитеру. Но скорость, которую мы ему сообщили, – пустяк, практически он продолжает лететь по прежней орбите. Он может приблизиться к Юпитеру – капитан Сирл все это высчитал – самое большое на сто километров. В конце витка, через двенадцать часов, он будет в той самой точке, откуда стартовал, без всякой помощи с нашей стороны.

Наступило долгое, очень долгое молчание. Лицо Мериэн выражало и досаду, и облегчение, и злость человека которого обвела вокруг пальца. Наконец она повернулась к капитану Гопкинсу.

– Вы, конечно, знали все это! Почему вы мне ничего не сказали?

Гопкинс укоризненно посмотрел на нее.

– Вы меня не спросили, – ответил он.

Мы забрали Мейза через час. Он улетел всего на двадцать километров, и нам ничего не стоило отыскать его по маячку на его скафандре. Его радиофон был выведен из строя, и теперь–то я понял почему. Мейз был достаточно умен, чтобы сообразить, что ему ничего не грозит, и, если бы радио работало, он связался бы со своими и разоблачил наш обман. А впрочем, кто знает! Лично я на его месте предпочел бы дать отбой, хотя бы совершенно точно знал, что со мной ничего не случится. Сдается мне, ему там было очень одиноко…

Догнав Мейза на самом малом ходу, мы втащили его внутрь. К моему удивлению, он не устроил нам никакой сцены: то ли был слишком рад вернуться в нашу уютную кабину, то ли решил, что проиграл в честном бою и не стоит таить зла на победителя. Думаю, что второе вернее.

Ну вот, пожалуй, и все, если не считать, что на прощание мы еще раз натянули Мейзу нос. Ведь коммерческий груз на его корабле заметно уменьшился, значит, и горючего требовалось меньше, а излишки мы оставили себе. Это позволило нам увезти «Посланника» на Ганимед. Разумеется, профессор выписал Мейзу чек за горючее, все было вполне законно.

И еще один характерный эпизод, о котором я должен вам рассказать. В первый же день после того, как в Британском музее открылся новый отдел, я пошел туда посмотреть на «Посланника»: хотелось проверить, будет ли его воздействие на меня таким же сильным в новой обстановке. (Ну так вот: это было совсем не то, но все–таки впечатление сильное, и отныне я весь музей воспринимаю как–то иначе.) В зале было множество посетителей, и среди них я увидел Мейза и Мериэн.

Кончилось тем, что мы зашли в ресторан и очень приятно провели время за столиком. Надо отдать должное Мейзу, он не злопамятен. Вот только Мериэн меня огорчила.

Ей–богу, не понимаю, что она в нем находит.

ВСТРЕЧА НА ЗАРЕ ИСТОРИИ.

Империя доживала последние дни. Космический кораблик, проводивший поиски среди редких звезд на окраине Млечного Пути, находился далеко от дома и чуть ли не за сто световых лет от большой межзвездной плавучей базы. Но даже здесь он не мог избежать зловещей тени, нависшей над цивилизацией: под знаком этой тени, прерывая иногда работу чтобы подумать о далеком доме, ученые Галактических Изысканий по–прежнему занимались своим бесконечным делом.

На корабле было всего три человека, но сообща они обладали знанием множества наук, а половина их жизни прошла в космосе. После долгой межзвездной ночи возникшая вдруг впереди звезда подняла их настроение, и они устремились на ее свет. Несколько золотистее, чуточку ярче Солнца, которое теперь казалось легендой их детства. Из прошлого опыта они знали, что вероятность обнаружения здесь планет составляет более девяноста процентов, и на какое–то мгновение, возбужденные открытием, они позабыли обо всем другом.

Первую планету нашли уже через несколько минут после того, как легли в дрейф. Это оказался гигант знакомого им типа, слишком холодный, чтобы на нем могла существовать жизнь в виде протоплазмы, и, вероятно, без стабильной поверхности. Тогда они обратили свои поиски в сторону Солнца и вскоре были вознаграждены.

Это был мир, при виде которого их сердца заныли от тоски по дому, где все было до боли знакомо и все же совсем иное. Две громадные материальные массы плавали в сине–зеленых морях с шапками изо льда на обоих полюсах. Несмотря на отдельные пустынные районы, большая часть планеты была явно плодородная. Признаки растительности безошибочно различались даже с такого расстояния.

Изголодавшиеся, они уставились на разворачивающийся пейзаж, когда вошли в атмосферу и направились в полуденные субтропики. Через безоблачные небеса корабль отвесно падал к большой реке, потом, резко вырубив бесшумные двигатели, прервал падение и замер среди высоких трав у кромки воды.

Ни один из членов экипажа не двинулся: делать, пока автоматические приборы не закончат свою работу, было нечего. Наконец мягко звякнул звоночек, и огоньки на контрольной панели загорелись в осмысленном беспорядке. Со вздохом облегчения капитан Альтман встал на ноги.

– Нам повезло, – сказал он. – Если патогенические пробы окажутся удовлетворительными, мы сможем выходить без всякой защиты. Какое мнение сложилось у тебя об этом месте, Бертронд?

– Геологически стабильное, по крайней мере активных вулканов нет. Следов городов я никаких не увидел, но это еще ничего не доказывает. Если здесь есть цивилизация, она, возможно, уже прошла эту стадию.

– Или еще ее не достигла?

Бертронд пожат плечами.

– Вероятность того и другого одинакова. Нужно время, чтобы определить это на планете подобного размера.

– Причем гораздо больше времени, чем отпущено нам, – сказал Клиндар, бросив взгляд на панель связи, соединявшей их с межзвездной базой, а оттуда – с сердцем Галактики, над которым нависла смертельная угроза.

На мгновение в кабине воцарилось гнетущее молчание. Потом Клиндар прошел к контрольной панели и с доведенным до автоматизма мастерством нажал несколько кнопок.

С легкой вибрацией секция корпуса скользнула в сторону, и четвертый член экипажа, поигрывая металлическими конечностями и настраивая сервоприводы на привычную гравитацию, ступил на новую планету. Внутри салона ожил телеэкран: простор колышущихся трав, на среднем расстоянии – несколько деревьев, вид большой реки. Клиндар нажал кнопку, робот повернул голову, и эта картинка неторопливо потекла по экрану.

– Куда пойдем? – спросил Клиндар.

– Взглянем–ка на те деревья, — ответил Альтман. — Если здесь и есть какая живность, так она наверняка там.

– Смотрите! – вскрикнул Бертронд. — Птица!

Пальцы Клиндара бегали по клавишам: картинка сосредоточилась на крошечном пятнышке, которое вдруг возникло на экране слева и быстро увеличилось, когда пришли в действие телефотографические линзы робота.

– Ты прав, — сказал он. — Перья… клюв… довольно высоко по эволюционной лестнице. Да, похоже, тут есть что посмотреть. Я запускаю камеру.

Покачивающееся движение картинки, по мере того как робот продвигался вперед, не мешало им: они давно к нему привыкли. Но они так и не примирились с этим исследованием через поверенного, когда им не терпелось поскорее по кинуть корабль, пробежаться по траве, ощутить на лице дуновение ветра. Однако риск был слишком велик, даже на планете, которая казалась такой красивой. За самым улыбчивым лицом природы непременно таится какой–нибудь череп. Дикие звери, ядовитые гады, трясины – смерть могла прийти к незадачливому исследователю под тысячью личин. А хуже всего были невидимые враги – бактерии и вирусы, единственная защита от которых зачастую находилась лишь на расстоянии в тысячу световых лет.

Роботу же все эти напасти были нипочем, и даже если, как иногда случалось, он встречался со зверем, который оказывался достаточно сильным и ломал его, — ну что ж, машину ведь всегда можно заменить.

Во время прогулки робота по покрытой травами местности они ничего не встретили. Если появление робота и потревожило каких зверюшек, так те оставались за пределами его видимости. Когда робот приблизился к деревьям, Клиндар замедлил ход машины, и зрители в космическом корабле невольно отпрянули – ветки, казалось, прямо хлестнули их по глазам. Картинка на мгновение померкла, пока контрольные приборы не настроились на более слабую освещенность, затем снова стала нормальной.

Лес был полон всякой живности. Она таилась в поросли, карабкалась по веткам, летала в воздухе. По мере приближения робота она бежала прочь, щебеча и тараторя. И все это время автоматические камеры записывали появлявшиеся на экране картины, собирая материал, который, когда корабль вернется на базу, проанализируют биологи.

Деревья неожиданно поредели, и Клиндар с облегчением вздохнул. Изнурительная это работа – не давать роботу натыкаться на препятствия, пока он движется по лесу, другое дело – на открытом пространстве, там он может позаботиться о себе сам. Вдруг картинка задрожала, будто от удара молотом, глухо заскрежетал металл, и весь вид головокружительно перевернулся – робот пошатнулся и упал.

– Что это? – вскричал Альтман. — Вы споткнулись?

– Нет, — мрачно ответил Клиндар, — его пальцы так и летали над кнопками. — Что–то напало на него сзади. Надеюсь… ага, он у меня по–прежнему под контролем.

Он привел робота в сидячее положение и повернул его голову. Чтобы определить причину происшедшего, почти не понадобилось времени. В двух–трех метрах от робота, свирепо оскалив зубы и сердито размахивая хвостом, стояло громадное четвероногое. Оно как раз – это сразу было видно – пыталось решить, стоит ли напасть снова.

Робот медленно встал на ноги, и тут громадный зверь пригнулся, готовый прыгнуть. На лице Клиндара промелькнула улыбка: он знал, что делать в подобной ситуации. Его большой палец нащупал редко используемую кнопку с надписью «Сирена».

По лесу заходил эхом ужасный крик из вмонтированною в робота динамика, и машина, размахивая перед собой руками, двинулась на противника. При попытке повернуться испуганный зверь чуть не опрокинулся и через несколько секунд скрылся из виду.

– Теперь придется ждать часа два, прежде чем все снова выйдет из укрытия, — скорбно сказал Бертронд.

– Я не очень силен в психологии животных, — вставил Альтман, — но обычно ли для них нападать на что–то совершенно незнакомое?

– Некоторые набрасываются на все, что движется, но это нетипично. Обыкновенно они нападают только ради пищи или если им уже что–то угрожало. Ты это о чем? Хочешь сказать, на этой планете есть другие роботы?

– Безусловно, нет. Но наш плотоядный друг, вероятно по ошибке, принял нашу машину за съедобное двуногое. Вам не кажется, что эта прогалина в джунглях несколько неестественна? Она вполне может оказаться тропинкой.

– В таком случае, — быстро сказал Клиндар, — мы пойдем по ней и узнаем. Мне надоело обходить деревья, но я надеюсь, что больше на нас никто не прыгнет: это действует мне на нервы.

– Ты оказался прав, Альтман, — сказал Клиндар немного погодя. — Это, безусловно, тропинка. Но это еще не означает, что здесь есть разум. В конце концов, животные…

Он замолчал на полуслове и тут же остановил робота. Тропинка неожиданно привела к широкой поляне, почти целиком занятой деревушкой из грубых хижин. Она была обнесена частоколом – очевидно, от какого–то врага, который в данный момент ничем не грозил. Ворота были открыты, за ними мирно занимались своими делами обитатели.

Несколько минут три исследователя молча смотрели на экран.

– Невероятно, — вздрогнув, заметил Клиндар. — Ни дать, ни взять наша родная планета, только сто тысяч лет назад. У меня такое чувство, будто я вернулся назад во времени.

– Тут нет ничего сверхъестественного, — сказал практичный Альтман – Ведь мы открыли уже чуть ли не сто планет с такой же, как у нас, формой жизни.

– Вот именно, — отпарировал Клиндар. — Какая–то жалкая сотня во всей Галактике! И все же я по–прежнему считаю странным, почему это должно случиться именно с нами.

– Ну, с кем–то же это должно было случиться, — философски заметил Бертронд – А пока нам надо разработать процедуру контакта. Если пошлем в деревню робота, это вызовет панику.

– Это еще чересчур мягко сказано, – отозвался Альтман – Надо подойти к какому–нибудь туземцу, когда он будет один, и доказать ему, что мы друзья. Спрячь робота, Клиндар, где–нибудь в лесу, откуда он может наблюдать за деревней и где его самого не заметят. Впереди у нас целая неделя практической антропологии!

Только через три дня биологические анализы показали, что покинуть корабль безопасно. Но даже тогда Бертронд настоял на том, что пойдет один – один, так сказать, если не считать весьма солидной поддержки робота. С таким союзником ему не страшны были крупные звери этой планеты, с микроорганизмами же могли совладать защитные реакции его тела. Во всяком случае, так заверили его анализаторы, и, если принять во внимание сложность проблемы, ошибок они почти не допустили.

Он пробыл снаружи с час, потихоньку наслаждаясь, а его спутники с завистью за ним наблюдали. Пройдет еще три дня, прежде чем они смогут полностью увериться в том, что можно смело последовать примеру Бертронда. А пока дел у них хватало: они наблюдали за деревней через линзы робота и записывали все, что можно на камеры. Ночью они переместили корабль и спрятали его в лесной чаще – им не хотелось, чтобы их обнаружили преждевременно.

И все это время вести из дома становились все хуже и хуже. Хотя здесь, на краю Вселенной, воздействие этих новостей притуплялось отдаленностью, оно тяжело ложилось на их души и порой переполняло их чувством тщетности. Они знали, что в любую минуту может поступить приказ об отзыве, – Империя в случае крайней нужды собирала последние силы. Пока же они будут продолжать работу, как будто чистое знание – это единственное, что имеет значение.

Через семь дней после посадки они подготовились к эксперименту. Они уже знали, какими тропинками пользуются жители деревни, отправляясь на охоту, и Бертронд выбрал одну, по которой ходили меньше всего. Он прочно поставил стул посреди тропинки и уселся почитать книгу.

Все, разумеется, было не так просто: Бертронд принял все меры предосторожности, какие только можно себе представить. В пятидесяти метрах от него, спрятанный в кустарнике, сквозь свои телескопические линзы наблюдал за всем робот, в руке он держал маленькое, но грозящее смертью оружие. Контролируя робота с космического корабля, ждал Клиндар, готовый нажать любую кнопку и сделать все, что потребуется.

В этом заключалась отрицательная сторона их плана, положительная же была гораздо очевидней. У ног Бертронда лежала тушка небольшого рогатого животного, которая, как он надеялся, окажется приемлемым даром для любого охотника, который там пройдет.

Два часа спустя из вмонтированного в его костюм радио послышалось предупреждение. Совершенно спокойно, хотя кровь стучала в висках, Бертронд отложил книгу и глянул вдоль тропинки. По ней, размахивая копьем в правой руке, довольно уверенно вышагивал дикарь. Увидев Бертронда, он на мгновение остановился, потом пошел с большей осторожностью. Он понимал, что опасаться особенно нечего – чужак был хрупкого телосложения и явно безоружен.

Когда их разделяло всего семь метров, Бертронд ободряюще улыбнулся и неторопливо встал. Потом наклонился, подхватил тушку и понес ее вперед как подношение. Этот жест был бы понят любым существом на любой планете, поняли его и здесь. Дикарь потянулся, взял животное и легко перебросил его через плечо. Какое–то мгновение он с непостижимым выражением смотрел Бертронду в глаза, затем повернулся и пошел обратно к деревне. Он три раза оборачивался и смотрел, не идет ли Бертронд следом, и каждый раз Бертронд улыбался и успокаивающе махал рукой. Весь этот эпизод занял не более минуты. Для первого контакта между двумя расами он обошелся совершенно без драмы, хотя и не был лишен достоинства.

Бертронд не сошел с места, пока другой не скрылся из виду. Тогда он расслабился и заговорил в микрофон, вмонтированный в костюм.

– Начало довольно хорошее, — радостно сказал он. — Он нисколько не испугался, даже не почувствовал подозрения. Я думаю, он еще вернется.

– До того хорошее, что просто не верится, — раздался у него в ушах голос Альтмана. — Я ожидал, он либо испугается, либо будет настроен враждебно! А ты бы сам, без всякой суеты, принял щедрый дар от ни на кого не похожего незнакомца?

Бертронд неторопливо возвращался к кораблю. Робот уже вышел из укрытия и прикрывал его сзади.

– Я бы – нет, — ответил он, — но ведь я принадлежу к цивилизованному обществу. Настоящие дикари могут реагировать на незнакомцев по–разному, в зависимости от прошлого опыта. Предположим, у этого племени никогда не было врагов. На большой, но редко заселенной планете это вполне вероятно. Тогда мы вправе ожидать любопытства, но вовсе не страха.

– Если у этих людей нет врагов, — вставил Клиндар, уже не так занятый манипулированием роботом, — тогда зачем им частокол вокруг деревни?

– Я хочу сказать, врагов в человеческом облике, — исправился Бертронд. — Если это так, наша задача значительно упрощается.

– Ты думаешь, он вернется?

– Конечно. Если он уже такой человек, каким я его считаю, любопытство и жадность непременно возьмут верх. Через день–два мы станем закадычными друзьями.

При беспристрастном рассмотрении все стало невероятно обычным делом. Каждое утро робот под руководством Клиндара отправлялся на охоту, пока не стал самым смертоносным убийцей в джунглях. Затем Бертронд ждал, когда Йаан – так они поняли его имя – уверенно придет по тропе. Он приходил каждый день в одно и то же время, причем всегда один. Это их озадачивало: неужели он хочет скрыть от остальных свою великую тайну и таким образом прослыть большим охотником? Если так, выходило, что он обладает предвидением и хитростью.

Сначала Йаан сразу же уходил со своей добычей, как будто боялся, что приносящий столь щедрый дар может передумать. Вскоре, однако, с помощью простейших фокусов и демонстрации ярких тканей и кристаллов, которыми Йаан восторгался как младенец, Бертронду удалось его удерживать – сначала совсем на немного, потом все дольше и дольше. Бертронд потихоньку стал втягивать его в продолжительные разговоры, которые записывались на магнитофон, а так же снимались на кинопленку спрятанным роботом.

Когда–нибудь филологи смогут проанализировать этот материал; пока же самое большее, чего удалось добиться Бертронду, это расшифровать значение нескольких простых глаголов и существительных. Это было тем более трудно, что Йаан не только употреблял различные слова для обозначения одной и той же вещи, но иногда и одно и то же слово для обозначения различных вещей.

Между этими ежедневными беседами корабль совершал дальние полеты, обозревая планету с воздуха и иногда садясь для более детального осмотра. Хотя было обнаружено несколько других человеческих поселений, попыток вступить с ними в контакт Бертронд не предпринимал, так как сразу было видно, что все они в основном находятся на том же уровне развития, что и народ Йаана.

И надо же судьбе сыграть такую злую шутку, не раз задумывался Бертронд, что одной из очень немногих по–настоящему человеческих рас в Галактике суждено быть открытой в столь неподходящий момент. Еще совсем недавно это оказалось бы событием первостепенной важности, теперь же цивилизация была слишком занята собой, чтобы еще думать об этих диких сородичах, поджидающих на заре истории.

И только удостоверившись, что сам он уже стал неотъемлемой частью каждодневной жизни Йаана, Бертронд показал ему робота. Он как раз демонстрировал Йаану складывающиеся в калейдоскопе цветовые узоры, когда Клиндар направил к ним машину по траве, последняя ее жертва была перекинута через металлическую руку. Впервые на лице Йаана промелькнуло нечто похожее на страх, но ласковые слова Бертронда успокоили его, хоть он и продолжал наблюдать за приближающимся чудищем. Оно остановилось на некотором расстоянии от них, и Бертронд шагнул ему навстречу. Робот поднял руки и протянул ему убитое животное. Бертронд церемонно его взял и отнес к Йаану, слегка спотыкаясь под непривычной тяжестью.

Бертронд многое дал бы, чтобы узнать, о чем думал Йаан, принимая этот дар. Пытался ли он решить, кто робот – хозяин или раб? Возможно, подобное представление было недоступно его пониманию: ему робот мог показаться просто еще одним человеком, охотником, другом Бертронда.

Из динамика в роботе чуть громче обычного донесся голос Клиндара:

– Просто поразительно, до чего спокойно он нас воспринимает. Неужели его ничем не напугать?

– Ты никак не можешь перестать судить о нем по своим меркам, — ответил Бертронд. — Не забывай, у него совсем другая психология, причем гораздо проще. Теперь, когда он доверяет мне, ему не страшно все, что принимаю я.

– Интересно, характерно ли это для всей его расы? – спросил Альтман. — Вряд ли безопасно судить о ней по одному–единственному представителю. Я хочу посмотреть, что произойдет, когда мы пошлем робота в деревню.

– Ага! – воскликнул Бертронд. — Вон что его удивило. Он никогда не встречал человека, который бы разговаривал двумя голосами.

– Как ты думаешь, он поймет, в чем дело, когда познакомится с нами? – сказал Клиндар.

– Нет. Робот для него останется чистой магией – такой же, как огонь и молния и все другие силы, которые он уже наверняка принимает как нечто само собой разумеющееся.

– Ну а какой наш следующий шаг? – несколько нетерпеливо спросил Альтман. — Ты приведешь его на борт корабля или сначала пойдешь в деревню?

Бертронд заколебался.

– Зачем спешить? Можно такого натворить… Вы же знаете о несчастных случаях, которые имели место, когда это опробовали на незнакомых расах. Пусть он над этим поразмыслит, а когда вернется завтра, я попытаюсь убедить его взять робота в деревню.

Клиндар на спрятанном корабле вернул робота к жизни и заставил его двигаться снова. Как и Альтман, он испытывал легкое нетерпение из–за этой чрезмерной осторожности, однако экспертом по всем вопросам, касающимся чуждых форм жизни, считался Бертронд, и они были обязаны подчиняться его приказам.

Бывали времена, когда он чуть ли не жалел, что он сам не робот, лишенный чувств и эмоций, способный с равной отрешенностью наблюдать как за падением листа, так и за смертельной агонией мира…

Солнце было низко, когда Йаан услыхал мощный голос, доносившийся из джунглей. Он сразу же его узнал, несмотря на необычную громкость: это звал его голос друга.

В отозвавшейся эхом тишине жизнь деревни замерла. Даже дети перестали играть: слышался лишь плач младенца, испугавшегося неожиданной тишины.

Взоры всех были теперь устремлены на Йаана, который быстро прошел к своей хижине и схватил лежавшее у входа копье. Частокол вскоре будет закрыт от непрошеных ночных пришельцев, но, ступив в удлинившуюся тень, Йаан нисколько не колебался. Он уже проходил через ворота, когда этот мощный голос позвал снова, — теперь в нем была нотка требовательности, которая легко преодолевала все преграды языка и культуры.

Сверкающий гигант, умевший говорить многими голосами, встретил его неподалеку от деревни и сделал знак следовать за собой. Бертронда видно не было. Они прошли километра полтора, прежде чем увидели его, тот стоял на берегу реки, уставившись на темные неторопливо катящиеся воды.

Когда Йаан приблизился, он повернулся к нему, но какое–то время, казалось, не осознавал его присутствия. Затем он жестом велел сверкуну уйти, и тот отошел подальше.

Йаан ждал. Он был терпелив и, хотя не мог выразить этого словами, доволен. Бывая с Бертрондом, он испытывал первые признаки той бескорыстной, самоотверженной преданности, которая в полном виде станет доступна его расе лишь много веков спустя.

Странная это вышла картина. Здесь, на берегу реки, стояли два человека. Один был одет в плотно облегающую униформу, экипированную сложными крошечными механизмами, на другом была звериная шкура, а в руке он сжимал копье с кремневым наконечником. Их разделяло десять тысяч поколений – десять тысяч поколений и неизмеримая бездна космического пространства. Связывало же их то, что оба они были людьми. Как это зачастую неизбежно в вечности, природа повторила одну из основных своих моделей.

Вскоре, расхаживая взад и вперед короткими быстрыми шагами, Бертронд заговорил, и в его голосе чувствовался налет грусти.

– Все кончено, Йаан. Я надеялся, что с нашими знаниями мы за десяток поколений выведем вас из варварства, но теперь вам придется самим выдираться из джунглей, и на это у вас уйдет около миллиона лет. Я, несмотря ни на что, хотел остаться здесь, но Альтман и Клиндар толкуют о долге, и, пожалуй, они правы. Как ни мало мы можем сделать для нашего мира, он зовет нас, и мы не должны его предавать.

Я хотел бы, чтобы ты меня понял, Йаан. Я хотел бы, чтобы ты знал, о чем я говорю. Я оставляю тебе эти инструменты: некоторыми из них вы научитесь пользоваться, хотя не менее вероятно и то, что через какое–нибудь поколение они будут потеряны или забыты. Видишь, как режет это лезвие: пройдут века, прежде чем ваш мир сможет сделать что–нибудь подобное. А вот это храните получше: нажимаешь на кнопку – смотри! Будете пользоваться этой вещью бережливо – она будет давать вам свет многие годы, хотя рано или поздно и она умрет. Что же касается вот этих других вещей – найдите им применение, какое сможете.

Вот и появляются первые звезды, вон там, в небе, на востоке. Вы когда–нибудь смотрите на звезды, Йаан? Хотелось бы мне знать, сколько пройдет времени, прежде чем вы узнаете, что они такое, как хотелось бы знать, что же будет к тому времени с нами. Эти звезды – наши дома, Йаан, и мы не можем их спасти. Многие уже погибли – от взрывов столь мощных, что мне их представить ничуть не легче, чем тебе. Через сто тысяч ваших лет свет этих погребальных костров достигнет вашего мира и поразит ваших людей. К тому времени, возможно, ваш народ будет тянуться к звездам. Хотел бы я предостеречь вас от ошибок, которые мы совершили и которые теперь будут стоить нам всего, чего мы добились.

Для нашего народа хорошо, Йаан, что ваша планета здесь, на краю Вселенной. Вы можете избежать судьбы, которая уготована нам. Возможно, в один прекрасный день, как сейчас мы, ваши корабли отправятся исследовать межзвездные пространства и наткнутся на останки наших миров. Они станут гадать, кем же мы были, но они никогда не узнают, что мы встречались здесь, у этой реки, когда ваша раса была совсем молода.

Вон мои друзья, они больше ждать не могут. До свидания, Йаан, пользуйтесь с умом теми вещами, что я оставил вам. Они – величайшее сокровище вашего мира.

С неба спускалось что–то громадное, что–то поблескивавшее в лунном свете. Земли оно не достигло, а остановилось на небольшом расстоянии над поверхностью, и в полной тишине открылся прямоугольник света в его боку. Сверкающий гигант возник из тьмы и ступил в золотую дверь. Бертронд последовал за ним, остановившись на мгновение на пороге, чтобы помахать Йаану. И тут же за ним закрылась тьма.

Корабль пошел вверх – не быстрее дыма от огня. Когда он стал такой маленький, что уместился бы в руках Йаана, он будто смазался в длинную линию света, косо взбирающуюся по направлению к звездам. С безоблачного неба прокатился над спящей землей раскат грома, и Йаан понял наконец, что боги улетели и уже никогда не прилетят снова.

Он долго стоял у мирно текущих вод, и в его душу закралось чувство, которое ему так и не суждено было ни забыть, ни понять. Затем, осторожно и почтительно, он собрат в кучу дары, которые оставил ему Бертронд.

По безымянной земле эта одинокая фигура побрела под звездами домой. У него за спиной мерно текла к морю река, извиваясь по плодородным равнинам, на которых еще более чем через тысячу веков потомки Йаана построят великий город и назовут его Вавилоном.

Примечания.

1.

Стэнли Груман Вейнбаум (1902–1935) – выдающийся американский фантаст 1930–х гг. (Прим. перев.).

2.

«The Smile of the Sphinx» (1938) – рассказ британского фантаста Уильяма Фредерика Темпла (1914–1989). (Прим. ред.).

3.

«The Human Termites» (1929) – роман американского фантаста Дэвида Генри Келлера (1880–1966). (Прим. ред.).

4.

«Sunster Barrier» (1939) – роман британского фантаста Эрика Фрэнка Рассела (1905–1978). (Прим. ред.).

5.

Джон Рассел Ферн (1908–1960) – один из первых британских писателей, начавших печататься в американских НФ–журналах. (Прим. перев.).

6.

Олаф Стэплдон (1886–1950) – британский философ и писатель фантаст. (Прим. перев.).

7.

Дэвид Генри Келлер (1880–1966) – американский писатель–фантаст. (Прим. перев.).

8.

Эпитафия на могиле У. Шекспира в Стратфорде–на–Эвоне. (Прим. перев.).

9.

Подразумевается фильм «Завещание доктора Мабузе» (1933) (Прим. ред.).

10.

Странное число: уже в год первой публикации рассказ (1950) на Земле жило более 2,5 млрд человек. (Прим. ред.).

11.

^Ote1.

Джон Бейнон Харрис — известный английский фантаст, публиковавшийся под псевдонимом Джон Уиндем.

12.

Отрывок из трагедии английского поэта А. Ч. Суинберна (1837–1909) «Аталанта в Калидоне». Перевод А. Гузмана. (Прим. перев.).

13.

К. Марло. Трагическая история доктора Фауста. Перевод Н. Амосовой. (Прим. перев.).

14.

Довольно точное предсказание Кларка, написавшего рассказ в 1951 I в реальности человек оказался на Луне в 1969 г., а согласно рассказу в 1971–м или позже. (Прим. ред.).

15.

Колонна Нельсона – памятник в центре Лондона высотой более 50 м (Прим. ред.).

16.

Неточность: первый телескоп был создан не позднее 1609 г., а названия лунных морей появились в 1651 г. (Прим. ред.).

17.

На некоторых станциях лондонского метрополитена используются не эскалаторы, а лифты. (Прим. ред.).

18.

Около 9 кг. (Прим. ред.).

19.

По–видимому, неточность: на Луне есть Озеро Одиночества. (Прим. Ред.).

20.

Начальные строчки хрестоматийного английского стихотворения для детей даны в переводе О. А. Седаковой.

21.

Армагеддон – в христианской мифологии – месте последней битвы перед концом света, «на исходе времен»; в переносном смысле – гибель цивилизации, человечества в горниле всеуничтожающей войны.