Двери в песке. Фантастические романы.

НОЧЬ В ОДИНОКОМ ОКТЯБРЕ.

Посвящается. Мери Шелли, Эдгару Аллану По, Брэму Стокеру, Сэру Артуру Конон Дойлу, Говарду Филипсу Лавкрафту, Рею Бредбери, Роберту Блоху, Альберту Пзйсону Терхьюну. И создателям добрых старых фильмов. С искренней благодарностью.

Я — сторожевой пес. Зовут меня Снафф. Сейчас мы вместе с моим хозяином Джеком живем неподалеку от Лондона. Я просто обожаю ночной Сохо с его зловонными туманами и темными переулочками. В это время суток жизнь там затихает, и вот тогда появляемся мы. Давным-давно на Джека было наложено проклятие, и теперь большую часть своей работы он должен выполнять по ночам, чтобы не случилось нечто совсем ужасное. Пока он занимается своими делами, я стою на стреме. А если вдруг кого замечаю, начинаю выть.

Собственно говоря, мы — хранители даже нескольких проклятий, но наша работа очень и очень важна. Я, например, должен еще сторожить Тварь-в-Круге, Тварь-в-Гардеробе и Тварь-в-Паровом-Котле, не говоря уже о Тварях-в-Зеркале. Когда они пытаются вылезти, тут-то и вступаю в дело я — дом превращается в один из кругов Ада. Но они боятся меня. Не знаю, правда, что б я делал, реши они выбраться наружу одновременно. Но работенка не пыльная, хотя порыкивать приходится частенько.

Время от времени я приношу Джеку разные вещи: волшебную палочку или большой нож с выгравированными на лезвии древними письменами — я всегда знаю, где и когда могут потребоваться ему все эти штуки, потому что основная моя работа заключается в том, чтобы внимательно наблюдать за ходом событий и все знать. Мне по душе быть сторожевым псом, это куда лучше моего прежнего обличья, которое я носил в те времена, когда Джек вызвал меня к себе и поставил на эту должность.

Вот так мы в идем — Джек и я, — и все остальные псы шарахаются от меня. Правда, иногда я и сам не прочь поболтать с кем-нибудь о сторожах да их хозяевах, но хорошенько припугнуть их — это только на пользу.

Однажды ночью, когда мы заглянули на кладбище, ко мне подковылял старый сторожевой пес, и мы разговорились.

— Привет. Я сторожевой пес.

— И я тоже.

— Я давно уже слежу за тобой.

— А я — за тобой.

— Зачем твой человек роет большую яму?

— Там под землей, находятся кое-какие штучки, которые могут ему пригодиться.

— А…, Только мне почему-то кажется, что этого делать не разрешается.

— Могу я увидеть твои зубы?

— Вот. Пожалуйста. А можно взглянуть на твои?

— Разумеется.

— Думаю, все будет в порядке. Как ты считаешь, можно будет устроить так, чтобы где-нибудь поблизости появилась вдруг косточка посочнее?

— По-моему, это без труда можно будет организовать.

— Вы — те самые, что забредали сюда в прошлом месяце?

— Нет, тогда были конкуренты. В то время мы затоваривалясь в другом месте.

— У них сторожевого пса не было.

— Никуда не годится. А твои действия?

— Лаял, пока глотки хватало. Они перепугались и убежали.

— Недурно. Стадо быть, весьма возможно, что мы все еще впереди.

— Давно со своим человеком?

— Целую вечность. А ты-то давно кладбищенский пес?

— Всю свою жизнь.

— Ну и как?

— Жить-то как-то надо, — ответил он.

Джеку для своей работы требуется масса ингредиентов, так как скоро намечается одно весьма значительное событие. Но все по порядку.

1 ОКТЯБРЯ.

Сделал пару кружков по дому. Тварь-в-Kpyre изменила свое обличье, превратившись наконец в весьма привлекательную и оч-чень соблазнительную собачку. Но я-то не дурак и в Круг кидаться не стал. Да и с запахами у Твари были пока явные нелады.

— Недурно вышло, — поведал я ей.

— Ты свое еще получишь, щенок, — огрызнулась Тварь.

Я проследовал мимо нескольких зеркал. Твари, заключенные в них, что-то бормотали и тихонько шебаршились.

Я продемонстрировал им клыки, и они тут же ушебаршили.

Тварь-в-Паровом-Котле гулко застучала по стенам, зашипела и расплевалась, стоило мне показаться поблизости.

Я сердито заворчал. Она в ответ что-то пшикнула. Я рявкнул. Она заткнулась.

Затем я поднялся на чердак, проведать Тварь-в-Гардеробе. Когда я вошел, она царапалась в стенки, не только я приблизился, как она мгновенно замолкла.

— Ну, как там, внутри? — осведомился я,

— Было бы куда лучше, если б кто-нибудь был любезен повернуть своими лапками ключик.

— Для тебя, может быть, и лучше.

— Я могла бы натаскать тебе целую кучу сахарных косточек — огромных, свежих, сочных, со здоровыми кусками мяса на них.

— Только что откушал, благодарствую.

— Так что ж тебе надо?

— От тебя — ничего такого.

— В общем так, я хочу выйти отсюда. Подумай там, во что это мне обойдется, и давай обсудим условия.

— Вскоре твое желание исполнится.

— Не люблю ждать.

— Крутехонько.

— Да уж, псина, покруче некоторых.

— Ц-ц-ц.

Тварь, используя куда более грубую лексику, перешла на личности, поэтому я удалился.

Я спустился вниз, на первый этаж, пересек библиотеку, вдыхая по пути запахи заплесневелых фолиантов, ладана, специй, трав и прочих крайне занимательных диковинок, и выбрался в гостиную. Там я улегся у окна и уставился на дневной свет. Сторожил, естественно. Такая у меня работа.

2 ОКТЯБРЯ.

Прошлой ночью мы отправились на прогулку и в дальнем поле откопали корень мандрагоры. Растут такие корни только в местах, где когда-то было совершено убийство, но к данному случаю мы были абсолютно не причастны. Хозяин завернул мандрагору в шелк и, не медля ни секунды, прямиком направился домой, где сразу удалился к себе. Чуть позже я услышал, как он добродушно пререкается с Тварью-в-Круге. У Джека длинный список ингредиентов, и все должно происходить в полном согласии с графиком.

Крадучись, мягко ступая на подушечки лапок, к дому подобралась кошка, Серая Дымка, Обычно я ничего не имею против котов, кошек ли. Ну, я хочу сказать, либо я пути к городу, и, естественно, вынюхивала Серая Дымка своей хозяйки ради. Я рыкнул, давая понять, что ее засекли,

— Раненько сторожим, о преданный Снафф, — прошипела в ответ она,

— Раненько шпионим, Дымка. — откликнулся я.

— У каждого своя работа.

— Именно.

— Значит, началось…

— Началось.

— Ну, и как все идет?

— Пока нормально. А у вас как дела?

— Все так же. Думаю, сейчас проще спрашивать вот так, напрямик.

— Но в кошках затаена подлость, — добавил я.

Она вскинула мордочку, подняла лапку и внимательно изучила ее.

— Таиться порой так приятно.

— Кошкам, — опять-таки подметил я.

— И, кроме того, немало полезного можно узнать.

— Например?…

— Я не первая из тех, кто заглянул сюда сегодня. Мой предшественник оставил следы. Известно ль тебе это, о верный страж?

— Нет, — ответил я. — И кто это был?

— Филин Ночной Шорох, спутник Морриса и Мак-Каба. Я заметила его, когда он спасался бегством, завидев рассвет, и нашла перышко на заднем дворе. А перышко то было помечено прахом с мумии — специально, чтобы нагнать на тебя лихорадку.

— Почему ты все это мне рассказываешь?

— Вероятно потому, что я кошка, и мне доставляет удовольствие ходить самой по себе, кроме того, я оказываю тебе добрую услугу. Я заберу то перо с собой и оставлю у них под окном, в гуще кустарника.

— Прошлой ночью, после обычной прогулки, я побродил немного по окрестностям, — сказал я. — И побывал у твоего дома, за холмом. Там я видел Ползеца, черного змея, что живет в брюхе у этого сбрендившего монаха Растова. Он терся о ваш дверной косяк, разбрасывая свои чешуйки.

— Ага! Ну, а ты почему говоришь мне это?

— Всегда плачу свои долги.

— Среди таких, как мы, не существует понятия долга.

— Это только между мной и тобой.

— Ты странный пес, Снафф.

— А ты странная кошка, Серая Дымка.

— Как и полагается, осмелюсь заметить.

И она растворилась в тенях. Как ей и полагалось.

3 ОКТЯБРЯ.

Прошлой ночью мы снова вышли на обычную прогулку — хозяин охотился. Перед выходом он запахнулся в свой плащ и сказал мне:

— Снафф, апорт!

По тому, как он произнес это, я сразу понял, что сегодня ему понадобится клинок. Я принес ему нож, и мы окунулись в ночь. На этот раз удача изменила нам. Ну, не совсем: он все равно добыл все необходимые ингредиенты, ради которых, собственно, и был затеян весь нынешний поход, но только подняв приличный шум и по прошествии значительного времени. Когда уже все близилось к завершению, нас засекли. Я пролаял предупреждение, и нам пришлось спасаться бегством. Затем последовала долгая погоня, которая продолжалась до тех пор, пока я, наконец, не отстал немножко и не тяпнул одного из наших преследователей за ногу. Так нам удалось спастись, сохранив все ингредиенты. Уже потом, умываясь, Джек сказал мне, что я замечательный сторожевой пес. Я был очень горд.

А немного спустя он выпустил меня побродить по округе. Я проверил жилище Растова — в окнах темно. «Наверное, шастает где-нибудь», — подумал я. Лежа под кустом у дома Сумасшедшей Джилл, я слышал, как она что-то бормочет внутри, периодически обращаясь к Серой Дымке. Они уже вернулись со своей вылазки. Метла, оставленная у заднего крыльца, была еще теплой.

Особенно осторожно я подбирался к дому Морриса и Мак-Каба. Ночь — самое благоприятное время для Ночного Шороха, поэтому он может оказаться где угодно.

Я услышал тихое хихиканье с обнаженных ветвей ближней от меня вишни. Я втянул в себя воздух, но запаха Шороха, обычно очень сильного и сразу бьющего в нос, не почуял. Зато учуял кое-что другое.

До меня снова донесся тихий смешок — настолько тихий и на такой высокой ноте, что человеческое ухо даже не уловило бы его.

— Кто там? — спросил я.

На дереве развернулся комочек сухих листьев, обрушился вниз и заметался вокруг моей головы с умопомрачительной скоростью.

— Еще один, кому не спится в ночи, — прозвучал тоненький голосок.

— Похоже, народу все прибавляется и прибавляется, — заключил я. — Можешь звать меня Снафф. А тебя как зовут?

— Игл, — ответил он. — Кому ты служишь?

— Джеку, — откликнулся я. — А ты?

— Графу, — сказал он.

— Ты, случаем, не в курсе: Моррис и Мак-Каб добыли свои ингредиенты?

— Да, — просвистел он. — А ты не знаешь, та сумасшедшая нашла, что искала?

— Ничуть в этом не сомневаюсь.

— Значит, она на голову нас опережает. Хотя еще рановато что-либо утверждать…

— Когда Граф присоединился к Игре?

— Две ночи назад, — ответил мой собеседник.

— И сколько теперь получается игроков?

— Уж не знаю, — свистнул он, затем взмыл ввысь и исчез.

Вот так, все запуталось еще больше, а я даже не имею ни малейшего понятия, открывающие они или закрывающие.

Возвращаясь домой, я вдруг почувствовал, что за мной наблюдают. Но кто бы это ни оказался, он был, безусловно, хорош, очень хорош. Я никак не мог засечь его и потому пошел самой длинной дорогой. Чуть позже он, наконец, отстал, последовав за кем-то другим. А я поспешил домой докладывать о случившемся за этот вечер.

4 ОКТЯБРЯ.

Дождливый день. И ветреный к тому же. Я накручиваю круги по дому.

— Здорово, Кабысдох.

— И вам того же.

— Привет, Твари.

Шурш, шурш.

— Как насчет того, чтобы выпустить меня?

— Ага, сейчас.

— Мои день еще придет.

— Но сегодня, увы, день не твой.

Все как обычно. Все, вроде бы, в порядке.

— Как насчет колли? Нравятся рыженькие?

— Ты так ничему и не научилась. Бывай.

— Сукин сын!

Я проверил все окна и двери изнутри, а затем выскользнул через черный ход — там у меня есть маленькая дверца — во двор. Мой хозяин, Джек, еще спал или отдыхал в полумраке своей комнаты. Я снова проверил все, только на этот раз снаружи. Никаких сюрпризов не обнаружил, по крайней мере, сюрпризов того рода, которые мы намедни обсуждали с Серой Дымкой. Зато наткнулся на кое-что другое — на отпечаток лапы, размером побольше моей, за деревом, что рядом с домом. Прилагающийся запах и остальные следы смыло дождем. Я забежал подальше в поле, выискивая какие-нибудь свидетельства пребывания непрошеного гостя, но так ничего и не нашел. Старик, живущий неподалеку от нас, вышел во двор и теперь маленьким блестящим серпом собирал омелу. На плече его устроилась молоденькая белка. Так, еще один новенький.

Просунувшись сквозь изгородь, я окликнул бельчонка:

— Вы тоже принимаете участие в Игре?

Тот прыгнул на другое плечо старика и уставился на меня.

— А кто спрашивает? — прострекотал он.

— Зови меня Снаффом, — ответил я.

— А я — Трескун. — Да, думаю, да. Все вот-вот — быстрей, быстрей.

— Открывающие, закрывающие?

— Невежливо! Невежливый вопрос! Знаешь сам!

— Просто подумал, дай попробую. Вдруг вы новички?

— Не настолько глупы, чтобы что-то выдавать. И покончим с этим.

— Покончим так покончим.

— Погоди. А в Игре участвует такой черный змей?

— Теперь уже ты просишь меня выдать тебе информацию. Ну да, участвует. Ползец. И остерегайся его. Его хозяин чокнутый.

— Как, впрочем, и все остальные.

Мы дружно хмыкнули, и я тихонько сгинул.

Тем вечером мы снова отправились по своим делам. Мы перешли через мост и долго-долго брели по городу. Суровый сыщик и его компаньон-толстячок шатались все время поблизости, последний до сих пор прихрамывал, поминая, наверное, недобрым словом приключившееся прошлой ночью. Мы дважды миновали их в тумане. Но в ту ночь Джек прихватил с собой волшебную палочку. К полуночи мы пробрались в самый центр города, там Джек вытянул над собой палочку и стал ждать, кода часы на ратуше пробьют двенадцать: в ту самую секунду он должен был поймать какой-то определенный лучик звездного света в хрустальный пузырек. И вот жидкость в бутылочке замерцала красноватым оттенком, когда где-то вдалеке раздался вдруг громкий вой. Не из наших — точно. Я вообще сомневался, что пес способен так реветь. Но на языке моего народа прозвучало одно-единственное слово — долгое, протяжное «Пропа-а-ало-o!» Шерсть у меня на загривке мигам стала дыбом.

— Что ты рычишь, друг мой? — спросил Джек.

Я тряхнул головой. Я не был уверен в своих мыслях.

5 ОКТЯБРЯ.

Я позавтракал в темноте и прошел дозором по дому. Все было в полном порядке. Хозяин мой почивал, поэтому я вылез во двор и решил проведать соседей. Ночь царила на земле, и до появления солнца было еще далеко.

Я обошел холм, приблизившись к жилищу Сумасшедшей Джилл. Дом был погружен во тьму и покой. Тогда я повернул к ветхому домишке Растова. Только я развернулся, как тут же почуял запах и сразу обнаружил его владелицу. На садовой стене недвижно лежал небольшой клубочек.

— Серая Дымка! — окликнул я. — Спишь?

— Никогда, крепко не засыпаю, — донесся до меня ее голосок. — А вздремнуть даже полезно. А ты что бродишь, Снафф?

— Так, проверяю одну мыслишку, которая недавно у меня возникла. Правда, непосредственно ты или твоя хозяйка здесь ни при чем. А сейчас я направляюсь к Растову.

Она бесшумно кинулась со стены. Мгновение — и вот она уже стоит рядом со мной. Я заметил, как в глазах ее сверкнула желтая искорка.

— Пожалуй, прогуляюсь вместе с тобой, если это не что-то такое сверхсекретное.

— Что ж, пойдем.

Мы пустились в путь. Спустя некоторое время я спросил:

— Как, все тихо?

— У нас — да, — ответила она. — Но я слышала, что давеча в городе случилось еще одно убийство. Ваша работа?

— Нет. Мы были в городе, но совсем по другому делу. А тебе откуда про это известно?

— Ночной Шорох пролетал. Мы поговорили чуть. Он летал через реку, в город. Человек был разодран на части, славно каким-то жутким псом. Я сразу подумала о тебе.

— Нет, с такими вопросами не ко мне, — возразил я.

— И это не первый и не последний случай, ибо и прочие выходят на охоту за своими ингредиентами. Люди начнут сторожиться, а улицы будут лучше патрулироваться, пока не произойдет то самое.

— Ты права. А жаль.

Мы добрались до дома Растова. Внутри горел крошечный огонек.

— Позднехонько работает.

— Или наоборот, спозаранку.

— Ага.

Мысленно я еще раз провел линию от моего дома к Растову, потом повернулся и через поля побежал к старой ферме, где обитали Моррис и Мак-Каб. Серая Дымка последовала за мной. Над головой полз обгрызенный диск луны. По небу скользили облака, сквозь них просвечивали огоньки звездочек. Глаза Серой Дымки вспыхнули.

Достигнув наконец пункта своего назначения, мы замерли посреди высокой травы. Окна светились изнутри.

— Еще работнички, — заметила Дымка.

— Кто? — раздался с крыши амбара голос Ночного Шороха.

— Ответить?

— А почему бы и нет? — сказал я.

Она представилась. Я буркнул свое имя. Ночной Шорох снялся с насеста, сделал над нами пару кругов и приземлился рядом.

— Вы знаете друг друга, — заметил он.

— Мы знакомы.

— Что вам здесь нужно?

— Мне хотелось бы задать тебе несколько вопросов касательно того убийства в городе, — ответил я. — Ты видел его?

— Только после того, как оно случилось и было обнаружено тело.

— Значит, никого из наших ты поблизости не заметил?

— Нет. Если это вообще было делом рук кого-то из нас.

— А сколько нас всего, Шорох? Ты можешь сказать мне?

— Не знаю, можно ли делиться подобными знаниями. Вполне возможно, что это нежелательно.

— Ну, может, тогда договоримся? Мы перечислим тебе всех, кого знаем. Если среди них найдется кто-нибудь, неизвестный тебе, тогда ты, в свою очередь, назовешь нам кого-нибудь, кого не знаем мы, — если, конечно, сможешь.

Он пару раз в раздумье завернул голову за спину, а затем произнес:

— Вроде, все честно. Это сэкономит всем нам уйму времени. Договорились. Вам известно, кто мои хозяева, мне известны ваши. Стало быть, четверо.

— Затем идут Растов с Ползецом, — вступила в разговор Серая Дымка. — Уже пять.

— Их я знаю, — кивнул Шорох.

— Еще старик, тот, что живет прямо рядом со мной, у дороги, такой, с друидскими наклонностями, — сказал я. — Я видел его, когда он серпом жал омелу, и у него есть друг — бельчонок по имени Трескун.

— Да? — в раздумье молвил Ночной Шорох. — Вот об этом я еще не слыхивал.

— Старика зовут Оуэном, — подтвердила Дымка. — Я следила за ними. Теперь шесть.

— Вот уже три ночи подряд невысокий горбатый человечек объезжает кладбища. Я засек его, когда совершал облет. Две ночи назад в полную луну я проследил за ним. Он свез добычу на большую ферму к югу отсюда — дом с кучей громоотводов, над которым постоянно бушует буря. И передал все из рук в руки высокому статному мужчине, величая его не иначе, как «Дорогой Доктор». Таким образом, всего семь, а может, даже восемь.

— Ты можешь показать нам этот дом? — спросил я.

— Следуйте за мной.

Так мы и поступили. После долгой дороги мы прибыли к упомянутой ферме. В подвале светились огоньки, но окна были плотно зашторены, так что нам никак было не увидеть, чем там занимается Дорогой Доктор. Однако в воздухе витали запахи смерти.

— Благодарю тебя, Шорох, — сказал я. — Есть у тебя еще кто?

— Нет. А у вас?

— Нет.

— Тогда можно сказать, мы остались при своих. Он раскинул крылья и поспешил в ночь.

Пока я ползал под окнами, принюхиваясь, то в уме провел черту от Морриса и Мак-Каба к этому дому, потом от него к хижине Сумасшедшей Джилл, к моему дому, к Оуэну, от Оуэна ко всем остальным… Сложно было одновременно удержать в уме все эти перекрестья.

За окном сверкнула яркая вспышка и раздался треск, я приник к земле. Мгновение спустя до меня донеслись запах озона и раскаты дикого хохота.

— Да, к этому месту стоит приглядеться, — заметила Серая Дымка, вдруг ни с того ни с сего очутившись высоко на ветке ближайшего дерева. — Ну что, на сегодня хватит?

— Да.

Мы потрусили назад, я проводил ее до дома Джилл — знак вежливости. Она взобралась на стену и вновь погрузилась в свои кошачьи грезы. Когда же я вернулся домой, то обнаружил еще один отпечаток чьей-то лапы.

6 ОКТЯБРЯ.

Пережил несколько чрезвычайно волнующих мгновений. Сегодня утром услышал треск зеркала. Мигом я сорвался с места и, затормозив перед Тварями, поднял адский вой и лай, не давая шуршалам вырваться на свободу. Джек услышал шум, прихватил свою мирскую волшебную палочку и перевел всех Тварей в другое зеркало — ни дать ни взять сам Желтый Император собственной персоной. Это зеркало было поменьше прежнего, что могло бы преподать шуршалам хороший урок, да вряд ли. Мы так и не пришли к единому мнению, как они сумели выбраться. Скорее всего, долго давили на какую-нибудь крошечную трещинку. Хорошо хоть, меня они боятся.

Джек снова удалился к себе, а я вышел на улицу. Сквозь серые и белые тучки ярко сияло солнце, и только в дуновении ветерка чувствовались бодрящие ароматы осени. Всю ночь я составлял в голове схему. То, что явилось адской работенкой для меня, не составило бы никакого труда для Ночного Шороха, Игла и даже, наверное. Трескуна. Крайне сложно прикованному к земле существу так четко и полно представить себе всю окружающую местность, как это пытался сделать я. Но все-таки я умудрился соединить линиями каждый из наших домов друг с другом. В результате получилась довольно-таки путанная диаграмма с единой внешней каймой и пересекающимися внутри лучами. И как только я получил эту фигуру, сразу же смог сделать для себя некоторые выводы, оставив, таким образом, всех остальных позади. Правда, картина была не совсем полной; я еще ничего не знал о месте обитания Графа, а также всех остальных игроков, которые пока ускользали от моего внимания, если, конечно, таковые вообще существовали.

Тем не менее, можно было хорошо потешиться и с этим, попытаться хоть приблизительно оценить расклад.

Я рысцой тронулся в путь.

Проследовав через двор и поле, я свернул на узкую тропинку, по которой некоторое время бежал, никуда не сворачивая. Добравшись до приблизительного местонахождения искомого объекта, я остановился. Слева возвышались несколько огромных древних деревьев, справа шумела рощица. То самое место, которое я столь тщательно вычислял по составленной в уме карте, к сожалению, находилось прямо посреди дороги. Только представьте себе, посреди самой дороги, даже не на каком-нибудь паршивом перекресточке!

Ближайшее строение высилось справа и в нескольких сотнях ярдов позади, в той стороне, откуда я пришел. Дом был обитаем, в этом я ничуть не сомневался, зная парочку его старых хозяев, которые частенько кормили пташек, работали в саду и каждый субботний вечер, когда старик, пошатываясь, возвращался из паба, проводили в ссорах и раздорах. Я и до нынешнего дня пару раз обследовал эту область и не заметил никаких подозрительных знаков, по которым можно было бы судить, вовлечены ли старики в Игру.

В общем, так или иначе, я все равно решил присмотреться к окрестностям. Но, рыская по сторонам дороги, вдруг услышал знакомый голос:

— Снафф!

— Шорох! Ты где?

— Прямо над тобой. В этом дереве есть дупло. Подзадержался на рассвете. Вот и пришлось спрятаться сюда от дневного света. Такое впечатление, будто наши расчеты сошлись, я не ошибся?

— Да, похоже, мы провели одни и те же линии.

— Но это не может быть тем самым местом.

— Конечно, нет. Это просто центр того образа, который мы имеем на данный момент, однако как вариант он никуда не годится.

— Стало быть, наш образ неполон. Но нам это и так известно. Мы еще не знаем, где обитает Граф.

— И это только в случае, если, кроме него, никто к нам больше не присоединился. Все должно свершиться в центре того образа, который создадим мы сами.

— Верно. И что нам теперь делать?

— Ты не мог бы проследить Игла до прибежища Графа?

— Летучие мыши чертовски ловки.

— У меня-то вообще ничего не получится. Думаю, и Серая Дымка здесь бессильна.

— Ты абсолютно прав. И, кроме того, никогда не доверяй кошкам. Если они на что и годятся, так только на струны для теннисных ракеток.

— Так ты попробуешь выследить Игла или нет?

— Перво-наперво, надо будет еще найти этого маленького ублюдка. Но да, я послежу за ним сегодня ночью.

— Дашь мне знать, если что найдешь?

— Подумаю над этим.

— Я могу тебе еще пригодиться: вдруг тебе что потребуется в дневное время суток?

— Опять ты прав. Ладно, договорились. Интересно, а почему игроки всегда располагаются неким образом вокруг центра мироздания?

— А черт его знает, — ответил я.

Я вернулся домой и, пройдя мимо сидевших в зеркале Тварей, — теперь их обиталище располагалось неподалеку от входной двери, — рыкнул на них, так, для профилактики, давая знать, что я все еще поблизости. Тварь-в-Паровом-Котле сегодня вела себя тихо. Твари-в- Гардеробе я приказал заткнуться. Она так колотилась в стены, что аж весь дом ходуном ходил. Мне даже пришлось несколько раз рявкнуть, чтобы немножко остудить ее пыл.

Внизу, в погребе, Тварь-в-Круге превратилась в пекинеса.

— Тебе нравятся маленькие девочки? — спросила она. — Давай, возьми меня, большой парень.

От нее до сих пор несло больше Тварью, нежели собакой.

— Да, с мозгами у тебя явно напряженка, — подметил я.

Пекинес показал мне в спину средний коготь — у меня бы так никогда не получилось.

7 ОКТЯБРЯ.

Прошлой ночью мы снова отправились на поиски некоторых ингредиентов для Великого Дела. Стоял густой туман, а улицы кишмя кишели патрульными. Это нас вовсе не остановило, хотя, безусловно, усложнило задачу. Но вот, подобно молнии, блеснуло лезвие моего хозяина, в ужасе закричала женщина, а в наших руках остался кусок ее одеяния. На бегу мы миновали Великого Сыщика, а я как бы между делом опять цапнул его напарника, чья хромота теперь не позволяла ему с прежней грацией уворачиваться от щелкающих клыков.

Когда мы перебрались через мост, Джек развернул кусок ткани и внимательно изучил его.

— Просто замечательно. Он действительно зеленого цвета, — отметил он.

С чего вдруг в его перечень входил какой-то кусок зеленого плаща, надетого на рыжеволосой леди именно сегодня и именно в полночь, и почему отрезать его надо было, пока плащ тот был еще на своей хозяйке, я, говоря честь по чести, и сам точно не знал. Магические ритуалы порой изумляют меня ничуть не меньше, чем, допустим, предписания для облавы на сумасшедших мусорщиков. Между тем Джек был счастлив, и я вместе с ним.

Много позже, после долгих, окончившихся полной неудачей розысков Ночного Шороха, я, наконец, возвратился домой и уже устраивался подремать в гостиной, как вдруг услышал тихий царапающий звук где-то в дальней половине дома. Я навострил уши. Тихо. Я мигом стряхнул с себя сон и отправился на разведку.

В кухне было пусто, в кладовой тоже. Я завернул за угол.

У двери в переднюю я вдруг почуял чужой запах. Я замер на месте и огляделся по сторонам, прислушиваясь. И в этот миг краем глаза засек какое-то едва уловимое движение — у пола, впереди и немного справа.

Он сидел перед зеркалом, с восхищением разглядывая шуршал. Я затаил дыхание и потихоньку двинулся вперед. Приблизившись настолько, что мог поймать его одним коротким броском, я сказал:

— Надеюсь, последние мгновения твоей жизни были достаточно занимательными.

Он подскочил на месте, но я уже прижимал его к полу, надежно ухватив зубами за шкирку, — моим гостем оказался большой черный крыс.

— Погоди, погоди! Я все объясню! — проговорил он. — Снафф! Ты Снафф! Я здесь, чтобы повидаться с тобой!

Я спокойно ждал, не слишком сжимая зубы, но в то же время не отпуская хватки. Поворот моей головы — и позвоночник крыса тут же был бы переломан.

— Мне Игл рассказывал о тебе, — продолжал он. — А Трескун подсказал, где найти тебя.

Я не мог ничего ответить, так как рот мой был занят. Поэтому я продолжал ждать.

— Трескун сказал, что ты достаточно рассудителен, и мне сразу захотелось поговорить с тобой. Во дворе никого не было, поэтому я позволил себе пробраться внутрь дома, через маленькую дверцу у черного хода. Прости, ты не мог бы опустить меня на пол?

Я перенес крыса в угол и отпустил его там, сам же сел прямо перед ним.

— Значит, ты тоже участвуешь в Игре? — произнес я.

— Ну да.

— Тогда ты должен знать, что, вторгаясь без приглашения в дом другого игрока, ты, таким образом, вызываешь немедленные ответные действия.

— Да, но только так я мог связаться с тобой.

— И что же ты хотел мне рассказать?

— Я знаком с Ползецом, а Ползец знает Ночного Шороха…

— Ну и?…

— Ползец говорит, что Шорох как-то делился с ним, будто ты много знаешь об игроках и о том, где живет каждый из них. И что иногда ты обмениваешься информацией. У меня есть кое-что предложить в обмен.

— А почему ты в таком случае не пошел прямиком к Ночному Шороху?

— Я с ним не знаком. Кроме того, совы и филины пугают меня. А еще я слышал, что обычно он держит клюв на замке. Предпочитает прибирать все к своим крыльям, а у самого даже перышка в линьку не допросишься.

Произнеся сию тираду, он довольно хихикнул. Я воздержался.

— Если ты хотел просто поговорить, что ж начал совать повсюду усы? — спросил я.

— Не смог сдержать любопытства при виде этих тварей в зеркале.

— Ты впервые здесь?

— Да!

— И с кем ты?

— С Дорогим Доктором.

— У меня есть одна знакомая по имени Серая Дымка, которой случилось родиться кошкой. Она частенько заглядывает ко мне. Так что если мне покажется, будто ты что-то там затеваешь, я попрошу ее наведываться регулярно.

— Проклятье, зачем мне лишние неприятности на свою голову?! Давай-ка лучше воздержимся от этих знакомств с кошками!

— Договорились. Ну, что ты можешь предложить и чего хочешь взамен?

— Расскажи мне все, что знаешь о тех, кто участвует в Игре, и их местах обитания.

— А моя выгода?

— Мне известно, где хоронится Граф.

— Ночной Шорох, вроде бы, собирался заняться этим вопросом.

— У него прыти не хватит, чтобы угнаться за Иглом в лесах. Совы не умеют выписывать такие петли, как летучие мыши.

— Может, ты и прав. Отведешь меня туда?

— Да. В обмен на имена остальных игроков.

— Хорошо, — ответил я. — Но это ты пришел ко мне, а не наоборот. Поэтому условия здесь выдвигаю я. Сначала покажешь мне место. А потом я расскажу тебе, кто играет.

— Согласен.

— И как мне тебя называть?

— Бубон, — представился крыс.

Я отошел в сторону.

— Тронулись.

Снаружи было холодно, ветрено и сыро. На западе, у самого горизонта, кучковалось несколько тучек. Звезды, казалось, светились совсем рядом.

— Куда? — спросил я.

Бубон показал на юго-восток и понесся в том направлении. Я последовал за ним.

Он пересек несколько полей и, наконец, вышел к месту, где уже начинались деревья.

— Это и есть тот лес, в котором Игл может оторваться от Ночного Шороха? — уточнил я.

— Да.

Он начал петлять меж стволами. В конце концов мы очутились на какой-то полянке, заваленной каменными глыбами. Бубон притормозил.

— Ну? — спросил я.

— Вот то самое место.

— И что это такое?

— Развалины старой церкви.

Я двинулся вперед, принюхиваясь. Ничего подозрительного…

Тогда я взобрался на небольшой холмик, на котором отчетливо различались руины. Среди каменных плит виднелось отверстие. Приглядевшись, я увидел, что дыра уходит куда-то вниз.

— Такое впечатление, — задумчиво пробормотал я, — что земля здесь не всегда находилась на таком уровне, как сейчас. Останки церкви сплошь заросли травой, словно ушли вглубь… Похоже, на самом деле мы сейчас находимся над настоящими развалинами, ты как думаешь?

— Не знаю. Никогда не спускался внутрь, — ответил крыс. — Но он живет не здесь. Там, на кладбище, у холма. Сюда…

Он устремился в указанном направлении, я потрусил следом. По пути нам попалось несколько упавших, полускрытых землей надгробий. «А вот это уже что-то», — понял я, когда разглядел очертания вросших в землю огромных камней, служивших ранее стенами какого-то склепа. Меж ними все поросло сорной травой. Бубон рванулся вперед и остановился прямо в гуще зарослей.

— Видишь, здесь дыра, — показал крыс. — Там он и обитает.

Я подошел поближе и заглянул внутрь, но там было слишком темно, чтобы различить что-либо. Я пожалел, что сейчас рядом нет ни Шороха, ни Серой Дымки.

— Придется поверить тебе на слово, — сказал я, — пока.

— Тогда, как ты и обещал, назови мне имена игроков и места их пребывания.

— Расскажу на обратном пути, когда уберемся отсюда подальше.

— Что, нервишки пошаливают?

— Сейчас не тот месяц, чтобы испытывать судьбу, ответил я.

Бубон засмеялся.

— Очень смешно, — заметил он.

— А что, по-моему, действительно смешно, — отозвался я.

Тонкая луна взошла над деревьями, освещая нам путь.

Раздался бой часов: полночь, и ко мне вернулась способность говорить. Я встал и потянулся, ожидая, когда часы умолкнут. Джек, проснувшийся только ради этого, наблюдал за мной со смесью интереса я легкого веселья.

— Что, нелегкий выдался денек, Снафф? — спросил он.

— Пока ты спал, к нам заходил один посетитель. Крыс Бубон, — сказал я, — компаньон Дорогого Доктора.

— И?…

— Мы обменялись некоторой информацией. Список игроков в обмен на расположение могилы Графа. Он сказал, что та находится на кладбище у разрушенной церкви, к юго-востоку отсюда. Сводил меня туда.

— Хорошая работа, — ответил Джек. — И как это повлияло на твои расчеты?

— Трудно сказать. Я поразмыслю над этим, а потом придется немножко побродить по округе.

— Игра только-только началась, — сказал он. — Сам знаешь, как еще может измениться вся картина.

— Верно, — кивнул я. — Но теперь, по крайней мере, мы получше осведомлены, чем раньше. Конечно, надо будет проверить склеп днем, чтобы увериться окончательно. Думаю, я смогу убедить Серую Дымку помочь нам в этом.

— А почему ты не хочешь обратятся к Ползецу?

— Я больше доверяю кошкам. И если уж на то пошло, то лучше я поделюсь информацией с ней, чем с кем бы то ни было.

— Стало быть, тебе известно, на чьей она стороне?

Я покачал головой.

— Нет, просто руководствуюсь интуицией.

— Она что-нибудь рассказывала о своей хозяйке, Джилл?

— Да, но ничего конкретного.

— Сдается мне, эта леди куда моложе, чем старается выглядеть.

— Вполне возможно. Я просто не знаю. Я не знаком с ней.

— А я недавно познакомился. Дашь мне знать, если кошка вдруг заведет речь о том, кто на какой стороне.

— Конечно, только она никогда не заговорит об этом, если я сам не начну разговор, а я этого пока делать не собираюсь.

— Что ж, тебе виднее.

— Да. Прямо сейчас никто из нас ничего не выигрывает, добровольно выдавая информацию. И, кроме того, мы должны вести себя крайне осторожно, чтобы, сотрудничая с остальными, случайно не выдать чего-нибудь важного. Если только ты срочно не нуждаешься в информации, которая мне не известна. В таком случае…

— Понимаю. Нет. Пусть все остается, как есть. Больше ни о ком ничего нового не узнал?

— Нет. Мы предпримем вылазку сегодня ночью?

— Нет. Пока с вылазками покончено. А что, у тебя какие-то планы?

— Немножко расчетов, а потом отдыхать, отдыхать…

— Звучит неплохо.

— А помнишь случай в Дижоне, когда той леди, нашей противнице, удалось охмурить тебя?

— Такое забыть трудно. А почему ты спрашиваешь?

— Так, ничего особенного. Просто вспомнилось. Спокойной ночи, Джек.

Я забрался в свои любимый угол и опустил голову на лапы.

— Спокойной ночи, Снафф.

Я прислушался к его удаляющимся шагам. Пора повидаться с Ворчуном, заново повторить некоторые упражнения из курса высшего подкрадывания. И вскоре мир потух…

8 ОКТЯБРЯ.

Прошлой ночью и утром я добавил еще несколько штрихов к образу, сложившемуся в голове, но прежде, чем успел завершить картину, у нашей двери объявился посетитель.

Дверной колокольчик звякнул, и я, как положено, гавкнул пару раз. Хозяин отправился открывать, я — рядом с ним.

На крыльце, улыбаясь, стоял высокий, крепко сбитый, темноволосый мужчина.

— Привет, — сказал он, — меня зовут Ларри Тальбот. Я ваш новый сосед, и подумал, что неплохо было бы заглянуть, отдать дань уважения.

— Так, может, зайдете, выпьете со мной чашечку чаю? — спросил Джек.

— Благодарю вас.

Джек провел его в гостиную, усадил, извинился и прошел в кухню. Я остался в гостиной, наблюдая за незнакомцем. Тальбот пару раз взглянул на ладонь своей руки, после чего принялся изучать меня.

— Хороший мальчик, — сказал он. Я открыл рот, вывалил наружу язык и тяжело задышал. Но подходить не стал. Было в нем что-то этакое… какой-то скрытый аромат дикого зверя, что, признаться, поставило меня в тупик.

Вернулся Джек с подносом, на котором стояли чайные чашки и было разложено печенье. Они некоторое время болтали, обсуждая соседей, погоду, участившиеся ограбления могил, убийства. Я же внимательно следил за ними — два здоровенных мужика, в каждом сквозят повадки настоящего хищника, прихлебывают чай и мирно беседуют об экзотических цветах, что выращивает Тальбот, и о том, как сложно приходится этим привередливым растениям в нашем климате.

А потом с чердака вдруг донесся оглушительный треск.

Я стрелой выскочил из комнаты, пронесся вверх по лестнице, за угол, еще одна лестница…

Дверцы гардероба были распахнуты настежь. Рядом стояла Тварь.

— Свобода! — торжествующе объявила она, разминая конечности, сворачивая и разворачивая свои темные чешуйчатые крылья. — Свобода!

— Черта с два! — прорычал я, обнажив клыки, и с хода врезался в нее.

Я вцепился Твари прямо в туловище, сбил ее с ног, и вместе мы влетели обратно в гардероб. Дважды я полоснул ее — в правый бок, в левый бок, — пока она пыталась схватить меня. Затем отвалился и впился зубами в одну из ее ног. После чего победно взвыл и снова прыгнул на Тварь, метя ей в морду.

Распространяя тяжелый аромат мускуса, она попятилась к задней стенке своей тюрьмы. Плечом я захлопнул дверцы, встал на задние лапы и когтем попробовал закрыть защелку. Тут вбежал Джек и сделал это за меня. В правой руке он сжимал свой верный нож.

— Ты лучший образчик сторожевого пса, Снафф, — прокомментировал он.

А секунду спустя на чердаке объявился Ларри Тальбот.

— Что-то случилось? — спросил он. — Моя помощь не требуется?

Джек повернулся, нож, бывший у него в руке, сгинул без следа.

— Нет, покорнейше благодарю, — ответил он. — Все разъяснилось куда проще, чем могло показаться на первый взгляд. Вернемся к нашему чаю?

Они вышли.

Я проследовал за ними вниз по лестнице. Тальбот двигался так же бесшумно, как и мой хозяин. Непонятно откуда у меня возникло ощущение, будто и он тоже участвует в Игре, а все случившееся убедило его, что нас также можно причислить к игрокам. Перед уходом он обратился к нам со следующими словами:

— Я предвижу, что вскоре предстоят нелегкие деньки, ближе к исходу месяца. Если вам когда-нибудь понадобится помощь — какая бы то ни было, — можете на меня рассчитывать.

Несколько долгих мгновений Джек изучал его лицо, после чего ответил:

— И вы говорите это, даже не зная, на какой я стороне?

— Кажется, об этом я уже догадался, — ответил Тальбот.

— Откуда?

— Хороший пес у вас, однако, — произнес Тальбот, — Двери закрывать умеет.

С этими словами он удалился. Естественно, я проследил его до самого дома, чтобы убедиться, действительно ли он живет там, где описывал. И когда я удостоверился в этом, мне пришлось провести еще несколько линий в образе. Очень таких, знаете ли, интересных линий.

Хотя Тальбот, возвращаясь домой, ни разу не обернулся, я все равно понимал, что он знает о моем присутствии у него за спиной.

Немного позже я лежал во дворе и мирно проводил в уме свои линии. Это начинало превращаться в несколько утомительную забаву. Чьи-то шажки на дорожке затихли.

— Хорошая собачка, — прокаркал старческий голос. Это был Друид. Что-то перелетело через садовую стену и с громким чваком шлепнулось о землю. — Хорошая собачка.

Я поднялся и изучил это нечто, Друид же поковылял дальше. Нечто оказалось куском мяса. Только самая глупая изо всех подзаборных шавок впилась бы зубами в этот кусок. От запаха всевозможных приправ и ядов буквально становилось дурно.

Я осторожно поднял его, перенес в укромное местечко меж корней дерева, где земля помягче, вырыл ямку, положил туда мясо и засыпал сверху.

— Браво! — раздалось сверху чье-то шипение. — Впрочем, у меня не было никаких сомнений, что на такую элементарщину ты никогда не клюнешь.

Я поднял глаза. Вокруг ветки обвился Ползец.

— И давно ты там сидишь? — спросил я.

— С тех пор, как у вас появился первый гость — тот здоровяк. Я следил за ним. Он тоже в Игре?

— Не знаю. Вполне возможно, но пока сложно что-либо утверждать. Странный он какой-то. И, вроде бы, компаньона у него нет.

— Может, он сам себе лучший друг и товарищ? И, кстати, о товарищах…

— Что такое?

— Напарница сумасшедшей ведьмы сейчас, должно быть, переживает не лучшие мгновения в своей жизни.

— Что ты имеешь в виду?

— Тра-та-та, тра-та-та.

— Что-то не усекаю.

— Так, маленькое отступление. В колодец скинули кота.

— И кто столкнул ее туда?

— Мак-Каб, не испытав стыда.

— Так где ж она?

— У отхожего места, полного говна. Это сразу за домом Сумасшедшей Джилл.

— А почему ты мне об этом сообщаешь? Ты ж обычно предпочитаешь держаться в стороне.

— Я уже участвовал в Игре, — прошипел он. — Я-то знаю, еще слишком рано, чтобы начинать избавляться от нежелательных игроков. Надо ждать, пока луна полностью не спадет. А Мак-Каб и Моррис — неопытные новички.

Я сорвался с места и начал набирать скорость.

— Киска, киска, вся промокла… — распевал он, когда я уже несся по направлению к холму.

Я перевалил через холм и помчался вниз, к дому Сумасшедшей Джилл. Трава, мелькавшие мимо кусты превратились в одно сплошное расплывчатое пятно. Я продрался сквозь изгородь, быстренько сориентировался на месте и нашел глазами круглый домик-колодец с деревянной крышей и ведром на невысокой каменной стенке. Я подбежал к нему, оперся передними лапами на бортик и заглянул внутрь. Снизу до моего слуха донесся слабый плеск.

— Дымка! — позвал я.

Спустя мгновение раздалось далекое: «Здесь!».

— Отплыви в сторону! Я скину тебе ведро! — снова крикнул я.

Внизу энергично заплескались. Я столкнул ведро с бортика и прислушался — оно с легким свистом унеслось вниз и гулко шлепнулось о воду.

— Влезай!

Если вам когда-нибудь доводилось вертеть ворот своими лапами, вы должны понимать, что работенка эта вовсе не синекура. Прошло довольно много времени, прежде чем я поднял ведро достаточно высоко, чтобы Серая Дымка смогла перебраться из него на краешек колодца. Она насквозь промокла и тяжело дышала.

— Как ты узнал? — спросила она меня.

— Ползец все видел, но счел, что время было выбрано не совсем верно, и рассказал мне.

Она встряхнулась и начала вылизывать свою шкурку.

— Джилл стянула собранные Моррисом и Мак-Кабом травы, — рассказывала она в перерывах. — Хотя в дом их не заходила. Они оставили все на крыльце. Ночной Шорох, должно быть, засек нас. Что-нибудь новенькое есть?

Я рассказал ей о вчерашнем визите Бубона и утреннем госте Тальботе.

— Пойду с тобой, — решила она. — Но чуть позже. Дай мне прийти в себя и пообсохнуть. Мы еще проверим склеп этого Графа.

Она снова встряхнулась и опять принялась лизать свой мех.

— А покамест, — продолжала она, — мне нужно подыскать себе теплое местечко и немножко вздремнуть.

— Что ж, тогда до встречи. А я тем временем обследую кое-что неподалеку от дома.

— Я скоро подойду.

И я оставил ее там, сушиться рядом с отхожим местом. Когда я пролезал сквозь изгородь, она кинула мне вслед:

— Кстати, спасибо.

— De nada[1], — ответил я, взбираясь по склону холма.

9 ОКТЯБРЯ.

Прошлой ночью мы добыли еще несколько ингредиентов, усиливающих чары хозяина. Когда же на углу одной из улочек Сохо мы замедлили шаг, из тумана вдруг вынырнули две фигуры: Великий Сыщик и его компаньон не спеша приблизились к нам.

— Добрый вечер, — произнес сыщик.

— Вечер добрый, — ответил Джек.

— У вас, случайно, огонька не найдется?

Джек вытащил из кармана упаковку восковых спичек и протянул ему. Пока Великий Сыщик раскуривал свою трубку, оба мужчины не сводили друг с друга глаз.

— Что-то патрульных многовато.

— Да.

— Видно, что-то затевается.

— Возможно.

— Скорей всего, это имеет отношение к тем убийствам.

— Да, думаю, вы правы.

Он вернул спички.

Этот человек обладал крайне странной манерой оценивать своего противника: всматривался в лицо, окидывал взглядом одежду, обувь… и выслушивал ответные реплики. Будучи сторожевым псом, я сразу заметил, с каким вниманием он относится к собеседнику. Обычно подобное не характерно для среднего человека. Создавалось впечатление, будто он весь мгновенно поджался, стремясь не пропустить даже самой незначительной частички информации, которую давала ему наша неожиданная встреча.

— А я уже не раз видел вас поблизости.

— Я вас тоже приметил.

— Вполне возможно, что мы еще встретимся.

— Может, вы и правы.

— Но вам следует быть поосторожнее. Времена наступили опасные.

— И вы также берегите себя.

— О, несомненно. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Я едва удержался, чтобы не рыкнуть что-нибудь этакое на прощание, для пущего эффекта, — эта мыслишка сверлила мой мозг с самого начала разговора. Давным-давно они скрылись из виду, а я все прислушивался к удаляющемуся звуку их шагов.

— Снафф, — сказал Джек, — запомни этого человека.

Где-то посреди долгого-долгого пути домой над нами пролетел филин, на недвижных крыльях скользя средь дуновений прохладного ветерка. Я не мог утверждать, Ночной Шорох был это или нет. Под мостом кишели крысы, и, опять-таки, кто знает, может, и Бубон был среди них. В Темзе купались звезды, а воздух был напоен уличной вонью.

Джек мерил дорогу широкими шагами, я же бежал рядом, периодически отлучаясь, чтобы проверить очередную спящую фигурку, забившуюся в тесную щель меж домов. Временами у меня возникало ощущение, будто за нами следят, но никаких доказательств этого обнаружить мне так и не удалось. Очень может быть, что подобное беспокойство было вызвано нашим продвижением в глубь октября. Хотя, конечно, положение будет становиться все хуже и хуже, пока не исправится вновь, если вообще когда-нибудь исправится.

— А, Джек, — раздался слева от нас чей-то голос. — Добрый вечер.

Джек резко остановился и развернулся, рука его метнулась к тому месту, где он обычно прятал нож.

Из теней выступил Ларри Тальбот и коснулся полей шляпы.

— Мистер Тальбот… — начал было Джек.

— Прошу вас, зовите меня просто Ларри.

— А, ну да, совсем забыл, вы же американец. Добрый вечер, Ларри. Что привело вас сюда в столь поздний час?

— Так, просто прогуливаюсь. Хорошая ночь для прогулок. Видите ли, частенько меня одолевает бессонница. А вы, должно быть, возвращаетесь из города?

— Да.

— Вот и я тоже. Повстречался там с самим Великим Сыщиком и его другом. Он попросил у меня огоньку.

— Да что вы?

Ларри взглянул на свою ладонь, казалось, убедился в чем-то, и продолжил:

— У меня сложилось впечатление, что он тоже участвует в расследовании тех недавних убийств… и, кстати, насколько я понял, сегодня ночью случилось еще одно. Вы что-нибудь слышали об этом?

— Нет.

— Порекомендовал мне быть поосторожнее. Хороший совет, между прочим.

— А как вы сами считаете, у него имеются какие-нибудь зацепки?

Ларри покачал головой.

— Сложно о нем судить. Хотя его партнер бормотал что-то по поводу собак.

— Интересно.

— Я провожу вас, если вы не возражаете.

— Буду рад.

— Еще восемь дней осталось до того, как луна полностью сойдет на нет, — заметил Джек спустя некоторое время. — Вы вообще присматриваетесь к луне, Ларри?

— Да, и частенько.

— Так я и думал.

На несколько минут вновь воцарилась тишина, Ларри вышагивал бок о бок с Джеком.

— Вы, случайно, не знакомы с неким джентльменом по имени Граф? — внезапно спросил Ларри.

Джек пару секунд молчал, после чего проговорил:

— Я много слышал о нем, но быть представленным ему не доводилось.

— Одним словом, он прибыл в наш город, — сказал Ларри. — Мы старые знакомые — он и я. Я всегда чувствую, когда он оказывается поблизости. По-моему, он открывающий.

Джек снова промолчал.

Я припомнил вчерашний день, когда мы с Серой Дымкой отравились к тому месту, которое указал мне Бубон. Пока я ждал снаружи, она проскользнула в склеп. Довольно долго оттуда не доносилось ни звука, потом она снова возникла рядом со мной.

— Все верно, — произнесла она, — крыс не соврал. Там, внизу, на двух подставках размещен весьма и весьма приличный гроб. Рядом с ним — открытый сундучок со сменой одежды и прочими предметами личного туалета.

— Зеркало присутствует?

— Никаких зеркал. А среди корней, прямо над головой, висит Игл собственной персоной.

— Таким образом, Бубон вел честную игру, — сказал я.

— Никогда не верь крысам, — посоветовала она. — Ты сказал, что он пролез в дом и повсюду совал усы.

А вдруг именно ради этого он и заглянул, а информацией предложил обменяться, чтобы прикрыть себя, когда ты поймал его на месте преступления?

— Уже думал об этом, — сознался я. — Но я слышал, как он вошел, и сразу знал, где искать. Он только и успел увидеть, что Тварей-в-Зеркале.

— Тварей-в-Зеркале?

— Ну да. А разве у вас таких нет?

— Боюсь, что нет. И чем они занимаются?

— Шуршат.

— А.

— Пойдем. Я покажу тебе.

— Ты уверен, что не будет никаких осложнений?

— Уверен.

Она долго смотрела в зеркало, потом протянула лапку и притронулась к собственному отражению.

— Ты прав, — сказала она. — Они… шуршат.

— И еще меняют цвет, если их хорошенько взбудоражить.

— Где вы их взяли?

— В одной пустынной деревеньке в Индии. Там все либо перемерли от чумы, либо бежали со страху в джунгли.

— Но на что-то же они годятся…

— Да, они липнут.

— А.

Я проводил ее до дома Джилл.

— Боюсь, я не могу тебя пригласить внутрь, показать что-нибудь из наших штучек, — извиняющимся тоном сказала она.

— Нет проблем.

— Чем занимаешься сегодня ночью?

— Надо будет в город сходить.

— Удачи тогда.

— Спасибо.

На перекрестке мы расстались — Ларри направился к своему дому, а мы с Джеком повернули на запад, к себе. Стоило войти во двор, как я сразу почуял запах филина и тут же увидел Ночного Шороха, усевшегося на той самой ветке, которую некоторое время назад занимал Ползец. Я рыкнул ему: «Вечер добрый», но он не ответил. Прежде всего я кинулся в дом, на тот случай, если он вдруг стоял на шухере, но там никого не было и ничем подозрительным не пахло. И все было, как и должно было быть. Значит, просто шпионит. Когда нам нечего делать, мы просто-напросто начинаем следить друг за дружкой.

Джек удалился к себе, чтобы поподробнее оглядеть сегодняшние приобретения. Я же вздремнул в гостиной.

10 ОКТЯБРЯ.

Небо затянуло тучами, и весь день накрапывал дождик, поэтому я особо из дома не высовывался. А если и высовывался, то так — оглядеться и мигом назад. В округе никого не было видно.

Дом я обошел раз пять, не меньше, — скорей от скуки, нежели от чего-то еще. И хорошо, что побеспокоился хоть об этом.

Войдя в подвал, я вдруг обнаружил, что Тварь-в-Круге как-то весьма странно притихла. И буквально через секунду понял, в чем дело. Нас медленно, но верно заливало. Вода просачивалась сквозь какую-то щель в стене, стекала по провисшей балке и капала вниз. Ручеек дождевой воды разливался по полу, и набралась уже целая лужа, которая все продолжала прибавлять в размерах. Одно свое «щупальце» лужа простерла в направлении Круга, еще каких-то десять дюймов — и Круг был бы разорван.

Я взвыл во всю глотку — таким долгим, мрачным воем, который приберегал специально для подобных оказий. Затем прыгнул в неспешно текущий ручеек и принялся кататься в нем, вбирая воду шкурой.

— Эй! — закричала Тварь. — Кончай там! Все нормально, так и должно быть!

— Ага, конечно, — отрубил я, развернулся, плюхнулся в лужу и барахтался там, пока не впитал максимум возможного.

После чего перебрался в сухой уголок, подальше от Круга, и немного повалялся, избавляясь от влаги — здесь она могла испаряться сколько ее душе будет угодно.

— Псина чертова! — зарычала Тварь. — Еще несколько минут — и я была бы на свободе!

— Да, что-то не везет тебе сегодня, — ответил я. На лестнице послышались шаги.

Увидев, что произошло, Джек сразу отправился за шваброй. В скором времени он уже собирал тряпкой остатки лужи, периодически выжимая воду в тазик, тогда как Тварь злобно пыхтела, меняя цвет то на розовый, то на синий, то, в конце концов, на ядовито-зеленый. Покончив с этим, Джек подставил под стекающую струйку ведерко и наказал мне, если у нас обнаружится еще что-нибудь подобное, немедля звать его.

Однако ничего такого я больше не обнаружил, хотя весь день только и делал, что обходил дом. Вскоре после наступления сумерек дождь прекратился, но даже тогда я выждал лишнюю пару часиков, чтобы окончательно увериться, прежде чем вышел на еженощную разведку.

Обогнув дом, я очутился на переднем дворе, где выкопал из-под дерева уже порядком попахивающий кусок отравленного мяса. Потом аккуратненько взял его в зубы и перенес к дому Оуэна, положив на видном месте прямо перед парадной дверью. Ни одно окно не светилось, Трескуна и след простыл, поэтому я воспользовался представившейся возможностью и порядком пошастал вокруг дома.

Под растущим на заднем дворе гигантским древним дубом я наткнулся на восемь внушительного размера плетеных корзин, находящихся в различной стадии готовности, плюс еще семь поменьше. Поодаль валялись мотки толстой веревки.

Я решил осмотреть все повнимательнее. И почти сразу споткнулся о лестницу. Да тут целое кустарное производство, вот тебе и хлипкий старикашка…

Я пересек двор и потрусил напрямую через поле. Мне оставалось пробежать еще приличный кусок, когда вновь заморосил мелкий дождик. Густые тучи затянули клочок звездного неба, сгустив и без того непроглядную тьму. Короткая, бледная вспышка осветила окрестности, и гулко прокатился раскат грома.

Наконец я вступил во владения Дорогого Доктора. Сейчас над моей головой находился самый центр сбившихся в кучу низких грозовых туч. И снова с неба, ярко полыхнув, сорвался трезубец, затанцевав меж железных прутьев на крыше старого здания. Гром последовал без промедления, а окна подвала вспыхнули неистовым светом.

Я затаился в траве, прислушиваясь, и вскоре до меня донесся мужской голос, кричащий что-то насчет лейденских банок. Но последовала очередная серия громов и молний, вновь огонь на крыше начал выделывать свой адов танец, раздались крики, замелькали вспышки пламени за неплотно зашторенными окнами. Я подполз поближе.

Заглянув украдкой в щелку, я разглядел высокого мужчину в белом: он стоял спиной ко мне, нагнувшись над чем-то, лежащим на длинном столе. Плечами мужчина заслонял мне обзор. В дальнем углу скорчился какой-то маленький бесформенный человечек, постреливающий глазками по сторонам и нервно потирающий ручонки. И снова всполох, и снова раскат. По машине, стоящей по правую руку от высокого мужчины, забегали искорки электрических разрядов. Еще несколько секунд после того, как они исчезли, у меня в глазах мелькали огоньки. Высокий громко крикнул и отодвинулся в сторону, коротышка вскочил на ноги и затанцевал вокруг. Так, стол, что-то на нем лежит, покрытое, теперь я это видел четко, простыней, периодически подергивается. Движения, должно быть, совершаются гигантской ногой спрятанной под простыней твари. Опять ослепляющая игра молний и оглушающий рев грома.

А комната на какое-то мгновение превратилась в самый что ни на есть ад. Сквозь бурю и тени я разглядел, как нечто крупное, размерами со здорового человека и скрытое развевающимися простынями, попыталось на секунду приподняться над столом.

Я попятился. Развернулся и бросился прочь, тогда как небеса продолжали яриться и поливать землю огнем. Свой долг я исполнил. Хорошего помаленьку, на сегодня с этим местом покончено.

Теперь мой маршрут лежал прямиком от Дорогого Доктора к жилищу Ларри Тальбота. На полпути туда я выбрался из зоны дождя, остановился и хорошенько встряхнулся. Добравшись до дома Ларри, я обнаружил, что почти все окна освещены. Может, он и вправду страдает бессонницей?

Постепенно сужая круги, я приближался к цели. Лишь раз я притормозил, чтобы обследовать небольшую пристройку к задней части дома. Внутри на глаза мне попался большой отпечаток лапы, идеально сохранившийся на засохшей грязи и на первый взгляд абсолютно идентичный тому, что я обнаружил в наших владениях.

Подобравшись поближе, я поднялся на задние лапы, оперся передними на стену и обозрел комнату. Пусто. Третья по счету оказалась застекленной оранжереей, битком набитым всяческими растениями. Там же был и Ларри — он заглядывал внутрь чудовищно огромного цветка и чему-то улыбался. Губы его двигались, но, хотя до меня доносились отдельные звуки, я так и не понял, что он там бормочет. Гигантская чаша колебалась перед ним — то ли из-за движения воздуха, то ли по своей собственной воле, этого я тоже разобрать не смог. Он все нашептывал и нашептывал. Наконец я не выдержал и ушел. Я могу перечислить несколько дюжин людей, которые имеют привычку беседовать со своими растениями.

Завершив тут свои дела, я как можно точнее сориентировался на местности и по прямой направился от дома Ларри ко склепу Графа. Сначала я вышел к разрушенной церквушке и там передохнул малость, пытаясь представить себе остальные части образа. И вдруг на востоке начало разгораться странное сияние.

Пока я ломал голову над этим явлением, с севера вынырнула здоровенная летучая мышь — размерами куда больше Игла — и скрылась за одним из стволов. И так там и осталась. Вскоре мне почудились бесшумные шаги, в фигура, закутанная в черный плащ, выступила из-за дерева.

Я в недоумении уставился на нее. Голова человека повернулась в моем направлении, и темноту пронзил его голос:

— Кто здесь?

Крайне затруднительное положеньице. Выход был один, ничего больше мне на ум не пришло.

Издавая серию идиотских повизгиваний и яростно размахивая хвостом из стороны в сторону, я ломанулся вперед и брякнулся пред ним оземь, извиваясь, точно истосковавшийся по человеческому вниманию бродячий пес.

Его налитые кровью губы искривились в мимолетной улыбке. Он наклонился вперед и почесал меня за ухом.

— Хороший песик, — гортанно промолвил он. После чего похлопал меня по голове, выпрямился и устремился в сторону склепа. Добравшись туда, он недвижно замер. Только сейчас он еще стоял там — и вот уже сгинул бесследно.

Я решил, что, пожалуй, мне тоже пора сматывать удочки. Его рука оказалась на диво холодной.

11 ОКТЯБРЯ.

Свежая утренняя прохладца. Совершив обязательный обход, я выбрался на улицу. Ничего подозрительного, и я затрусил в сторону мест обитания Дорогого Доктора. Неспешно ковыляя вдоль дороги, я вдруг услышал знакомый голос, доносящийся из небольшой рощицы, раскинувшейся справа от меня.

— Точно, сэр, тот самый пес, — произнес кто-то.

— Но откуда такая уверенность? — раздалось в ответ.

— Я запомнил следы, отпечатки его лап целиком и полностью совпадают с теми. Кроме того, он точно так же прихрамывает на левую переднюю лапу, и, видите, подранное правое ухо…

Старые боевые шрамы — результат стычки с одним безумцем в Западной Индии. Давно это было…

Естественно, собеседниками были Великий Сыщик и его компаньон.

— Вот хороший мальчик, — проговорил он, — Хорошая псинка. Славный пес.

Я припомнил свои действия предыдущим вечером, замахал хвостом и попытался напустить на себя дружелюбный вид.

— Хороший пес, — снова повторил он. — Покажи, где ты живешь. Ну-ка, домой, домой!

При этих словах он похлопал меня по голове, ладонь его была не в пример теплее руки того дружелюбно настроенного джентльмена, с которым мне довелось повстречаться прошлым вечером.

— Домой. Сейчас же домой.

Сразу вспомнив скинутую в колодец Серую Дымку, я привел их прямиком к Моррису и Мак-Кабу. Даже побыл вместе с ними на крыльце, пока не заслышал звука приближающихся шагов, спешащих ответить на стук. Тогда я благополучно ретировался и направился по прямой до склепа Графа. Результаты оказались прелюбопытными, а после того как я пробежался от склепа до дома Дорогого Доктора, мой интерес лишь усилился.

Чуть погодя я совершил еще несколько подобных рейдов, подтверждая свои выводы.

12 ОКТЯБРЯ.

День выдался тягучим. Тварь-в-Круге прикинулась борзой, но меня никогда не прельщал вид тощих дамочек. Рыкнул пару раз на Тварь-с-Чердака. Понаблюдал за шуршалами. Посмотрел, как Джек впустую перекладывает свои атрибуты. Слишком рано, чтобы пробовать их в полную силу.

Серая Дымка поведала, что Ночной Шорох поймал Ползеца, отнес его подальше, вниз по течению Темзы, к там сбросил в воду. Лишь несколько часов спустя Ползеца волнами выкинуло на берег. Оттуда он довольно долго полз до дома. Даже не знаю, в чем заключался предмет спора.

Также узнал о нескольких случаях внезапной анемии в крайне острой форме среди местных жителей и порадовался, что Граф не пользует собак.

Этим вечером я принес Джеку шлепанцы и лежал у него в ногах перед пылающим камином, покуда он курил трубку, попивал шерри и пролистывал газеты. Он зачитывал вслух любую информацию касательно убийств, поджогов, увечий, ограблений могил, осквернений церквей и необычных преступлений. Как приятно иногда провести вечерок у домашнего очага!

13 ОКТЯБРЯ.

Сегодня Великий Сыщик вновь объявился в нашей местности. Я заметил его, когда кое-что припрятывал под оградой. Он меня не видел.

Чуть позже Серая Дымка сообщила мне, что он посетил жилище Оуэна. Ни хозяина, ни даже Трескуна дома не было, поэтому он просто прошелся по их владениям и, естественно, наткнулся на плетеные корзины. По словам Дымки, его помощник ушиб запястье — сыщик заставил его влезть по лестнице на дуб и проверить прочность некоторых веток, откуда толстяк не преминул свалиться. К счастью, он приземлился прямо на охапку омелы, иначе могло быть и хуже.

Тем вечером, в очередной раз обходя дом, я услышал какой-то царапающий звук, доносящийся из-за окошка на втором этаже. Я подошел и посмотрел наружу. Сначала я не увидел ничего, но потом глаза привыкли к темноте, и я разглядел крохотное тельце, бьющееся о стекло.

Это был Игл.

— Ну да, знаю я, ребята, как приглашать вас к себе домой, потом неприятностей не оберешься, — ответил я.

— Так это ж хозяин! А я всего лишь летучая мышь! Я даже томатный сок пить не могу! Прошу тебя!

— А что случилось?

Я услышал громкий «хлоп» с внешней стороны стены.

— Это викарий! — заорал Игл. — Он окончательно спятил! Пусти!

Я откинул защелку лапой и толкнул створку окна. Она на несколько дюймов приоткрылась, и Игл проскользнул внутрь. Тяжело дыша, он бессильно рухнул на пол. Снаружи донесся еще один «хлоп».

— Никогда этого не забуду, Снафф, — сказал он. — Сейчас, подожди минутку…

Я подождал целых две, и, наконец, он зашевелился.

— У вас здесь какие-нибудь жучки водятся? — спросил он. — У меня такой быстрый метаболизм, а сегодня силенок мне потребовалось немало.

— Их черта с два поймаешь, — ответил я. — Они весьма шустрые. Как насчет фруктов?

— Тоже сойдет…

— Там, на кухне, их целая ваза.

Он был чересчур вымотан, чтобы лететь, но в то же время мне не хотелось брать его в зубы — слишком слабенький, переломаю еще что-нибудь. Так что я приказал ему вцепиться покрепче мне в шкуру.

Пока я спускался по лестнице вниз, он неустанно повторял:

— Спятил, точно, спятил…

— А теперь давай, рассказывай, — велел я, после того как он достойно угостился сливой и двумя виноградинами.

— Викарий Робертс вбил себе в голову, будто по соседству вершится что-то крайне неестественное, — прочавкал он.

— Странно. И что привело его к подобным выводам?

— Трупы, в которых не осталось ни капли крови, и люди с анемией, которым в последнее время слишком часто начали сниться сны с участием летучих мышей. Ну, и так далее.

Во время своих прогулок я не раз встречался с викарием Робертсом. Это был низенького роста толстячок, вечно мрачный, в старомодных квадратных очках в золотой отраве. Поговаривали, что частенько из-за своей комплекции в самый разгар проповеди он багровеет и начинает брызгать во все стороны слюной и что иногда его вдруг начинают бить судороги, после чего он впадает в бессознательное состояние, выражая при этом странный восторг.

— Это и понятно, типичный истерик, — сказал я.

— Все верно. В общем, как бы то ни было, с недавних пор он взял моду бегать по приходу по ночам, таская с собой арбалет и колчан со стрелами. «Летающие колья» — так он, кажется, их называет. Шаги у двери! Могу поспорить, это он! Спрячь меня!

— Нет нужды, — успокоил его я. — Мой хозяин не позволит какому-то безумцу с опасным оружием в руках врываться и обыскивать дом. Здесь царят мир и изысканность.

Дверь открылась, и до нас донеслись приглушенные звуки голосов. Затем голос викария поднялся. Джек, будучи настоящим джентльменом, отвечал, как обычно, мягким, обходительным тоном. Викарий заорал что-то про Создания Ночи, Деяния Святотатственные, Богохульства во Плоти и все такое прочее.

— Вы предоставили ему убежище! — донесся его вопль. — И я следую за ним!

— Никуда вы не следуете, — отвечал Джек.

— Я располагаю полномочиями свыше, и, проклятье, я иду! — ответствовал викарий.

Затем раздались звуки какой-то возни.

— Прошу прощения, Игл, — извинился я.

— Да, Снафф, конечно.

Я выбежал в коридор, но Джек уже закрыл дверь и задвинул засов. При виде меня он улыбнулся. Из-за его спины раздался яростный стук.

— Все нормально, Снафф, — сказал он. — Не собак же спускать на беднягу. М-м… и все-таки где твои приятель?

Я поглядел в сторону кухни.

Он направился туда, я последовал за ним в нескольких шагах. Когда я вошел, он скармливал Иглу очередную виноградину.

— «Создание Ночи», — проговорил он. — «Богохульство во Плоти». Тебе здесь ничего не угрожает. Если хочешь, можешь даже персик съесть.

И, насвистывая, он удалился. Стук в дверь продолжался еще пару минут, после чего затих.

— Как ты думаешь, что нам теперь делать с этим человеком? — спросил Игл.

— Держаться от него подальше, вот и все.

— Легко сказать. Вчера он выпалил по Ночному Шороху, и Трескуну тоже чуть не досталось.

— А они-то тут при чем? Они же, вроде, к проклятым тварям не относятся.

— Верно, но он заявляет, будто явилось ему видение о сообществе неких святотатцев и их знакомых, ведущих приготовления к какому-то большому физическому событию, во время которого выступят они друг против друга, и над всем человечеством нависнет угроза. А вампиры, якобы, — это «знак», первое подтверждение его правоты.

— Интересно, кому там больше делать нечего, как посылать ему такие видения?

— Трудно сказать, — ответил Игл. — Но завтра он может пальнуть по тебе или по Джеку.

— Надеюсь, нашим прихожанам хватит ума отослать его на Континент, подлечиться немножко у какого-нибудь целительного источника, — пожелал я. — И осталось-то каких-то две с половиной недели.

— Сомневаюсь, что прихожане так поступят. У меня такое впечатление, что он и их втравил в это дело с видением. Во всяком случае, сегодня ночью по округе с арбалетом шастал не он один.

— Значит, надо будет разнюхать, кто эти люди, разузнать, где они живут, и держаться от них подальше.

— Сам я пользуюсь эхолокацией, но я понял тебя.

— Ночной Шорох и Трескун, очевидно, уже в курсе дел. Я предупрежу Серую Дымку, а ты сообщи Ползецу и Бубону.

— А как насчет компаньона этого Тальбота.

— Насколько я понял, у Ларри Тальбота, кроме растений, нет помощников. А о себе, думаю, он сможет позаботиться и сам.

— Все понял.

— И нам надо договориться друг с другом, чтобы передавать по цепочке, где кто живет. Тем ребятам ведь все равно, открывающий ты или закрывающий.

— И с этим согласен.

Чуть погодя я вышел на разведку, но в пределах видимости никаких силуэтов с арбалетами не маячило. Так что я снова распахнул окно и выпустил Игла. Прямо над окном, глубоко погрузившись в стену, торчали два тяжелых арбалетных болта.

14 ОКТЯБРЯ.

Когда я вошел во двор дома Сумасшедшей Джилл, Серая Дымка едва-едва закончила что-то там выкапывать и теперь тащила это что-то к дверям. Я посвятил ее во все события прошлой ночи, и она, хоть и предостерегла меня в очередной раз от излишнего доверия к летучим мышам, тем не менее оценила серьезность угрозы, представляемой викарием и его командой. Как раз прошлой ночью, когда они с Джилл возвращались домой, кто-то выстрелил по ним с вершины холма, заставив их спасаться бегством и потом пережить несколько волнующих моментов у камина. Завершив все дела, Серая Дымка сказала:

— Я тоже хотела переговорить с тобой кое о чем.

— Давай.

— Сначала то, что не терпит отлагательств. Впрочем, лучше я тебе покажу.

Мы вышли со двора.

— Вчера констеблю Теренсу нанес визит офицер полиции, прибывший сюда из самого Лондона, — продолжала она. — Мы с Ползецом видели его проезжающим на гнедой кобыле,

— Да?

— А сегодня Трескун заметил, что та самая кобыла бесцельно бродит по полю, и заинтересовался. Мы обыскали все окрестности, но седока нигде не обнаружили. Спустя некоторое время мы бросили это занятие и ушли.

— Вам следовало позвать меня. Я бы взял след.

— Я заходила за тобой. Но тебя не было видно.

— Да, точно, я выполнял кое-какую работу по дому… Ну, и что там дальше?

— Немного погодя я прогуливалась в другом поле — там, куда мы сейчас направляемся, неподалеку от тебя. Пара ворон скакала в траве, и мне пришла в голову мысль, что неплохо было бы пообедать. Как позднее выяснилось, та же самая мысль посетила и их. Они выклевывали глаза констеблю. Тело его лежало укрытым в траве. Это как раз перед нами.

Мы приблизились. Ворон уже не было. Глаз тоже. Человек был одет в полицейскую форму. Кто-то перерезал ему горло.

Я сел и уставился на труп.

— Что-то не нравится мне все это, — наконец выговорил я.

— А я и не рассчитывала, что ты придешь в восторг.

— Слишком близко. Мы живем вон там, рукой подать.

— А мы — вон там.

— Ты еще кому-нибудь рассказывала об этом?

— Нет. Значит, это не ваших рук дело, если только ты не хороший актер.

Я потряс головой.

— В этом нет никакого смысла.

— Но, по идее, Джек должен обладать властью над неким ритуальным ножом.

— А у Оуэна имеется серп. И что с того? А Растов обладает удивительной иконой, написанной сумасшедшим арабом, отрекшимся от ислама. Но в то же время он мог воспользоваться и обыкновенным кухонным ножом. У Джилл — метла. Но думаю, она без труда могла подыскать что-то такое, чем можно было бы перерезать глотку.

— Тебе известно об иконе?

— Конечно. Это ж моя работа — выслеживать атрибуты. Я сторожевой пес, не забывай. А у Графа, вероятно, в распоряжении перстень, у Дорогого Доктора — чаша. Мне кажется, это самое обыкновенное убийство. Но теперь на голову нам свалилось тело, прямо по соседству с нашими домами. И не какое-то там тело, а труп полицейского. Начнется расследование, а, признай, все мы крайне подозрительные типы и всем нам есть что скрывать. Мы планировали пробыть здесь всего несколько недель. Свои дела мы стараемся обделывать подальше отсюда — пока. Стараемся не вызвать в округе никаких подозрений. Но все мы здесь пришлые с весьма неясным прошлым. Этот случай может подпортить многое.

— Если найдут труп.

— Именно.

— А может, ты выкопаешь яму, столкнешь его туда, а потом зароешь? Это все равно что косточка, только размерами побольше.

— Они найдут могилу сразу, едва начнут прочесывать местность. Нет. Нам надо как-то иначе избавиться от тела.

— У тебя хватит сил утащить его отсюда. Можно оттащить к той разрушенной церквушке и скинуть в провал, как ты думаешь?

— Все равно слишком близко. И это вспугнет Графа — он испугается, что поблизости начнут шляться всякие посторонние личности, и уберется оттуда.

— И что с того?

— Я предпочитаю знать, где он находится. Если он переселится, нам снова придется разыскивать его…

— Труп, — напомнила она, прерывая сложную цепь моих размышлений.

— Да, да, я думаю. До реки чертовски далеко, но я вот что подумал: может, мне все-таки удастся в несколько приемов перетащить его туда и столкнуть в воду? По дороге уйма укромных местечек, где можно припрятать на время труп.

— А лошадь?

— Ты не могла бы связаться с Ползецом? Расскажи ему, что произошло, изложи наши размышления. Лошади часто боятся змей. Может, он сумеет напугать ее и прогнать обратно в город?

— Во всяком случае попробовать стоит. Ты все-таки проверь, сможешь ли в одиночку справиться с телом.

Я обошел труп, вцепился зубами в воротник, напряг лапы и потянул. По влажной траве тащить его не составляло труда. Да и на самом деле он был несколько легче, чем казалось на первый взгляд.

— Да, я управлюсь. Понимаю, что за один прием мне его не утащить, но, по крайней мере, отсюда я его убрать смогу.

— Хорошо, пойду разыщу Ползеца. Он должен быть где-то поблизости.

Она растворилась в траве, а я взялся за транспортировку полисмена, изуродованное лицо которого было обращено к затянутому облаками небу. Весь день я только и делал, что тащил его, периодически останавливаясь передохнуть. Дважды мне приходилось прятать тело: один раз, когда поблизости объявились какие-то люди, и другой, когда пришло время вернуться домой и сделать очередной обход: Тварь-в-Паровом-Котле опять что-то чересчур возбудилась. В один прекрасный момент мимо меня по дороге проскакала лошадь.

Остановил меня спустившийся вечер. Оставив тело в подлеске, я вернулся домой подремать и перекусить. За сегодняшний день я не преодолел даже половины пути.

15 ОКТЯБРЯ.

Все та же серость и сырость. Я обежал дом и с утра пораньше выскочил наружу, чтобы посмотреть, что делается в округе. Несколько раз за прошедшую ночь я выходил поупражняться в перетаскивании тел. Утром у меня ныли все кости, а на восходе еще ввалился Игл.

— Он снова рыскал вместе со своей арбалетной шайкой, — отрапортовал он. — Я пока не могу сказать, сколько их всего, но могу показать, где живет один из них.

— Потом, — ответил я. — Сейчас я занят.

— Ладно, — пропищал он. — Вечером свожу тебя, если будешь свободен.

— Полиция не объявлялась?

— Полиция? А полиция-то тут при чем?

— Так, мелькнула одна мыслишка. Потом расскажу. Если не узнаешь от кого другого.

— Ну ладно, до вечера, — сказал он и исчез.

Я же направился к трупу и тащил его до тех пор, пока больше не мог ступить ни шагу. А затем поплелся домой: челюсти болят, лапы ноют, вновь начали давать о себе знать старые раны — последствия той стычки с зомби.

Когда я отдыхал под деревом, показалась Серая Дымка.

— Ну, как дела? — спросила она.

— Приемлемо, — ответил я. — Предстоит еще долгий путь, но тело уже на безопасном расстоянии отсюда. Мимо меня проскакала лошадь. Насколько я понял, это ты позаботилась.

— Да, Ползец с радостью согласился помочь нам. Видел бы ты его. На лошадь разыгранное им представление произвело неизгладимое впечатление.

— Хорошо. Появлялся кто-нибудь посторонний?

— Да. Я наблюдала за домом констебля. Так вот, туда приезжал инспектор из города. Там же присутствовали Великий Сыщик и его напарник, запястье толстяка было туго перемотано бинтом.

— Бедняга. Надолго они к нам?

— Инспектор уехал сразу. Но Сыщик остался, чтобы нанести визит викарию и прочим.

— О черт! Интересно, что викарий им наговорил?

— Мне никак было не подслушать. Но после этого разговора Сыщик облазил всю округу. Они даже побывали неподалеку от Дорогого Доктора.

— К Графу они не ходили, не знаешь?

— Нет, не ходили. Однако долго расспрашивали Оуэна о пчеловодстве. Предлог, разумеется. И я была поблизости, когда они заметили арбалетные болты, торчащие из стены вашего дома.

— Черт! — выругался я. — Совсем забыл. Надо будет что-то с ними сотворить.

— Я пойду покопаюсь у себя, — сказала она. — Свяжусь с тобой попозже.

— Да и у меня тоже дел хватает.

Я прошелся дозором по дому и снова отправился немножко позабавиться с констеблем. Если уж на то пошло, с трупами легче обращаться, когда они костенеют, чем наоборот, а этот снова разбух.

Вечер. Джеку опять понадобилось выйти на промысел. Когда Игра входит в эту стадию, всегда обнаруживается несколько предметов, которые срочно надо приобрести, пока не поздно. На этот раз патрульные были расставлены буквально на каждом углу, некоторые из них прогуливались парами. Мимо проскользнула Сумасшедшая Джилл, вызвав поворот нескольких голов; через открытую дверь пивной я увидел Растова, одиноко сидящего за столиком, на котором стояли початая бутылка водки и стакан (интересно, что поделывает Ползец, когда его хозяин погружается в себя?); проскочила крыса, очень напоминающая Бубона, зажав во рту чей-то палец; проковылял, пошатываясь и громко распевая что-то неудобоваримое по-валлийски, Оуэн в обнимку с какими-то парнями, чьи лица были вымазаны угольной пылью… Вскоре я заметил Морриса — в парике, в женском платье, нарумяненного и повисшего на руке Мак-Каба.

— Развлекаются кто как может, — подвел итог Джек, — прежде чем положение станет слишком серьезным.

Лохматый старик с повязкой на глазу, прихрамывающий и с иссохшей рукой на перевязи, продавал карандаши, торчавшие из жестяной кружки. Стоило ему только вынырнуть из тумана, как я сразу положил на него глаз, поняв по запаху, что это не кто иной, как загримированный Великий Сыщик. Джек взял у него карандаш и щедро расплатился.

Старик пробормотал: «Да хранит вас Господь, мистер» — и уковылял обратно в туман.

На этот раз необычайные трудности подстерегали нас на пути, и должен сказать, хозяин превзошел самого себя. Когда же мы спасались от погони, а на хвосте у нас висело десятка два патрульных и заливались свистки, слева вдруг приоткрылась дверка, и знакомый голос произнес:

— Сюда!

Мы нырнули в укрытие, дверца мягко затворилась, и мгновение спустя за ней раздался топот пробежавших мимо полицейских.

— Благодарю, — прошептал Джек.

— Всегда рад помочь, — отозвался Ларри. — Кажется, сегодня ночью никому не сидится дома.

— То еще времечко наступает, — подтвердил Джек, из свертка у него в руках тихонько закапало.

— У меня здесь имеется полотенце, которое я могу вам одолжить, — сказал Ларри.

— Еще раз спасибо. Но откуда вы узнали, что оно может понадобиться?

— Я многое предвижу, — ответил Ларри.

На этот раз провожать он нас не стал, я же, едва мы перешли через мост, отлучился и вернулся к трупу. Оказалось, кто-то до него уже добрался и несколько пообгрыз, но все равно тело еще находилось в довольно приличном состоянии.

Пока я бился там, мне показалось, будто откуда-то сверху меня окликнула Серая Дымка, но рот был занят, а останавливаться, чтобы поглядеть наверх, я не хотел.

16 ОКТЯБРЯ.

Всю прошлую ночь я спал как убитый, когда же проснулся, все тело болело. Я прошел по дому.

— Как насчет афганки? — спросила Тварь-в-Круге, перевоплотившись в изящную аристократку.

— Извиняйте, устал что-то сегодня, — пробурчал я.

Тварь выругалась, и я оставил ее.

Шуршалы, сгрудившись у края зеркала, собрались в один комок, отбрасывающий голубоватые отблески. Почему — не знаю. Одна из маленьких загадок этой жизни…

Снаружи я обнаружил мертвую летучую мышь, пришпиленную к дереву арбалетным болтом. Не Игл, просто какой-то местный. Нет, этого так оставлять нельзя…

Я вернулся к трупу, который опять основательно пожевали и который уже порядком попахивал, и перетащил его к следующему укрытию. На большее я был не способен. Я развернулся и побрел домой — челюсти ноют, шея переламывается от боли, лапы начисто истерлись.

— Я хочу умереть. Я хочу умереть, — раздался тонкий голосок прямо у меня из-под ног.

— Ползец, в чем дело? — спросил я.

— Хозяину стало плохо, прямо здесь, — произнес он. — Я воспользовался этим и сбежал. Я хочу умереть.

— Будешь лежать здесь и дальше — любая проезжающая мимо телега непременно исполнит твое желание. Так что переберись-ка ты лучше поближе к обочине. Давай, я помогу тебе.

Я перенес страдающую рептилию в травку.

— Что мне делать, Снафф? — спросил он.

— Полежи на солнышке, пропотей как следует, — посоветовал я ему. — Пей побольше.

— Не знаю, стоит ли…

— Тебе станет лучше. Можешь мне поверить.

И я оставил его стонать на вершине камня. Я добрался до дома, пролез внутрь и из последних сил, ползком, обследовал комнаты, проверяя, все ли в порядке. Хозяина дома не было, я поспал в гостиной, проснулся, перекусил, снова вздремнул.

Чуть погодя я заслышал Джека, приближающегося к парадной двери. Он был не один: судя по шагам, вместе с ним шел Ларри Тальбот. Они остановились у двери, продолжая дискуссию, начатую, по-видимому, по дороге сюда. Похоже, они только что вернулись из офиса констебля Теренса, куда были приглашены в числе нескольких других соседей для опроса, учиненного городским начальством и касающегося пропавшего констебля, того самого, которого я сейчас тащил через поля, через леса. И насколько я понял из их беседы, разобравшись с ними, сразу ввели следующую группу людей для дальнейшего опроса. Но я сейчас так себя чувствовал, что мне было все равно, найдут они полисмена или не найдут. Коли найдут, так пускай забирают все, что от него осталось.

— …И викарий Робертс сидел там, глаз с нас не сводя, будто все мы в сговоре обтяпали это дельце, — говорил Ларри. — Да какое право имеет этот человек присутствовать на официальном дознании? Он же чокнутый.

— К счастью, — зазвучал в ответ голос Джека. — Иначе кому-нибудь могло прийти в голову обратить внимание на его намеки.

— Верно, — согласился Ларри. — Вот кого бы стоило прикончить, так это именно его.

— И опять же тогда обратили бы внимание на его видения.

— Да, конечно. — Последовал глубокий вздох. — Я просто срываю злость, ненавижу тех, кто осложняет и без того затруднительное положение. — Он снова вздохнул. — Я заметил, что на этот раз у него с собой не было арбалета, — добавил он.

— А вот этот факт заставит некоторых поломать головы.

Они дружно усмехнулись.

— Ларри, — внезапно сказал Джек. — Признаюсь, я не совсем понимаю, какое участие принимаете во всем этом вы. То, что вы человек знающий, не подлежит ни малейшему сомнению; в том, что вы отдаете себе полный отчет в своих действиях, я абсолютно уверен; не могу отрицать и того, что вы были весьма полезны. И я благодарен вам за это. Но в то же время вы не собираете ингредиентов, необходимых для формирования силы, направленной в ту или иную сторону. Признаю опять-таки, что, когда вы впервые появились у меня и назвались закрывающим, я счел ваше поведение несколько несуразным. Но сейчас я понимаю: в этом что-то есть. Однако, насколько я могу судить, вы не исполняете никаких сопутствующих действий, пренебрегаете какой-либо защитой перед днями, что ждут нас впереди. И если это действительно так, то вы, возвещая о своей позиции и одновременно продолжая пребывать в пределах Игры, навлекаете на себя верную погибель.

— Вы — единственный, с кем я поделился этим, Джек, — ответил Ларри.

— Но почему?

— Естественно, я встречался почти со всеми игроками. Но в вас крылось нечто такое — может, это связано с вашим псом, — что уверило меня: я буду в полной безопасности, открывшись вам. Я ведь уже говорил вам, что предчувствие — мои коронный номер.

— Но, сэр, ваша роль во всем происходящем? В чем она заключается?

— Я никогда и никому не рассказываю все до конца. Это может повлиять на ваши поступки и изменить порядок вещей, который я предвижу. Тогда мне придется начинать сызнова, и существует вероятность, что я могу опоздать.

— Признаюсь, вам почти удалось запутать меня, но я чувствую, что за вашими словами кроется истина. Когда придет время, расскажите мне все, что сможете.

— Всенепременно.

Я услышал, как они ударили по рукам, затем раздались удаляющиеся шаги Ларри.

Некоторое время спустя я отправился потренироваться в перетаскивании тяжестей на длинные дистанции. Теперь я добрался до места, где земля превратилась в жидкую кашу — вот где начался настоящий ад. Труп цеплялся за кусты ежевики, путался в сухих сучьях и застревал меж кочек. Бьюсь об заклад, на этом участке полисмен оставил еще несколько частей своего тела, но я слишком устал, чтобы оглядываться назад. Наконец, я бросил его и направился домой. Было уже около полудня, и все говорило о том, что сегодня ночью мы снова отправимся на охоту, рождение новой луны и все такое прочее. А мне надо было отдохнуть.

На обратном пути я проверил, на камне ли еще Ползец, но нет, его уже нигде не было видно. Зато вдаль устремлялся крайне извилистый след.

Серая Дымка, пристроившись на столь часто посещаемой ветви дерева, ожидала моего возвращения. Я отметил, что пришпиленное тельце летучей мыши куда-то подевалось, хотя арбалетный болт так и торчал из ствола.

— Ну что, Снафф, ты закончил, нет? — спросила она, спускаясь вниз.

— Лучше не спрашивай. Дельце оказалось не таким уж легким.

— Извини, — проговорила она, — но сегодня я была у констебля, со своей хозяйкой, слышала все эти разговоры…

— И что там говорили?

— Будто знают, что он приехал сюда, и, уверены, назад он не вернулся, и они этого так не оставят, пока не найдут его или не выяснят, что с ним произошло. И так далее.

— А, ничего нового. А как прошло дознание?

— У нас все в порядке. Хозяйка свершила свое безумное действо: заявила, что его утащил для подмены маленький народец. Им пришлось убеждать ее сидеть спокойно. Растов внезапно стал понимать по-английски куда хуже обычного. Моррис и Мак-Каб вели себя очень вежливо: просто сказали, что ничего не знают. Джек продемонстрировал свои изысканные манеры, проявил массу сочувствия, но ничего добавить не смог. Дорогой Доктор негодовал, сетуя, что спокойствие, которого он искал, дабы завершить свои исследования, было нарушено тем же самым, от чего он так упорно бежал. Ларри Тальбот сказал, что никогда не видел этого человека. Оуэн сообщил, что они поговорили, но он не заметил, куда тот потом отправился. Хотя он, скорее всего, последний, кто видел полисмена, если верить списку, который перед своей гибелью полицейский обсудил с констеблем.

— А что викарий?

— Он просто заявил, что кто-то из нас лжет, дабы покрыть «диаволово деяние», и что он обязательно дознается-кто.

Я покатался в высохшей траве И стал выкусывать застрявшую в шерсти колючку.

— Далеко продвинулся? — спросила она.

— Ну, может, на две трети. Сейчас как раз самый мерзкий участок.

— Они, вероятно, обыщут все в округе, а потом двинутся дальше. У тебя есть еще немного времени.

— Это успокаивает. Вы идете сегодня ночью на промысел?

— Наверное.

— Завтра все заканчивается. Так что без обид, как бы все ни обернулось.

— Никаких обид.

— Неподалеку от реки я наткнулся на здоровенный куст кошачьей мяты. Если останемся живы, я угощаю.

— Спасибо.

Она потянулась. Я потянулся и зевнул. Мы кивнули друг другу и направились каждый своей дорогой.

17 ОКТЯБРЯ.

Скоро начнется. Сегодня новолуние. Теперь день ото дня сила будет нарастать вплоть до самого полнолуния, до тридцать первого числа, — комбинация, которая сводит нас воедино. И с возрастанием силы мы принимаемся за работу, которая разделит нас. Денечки предстоят крайне занимательные — определять по поступкам, кто открывающий, а кто закрывающий. Прошлая ночь могла являть собой последний образец сотрудничества.

Джек решил посетить кладбище, чтобы добыть парочку недостающих ингредиентов. Свой выбор он остановил на том кладбище, что подальше и в стороне от обжитой местности, куда мы раз уже ходили. Он устроился верхом на лошади, прихватив лопату и фонарь с увеличительным стеклом, я же потрусил рядом.

Хозяин привязал лошадь в небольшой рощице у самого кладбища, и дальше мы пошли пешком. Ночь была, естественно, очень темной. Но при помощи фонаря мы быстренько подыскали себе подходящий уголок — укромное и к тому же недавнее захоронение. Джек немедля приступил к работе, а я настороженно ходил в сторонке.

Это была довольно мягкая, приятная октябрьская ночь — над головой порхали летучие мыши, ярко сияли звезды. На некотором расстоянии послышались чьи-то шаги, но поскольку прохожий направлялся не к нам, тревоги я решил не поднимать. С этакой ленцой я курсировал вокруг нашей могилки. Через полчаса что-то очень крупное просвистело над головой, стремительно снижаясь. Однако приземлилось оно вдалеке от нас и никаких поползновений приблизиться с его стороны не наблюдалось. Еще некоторое время спустя над нами снова пролетело тело примерно такой же величины, опять снизилось, но несколько в стороне от первого летуна, однако приблизиться опять-таки не решилось. Я держал ухо востро, но голоса пока не подавал. Немного погодя до меня донесся перестук копыт лошадей, кто-то спешился, зашуршали шаги. Потом, заскрипев, остановилась телега. Одновременно с нескольких сторон послышалось невнятное, приглушенное перешептывание. При виде столь бурно развернувшейся деятельности я постепенно начал испытывать определенное неудобство и пробрался подальше к центру кладбища. Там, прислушавшись повнимательнее, я различил звон лопат, доносящийся буквально из всех уголков.

— А я помню тебя, — раздался чей-то знакомый голос. — Ты сторожевой пес, как и я, тот, с большими зубами.

Это оказался кладбищенский пес, совершающий свой обход.

— Вечер добрый, — отозвался я. — Да, да, я тоже помню. Что-то сюда вдруг набежало столько народу…

— Да уж, по-моему, это чересчур, — откликнулся он. — Я вот не знаю, поднимать тревогу или нет. Что-то не хочется, могут ведь и побить. Да и, кроме того, здесь все мертвы, кому какая разница? Пожаловаться они не смогут. Чем дальше старею, тем большим консерватором становлюсь. Теперь-то я все чаще сторонюсь всякой суеты, беспорядка. Единственное, чего бы я мог сейчас пожелать, так это чтобы все, закончив свои дела, поаккуратнее засыпали, что раскопали. Может, передашь по кругу?

— Не знаю, — сказал я. — Даже понятия не имею, кто там может оказаться. Видишь ли, это тебе не профсоюз со всеми прилагающимися правилами и политикой. Обычно мы стараемся обтяпать дельце как можно качественнее да свалить побыстрее ко всем чертям.

— Что ж, было бы очень мило с вашей стороны, если б вы за собой прибрали. Мне забот меньше.

— Боюсь, я могу говорить только за своего хозяина, но он обычно весьма опрятен в подобных делах. Может, тебе самому стоит подойти к остальным?

— Да пускай все идет как идет, — пробормотал он. — А жаль.

Затем мы вместе немножко прогулялись. Чуть погодя откуда-то снизу донесся голос, очень похожий на голос Мак-Каба:

— Проклятье! Мне левая тазобедренная кость нужна, а у этого покойника ее почему-то нет!

— Левая тазобедренная кость, вы сказали? — прозвучал древний скрипучий голос, вполне возможно, принадлежащий Оуэну. — Есть такая, и совсем ни к чему мне. А печени у вас, случаем, не завалялось? Вот бы мне пригодилась…

— Найдется! — откликнулись в ответ. — Секундочку. Вот! Махнемся?

— Договорились! Ловите!

Что-то мелькнуло в ночи и покатилось вниз по склону, преследуемое торопливыми шагами.

— Все честно! А вот и ваша печень!

Чуть выше прозвучало «шлеп» и приглушенное:

— Есть!

— Эй! — раздался слева от нас женский голосок. — Раз уж об этом зашла речь, у вас черепа не найдется?

— Ну, разумеется! — отозвался второй мужчина. — А взамен что?

— А что надо?

— Суставы пальцев!

— Замечательно! Я перевяжу их веревочкой!

— Вот ваш череп!

— Поймала! Сейчас прибудут ваши пальчики!

— А ни у кого не завалялся переломанный позвоночник висельника? — вопросил глубокий мужской голос с венгерским акцентом, откуда-то издали справа.

На минуту воцарилась тишина. А затем:

— Какие-то переломанные позвонки здесь болтаются! Не знаю, подойдут ли!

— Возможно, подойдут! Вас не затруднит переслать их сюда?

Что-то белое, постукивая на лету, промелькнуло на фоне залитого звездным светом неба.

— Да. Вполне годятся. Что возьмете взамен?

— Забирайте даром! У меня все! Спокойной ночи! Послышался звук торопливо удаляющихся шагов.

— Вот видишь? — заметил старый пес. — Он не зарыл за собой.

— Мне очень жаль.

— Теперь мне всю ночь возиться в грязи.

— Боюсь, ничем не могу тебе помочь. У меня своей работы хватает.

— Эй, кто-нибудь, нужны глаза! — позвали из ночи.

— Здесь есть, — произнес кто-то с русским акцентом. — Во всяком случае, один глаз точно есть.

— А у меня — второй, — добавил аристократический голос с противоположной стороны.

— Выбирайте, кому-то достанется парочка ребер, кому-то — пара почек!

— Здесь, сюда, меняюсь на почки! — присоединился еще один голос. — И мне неплохо бы пателлу!

— А это что такое?

— Коленная чашечка!

— Да? Нет проблем…

На обратном пути, неподалеку от ворот, мы наткнулись на щуплого мужичка с седой бородой, клюющего носом и опирающегося во сне на лопату. Обычный человек, бросив случайный взгляд, принял бы его за могильщика, вышедшего немножко проветриться, но на деле запах его принадлежал Великому Сыщику, да и не дремал он вовсе. Кто-то общался чересчур громко.

Джек закутался, и мы скользнули мимо — тени средь других теней.

Таким образом, наша работа была завершена быстро и ко всеобщему удовлетворению, если не принимать во внимание усталого кладбищенского пса. Такие мгновения случаются редко и пролетают быстро, но всегда ярко вспыхивают в цепочке воспоминаний, когда, проанализированные и осмысленные, во времена великих напастей вновь призываются на помощь из туманных глубин памяти.

Прошу прощения. Новолуние, как говорится, наводит на размышления. Время очередного обхода. А затем опять немножко потаскаем тяжести.

18 ОКТЯБРЯ.

За один прием мне не удалось вытащить труп из той грязи, где я его бросил. Я чертовски вымотался. Джек уединился со своими ингредиентами. Всюду шлялась полиция, прочесывая округу. И викарий был под боком, наставляя на путь истинный участвующих в поисках. Снова на землю пала ночь, а я вернулся обратно в грязь, отогнал парочку мелких трупоедов и в который раз взвалил на плечи ставшую уже привычной ношу.

Так я пахал чуть больше часа, периодически выкраивая минутку-другую перевести дыхание, когда вдруг понял, что не один. Он был куда больше меня и двигался столь беззвучно, что я даже позавидовал, — словно лоскут ночи отделился от пейзажа и бесшумно плыл средь окружающей тьмы. Он, казалось, мгновенно понял, что я заметил его, и направился ко мне длинными легкими прыжками. Это был один из самых громадных псов, каких я когда-либо видел за пределами Ирландии.

Поправка. Когда он приблизился, я понял, что на самом деле это вовсе не пес. На меня надвигался здоровенный серый волк. Пятясь задком от трупа, я быстренько прокрутил в уме все, что помнил, о благополучных исходах подобных встреч и обстоятельствах, которые этому способствовали.

— Можешь забрать, — сказал я. — Нисколько не возражаю. Правда, он не в лучшем состоянии.

Волк еще надвинулся. Чудовищные челюсти, дикие огромные глаза… Он сел.

— Значит, вот оно где, — заметил он.

— Что «оно»?

— Пропавшее тело. Снафф, ты забавляешься с вещественным доказательством.

— С равным успехом ты мог бы заметить, что я забавляюсь с тем, с чем кто-то другой уже успел вволю позабавиться. Да и кто ты такой?

— Ларри. Тальбот.

— Даже меня одурачил. Мне показалось, что ты — здоровенный волчара… о!

— И это тоже.

— Так ты оборотень, да? И сейчас перекинулся. Но ведь луны-то почти не видно.

— Ну да.

— Ловко ты… Как это у тебя получилось?

— Я могу проделывать это, когда захочу, при помощи некоторых растительных веществ и сохранять подобающую форму — за исключением того времени, когда на небе светит полная луна. Тогда это происходит непроизвольно со всеми вытекающими отсюда неприятными последствиями.

— Понятно. Ну, как берсерк.

— Вульфсерк, — поправил он. — Да.

— А что ты делаешь здесь?

— Следил за тобой. Обычно это мое самое любимое время месяца, когда никакой лунный свет меня не тревожит. Но я предпочел воспользоваться этим, чтобы немножко разведать обстановку. Потом возникла необходимость переговорить с тобой. Я отправился на поиски. И все-таки, что ты делаешь с этим телом?

— Пытаюсь дотащить до реки и столкнуть в воду. Кто-то подбросил его прямо к нашему дому, и я побоялся, что на Джека может пасть подозрение.

— Могу протянуть тебе руку… в общем, могу помочь. С этими словами он ухватил труп за плечо и начал пятиться. Никаких там взваливании на себя, никаких подтягиваний, как делал я в свое время! Он просто пятился, быстро набирая скорость. Я даже не видел, чем я могу помочь. Ухватись за что-нибудь, я бы только замедлил его ход. Поэтому я рысцой бежал рядом и сторожил.

Час спустя, может, чуть позже, мы уже стояли на берегу и наблюдали за тем, как течение уносит труп с глаз долой.

— Даже описать не могу, как сейчас счастлив, — сказал я.

— Ты только что это сделал, — возразил он. — Ладно, давай назад.

Мы вернулись, но, миновав мой дом, он, не снижая скорости, побежал дальше.

— Куда мы направляемся? — наконец, не выдержал я, когда на втором перекрестке он свернул налево.

— Я же сказал, что искал тебя специально, чтобы переговорить. Но сначала я тебе кое-что покажу. Если я правильно ориентируюсь во времени, сейчас примерно около полуночи.

— Да, около того.

Мы приблизились к местной церквушке. Внутри светились тусклые огни.

— Передняя дверь, скорее всего, закрыта, — в раздумье промолвил он. — Да и не надо нам туда.

— А что, мы собираемся проникнуть внутрь?

— Таковы мои намерения.

— Ты бывал там раньше?

— Да. Я знаю один кружной путь. Мы войдем через задний вход, если никого там не будет, проскочим небольшой вестибюль, свернем налево, а через несколько шагов — направо и вверх по узенькому коридорчику. Если все чисто, мы очутимся в ризнице.

— И что потом?

— А потом, если правильно выберем место для наблюдения, то кое-что увидим.

— Что?

— Мне и самому интересно. Так что пойдем посмотрим.

Мы обежали здание, подкрались к заднему входу и прислушались. Установив, что с другой стороны двери никого нет, Ларри поднялся на задние лапы — выглядел он в этом положении куда более грациозно и изящно, нежели смотрелся бы я. Но ведь у него и практики было побольше. Он ухватился за дверную ручку передними лапами, сжал, повернул и медленно потянул на себя.

Дверь отворилась, и мы вошли. Столь же тихо он прикрыл ее за нами. Мы проследовали дорогой, которую он описал ранее, и, войдя в ризницу, выбрали достаточно удобное место, чтобы во всех подробностях обозревать действо, на которое он намекал.

Вовсю шла служба.

На ней присутствовало весьма ограниченное число людей: одна женщина и несколько мужчин, все они занимали передние скамьи. Викарий стоял перед алтарем, который, как я заметил, был закутан в черную ткань, и что-то читал своей пастве. Периодически он прищуривался, поднося книгу к самым очкам, так как мерцающий свет вовсе не располагал ко чтению — помещение освещалось всего парой-другой черных свечей. Ларри обратил мое внимание на то, что крест перевернут, но я и сам уже разглядел это.

— Тебе известно, что это означает? — тихо спросил он.

— Какой-то религиозный знак скорби?

— Прислушайся к тому, что он говорит. И я прислушался.

— «…Ньярлатхотеп, — читал он, — грядет, опираясь на кручи, прыгая по долам. И схож видом своим он со многоногим козлом, и встает он позади стен наших, и заглядывает он в окна, объявляясь сквозь решетки, торжествующий козлорог. И Ньярлатхотеп молвит так: „Вздымайтесь, дети мои, создания тьмы, оставляйте сие. Ибо, зрите, зима недалеко, и холодом ливни струятся. Цветы погибли на лике земном, и птицы замолкли все до единой. И труп черепахи лежит. Смоковницы ссохлись, я с ними лоза виноградная. Так поднимайтесь же, дети мои, создания тьмы, оставляйте сие…"».

Со своего места, покачиваясь, поднялась женщина и начала разоблачаться.

— Что ж, ты доказал мне, — обратился я к Ларри, тщательно запоминая лица, — это те самые прихожане, которые, как я подозревал, составляли костяк шайки с арбалетами.

— Тогда, раз мы намек уловили, давай «оставим сие», — сказал он.

Я последовал за ним прочь из ризницы, и мы удалились тем же путем, что и пришли. Не спеша мы потрусили назад к перекрестку.

— Значит, и он включился в Игру, — пробормотал я спустя некоторое время.

— Вот как раз его статус я и хотел с тобой обсудить.

— Да?

— Я знаю, что в подобных делах задействованы некие геометрические законы, но мне так и не удалось целиком овладеть ими, — сказал он. — Однако я отдаю себе отчет, что немалую роль здесь играет место жительства каждого игрока.

— Верно. А, я понял, к чему ты ведешь.

— Да. Как его присутствие повлияет на образ? Снафф, если я не ошибаюсь, ты умеешь управляться с этими штучками?

— Умею. Я уже бегал по линиям некоторое время. А вообще, где он живет?

— Тот коттедж, сразу за церковью, и есть дом викария.

— Понятно. Довольно-таки близко. Придется мне снова заняться расчетами.

— Снафф, мне нужно знать, где находится центр, место, где состоится проявление.

— Я понял тебя, Ларри, и скажу, как только все подсчитаю. А ты не поделишься со мной своими планами? У меня такое ощущение, ты здесь неспроста.

— Извини, но нет.

— Следовательно, начинают возникать некоторые проблемы.

— Как так?

— Ну, если я не знаю, что ты замышляешь, тогда непонятно, брать тебя в расчет как игрока или не брать, включать или нет твой дом в диаграмму.

— Ага.

Добежав до перекрестка, он остановился.

— А не мог бы ты просчитать и так, и так — со мной я без меня, — а потом сообщить результаты?

— И еще неизвестно, включать в расчеты викария или нет… Нет, это будет чертовски сложно: придется принимать во внимание сразу четыре варианта. Почему ты боишься раскрыться мне? Ты ведь уже намекал, что ты закрывающий. Хорошо. Я тоже закрывающий. Легче тебе от этого? Твоя тайна будет в целости и сохранности. Мы на одной стороне.

— Да нет, Снафф, дело не в этом, — сказал он. — Я ничего не могу сказать тебе, потому что сам ничего не знаю. Я предвижу. Мне известно кое-что из того, что должно случиться в будущем, и я предвижу, что в ночь полнолуния окажусь в центре. И, да, я на вашей стороне. Но той ночью я буду, как бы тебе сказать, слегка не в себе. Я никак не могу разработать формулу, которая позволила бы мне оставаться самим собой в полнолуние. Не уверен, что меня можно отнести к игрокам. Но обратного тоже не могу утверждать. Я — самая настоящая темная лошадка.

Я запрокинул голову и громко завыл. Иногда это помогает.

Я пришел домой, обошел дозором Тварей, поломал голову над возникшими проблемами и лег спать. С утра пораньше, бегая по округе и делая подсчеты, я столкнулся с Серой Дымкой.

— Привет, кошка, — поздоровался я.

— Привет, пес. Как продвигаются работы по очистке окружающей среды?

— Закончено. Исполнено. Сделано. Все уплыло. Прошлой ночью.

— Замечательно. А то мне уже начало казаться, что они обнаружат его прежде, чем ты успеешь добраться до реки.

— Мне тоже.

— Теперь мы должны следить за своими словами.

— И за своими мыслями. Но мы оба не малыши и, конечно, весьма разумные существа. Кроме того, мы представляем себе положение вещей. Ну, как дела?

— Не лучшим образом.

— Трудности с математикой?

— Не могу говорить об этом.

— Ничего. Сейчас все мучаются этой проблемой.

— Точно знаешь? Или просто догадываешься?

— А иначе и быть не может, уж поверь мне.

Она пристально посмотрела на меня.

— А я действительно верю тебе. Одно мне хотелось бы знать — откуда у тебя такая уверенность?

— Вот этого, боюсь, я сказать тебе не могу.

— Понимаю, — ответила она. — Но давай не разрывать отношении только потому, что мы вошли во вторую фазу.

— Договорились. Я и сам считаю, что это было бы ошибкой.

— А как твои дела?

— Тоже не лучшим образом.

— Трудности с математикой или с кем-нибудь из игроков?

— Угадала. И то, и другое.

— Если ты разрешил проблему с Тальботом, я могла бы кое-чем махнуться в обмен на сведения, в Игре он или нет..

— Чем именно?

— Не хочу говорить. Но это может пригодиться, если станет совсем худо.

— Я бы, конечно, обменялся, но у меня самого пока нет точного ответа.

— Ну, даже неточный кое-что дает — немного, правда, но все-таки. У меня же отрицательный результат, но тоже результат: посреди дороги это произойти не может. Хозяйка провела некоторые исследования и нашла ряд весомых метафизических причин — почему не может.

— Я и сам пришел к такому заключению, хотя абсолютно не знаком с метафизикой. Ладно, таким образом, мы остались при своем.

— До скорой встречи.

— Да, до скорого.

Затем я направился к своему излюбленному месту для размышлений — невысокому холму на северо-востоке, откуда вся местность была видна как на ладони. Я называл это место Собачьим Гнездовищем. Я залез на верхушку одного из огромных каменных блоков, раскиданных там, и наградой мне была открывшаяся панорама наших краев.

Игроки…

В случае, если ни Тальбот, ни викарий не участвуют в Игре в полном смысле слова, у меня на руках оказывался один очень любопытный вариант. Вариант этот сохранялся даже в том случае, если Ларри все-таки входил в число участников. Граф еще этот, надо будет его проверить. Да и викарий — темная лошадка. Если вместо Ларри в Игру входил он, то центром событий могло то самое место, которое я как раз недавно посетил. А если принять за игроков и викария, и Ларри, вероятно уже третье месторасположение проявления, где-то к юго-востоку — я сам еще точно его не просчитал. Я по кругу обежал вершину холма, ставя метки на каждом камне — отчасти чтобы не забыть, что я уже сосчитал, а что нет, отчасти в расстройстве из-за того, что все мои планы рушатся.

Ага, вот, получилось, и я в уме отметил место. Если играют и тот, и другой, тогда третьим возможным местом действия становится здоровенный старый дом, о котором мне пока ничего не известно. Сердце радостно екнуло, как у щенка, во мне пробудилась надежда, хотя и наивная. Вариант казался очень и очень вероятным. Надо все тщательно проверить.

И тогда я понял, что мне потребуется помощь какой-нибудь кошки.

Я отправился на поиски Серой Дымки, но она словно испарилась. Всегда так, кисок никогда нет под рукой, когда в них возникает необходимость. Хотя время еще было.

19 ОКТЯБРЯ.

Ночью я отправился на разведку к тому древнему особняку. Приблизившись, я заметил, что совсем недавно здесь хорошо потрудились: в воздухе стояли запахи свежераспиленных бревен, краски, кровельных работ, — но заперт дом был покрепче какой-нибудь священной урны, и поэтому я так и не смог разобрать, есть там кто внутри или нет. Я повернул назад, все еще испытывая громадное облегчение, что с перетаскиванием трупа с места на место покончено. Среди ветвей свистел ветер, гоняя по земле сухие листья. Немного в стороне, над жилищем Дорогого Доктора, мелькали вспышки молний.

— Французский пудель? — завидев меня, вопросила Тварь-в-Круге.

— Не сегодня.

— Что-нибудь еще? Я дам все, что твоей душе угодно! О, как бы я хотела выбраться отсюда, убивать, терзать! С каждым днем я становлюсь все сильнее и сильнее.

— Твое время придет, — сказал я.

Тварь-в-Паровом-Котле проковыряла в передней стенке бака небольшую дырочку. Сквозь нее на меня взирал громадный желтый глаз. Но сама Тварь вела себя тихо.

Из гардероба на чердаке доносился громкий храп.

Я постоял напротив зеркала в передней. Все Твари снова спутались в клубок и почти не шуршали. Внимательный осмотр показал, что они расположились напротив маленькой трещинки в стекле, которой я раньше не замечал. Или, может, они как-то научились создавать такие пространственные трещинки в оболочке своей тюрьмы? Но, все равно, эта лазейка была слишком маленькой, чтобы они смогли выбраться сквозь нее. Хотя на всякий случай я решил повнимательнее приглядывать за ними.

Проснулся я от скрипа колес, стука лошадиных копыт и шумных споров, доносящихся со стороны дороги. Кто-то пел на неизвестном языке. Потянувшись и задержавшись на пару секунд, чтобы хлебнуть водички, я вылез наружу — посмотреть, что происходит.

Стояло чудесное бодрящее утро с сиянием солнца и легкими порывами ветерка, листва похрустывала под лапами. По дороге тянулся целый караван: люди, подпоясанные кушаками, с яркими платками на головах, все без исключения цыгане, брели рядом со своими повозками или ехали на телегах. Насколько я понял, они направлялись к одному из полей, раскинувшихся между нами и городом, неподалеку от дома Ларри Тальбота.

— Доброе утро, Снафф, — раздалось из придорожной травы чье-то шипение.

Я подошел поближе и осмотрел кустик.

— Доброе утро, Ползец, — ответил я, заметив меж травинок темный изгиб. — Как себя чувствуешь?

— Прекрасно, — сказал он. — Куда лучше, чем в тот раз. Спасибо за совет.

— Да не за что. Куда-нибудь спешишь?

— Вообще-то я следовал за цыганами. Но, по-моему, с меня хватит. Потом и так узнаем, где они станут лагерем.

— Считаешь, они собираются расположиться где-то поблизости?

— Вне всяческих сомнений. Мы их уже давно поджидаем.

— Да? А что такое?

— Ну, в общем, ни для кого не секрет, что неподалеку поселился Граф, поэтому ничего такого необычного я тебе не раскрою. Хозяин довольно долго жил в Восточной Европе, где кое-чему научился. Когда Граф отправляется в поездку, чаще всего в пути его сопровождает цыганский табор. Растов считает, что сюда он прибыл в спешке, сразу как только понял, где будет происходить Игра, а уже потом послал за своим табором.

— И зачем они ему здесь понадобились?

— Теперь, когда мы вошли в фазу новой луны и сила начала прибывать, появились и всякие опасности. Вроде, все знают, где обитает Граф, если только он не свил себе несколько других… гм-м, гнездышек. Поэтому кто-нибудь, выдрав из изгороди кол и решив, что Игра и без Графа пройдет прекрасно, вполне может положить конец его участию в ней. Вероятно, он хочет, чтобы цыгане охраняли его жилище в дневное время.

— Боги всемогущие! — воскликнул я.

— Что, в чем дело?

— Я даже не подумал о возможности того, что у игрока может оказаться не один дом, а несколько. Ты хоть понял, что тогда станет с образом?

— Проклятье! Ты прав! Вот это плохо, Снафф. Если у него имеется про запас еще одна могилка, а то и две, все расчеты летят к черту! Хорошо, что ты подумал об этом, но что нам теперь делать?

— Сначала я хотел сохранить это в тайне, — сказал я. — Но потом понял, что здесь нам придется действовать сообща. Надо будет составить расписание и по очереди дежурить у могилы, следя за каждым его прилетом и отлетом. Если у него в запасе есть еще какое-нибудь укрытие или укрытия, мы должны найти их.

— Может, проще проткнуть этого парня колом?

— Это не решит проблемы, наоборот, только все усложнит: а вдруг он окажется твоим союзником — или моим? Ты принесешь в жертву того, кто может все изменить в ту или другую сторону.

— Верно, верно. Если б я только знал, на чьей ты стороне.

— Не думаю, что это такая уж замечательная идея — на данный момент, во всяком случае. Мы лучше сработаемся, не зная этого.

— «Сработаемся»… А, ты имеешь в виду те дежурства?

— Есть у меня один план, но не знаю… Ты располагаешь сейчас временем?

— А что за план?

— Мне придется посвятить тебя в некоторые расчеты, что я проделал вчера, но ничего, Растов наверняка пришел к тем же выводам.

— Так, значит, в вашей паре расчетами занимаешься ты?

— Вот именно. Сейчас я расскажу тебе кое-что, а потом мы вместе пойдем и проверим. Неважно, что мы там найдем, главное — мы узнаем несколько вещей, которые помогут нам сдвинуться с мертвой точки.

— Конечно, я с тобой.

— Хорошо. Мои расчеты показывают, что одним из возможных центров проявления является та разрушенная церквушка неподалеку от склепа Графа. Не знаю, случайность ли это или так и было задумано. Но, как бы то ни было, проверить это место мы можем только в дневное время суток. И лучше разобраться с ним прямо сейчас, иначе потом там выставят цыган.

— Что именно ты хочешь проверить?

— Хочу, чтобы ты прополз внутрь и посмотрел, пригодно ли оно для этой роли или там слишком мало места, чтобы вместить центр. Я слишком велик, мне не пролезть туда. Я останусь караулить наверху и, если кто-нибудь будет проходить, дам тебе знак.

— Все сделаю, — прошипел он. — Тронулись.

Мы отправились в путь.

— И тебе придется воспользоваться хотя бы долей воображения. На первый взгляд, место может показаться никуда не годным, но если ты сочтешь, что несколько человек с кирками и лопатами без труда смогут его расчистить, скажи мне.

— Означает ли это, что Ларри Тальбот тоже играет?

— Неважно, — ответил я. — Считай это одним из возможных вариантов.

— А что насчет остальных?

— Ну, ну, не надо жадничать, — пожурил я. Мы пробрались сквозь лес. Цыгане пока до полянки не добрались, не было поблизости и никого постороннего.

— Сначала проверь склеп, — сказал я. — Ты заставил меня засомневаться, там ли еще Граф.

Ползец скользнул в отверстие. Немного погодя он вернулся.

— Там, — отрапортовал он. — Вместе с Иглом. Оба спят.

— Отлично. Давай теперь в церковь.

Я сделал парочку кругов вокруг развалин, принюхиваясь к ветерку, вглядываясь в лесной полумрак. Никого и ничего.

Спустя некоторое время показался Ползец.

— Нет, — ответил он. — Полный завал — песок да камни. Ничего не осталось. Пришлось бы заново ее отстраивать.

Я приблизился к отверстию и всунулся туда как можно глубже. Оно быстро сужалось до едва заметной щелочки, сквозь которую Ползец и пробрался внутрь.

— И далеко ты забрался?

— Футов на десять, вероятно. Там есть два ответвления, но они сразу заканчиваются тупиками.

Исходя из того, что удалось мне разглядеть, я решил поверить ему.

— Ну, и что это означает? — спросил он.

— Что это не то место, — ответил я.

— Тогда которое то?

Я быстренько прокачал в уме все возможные варианты ответа. Не люблю выдавать информацию конкурентам. Но в нашем случае один достоверный, но неправильно истолкованный факт может увести далеко в сторону, тем более что змей все равно рано или поздно об этом узнает.

Я попятился от отверстия и повернулся к лесу.

— Викарий Робертс, — начал я, — очень умело прикидывается религиозным фанатиком.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Он один из игроков.

— Ты шутишь?!

— Нет. Каждую полночь, прямо у себя в церкви, он служит мессу Древнейшим богам.

— Викарий?…

— Можешь проверить, — пожал я плечами.

— А что ж тогда образ?

— Судя по моим расчетам, если принять во внимание викария и отбросить Ларри Тальбота, прямо в центре оказываются дом викария и церковь. Конечно, это не окончательный результат, если учесть, что Граф перебирается с места на место, но на сегодняшний день расчеты выглядят именно так.

— Викарий, — медленно повторил он. Мы погрузились в полумрак леса.

— Таким образом, — произнес он спустя немного времени, — если у Графа имеется еще один дом или даже два, нам надо разузнать, когда они были устроены — до или после «гибели» луны.

— Верно, — согласился я. Все упиралось именно в это. Смерть, переезд на другое место жительства, выход игрока из Игры — все эти факторы влияли на общее положение дел вплоть до самого новолуния. После же мы могли убивать друг друга, каждый день переезжать из дома в дон, делать все, что захотим, — мы уже не в состоянии были изменить основной геометрии. — Надо как-нибудь разговорить Игла, только так мы сможем что-либо выяснить.

Ползец только хмыкнул.

Пока мы пробирались меж стволами деревьев, мне пришло в голову, что с моей стороны могло быть ошибкой выдать Ползецу достоверную информацию. Но мне казалось, что сам факт присутствия здесь Ларри, обладающего даром предвидения, придавал ему слишком большой вес в Игре, чтобы так просто вычеркнуть его из рядов игроков, и не имеет значения, собирает ли он ингредиенты, творит ли боевые заклинания, защитные заговоры, открывающие или закрывающие заклятья — или вообще ничего такого не делает. Если считать вместе с ним, учитывая и викария, скорее всего, местом действия станет тот старинный особняк, а не церковь. А этот то и дело реставрирующийся домина на вид достаточно стар, чтобы где-нибудь поблизости от него могла вдруг обнаружиться часовенка или что-то еще, бывшее некогда часовней.

Кроме того, не так уж я был и неправ, открыв истинную личину викария Ползецу. Стоит только слуху распространиться, как все сразу начнут совать священнику палки в колеса.

— Ну так что насчет Графа, дежурства будем устраивать? — спросил я.

— Давай немного повременим, Снафф, — прошипел Ползец. — Не стоит пока посвящать в наши планы кого-либо еще. Есть у меня одна идейка, как разузнать о проделках Графа.

— А как же цыгане?

— А что цыгане?

— Что у тебя на уме?

— Позволь мне самому заняться этим. Через денек-другой, обещаю, я все тебе расскажу. По сути дела, это будет даже логичнее. Мне кажется, ты считаешь куда лучше Растова.

— Хорошо. Значит, повременим.

На окраине леса мы разделились: он уполз налево, я побежал направо.

Я вернулся домой, быстренько все обошел, все проверил, убедился, что ничего непоправимого за время моего отсутствия не случилось, и снова отправился по делам.

Проследить цыган было делом несложным, так как ехали они, никуда с дороги не сворачивая, пока не добрались до места назначения. А местом этим оказалось поле, что неподалеку от жилья Ларри. Я притаился и час или два наблюдал за тем, как они разбивают лагерь. Ничего такого особенного не узнал, но зрелище было весьма живописным.

Затем со стороны дороги до меня донеслись какие-то странные звуки, которые привлекли мое внимание. К нам приближался старомодный экипаж, запряженный двумя очень усталыми на вид лошадьми. Я, не шевелясь, следил за ним, пока он вдруг не замедлил ход и не повернул на подъездную дорожку, ведущую к дому Ларри Тальбота.

Тогда я покинул свое укрытие среди кустарника и направился туда — как раз вовремя, чтобы увидеть, как кучер помогает выйти из кареты какой-то пожилой даме. Я придвинулся поближе, зайдя с подветренной стороны и проскочив рядок древних деревьев, тогда как леди, опираясь на трость из черного дерева, ковыляла к парадной двери Ларри. Там она подняла дверной молоток и пару раз ударила в медный гонг.

Ларри отворил дверь, и они о чем-то заговорили. Ветер относил их слова в сторону, но вскоре Ларри посторонился, пропуская женщину внутрь. Весьма странно. Я обогнул дом и начал по очереди заглядывать во все окна подряд. Их я обнаружил в гостиной, они опять о чем-то беседовали. Спустя немного времени Ларри поднялся, на несколько секунд отлучился и вернулся уже с подносом, на котором стояли графин и пара бокалов. Тальбот наполнил бокалы, и, попивая шерри, они продолжили дискуссию, которая продолжалась по меньшей мере около получаса.

Наконец оба поднялись и вышли из комнаты. Я снова побежал вокруг дома, то и дело заглядывая в окна.

В конце концов, я обнаружил их в комнате-оранжерее, где Ларри держал свои растения. Они довольно энергично что-то обсуждали, делая время от времени жесты в сторону буйной флоры. Это затянулось на час, не меньше, после чего они вернулись в гостиную, взяли свои бокалы, и вновь потекла долгая беседа.

По ее окончании Ларри позвал кучера, вручил ему пару горшочков из теплицы и проводил гостей до кареты, где сердечно распрощался с пожилой дамой.

Я разрывался на части — то ли последовать за каретой, то ли сразу переговорить с Ларри. Пока экипаж с грохотом удалялся прочь, я понял, что долгого ожидания мне не снести. Глупый поступок: ведь, скорее всего, с Джеком я смогу общаться только между двенадцатью и часом ночи. Я кинулся к Ларри.

— Кто эта леди? — спросил я.

Он улыбнулся.

— Привет, Снафф. Как дела?

Я повторил вопрос, надеясь, что его собачий дух возобладает над временем, и он поймет меня.

— Очень милая леди, — ответил он. — Зовут Линда Эндерби. Вдова индийского офицера, погибшего во времена Мятежа. Она и ее слуга недавно переехали в тот старинный дом неподалеку, она даже заново отстроила его. Город теперь мало влечет ее, чересчур суетлив. Она просто нанесла визит вежливости, хочет познакомиться со своими соседями. Кроме того, она разделяет мою страсть к ботанике. Мы довольно мило побеседовали о двудольных растениях.

— А… — протянул я, приводя в порядок мысли. — Я следил за цыганами, когда она прибыла сюда. Я теперь стараюсь следить за всем, что имеет какое-либо отношение к Игре.

— Что ж, думаю, они действительно каким-то образом связаны с Игрой, — ответил он. — Мы с цыганами старые дружки-приятели.

— Я слышал, Граф частенько обращается к ним за помощью.

— И это тоже верно, — кивнул он. — Вскоре все прояснится.

— Я беспокоился за тебя, — признался я.

— Ложная тревога, Снафф, — успокоил он. — Она очень интеллигентная и представительная леди. Может, все-таки зайдешь в дом? У меня осталось немного тушеной говядины.

— Нет, благодарю, — ответил я. — У меня куча неотложных дел. Да, и еще раз спасибо за помощь, ну, ночью.

Он улыбнулся.

— Да не за что, в самом деле. Ладно, до встречи, — и он свернул к дому.

— До встречи.

Я медленно потрусил назад, обдумывая все происшедшее. Я почуял их запахи, пока лежал в засаде, и сразу понял, что Линда Эндерби и ее слуга на самом деле Великий Сыщик со своим верным спутником.

Мимо скользнули по воздуху несколько листочков. Я поймал один в зубы, потом выплюнул и ускорил шаг.

Когда я приблизился к дому, с поля через дорогу до меня донеслось тихое:

— Мяу!

— Дымка? — окликнул я.

— Она самая.

— Отлично. Я как раз хотел переговорить с тобой.

— Какое совпадение, — заметила она.

Я свернул и углубился в поле. Она стояла на том самом месте, где в свое время был обнаружен труп полицейского.

— Ну, в чем дело?

— Я не хочу играть с тобой в эти игры. «Тра-та-та, тра-та-та», как когда-то высказался Мак-Каб.

— А… Ну?

— Я подумала, тебе следует знать: когда викарий вместе с полицией отправился на поиски трупа, первым делом он привел их сюда.

— Да?

— Он, должно быть, знал, что тело здесь. Хотел, чтобы они нашли его, хотел, чтобы подозрение пало на Джека.

— Как интересно.

— А откуда еще было ему знать об этом, если он сам его здесь не оставил или, по крайней мере, сам в этом не участвовал? Снафф, за всем этим стоит викарий.

— Спасибо тебе.

— Всегда пожалуйста.

Я сообщил ей, где расположился цыганский табор. Она заметила их, когда они проезжали мимо. Также я рассказал ей, что у нас теперь новая соседка по имени Линда Эндерби, которая только что нанесла визит Ларри.

— Да, я уже познакомилась с ней, — ответила она. — Она и к моей хозяйке заезжала. Полностью очаровала ее. Они обе интересуются лечебными травами и обе гурманки.

— Джилл любит готовить?

— Да. Заходи как-нибудь, я познакомлю тебя с нашим меню.

— С удовольствием. По сути дела, я и сам хотел заглянуть к тебе сегодня. Мне потребуется твоя помощь, надо провести одно расследование.

— А что такое?

Так или иначе, но мне все равно пришлось бы выложить всю правду, чтобы заручиться ее помощью. Поэтому я поделился своими выводами, сделанными на вершине холма, там, посреди кольца из помеченных мною камней; рассказал о сегодняшних приключениях с Ползецом, об его размышлениях по поводу цыган, обо всем, что разузнал про викария, и о моих подсчетах, касающихся старого дома. Рассказал все, кроме того, что Великий Сыщик прибыл в наш городок и поселился в том самом особняке и что с Ларри Тальботом я могу разговаривать в любое удобное для меня время.

— Я обнаружил разбитое окно в подвале, когда бродил там прошлой ночью, — продолжал я. — Кошке проскользнуть сквозь него — нечего делать.

— И ты хочешь, чтобы я проникла туда и посмотрела, нет ли там внутри часовни?

— Да.

— Разумеется, я согласна. Мне и самой это не помешало бы узнать.

— Когда зайти за тобой?

— Сразу как только наступят сумерки.

Потом я еще немножко погулял по округе, приводя в порядок мысли. В своих скитаниях я забрел к церкви, с ее шпиля за мной неотрывно следила огромная ворона-альбинос, розовоглазая и абсолютно белая. Для полного успокоения я разок обежал церковь и сразу за ней наткнулся на полненького кучера, кормящего лошадей. Линда Эндерби прибыла свести знакомство с викарием.

20 ОКТЯБРЯ.

Прошлой ночью я забежал за Серой Дымкой к ней домой, по ее личному приглашению, и ее хозяйка в самом деле специально для меня выставила на заднее крыльцо миску. Тогда я понял, что Джилл куда моложе, чем я полагал, особенно когда она не облачается в свои Сумасшедшие одеяния и распускает волосы, а не стягивает их и не прячет под платком. И она действительно отлично готовит. Не помню даже, когда я так отменно едал.

После ужина мы с Серой Дымкой направились в сторону старого поместья. Ночь выдалась исключительно ясной, все небо было усеяно звездами.

— Я только что вспомнил, ты же интересуешься птицами, — сказал я.

— Разумеется.

— Ты, случаем, не замечала в наших окрестности вороны — альбиноса?

— Если уж на то пошло, то да, замечала. Она повсюду крутится, вот уже несколько недель. А что?

— Да я подумал, что, может, она спутница викария. Так, просто пришло на ум.

— Я пригляжусь к ней.

Кто-то с арбалетом прошел мимо нас, двигаясь в противоположном направлении. Мы замерли, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания.

— Это он? — спросила Дымка.

— Нет, просто один из членов полночной паствы, — ответил я. — Не Сам. Запах не его. Хотя этого человека я запомню.

На небе, высоко-высоко, проплыли залитые звездным светом облачка, порыв ветра взъерошил мою шерсть.

— Я охотилась на крыс и питалась из мусорных бачков, я оплакивала трупики моих котят и была подвешена за хвост, надо мной издевались злые мальчишки, — внезапно произнесла Серая Дымка, — прежде чем хозяйка подобрала меня. Она была сиротой и жила на улице. Ей пришлось еще хуже, чем мне.

— Да, — промолвил я. — Мне и самому доводилось переживать нелегкие времена.

— Если путь откроется, изменится многое.

— В лучшую сторону?

— Может быть. Хотя как сказать: если он останется закрыт, все тоже может перемениться.

— К лучшему?

— Черт меня подери, Снафф, если я знаю. Да, вообще, разве есть кому-нибудь дело до оголодавшей кошки, кроме нескольких ее друзей?

— Вполне возможно, что друзья — это все, чем мы располагаем, и не важно, на чью сторону склонятся весы.

— Но все же…

— Да?

— В трудные времена внутри тебя все переворачивается, как ты считаешь?

— Не сомневаюсь. Хотя иногда можно впасть в цинизм.

— Как ты, например?

— Да, где-то так. Чем больше все меняется…

— А вот и дом, — внезапно перебила она, остановившись, чтобы повнимательнее разглядеть огромное здание, возникшее перед нами. Несколько окон призрачно светились. — Никогда здесь не была.

— На вид, вроде, ничего необычного, — отметил я, — и никаких… э-э… собак поблизости. Давай спустимся и осмотрим все поближе.

Так мы и сделали, кругом обойдя дом и заглядывая во все окна. Вскоре мы обнаружили Великого Сыщика — надо отдать ему должное, он настолько вошел в роль, что даже сейчас оставался в женских одеждах. Он сидел в гостиной, прямо под портретом королевы, и читал. Единственной его ошибкой, если можно так выразиться, было то, что он периодически попыхивал громадной трубкой из тыквы-горлянки, время от времени откладывая ее на специальную подставку на столике справа. Его помощник суетился на кухне, готовя скромную трапезу. Большинство комнат в доме были погружены в темноту. Сразу рядом с кухней мы заметили краешек лестницы, уходящей вниз.

— Значит, вот где я должна подняться, — задумчиво сказала Серая Дымка. — Когда заберусь туда, проберусь через кухню, если он к тому времени уйдет, и сначала обследую дальнюю часть дома. Если он так и будет возиться на кухне, я пройду по длинному коридору, тому, что ближе к нам, и осмотрю все затемненные комнаты.

— План, вроде, ничего, — прокомментировал я.

Мы спрыгнули на землю, обогнули угол и вышли к подвальному окошку.

— Удачи, — напутствовал я ее.

Я вернулся к окну и начал наблюдать за кухней. Мужчина не спешил уходить, он жевал что-то и терпеливо ждал, когда вода закипит. Потом вытащил из буфета фарфоровую тарелку с рисунком и бокал, опять кинул себе в рот кусочек чего-то, поискал в ящике столовые принадлежности, достал из другого буфета чашку с золотым ободком и золотым цветочком на боковинке — одну из таких, что имеются дома у всех и каждого, снова кинул в рот то ли кусочек хлеба, то ли еще чего-то. Наконец я разглядел крадущуюся по лестнице Серую Дымку. Сколько она там прождала, замерев, следя одними глазами, я не знал. Стоило ему развернуться к ней спиной, как она стрелой пронеслась в коридор. А так как та половина дома была недоступна для моего взора, я, чтобы потянуть время, отправился пробежаться по округе.

— Что, Снафф, проверяешь, как поживает наша новая соседка? — раздался вдруг чей-то голос с дерева к востоку от меня.

— Никогда не вредно проверить и перепроверить, — ответил я. — А ты, Ночной Шорох, какими здесь судьбами?

— Да такими же, как и ты. Но она в Игре не участвует. Мы почти уверены в этом.

— Да? Вы встречались с ней?

— Да. Она навещала вчера хозяев. Они сочли ее безвредной старушкой.

— Рад услышать, что хоть кто-то здесь безвреден.

— Не в пример викарию, а?

— Ты говорил с Ползецом?

— Да.

— А я думал, вы в ссоре. Слышал, ты сбросил его в реку.

— Маленькое несогласие по некоторым вопросам, — проухал он. — Но мы уже помирились.

— А что ты ему отдал в обмен на информацию о викарии?

— Показал, где по ночам питается Игл, — сказал он, — Может, Ползец собирается подкараулить его, напасть и съесть. — Ночной Шорох издал довольный звук — что-то среднее между уханьем и вздохом. — Вот будет забава. — Только не для Игла.

Он снова довольно ухнул.

— Это верно. Я почти слышу его предсмертный вопль: «Это не смешно!». А затем — «чав!», и все мы дружно смеемся последними.

— Никогда не ел летучих мышей, — сказал я.

— Не так уж плохо на вкус. Правда, несколько солоноваты. Послушай, раз я все-таки наткнулся на тебя, может, поменяемся кое-чем? Так, ничего особенного, просто поговорим, а?

— Давай, — ответил я. — Что у тебя?

— После того, как я услышал о викарии, то сразу же полетел осматривать его дом. И встретил его помощницу.

— Белую ворону-альбиноса, — добавил я. — Видел ее.

— Гм. В общем, я решил не финтить, а поговорить с ней напрямую. Подлетел к ней и представился. Ее зовут Текила. Она, похоже, слегка поотстала от Игры и сейчас пытается нас нагнать. Особо меняться ей было нечем, но все, что ей требовалось, — это список игроков и их помощников. Я подумал: если она не получит его от меня, все равно узнает от кого-нибудь еще, а так я хоть раздобуду ту малость, что у нее имеется. Прежде всего, она действительно знала, что ты и твоя питающаяся птичками подружка входите в число игроков. Она сказала мне, что видела тебя несколько ночей назад — на пару с каким-то здоровенным псом вы тащили к реке чье-то тело. Это был тот самый пропавший полицейский, да?

— Не стану отрицать.

— Ты его убил или Джек?

— Нет. Но тело оказалось слишком близко к нашему дому, чтобы спокойно ходить мимо.

— И ты просто избавлялся от него?

— А тебе бы хотелось заполучить такую штуку себе двор?

— Нет, конечно, нет. Но больше всего мне интересен твой друг. Текила, пролетая над вами, узнала тебя, но другого пса она никогда раньше не видела. Поэтому проследила за ним, когда вы расстались. Она сказала, что он направился к дому Ларри Тальбота.

— И что с того?

— Мы долго ломали себе головы, игрок этот Тальбот или нет. Но у него не было помощника. А теперь…

— А какого дьявола Текила шаталась той ночью в поле? — перебил его я.

— Вероятно, патрулировала окрестности, так, для информации — мы все это делаем.

— «Вероятно»! — передразнил я. — Да просто ее хозяин участвовал в убийстве этого человека, и она отправилась на поиски тела, которое я утащил. Она сидела в засаде у трупа, чтобы проследить, не вернется ли назад умыкнувший его.

Он мигом замолчал и начал чистить перышки.

— Вот это я и собирался отдать тебе в обмен на историю о помощнике Ларри, — сказал он. — А ты знаешь, как он умер? Она и это мне рассказала.

И тут я все понял. У меня в голове возникла картина: полицейский, опоенный, избитый, привязан к алтарю, а викарий заносит над ним острый нож.

— Ритуальное убийство, — сказал я, — на одной из полуночных месс викария. Хотя для подобных действии было рановато. Но так все и случилось. А затем, чтобы ввести полицию в заблуждение, он перетащил останки к нашему дому.

— Ему потребовалось это убийство, чтобы набрать силу — он слишком поздно вступил в Игру. Ну, ладно. За историю о Тальботе я расскажу тебе еще кое-что.

— Что именно?

— Несколько новостей о Дорогом Докторе.

— Договорились. Я уже давненько о нем ничего не слышал. Пес этот — бродячий, из города. Зовут Счастливчиком. Я покормил его — он шлялся поблизости, — а за это он помог мне. Также он частенько пасется у дома Тальбота, потому что тот отдает ему объедки. Он слишком здоровый, чтобы кто-то захотел оставить его у себя, — не прокормить, — вот потому у него и нет дома. Кстати, ты можешь на него наткнуться как-нибудь ночью, в лесах или в полях, он здесь кроликов гоняет.

— А, — сказал Ночной Шорох, разворачивая голову на девяносто градусов и оглядывая дом. — Значит, одна из новых теорий Морриса летит ко всем чертям. Насколько мне известно, расчетами в вашей паре занимаешься именно ты?

— О, Ползец, оказывается, любит потрепать языком.

— Просто к слову пришлось, — пояснил он. — Если принимать Тальбота за игрока — и еще этот викарий вошел в Игру, — что ж, очень интересным получается расклад, как ты считаешь?

— Да, — признался я.

— Значит, мы оба проверяем это место.

— Верно, — подтвердил я. — Но я не знаю, игрок Тальбот или нет. Если он и участвует в Игре, то Счастливчик точно не его помощник.

— Интересно. А ты или Счастливчик случайно не замечали никаких кандидатов на это место?

— Нет. Он, кажется, предпочитает животным растения.

— А может растение быть компаньоном?

— Не знаю. Они живые, но очень ограничены в действиях. Я не знаю. Может быть.

— Ладно, через несколько дней все утрясется, я уверен. И как раз останется время, чтобы исполнить нашу работу и… Не знаю, как лучше сказать: «освободить» или «уберечь» мир?

— Испытать наши силы — так будет вернее.

Он прикрыл левый глаз и снова открыл его.

— А что там Дорогой Доктор? — напомнил я.

— А, да, — отозвался он. — О нем Текила тоже знала. Но я был порядком заинтригован, когда она начала настаивать, что в доме том живут трое, а не двое.

— Да?

— Так что я полетел на разведку — в одну из мерзких бурь, которые только и делают, что бушуют над тем местом. И она оказалась права. Вокруг дома шатался какой-то здоровяк — пьяный в хлам. Самый здоровенный мужик, какого я когда-либо видел. На улице он пробыл недолго, только пока гроза бушевала. А затем улегся на ту странную кровать в подвале, а Дорогой Доктор закрыл его простыней с головы до ног. И тот больше не шевелился.

— Странно. А что по этому поводу говорит Бубон?

— Ха! Тебе следовало бы послать на его поиски Дымку, если я не доберусь до него первым. Крысы не такие соленые, как летучие мыши. Хотя пожестче будут. От него бесполезно добиваться любой информации. Ни на что не хочет меняться. Либо он самоуверенный дурак, либо предпочитает держать рот на замке.

— Я не считаю, что он такой уж дурак.

— Тогда он просто не понимает, что для него выгоднее. Как бы то ни было, для нас он бесполезен.

— Надо будет как-нибудь подкараулить его на узенькой дорожке.

— Только хвост не ешь. Невкусно. — Он еще раз довольно гукнул. — Если выяснишь что насчет Тальбота или этого дома, можно будет снова поговорить. Растения, гм…

Он расправил крылья и, бесшумно взлетев, направился куда-то на юг. Я провожал его взглядом, пока он не скрылся в ночи. Внушительное зрелище.

Я снова обогнул дом, заглянул в несколько окон. Затем услышал, как скрипнула дверь черного хода. Я в это время находился как раз у парадной двери, так что рванулся назад и спрятался за деревом.

— Славная киска, — хорошо контролируемым фальцетом промолвил Великий Сыщик. — Приходи к нам еще.

Серую Дымку опустили на ступеньки, и дверь закрылась. Я прочистил глотку, но некоторое время Дымка спокойно сидела там, умываясь, а после лениво поднялась и побежала в противоположную сторону. Вдруг она очутилась прямо позади меня.

— С тобой все в порядке? — спросил я.

— Все замечательно, — ответила она. — Давай пройдемся.

Я повернул в южном направлении.

— У нее хорошая память, у этой старушки, — наконец проговорила Дымка.

— В каком смысле?

— Ее слуга заметил меня, неожиданно вернувшись на кухню, а она услышала, как он меня позвал. Она тут же пришла и позвала меня уже по имени. Она была очень добра. Налила мне в блюдце молока, которое мне пришлось выпить, чтобы не обижать ее. Кто бы мог подумать: видела меня всего один раз — и не только узнала, но и назвала по имени!

— Может, она любит кошек. Наверняка так оно и есть, раз решила покормить тебя.

— В таком случае она должна держать кошку у себя дома. А ее там нет. Никаких кошачьих следов.

— Значит, просто острый глаз и хорошая память.

Мы, не снижая темпа, пересекли дорогу.

— Видимо, — согласилась Дымка. — Но я все-таки успела поосмотреться, прежде чем они меня заметили.

— И?…

— Там есть одна комнатка — без окон, с широкой дверью и внушительной нишей на противоположной стене, которая, кстати, целиком из камня. Этот старый дом претерпел много перемен. В общем, та ниша, вроде бы, как раз подходящих размеров, чтобы в свое время там мог стоять алтарь. Я даже разглядела несколько крошечных крестиков, высеченных на камне, и какие-то латинские буквы — думаю, там действительно когда-то стоял алтарь.

— Хорошо, — сказал я, — с одной стороны.

— А с другой?

— Ночной Шорох прознал об этом месте. Он пролетал мимо, пока ты была внутри, и мы поговорили. Да, кстати, ту белую ворону зовут Текилой.

— О, он знаком с ней?

— И ты оказалась права насчет викария. Это было ритуальное убийство — он слишком поздно вошел в Игру.

— Такое впечатление, что вы имели довольно продолжительную беседу.

— Верно. Я все тебе расскажу.

— Почему мы бежим именно в эту сторону, есть какие-нибудь причины?

— Да. Это часть того, что рассказал мне Ночной Шорох.

Пока я делился с ней всем, что узнал, мы продолжали углубляться на юг, немножко забирая к западу. Воздух пропитался влагой, над местом, где правила бал небесная артиллерия, сгустилась огромная черная клякса.

— Значит, ты снова хочешь заглянуть в окошко к Дорогому Доктору?

— Что-то в этом роде.

— Кошки не любят мокнуть под дождем, — заметила она, после того как мы вошли в полосу мелкой мороси.

— Собаки тоже от этого не в восторге, — ответил я и добавил: — Кто бы из нас ни победил в этом споре, все равно последнее слово останется за дождем.

Она издала какой-то звук наподобие смешка — мурлыканье, ритмичное и музыкальное.

— Верно, — сказала она чуть погодя. — В этом я ничуть не сомневаюсь. Интересно, сколько раз в столетие полнолуние совпадает со Днем всех святых — раза три, четыре?

— Когда как, — ответил я. — Куда интереснее, на мои взгляд, сколько раз пользуются этим определенные люди, чтобы попытаться открыть или удержать закрытыми двери?

— Понятия не имею. Ты, естественно, в Игре участвуешь впервые?

— Нет, — коротко буркнул я, решив не развивать этой темы, учитывая, насколько важную информацию только что выдал.

Мы пробирались сквозь морось в сторону ярко освещенного дома, стараясь держаться поближе к дороге, так как там хоть не приходилось обтираться обо всякие промокшие насквозь ветви, траву и так далее.

Приблизившись, я заметил, что парадная дверь дома распахнута настежь и через ее прямоугольник наружу падает яркий свет. И кто-то движется по дороге в нашем направлении. Очередная вспышка, вырвавшаяся из грозовых облаков, украсила здание шипастой короной мечущихся огней, и в этот краткий миг я увидел, что к нам неверным, но очень стремительным шагом приближался какой-то огромный человек. Он был облачен в одежды, явно ему маловатые, а его лицо, насколько я успел разглядеть, производило впечатление чего-то неправильного, будто все было скособочено. Прямо перед нами он резко остановился, раскачиваясь и вертя головой из стороны в сторону. Я, не в силах отвести взгляда, зачарованно уставился на него. Дождь смывал все запахи, но теперь я учуял его, что повергло меня в полную растерянность, ибо человек этот насквозь был пропитан тошнотворным, сладковатым ароматом смерти. Его движения не были агрессивными — скорее, его поведение напоминало ребенка, тянущегося ко всему с искренним любопытством.

Внезапно в дверях дома возникла высокая фигура в хлопающем на ветру белом медицинском халате, пристально всматривающаяся в ночь.

Гигантский силуэт склонился и заглянул мне в глаза. Медленно, не делая никаких резких движений, он протянул правую руку и погладил меня по голове.

— Со-бач-ка, — выдавил он хриплым, скрипучим голосом. — Хо-ро-ший пе-сик.

И снова погладил меня.

Затем он обратил внимание на Серую Дымку. Сдела один молниеносный взмах рукой, что полностью опровергло мое убеждение в его медлительности, он подхватщ Дымку с земли и прижал к груди.

— Кис-кис, — сказал он. — Кис-кис, кис-ка.

Он неловко вскинул другую руку, чтобы погладить ее, по его лицу бежали струйки дождя, с одежды капало.

— Кис-кис.

— Снафф! — завопила Серая Дымка. — Он делает мне больно! Он раздавит меня! Он слишком крепко меня сжимает!

Я поднял лай, надеясь, что сумею отвлечь его внимание, и он немного ослабит хватку.

— Эй! — позвал мужчина, стоявший в дверях. — Ну-ка, домой! Сейчас же назад!

Я продолжал лаять, и мужчина выскочил под дождь, устремившись к нам.

— Он немножко отпустил, но вырваться я не смогу! — сообщила Дымка.

С явным смущением, проскальзывающим во всех жестах, здоровяк обернулся на приближающуюся фигуру, а затем снова развернулся ко мне. Как оказалось, к нам направлялся Дорогой Доктор. Я лаял не переставая, раз это, кажется, сработало.

Подбежав к гиганту, Дорогой Доктор взял его под руку. — А, вижу, с некоторых пор кошки и собаки предпочитают мокнуть вместе, — заметил он.

Я перестал лаять, тогда как гигант повернул голову и непонимающе уставился на Доктора, видимо, окончательно утратив дар речи при виде такого остроумия.

— Собачка хочет, чтобы ты отпустил киску, — сказал ему Доктор. — Киска тоже хочет на землю. Отпусти ее — и пойдем назад. Плохая ночь для прогулок — весь этот дождь.

— Пло-хая ночь, — повторил здоровяк.

— Да. Так что отпускай киску и пойдем.

— Пло-хой дождь, — подтвердил он.

— Ну да. Кошку. Отпусти. Сейчас же. Идем, Сейчас же. Со мной.

— Кош-ку, кис-ку, от-пус-тить, — проговорил здоровяк, после чего наклонился и бережно опустил Серую Дымку на дорогу. Пока он поднимался, его глаза встретились с моими, и он добавил: — Хо-ро-ший пе-сик.

— Не сомневаюсь, — сказал Дорогой Доктор, хватая его теперь обеими руками и разворачивая в сторону дома.

— Давай-ка убираться отсюда, — сказала Серая Дымка.

Что мы и сделали.

21 ОКТЯБРЯ.

Твари постепенно набирали силу, но оковы их пока держали. Утром я забежал к Ларри, предупредить его, чтобы с этого момента он отзывался на прозвище Счастливчик, если какой-нибудь лесной житель вдруг окликнет его. В связи с этим мне пришлось поделиться с ним кое-какими выводами насчет его положения в Игре. Он согласился, что теперь ему следует быть поосторожнее в ночных вылазках. Поскольку я считал нас партнерами, то выложил ему абсолютно все, что знал. Все, кроме информации об истинной личине Линды Эндерби. Мне не хотелось разрушать его иллюзии касательно этой добродушной старушки, чье общество доставило ему такое удовольствие. Что узнано, то узнано — мне показалось, с него и так хватит всяких неприятностей; он даже мне ничего о себе не рассказывает, так пускай и дальше с милой улыбкой вспоминает об этом визите, совершенно не значащем, когда не надо было ничего бояться, ни от кого скрываться. Я решил подождать несколько дней, прежде чем открыть ему всю правду.

— Узнал что-нибудь новенькое о полиции и их поисках? — спросил я.

— Они все еще ведут расследование, но, вроде, всех уже опросили и теперь начали прочесывать поля в округе.

Кажется, самая последняя версия состояла в том, что полицейского сбросили с лошади, он остался лежать, а она вернулась в конюшни.

— Насколько я понял, тело еще не выкинуло на берег. Надеюсь, его унесет в море.

— И такое может быть. Не сомневаюсь, они буди внимательно следить за всем, что выкидывает на берег река.

— Интересно, как их рысканье по кустам повлияет на Графа, когда они начнут подбираться к нему?

— Могу поспорить: если ты сегодня пойдешь и проверишь, то обнаружишь, что он уже съехал из своего склепа.

— Ты тоже считаешь, что он где-то устроил себе еще одно «место успокоения»?

— Ну конечно. Это в его стиле. И он абсолютно прав. У каждого должно быть место, куда в случае чего можно было бы отступить. Лишняя предосторожность никогда не помешает.

— Да ну?

Ларри улыбнулся.

— Я в тебе и не сомневался, — сказал он.

Никто не может точно сказать, когда я улыбаюсь.

Я отправился на поиски Серой Дымки, хотел попробовать убедить ее снова слазить для меня в склеп. Но ее нигде не было. Наконец я бросил это занятие и повернул к дому Растова.

Ползец еще не появлялся, и я принялся бродить вокруг да около и заглядывать в окна. Я заметил Растова — он, ссутулившись, сидел на стуле, зажав в одной руке бутылку водки, а другой прижав к груди деревянную пластинку, очень похожую на икону. На подоконнике что-то зашевелилось, и я понял, что это мой давешний напарник. Ползец приподнялся, уставился на меня, а затем мотнул головой в сторону соседней комнаты. После чего соскользнул с подоконника и исчез.

Я вернулся к соседнему окну — оно было слегка приоткрыто. Спустя пару мгновений из щели показался Ползец.

— Привет, — сказал я. — Как дела?

— Иногда мне так хочется вернуться обратно в поля! — ответил он. — Сейчас бы я уже готовился к долгому зимнему сну.

— Что, спал плохо?

— Я вовремя удрал. Он снова взялся за свое. Только и делает, что пьет да распевает грустные песни. Он еще втравит нас всех в неприятности — вот только переберет лишку. Ему б лучше протрезветь к великой ночи.

— Надеюсь, так он и поступит.

Мы отправились вокруг дома.

— Занят был? — спросил он меня.

— Можешь не сомневаться.

— Слушай, Снафф, босс мне всего не рассказывает, а Ночной Шорох сообщил день-два назад, что существует какое-то специальное гадание, из которого можно узнать, кто открывающий, а кто закрывающий. Это правда?

— Он прав, — ответил я. — Только, пока луна не спадет, на результаты гадания нельзя полагаться. И на пустом месте оно не делается.

— И сколько еще осталось?

— Несколько дней.

— Так, значит, в скором времени все игроки узнают, кто есть кто?

— Ну да. Они всегда узнают это. Вот почему очень важно закончить к этому дню любые совместные дела. Как только будут проведены все линии, твои бывшие друзья могут оказаться врагами.

— Не хотел бы я оказаться во врагах у тебя или у Ночного Шороха.

— Но это вовсе не означает, что перед самой Игрой мы вдруг должны перебить друг друга. По сути дела, я всегда расценивал такие поступки как признак слабости.

— Но пара-тройка убийств всегда имеет место.

— Я тоже так слышал. Пустая трата сил, подобные штучки лучше приберечь на потом.

— И половина из нас погибнет, когда другая победит.

— Открывающие и закрывающие редко распределяются поровну. Никогда нельзя предугадать, каким окажется расположение игроков и кто может объявиться в конце. Я слышал, как-то раз получилось, что игроки — все до одного — не раскрывали себя до самого последнего дня. Просто никто не показывался. Что тоже неверно. Ты только представь себе: любой из них, хвати ему смелости, мог повернуть все по-своему.

— Сколько еще ждать, пока не распространится слово, Снафф?

— Немного осталось. Думаю, кто-то работает над этим прямо сейчас.

— А ты знаешь?

— Нет. Но скоро узнаю. Я предпочитаю оставаться в неведении до самого последнего момента.

Он заполз на трухлявый пенек. Я уселся на землю рядом.

— Кроме того, это могло бы помешать мне. Я хочу попросить тебя сделать одно одолжение, прямо сейчас.

— Что за одолжение? — спросил он.

— Я хочу, чтобы ты прогулялся со мной ко склепу и проверил его содержимое. Надо выяснить, там ли еще Граф.

Он помолчал, изворачиваясь под солнечными лучами и блестя своими чешуйками.

— Нет, — ответил он чуть погодя. — Можно уже не ходить туда.

— Почему?

— Я и так знаю, что там его нет.

— Но откуда?

— Я вышел на прогулку прошлой ночью, — сказал он, — взобрался на сливовое дерево и стал ждать. Я разузнал, где чаще всего кормится Игл. Когда он прилетел к сливе, я сказал:

— Добрый вечер, Игл.

— Это ты, Ползец? — ответил он.

— Разумеется, кто же еще? — отозвался я. — Как поживаешь?

— Хорошо, хорошо, — просвистел он. — А тебе как ползается?

— О, капитально, — сказал я. — Насколько я понял, ты прилетел поужинать?

— Да. В последнее время я частенько сюда залетаю, эти сливы — мои самые любимые, отличная закуска после жучков. Я предпочитаю самое вкусное оставлять напоследок.

— Само собой, — прошипел я. — Славное завершение ночных трудов. А скажи мне, — пожив с Растовым, я немного поднаторел во всех этих вопросах, — ты никогда не пробовал опавших слив, что уже полежали на земле, сморщились и покрылись трещинками, тех, что так неаппетитны на вид?

— Нет, — ответил он, — ведь это глупо: на дереве осталось столько хороших слив!

— А, — продолжал я, — но только внешность может быть обманчива, и «хороший» — понятие весьма относительное.

— Что ты имеешь в виду?

— Я тоже обожаю всякие фрукты и разгадал кое-какие их секреты. Сливы, что лежат вон там, на земле, куда лучше тех, что до сих пор свисают с ветвей.

— Да как такое может быть? — изумился он.

— Весь секрет заключается в том, что, пока они лежат там, навек лишенные источника, ранее наполнявшего их жизнью, они призывают на помощь все оставшиеся жизненные силы, чтобы войти в новую стадию созревания. Да, верно, процесс сей иссушает их, но таким образом они создают внутри себя новый, совершенно особый эликсир, стоящий несравнимо выше презренного сока, который ты сосешь из плодов, висящих на ветках.

— Они становятся вкуснее?

— Нет. Даже наоборот. Но здесь суть не во вкусе. Здесь дело во внутренней напоенности.

— Думаю, стоит их попробовать.

— Ты не разочаруешься. Настоятельно рекомендую.

Он опустился на землю, выбрал одну из тех слив, на которые я указывал, и впился в нее.

— Тьфу! — вскричал он. — Экая гадость! Перезрелые и…

— Погоди, погоди, — молвил я. — Откуси еще кусочек, проглоти, потом все заново. Немножко надо подождать.

И он попробовал — еще, и еще, и еще. Спустя какое-то время он обратился ко мне:

— У меня словно голова начала кружиться. Но это не так уж и неприятно. По сути дела…

И он снова приник к сливе, на этот раз с куда большим энтузиазмом. А потом взялся за другой плод.

— Ползец, ты был прав, — пробормотал он по прошествии некоторого времени. — В них есть что-то такое особое. Внутри теперь тепло-тепло.

— Да, — согласился я.

— И голова кружится, но это не совсем то, что обычное головокружение. Такое приятное чувство…

— Попробуй еще. Не бойся, — посоветовал я. — Соси сколько душе будет угодно.

Вскорости речь его стала настолько бессвязной, что мне пришлось соскользнуть с дерева, чтобы не пропустить ни единого слова из его ответа на мой вопрос. Первым делом испросил:

— Ты ведь был с Графом, когда он подыскивал себе новые могилы, да?…

Так я узнал о расположении могил и о том, что прошлой ночью тот переехал на новое место жительства, — закончил рассказ Ползец.

— Ловко, — отозвался я. — Хорошая работа.

— Надеюсь, когда он проснулся, ему было не так худо, как мне пару дней тому назад. Я не стал задерживаться там, ибо, насколько я понимаю, проснуться в таком состоянии и еще увидеть прямо перед собой змею — самое гнусное дело. Во всяком случае, так утверждает Растов. Когда же мне в последний раз пришлось испытать то же самое, первое, что я увидел проснувшись, — это цыганский табор. А потом, естественно, тебя.

— И сколько могил, помимо склепа?

— Две, — ответил он. — Одна — на юго-западе, а другая — на юго-востоке.

— Я хочу осмотреть их.

— Я отведу тебя. Та, к юго-западу, ближе. Пойдем сначала туда.

Мы пустились в путь по местам, которые раньше мне посещать не доводилось. Вскоре мы вышли к маленькому кладбищу, обнесенному ржавой железной изгородью. Калитка не охранялась, я толкнул ее плечом, и мы вошли.

— Сюда, — показал Ползец, и я последовал за ним. Он провел меня к небольшому мавзолею под облетевшей ивой.

— Вот, — сказал он. — Первый склеп справа не заперт. Внутри стоит новый гроб.

— А Граф там?

— Вроде нет. Игл сказал, что сегодня он будет спать в другой могиле.

Тем не менее, я вошел и подергал лапой защелку гроба. Наконец я понял, как он открывается. Крышка откинулась. Гроб был совершенно пуст, если не считать горсточки грязи на дне.

— Выглядит весьма правдоподобно, — заметил я. — Отведи меня теперь в другое место.

Мы покинули кладбище и направились на восток. По пути я спросил:

— Игл не говорил, когда были устроены эти могилы?

— Несколько недель тому назад, — ответил он.

— Перед тем, как луна спала, или после?

— Перед. Он делал на этом особый упор.

— Следовательно, созданный мною образ снова рушится, — сказал я, — а казалось, все так идеально подходит друг к другу.

— Да, жаль.

— Ты уверен, что именно так он и сказал?

— Абсолютно.

— Проклятье!

Над нашими головами ярко светило солнце, по небу неспешно ползли небольшие облачка — как всегда, они сходились в единую грозовую пелену над домом Дорогого Доктора, дальше к югу. Веял прохладный северный ветерок. Нас со всех сторон окружали яркие осенние краски; коричневые, красные, желтые, — земля была сыровата, хотя не чавкала под ногами. Я вбирал в себя ароматы леса и земли. Над далекой каминной трубой курился витиеватый дымок, я вспомнил о Древнейших богах и подумал, насколько же изменится этот мир, если им откроют врата. Мир и без вмешательства свыше может быть весьма красив, а может быть мерзок до отвращения; мы сами научились справляться с существующим порядком вещей, разработали свои категории добра и зла. К некоторым богам лучше обращаться душой, нежели искать их во плоти. Что же касается Древнейших, я не видел никакого смысла пытаться иметь дело с кем-то, кто уже преступил все возможные границы. Я предпочитаю рассматривать такие вещи абстрактно — платоновские реальности и все прочее, — а не обременять себя их физическим присутствием… Я вдохнул едкий дым пылающих поленьев, запахи свежей земли и гниющих яблок, сорванных порывом ветра и, возможно, покрытых сейчас налетом инея под сенью деревьев чьего-то садика. Увидел в выси перекликающийся косяк птиц, направляющийся на юг. Услышал, как глубоко под землей копается крот.

— А что, Растов каждый день так наливается? — поинтересовался я.

— Нет. — Это началось в канун новолуния.

— Линда Эндерби уже успела нанести вам визит?

— Да. Они долго говорили о поэзии и о каком-то Пушкине.

— Ты, случайно, не в курсе, она видела икону Альхазреда?

— Так ты знаешь, что она у нас? Нет, пьяный ли, трезвый, он никому ее не покажет, пока не наступит в том нужда.

— Когда я высматривал тебя, то заметил, как он прижимал к груди что-то, очень похожее на икону. Она написана на куске дерева, примерно трех дюймов высотой и девяти длиной?

— Да, сегодня он действительно доставал ее из тайника. Когда на него находит депрессия, он говорит, что икона помогает ему взбодриться и «отправиться к берегам Хали, чтоб снова оценить деянья разрушенья», а затем в очередной раз обдумать возможное применение ее.

— Эти слова могут быть восприняты как девиз закрывающего, — сказал я.

— Иногда, Снафф, мне кажется, что ты закрывающий.

Наши глаза встретились, и я остановился. В какой-то момент все равно приходится идти на риск.

— А я и есть закрывающий, — сказал я.

— Черт возьми! Значит, мы не одни!

— Только давай потише, — успокоил его я. — И вообще, на время забудем об этом.

— Но ты хоть, по крайней мере, скажи, может, тебе еще кто-нибудь известен?

— Не известен, — ответил я.

Я затрусил дальше. Сделан первый шажок, одержана первая победа. Мы миновали нескольких коров — головы опущены, что-то шумно пережевывается. Со стороны дома Дорогого Доктора до нас донесся приглушенный раскат грома. Поглядев налево, я различил на горизонте холм, который именую Собачьим Гнездовищем.

— Эта могила дальше к югу, чем предыдущая? — уточнил я, когда мы свернули на тропку, ведущую в том направлении.

— Да, — кивнул он.

Я попытался представить себе образ, который в результате всех этих новых поселений простерся еще в двух направлениях. Порой это очень раздражало — ищешь, ищешь, а потом оказывается, что все твои расчеты никуда не годятся. Такое впечатление, будто какая-то дьявольская сила забавляется со мной. Сложней всего было отказываться от тех вариантов, которые, казалось, подходили ну по всем параметрам.

Наконец мы очутились на клочке земля, который в далеком прошлом, очевидно, принадлежал какой-то родовитой семье. Только семьи этой уже давным-давно не было на свете. На вершине ближайшего холма маячили развалины старого особняка. От него остался один фундамент, не больше. Но в то же самое время я заметил, что место успокоения членов семьи кем-то снова обжито. Ползец провел меня на поросшее травой кладбище — вся ограда его обвалилась, за исключением восточной решетки, которая, хоть и скособочилась, но все-таки держалась.

Сквозь заросли высокой травы мы прошли к огромной каменной плите. По сторонам ее виднелись следы недавних раскопок, сам же камень был поднят и сдвинут немного в сторону, оставляя, таким образом, довольно широкую щель, сквозь которую мог бы пролезть даже я.

Я сунул внутрь нос и принюхался. Пыль.

— Если хочешь, я могу сползать вниз, — предложил Ползец.

— Давай спустимся вместе, — ответил я. — После такой прогулки мне и самому захотелось взглянуть на это.

Я пролез внутрь склепа и сделал несколько неуверенных шажков. На пути мне попалась лужа, я переступил через нее. Впрочем, луж вокруг оказалось немало, и не мог же я обходить их все. Свет сюда почти не проникал, однако, немного попривыкнув к темноте, я наконец различил стоящий на возвышении гроб. Крышка его была откинута в сторону. Еще один гроб был отодвинут к стене, чтобы освободить место.

Я приблизился к нему и снова принюхался, хотя что там можно учуять и сам толком не знал. В ту ночь когда мы впервые повстречались, от Графа вообще ничем не пахло — мое обоняние было введено в полное заблуждение. Но стоило приблизиться и присмотреться повнимательнее, как сразу пришла в голову мысль: с чего бы ему оставлять крышку откинутой? Сей факт абсолютно не соответствовал тому типу, что представлял собой Граф.

Поднявшись на задние лапы, я оперся на край гроба и заглянул внутрь.

Ползец, извивающийся поблизости, нетерпеливо спросил:

— Ну, что там?

Только тогда я осознал, что непроизвольно рыкнул.

— Игра становится все более и более серьезной, — ответил я.

Он забрался на бортик, оттуда перебрался на гроб, где и замер, напоминая причудливый головной убор какого-нибудь фараона.

— Вот это да! — промолвил он наконец.

Внутри гроба, на длинном черном плаще, лежал скелет. Он все еще был облачен в темные одеяния, которые, однако, теперь пришли в некоторый беспорядок. Меж ребрами, слегка под углом, был вбит огромный осиновый кол, чуть ли не насквозь пронзивший дно гроба и сместивший позвоночник немного влево. Все покрывал толстый слой пыли.

— Такое впечатление, что новая квартирка Графа оказалась не таким уж большим секретом, как он рассчитывал, — сказал я.

— Интересно, кем он был — открывающим или закрывающим? — задумчиво прошипел Ползец.

— По-моему, открывающим, — ответил я. — Хотя этого мы уже никогда не узнаем.

— Как ты думаешь, кто прибил его этим колом?

— Без понятия. — Я опустился на все четыре лапы и, отойдя от гроба, облазил сначала все уголки, а затем каждую щель. — Ты нигде не видишь Игла?

Нет. Думаешь, они и до него добрались?

— Очень может быть. Хотя, если он объявится ему придется ответить на несколько вопросов.

Я вскарабкался вверх по ступенькам и окунулся в дневной свет.

— Что же теперь делать? — спросил Ползец.

— Не знаю, как тебя, а меня ожидают кое-какие заботы по дому.

— Так что, будем вести себя так, будто ничего не случилось, ждать, пока это не произойдет снова?

— Нет. Теперь мы будем осторожнее.

И мы поползли и потрусили назад, к знакомым местам.

Джека дома не оказалось, поэтому я быстренько проверил, как там Твари, и отправился на поиски Серой Дымки, чтобы ввести ее в курс последних событий. Я был безмерно удивлен, когда обнаружил Джека мирно беседующим с Сумасшедшей Джилл на заднем крыльце ее дома. В руке он держал чашку с сахаром, который, видимо, только что одолжил у нее. Завидев меня, хозяин закончил разговор и пошел прочь. Серая Дымка отсутствовала. По пути домой Джек сообщил, что, вполне возможно, скоро мы отправимся в город, чтобы на этот раз приобрести себе кое-какие предметы мирского толка.

Спустя некоторое время, когда я вновь объявился на улице, оглядываясь по сторонам в поисках Серой Дымки, мимо прогрохотала карета Великого Сыщика, в которой сидел он сам, но все в том же обличье Линды Эндерби. Наши взгляды встретились. В течение нескольких долгих секунд мы внимательно рассматривали друг друга. Потом карета исчезла за поворотом.

Я вернулся в дом и хорошенько вздремнул.

Проснулся я перед самым закатом и снова обошел нашу обитель. Твари-в-Зеркале все еще переплетались в своем клубке, тихонько пульсируя. Трещинка, вроде бы, слегка увеличилась, хотя, может быть, это выделывало шутки мое воображение. Однако я отметил про себя, что надо будет обратить на нее внимание Джека.

Поев, попив и обойдя дом снаружи, я в очередной отправился за Серой Дымкой. Она, погрузившись в свои кошачьи грезы, мирно дремала у себя на крылечке.

— Привет. Давно ищу тебя, — сказал я. — Уже соскучился.

Она зевнула и потянулась, потом принялась вылизывать грудку.

— Я отлучалась, ходила осматривать церковь и жилье викария.

— Удалось проникнуть внутрь?

— Нет. Хотя заглянула в каждую щелку, в какую только смогла.

— Узнала что-нибудь интересное?

— У викария в кабинете на столе стоит череп.

— Memento mori[2], — заметил я. — Церковники почти все повернуты на такого рода вещичках. А может, череп достался ему по наследству, от предшественника.

— Он покоится в чаше.

— В какой чаше?

— В той самой. В древней пятиугольной чаше, о которой тогда говорили.

— О! — Значит, я был неправ, полагая, будто этот атрибут находится у Дорогого Доктора. — Это меняет дело. — И хитро добавил: — Вот если бы та еще сказала мне, где находятся две волшебные палочки…

Она как-то странно посмотрела на меня и стала прихорашиваться дальше.

— Мне даже довелось по стенкам полазить, — сообщила она.

— А зачем?

— Услышала, как наверху кто-то плачет. Поэтому влезла на стену и заглянула в окно, из которого, как мне показалось, доносился плач. Я увидела маленькую девочку на кроватке. Она была одета в голубое платьице, а с нога свисала длинная цепь, другой конец которой был прикован к раме кровати.

— Кто она такая?

— Ну, в общем, потом я повстречалась с Текилой, — продолжала Дымка. — Не думаю, что она пришла в восторг от встречи с кошкой. Но все-таки мне удалось убедить ее поделиться со мной тем, что девочку зовут Линетт и она дочка последней жены викария Жанетт от предыдущего брака.

— А почему она прикована цепью?

— По словам Текилы, это впредь послужит ей уроком, чтобы не убегала из дому.

— Очень подозрительно. Сколько ей лет?

— Тринадцать.

— Да. Все сходится. Готовятся к жертвоприношению.

— Именно.

— А что ты дала ей в обмен на эту информацию?

— Я рассказала ей о нашей вчерашней встрече со здоровяком и о том, что, скорее всего, цыгане имеют какое-то отношение к Графу.

— Давай-ка лучше я расскажу тебе кое-что новенькое о Графе, — перебил я и во всех подробностях описал наши с Ползецом приключения.

— Неважно, на чьей он там был стороне, но не могу сказать, чтобы я очень уж горевала о том, что он выбыл из Игры, — подвела итог Дымка. — Жутковатый тип.

— Ты встречалась с ним?

— Я увидела его как-то ночью, когда он вылезал из своего склепа, и спряталась на ветке дерева — посмотреть, что будет дальше. Он словно вытек из склепа, даже не шевельнувшись. Просто, струясь, оказался снаружи. Так Ползец умеет. Затем он недвижно постоял чуть — плащ развевался и хлопал на ветру, а он лишь поворачивал голову, оглядывая весь мир так, будто он безраздельно правит им и сейчас решает, в какую его часть отправиться поискать забав. А затем громко расхохотался. Никогда не забуду этого смеха. Он запрокинул голову назад и залаял — не так, как обычно лаешь ты, а так, словно ты вот-вот должен сожрать что-то, что вовсе не жаждет оказаться у тебя в желудке, и это радует тебя, прибавляет пикантности грядущей трапезе. Потом он двинулся вперед, и мне показалось, будто у меня что-то случилось с глазами. Он одновременно принимал самые разные обличья, то и дело меняя форму, находясь в одно и то же время в разных местах, и лишь плащ все хлопал на ветру — и вдруг он исчез, а в лунном свете вдаль уплывал черный лоскут. Не хотелось бы мне вновь пережить такое.

— Нет, подобного представления повидать мне так и не довелось, — сказал я. — Но как-то раз я столкнулся с ним нос к носу, и, должен сказать, на меня это тоже произвело большое впечатление. — Я немножко помолчал. — А Текила, кроме той истории о Линетт, больше ничего тебе не рассказывала?

— Такое впечатление, словно все до единого одержимы идеей, будто центром станет тот старый особняк, — пожала плечами она. — Викарий как-то сказал Текиле, что в старые времена этот дом прилегал к огромной церкви, к югу отсюда, — к той, которую стер с лица земли последний Генрих, доказывая остальным, что вовсе не шутит.

— Таким образом, дом этот становится прекраснейшим кандидатом на центр. Если бы только не дурной вкус Графа, который свел все расчеты на нет!

— Ты уже рассчитал новый вариант?

— Нет. Но скоро сделаю.

— Дашь мне знать?

— Когда закончу, возьму тебя с собой, — пообещал я.

— И когда это будет?

— Скорее всего, завтра. А сейчас я собираюсь пойти немножко понаблюдать за цыганами.

— Но зачем?

— Порой они очень колоритны. Хочешь, пойдем вместе.

— Хочу.

Мы вышли на дорогу и направились в сторону цыганского табора. Ночь опять выдалась очень ясной, небо усеивали мириады звезд. На подходе к дому Ларри до нашего слуха донеслись приглушенные звуки музыки. Далеко в поле пылали огни костров. По мере приближения я различил звуки скрипки, гитары, бубна и барабана. Мы подтянулись поближе, укрывшись под одной из множества повозок, откуда могли спокойно следить за происходящим. Я почуял запах собак, но, поскольку мы находились с подветренной стороны, никто нас не побеспокоил.

Сначала несколько цыганок просто танцевали, а потом откуда-то из толпы внезапно выступил певец, громко что-то завопивший. Музыка действовала на нервы, движения танцоров были традиционно предсказуемы: они смахивали на поступь длинноногих птиц, которых мне случалось встречать в более теплых странах. Вокруг горело множество костров, от некоторых доносились запахи готовящейся пищи. Зрелище портили мечущиеся тени, но завывания певца мне понравились, особенно когда дело дошло до полаиваний и повизгиваний — в этом деле я знаток. Некоторое время мы, не шевелясь, наблюдали за развитием действа, зачарованные в равной степени как яркими красками одеяний танцоров и подыгрывающих им людей, так и их движениями и звуками, которые они издавали.

Они сыграли несколько мелодий, после чего скрипач обратился к толпе зрителей, протягивая свои инструменты и делая приглашающие жесты. Я услышал чей-то протестующий голос, но скрипач настаивал, и наконец в круг света выступила какая-то женщина. Прошло несколько мгновений, прежде чем я понял, что это Линда Эндерби собственной персоной. Очевидно, Великий Сыщик еще не отказался от идеи светских визитов. Позади него, в тени, я различил коренастую, крепко сбитую фигуру его помощника.

Немного попротестовав, он все-таки принял скрипку и смычок, коснулся струн, а затем привычным жестом вскинул инструмент к подбородку — так, словно был хорошо с ним знаком. Он поднял смычок, застыл — и заиграл.

Он был безусловно хорош. Это была не цыганская музыка, но одна из древних мелодий, которую я где-то уже слышал. Завершив ее, он, не останавливаясь, обратился к другой теме, в которую включил несколько вариаций. Он играл, играл, музыка становилась все быстрее, стремительнее…

И вдруг он резко оборвал игру и шагнул в сторону, словно просыпаясь от долгого сна. Потом поклонился и вернул инструмент владельцу, в движениях его в этот момент явственно проскользнуло мужское начало. Я подумал о постоянной работе ума, о мастерском дедуктивном построении, которое привело его сюда, а затем эта секундная утрата вечного контроля над собой — и вот он снова возвращается к прежнему себе, улыбается, накидывает обличье женщины… Во всем этом я разглядел проявление некой чудовищной силы воли, и вдруг он стал для меня кем-то большим — не просто загадочным человеком, овладевшим искусством личин. Внезапно я осознал, что он еще многому должен научиться, как учимся различным аспектам мы, чтобы суметь охватить размах затеянного нами; я понял, что к концу он будет дышать нам в затылок и что он сам в чем-то игрок, скорее даже некая сила, участвующая в Игре. И я проникся к нему таким почтением, какое испытывал лишь к некоторым из тех, кого когда-либо знавал. Когда мы возвращались назад, Серая Дымка сказала:

— Как было здорово отвлечься на время ото всей этой суеты!

— Да, — кивнул я, — было действительно здорово. И устремил взор к небу, где наливалась луна.

22 ОКТЯБРЯ.

— Чихуахуа? — предложила Тварь-в-Круге. — Так, для смеха?

— Не-а, — ответил я. — Языковой барьер.

— Да ладно тебе! — сказала она. Я и так достаточно набралась сил, еще чуть-чуть — и сама смогу выбраться отсюда. Вот тогда тебе не поздоровится.

— Чуть-чуть — не считается, — возразил я.

Она зарычала. Я зарычал в ответ. Она стушевалась. Я все еще был у руля.

Тварь-в-Паровом-Котле также вела себя достаточно буйно, то и дело поглядывая на меня сквозь свою щелку. А на дверцы стоящего на чердаке гардероба нам пришлось поставить засов, так как сидящая в нем Тварь умудрилась сломать защелку. Но я тут же загнал ее обратно. Там я тоже пока пользовался уважением.

Затем я вышел наружу и обошел дом в поисках возможных источников беспокойств. Не найдя ничего подозрительного, я направился в гости к Ларри, намереваясь посвятить его во все происшедшее за последние дни и разузнать, нет ли у него каких новостей. Но, свернув на дорогу, ведущую к его дому, резко затормозил. Перед крыльцом стояла карета миссис Эндерби, а возле нее бродил слуга. Не слишком ли далеко это зашло? Что такого необычного нашел там Великий Сыщик, если решил нанести в этот дом еще один визит? Но сейчас я ничего не мог поделать.

И потому развернулся и потрусил назад. Во дворе меня ждала Серая Дымка.

— Снафф, — спросила она, — ты уже сделал расчеты?

— Только в уме. Я подумал, что лучше проверить все со своего наблюдательного пункта.

— С какого-такого пункта?

— С Собачьего Гнездовища, — объяснил я. — Если тебе интересно, то пойдем.

Она побежала рядом со мной. Воздух пах сыростью, небо было затянуто серыми облаками. С северо-востока дул пронизывающий ветер.

Мы миновали жилище Оуэна, и Трескун, сидевший на ветке, затрещал вслед:

— Странная парочка! Странная парочка! Открывающий и закрывающий! Открывающий и закрывающий!

Мы не ответили. Пускай себе предсказатели резвятся.

— Какое-то странное на вас наложено проклятье, — наконец заметила Серая Дымка.

— Небольшая поправка. Мы — хранители проклятья. И даже не одного. Когда живешь на свете достаточно долго, эти штуки имеют привычку собираться вокруг тебя. А откуда ты узнала об этом?

— Джек рассказывал моей хозяйке.

— Очень странно. Обычно мы предпочитаем о таких вещах не распространяться.

— Значит, была причина.

— Верно.

— Так ты не однажды присутствовал при этом? Скажи, сколько раз ты уже участвовал в Игре?

— Мне хватило.

— Как ты думаешь, может, он пытался убедить ее… ну, перейти на другую сторону?

— Да.

— Интересно, удастся ему это?

Мы пробежали мимо дома Растова, но задерживаться не стали. На дороге мы повстречали Мак-Каба, бредущего куда-то с палкой в руке. Он было замахнулся на нас, но я оскалил клыки. Он сразу опустил трость и пробормотал нам вслед проклятье. Я уже привык ко всяким проклятьям, и никто не может точно определить, когда я улыбаюсь, а когда нет.

Мы все дальше углублялись в поля, пока, наконец, не очутились у моего холма. Тогда мы забрались на его вершину, войдя в круг из поваленных и торчавших в разные стороны каменных глыб. На юге, прямо над домом Дорогого Доктора, из темных туч били молнии.

На этой высоте ветер усилился, а к тому времени, как я обошел весь крут, закапал мелкий дождик. Серая Дымка скорчилась с подветренной стороны одной из глыб, наблюдая, как я сверяюсь со своими пометками.

Начал я с кладбища на юго-западе и от него провел линии ко всем остальным точкам, где находились дома игроков. Затем, обратившись к тому месту, где теперь лежали останки Графа, проделал все заново. Я тщательно запомнил получившийся узор. Теперь центр переместился от старого поместья вниз, на юг, минуя нас, и расположился немного впереди и чуть слева. Я встал как вкопанный, начисто позабыв про дождь, и снова проверил расчеты, линию за линией. Вот центр ползет, ползет, смещаясь вниз.

И опять прежний результат. Но там же абсолютно ничего нет, никаких отличительных знаков! Просто склон холма, несколько деревьев да валунов. И никаких строении, никаких объектов поблизости.

— Что-то не то, — пробормотал я.

— В чем дело? — спросила Серая Дымка.

— Не знаю. Происходит что-то очень странное. Все прошлые варианты хоть какой-то интерес представляли, вписывались в общую схему. А здесь обыкновенная пустышка. Просто кусок поля к югу отсюда и немного на запад.

— Но в то же время все предыдущие варианты оказались неверными, — сказала она, подойдя ко мне, — какими бы интересными они ни казались. — Она запрыгнула на ближайший камень. — Где это?

— Вон там, — кивком указал я. — Справа от той купы из пяти-шести деревьев, на склоне холма.

Дымка внимательно рассмотрела указанное место.

— Ты прав, — согласилась она. — Вид не очень-то многообещающий. Ты уверен, что все правильно сосчитал?

— Два раза проверил, — обиделся я.

Дождь внезапно хлынул как из ведра, и она снова вернулась в свое убежище под камнем. Я присоединился к ней.

— Думаю, надо пробежаться туда, — сказала она немного погодя. — Разумеется, после того, как дождь немного поутихнет.

Она начала вылизывать себя. Но вдруг подняла голову.

— Мне только что пришло на ум, — сказала она. — Скелет Графа. У него на пальце был перстень?

— Нет, — ответил я. — Кто бы там его ни пришпилил, он же, без сомнения, и перстень забрал.

— Так, значит, теперь этот кто-то располагает уже двумя атрибутами.

— Значит, так.

— Что делает его сильнее.

— Только в некотором смысле — усиливает его отвагу. Но одновременно с тем и делает его куда более уязвимым.

— Ну, отвага — это уже кое-что.

— Пожалуй.

— Игра всегда на определенном этапе становится такой запутанной? Что, мысли игроков, их идеи, атрибуты постоянно так мешаются друг с другом?

— Постоянно. Особенно перед самым завершением, когда события одно другое не успевают сменять. Своим пребыванием здесь и некоторыми определенными поступками мы создаем вокруг всех нас что-то наподобие вихря. Твое собственное замешательство в один прекрасный момент может погубить тебя. И наоборот, ошибка твоего соперника может спасти тебе жизнь.

— Ты утверждаешь, что с каждым днем положение дел все больше и больше запутывается, но ведь должно же когда-то все встать на свои места?

— Да, более или менее. Но только к самому завершению.

Неподалеку от нас ударила молния, раздался приглушенный удар грома. Гроза, созданная Дорогим Доктором, начала распространяться на окрестности. Ветер вдруг переменился, и нас с головы до ног окатило дождем.

Мы сразу кинулись прочь, под прикрытие камня покрупнее. И вот пока я сидел там, одолеваемый печальными думами, которые обычно лезут в голову, когда насквозь промокнешь, мой взгляд внезапно остановился на боковинке плиты. Под струйками дождя царапинки и шероховатости на ней начали складываться в единое целое.

— Что ж, надеюсь, эта шайка оценит то, что нам довелось пережить, — промолвила Серая Дымка. — Всякие там Ньярлатхотепы, Ктулху и прочие ребята с абсолютно непроизносимыми именами. Мне даже захотелось сейчас очутиться где-нибудь подальше отсюда, половить мышек для какой-нибудь фермерской женушки…

Точно, начали проявляться буквы какого-то неизвестного мне алфавита, давным-давно выбитые на камне, успевшие почти начисто стереться, но вдруг возникшие вновь, когда струящаяся вода оттенила серый цвет плиты. Они проступали буквально на глазах.

И тут я отшатнулся, ибо они засветились призрачным красноватым отблеском. И все разгорались и разгорались.

— Снафф, — окликнула меня Дымка, — что ты делаешь там, под дождем? — Она перевела взгляд на плиту, на которую уставился я, и добавила: — Ого! Думаешь, они услышали меня?

Теперь они уже пылали, эти буквы, а потом начали сменять друг друга, как бы читаясь сами собой. Исходящий из камня свет образовал вокруг них четырехугольник. — Да я ж пошутила, — тихо пробормотала Дымка. Внутренности прямоугольника приняли молочный оттенок. Половина меня хотела развернуться и бежать отсюда со всех ног, но другую половину полностью поглотило вершащееся передо мной. К сожалению, возобладала та, другая половина. Дымка превратилась в серое изваяние, она тоже не в силах была отвести глаз.

Потом молочно-белый свет постепенно замутился, и я думаю, это можно назвать предчувствием, ибо вдруг моя первая половина вновь обрела власть над телом. Я метнулся вперед, схватил Серую Дымку зубами за шкирку и отпрыгнул вправо. Только я убрался, как из прямоугольника вылетел пучок света, опаливший как раз тот клочок почвы, где секунду назад стояли мы. Пребывая в некотором шоке от увиденного, я даже споткнулся и упал, шерсть моя встала дыбом. Серая Дымка заурчала, а в воздухе запахло озоном.

— Кажется, они чересчур обидчивы, — заметил я, поднимаясь на ноги и снова падая.

И тут я почувствовал, как вокруг нас взвился ветер, усилившийся по меньшей мере раз в десять. Я вновь попытался встать на ноги и опять кубарем покатился по земле. Я оглянулся на камень и увидел, что к прямоугольнику вернулась былая прозрачность — значит, следующий удар молнии на время откладывается. Теперь над камнем возникли светящиеся контуры серебряного ключа. Я подполз поближе к Серой Дымке. Ветер неистово метался вокруг нас. Откуда-то раздался монотонный напев:

— Иэ! Шаб-Ниггурат! Черный Козел из Древа с Тысячью Дев!

— Что происходит? — взвыла Дымка.

— Кто-то открыл врата — показать, что твое замечание пришлось несколько не по вкусу, — предположил я. — Вот это сейчас и происходит, и дверь еще не закрылась. Так мне кажется.

Она припала ко мне — спина выгнулась дугой, уши прижались, шерсть встала дыбом. Ветер, опять усилившийся, толкал нас к камню; противостоять ему мы уже были не в силах. Таща за собой Дымку, я начал скользить по земле в сторону врат.

— Кажется, они не успеют закрыться! — прокричала она, — Нас затягивает внутрь.

И тогда она повернулась и что было сил вцепилась всеми четырьмя лапами мне в грудь. А когти у нее были острые.

— Мы ни в коем случае не должны разделяться!

— Согласен! — прохрипел я, все быстрее и быстрее съезжая к дыре.

Пока мы катились, мне удалось мало-помалу подобрать под себя ноги. Уж лучше войти туда самому, и с честью, — кроме того, это вообще может продлить жизнь, — нежели влететь, беспомощно кувыркаясь в воздухе.

Чем ближе нас подтаскивало к плите, тем меньше казалась она прежней каменной стеной, ибо внутри нее открывались хмурые глубины без определенных очертаний. Изображение ключа померкло. Что нас ждало впереди, я не имел ни малейшего понятия, но по поводу того, что нас все равно туда утащит, не было никаких сомнений. В таком случае немножко достоинства не повредит.

Резко распрямив ноги, я прыгнул вперед. В брешь между мирами. В туман.

В тишь. Сразу, едва мы прошли сквозь врата, звуки ветра и колотящегося о камни дождя исчезли. Однако ни о какую твердую поверхность мы не ударились, то есть не приземлились вообще. Мы висели посреди жемчужно-серой дымки, а если и падали, то ощущения падения не было. Мои ноги все еще были напряжены — вытянуты так, словно я прыгал через изгородь. Вокруг нас закручивались туманные водовороты, резвились призрачные облачка, я не понимал, куда мы движемся. Каждый раз, стоило повернуть голову в какую-либо сторону, сразу возникало чувство, будто именно туда мы и плывем.

Я обернулся как раз вовремя, чтобы заметить, как прямоугольник позади потускнел, трава и камни, виднеющиеся сквозь него, побледнели и исчезли. Пространство рядом с тем местом, где он раньше находился, было усеяно висящими в воздухе капельками дождя, прямо напротив нас замерло несколько пожухлых листочков и пара травинок. Или мы все вместе падали вниз, или поднимались, это зависело от…

Серая Дымка тихонько заурчала и огляделась по сторонам. Я почувствовал, как она облегченно вздохнула.

— Главное, чтобы мы здесь не потеряли друг друга, — сказала она.

— Тебе известно, где мы находимся?

— Да. Я-то уверена, что приземлюсь на все четыре лапы, но вот не знаю, как ты. Давай-ка я переберусь тебе на спину. Так нам обоим будет удобнее.

Она полезла вверх по моей груди, зацепилась за шею и переправилась на плечи. Устроившись там, она в конце концов втянула коготки.

— Где мы очутились? — вновь повторил я.

— Теперь я поняла: какая-то сила пыталась помочь мне, когда нас затягивало вовнутрь, — ответила она. — Ничего общего с ударом молнии это не имеет. Но путь был свободен, и Он ухватился за эту возможность, чтобы спасти нас. А может, за этим кроется нечто большее, чем кажется.

— Боюсь, что не понимаю тебя.

— Сейчас мы находимся между нашим миром и миром Грез, — пояснила она.

— Ты бывала здесь раньше?

— Да, правда, не в этих местах.

— Такое впечатление, будто мы можем плыть так целую вечность.

— Не сомневаюсь.

— А как нам тогда пробраться дальше или вернуться назад?

— Мои воспоминания по этой части очень отрывочны. Если нам приходится не по нраву то, где мы оказываемся, мы просто отступаем и пробуем снова. Сейчас попробую. Если начнет твориться что-то слишком уж необычное, окликни меня.

Произнеся это, она замолкла, и пока я ожидал, что же будет дальше, успел вновь прокрутить в памяти всю цепь событий, которые привели нас в этот мир. Внезапно мне показалось очень странным, что ее пренебрежительное замечание о Древнейших было не просто услышано — что бы там ни обиделось на нее, оно располагало достаточной властью, дабы как-то ответить. Все верно, наступило время, когда сила прибывает с каждым днем, но меня заинтриговала подобная расточительность: ведь такую мощь можно было бы использовать с куда большей выгодой, если только это не очередное проявление так называемой божественной непостижимости, которой, на мой взгляд, больше подходит определение «ребячество». И вдруг в голове мелькнула смутная догадка, весьма вероятное объяснение случившемуся, однако мне пришлось отложить его рассмотрение на потом, ибо окружающий мир начал изменяться.

Откуда-то сверху пролился свет — всего единственный маленький лучик, но меня поразила темнота, вдруг простершаяся подо мной. Я ничего не сказал Серой Дымке, решив не отвлекать ее, если только не произойдет что-то совсем из ряда вон выходящее, пока она сама не заговорит. Но я внимательно изучил этот свет. Было в нем что-то очень знакомое — может, именно с него начинаются наши сны, и под него мы пробуждаемся.

Затем я понял, что это просто очертания — как на карте — какого-то континента или очень большого острова, или двух, а то и более. Ландшафт простерся прямо у меня над головой, далеко-далеко. Таким образом, у меня несколько поменялся взгляд на мир, и я решил хоть как-нибудь сориентироваться в пространстве относительно него. Я задвигал лапами и изогнулся, попытавшись развернуться так, чтобы смотреть на мир сверху вниз, а не наоборот.

Это не составило никакого труда, и я тут же перевернулся. Вид расчистился, земля приблизилась. По мере приближения сквозь голубые прозрачные вихри облачков, нависших над неровностями почвы, побережьями, начали проявляться топографические особенности местности. Меж двумя значительных размеров лоскутами земли проступила пара огромных островов, увенчанных острыми пиками, — ближе к западу, если считать, что север сверху. В принципе, ничем это не доказывалось, но, если уж на то пошло, ничем и не отрицалось.

Серая Дымка забормотала безжизненным, тихим голоском:

— …К западу от Южного моря возвышаются Базальтовые столбы, а прямо за ними раскинулся город Катурия. На восток побережье покрыто зеленью, среди которой ютятся рыбацкие деревушки. На юге, за черными башнями Дилат-Лина, простирается земля белесых грибов, где строения все коричневого цвета и лишены окон; в водах тех мест в спокойные дни можно увидеть аллею хромых сфинксов, ведущую к огромному куполу ушедшего в глубь озера храма. А если взглянуть снова на север, то покажутся упокойные сады Зуры, града недостигнутых удовольствий, храмовые террасы Зака, два мыса, вытесанные из хрусталя и образующие залив Соны-Нил, шпили Талариона…

Пока она это говорила, мы подплывали все ближе, и мой взгляд скользил по морскому побережью, то и дело останавливаясь, ибо описываемые ею места странным образом увеличивались, становясь видными на большом расстоянии. Я очутился будто бы во сне и, надо признаться, был буквально ошеломлен этим необычным феноменом; лишь какая-то частица меня принимала все увиденное как нечто должное, давно забытое, а не только что познанное.

— …Дилат-Лин, — как бы про себя вспоминала она, — куда стекаются алчноокие торговцы в странных тюрбанах в поисках рабов и наживы, прибывая на черных галерах, смрад которых способно затмить лишь благоухание дерева таг. И расплачиваются они рубинами, и отплывают на мощных ударах весел невидимых гребцов. Обратим взоры на юго-запад, к Трану, окруженному катящимися алебастровыми стенами, — возносящиеся к небу замки его сияют белизной и златом, там, у реки Шай, а пристани сплошь из мрамора…

А вот, на брегах Церенейского Моря, лежит гранитостенный город Хланит. Его пристани — из дуба, а крыши домов остроконечны…

Пред нами благоухающие джунгли Кледа, — продолжала она. — Там затерянные дворцы из слоновой кости — прежняя обитель монархов из забытого королевства — спят бестревожным сном.

…А вверх по течению реки Укранос, впадающей в Церенейское Море, поднимаются яшмовые террасы Кирана, куда раз в год, в золотом паланкине, прибывает король Илек-Вада, чтоб вознести молитву речным божествам в семибашенном храме, сладко поющим, когда на храм падает лунный свет.

Мы медленно приближались, теперь уже проплывая над огромными землями — коричневыми, желтыми, зелеными…

— …Бахарна, в одиннадцати днях пути по морю от Дилат-Лина, есть наиважнейший портовый город, занявший остров Ориаб, врата в залив охраняемы великими маяками Тоном и Талом, молы все из порфира. А вот канал к озеру Йат — все, что осталось от рухнувшего города. И несет он воды свои по туннелю, запертому гранитными вратами. Люди, живущие на холмах, ездят на зебрах. К западу, средь пиков Трока, раскинулась долина Пнот. Там мерзкие дхоли, переродившиеся из гулей[3] за многие века беспрерывного пиршества, копошатся среди гор останков… Тот пик на юге есть Нгранек, всего за два дня можно доскакать до него от Бахарны на зебре, если найдется смельчак, не боящийся ночных мрачнецов. Тот же, кто осмелится взойти на склоны Нгранека, в конце концов очутится у огромного, вырезанного в скале лика с большими мочками и заостренными носом и подбородком. И нет счастья в очах его.

…И снова назад, в северные земли. Прекрасный Ултар расположился неподалеку от реки Шай, за огромным каменным мостом, в котором, когда строительство завершилось, целых тринадцать столетий назад, замуровали живьем человека. Это город, аккуратных домишек и булыжных мостовых, где бродят коты и кошки, и несть им числа, ибо благословенные правители давным-давно издали закон в нашу защиту. Добрая, милая деревенька, где усталый путник может найти свой последний приют и взращивать и любить кошек, множа их число, как и быть должно.

…А вот приземистые купола Урга, промежуточного пункта на пути к Инкваноку, столь часто посещаемому искателями оникса…

…Сам же Инкванок — ужаснейшее место вблизи пустыни Ленг. Дома его подобны дворцам с остроконечными куполами, минаретами и пирамидами, златоиспещренные их стены, черные от летописной вязи, разбрасывают во все стороны буйные пляшушие блики. Улицы вымощены ониксом, иногда звонит колокол громадный, вторят ему рожки, виолы и чарующие голоса. Высоко-высоко, на срединном холме, возведен во славу Древнейших огромный храм, окруженный семивратным садом с колоннами, фонтанами и прудами, в которых светящиеся рыбы гоняются друг за другом и где мерцают и резвятся отражения треног, что установлены на балконе храма. На самой верхушке плоского купола храма высится поднебесная башня, и когда в ней начинает звонить колокол, то жрецы в рясах с лицами, сокрытыми масками, проносят в ложи подземные дымящиеся кубки. На ближайшем холме вздымается дворец Сокрытого Правителя. Он проезжает сквозь бронзовые врата во влекомой яками колеснице. Стерегись прародителя шантакских птиц, обитающего под куполом храма того: задержи чуть свой взгляд — и он одолеет тебя кошмарами ночными. Избегай честного Инкванока. Ни одна кошка не может селиться в нем, ибо тени его несут яд нашему роду.

…А вот Саркоманд, сразу под плато Ленг. По покрытым солью ступеням путь лежит к его базальтовым стенам я докам, храмам и площадям, мимо бесконечных колонн улиц, к месту, где врата с летучими сфинксами открываются на центральную площадь и два окаменевших крылатых льва охраняют вершину лестницы, ведущей в Великую Бездну.

Мы спустились еще ниже, и я уже мог расслышал, звуки ветра, завывавшего меж мирами, а она все продолжала читать свой молебен географии Мира Грез:

— …По пути в Кадаф мы должны пересечь ужасную пустыню Ленг, где в огромном монастыре без окон, окруженном монолитами, обитает Верховный жрец Мира Грез, чье лицо спрятано под желтой шелковой маской. Это здание древнее самой истории, и стены его расписаны фресками, повествующими о судьбе Ленга: там изображены танцы нечеловеческих существ средь давно сгинувших городов, война с пурпурными пауками, приземление черных галер, пришедших с луны…

… И вот мы входим в сам Кадаф — чудовищных размеров город, состоящий изо льда и тайн, мы входим в столицу этой земли…

— И наконец мы возле честного Целефаиса в землях Ут-Наргай на брегах Церенейского моря.

Теперь мы плыли совсем низко, минуя увенчанный снежной шапкой пик.

— …Гора Аран, — молвила Дымка, и я разглядел на нижних склонах «чудные» деревья; а немного погодя на расстоянии проявились мраморные стены, минареты, бронзовые статуи. — Здесь в море впадает река Наракса. В некотором удалении лежат Танарийские пики. Бирюзовый храм, что вниз по улице Колонн, и есть то место, где великий жрец почитает Нат-Гортота. Вот так мы прибыли в место, куда меня призвали.

Мы медленно опустились на ярко горящий камень ониксовой мостовой. Снова нас окружили всевозможные звуки, шорохи, говор, создаваемые отнюдь не ветром, чье дуновение я ощущал. Серая Дымка соскочила с моей спины, легко приземлилась рядом, встряхнулась и огляделась по сторонам.

— Сюда ты приходишь в снах, пока дремлешь? — спросил я.

— Иногда, — ответила она. — А порой я оказываюсь в других местах. А ты?

— Мне кажется, что и я бывал здесь. Покружившись на месте, она секунду помедлила и неторопливо тронулась вперед. Я последовал за ней.

Мы шли довольно долго, но никто из торговцев, восседающих на верблюдах, или облаченных в увитые орхидеями одеяния жрецов не тронул нас.

— Здесь нет понятия времени, — заметила она.

— Не сомневаюсь.

Мимо проследовали матросы, идущие из окутанного розовой дымкой порта; солнечный свет отражался от мостовой, играл на минаретах. Ни одной собаки я поблизости не заметил, даже не почуял. Вдалеке показалось какое-то ослепительно сверкающее здание, к которому мы и направились.

— Дворец Семидесяти Наслаждений, вырезанный когда-то давным-давно из розового хрусталя, — пояснила она. — Отсюда Он и призвал меня.

Пока мы шли ко дворцу, мне начало казаться, что часть меня, обычно бодрствующая, теперь погрузилась в сон, а другая, которая обычно дремлет, наоборот проснулась. С такой внутренней переменой я без труда воспринимал все окружающие чудеса и на время отрешился от дневных переживаний и забот, свалившихся за последние несколько недель.

Хрустальный дворец высился над нами, мерцая подобно огромной глыбе розового льда, так что я старался не смотреть на него прямо, а пользоваться лишь боковым зрением. По мере нашего приближения все меньше народу встречалось по пути, солнце мягко светило с небес.

Когда мы вошли в пределы дворца, я заметил единственное живое существо во всей округе — небольшую серую тень, купающуюся в солнечных лучах на террасе перед дворцом: голова поднята, глаза внимательно разглядывают нас. Серая Дымка направилась прямо на террасу.

Тень оказалась очень старым котом, возлежащим на плите из черного оникса.

Приблизившись и распростершись на земле, Дымка обратилась к нему:

— Приветствую тебя, Высочайший Мурлыкающий.

— Серая Дымка, дочь моя, — ответил он, — здравствуй. Прошу тебя, поднимись.

Что она и сделала со словами:

— Мне показалось, будто я ощутила твое присутствие во время неистовства Древнейших. Благодарю тебя.

— Да. Я весь месяц за тобой наблюдаю, — подтвердил он. — И ты знаешь почему.

— Знаю.

Он повернул голову, его древние желтые глаза встретили мой взгляд. Я опустил морду — в знак уважения к его почтенному возрасту и еще потому, что Серая Дымка вела себя с ним как с персоной исключительной важности.

— Ты прибыла сюда в сопровождении пса.

— Снафф — мой друг, — ответила она. — Он вытащил меня из колодца, спас от молнии Древнейших.

— Да, я видел, он оттащил тебя в сторону, когда она ударила — как раз перед тем, как я решил вызвать тебя сюда. Он желанный гость здесь. Приветствую тебя, Снафф.

— Здравствуйте, сэр, — ответил я.

Не торопясь, старый кот поднялся на ноги, выгнул спину, потянулся и снова выпрямился.

— Времена настают крайне сложные, — промолвил он. — Вы создали необычный узор. Пойдем, пройдемся со мной, дочь моя, я хочу поделиться с тобой некоторыми соображениями относительно последнего дня. Ибо иные вещи представляются слишком незначительными взору Великих, и даже кошка может знать то, что неизвестно Древнейшим богам.

Дымка взглянула на меня, а поскольку лишь немногие умеют определять, когда я улыбаюсь, я кивнул головой.

Они пошли вокруг храма, а я подумал, наблюдает ли сейчас за нами из своего убежища, расположенного высоко в горах, некий древний волк, постоянно пребывающий настороже, неизменно повторяющий одно и то же: «Всегда будь начеку, Снафф, всегда». Даже сейчас у меня в ушах раздавалось его вечное ворчание, исходящее откуда-то из подсознания.

Я побродил по округе, поджидая возвращения Серой Дымки. Сложно было сказать, сколько они уже отсутствуют — в месте, где нет времени. Но, следовательно, они не должны пропасть надолго. Однако я оказался неправ.

Когда я увидел их, вынырнувших из-за угла дворца, то снова подивился, какой-такой странный каприз судьбы свел меня дружбой с открывающим. Который, к тому же, принадлежит к кошачьему племени.

Они приблизились, и я заметил, что Серая Дымка чем-то слегка озабочена, а если не озабочена, то уж озадачена точно. Это я понял по тому, как она подняла правую передою лапку и изучила коготки.

— Теперь сюда, — произнес старый кот, и по его взгляду я понял, что на сей раз приглашение относится и ко мне тоже.

Он провел нас по аллее, рядом с дворцом Семидесяти Наслаждений. По сторонам тянулись урны темно-коричневого, красно-коричневого и светло-синего цветов, инкрустированные искусно выполненными узорами из черненого серебра, ручки их были вырезаны из малахита, нефрита, порфира и хризоберилла. Здесь прятались забытые тайны храма. Пурпурные крысы разбегались, заслышав звук наших шагов. Крышка одной из урн задрожала, издав резкий звон, эхом отразившийся от стен из розового хрусталя.

— Сюда, — сказал кот, и мы прошли вслед за ним в затененную нишу, где обнаружилась дверь, ведущая внутрь храма. Рядом на хрустальной стене колыхалась несколько менее вещественная дверь: едва мы приблизились, как молочный свет внутри внезапно проявившегося на хрустале прямоугольника забурлил.

Когда мы остановились перед ней, кот повернулся ко мне.

— Поелику ты есть друг моего друга, — сказал он, — я подарю тебе знание. Спрашивай меня, что хочешь.

— Что день грядущий мне готовит?

Он мигнул.

— Кровь, — произнес он затем. — Моря и океаны ее вижу вокруг тебя. И ты потеряешь друга. А теперь проходите во врата.

Серая Дымка шагнула в прямоугольник и исчезла.

— Что ж, и на том спасибо, — сказал я.

— Carpe baculum![4] — прокричал он мне вслед, каким-то образом поняв, что я еще не успел начисто позабыть латынь, и, вероятно, посмеявшись по-своему, по-кошачьи, приказав мне на классическом языке принести палку.

Постепенно привыкаешь к вечным подколкам со стороны кошек насчет собачьей жизни, хотя, думаю, их глава от подобных глупостей мог бы и воздержаться. Но он же все-таки кот и, по-видимому, очень давно не видел собаки, поэтому не смог удержаться.

— Et cum spiritu tuo[5], — ответил я и шагнул в дверь.

— Benedicte[6], — донесся до меня далекий ответ.

Я снова повис в пространстве меж двух миров.

— Что там такое случилось? — окликнула меня Серая Дымка.

— Он на прощанье посмеялся над моей Вахтой.

— С чего бы это?

— Будь я проклят, если знаю. По его морде ничего нельзя прочитать, ты что, забыла?

Тут она внезапно нырнула в еще один прямоугольник. Очень странное зрелище представляла она — колеблющаяся, плоская картинка кошки. Затем Дымка превратилась в горизонтальную линию, концы черточки сошлись друг с другом, и все исчезло. Когда наступила моя очередь, дело оказалось куда проще. Я очутился рядом с ней на вершине Собачьего Гнездовища прямо перед каменной плитой, которая снова стала серым камнем с несколькими царапинками на нем. Солнце зависло далеко на западе, гроза уже кончилась.

Я огляделся по сторонам. Никто, вроде, за нами не шпионил.

— До заката время еще есть, так что мы успеем проверить место, которое ты вычислил, — предложила Дымка.

— Нет, оставим это до завтра. Я и так подзадержался, мне надо дом обходить.

— Хорошо.

Мы побежали домой. Я вспомнил о даре старого кота, но завтра будет завтра.

— Моим снам недостает пышности Целефаиса, — заметил я.

— А какие они?

— Я возвращаюсь в первобытный лес, где обитает старый волк по имени Ворчун. Он учит меня всему.

— Если там водятся зуги, — сказала она, — значит, мы пролетали над твоим лесом. Он к западу от реки Шай. Сразу под Вратами Глубоких Дрем.

— Может быть, — пробормотал я, сразу подумав о маленьких коричневых существах, которые жили на дубах, питались древесными грибами и бесследно исчезали, едва завидев людей. Ворчун частенько насмехался над ними, — впрочем, это его обычное расположение духа.

На западе багрянели облака, а наши лапы насквозь пропитались влагой, оставшейся на траве после грозы.

Кровь, моря и океаны крови. Возможно, стоит воспользоваться намеком.

Этой ночью мы с Ворчуном станем бесцельно бродить по лесам, пока не подеремся, и в очередной раз я буду бит.

23 ОКТЯБРЯ.

С утра я снова взялся за работу: проверил Тварей, а затем обследовал все снаружи. Прямо перед нашей парадной дверью лежало черное перышко. Оно могло принадлежать Ночному Шороху. А могло случиться, что открывающие подбросили его, снабдив каким-нибудь мерзким заклинанием. А может, оно случайно залетело. Я отнес находку за дорогу, в поле, и помочился на нее.

Серая Дымка опять куда-то исчезла, поэтому я направился к дому Ларри. Он впустил меня, и я рассказал ему обо всем, что случилось с тех пор, как мы в последний раз виделись.

— Надо будет проверить тот склон, — сказал он. — Может, там раньше стояла часовня.

— Верно. Сходим прямо сейчас?

— Давай.

Пока он искал пальто, я рассматривал его растения. Некоторые экземпляры выглядели довольно-таки экзотично. Я не стал рассказывать ему о Линде Эндерби, поскольку в нашем разговоре он вскользь упомянул, что они беседовали о ботанике, и только. Может, Великий Сыщик и вправду увлекается цветами?

Он вернулся уже в пальто, и мы пустились в дорогу. Когда мы очутились в открытом поле, небо заволокло облаками, задул сильный ветер. Спустя немного времени мы наткнулись на огромные бесформенные следы, уводящие к скрытой пеленой бури ферме Дорогого Доктора. Я принюхался — пахло Смертью.

— Здоровяк снова выходил, — заметил я.

— Я туда так и не дошел, а надо бы познакомиться, — ответил Ларри. — Я даже начинаю подумывать, не тот ли это весьма знаменитый ученый, с которым мне доводилось встречаться? Может, это он продолжает свои исследования?

Дальше развивать мысль он не стал — мы вышли к дереву, в стволе которого глубоко увяз арбалетный болт.

— Что ты думаешь о викарии Робертсе? — спросил я тогда.

— Очень честолюбивый человек. Совсем не удивлюсь, если узнаю, что он поставил себе целью в одиночку добраться до конца и быть единственным, кто откроет Врата.

— А Линетт тут при чем? Ты же сам прекрасно знаешь, что принесение в жертву человека вовсе не так уж важно. Ну, может, что-то вроде смазки.

— Я думал о ней, — промолвил он. — По пути назад мы завернем к дому викария, покажешь мне ее комнату.

— Я и сам не знаю, где она. Но попрошу Серую Дымку сводить меня туда. А потом покажу тебе.

— Сделай это, пожалуйста.

Наконец мы подошли к склону невысокого холма, к месту, где, согласно моим расчетам, должен был располагаться центр.

— Ну что, это здесь? — уточнил он.

— Да, примерно. Плюс-минус. В отличие от остальных, я как правило, работаю не по карте.

Мы прошлись вдоль холма.

— Склон как склон, — наконец подвел он итог. — Ничего необычного, если только те деревья не остатки священной рощи.

— Они совсем молоденькие. По-моему, они выросли здесь лишь недавно.

— Да. И мне тоже так кажется. Но меня не покидает ощущение, будто в своих подсчетах ты что-то упустил. В этот вариант я вхожу?

— Да.

— Мы это уже обсуждали. А что если без меня? Куда тогда уйдет центр?

— На другую сторону холма и дальше на юго-восток. Ходьбы как от твоего дома до дороги перед хижиной Оуэна.

— Давай посмотрим.

Мы взобрались на холм, спустились по противоположному склону и повернули на юго-восток.

В конце концов мы вышли к какому-то болоту, где я и остановился.

— Вон там, — сказал я. — Еще шагов пятьдесят-шестьдесят. Не думаю, что нам стоит лезть в эту грязь, если и отсюда все видно. Тот же самый вариант.

— Да. Малопривлекательное зрелище. — Он некоторое время обозревал округу. — Тогда, — наконец промолвил он, — ты, наверное, кого-то упустил.

— Таинственный игрок? — спросил я. — Ты считаешь, что кто-то все это время прячется от нас?

— Похоже. А что, раньше такого не бывало?

Я поворошил в памяти, припоминая подробности Игр, в которых довелось участвовать.

— Случалось, — ответил я. — Но остальные обязательно вычисляли его.

— А откуда им было знать о его существовании?

— Оттуда, — сказал я. — Концы с концами не сходятся.

— Ну и?…

— Игра зашла слишком далеко. До сих пор никому не удавалось скрываться так долго. Обычно к этому времени уже все друг друга знают — осталась какая-то неделя.

— В случаях, когда кто-то прячется, каким образом вы раскрываете его?

— Как правило, все становится ясно к моменту «смерти» луны. Если же и после этого дня что-то не ладится, вывод один: существует еще какой-то игрок, тогда при помощи всякого рода гаданий вычисляют либо его самого, либо место, где он скрывается.

Может, и сейчас стоит попробовать то же самое, как ты считаешь?

— Да. Ты прав. Конечно, у меня несколько иной профиль. Хотя о подобных процессах мне кое-что известно, я в первую очередь сторож и занимаюсь расчетами. Но могу попросить кого-нибудь.

— Кого именно?

— Пока не знаю. Сначала я должен выяснить, кто это умеет, а затем найти способ договориться с ним таким образом, чтобы потом мне сообщили результат. После чего, естественно, поделюсь информацией с тобой.

— А если окажется, что этого человека ты терпеть не можешь?

— Не имеет значения. Даже когда направо и налево мрут люди, существуют определенные правила поведения. И если ты не будешь им следовать, то долго не протянешь. Кроме того, я могу располагать чем-то, что требуется этому человеку, — например, помимо расчета центра я умею делать и другие расчеты.

— И какие же?

— О, расчеты места, где находится тело. Где растет какая-то важная травка. Где можно раздобыть особый ингредиент.

— В самом деле? Никогда не слышал, что такое возможно. И как это, очень сложно?

— Когда сложно, когда не очень.

Мы развернулись и не спеша направились в обратную сторону.

— Ну, к примеру, трудно рассчитать, где лежит тело? — спросил он, пока мы поднимались на холм.

— На самом деле это довольно легко.

— Так, может быть, ты попробуешь вычислить, где сейчас тот полицейский, которого мы скинули в реку?

— Нет, как раз вот это будет весьма неблагодарным дельцем — слишком много переменных вовлечено. Если же ты просто потерял труп или знаешь, что кто-то умер, но не знаешь где, — это совсем несложно.

— Очень смахивает на обыкновенное предсказание, — сделал вывод Ларри.

— А когда ты говорил о «предчувствиях», мол, знаешь, что вот-вот должно что-то произойти, и где, и кто при этом будет присутствовать, — разве это не предсказание?

— Нет. Мне кажется, это, скорее, какое-то подсознательное умение обрабатывать статистические данные, берущее начало в знании человеческих поступков.

— Ну, а я большей частью рассчитываю все в открытую, тогда как ты делаешь это подсознательно. Ты совершаешь те же самые расчеты, только интуитивно.

— А то, как ты находишь тела? Слишком уж это отдает ворожбой.

— Так кажется только тем, кто не знаком с этим делом. Кроме того, ты совсем недавно имел честь убедиться, что происходит с моими расчетами, если я вдруг упускаю какой-нибудь важный фактор. Вряд ли это можно назвать даром предвидения.

— Предположим, я сказал тебе, что все утро меня преследует ощущение, будто один из игроков умер?

— Нет, боюсь, это выше моих сил. Мне надо знать, кто и при каких обстоятельствах — хоть что-нибудь. Я имею дело с фактами и вероятностными факторами, а не гадаю на картах. Кстати, ты это серьезно насчет своего ощущения?

— Да, настоящее предчувствие.

— То же самое ты почувствовал, когда прикололи Графа?

— Нет, тогда я ничего не ощутил. Правда, скажем так, я несколько сомневаюсь в том, что его можно отнести к живым созданиям.

— Словами играем, — усмехнулся я, и он, уловив мою насмешку, улыбнулся в ответ. Что ж, начинаем узнавать друг друга.

— Не хочешь показать мне Собачье Гнездовище? Признаюсь, ты заинтриговал меня.

— Пойдем, — сказал я, и вскоре мы уже подходили к холму с нагромождениями плит.

Поднявшись на холм, мы немного покружили на вершине, и я продемонстрировал ему камень, через который нас с Дымкой утянуло в мир Грез. Выбитые на камне письмена снова превратились в едва различимые царапинки. Он даже разглядеть их толком не смог.

— Хороший вид открывается отсюда, — заключил Ларри, поворачиваясь и окидывая взглядом раскинувшиеся перед нами просторы. — А, вон тот старый особняк. Интересно, прижились ли у миссис Эндерби саженцы, что я ей подарил?

Это был мой шанс. Думаю, я мог бы ухватиться за упоминание о ней и под этим предлогом выложить Ларри всю историю целиком, начиная с Сохо, Но, по крайней мере, теперь я хоть понял, что удерживает меня. Он напомнил мне одного знакомого — Рокко. Рокко был огромным вислоухим псом, вечно радующимся чему-то, счастливым, постоянно пускающим слюни и ведущим себя так, будто жизнь вся пронизана исключительно высшими материями и все вокруг благородны и чисты. Некоторых эта его позиция очень раздражала. Слишком уж недалеким он был. Как-то раз на улице я окликнул его, и он кинулся ко мне через дорогу, не глядя по сторонам, одолеваемый своими щенячьими радостями. И угодил прямо под телегу. Я бросился к нему, и будь я проклят, если он по-прежнему не засветился от счастья, увидев меня в последние минуты жизни. Если б я держал пасть закрытой, то, может быть, он бы радовался жизни до сих пор. А получилось… В общем-то, Ларри не был так глуп, как Рокко, но грешил подобной же склонностью к «здоровому» энтузиазму. Он уже давно мучился проблемой постоянных обращений в волка, и вот сейчас, вроде бы, нашел путь к ее разрешению, а Великий Сыщик в своем маскараде ободрил и вдохновил его. Ну, а так как Ларри умел держать рот на замке, то я вспомнил Рокко и подумал: да и черт с ним. Потом.

Мы спустились с холма. На обратном пути я дал ему волю и позволил беспрепятственно рассуждать о тропических растениях, растениях умеренной зоны и арктических областей, об их дневных и ночных циклах, о лечении травами, восходящем аж к заре времен. Когда мы приблизились к дому Растова, на глаза мне попалась на редкость подозрительная веревка, свешивающаяся с ветви дерева и раскачивающаяся на ветру. Присмотревшись, я понял, что это не кто иной, как Ползец, и он настойчиво подает мне какие-то сигналы.

Ускорив шаг, я подбежал к левой обочине.

— Снафф! Я искал тебя! — крикнул Ползец. — Он все-таки сделал это! Все-таки сделал!

— Сделал что?

— Покончил с собой. Я вышел поискать себе пропитания, а вернулся — он висит. Я знал, что он в депрессии. Я же говорил тебе!

— Когда ты его обнаружил?

— Час назад, — ответил он. — И сразу отправился искать тебя.

— Когда ты уполз из дома?

— На рассвете.

— С ним было все в порядке?

— Да. Он уже спал. А всю ночь перед этим пил.

— Ты уверен, что он действительно покончил с собой?

— На столе рядом стояла бутылка.

— Это еще ничего не значит, он пил беспробудно.

Заметив, что я разговорился с Ползецом, Ларри остановился, поджидая. Я извинился перед змеем и ввел Ларри в курс дела.

— Похоже, твои предчувствия оправдались. Но здесь мои расчеты оказались бы бессильны. — И тут у меня в голове мелькнула идея. — Икона, — сказал я. — Она на месте?

— Ее нигде не было видно, — ответил Ползец, — Впрочем, как всегда: он достает ее только по особым случаям.

— А ты проверил место, где он обычно хранит ее?

— Я не могу. Для этого нужны руки. Под его кроватью есть потайная доска, она плотно примыкает к остальным и ничем не отличается, но любой, у кого есть пальцы, может приподнять ее. Под ней пустое пространство. Он хранит икону там завернутой в красный шелковый платок.

— Я попрошу Ларри поднять доску, — сказал я. — Двери заперты?

— Не знаю. Попробуйте. Как правило, он запирается. Но даже если так, то есть еще щелочка в окне, сквозь которую я выбираюсь наружу. Вы можете приподнять раму и пролезть внутрь.

Мы повернули к дому. Ползец соскользнул с дерева и потек за нами следом.

Наружная дверь была чуть приоткрыта. Мы вошли и подождали змея.

— Куда теперь? — спросил я.

— Прямо, в дверь.

Мы очутились в комнате, которую я видел и раньше, в прошлый раз, когда заходил за Ползецом. А прямо посреди нее, на веревке, перекинутой через балку, висел Растов — пряди нечесаных черных волос падали на бледное лицо, торчала растрепанная борода, темные глаза вылезли из орбит, из левого уголка рта на бороду стекала полоска крови, теперь высохшая и своим видом напоминающая бурый страшный шрам. Лицо его побагровело и раздулось.

Рядом лежал перевернутый стул.

Несколько мгновений мы изучали останки Растова, мне же вспомнились предсказания старого кота. Не эту ли кровь он имел в виду?

— Где спальня?

— В задней половине дома, — прошипел Ползец,

— Пойдем, Ларри, — сказал я. — Поможешь нам, поднимешь одну доску.

В спальне царил кавардак: на полу валялись пустые бутылки, кровать была разобрана, от простыней несло заскорузлым человечьим потом.

— Там, под кроватью, одна доска не прибита, — обратился я к Ларри. И повернулся к Ползецу: — Какая именно?

Змей скользнул под кровать и затормозил на третьей от стены доске.

— Эта.

— Та, на которую показывает Ползец, — объяснил я Ларри. — Пожалуйста, подними ее.

Ларри опустился на колени и подцепил край доски ногтями. Та легко подалась, и он осторожно приподнял ее.

Ползец заглянул внутрь. Я заглянул внутрь. Ларри заглянул внутрь. Красный платок все еще лежал там, но никакой дощечки три на девять дюймов со странным рисунком на ней не было и в помине.

— Пусто, — прокомментировал Ползец, — Она, наверно, там, в комнате, где-нибудь возле него. Мы, должно быть, просмотрели ее.

Ларри опустил доску на место, и мы вернулись в комнату, где висел Растов. Все тщательно обыскали, но икона словно испарилась.

— Мне почему-то кажется, что он не покончил с собой, — поделился сомнениями я. — Кто-то помог ему, воспользовавшись тем, что он был пьян или с похмелья. А потом обставил дело так, будто Растов сам повесился.

— Он был довольно сильным человеком, — подтвердил Ползец. — Но если сегодня утром первым делом он снова приложился к бутылке, то вряд ли был в состоянии защитить себя.

Я доложил о наших размышлениях Ларри, и тот согласно кивнул.

— А в доме такой беспорядок, что нельзя точно утверждать, была здесь борьба или не было, — добавил он.

Хотя, если уж на то пошло, убийца, сделав свое дело, мог расставить мебель по местам. Я должен сообщить об этом констеблю. Скажу, что просто проходил мимо, увидел открытую дверь и зашел. По крайней мере, я действительно несколько раз заглядывал к Растову. Нельзя сказать, что мы вообще не были знакомы. Да и откуда констеблю это знать?

— Да, думаю, это лучший выход из положения, — согласился я. А потом, снова оглядев труп, добавил: — И по одежде ничего нельзя определить. Похоже, он спал в ней, да и не раз.

Мы вернулись в переднюю.

— Что ты теперь будешь делать, Ползец? — спросил я. — Хочешь, переезжай к нам с Джеком. Так проще будет: как-никак, и ты, и мы — закрывающие.

— Нет, спасибо, — прошипел он в ответ. — Довольно с меня всяких Игр. Он был хорошим человеком. Он заботился обо мне. Ему были не безразличны человеческие судьбы, судьбы мира. Ну, как это называется у людей — сострадание! У него слишком сильно было развито чувство сострадания. Думаю, потому-то он столько и пил. Он внутри себя переживал страдания других людей. Нет, с Игрой покончено. Поползу-ка я обратно в леса. Мне известно несколько норок, в которых обитают мыши. А теперь, прошу вас, оставьте меня, я хочу побыть один. Надеюсь, еще увидимся, Снафф.

— Как скажешь, Ползец, — кивнул я. — Если зимой придется худо, ты знаешь, где найти нас.

— Да, спасибо. Прощайте.

— Удачи тебе.

Мы с Ларри зашагали обратно к дороге.

— Что ж, мне туда, — сказал он, поворачивая направо.

— А мне — сюда.

И я свернул налево.

— Продолжение следует, значит, до встречи, — сказал он.

— Да.

Я побежал домой. «И ты потеряешь друга», — добавил тогда старый кот. Эта фраза совсем вылетела у меня из головы.

Джека дома не было, и я быстренько пробежался по комнатам, убеждаясь, что за время моего отсутствия ничего не изменилось. Выйдя затем на улицу, я взял след Джека и проследил его до самого дома Сумасшедшей Джилл.

Со стены за мной наблюдала Серая Дымка.

— Привет, Снафф.

— Привет, Дымка. Джек у вас?

— Да, он сейчас обедает вместе с хозяйкой. У него кончилась провизия, и она решила покормить его перед отъездом.

— Отъездом? — удивился я. — И куда мы собрались?

— В город, за продуктами.

— Да, он и в самом деле что-то такое упоминал — у нас, вроде, вышли все запасы, и надо, мол, съездить на рынок.

— Именно. Он послал за каретой. Она прибудет за нами примерно через час. Жду не дождусь, уже соскучилась по городу.

— И ты едешь?

— Мы едем все вместе. Хозяйке тоже кое-что потребовалось.

— Может, нам лучше остаться, присмотреть за домами?

— У хозяйки есть отличный заградительный заговор, время действия — как раз один день. Она поделится с вами. А заодно с его помощью можно будет узнать, кто пытался проникнуть в дом во время вашего отсутствия. Насколько я поняла, отчасти мы едем в город, чтобы проверить, не попробует ли кто-нибудь воспользоваться предоставившейся возможностью. Проезжающую карету увидят все. А по возвращении мы узнаем, кто же наши самые заклятые враги.

— Если не ошибаюсь, решение было принято совсем недавно?

— Утром, тебя просто не было.

— Да, может, самое время, — задумчиво проговорил я, — до действа осталась какая-то неделя, а столько всего происходит…

— О? — Она поднялась, потянулась и спрыгнула со стены. — Что-нибудь новенькое?

— Пойдем пройдемся, — предложил я.

— Куда?

— Навестим викария. Ты сказала, что в нашем распоряжении есть час.

— Хорошо.

Мы выбежали со двора и направились на юг.

— Да, — кивнул я наконец. — Мы потеряли чокнутого монаха.

И я изложил все случившееся сегодня утром.

— Ты считаешь, это дело рук викария? — спросила она.

— Скорее всего. Он наиболее агрессивный изо всех игроков. Но вовсе не поэтому я хочу навестить его. Надо выяснить, где находится комната, в которой он держит Линетт.

— Да, конечно, — согласилась она. — Если сейчас в его распоряжении находятся перстень Графа, икона Альхазреда да еще и пятигранная чаша, за эту неделю он может основательно подпортить нам настроение. Ты сказал, что они в каком-то смысле увеличивают его отвагу, и мне показалось, будто ты имел в виду саму церемонию, но он уже сейчас способен причинить немало вреда. Я спрашивала у хозяйки.

— В каком-то смысле да.

— Но ты ведешь себя так, словно это неважно.

— Я действительно считаю, что это не так уж и важно. Он был бы просто дураком, если б решил воспользоваться атрибутами таким образом — здесь ему придется полагаться только на собственные возможности и силы. Атрибуты имеют свойство давать отдачу, если их использовать в неположенный срок. Если только викарий не настоящий мастер, в чем я сильно сомневаюсь, он больше навредит себе, чем кому бы то ни было.

— С чего ты это взял? Может, он действительно мастер?

— Сомневаюсь, чтобы мастер, обладающий силой, стал бегать по округе с арбалетом, стрелять летучих мышей и замышлять человеческое жертвоприношение, когда это абсолютно не нужно — так, на всякий случай. Он не уверен в себе. Настоящий мастер старается не растрачиваться по мелочам и предпочитает не пользоваться искусственными методами наращивания сил.

— Ты меня убедил, Снафф. А что, если он чересчур сомневается в себе? Вдруг ему все равно вздумается опробовать на нас силу атрибутов — расчистить поле деятельности и заодно облегчить для себя заключительную стадию Игры?

— Если он настолько глуп, то и получит по голове.

— Но не забывай, ведь на кого-то он направит свой удар. И целью он может избрать вас.

— Я придерживаюсь принципа: тебе ничто не грозит, пока твоя душа чиста.

— Приму на заметку.

Когда мы достигли дома викария, Дымка обежала его и остановилась у задней стены здания.

— Вон там, — показала она, кивая на окно прямо у нас над головами. — Там комната Линетт.

— Мне не приходилось встречаться с ней, — сказал я.

— Как сказала Текила, девочка вот уже несколько недель сидит взаперти.

— Интересно, и надежны ее запоры?

— Насколько мне известно, сбежать ей не удалось. И я же рассказывала тебе: она прикована к кровати цепью.

— Толстой?

— Трудно сказать. Хочешь, чтобы я вскарабкалась туда и проверила еще раз?

— Да, наверное. Я вот думаю, викарий сейчас дома?

— Мы можем заглянуть в конюшню, посмотреть, там ли его лошадь.

— Давай.

Мы прокрались к небольшой конюшне и нырнули внутрь. Там было всего два стойла, и оба пустовали.

— Уехал по делам, — заключила Дымка.

— Что вам здесь нужно? — донесся чей-то голос с балок.

Задрав голову, я смерил взглядом ворону-альбиноса.

— Привет, Текила, — сказала Серая Дымка. — Так, проходили мимо, дай, думаем, зайдем, проверим, слышала ли ты уже о Растове.

Последовало секундное молчание, а вслед за тем:

— И что же Растов?

— Он мертв, — сообщила Серая Дымка. — Повесился.

— А змей?

— Уполз обратно в леса.

— Чудесно. Никогда не любила змей. Они нападают на гнезда, воруют яйца.

— А у тебя какие новости?

— Знаю только, что здоровяк снова объявлялся. В доме разразился шумный спор, он на какое-то время ушел в сарай и сидел там, забившись в угол. За ним пришел Дорогой Доктор, и они опять заспорили. И тогда здоровяк убежал в ночь. Хотя потом снова вернулся.

— Интересно. О чем же они там спорили?

— Не знаю.

— Ну, ладно, мы пойдем. Пока.

— Ага.

Мы вышли из конюшни и снова остановились у дома викария. Серая Дымка обернулась.

— С той балки ей нас не видать, — сказала она. — Ну что, я полезла?

— Погоди, — остановил ее я. — Хочу попробовать один фокус, которому научился у Ларри.

Я приблизился к двери черного хода и оглянулся на конюшню. Белое пятно в поле зрения не объявлялось.

Поднявшись на задние лапы, сначала я оперся на дверь, чтобы сохранить равновесие, постоял так чуть, а затем, обхватив обеими передними лапами ручку двери, надавал на нее. И одновременно развернулся всем телом. Чтобы приноровиться, мне пришлось повторить то же самое трижды. На третий раз ручка подалась и повернулась достаточно, чтобы до слуха донесся едва слышный щелчок. Под моим весом дверь бесшумно провалилась внутрь. Я привел тело в нормальное положение и ступил в дом.

— Хороший фокус, — похвалила Дымка, идя шаг в шаг за мной. — Заклятий никаких не чувствуешь?

— Нет.

Плечом я прикрыл дверь, но не плотно. Так, чтобы потом ее можно было быстро открыть лапой, если придется отступать.

— Что теперь? — спросила она.

— Давай найдем лестницу. Хотелось бы выяснить, насколько прочны оковы девочки.

По пути мы остановились у кабинета, и Дымка показала мне чашу и череп в ней. Чаша, естественно, была самой что ни на есть настоящей. Я не раз созерцал ее в прошлом. Однако ни икона, ни перстень напоказ выставлены не были, а демонстрировать свои навыки взломщика на ящиках стола мне что-то не хотелось. Мы вернулись к поискам лестницы.

Лестницу мы обнаружили на западной стороне дома и поднялись по ней наверх. Серая Дымка провела меня к комнате Линетт. Дверь была закрыта, но это вовсе не означало, что она заперта на ключ, девочку-то держала цепь.

Я снова пустил в ход трюк с дверной ручкой, и на этот раз он сработал при первой же попытке. Надо будет еще чему-нибудь научиться у Ларри.

При виде нас глаза Линетт широко раскрылись.

— Ой, — только и смогла вымолвить она.

— Я пойду потрусь об нее и дам приласкать себя, — сказала Серая Дымка. — Людям это очень нравится. А ты пока займись цепью.

Вообще-то, меня больше интересовали замки. Но только я принялся за дело, как услышал далекий стук копыт. Судя по всему, лошадь гнали во весь опор.

— Ой-ой, — проговорила Дымка в паузах между довольным мурлыканьем, тогда как девочка гладила ее и расписывала ее достоинства. — Текила, должно быть, видела, как мы вошли, поэтому полетела и подняла тревогу.

Я быстренько закруглился с осмотром. Цепь оказалась достаточно надежной, чтобы делать свое дело, и к кровати она была прикована внушительным замком. Замок, качающийся на ножке Линетт, размером был поменьше, но все равно с налету его не взять.

— Все, я узнал, что нужно, — сказал я.

Звук копыт приблизился к дому, обогнул угол, и до меня донеслось тяжелое дыхание лошади.

— Сваливаем отсюда! — крикнула Серая Дымка, спрыгивая на пол и устремляясь к лестнице.

Всадник как раз спешивался, пока мы скатывались на первый этаж. Секунду-две спустя я услышал, как хлопнула дверь черного хода.

— Неудача, — констатировала Дымка. — Я займусь викарием.

— Да черт с ним! Я разобью окно в кабинете!

Я уже завернул за угол, когда с другой стороны коридора появился отвратительный маленький человечек с хлыстом в руке. Он надвигался прямо на меня. Мне пришлось притормозить, чтобы увильнуть в кабинет, но хлыст все-таки успел перепоясать мне спину. Однако, прежде чем викарий успел замахнуться во второй раз, прямо ему в лицо, выпустив когти, метнулась Серая Дымка.

Позади раздался истошный вопль, я пронесся через комнату и, закрыв глаза, сиганул в окно. Я вынес собой все, что было можно, дождь осколков сопровождал меня до самой земли. Приземлившись, я развернулся и поискал глазами Дымку.

Ее нигде не было видно, но изнутри донесся отчаянный «мяв». Два прыжка — и я снова в кабинете. Викарий держал ее за задние лапы и вовсю обрабатывал хлыстом. Когда плеть соприкоснулась с ее шкурой, Дымка снова заорала, но он уже выпустил ее, так как моего возвращения он явно не ожидал. Приникнув к полу, я медленно подкрадывался к нему, уши — прижаты, а в горле перекатывался угрожающий рык, точь-в-точь как в последний раз, когда мы боролись с Ворчуном.

Викарий взмахнул хлыстом, но я проскочил прямо под ним. Если Дымка погибла, жить ему оставалось считанные секунды. Но я услышал ее мяуканье сзади:

— Я ушла!

Я всем телом врезался викарию в грудь, сбив его с ног.

Челюсти мои были наготове, и целился я в горло. Вовремя поняв, что она благополучно скрылась, я немного повернул голову и впился ему зубами в правое ухо, хрящ громко треснул. Я соскочил с него, одним прыжком миновал кабинет и вслед за Дымкой очутился во дворе церквушки. Из дома неслись вопли викария.

— Хочешь, прыгай ко мне на спину! — крикнул я ей.

— Нет! Бежим!

И всю дорогу домой мы мчались, как проклятые. Когда мы лежали перед ее домом, — я все никак не мог отдышаться, она же вылизывала шкурку, — я сказал:

— Прости, Дымка, что втравил тебя в эту авантюру.

— Я знала, на что иду, — ответила она. — Что ты там сотворил с ним, когда убегал?

— Покромсал его ухо в лохмотья.

— Зачем?

— Он ударил тебя.

— Мне и раньше доставалось, бывало и хуже.

— Это не оправдание.

— Ты обзавелся смертельным врагом.

— Дурак он и есть дурак.

— Дурак может использовать против тебя атрибуты. Или еще как-нибудь отомстить.

Я глубоко вздохнул. По нашим телам скользнула тень какой-то птицы. Посмотрев наверх, я вовсе не удивился, обнаружив, что над нами кружит Текила.

Я перекусил, быстро навел порядок дома, а к тому времени и карета уже подоспела. Мы загрузились и покатили в сторону города. Я примостился у окна, Серая Дымка свернулась клубочком на сиденье прямо передо мной. Хозяин с хозяйкой расположились у другого окна, друг напротив друга, и о чем-то болтали. Я заработал лишь пару царапин, порезавшись осколками стекла, у Дымки же по правому боку вздулся рубец от удара хлыстом. Не могу сказать, что душа моя была чиста, когда я думал о викарии.

Я наблюдал за небом. Не успели мы проехать и мили, как над нами снова мелькнула Текила. Она покружилась над каретой, а затем спустилась пониже, заглядывая в окошко. После чего исчезла. Я не стал будить Серую Дымку — все происшедшее было слишком незначительным.

Небо затянуло облаками, в бок кареты время от времени ударяли порывы ветра. Мы миновали цыганский табор — лишь изредка меж телегами мелькали люди, музыкой и не пахло. Я прислушался к стуку копыт, задумался о выбоинах на дороге и о том, что кучер умышленно налегает на кнут, чтобы побыстрей закончить долгий рабочий день. И от души порадовался, что я не лошадь.

Вскоре мы переехали через мост. Я проводил взглядом грязные воды реки и подумал, где сейчас носит тело нашего полисмена. Интересно, была ли у него семья?

Мы проследовали по Флит-стрит к Стрэнду, а затем свернули к Уайтхоллу. Над нами вновь замелькала белая ворона. По пути мы несколько раз останавливались, чтобы подкупить кое-чего. Когда мы в последний раз высадились у Вестминстера, где в полночь всегда полно гуляк, Джек обратился ко мне:

— Давайте встретимся здесь часа через полтора. Нам надо сделать несколько очень личных покупок.

Я не возражал, так как мне нравилось бродить по городским переулочкам. Серая Дымна повела меня к извозчичьему двору, показать, где ее когда-то подвесили за хвост.

Около часа мы бродили по улицам, принюхивались ко всевозможным запахам, наблюдали за прохожими. Но затем, когда мы свернули в один переулочек, чтобы срезать угол, я вдруг почувствовал, что творится неладное. А буквально за секунду до этого из дверного проема прямо перед нами выступила плотненькая фигурка викария, голова его была перемотана бинтами, на месте правого уха торчала бесформенная шишка. На плече восседала Текила, белый цвет ее перьев настолько сливался с бинтами, что создавалось впечатление, будто у викария внезапно отросла вторая голова. Ворона, должно быть, следила за нами и сообщала о наших передвижениях викарию. Я обнажил клыки и двинулся вперед. Позади раздался подозрительный топот. Двое мужчин с дубинками выпрыгнули из подворотни и быстро приближались, размахивая своими орудиями. Я попытался было развернуться и броситься на них, но поздно. До ушей донесся торжествующий хохот викария, и мне на голову обрушился страшной силы удар. Последнее, что я успел увидеть, — это Серая Дымка, убегающая прочь по переулку.

Очнулся я в грязной клетке; ноздри, глотку, легкие наполняла тошнотворная вонь. Я понял, что меня усыпили хлороформом. Голова раскалывалась от боли, спина мучительно ныла. Я сделал несколько глубоких вдохов-выдохов, чтобы немного прочистить дыхательный аппарат. Со всех сторон раздавались стоны, рычание, жалобное мяуканье и тихие, резкие, страдальческие всхлипы. Когда ко мне вновь вернулось обоняние, в нос ударили многочисленные запахи собак и кошек всех пород и мастей. Я поднял голову, осмотрелся, и сразу пожалел об этом.

Клетки вокруг были забиты увечными животными: собаки и кошки без хвостов и с ампутированными лапами, слепой щенок со срезанными ушами, кошка, у которой отсутствовала почти половина шкуры, постоянно мяукающая, — когда она зализывала раны, взгляду открывалась освежеванная плоть. Что это за сумасшедший дом? Я быстренько проверил, все ли на месте у меня.

Посреди комнаты был водружен операционный стол, рядом с которым лежал огромный поднос со всяческими инструментами. На крюках, сразу у двери, висели медицинские халаты, когда-то бывшие снежно-белыми, теперь же их украшали весьма подозрительные разводы.

Голова немного прояснилась, ко мне вернулась память, и тут я понял, что случилось. Викарий сдал меня вивисекторам. По крайней мере, Дымка спаслась. Это уже кое-что.

Я изучил дверцу клетки. Задвижка была достаточно элементарной, но проволока, обтягивающая клетку, не давала добраться до нее. А саму проволоку не взять ни когтем, ни клыком — слишком толстая. Что бы в этом случае посоветовал Ворчун? В первобытных лесах все было куда проще.

Первое, что мне пришло на ум, — это прикинуться смертельно усталым, когда они придут за мной, а потом, когда дверца отворится, прыгнуть и вцепиться в горло. Но у меня было предчувствие, что я окажусь не первым, кто попробует провернуть подобный трюк, и где сейчас мои предшественники? Однако не могу же я просто лежать и ждать, когда мое тело послужит вящей славе медицины. В итоге я решил остановиться на этом плане, если только не придумаю что-нибудь поумнее.

Естественно, когда они пришли за мной, то были ко всему готовы. За свою жизнь они навидались немало клыков и научились избегать их. Их было трое, и у двоих на руках были натянуты толстые войлочные рукавицы длиной по локоть. Так что когда я вскочил на ноги и, разинув пасть, устремился на них, мне просто сунули в глотку войлочную рукавицу, одновременно схватили за ноги и держали, пока кто-то выворачивал мне ухо. Они действовали весьма умело, и меньше чем через минуту я был намертво прикручен к операционному столу. Лишь мелькнула запоздалая мысль: интересно, сколько времени я валялся без сознания, раз мои пленители успели столь основательно подготовиться?

Переговариваясь друг с другом, они начали приготовления к своему кровавому дельцу. Я прислушался.

— Странно, чего это ему выкладывать такие деньжищи за псину какую-то? — сказал тот, который выкручивал мне ухо.

— Да, довольно необычное требование, и здесь придется поработать, — кивнул мужчина, раскладывающий инструменты ровными блестящими рядами. — Принеси-ка чистые ведра для органов. Он особо настаивал, чтобы, пока мы будем резать пса, в те куски, которые пойдут на свечи, не попало никакой посторонней крови или других примесей.

— А почем ему знать, чего мы намешаем туда?

— Учитывая, сколько он нам заплатил, он может потребовать все, что угодно.

— Ведра чистить придется.

— Вот и займись.

Краткое затишье сменилось звуком плещущейся воды, что хоть немного заглушило стоны и взвизги животных, которые уже начали действовать мне на нервы.

— А где бочонок, куда положим голову?

— Там, в другой комнате.

— Пойди и принеси. Я хочу, чтобы все было под рукой. Хорошая собачка, — он потрепал меня по голове.

Намордник, что они натянули на меня, помешал мне достойно ответить на ласку.

— Очень странный человек, — задумчиво проговорил третий мужчина, до сих пор не проронивший ни слова, худой блондин с черными от гнили зубами. — Что такого особенного в свечках из собачатины?

— Не знаю и знать не хочу, — ответил гладивший меня мужик, мясистый, мощный здоровяк с глубокими голубыми глазами, и вновь вернулся к своим инструментам. — Клиент платит, остальное нас не касается.

Возвратился последний из троицы — широкоплечий большерукий коротышка, уголок его рта сводил нервный тик. Под мышкой у него было зажато необычной формы ведро.

— Вот он, ваш бочонок, — промямлил он.

— Отлично. Тогда давайте начнем наш урок.

И тут моего слуха достиг — вжик! — тонкий, пронзительный звук, через каждые три секунды на какой-то миг переходящий в гулкую пульсацию. Он находился за пределами слышимости человеческого уха. Этот звук обычно сопровождает тяготеющее над нами вечное проклятье, разносясь поначалу на полторы сотни ярдов. Вжик!

— Сперва отрезаем левую заднюю ногу, — начал лекцию здоровяк, потянувшись за скальпелем.

Вжик!

Остальные подтянулись поближе и взяли инструменты наизготовку.

Вжик! Круг все сужается, ближе, ближе.

Дверь дома загрохотала под громовыми ударами.

— Дьявол! — выругался здоровяк.

— Посмотреть, кто там? — спросил коротышка.

— Нет. Мы оперируем. Если что-то важное, зайдут попозже.

Вжик!

Снова дверь затряслась, похоже, на этот раз по ней лупили ногами.

— Деревенщина неотесанная!

— Хулиган!

— Негодяй!

Вжик!

Теперь дверь вообще ходуном ходила — кто-то разбегался и врезался в нее плечом, очевидно, пытаясь сорвать с петель.

— Каков наглец!

— Может, мне стоит сходить перемолвиться с ним?

— Да, сходи.

Только коротышка сделал шаг в сторону, как из передней донесся громкий треск, сопровождаемый грохотом рухнувшей двери.

Вжик!

Звук тяжелых шагов. Дверь напротив меня распахнулась и ударилась о стену. На пороге стоял Джек, внимательно изучая клетки, вивисекторов, меня, распростертого на столе. Из-за его ноги выглядывала Серая Дымка.

— Да кто вы такой? Как смеете вы врываться в частную лабораторию? — возопил здоровяк.

— И мешать научным исследованиям? — добавил длинный блондин.

— И ломать нашу дверь? — завершил широкоплечий коротышка.

Вжик!

Это было видно невооруженным глазом — Джека окутывал черный вихрь, устремляющийся внутрь. Если кружащаяся тьма полностью исчезнет внутри, это будет означать, что хозяин мой за свои поступки больше не отвечает.

— Я пришел за своим псом, — сказал Джек. — Вон он, на вашем столе.

Он двинулся вперед.

— Нет, нет, парень, не так быстро, — улыбнулся здоровяк. — Это заказ нашего особого клиента.

— Я забираю его и ухожу.

Здоровяк поднял скальпель и начал медленно обходить стол.

— Вот эта штучка такое способна вытворить с человеческим лицом, красавчик!

Остальные, следуя его примеру, также вооружились скальпелями.

— Видно, тебе никогда не приходилось встречаться с человеком, который действительно умеет потрошить, — продолжал здоровяк, приближаясь к Джеку.

Вжик!

Последний завиток вихря скрылся, и глаза Джека замерцали сумасшедшим огоньком. Рука его вынырнула из кармана, и на рунических письменах ножа заиграл плененный звездный свет.

— Надо же, какая приятная встреча, — сквозь зубы процедил Джек и с кривой ухмылкой направился к вивисекторам.

Лишь когда мы уходили, я понял, что моря и океаны старый кот предвидел верно. Вот только интересно, какие свечки получатся из этих?

24 ОКТЯБРЯ.

Когда вчера вечером заграждающие заговоры были сняты, общая картина показала, что на закате к нам наведывался Ночной Шорох, пытался пролезть в дом. А до него — Трескун. И уже ближе к ночи — гигантское, тощее волкоподобное существо. Твари по-прежнему сидели в своих темницах, хотя настойчиво пытались освободиться. Я чувствовал себя несколько хуже, чем обычно, но все-таки добавил в шаг немного бодрости и пробежался вокруг церкви. На ее шпиле дежурила Текила. Увидев меня, она зашевелилась и проводила внимательным взглядом, но не проронила ни слова. Когда же я немного отбежал от церкви и оглянулся, ее уже не было. Отлично. Я вернулся домой и заснул.

Утром от Ларри я узнал, что, как только по округе разнеслась весть о смерти Растова, миссис Эндерби срочно подалась в город. Чуть позже, этим же днем, объявился Великий Сыщик, чтобы осмотреть останки и поискать улики. Я рассказал Ларри обо всем случившемся с тех пор, как мы расстались, и он клятвенно заверил меня, что вчера к нам не заходил. Поделился и со мной планами на будущее: Ларри намеревался спасти Линетт, но не сейчас, а потом, в настоящий момент она в безопасности. Если освободить ее слишком рано, на него начнется охота — как в физическом смысле, так и в астральном, а сила сейчас прибывает с каждым часом, — и, что более важно, у викария будет время подыскать другое невинное дитя на роль жертвы. Как сказал Ларри, главное — точно рассчитать время. По его мнению, в этом и заключалась его основная роль в происходящих событиях — ослабить влияние викария. Я пообещал помочь, чем смогу. После нашего разговора я опять передохнул и посетил Серую Дымку.

Ночью пошел мелкий дождь — зябкая морось. Джек заперся в лаборатории, перегоняя из пробирки в пробирку эссенции и всякое такое прочее. Прошлой ночью, между полуночью и часом, мы, естественно, пообщались, и я посвятил его во все подробности своих приключений.

— Не выглядит ли твоя дружба с Джилл несколько неуместной на данном этапе Игры? — заметил я, когда минутная стрелка уже близилась к часу ночи.

— Строго профессиональные отношения, — ответил он. — Кроме того, она хорошо готовит. А что там у тебя с кошкой?

— Мы хорошо сработались, — объяснил я. — Есть какие-нибудь шансы убедить Джилл поменять позицию в расстановке сил?

— Не думаю, — задумчиво промолвил он.

— Надеюсь, тебя она не убедила перекинуться на другую сторону?

— Разумеется, нет!

— В таком случае да будет мне позволено высказаться прямо!

Но пробило час, и оказалось, нет, не будет.

Некоторое время я наблюдал, как черные квадраты наших окон заливает потоками воды, потом обошел дом и улегся спать.

Когда у нас в доме разверзаются глубины ада, то, по крайней мере, они разверзаются с шиком и блеском. Я проснулся от чудовищного громового раската, взорвавшегося будто над самым ухом, а вспышка молнии ударила по глазам даже сквозь закрытые веки. Внезапно я очутился в передней — сам не знаю, как туда попал. Однако среди отголосков грома мне послышался звук разбившегося стекла.

Зеркало разлетелось на кусочки. Твари вышуршивались из него.

Я немедленно поднял лай.

Из комнаты, где работал Джек, до меня донеслось восклицание: что-то упало — то ли книга, то ли какой-то инструмент. Дверь распахнулась, и мне на помощь поспешил хозяин. Увидев шуршал, он крикнул:

— Снафф, ищи, куда их посадить!

Сам же бросился обратно в лабораторию и задвигал ящиками.

Я осмотрелся. Понесся в гостиную. Шуршалы, подобно приливной волне, неспешно катились за мной. Наверху отчаянно заколотилась в стены Тварь-в-Паровом-Котле. С каждым ударом до меня отчетливо доносился жуткий хруст. На чердаке поднялся грохот. Снова ударила молния, и на какой-то миг за окнами расцвел желтоватый день. Дом содрогнулся от последовавшего громового раската.

В гостиной ничего такого, что напоминало бы зеркало, не было, но на столе рядом с дверью стояла полупустая (или — полуполная?) бутылка рубинового портвейна. Припомнив, что этот вид Тварей может прижиться и в любой склянке, я встал на задние лапы и, тщательно прицелившись, сбил ее со столика. Бутылка покатилась по коврику, благополучно миновав дощатый пол. Она не разбилась, и даже пробка осталась на месте. Снова вспышка, снова гром. Верхние Твари продолжали шумно резвиться; судя по звукам, на свободу вырвался по меньшей мере обитатель парового котла. Когда я взглянул в сторону передней, взгляду открылась картина неспешного, мерного исхода Тварей из зеркала. Я услышал приближающиеся шаги Джека. Гостиную и переднюю залило жуткое сверхъестественное мерцание, на обычные блики вечно раскаленных шуршал вроде бы не похожее.

Выкатив бутыль в переднюю, я заметил Джека, стаявшего в дальнем углу, в руке — волшебная палочка. Это была мирская палочка, которой он обычно пользовался, если хотел перевести шуршал из зеркала в зеркало, а вовсе не могущественный атрибут Игры — закрывающая палочка, которая, впрочем, тоже находилась у него во владении. Вообще-то, он хозяин ножа (или vice versa[7]), но суть в том, что нож не относится к составляющим Игры, хотя его использование допускается. Нож, помимо того что он источник силы, — воплощение нашего проклятья.

Джек заметил меня и катящуюся бутылку в тот же миг, как я появился в передней.

Он поднял волшебную палочку, разделил пролегающую между нами текучую массу и двинулся ко мне — позади него поток шуршал вновь сливался в единую реку. Встав рядом, он поднял бутыль, взял ее в левую руку и зубами вытащил пробку. Снова по миру прокатился гром, и заливший дом мерцающий свет придал лицу Джека мертвенную бледность.

Откуда-то сверху послышались треск и скрип, и вниз по лестнице, раскачивая перила, загрохотала желтоглазая Тварь-из-Парового-Котла.

— Займись ею, Снафф! — крикнул Джек. — Я не могу!

С этими словами он развернулся к Тварям-из-Зеркала и, взмахнув палочкой, направил ближайших шуршал в бутылку.

Я подобрался и что было сил сиганул к лестнице. Пролетев над шуршащей стремниной, я опустился у самых нижних ступеней — клыки лязгают, шерсть на загривке встала дыбом. Тварь неспешно спускалась прямо ко мне в объятья. Жаль, шея у нее такая короткая. Я хорошо понимал, что придется перегрызть ей глотку. Все вокруг окутывало зеленое свечение, по крыше и стеклам, словно камешки, барабанили капли дождя. Тварь во все стороны раскинула лапищи, заканчивающиеся очень неприятными на вид когтями, и мне подумалось, что надо бы двигаться побыстрее — напрыгнуть-отпрыгнуть — и закончить все одним броском, если хочу выбраться из этой переделки целым и невредимым. А целая шкура мне еще ой как пригодится: судя по звукам, доносящимся с чердачной лестницы, вскоре мне придется иметь дело еще с одним визитером. Блеснула молния. Прохрипев что-то под аккомпанемент грома, я ринулся на Тварь.

На обратном пути я неплохо врезался в стену. Мои челюсти мертвой хваткой сомкнулись на так называемой шее Твари, я дернулся и рванул, вот тогда-то она и съездила по мне своей клешней — слава богу, хоть когтями не достала. Потеряв на какую-то секунду сознание, я сполз на пол, весь рот был забит чем-то мерзопакостным. На верху лестницы объявилась Тварь-с-Чердака и поперлась вниз.

Завидев Тварь-из-Парового-Котла, вертящуюся на одном месте и держащуюся за глотку, разбрызгивая во все стороны капли дымящейся крови, Тварь-с-Чердака замедлила движение. Оценив размах бойни, она решила присоединиться к веселью.

Я собрал свои кости и приготовился дать достойный отпор. Тварь, отшвырнув раненую конкурентку, приближалась. Однако уже отдающая концы Тварь-из-Парового-Котла восприняла этот жест как начало очередной атаки, поэтому изогнулась и сграбастала противницу когтями. В ответ Тварь-с-Чердака обхватила ее и, рыча, впилась прямо в искаженную морду. Позади меня бродил Джек, загоняя в бутыль расползшихся шуршал. Мгновение — перила затрещали, и сладкая парочка отправилась полетать.

Молния, молния, молния, гром грохочет беспрестанно, поддерживая грозовые сполохи: все небо испещрено зигзагами, бьющими в окна, в глазах мелькают резвые огоньки от все усиливающегося зеленого накала. Звуки дождя отдалились и стали неслышными за постоянным грохотом. Дом начал содрогаться и трещать. С камина на пол посыпались номера «Стрэнд Мэгэзин». Со стен обрушивались картины, с полок — собрания сочинений Диккенса и Сюрто; вазы, канделябры, бокалы, подносы летели со стола; с потолка падали снежно-белые хлопья штукатурки. На этот буран сквозь треснувшее стекло равнодушно взирал принц Альберт. Мартин Фарквахар Таппер пристроился на Элизабет Барретт Браунинг, их облачения-обложки куда-то подевались.

Тварь-с-Чердака поднялась на ноги, встряхивая головой, выкатывая глаза и бросая по сторонам дикие взгляды. Другая Тварь осталась отдыхать на полу, из ее порванного горла сочился дымок, голова была свернута налево.

В ушах раздался наставительный голос Ворчуна, советующий еще раз примериться к горлу, и я, щелкая клыками, прыгнул в надежде заново провести ставшую привычной атаку,

И промахнулся — цель отшатнулась и, запоздало взмахнув лапами, попыталась заграбастать меня. Но в падении я все-таки сумел цапнуть ее за левое плечо.

Вскочив на ноги, я вгрызся в ее левую ногу, чуть выше лодыжки, надеясь переломить кость. Но отреагировала Тварь достаточно быстро, заехав мне второй конечностью. На секунду я снова отключился, после чего отцепился от ноги и пополз прочь, ожидая, что вот-вот схлопочу еще один пинок под зад. Мне и первого хватило — во всяком случае, я считал, что это вполне приемлемая цена за то, чтобы несколько ограничить дееспособность Твари. Но, к сожалению, чувствительность у меня не бульдожья, да и телосложение тоже.

Громы и молнии сменяли друг друга, гроза, казалось, охватила весь мир, гром обратился в несмолкаемый рев, над нашим домом, завывая гортанную песнь, бушевал торнадо, а комната то освещалась ярко-зеленым, бьющим по глазам светом, то погружалась во тьму, и крошечные искорки бегали по поверхности металлических предметов. Шерсть моя встала дыбом, и вовсе не в пылу битвы. Теперь стало очевидно, что это не просто гроза — кто-то пробовал на нас свои силы.

Я цапнул Тварь за другую лодыжку и промахнулся. Увернувшись от летящей на меня лапы, я клацнул челюстями ей вслед. Снова мимо, но и Тварь меня не достала.

Я попятился, рыча и огрызаясь, делая обманные движения. Она, приближаясь ко мне, ступила на больную ногу и, замахав лапами, потеряла равновесие. Тут же я очутился у нее за спиной и вновь вцепился в лодыжку, только на этот раз сзади.

Тварь взревела, пытаясь дотянуться до меня, но я сжимал челюсти до тех пор, пока она не бросилась наземь, надеясь придавить меня своим весом. Я наконец отстал и уже отпрыгнул в сторону, когда ее лапища, словно молот, вдарила меня по голове, сшибла на пол. В глазах начало двоиться.

Передо мной возникло сразу два Джека, вскрывающих двумя ножами глотки двух огромных монстров.

Но только я выбрался из-под обмякшей лапищи чердачной Твари, как подвальная дверь с громким треском сорвалась с петель и в несколько быстрых прыжков на меня навалилась Тварь-из-Круга.

— А теперь, псина, я сожру тебя! — заорала она.

Я затряс головой, так толком и не оклемавшись.

— Снафф! С дороги! — приказал Джек, преграждая Твари путь.

Вжик!

На лезвии зажатого в его руке ножа отразился яркий лучик звездного света. Упрашивать меня не пришлось. Я забился в дальний уголок очищенной от шуршал передней, споткнувшись по пути о плотно закупоренную бутылку с портвейном и компанией духов. По зазубренным осколкам зеркала проползло сразу несколько зеленоватых псов.

Вжик!

Джек был скор на расправу — я наблюдал за ним, готовый прийти на помощь, если таковая придется кстати, но, когда увидел, что мое участие уже не требуется, благодарно вздохнул.

Вокруг продолжали бушевать штукатурные вихри. Все, что могло упасть, валялось на полу. Я даже начал привыкать к этим молниям, грому и периодическим содроганиям дома — обычное дело. Думаю, если прожить некоторое время в такой обстановочке, в один прекрасный день вовсе перестанешь замечать постоянный грохот. Однако проверять эту гипотезу у меня никакого желания не возникло.

Мастерский выпад — и Тварь-из-Круга наконец рухнула на пол. Я же тем временем от всей души клял виновника грозы, явившегося непосредственной причиной того, что Твари вырвались на свободу. Совсем не весело — столько возиться с ними, а потом вдруг, ни с того ни с сего, потерять, прежде чем они выполнят свою задачу. По первоначальному плану они должны были прикрыть наше отступление — кто знает, что сулит завершающая ночь, может возникнуть и необходимость в спешном бегстве. После чего Твари обрели бы желанную свободу и возможность добавить в мировой фольклор еще несколько забавных историй о природе темных сущностей. Была задумка — нет задумки. Конечно, не то чтобы все упиралось в них одних, но они могли оказаться полезными, погонись за нами фурии.

Закончив разбираться с Тварью, Джек провел пальцем по пентаграммам на лезвии ножа, вызывая таким образом силы, которые должны были очистить дом. Раз и померкло зеленое свечение, два — и дом перестал содрогаться, три — затих гром, исчезли молнии, четыре — прекратился дождь.

— Отлично поработали, Снафф, — проговорил он.

В заднюю дверь кто-то громко постучал. Мы неспешно направились к черному ходу, нож мигом испарился, Джек пригладил волосы и привел в порядок одежду.

Он открыл дверь. На пороге стояли Джилл и Серая Дымка.

— С вами все в порядке? — спросила Джилл.

Джек улыбнулся, кивнул и отступил в сторону.

— Может, вы зайдете? — предложил он.

Они вошли, я же выглянул на улицу и заметил, что там не упало ни дождинки.

— Я бы с удовольствием пригласил в гостиную, если только вас не затруднит переступить через кое-какие останки расчлененных великанов-людоедов, — извиняющимся голосом промолвил Джек.

— Никогда раньше не приходилось встречаться с великанами, — ответила леди, и он провел ее в дом.

То, что раньше стояло на полках, столах, на камине, теперь было разбросано по полу, покрытое белой пылью штукатурки. Джек стащил с дивана подушки, выколотил их, перевернул, водрузил на место и предложил Джилл присесть. Сквозь дверной проем виднелись разбитое зеркало и валяющиеся в передней трупы демонов.

Часы пробили без четверти двенадцать.

— Могу предложить вам рюмочку шерри, — сказал Джек. — С портвейном случилась одна досадная неприятность.

— Да, благодарю вас.

Он скрылся в кабинете и вернулся с двумя бокалами и бутылкой. Разлив напиток по бокалам, он поднял один из них и взглянул на Джилл.

— Что привело вас сюда? — спросил он.

— С момента, когда я в последний раз вас видела, прошел целый час, — ответила она, отхлебывая капельку шерри.

— Все верно, — ответил он, прикладываясь к своему бокалу. — Но мы довольно часто расстаемся. По сути дела, каждый день. И…

— Я имею в виду не только вас, но и ваш дом. Незадолго до этого по округе прокатился тихий звук — что-то наподобие позвякивания хрустального колокольчика, — и исходил он с вашей стороны. А когда я выглянула посмотреть, что происходит, ваш дом оказался поглощен непроницаемой тьмой.

— А, старая штучка, эффект хрустального колокола, — задумчиво произнес Джек. — Не сталкивался с таким со времен Александрии. Значит, никакого грома вы не слышали, и молнии не полыхали?

— Ничего похожего.

— Что ж, неплохая работа, должен признать, хотя не могу сказать, что я в восторге, — пробормотал он, делая еще глоток.

— Это викарий руки приложил?

— Думаю, да. Скорее всего, он до сих пор жаждет отомстить Снаффу.

— Может, вам следует перемолвиться с ним?

— Я не верю, что существует какая-нибудь польза от предупреждений. Я предоставляю своим врагам только две попытки. Если же они не понимают, что их поступки — чистой воды безумство, и нападают в третий раз, то я их убиваю. Вот и все.

— Это он наслал на вас этих тварей? — кивнула она в сторону передней.

— Нет, — ответил Джек. — Они принадлежали мне. Но вырвались на свободу во время нападения викария. Похоже, было задействовано очень сильное заклятие освобождения. Жаль. У меня были на них некоторые виды.

Джилл поставила бокал на столик, поднялась, вышла в переднюю и осмотрела дохлых Тварей. Вернулась она немного погодя.

— Впечатляет. И сам их вид, и то, что с ними сталось. — Она снова опустилась на диван. — Больше всего меня интересует, куда вы их теперь денете.

— Хм, — задумался Джек, вертя в пальцах бокал. — До реки далековато.

Я энергично закивал.

— Думаю, просто стащу в подвал и прикрою куском простыни или еще чем-нибудь.

— От них пойдут неприятные ароматы.

— От них уже идут неприятные ароматы.

— Верно. Но вы окажетесь в крайне неловком положении, если их останки обнаружат в вашем доме, а когда трупы начнут разлагаться, запах может навлечь визит официальных лиц.

— Согласен. Тогда, наверное, вырою яму поглубже и закопаю их.

— Но поблизости вы этого сделать не сможете, а они чересчур громоздки, чтобы тащить далеко от дома.

— И здесь вы правы. Может быть, у вас есть какие-нибудь соображения на сей счет?

— Нет, — просто ответила она, отпивая шерри.

Я гавкнул, и взгляды их обратились ко мне. Я кивнул на часы. Вот-вот должна была наступить полночь.

— Кажется, у Снаффа есть предложение, — заметила она.

Я кивнул.

— Ему придется подождать еще несколько минут.

— А я не хочу ждать, — внезапно повернулась ко мне Серая Дымка.

— Кошки, обычное дело, — ответил я.

— Что ты замыслил?

— Можно оттащить их к дому Оуэна и засунуть в его плетеные корзины. Потом закинем их на тот здоровый дуб, подожжем и сделаем ноги.

— Снафф, но это абсурд.

— Спасибо, что одобрила мою идею, — сказал я, — Сойдет за отличную хэлловинскую[8] шутку, правда, чуть-чуть рановато, но ничего.

Часы пробили двенадцать раз.

Люди купились на мое предложение, и мы отправились претворять его в жизнь. И, о враги, и, о друзья, огонь в ночи расцвел.

Тарам-парам-парам.

25 ОКТЯБРЯ.

Прошлой ночью, после проделанной работы, Джилл вернулась вместе с нами и помогла привести в порядок дом. Пока они распивали шерри, мы с Серой Дымкой потихоньку выскользнули на улицу и побежали к дому викария. Окна кабинета были ярко освещены, на крыше, рядом с каминной трубой, засунув голову под крыло, дремала Текила.

— Снафф, я пошла за этой проклятой птахой, — заявила Дымка.

— Не знаю, стоит ли. По-моему, время не самое подходящее.

— А мне плевать, — ответила она и исчезла.

Я остался один. Долгое время я оглядывался по сторонам, но ничего не происходило. Внезапно на крыше поднялась какая-то возня. Послышалось царапанье коготков, вверх взлетел шквал перьев, и Текила, ругаясь во все горло, умчалась в ночь.

Серая Дымка спустилась по водосточной трубе и подошла ко мне.

— Неплохая попытка, — одобрил я.

— Да ну. Я была неуклюжа. Она быстро отреагировала. Черт!

Мы направились назад.

— Так или иначе, пара бессонных ночей ей теперь обеспечена.

— Будем надеяться, — ответила она.

Прибывающая луна. Сердитая кошка. Перо на ветру. Осень наступает. Трава пожухла.

Утро принесло новое развитие нашей вчерашней шутки. В дверь поскреблась Дымка и, когда я вышел, сказала:

— Пойдем-ка со мной. Я послушался.

— А в чем дело?

— Вокруг дома Оуэна пасется констебль со своими помощниками, осматривают следы вчерашнего пожара.

— Спасибо, что зашла за мной. Пойдем полюбуемся. Заодно повеселимся.

— Кто знает, — загадочно произнесла она.

Когда мы добрались до места, я понял намек, заключавшийся в ее последней фразе. Констебль и его люди вышагивали вокруг дуба, что-то замеряя, обыскивая каждую травинку. Обугленные остатки корзин и того, что в них находилось, были свалены на лужайке. Однако всего было четыре корзины, а на дерево мы затаскивали только три, это я хорошо помнил.

— Ой-ой, — вырвалось у меня.

— Вот именно, — подтвердила Дымка.

На земле лежало три обгоревших монстроподобных тела, а вот четвертый труп был самый что ни на есть человеческий.

— И кто это? — поинтересовался я.

— Оуэн собственной персоной. Кто-то засунул его в корзину и подпалил.

— Замечательная идея, — заметил я, — хоть и заимствованная.

— Смейтесь, смейтесь, — раздался над нами чей-то голосок. — Не ваши ведь хозяева погибли.

— Прости, Трескун, — сказал я. — Ну не могу я испытывать симпатию к человеку, который когда-то пытался отравить меня.

— У него были свои тараканы, — признал бельчонок, — но его дуб был лучшим во всей округе. А сколько желудей погибло прошлой ночью!

— Ты не видел, кто это с ним так?

— Нет. Я тогда встречался с Ночным Шорохом.

— И что ты теперь собираешься делать?

— Запасаться орехами. Зима будет долгой, а крыши над головой я лишился.

— Ты мог бы присоединиться к Мак-Кабу и Моррису, — предложила Серая Дымка.

— Нет уж, лучше я последую примеру Ползеца и выйду из Игры. Она зашла слишком далеко.

— Ты не в курсе, кто-нибудь, случаем, не прихватил оуэновский золотой серп? — спросил я.

— На улице я его не видал, — ответил он. — Хотя он может оказаться и в доме.

— Ты можешь пробраться в дом?

— Да.

— У Оуэна был какой-нибудь тайник, где он обычно хранил серп?

— Да.

— Может, ты проверишь, там ли он?

— С чего бы мне это делать?

— В один прекрасный день мы тоже можем тебе понадобиться — объедки, прогнать хищного зверя…

— Я бы предпочел в обмен кое-что другое, — заметил он.

— Что же?

Трескун спрыгнул с дерева, но вместо того, чтобы сразу приземлиться, он, казалось, завис в воздухе и медленно опустился на землю.

— Так ты, оказывается, из летяг, вот уж не знала, — удивилась Дымка.

— Да нет, — ответил он. — Хотя приемы те же.

— Не понимаю, — мотнула головой кошка.

— До того времени, как Оуэн отыскал меня, я был обыкновенным, немного придурковатым собирателем орехов, — начал Трескун. — Почти все белки таковы. Мы знаем, что от нас требуется, чтобы выжить, и больше нас ничто не волнует. В отличие ото всех вас. Он сделал меня умнее. Обучил некоторым приемам — вроде того парения. Но не бесплатно. А теперь я хочу получить назад то, что когда-то мне принадлежало, и вернуться к прежней жизни, снова стать беззаботным зверьком, которому плевать на всех открывающих и закрывающих вместе взятых.

— И дальше что?

— В обмен на знания я отдал кое-что и теперь хочу вернуть это.

— Что именно?

— Посмотри на землю рядом со мной. Видишь что-нибудь?

— Ничего не замечаю, — пожала плечами Серая Дымка.

— Я не отбрасываю тени. Он забрал ее. И уже никогда не отдаст, потому что мертв.

— День сегодня пасмурный, — начала было Дымка. — Трудно что-либо утверждать.

— Поверьте мне. Уж я-то знаю.

— Я верю тебе, — сказал я. — Иначе с чего бы тебе так убиваться. Но что такого особенного в тени? Зачем она нужна? Какая тебе от нее польза? Ты все равно постоянно прыгаешь по веткам, тебе ее даже не видно.

— Здесь другое дело, — объяснил он. — Вместе с тенью ушло еще кое-что. Мои чувства притупились. Раньше какие-то основные вещи я просто знал: где растут лучшие орехи, какая погода будет завтра, где в положенное время соберутся наши дамы, как времена года перетекают одно в другое. А теперь мне приходится задумываться обо всем этом. Конечно, я могу вычислить подобные вещи логическим путем и научился строить какие-то планы — на такое я был раньше не способен. Но я лишился того, что и так знал, не тратя времени на раздумья. И много думал об этом. Мне не хватает этих маленьких предчувствии. Уж лучше я превращусь в обычную белку, чем останусь таким, как сейчас. Вы смыслите в магии. Такое немногим под силу. Я поищу серп, если вы снимете с меня теневое заклятие, наложенное Оуэном.

Я взглянул на Серую Дымку.

— Никогда не слышала о таком, — покачала головой она.

— Понимаешь, Трескун, магические системы бывают разные, — сказал я. — Это лишь форма, в которую облечена сила. Мы не можем знать всех видов магии в мире. Я понятия не имею, что такое Оуэн сотворил с твоей тенью и, скажем так, интуицией, не считая остальных подсознательных штучек. И пока мы не выясним, где сейчас твоя тень и как ее вернуть, боюсь, мы ничем помочь тебе не сможем.

— Если вы как-нибудь проберетесь в дом, я покажу ее вам, — протрещал он.

— Да? — задумался я. — Дымка, ты как считаешь?

— Это любопытно, — кивнула она.

— Как нам попасть в дом? — спросил я. — Открытые окна? Двери?

— В мою щелку вам будет не пролезть. Это маленькая дырочка на чердаке. Задняя дверь обычно не запирается, но чтобы ее открыть, потребуется человеческая рука.

— Как знать, — усмехнулась Серая Дымка.

— Придется подождать, пока не уедет констебль, — сказал я.

— Конечно.

Мы затаились под деревом. На лужайке полисмены ломали головы над останками трех очень уж неестественных тел. Подъехал доктор, осмотрел все, покачал головой, сделал несколько заметок и, решив, что человеческое тело здесь только одно — Оуэна, пообещал к утру предоставить официальное заключение и отбыл. Прикатили миссис Эндерби и ее слуга и некоторое время болтали с констеблем, кидая взгляды то на останки, то в нашу с Дымкой сторону. Вскоре они тоже уехали. Трупы зашили в мешки, снабдили ярлычками и вместе с обгорелыми кусками корзин, на каждом из которых также была прилеплена бирка, закинули в повозку.

Скрипя, телега тронулась прочь. Мы с Трескуном и Серой Дымкой переглянулись. Затем бельчонок забрался на верхушку дерева, перелетел с нее на ветку растущего рядом с домом дуба, а оттуда — на крышу.

— Впечатляет, неплохо было бы научиться так сигать, — заметила Серая Дымка.

— Да уж, — согласился я, и мы побежали к черному ходу.

Там я поднялся на задние лапы, покрепче ухватился за ручку и повернул. Еще чуть-чуть. Я повторил комплекс упражнений, и дверь открылась. Мы вошли. Плечом я прикрыл дверь, осторожно, чтобы не захлопнуть совсем.

Мы очутились на кухне, с чердака донеслось царапанье коготков. Вскоре в дверь заглянул и сам Трескун.

— Его мастерская внизу, — сказал он. — Пойдемте, я покажу.

Мы последовали за ним вниз по скрипучей лестнице и спустились в большую комнату, заполненную уличными запахами. Вдоль стен и на скамьях были набросаны свежесрезанные ветки, полные листвы и корней корзины, омела. Столы были завалены звериными шкурами, несколько шкур лежало на стульях. На потолке и на полу были нарисованы голубые с зеленым диаграммы, дальнюю стену занимал рисунок, выполненный в красном цвете. Маленький книжный шкаф у двери был набит книгами на гаэльском и латыни.

— Серп, — напомнил я.

Трескун вспрыгнул на небольшой столик, разбросав лежащие там травы. Повернувшись, он свесился с него и,

Подцепив коготками краешек небольшого ящичка, потихоньку начал вытаскивать его.

— Не заперт, — объявил Трескун. — Давайте посмотрим.

Он выдвинул его совсем, так, чтобы я, встав на задние лапы, мог заглянуть внутрь. Ящик был устлан голубым бархатом, на котором еще сохранились очертания серповидной вмятины.

— Как вы уже заметили, серпа нет, — сделал вывод Трескун.

— А может, где-нибудь в другом месте? — спросил я.

— Нет, — ответил он. — Раз здесь нет, значит, он брал его с собой. Другой альтернативы быть не может.

— Вроде, ни у кого из полицейских я его не видала, — вступила в разговор Серая Дымка. — На земле и в той горелой куче тоже ничего не было.

— Тогда можно предположить, что кто-то забрал его, — сказал Трескун.

— Странно, — промолвил я. — Серп, конечно, обладает определенной силой, но в то же время он не является неотъемлемым атрибутом Игры, как, например, волшебные палочки, икона, чаша и, как правило, перстень.

— Значит, кто-то взял серп, чтобы овладеть его силой, — заключил Трескун. — Но мне кажется, они просто хотели вывести Оуэна из Игры.

— Не иначе. Я сейчас пытаюсь связать его гибель с недавней смертью Растова. Вряд ли это проделал один и тот же игрок, поскольку Оуэн был открывающим, а Растов — закрывающим.

— Гм. — Трескун спрыгнул вниз. — Не знаю. Может, да, а может, нет. Последнее время Растов и Оуэн часто беседовали. Я слышал некоторые их разговоры, и у меня сложилось впечатление, будто хозяин пытался уговорить Растова перейти на нашу сторону — либеральные настроения и русские сантименты могли подтолкнуть его на новый, революционный путь.

— Да? — удивилась Серая Дымка. — Раз кто-то устраняет открывающих, значит, и Джилл может быть в опасности. Кто еще мог подслушать их разговоры?

— Никто. Думаю, Растов даже Ползецу ничего не говорил, и я тоже старался ни о чем не распространяться, вплоть до настоящего момента.

— Где они обычно беседовали? — спросила Дымка.

— Наверху. На кухне или в гостиной.

— А в дом пролезть никто не мог?

— Только кто-то очень маленький и достаточно ловкий, чтобы добраться до беличьей щелки на чердаке.

Я медленно прошелся по комнате.

— Моррис и Мак-Каб — открывающие или закрывающие? — спросил я.

— Нисколько не сомневаюсь, что открывающие, — ответила Серая Дымка.

— Да, — кивнул Трескун. — Ты права.

— А что Дорогой Доктор?

— Никто не знает. Гадание насчет него не дает никаких результатов.

— Здесь замешан тайный игрок, — сказал я.

— Ты действительно считаешь, что кто-то до сих пор скрывается от нас? — уточнила Дымка.

— Ничего другого мне на ум не приходит. Почему мои расчеты никак не могут совпасть?

— Но как нам вычислить его? — задумалась она.

— Не знаю.

— А мне уже все равно, — вмешался Трескун. — Я хочу снова вернуться к простой жизни в лесах. Черт бы побрал все эти заговоры и подозрения! Не по собственной воле я вступил в Игру. Меня силой заставили это сделать. Верните мне мою тень.

— Где она?

— Вон там.

Он повернулся к огромному красному рисунку на дальней стене.

Я долго смотрел в ту сторону, но так и не смог понять, на что он указывает.

— Прости, — сказал я. — Я ничего…

— Да вон же, — снова кивнул он, — на рисунке, у пола, в правом углу.

И тут я увидел ее — тень казалась обыкновенной игрой света. Часть рисунка закрывали прозрачные очертания беличьей фигурки. По периметру тени торчали какие-то металлические штырьки.

— Эта? — уточнил я.

— Ага, — подтвердил он. — Она прибита серебряными гвоздиками.

— И как нам ее теперь отцепить? — спросил я.

— Надо вытащить гвозди.

— А что будет с тем, кто это сделает?

— Не знаю. Он никогда не говорил мне об этом.

Я приблизился к стене и, подняв лапу, коснулся самого верхнего гвоздя. Тот закачался в своем отверстии, и ничего необычного со мной не произошло. Тогда я наклонился вперед, ухватил гвоздь зубами и, вытащив, выплюнул на пол.

Лапой опробовал остальные шесть. Два из них точно так же качались. По очереди я прикусил их и выдернул из стены. Теперь на полу мерцали уже три гвоздя, настоящее серебро. Серая Дымка внимательно изучила их.

— Ты что-нибудь почувствовал, вытаскивая их? — обратилась она ко мне.

— Ничего особенного, — отозвался я. — А ты что-нибудь чувствуешь?

— Нет. Думаю, основная сила кроется в этом рисунке. Так что следи за стеной, неприятностей можно ожидать только от нее.

Я дотронулся до оставшихся четырех шляпок. Эти сидели поглубже тех, с которыми я пару минут назад расправился. Тень пошла складками и немного сморщилась.

— Трескун, а ты ничего такого не ощутил, пока я здесь возился? — повернулся к нему я.

— Ощутил, — кивнул он. — Я почувствовал легкое покалывание в тех частях тела, которые, похоже, соответствуют местам в тени, откуда ты выдернул гвозди.

— Если что-то переменится, скажешь. — Я снова наклонился, взялся за следующий гвоздь и принялся расшатывать зубами.

С ним я управился за минуту. Положив его на пол, я еще раз попробовал один за другим три торчащих в стене гвоздя. Два сидели довольно глубоко, а один — примерно так же, как тот, который я только что вытащил. Им-то я и занялся в первую очередь и раскачивал до тех пор, пока он не вывалился. Тень отлипла от стены и заколыхалась, отдельные ее части начали пропадать.

— Покалывание не проходит, — сообщил Трескун. — Теперь оно распространилось на все тело.

— Ничего не болит?

— Нет.

Я ткнул лапой оставшиеся два гвоздя. Крепко сидят. Может, лучше пойти поискать Ларри и какие-нибудь клещи, а не ломать на них зубы? Но попытка не пытка, можно сначала попробовать. С минуту я дергал один из гвоздей, в конце концов он немножко поддался. Челюсти заболели, и я остановился передохнуть, еще раз пообещав себе, что прежде, чем отступлюсь, попытаюсь управиться своими силами.

Еще минуту я потратил на второй гвоздь, который был забит в десяти дюймах слева от первого. Но он даже не покачнулся, поэтому, когда я, наконец, отошел в сторону, положение оставалось прежним.

Нельзя сказать, чтобы вкус штукатурки и краски, которой был исполнен рисунок, привел меня в полный восторг. Я все гадал, что же так крепко держит гвозди. Во рту стоял привкус отсыревшего подвала, а на зубах хрустел песок, но рисунок и штукатурка большей частью не пострадали.

Я отступил. Частично рисунок был обслюнявлен, и я подумал, как собачья слюна может повлиять на его магические силы.

— Пожалуйста, только не бросайте меня, — взмолился Трескун. — Еще немного.

— Я просто перевожу дыхание, — пояснил я. — До сих пор я пользовался передними зубами — так было легче. Сейчас переключусь на коренные.

Я снова склонился над рисунком и ухватился задними правыми зубами за гвоздь, который в прошлый раз, вроде бы, откликнулся на мои потуги. И вот он закачался и вскоре полностью вылез из стены.

Я выплюнул его и прислушался. Серебро при падении издает очень нежный и приятный звук.

— Шесть, — объявил я. — Ну, как ты теперь себя Чувствуешь?

— Покалывание все усиливается, — сказал Трескун. — Что-то вот-вот должно случиться.

— Еще не поздно оставить все, как есть, — пробурчал я, пристраиваясь левыми задними зубами к последней шляпке.

— Давай, тащи, — скомандовал Трескун.

Я вцепился в гвоздь и начал медленно расшатывать его, стараясь не дергать, а потихоньку усиливать давление — из прошлого сражения я сделал вывод, что такая тактика здесь наиболее предпочтительна. Я порядком побаивался за зубы, но пока ничего не хрустело и не крошилось. Насколько мне нравится звук серебра, настолько я не люблю его холодный железистый привкус.

Все это время передо мной парила тень, подобно быстрому облачку набегая на стену. Один раз она даже закутала мне всю морду, но сразу распуталась.

Я почувствовал, что гвоздь чуть подался. Челюсти уже ломило от боли, и потому я ухватил его другим боком. Клыками я без проблем разгрызаю здоровенные кости, поэтому хорошо знаю силу, что таится в них. Но здесь требовалось нечто большее, чем просто взять и перекусить. В процесс были вовлечены не только зубы, но и мускулы шеи, что было немаловажно. Вперед, назад…

И гвоздь начал вылезать из стенки. Я остановился, чтобы передохнуть.

— А что мы будем делать с ней, когда отцепим от стены? — спросил я остальных. — Как она будет держаться? Надо придумать, как прикрепить ее на место.

— Я не знаю, как это сделать, — расстроенно промолвил Трескун. — Никогда не задумывался над этим.

— А как Оуэн умудрился отделить ее от тебя? — поинтересовалась Дымка.

— Он зажег свет и поставил меня так, чтобы тень падала на стену, — ответил Трескун. — После чего прибил ее гвоздями и провел серпом рядом с телом, будто отрезая ее от меня. И когда я отпрыгнул в сторону, она осталась на стене. Я сразу почувствовал, как внутри что-то изменилось.

— Если ты правильно поведешь себя и кто-нибудь накинет на тебя тень, она откликнется на зов твоей жизни, — проговорила Серая Дымка. — Но при этом надо будет открыть те семь точек, на которых она раньше держалась — и она откликнется на зов гвоздей, которыми была прибита.

— Что ты имеешь в виду? — недоуменно спросил Трескун.

— Кровь, — продолжала Дымка. — Ты должен расцарапать по маленькой ранке на каждой лапе, одну — на голове, одну — на хвосте, и одну — посреди спины. Это и есть те семь мест, на которых держится тень. Когда Снафф вытащит последний гвоздь, он должен будет не просто выдернуть его, а осторожно проволочить за собой тень и укрыть тебя ею. К этому времени ты должен стоять на гвоздях, которые держали лапы тени, хвост должен лежать на хвостовом гвозде, и ты должен будешь наклониться и прижаться головой к шестому.

— Но я уже не знаю, какой гвоздь откуда, — сказал Трескун.

— Зато я знаю, — успокоила его Дымка. — Я следила за Снаффом. Затем Снафф накинет на тебя тень и опустит последний гвоздь на спину, на место седьмой ранки. Таким образом ты снова прикрепишь ее к себе.

— Дымка, — изумился я, — откуда тебе все это известно?

— Кое-кто недавно поделился со мной мудростью, — ответила она.

— Это тот Высочайший кот?

— Тс-с-с! — прошипела она. — Здесь не место заговаривать об этом. Потом.

— Прости.

Она пошла устанавливать гвозди, а Трескун принялся расцарапывать себя — лапки, голову и хвост. Мне в ноздри ударил запах свежей крови.

— Мне до спины никак не достать, — пожаловался он. Серая Дымка резко выбросила вперед правую лапку.

На спине Трескуна появилась кровавая полоса в дюйм длиной. Все произошло настолько быстро, что он даже глазом моргнуть не успел.

— Вот, — сказала она. — А теперь вставай на гвозди, как я говорила.

Он подошел и неподвижно распростерся на них.

Я же вернулся к последнему гвоздю, ухватился и медленно потянул. Как только я почувствовал, что он начал выходить, я повел его по стене, а затем по полу к Трескуну. Я понятия не имел, последовала за ним тень или нет: я был не в самом удобном положении, чтобы интересоваться этим вопросом. Впрочем, если бы с тенью что-нибудь случилось, думаю, Дымка немедленно сообщила бы мне.

— Подведи тень к нему и набрось на спину, на место царапины, — руководила она.

Что я и сделал, тут же отступив.

— Ну как, держится? — спросил я у Трескуна.

— Не знаю, — ответил он.

— Чувствуешь что-нибудь?

— Вроде, нет.

— Что теперь делать? — обратился я к Дымке. — Сколько надо ждать, пока она не прилепится?

— Подождем еще пару минут, — отозвалась она.

— Рисунок, — вдруг крикнул Трескун. — Он изменяется.

Я повернулся и взглянул на стену. Краешком глаза я уловил какое-то движение, но когда присмотрелся, все уже встало на свои места. Хотя рисунок и вправду словно уменьшился в размерах, не так далеко заходил на левый край стены и справа был иначе расположен. И цвет его будто стал ярче.

— Кажется, она уже встала на место, — сказал Трескун. — Я хочу подвигаться.

Он подпрыгнул и промчался по комнате, разбрасывая во все стороны гвозди. На середине лестницы он остановился и оглянулся на нас. Было слишком темно, чтобы увидеть, получилось у нас что-нибудь или нет.

— Пойдемте! — крикнул он. — Выйдем наружу! Мы последовали за ним. Я лапой подцепил дверь черного хода и открыл ее. Трескун стрелой пролетел мимо нас.

На небе появилось солнце, и пока он бежал через двор, мы заметили, что за ним шаг в шаг несется тень. Он вспрыгнул на стену, поколебался и обернулся к нам:

— Спасибо!

— Ты куда сейчас? — спросил я.

— В лес, — откликнулся он. — Прощайте! Он спрыгнул со стены и исчез.

26 ОКТЯБРЯ.

День тянулся медленно. Дом обходить теперь не надо. Лишь изредка я бросал испытующий взгляд на бутылку портвейна, которая постепенно начинала призрачно мерцать. Я вышел побродить по округе и перекинулся парой слов с Серой Дымкой. У нее тоже никаких новостей не было. Обошел вокруг дома Растова, но Ползеца нигде не увидел. Заглянул к Моррису и Мак-Кабу, но Ночной Шорох куда-то спрятался, очевидно, пережидая день. Зашел к Ларри, поделиться последними известиями, и обнаружил, что он куда-то уехал. Добежал до увенчанного шапкой молний дома Дорогого Доктора, но там тоже ничего интересного не происходило, по крайней мере, видимого глазу. Наведался к месту жительства Великого Сыщика, однако в особняке было тихо. Я даже не смог определить, дома он или нет. Пару раз обследовал церковь и дом викария, во второй раз меня заметила Текила и тут же ретировалась. Вернулся домой, поел. Поспал.

Вечером мной овладело беспокойство, и я снова отправился на прогулку. Серой Дымки дома не было, а Ларри так и не вернулся. Я пересек поле и решил пробежаться по лесу, чтобы совсем не расслабляться. Вспугнул несколько кроликов. Наткнулся на лисий след и некоторое время шел по нему. Какая все-таки хитрая дамочка! Учуяла меня, сделала двойную петлю и ушла по ручью. Неплохо вспомнить старые штучки.

Вдруг я решил воспользоваться, примером лисицы, и сам бросился в ручей Если идти вверх по течению, то очутишься с подветренной стороны. Поэтому я направился в ту же сторону, в какую, вероятно, и лисица, раньше меня сообразив то, что лишь теперь понял я: нас кто-то преследует.

Мой преследователь был довольно неуклюж и неопытен, и не составило никакого труда обойти его, держась с подветренной стороны и укрываясь за кустами, а потом неожиданно поймать на берегу ручья.

Это был здоровый пес, куда больше меня, размерами с хорошего волка.

— Ларри? — окликнул я. — Я весь день ищу тебя.

— Да? — последовал ответ.

— Ты не Ларри, — осторожно заметил я.

— Нет.

— Почему ты шел за мной?

— Я появился в этих местах всего лишь пару дней назад и подумал, почему бы мне не зазимовать здесь. Хотя это очень странное место. Люди в округе творят какие-то необычные вещи — чаще всего друг с другом. Увидев тебя, я решил подойти и спросить, как здесь, безопасно или нет.

— Некоторые из этих людей готовятся к тому, что должно произойти в конце месяца, — сказал я. — Затаись где-нибудь и выжди, пока все не закончится, а тогда, если не будешь слишком наглеть с овцами и свиньями, то благополучно перезимуешь. Я подразумеваю, не стоит бросать кости у всех на виду.

— А что такое должно случиться в конце месяца?

— Кое-что необычное, — ответил я. — У людей слегка съедут мозги. Если увидишь той ночью какую-нибудь группку людей, лучше держись подальше.

— Почему?

Тусклый лунный свет пролился на нас сквозь ветки.

— Потому что тебя могут убить… или еще хуже.

— Не понимаю.

— А тебе и не надо ничего понимать, — ответил я, повернулся и был таков.

— Снафф! Погоди! Не убегай! — кричал он мне вслед.

Но я не останавливался. Он бросился было вдогонку, но Ворчун научил меня кое-каким приемчикам, которые даже лисице сделали бы честь. Я без труда оторвался от него.

В лунном свете я признал в нем одного из посетителей, навещавших наш дом, когда мы уезжали в Лондон, и которых запечатлело экранирующее заклятье. Может, он действительно принюхивался, хотел что-то узнать. Но если учесть, что ему откуда-то стало известно мое имя, когда я ему не представлялся… что-то не нравится мне все это.

Надо мной, набирая силу, следовала постаревшая, помудревшая луна. Я был бы совсем не прочь послушать, как звенит ее серебро.

27 ОКТЯБРЯ.

Проснулся я оттого, что услышал, как кто-то скребется в заднюю дверь. Я подошел к своей заслонке и откинул ее. На крыльце сидела Серая Дымка. Мне вдруг пришло на ум, что я тоже не могу определить, когда она улыбается.

Я обвел глазами небо. В прорехи серых облаков просматривалась яркая голубизна.

— Доброе утро, — поприветствовал я.

— Доброе утро, Снафф. Не разбудила? Я вышел на улицу и потянулся.

— Ничего, — ответил я. — Все равно пора вставать. Спасибо.

— Как твои боевые раны?

— Куда лучше. А твои?

— Все в порядке.

— Вчерашний денек выдался довольно спокойным, — зевнул я, — для разнообразия.

— Чего не скажешь о прошлой ночи, — подчеркнуто сказала она.

— Да? Что ты имеешь в виду?

— Значит, ты еще ничего не слышал о пожаре?

— Пожаре? Нет. Где? Что случилось?

— Сгорел дом Дорогого Доктора. Пепелище до сих пор дымится. Сегодня рано утром я вышла на прогулку и сразу учуяла запах дыма. Побежала туда, затаилась рядом и следила за происходящим. Когда рухнула крыша, его гроза наконец-то прекратилась.

— А с Доктором все в порядке? И что с остальными? Они успели выбраться из дома?

— Не знаю. Не уверена. Я, во всяком случае, их не видела.

— Думаю, мне стоит туда наведаться, — сказал я.

— Неплохая мысль.

Мы побежали к месту пожара.

Я почувствовал себя даже как-то неуютно, когда, приблизившись, не попал под дождь. Дом сгорел дотла, пожарище курилось до сих пор, крыша и три стены обрушились, земля была запорошена пеплом, всюду валялись обуглившиеся доски, то и дело попадалась выгоревшая трава. На западе, то есть справа от нас, возвышался — цел и невредим — сарай. Земля в округе настолько пропиталась влагой, что хлюпала под ногами — напоминание о грозе, непрерывно бушевавшей над фермой последние несколько недель.

Мы, не торопясь, обследовали пожарище, вглядываясь в переплетение рухнувших балок и остатков стен. В глубине я заметил части обгоревшего оборудования. Вонь от потухших угольев и сырость, поднимающаяся от земли, не давали мне учуять других запахов. Я пожаловался на свое бессилие Серой Дымке.

— Значит, и ты не можешь сказать, спасся Дорогой Доктор со своими ассистентами или нет?

— Боюсь, что так.

Мы отошли, чтобы осмотреть сарай. И стоило нам немного удалиться от дома и приблизиться к уцелевшему строению, как я тут же уловил свежий запах. Очень свежий. По сути дела, он должен быть где-то совсем рядом. Я помчался вперед.

— В чем дело? — крикнула вслед Серая Дымка. Времени отвечать ей не было. Я заметил его, когда он заворачивал за угол здания, и кинулся следом. Он увидел меня, понял, что состязаться со мной в беге бесполезно, и нырнул в одну из разбросанных по лужайке корзин. Я неспешно приблизился и, оскалив клыки, сунул голову внутрь.

Бубон забился в самый дальний угол.

— Надеюсь, ты помнишь, что говорят о загнанных в угол крысах, — простучал зубами он. — Мы можем быть очень опасны.

— Не сомневаюсь, — кивнул я. — Но в чем, собственно, дело? Никто и не собирается причинять тебе никакого вреда.

— Ты гнался за мной.

— Я хотел поговорить.

— Ты привел с собой кошку.

— Если не хочешь разговаривать со мной, могу предоставить тебе возможность пообщаться с ней.

Я попятился.

— Нет! Подожди! Лучше уж с тобой!

— Замечательно, — буркнул я. — Я всего лишь хотел знать, что здесь произошло.

— Пожар.

— Это я и сам вижу. В чем его причина?

— Экспериментальный человек рассердился на Дорогого Доктора и начал крушить лабораторию. Посыпались искры, и дом загорелся.

— Экспериментальный человек?

— Ну, тот здоровяк, которого собрал Дорогой Доктор из частей, накопанных на кладбищах его помощником.

Я припомнил запах смерти и начал кое-что понимать.

— И что дальше?

— Экспериментальный человек убежал и спрятался здесь, в сарае, он всегда так поступал, когда ссорился с Доктором. Я тоже убежал. А дом сгорел.

— Дорогой Доктор и его помощник успели выбраться?

— Не знаю. Когда я вернулся, все уже рухнуло, ничего было не разглядеть.

— А что экспериментальный человек? Он так и сидит в сарае?

— Нет. Он потом скрылся. Я не знаю, где он сейчас. Я подался назад.

— Одну минуточку, — извинился я и вытащил голову из корзины.

Немедленно туда всунулась Серая Дымка и спросила:

— Дорогой Доктор был открывающим или закрывающим?

— Прошу вас, — затрясся Бубон, — отпустите меня. Я обыкновенный подвальный крыс. Снафф! Помоги, не дай ей сожрать меня!

— Я недавно откушала, — успокоила его Дымка. — Кроме того, ты участник Игры, и я отношусь к тебе с уважением.

— Нет, нет, — продолжал верещать Бубон. — Все кончено. Кончено.

— Гибель твоего хозяина вовсе не означает, что мое отношение к тебе должно перемениться. Ты все еще игрок.

— Но ты же знаешь. Тебе наверняка все известно. Ты просто играешь со мной. Кошки всегда так. Не игрок я. И никогда им не был. А ты действительно недавно поела?

— Да.

— Совсем худо. Значит, ты будешь забавляться со мной в два раза дольше.

— Да заткнешься ты или нет?! — не выдержала Дымка.

— Вот так, да? Вот вам и уважение.

— Сиди тихо. Я начинаю сердиться. Что ты имел в виду, когда сказал, что никогда не был игроком?

— То и имел. Я увидел — происходит что-то интересное, и решил немного поучаствовать.

— Объясняй подробнее.

— Я же сказал тебе, я обыкновенный подвальный крыс. Просто, шатаясь здесь по своим делам, я начал прислушиваться к тому, что говорит народ — я имею в виду Ночного Шороха, Ползеца, Трескуна, тебя и Снаффа. Довольно быстро я смекнул, что началась какая-то странная Игра, и все вы — ее участники. Вы довольно хорошо уживались и, несмотря на то что каждый был сам по себе, частенько помогали друг другу. Поэтому я решил узнать об Игре как можно больше и начал думать, как сойти за одного из вас. До меня быстро дошло, что у каждого из вас имеются в высшей степени странные хозяева и хозяйки. И тогда я понял, что надо делать. Я все равно давно уже пасся у дома Дорогого Доктора, питаясь отходами его работ. Я дал вам понять, что он участвует в Игре, и я работаю на него. И, естественно, я тут же заслужил уважение и достойное обращение со стороны каждого из вас. Это значительно облегчило мое существование. И вот надо же случиться такой беде — пожар! Зимовать в амбаре — удовольствие не из приятных. Но крысы ко всему привыкают. Мы…

— Помолчи минутку, — приказала Дымка, и он немедленно повиновался. — Снафф, ты понимаешь, что это значит?!

— Да, — кивнул я. — Не существует никакого таинственного игрока. Просто в мои расчеты закрался лишний фактор. А Дорогой Доктор, должно быть, приехал сюда, просто ища уединения для своих научных экспериментов.

— И это объясняет, почему гадание ничего не показывало насчет него.

— Ну да. Мне придется заново переделать кое-какие расчеты. Спасибо, Бубон. Ты очень помог мне.

Серая Дымка вылезла из корзины, вслед за ней высунулся Бубон.

— Вы что, хотите сказать, что я могу идти? — недоуменно вопросил он.

На меня накатил прилив благородства, я чувствовал себя необыкновенно счастливым, до разгадки было рукой подать. А он выглядел таким жалким.

— Ты можешь пойти с нами, если хочешь, — предложил я. — И тебе не придется жить в амбаре. Можешь поселиться у меня дома. Там тепло и много еды.

— Ты не шутишь?

— Конечно, нет. Ты нам очень помог.

— Да, ты, правда, живешь рядом с кошкой, но…

Серая Дымка по-кошачьи усмехнулась.

— Ты оказал нам профессиональную помощь, — объявила она. — Поэтому я не стану вычеркивать тебя из списка своих друзей.

— Ну, хорошо, тогда я с вами, — согласился он.

Бубон выпрыгнул наружу, и все вместе мы зашагали прочь от пепелища.

28 ОКТЯБРЯ.

Все расчеты сошлись, и теперь я должен был проверить их результат на местности. Я обежал дома, которые посетил вчера, гадая, кто еще, кроме меня, мог прийти к такому же выводу. Я заметил викария — и он тоже увидел меня, когда Текила карканьем предупредила его. Он перетаскивал с телеги к себе домой какую-то коробку и даже прервал работу, чтобы поглядеть мне вслед. Его левое ухо все еще скрывали бинты. Случилось так, что, когда я пробегал мимо, Великая Сыщица миссис Эндерби как раз сидела на дереве с огромным биноклем.

— Снафф, прошу тебя, подойди сюда! — окликнула она меня.

Я пробежал мимо, не останавливаясь.

Солнце время от времени выглядывало из кучкующихся тучек. Ветерок гонял вихри опавшей листвы, ее становилось все больше и больше. Я направлялся на юг.

Бубон устроил себе гнездовище в подвале, хотя, когда нас не было, спокойно разгуливал по дому и питался на кухне вместе со мной.

— А что стало с теми Тварями-в-Зеркале? Или из Зеркала, если это имеет какое-то значение? — как-то спросил он.

В ответ я рассказал ему историю вражеского нашествия, последовавшего сразу за нашей поездкой в город. И заодно уж рассказал подробности самой поездки.

— Вот уж кому я этого никогда не прощу, — сказал Бубон. — Он столько раз палил по мне из своего арбалета, а ведь я ему ничего плохого не сделал, разве что пару раз по мусорным бачкам полазал. И что, стрелять теперь честную тварь? Надеюсь, он что-нибудь там перемудрит на последнем этапе, и вы, ребята, оставите от него одно воспоминание.

— А в самом деле, что тебе известно об Игре? — поинтересовался я.

— Я много чего слышал. Много видел. Все говорили со мной не таясь, поскольку считали, что я ее участник. А спустя какое-то время мне и самому стало так казаться, — ударился в воспоминания крыс. — Я многое успел узнать.

И он начал рассказывать мне историю о том, как определенное число определенных людей собираются в определенном месте в определенный год в ночь в Одиноком Октябре, когда в канун Дня Всех Святых сияет полная луна и когда может быть открыт путь для возвращения на Землю Древнейших богов, и как некоторые из этих людей помогают открытию Врат, тогда как другие прилагают все свои силы, чтобы не позволить этому случиться. Уже многие века подряд победу одерживают закрывающие — зачастую благодаря чистой случайности, — и существует множество легенд о темном человеке, полусумасшедшем убийце и скитальце, и его псе, которые всегда выступают на стороне закрывающих сил. Одни утверждают, будто это сам Каин, обреченный странствовать по нашей Земле, расплачиваясь за свой грех; другие говорят, что человек этот просто заключил договор с одним из Древнейших, который втайне желает сорвать планы остальных богов, — но на деле никто точно не знает. И люди эти, обладающие определенными атрибутами и другими предметами, заключающими в себе силу, встречаются в строго определенном месте и сходятся в битве, дабы исполнить свои намерения. Победители покидают поле боя невредимыми, проигравшие же расплачиваются за самонадеянность, сталкиваясь лицом к лицу с законами космоса, вовлеченными в процесс. Затем он перечислил игроков и их атрибуты, добавив в довершение всего некоторые результаты расчетов, гаданий, сведения о магических нападениях и защитах.

— Бубон, — воскликнул я, — я потрясен! И ты узнал все это, ни единым словом или жестом не выдав себя?

— У крыс отлично развит инстинкт самосохранения, — пояснил Бубон. — Чтобы выжить, мне надо было познакомиться с этим.

— А может, и не надо было, — заметил я. — Ты мог бы держаться в стороне и заниматься своими делами. Сам по себе обман куда опаснее, чем кажется на первый взгляд.

— Да ладно. Мне просто стало любопытно, со всех сторон сыпались какие-то таинственные намеки. Вот и навлек на свою голову. Но, думаю, я действительно наслаждался, делая вид, будто тоже играю. Никогда прежде я не делал ничего настолько важного, и мне понравилось это.

— Давай, — сказал я. — Залезай ко мне на спину, я отвезу тебя посмотреть на цыган. Хорошая музыка и все такое прочее.

Мы оставались в таборе до позднего вечера. У меня не так много друзей, и вечер в самом деле выдался замечательным.

На пути к Собачьему Гнездовищу, уже у самого подножия холма, я снова наткнулся на гигантские бесформенные следы. Несколько следов я обнаружил и среди каменных плит. Я подумал: куда теперь пойдет экспериментальный человек, теперь, когда дом его уничтожен?

Я сделал пару кружков вокруг глыб, заново проводя линии, накладывая их на местность, начисто исключив из своих расчетов ферму, что на юго-западе. В результате центр переместился значительно севернее. Не забыл я и об обоих запасных склепах Графа. Сосчитал целых два раза — принимая во внимание Ларри и без его участия. И в варианте, исключавшем присутствие Ларри, центр падал на место, уже тронутое Высшими Силами. Как раз там я и стоял. Именно здесь, в Собачьем Гнездовище, посреди разорванного круга гигантских глыб, и произойдет заключительная сцена Игры. Ларри же был просто одним из приспешников. Я запрокинул голову и завыл. Образ совпал.

На камне, с которым было связано одно из наших с Дымкой недавних приключений, ярко полыхнули письмена, словно подтверждая мои выводы.

Громадными прыжками я понесся домой.

Полночь.

— Джек, я все подсчитал! — крикнул я и изложил ему повесть Бубона. — Таким образом, если исключить Дорогого Доктора, мы оказываемся прямо на вершине моего холма, — закончил я.

— Не сомневаюсь, что в следующие несколько дней все остальные придут к тому же выводу.

— И распространится Слово. Все верно. На моей памяти лишь один раз случилось так, что ни один из игроков не смог правильно вычислить центр.

— О, как давно это было…

— Да, и тогда мы просто отужинали все вместе, пошутили, посмеялись и отправились каждый своей дорогой.

— Такое редко бывает.

— Естественно.

— Снафф, у меня такое ощущение, что и на этот раз победа останется за закрывающими.

— Я тоже так думаю. Игра с самого начала пошла как-то странно. Очень может быть, что и конец будет не менее удивительным.

— Да?

— Так, догадки.

— Я доверяю твоим инстинктам. Мы должны быть готовы ко всему. Жаль, Джилл и Дымка не с нами.

— Я решил, что останусь им другом до самого конца, — сказал я.

Он пожал мое плечо.

— И правильно сделаешь.

— Это нам не Дижон, как ты думаешь? — спросил я.

Ты прав. На этот раз произошло много необычного, — задумчиво промолвил он. — Ну-ка, подбери верхнюю губу, дружок.

— Вот именно так я и улыбаюсь, — ответствовал я.

29 ОКТЯБРЯ.

После того как мы все вместе пообедали у Джилл (даже Бубон был приглашен и, наконец, вынужден был признать, что Серая Дымка — особая кошка), я снова пробежался до развалин дома Дорогого Доктора. Обед получился довольно грустным; Джек напрямик спросил у Джилл, не хочет ли она встать на нашу сторону, в ответ на что та призналась, что, и вправду, ее воззрения претерпели некоторую перемену, но она твердо решила закончить Игру на той стороне, на которой начала. Странно все это — обедать с врагами, к которым ты неравнодушен. Потому-то я и отправился на прогулку, больше чтобы занять себя, чем по какой-либо особой необходимости.

Я никуда не спешил. От пепелища до сих пор шел сильный запах, и сколько я ни бродил вокруг угольев, мне так и не удалось разглядеть в золе костей или каких-нибудь других человеческих останков. Затем я добежал до сарая, подумав, что, может быть, экспериментальный человек вернулся в привычное укрытие.

Дверь была слегка приоткрыта, я пролез в щелку. Непонятный запах здоровяка почти выветрился, хотя еще ощущался в воздухе. Но все же я не поленился заглянуть в каждое стойло, даже порылся в соломе. Я обследовал каждый уголок, каждую дырочку, каждый ларь. По лестнице поднялся на сеновал и посмотрел там.

Вот тогда-то я и заметил весьма необычную тень у задней стены сарая — силуэт летучей мыши, свисающей с балки. Несмотря на то, что летучие мыши для меня все на одну морду, в особенности когда висят вверх ногами, этот экземпляр очень уж напомнил мне Игла. Я приблизился и во весь голос окликнул его:

— Эй, Игл! Ты-то какого черта здесь делаешь? Мышь шевельнулась, но глаз не открыла — похоже, просыпаться она вовсе не собиралась. Тогда я потрогал ее лапой.

— Давай, Игл, просыпайся. Я хочу поговорить с тобой.

Он развернул крылья и недоуменно уставился на меня.

— Снафф, а ты здесь что делаешь? — зевнул он.

— Знакомлюсь с последствиями пожара. А ты?

— То же самое, но дневной свет застал меня здесь, и я решил соснуть часок-другой.

— Экспериментальный человек все еще наведывается сюда?

— Не знаю. Сегодня его не было. Я даже понятия не имею, удалось выбраться Дорогому Доктору или нет. Как продвигается Игра?

— Теперь, когда я узнал, что Дорогой Доктор никогда в ней не участвовал, я, наконец, определил центр проявления — тот здоровый холм с разбросанными глыбами.

— Да? Вот это действительно интересно. Что еще новенького?

— Растов и Оуэн мертвы. Ползец и Трескун ушли в леса.

— Да, это я слышал.

— Кажется, кто-то избавляется от открывающих.

— Растов был закрывающим.

— Думаю, Оуэн все-таки уговорил его перейти на другую сторону.

— Нет, он пытался, но у него ничего не получилось.

— А ты откуда знаешь?

— Я несколько раз пробирался в дом Оуэна, через дырку Трескуна на чердаке, и слушал их разговоры. Был там и той ночью, когда убили Растова. Они пили и цитировали друг другу всяких великих людей, от Томаса Пэйна до Ницше, но Растов был непоколебим.

— Любопытно. Ты рассказываешь все так, словно еще участвуешь в Игре.

— О, я… Ложись! Быстрей! — внезапно крикнул он. Снизу донесся какой-то шелест.

Я бросился вправо. Мимо просвистел арбалетный болт и затрепетал в стене прямо над моей головой. Я обернулся и увидел внизу, у дверей, викария Робертса. Он медленно опускал арбалет, на лице его играла отвратительная улыбочка.

Прыгни я не раздумывая — в одно б мгновение очутился внизу. Но при этом я спокойно мог переломать себе все лапы, и вот тогда бы он меня точно прикончил. Кажется, теперь мне придется сползать по лестнице, пятясь задом, а из-за некоторых физиологических особенностей тела я всегда спускаюсь медленнее, чем поднимаюсь. Однако если я останусь стоять на месте, он снова зарядит свое оружие, поставит новый болт и полезет по лестнице наверх. И этот вариант никуда не годится. Хорошо хоть, он не прихватил с собой вооруженных сообщников.

Все эти мысли молнией промелькнули у меня в голове, одновременно я лихорадочно соображал, сколько потребуется времени, чтобы перезарядить арбалет. Но выбора не было и времени тоже — придется испытать судьбу.

Я кинулся к лестнице, развернулся и начал спуск. Викарий тем временем уже натягивал тетиву. Я старался шевелиться как можно быстрее, но каждый раз, нащупывая задней лапой очередную ступеньку, отчетливо понимал, что сейчас абсолютно беспомощен. И даже доберись я до пола целым и невредимым, все равно мое положение мало изменится. Я торопливо скользил по лестнице. Мимо меня пронесся какой-то черный комочек.

Я услышал громкий щелчок. Стрела скользнула на место. До пола было очень далеко. Я спустился еще на ступеньку. Вот он поднимает арбалет, не спеша прицеливается в беспомощную мишень… Я всей душой надеялся, что не ошибся насчет того черного комочка. Еще шажок…

И понял, что не зря понадеялся на Игла. Викарий громко выругался. Я очутился ступенькой ниже… И тогда решил, что рисковать больше не стоит. Я оттолкнулся от лестницы и полетел вниз, по пути припоминая, что рассказывала Серая Дымка насчет приземления на все четыре лапы, жалея, что не родился кошкой, пытаясь проделать этот трюк хоть раз в жизни.

Я попробовал развернуться в воздухе: расслабив лапы, закрутился вокруг своей оси. Болт ушел далеко в сторону, судя по звуку, который издал он, впившись в дерево. Но викарий уже снова натягивал тетиву. Я хлопнулся оземь. И надо же, действительно приземлился на лапы, вот только они сразу куда-то делись из-под меня. Пока я ворочался, пытаясь подняться, то увидел, что он почти закончил перезаряжать свое оружие; на темную тень, метавшуюся перед глазами, он уже не обращал ни малейшего внимания. Моя левая задняя лапа ужасно болела. Однако я перекатился на бок и все-таки встал. В руке викарий сжимал очередной болт, пристраивая его к тетиве. Я должен был кинуться на него, попытаться сбить с ног, прежде чем он успеет сделать еще один выстрел. И знал, что ждать осталось недолго.

Вдруг за спиной викария, в дверном проеме, возникла чья-то тень.

— О, викарий Робертс, что делаете вы здесь с этим древним оружием? — прозвучал превосходно сымитированный фальцет Великого Сыщика, представшего перед нами в обличье Линды Эндерби.

Викарий секунду поколебался и развернулся к ней.

— Мадам, — произнес он, — я собирался оказать посильную помощь нашему обществу, стерев с лица земли сего злобного зверя, который даже сейчас готовится напасть на нас.

Я немедленно замахал во все стороны хвостом и напустил на морду как можно более идиотское выражение: язык вывалился наружу, потекли слюни, в общем, как полагается.

— Вряд ли это настолько уж злобный зверь, — констатировал женским голоском Великий Сыщик и быстренько проскочил мимо викария, закрывая меня от выстрела. — Это же старина Снафф. Все знают Снаффа. Да вы посмотрите на него, какая душка. Хороший Снафф! Славный песик!

Затем последовали привычные ласковые поглаживания по голове. Я отвечал на эти ласки так, словно они, если не считать халявной жратвы, — величайшее изобретение человечества.

— Что заставило вас счесть его столь опасным для общества?

— Мадам, эта тварь чуть не оторвала мне ухо.

— Уверяю вас, сэр, вы, должно быть, обознались. Представить себе не могу, чтобы это животное могло вдруг повести себя агрессивно — разве что защищая свою жизнь.

Лицо викария побагровело, а плечи напряглись. На какой-то миг мне даже показалось, что он сейчас оттолкнет Великого Сыщика и выпалит в меня.

— Кроме того, я считаю, — продолжала мнимая Линда, — что если у вас имеются какие-либо жалобы касательно этого животного, то вам следовало бы обратиться к его хозяину, прежде чем приступать к столь решительным действиям, которые могут не только навлечь на вас гнев Общества защиты животных, но и вызвать недовольство ваших прихожан.

— Этот человек безбожник и святотатец… — начал было викарий, но тут же сник. — Возможно, вы правы, я действовал необдуманно. Как вы только что заметили, прихожане могут не одобрить моего поступка, не ведая мотивов, подвигнувших меня на него. Да, вы абсолютно правы. — Он опустил арбалет и разрядил его. — В течение следующих нескольких дней я постараюсь урегулировать этот вопрос. Пока же я последую вашему совету и не буду делать поспешных выводов. — Он убрал колчан в висевшую на плече сумку, следом сунул туда арбалет. — Итак, мадам, я хочу еще раз поблагодарить вас за то печенье, которым вы меня угостили. Оно было просто изумительным. А теперь позвольте откланяться.

— Надеюсь, вашей дочери оно тоже понравилось?

— О, конечно, она также передает вам огромное спасибо.

С этими словами викарий повернулся и вышел из сарая. Великий Сыщик на цыпочках подбежал к двери и высунулся наружу, чтобы убедиться, что он действительно уходит. Однако, когда я решил последовать примеру викария, дверь захлопнулась прямо перед моим носом.

Великий Сыщик окинул меня испытующим взглядом. — Снафф, — обратился ко мне он, его женоподобный фальцет куда-то бесследно испарился, — тебе дьявольски повезло, что у меня отличный бинокль и что в это время я как раз наблюдал за тобой. Ты очень и очень необычное создание, — продолжал он. — Впервые я столкнулся с тобой в Сохо, когда по просьбе друзей из Скотленд-Ярда расследовал серию весьма странных убийств. Чуть позже я обнаружил, что ты замешан во многих событиях — довольно причудливых и интригующих. Твое присутствие стало своего рода общим знаменателем всех недавних происшествий в этой округе. Слишком много совпадений, я уже перестал в это верить.

Я плюхнулся на землю и задней ногой принялся вычесывать левое ухо.

— Снафф, со мной такие штучки не пройдут, — улыбнулся он. — Я знаю, что ты не тупая псина, ты обладаешь человеческим разумом. Я многое узнал о событиях, происшедших за этот месяц в этом городке, я встречался с людьми, которые вовлечены в одно общее действо, которое, насколько я понимаю, вы именуете не иначе как «Игра».

Моя лапа застыла в воздухе. Я внимательно посмотрел на него.

— Как-то раз я прикинулся веселым заезжим коммерсантом и по пути из паба побеседовал и с алкоголиком-русским, и с не менее пьяным валлийцем. Я разговаривал с цыганами, с вашими соседями, со всеми участниками предстоящей метафизической битвы — я ничуть не сомневаюсь, что она вот-вот должна состояться. И я оказался свидетелем многого, что позволило прояснить основные контуры сей темной картины.

Я довольно грубо зевнул — так зевать умеют только собаки. Он снова улыбнулся.

— Бесполезно, Снафф, — сказал он. — Давай обойдемся без этой манерности. Я абсолютно уверен, что ты понимаешь каждое мое слово, и сейчас, должно быть, гадаешь, насколько хорошо я осведомлен о церемонии, которая состоится здесь в канун Дня Всех Святых, и каковы же мои истинные намерения.

Он сделал многозначительную паузу, и некоторое время мы молча разглядывали друг друга. Даже на обонятельном уровне от него не поступало ровно никакой информации.

— И мне кажется, наступило время, когда мы должны довериться друг другу, — наконец промолвил он. — Даже не принимая во внимание того факта, что я, возможно, несколько минут назад спас тебя от гибели, существует еще множество различных вещей, о которых мне хотелось бы тебе рассказать, а кое-что мне крайне необходимо узнать, и на мой взгляд, это принесет пользу и тебе, и мне. Если ты будешь любезен дать знать, что понимаешь меня, то я продолжу.

Я отвел взгляд. Я предчувствовал подобный конец, едва только он заговорил со мной в доверительной манере. И не успел я еще решить, каков же будет мой ответ, как он уже закруглился и предложил показать, что я ему доверяю. Вот к чему все свелось: поверить в профессиональную честность этого человека, хотя он наверняка не одобрит происходящего здесь. А я не имел ни малейшего представления, что для него превыше — буква закона или справедливость. И понимает ли он, что поставлено на кон? Но мне очень уж хотелось разузнать, что он успел услышать и что намеревается предпринять, и я хорошо понимал: дай я ему сейчас ожидаемый знак — потом он все равно ничего доказать не сможет.

Поэтому я снова перевел на него взгляд, несколько долгих секунд смотрел ему в глаза, а затем коротко кивнул.

— Отлично, — обрадовался он. — Так вот, всеми без исключения лицами, вовлеченными в так называемую Игру, за последний месяц было совершено весьма значительное число всевозможных преступлений. Большинство из них в суде абсолютно недоказуемо, но у меня нет ни клиента, который бы мог потребовать от меня выполнения этой задачи, ни желания заниматься подобными вещами забавы ради. Говоря простым языком, я здесь присутствую как друг Скотленд-Ярда, расследуя убийство офицера полиции. К этому вопросу мы еще вернемся. Однако сразу по прибытии сюда я оказался вовлечен в вереницу крайне необычных происшествий, пока наконец не убедился, благодаря странным привычкам мистера Тальбота и другого джентльмена, известного под именем Граф, что здесь и в самом деле происходит что-то очень и очень неестественное. Мне нелегко было прийти к подобному выводу, но недавний личный опыт подтвердил правоту этого предположения. И теперь, ровно через два дня, я намереваюсь вмешаться в вашу Игру.

Я медленно поводил головой из стороны в сторону.

— Снафф, этот мерзавец, что был здесь, намеревается в канун Дня Всех Святых прирезать свою приемную дочь!

Я кивнул.

— И ты одобряешь его?!

Я снова покачал головой, поднялся и прошел в угол сарая, где доски устилал толстый слой пыли. Лапой я провел четыре линии, сложившиеся в буквы ЛТ.

Он прошел вслед за мной и посмотрел на рисунок.

— Лоуренс Тальбот? — задумчиво проговорил он.

Я кивнул.

— Он намеревается предотвратить убийство?

Я кивнул еще раз.

— Снафф, мне известно о нем куда больше, чем ему кажется, и долгие годы я сам экспериментировал со многими видами наркотиков. Я понимаю, что в ночь церемониала он собирается спасти Линетт, но не верю, что ему удастся подобрать верную дозу, которая не дала бы ему впасть в ежемесячное безумство, вызываемое полной луной. Да и викарию Робертсу уже стало известно, что присутствует кто-то, обладающий способностями оборотня, и поэтому он принял кое-какие меры. Он расплавил слиток серебра и отлил из него пулю для пистолета, который возьмет с собой в ту последнюю ночь.

Он снова замолк и взглянул на меня. Я верил ему, но что делать — не знал.

— Если мистеру Тальботу не удастся исполнить задуманное, спасение девочки возьму на себя я. Но чтобы моя миссия увенчалась успехом, мне потребуется от тебя кое-какая дополнительная информация. Я должен знать, где состоится Игра. Ты знаешь это?

Я кивнул.

— Покажешь?

Я опять кивнул и посмотрел на дверь.

Рука его было дернулась к моей голове, чтобы погладить, но он тут же опустил ее и улыбнулся. После чего подошел к двери и распахнул ее. Мы вышли из сарая. Я повернулся в сторону Собачьего Гнездовища и гавкнул. И побежал к холму. Он направился следом.

30 ОКТЯБРЯ.

Сегодня особо делать было нечего. И завтра все будет как сегодня. Пока не наступит ночь. Оставшиеся в живых игроки в полночь соберутся на вершине холма. Каждый из нас захватит с собой вязанку дров, и все вместе мы сложим огромный костер. Он даст освещение, и в него будут брошены все кости, травы и прочие ингредиенты, которые мы собирали целый месяц, чтобы придать сил себе и смутить возможных противников. Может, поднимется страшная вонь. Возможно, он будет благоухать. Силы будут бороться в нем, играть вокруг, создавая над костром разноцветный нимб, и временами сквозь треск и щелканье поленьев будут слышаться мелодичное пение и разные причитания. Потом мы выстроимся полукругом напротив места, на которое указали наши гадания, перед Вратами, — ими оказался тот самый камень с письменами. Открывающие и их сторонники встанут с одной стороны, с другой стороны выстроятся закрывающие. Все принесут с собой атрибуты, которыми потом не преминут воспользоваться. Некоторые из них по сути своей нейтральны, например перстень или икона, и служат тому, в чьи руки попадут; две волшебные палочки, одна из которых открывает, а другая закрывает, служат, естественно, каждая своей стороне. Джилл обладает открывающей палочкой, мой хозяин — закрывающей. Силы нейтральных атрибутов будут поддерживать ту сторону, которая ими располагает, поэтому иногда создается впечатление, будто результат сражения можно просчитать обыкновенным математическим путем. Но все не так просто. Много значит личная мощь каждого индивидуума; этот фактор также влияет на общее расположение Силы. А затем дело за опытом. Теоретически все должно происходить на метафизическом уровне, но такое бывает редко. Однако до какого бы рукоприкладства дело не дошло, определенная известность Джека и его ножа, как правило, уберегают нас от мирского насилия.

В течение всего церемониала мы стараемся сохранить за собой наши места, и что только не происходит с игроками в процессе борьбы! Между нами возникает некая психическая связь. Но нельзя чрезмерно злоупотреблять ею, ибо это грозит нарушить нашу диспозицию, хотя несчастные случаи не исключаются. Затем следуют предварительные ритуалы — это личное дело каждого, но обычно состязаются по парам. Тем временем Сила будет прибывать и прибывать. Для поддержания ее иногда применяют психические атаки. Тогда возможны всякие неожиданности. Игрок может упасть как подрубленный, сойти с ума, воспламениться или превратиться во что-нибудь. Врата могут начать открываться в любой момент, а могут подождать сигнала открывающей палочки. Тут же вступают в действие контрмеры. В ход идут закрывающая палочка и поддерживающие ее силы. Противостояние иногда продолжается считанные минуты, а порой длится до самого рассвета (в последнем случае закрывающие способны выиграть только благодаря тому, что открывающим не удалось выполнить своей задачи). И когда состязание заканчивается, наступает конец всей Игре. И горе, горе проигравшим.

Однако кое-что мне еще предстояло сделать. Я выбежал на дорогу. Надо было отыскать Ларри. Слишком долго я тянул, не выкладывая ему всей правды об истинной личности Линды Эндерби. Еще я должен был рассказать ему о коварных замыслах викария и той серебряной пуле, которая предназначалась Ларри на погибель. Это могло повлечь за собой полный пересмотр его планов.

Я несколько раз гавкнул, поцарапал дверь. Никто не ответил. Я обошел весь дом, заглядывая в окна, царапаясь и время от времени лая. Никого. Похоже, дом был пуст.

Но я не отступался от своего — снова обежал дом, принюхиваясь, инспектируя каждый запах. На его след я напал прямо у задней двери — судя по всему, Ларри ушел совсем недавно. Уткнувшись носом в землю, я последовал за ним. След привел к небольшой рощице, расположенной на самой границе его владений. Из-за деревьев доносился тихий, журчащий звук ручейка.

Пробравшись сквозь кусты, я обнаружил, что путь небольшому ручейку, бегущему через всю рощу, преграждала плотина, отчего тот разлился, образовав крошечную заводь. Через речушку по концам пруда были перекинуты два горбатых мостика. По обеим берегам земля была аккуратно расчищена и засыпана слоем песка. На импровизированном пляже были раскиданы довольно внушительные, поросшие мхом валуны. На первый взгляд, это казалось делом рук самой природы, но, присмотревшись, я заметил, что здесь поработал человек. Песок был расчерчен странными округлыми линиями. Там и сям взгляд натыкался на низкорослые растения, едва торчащие из песка.

Рядом с самым большим валуном, лицом на восток, в медитативной позе сидел Ларри — глаза полуприкрыты, дыхание едва различимо.

Мне страшно не хотелось мешать его медитации или нарушать покой этого места. Знай я, сколько он здесь так просидит, я бы просто подождал или ушел и вернулся немного погодя. Но я понятия не имел, на сколько это может затянуться, а так как новости мои касались его собственной безопасности, все-таки решил подойти к нему.

— Ларри, это я, Снафф. Прости, что беспокою тебя…

Но я вовсе его не побеспокоил. Он и виду не подал, что слышит меня.

Вглядываясь ему в лицо, прислушиваясь к его дыханию, я снова повторил свои слова. Он даже не шевельнулся.

Я осторожно потрогал его лапой. Никакой реакции.

Я громко залаял. Снова ничего не случилось. Где бы он сейчас ни странствовал, очевидно, это место было очень далеко отсюда.

Я запрокинул морду и завыл. Он даже не заметил меня, но теперь это не имело никакого значения. Хорошенько взвыть — иногда помогает.

31 ОКТЯБРЯ.

И вот день настал, небо было затянуто облаками, с севера дул прохладный ветерок. Я еще раз сказал себе, что беспокоиться нечего, я в этом деле уже не новичок, поэтому о всяких там нервных срывах, внезапных беспокойствах и припадках страха и речи быть не могло. Но, обходя дом дозором, я, только спустившись в подвал, сообразил, что караулить больше некого. И вернулся в кабинет, чтобы в который раз осмотреть нашу коллекцию ингредиентов и атрибутов Силы.

Наконец я решил прогуляться и направился к Ларри. В роще его уже не было, но домой он так и не вернулся.

Я отправился на поиски Серой Дымки, и когда мы встретились, то некоторое время вместе бродили по округе.

Довольно долго мы бежали молча, пока в конце концов она не заметила:

— Кроме вас с Джеком закрывающих больше нет.

— Похоже, что так.

— Прости.

— Да ничего.

— Мы с Джилл идем на собрание, которое устраивает викарий. Моррис и Мак-Каб там тоже будут.

— О? Тактика и стратегия?

— Думаю, да.

Мы забрались на Собачье Гнездовище и огляделись по сторонам. Перед покрытой письменами глыбой был сложен небольшой плоский холмик из валунов, видом напоминающий алтарь. Поперек него лежало несколько толстых досок. Рядом валялись поленья для будущего погребального костра.

— Вот здесь все и произойдет, — сказала она.

— Да.

— Мы будем возражать против жертвоприношения.

— Хорошо.

— Как ты думаешь, у Ларри что-нибудь получится?

— Не знаю.

Мы спустились вниз по другой стороне холма и у его подножия обнаружили свежие громадные отпечатки чьих-то ног.

— Интересно, что стало с тем здоровяком, — проговорила она. — Жаль его. Той ночью, когда он сграбастал меня, то не хотел причинить мне никакого вреда, это было видно.

— Еще одна заблудшая душа, — пробормотал я. — Да, печально.

На некоторое время мы снова погрузились в молчание.

— Когда мы выстроимся полукругом, я хочу стоять рядом с тобой, — вдруг произнесла Дымка. — Викарий, повидимому, будет замыкать арку слева, дальше встанут Моррис с Мак-Кабом, там же займут места Текила и Ночной Шорох, затем, по идее, должна стоять Джилл. Я буду находиться справа и в трех шагах впереди нее. Таким образом, вы с Джеком окажетесь в полукруге рядом с нами.

— О?

— Да, я сама разрабатывала этот план. Ты должен будешь встать справа от меня и немного сзади — то есть слева от Джека, соответственно.

— А зачем?

— Потому что если ты встанешь справа от него, может случиться нечто непоправимое.

— Откуда тебе это известно?

— Так, кое-кто намекнул.

Я обдумал ее слова. Совершенно очевидно, что тот старый кот, из Мира Грез, на ее стороне, а она открывающая. Следовательно, он вполне мог меня подставить. Однако некоторые его замечания относительно Древнейших богов звучали несколько пренебрежительно, и, вроде бы, он был расположен ко мне. Здесь мой разум пасовал. Я понимал, что должен положиться на чувства.

— Хорошо, я так и сделаю.

Когда мы приблизились к нашим домам, я сказал:

— Пойду, добегу до Ларри, посмотрю, не вернулся ли он. Хочешь, пойдем со мной.

— Нет. Та встреча…

— Ну, ладно. Что ж, с тобой приятно было иметь дело.

— Да. Я никогда ни одного пса не знала так близко.

— У меня с кошками тоже были отношения не из лучших. В общем, еще увидимся.

— Да.

Она свернула к своему дому.

Я еще раз пробежался по владениям Ларри, но его нигде не было.

По пути домой я вдруг услышал, как из сорного куста у дороги кто-то прошипел мое имя:

— Снафф, старина, я так рад тебя видеть! Я как раз направлялся к тебе. До чего удачно, что мы встретились!

— Ползец, ты где пропадал?

— Сидел вон в том садике, жрал всякую опавшую дрянь, — ответил он. — Сейчас решил к тебе заскочить.

— А что такое?

— Кое-что узнал. Хотел поделиться.

— Чем именно? — спросил я.

— Похоже, я набрался у Растова дурных привычек. Ты только посмотри на меня. Меня так корежит, будто кожа того и гляди облезет.

— Да нет, вроде, все нормально.

— Знаю. Но я действительно любил его. Когда мы расстались, я сразу пополз в тот сад и начал есть старые, перебродившие плоды. С ним было спокойно. Я чувствовал, что хоть кому-то нужен. А сейчас плоды кончились, и я возвращаюсь в леса. Со мной все в порядке. Но я буду скучать по нему. Он был хорошим человеком. Это викарий убрал его — мне Ночной Шорох сказал. Хотел избавиться от лишних игроков. Поэтому Граф устранил Оуэна, ответив, таким образом, викарию. Обещай мне, что расправишься с викарием.

— Ползец, похоже, ты слегка перебрал. Оуэна убили уже после того, как прикололи Графа.

— Умно, а? Вот это-то я и хотел тебе рассказать. Он обдурил нас. И все еще в Игре.

— Что? Как?

— Прошлой ночью, когда я принял обычную дозу, — начал свой рассказ Ползец, — то внезапно почувствовал себя ужасно одиноким. Я не хотел оставаться один, поэтому пополз поискать кого-нибудь; я бы довольствовался чем угодно — светом, движением, звуком голосов. И направился к цыганскому табору, который идеально подходил моим настроениям. Я свернулся под одной из телег, намереваясь провести там всю ночь. Но тут до меня донеслись обрывки какого-то спора — я заинтересовался и, просочившись между досок, проник внутрь. Я наткнулся как раз на ту самую повозку, в ней дежурила пара стражей. Иногда они говорили на своем родном языке, порой по-английски — тот, что помоложе, хотел попрактиковаться. И вместо того, чтобы провести всю ночь под повозкой, я до самого утра просидел внутри. Но зато услышал всю историю — от начала и до конца. Я даже нашел щелку, чтобы видеть гроб.

— Так он у цыган?

— Да. Днем, когда он спит, они охраняют его, а по ночам, когда он улетает по своим делам, стерегут пустой гроб.

— Значит, он просто инсценировал собственную смерть, — сказал я. — Облачил обыкновенный скелет в свои одежды и сам же проткнул его колом.

— Да, полусгнивший скелет уже валялся в склепе.

— Потому-то на нем перстня и не было.

— Да, и таким образом он прикрыл себя. Всякий, нашедший останки, счел бы, что тот, кто вогнал кол в тело Графа, забрал и перстень.

По спине у меня вдруг пробежали мурашки.

— Ползец, надеюсь, новое место жительства было устроено после «смерти» луны?

— Да. На твои расчеты это не повлияет.

— Слава богу. Но вот чего я никак не могу понять… Граф убил Оуэна, потому что викарий убил Растова. Оуэн был открывающим. Это что, какой-то знак сочувствия со стороны Графа? Или он просто хотел показать викарию, что с насилием пора кончать?

— Не знаю. По этому поводу ничего сказано не было.

Я тихонько рыкнул.

— Дельце не из легких, — заметил я.

— Согласен. Теперь тебе известно все, что знаю я.

— Спасибо. Хочешь, пойдем ко мне жить?

— Нет. Я с Игрой завязал. Удачи тебе.

— И тебе, Ползец.

До меня донесся шорох травы — Ползец утек.

Под вечер прошел мелкий дождик, но незадолго до захода солнца прекратился. Я вышел взглянуть на луну, ко мне присоединился Бубон. Небо все еще было затянуто облаками, но на востоке поднимался огромный тусклый круг. Ветер принес легкий морозец.

— Ну вот, — сказал Бубон. — К утру все закончится.

— Да.

— Жаль, что я не участвовал в Игре с самого начала.

— Желание, высказанное при полной луне, — предупредил я, — может исполниться. Ты и так в некотором роде играл. Ты менялся информацией, наблюдал за развитием событий, делал то же самое, что и все мы.

— Да, но, в отличие от вас, я ничего такого серьезного не совершал.

— Основная картина вырисовывается из сложенных вместе маленьких кусочков, и не иначе.

— Да, думаю, ты прав, — согласился Бубон. — Во всяком случае, было весело. Как ты думаешь, можно будет мне пойти с вами? Я хотел бы собственными глазами увидеть, чем все кончится, независимо от результата.

— Прости, — ответил я. — Мы не можем брать на себя такой ответственности. Эта Игра будет не из легких.

— Понимаю, — кивнул он. — Я знал, что ты так ответишь, но спросить все-таки стоило.

Спустя некоторое время я ушел. Он все стоял и смотрел на небо. Луна по-прежнему пряталась за облаками. Итак…

Мы вышли из дома незадолго до полуночи — Джек и я. На нем было теплое пальто, на плече висела сумка со всеми необходимыми вещами. Под мышкой он нес несколько поленьев для костра. Мы даже не побеспокоились запереть дверь.

Небо потихоньку начало проясняться, хотя луну по-прежнему закрывали легкие тучки. Однако даже этого тусклого света, пробивающегося сквозь туманную пелену, было достаточно, чтобы осветить нам дорогу. В спину дул холодный, промозглый ветер.

Вскоре мы подошли к Собачьему Гнездовищу. Джек решил обогнуть холм и подняться по восточному склону.

Так мы и сделали. Оказавшись на вершине, мы увидели сверкнувший огонек — посреди круга, ближе к глыбе с письменами. Приблизившись, мы заметили там викария Робертса, Морриса и Мак-Каба — они суетились вокруг костра, который, видимо, только-только успел разгореться и сейчас набирал силу. Викарий наконец-то снял с уха бинты, и моему взгляду предстали два больших ошметка, оставшихся от этого органа слуха. Куча поленьев значительно увеличилась с того времени, как мы заходили сюда с Серой Дымкой.

Погребальный костер — неотъемлемая часть церемониала. Своими истоками эта традиция уходит далеко в прошлое, когда все только начиналось. В нем нуждаются обе стороны, поэтому он в некотором роде представляет собой нейтральную Силу. После полуночи он разом запылает во многих мирах, и мы добавим в него собственные ингредиенты, усиливающие нас и стороны, которым мы служим. Его свет влечет к себе не только созданий иных миров, желающих выступить на той или другой стороне, но и любых существ, которые, по сути своей, нейтральны, но были захвачены в плен вершащимся церемониалом. Из пламени костра могут вещать разные голоса, в нем могут сменяться диковинные картинки, но сам костер вторичен, он — поддержка двум противостоящим партиям. Согласно обычаю, всякий из нас приносит что-либо специально для него, и посредством ритуала костер взаимодействует с каждым отдельным игроком. Я, в частности, несколько дней назад помочился на одно из наших поленьев. Случалось, игроков вдруг охватывало пламя, а однажды я стал свидетелем сцены, когда костер защитил игрока, воздвигнув между ним и противниками пылающую стену. Еще в нем очень хорошо уничтожать вещественные доказательства, да и в холодные ночи он оказывается большим подспорьем.

— Добрый вечер, — подойдя поближе, поздоровался Джек и добавил свою лепту к общей куче дров.

— Вечер добрый, Джек, — отозвался викарий. Мак-Каб с Моррисом просто кивнули.

Линетт, распростершись, лежала на алтаре, голова ее была повернута к нам, глаза были закрыты, грудь тихо вздымалась. Опоена, несомненно. Она была облачена в длинные белые одеяния, темные волосы рассыпались по камню. Я отвел глаза. Очевидно, протест был подавлен на корню. Я принюхался. Джилл и Серая Дымка еще не появлялись.

Взвился огонь. Джек поставил на землю сумку и пошел помочь. Я решил быстренько осмотреть окрестности и пробежался вокруг холма. Ничего необычного. Я вернулся и уставился на глыбу с письменами. Как раз в этот момент из облаков показался краешек луны. Ее свет упал на камень. Снова на нем отчетливо проступили таинственные значки — темные впадины на залитой светом шероховатой поверхности плиты. Я отошел и уселся рядом с сумкой Джека.

На викарии был темный плащ, издававший при движении легкий шуршащий звук. Одежда не скрывала того факта, что он был полноватым коротышкой, не преувеличивала, но и не преуменьшала таящейся в нем опасности. Угроза была написана на его лице, лице еле сдерживающегося маньяка. Луна двоилась в его очках.

Совместными усилиями викария, Джека и остальных костер разросся до внушительных размеров. Викарий первым бросил в него свой ингредиент — маленький пакетик, отчего костер затрещал и плеснул голубым. Я втянул воздух. В состав входили травы, с которыми мне уже приходилось сталкиваться. Вслед за ним швырнул два пакетика Моррис — в одном были кости, в этом я ни капли не сомневался. Джек добавил небольшую бумажку, и костер полыхнул зеленым. Внес свою лепту и я, присовокупив полено, на которое помочился. Луна полностью выскользнула из липких объятий облаков.

Викарий подошел поближе к алтарю и вгляделся в проступившие на плите письмена. Свою приемную дочь он даже взглядом не удостоил. Затем попятился назад, повернулся налево, сделал несколько маленьких шажков и остановился, снова развернувшись к камню. Сориентировавшись, немножко отступил в сторону и каблуком вырыл в земле неглубокую ямку.

— Я буду стоять здесь, — заявил он, вызывающе глядя на Джека.

— Не буду препятствовать, — ответил тот. — Насколько я понимаю, ваши помощники выстроятся справа от вас?

— Именно так я и задумал. Моррис будет стоять здесь, справа от него Мак-Каб, затем Джилл, — разъяснил викарий, тыча пальцем в землю.

Джек кивнул. На яркую поверхность луны набежала чья-то темная тень, и с неба свалился Ночной Шорох, изящно спланировав на вершину дровяной кучи.

— Привет, Снафф, — кивнул он мне. — К нам присоединиться не желаешь?

— Нет уж, благодарю. Может, ты — к нам?

Он совершил один из своих невообразимых разворотов головы.

— Нет, не думаю, тем более, что мы превосходим вас во всех отношениях.

Немного погодя, с громким «кар-р», в круг ворвалась Текила, приземлившись на левое плечо викария.

— Приветствую тебя, Ночной Шорох, — молвила она.

— Доброй Игры тебе, сестра.

Она посмотрела на меня и, не произнеся ни слова, отвернулась. Я также предпочел промолчать.

Каждый по очереди швырнул в огонь еще по паре поленьев и по пакетику ингредиентов. Наконец в костер водрузили два довольно больших бревна. Многоцветные язычки заплясали вокруг них, вскоре бревна почернели, и пламя перекинулось на кору. В воздухе поплыли всяческие ароматы, в огонь полетели порошки, кости, травы, части трупов животных и людей. Туда же опустошили две большие чаши, всплыл клуб густого дыма, пламя на несколько мгновений оживилось. В потрескивании поленьев мне послышалось тихое перешептывание голосов.

Я услышал звук приближающихся с севера шагов задолго до того, как на вершине холма появилась Джилл. Она словно выступила из непроглядного сумрака ночи, ее длинное черное платье закрывал такой же черный плащ, капюшон был опущен. Она выглядела выше и стройнее, чем обычно. В руках она несла Серую Дымку, которую, достигнув круга, тут же опустила на землю.

— Добрый вечер, — приветствовала она сразу всех присутствующих.

Четверо мужчин вразнобой поздоровались.

— Привет, Снафф, — сказала Серая Дымка, подходя ко мне. — Какой у вас тут огонь!

— Да.

— Как видишь…

— Ваши доводы не сработали.

— Ты повидался с Ларри?

— Так и не нашел его.

— О!

— Есть один запасной вариант, — начал было я, но к нам подлетел Ночной Шорох, чтобы поприветствовать Дымку.

Я ощутил дикое желание повыть на луну. Сегодня луна словно была создана для того, чтобы на нее всласть повыть. Но я сдержался.

Моего нюха достиг запах благовоний. Джилл начала бросать свои пакетики в костер. Луна передвинулась поближе к середине неба.

— Как мы узнаем, когда надо начинать? — спросила у меня Серая Дымка.

— Мы сможем говорить с людьми.

— Ах да.

— Как твоя спина?

— Уже все в порядке. Ты тоже в хорошей форме?

— Да, все отлично.

Некоторое время мы молча смотрели на костер. В него сунули еще бревно, подбросили несколько пакетиков. Ароматы смешались, образуя весьма соблазнительный, сладковатый букет. Языки пламени поднялись еще выше, то и дело меняя свой цвет, развеваясь на ветру. Откуда-то изнутри время от времени доносились пронзительные, звонкие нотки; перешептывание то усиливалось, то совсем пропадало. Я отвел взгляд, но меня захватило новое зрелище: надпись на камне начала мерцать. Над головой луна достигла зенита.

— Джек, как слышно меня? — крикнул я.

— Отлично, Снафф. Лунный свет сделал свое дело. Что у тебя на уме?

— Просто проверяю время.

Все разом заговорили: Ночной Шорох — с Моррисом и Мак-Кабом, Текила — с викарием.

— Похоже, пришло время занять свои места, — заметила Серая Дымка.

— Ты, как всегда, права, — согласился я.

Она отошла к Джилл, которая в это время бросала в костер последний свой пакетик. Над разноцветными языками пламени возникло легкое искажение, будто костер сейчас горел во многих мирах одновременно, и в колеблющемся воздухе периодически мелькали картинки этих других миров. Откуда-то с севера до нас донесся волчий вой.

Викарий прошел вперед и встал на место, которое ранее указывал. Моррис и Мак-Каб заняли свои позиции по правую руку от него; Ночной Шорох примостился на валуне, как раз между ними. Затем вперед двинулась Джилл, встав рядом с Мак-Кабом; Серая Дымка двинулась следом и, зайдя чуть вперед — на три кошачьих шага — остановилась. Я сел рядом с ней, Джек встал справа от меня. Образовалось некоторое подобие дуги, вершиной которой служила плита с письменами. На противоположных концах, друг напротив друга, стояли викарий и Джек. Линетт распростерлась на алтаре футах в десяти от меня.

Пошарив в своей рясе, викарий извлек пятигранную чашу и поставил на землю перед собой. Затем достал икону Альхазреда и установил на скале, повернув изображением к мерцающей плите. Ночной Шорох передвинулся поближе к чаше. Обычно начинают открывающие, тогда как основная забота закрывающих — воспрепятствовать им.

Сумка Джека, лежащая по правую руку от него, была уже открыта — мы доставали из нее ингредиенты для костра. Джек наклонился и поправил сумку, чтобы легче было добраться до наших атрибутов.

Мак-Каб встал на колени и расстелил перед собой белую скатерть. Так как было довольно ветрено, он прижал ее края небольшими камешками. Затем из покрытых орнаментом ножен он извлек длинный тонкий кинжал, смахивающий на нож для жертвоприношений, и возложил его посередине, острием нацелив на алтарь.

Луну закрыл чей-то силуэт. Мы задрали головы — к нам стремительно летела какая-то темная тень. Упав в круг, она пошла мелкой зыбью и изменила очертания — Моррис пронзительно вскрикнул. Луна снова засияла в полную силу, кусочек же полуночного неба, что приземлился рядом с Джеком, все продолжал и продолжал трансформацию, переливаясь из одной формы в другую: туда, сюда, изгиб, поворот, завихрение. Мгновение — и бок о бок с Джеком, зловеще улыбаясь, вырос Граф. Он положил правую руку хозяину на плечо — на пальце мрачно блеснул темный овал перстня.

Викарий Робертс испуганно уставился на него и судорожно облизнул губы.

— А мне казалось, что существо, придерживающееся ваших взглядов на мир, скорее займет нашу сторону в данном споре, — вопросительно произнес викарий.

— Мне нравится видеть этот мир таким, каков он есть, — ответствовал Граф. — Помолитесь и давайте же начнем.

Викарий кивнул.

— Мы будем стоять до самого конца, — сказал он, — пока Врата не распахнутся.

Граф швырнул в огонь какой-то прутик и небольшой пакетик. Пламя вновь оживилось, меняя цвета, заплясало, потрескивая и гудя, прожигая в ночи дыру, сквозь которую послышалось монотонное пение чуждых голосов. Тени закружились вокруг нас, забегали над алтарем, по поверхности плиты. Я снова услышал вой, теперь уже гораздо ближе.

Я перевел взгляд на викария и заметил, как тот поморщился. Но пришел в себя, выпрямился в полный рост и сделал открывающий жест. Глубоким, степенным голосом он промолвил заклинание Силы. Оно повисло в воздухе и эхом прокатилось по холму.

Письмена на глыбе засветились чуть ярче, и сквозь серый цвет камня начали проступать призрачные очертания прямоугольника, точь-в-точь похожего на ту дверь, через которую нас с Дымкой засосало в мир Грез.

Викарий повторил заклятие, и прямоугольник приобрел отчетливую форму.

В причитания, доносящиеся из костра, словно в ответ на слова викария, вплелись периодически повторяющиеся воззвания:

— Иэ! Шаб-Ниггурат!

Сидящая передо мной Серая Дымка приподнялась и напряглась.

Но вместо того, чтобы перейти к следующей фазе, викарий развернулся и медленно двинулся к скатерти, на которой покоился нож для жертвоприношений. Я заметил, что стоящая чуть позади него икона Альхазреда тоже начала светиться. Викарий опустился на колени, осторожно взял обеими руками клинок, поднес к губам и поцеловал. Поднявшись на ноги, он повернулся к алтарю, Текила как приклеенная сидела у него на плече.

И тут справа от меня, из темноты, за спинами Джека и Графа, послышался легкий шорох. Мелькнул чей-то силуэт — кто-то еще спешил присоединиться к нам.

Викарий успел сделать лишь маленький шажок вперед, когда огромный серый волк влетел в круг и кинулся мимо него к алтарю. Это прибыл Ларри Тальбот. Очевидно, он все-таки сумел как-то совладать со своей напастью.

Он ухватился зубами за левое плечо девочки и стащил ее с алтаря. Быстро забросив хрупкое тельце на спину, тем же способом, при помощи которого раньше так ловко управился с трупом полицейского, Ларри стремительно протащил ее мимо нас, удаляясь на север — туда, откуда и пришел.

Раздался резкий звук выстрела, и Ларри покачнулся — над его левой лопаткой расплывалось темное пятно. В руке викария дымился пистолет, направленный в сторону оборотня. Но Ларри довольно быстро оправился и побежал дальше, и тогда викарий выстрелил снова.

На этот раз пуля угодила прямо Ларри в голову, он застонал, челюсти разжались, и Линетт сползла на землю. Сам Ларри, сделав пару неверных шагов, упал на границе каменного круга; тени, отбрасываемые костром, затанцевали по телу. Пение, наложенное на неземную музыку, возобновилось:

— Иэ! Шаб-Ниггурат!

Викарий еще раз выпалил в ночь. Пистолет издал тихий щелчок, но выстрела не последовало. Робертс слегка опустил ствол и несколько раз судорожно дернул курок. Внезапно порох вспыхнул, пистолет бабахнул, и у южной оконечности алтаря взметнулся фонтанчик пыли. Викарий в ярости швырнул оружие в траву — вероятно, у него было всего три патрона. Вот что значит кустарно отлитые пули!

— Возложите ее обратно на алтарь! — приказал он. Моррис и Мак-Каб немедленно покинули свои места и побежали к недвижной девочке. Бока Ларри судорожно вздымались, но глаза были закрыты. Кровь заливала голову, шею, плечо.

— Остановитесь! — выкрикнул Граф. — Игрокам запрещается перемещать жертву, коли церемония уже началась!

Викарий в недоумении уставился на него. Моррис и Мак-Каб застыли на месте, оглянулись на Робертса, потом на Графа.

— Никогда не слышал о таком правиле, — возразил викарий.

— Тем не менее, оно существует, — подтвердил Джек. — Жертве всегда даруется хоть и небольшой, но все же шанс избегнуть своей участи. Она может бежать, если хватит сил. Игроки вправе остановить ее. Но то место, где падает жертва, должно стать новым алтарем. Попробуйте нарушить этот закон — и вы уничтожите образ, созданный нами. Результаты могут оказаться гибельными для всех.

Викарий было засомневался, но потом твердо вымолвил:

— Я не верю вам. Мы превосходим вас силами. Вы несете чушь, хотите затруднить мне выполнение задачи. Моррис! Мак-Каб! Тащите ее сюда!

Стоило им тронуться с места, как Граф также выступил вперед.

— В таком случае, — проговорил он, — противоположной стороне разрешается воспрепятствовать нарушению правил Игры.

Я услышал тяжелые бухающие шаги, но кто бы это ни был, он, похоже, следовал мимо холма, огибая его стороной.

Моррис и Мак-Каб еще секунду колебались, а потом снова двинулись к Линетт.

Граф заструился к ним. Не шевельнувшись, он вдруг оказался рядом с ними. Взметнулись складки плаща, он раскинул руки и скрыл обоих от наших взглядов. Какой-то миг граф оставался недвижим, руки его были скрещены на груди. Из-под плаща донеслись чавкающие звуки.

Затем Граф вновь расправил накидку, и два омертвелых тела под странными углами рухнули на землю; из ушей их, носов и ртов фонтаном хлестала кровь. Глаза были широко раскрыты. Они не дышали.

— Как ты посмел?! — вскричал викарий. — Как ты посмел тронуть моих людей?!

Граф медленно обратил на него свой взгляд и развел руками.

— Вы слишком вольно обращаетесь ко мне, — угрожающе проговорил он.

И полетел к викарию, только уже помедленнее. Музыка звучала все громче и громче, голоса завыли, письмена засияли. И пока он плыл над пожухлой травой, я уловил чей-то посторонний запах и краем глаза заметил темную тень, прячущуюся в полумраке справа от меня. Это был тот странный волк, с которым я столкнулся ночью в лесу при лунном свете. Он приблизился к нам совершенно бесшумно.

Рука викария внезапно вынырнула из рясы, швырнув что-то в Графа. Мгновенно его скольжение было остановлено, Граф замер. Тем временем, прячась за спиной Графа от бдительного ока священника, волк нырнул в освещенный костром круг, ухватил Линетт за плечо и потащил в темноту, продолжая дело, начатое Ларри.

Внезапно Граф утратил всю свою грацию. Он закачался из стороны в сторону, сделал неверный шаг к викарию, тогда как тот вновь сунул руку под плащ и повторил предыдущий жест.

— Что это? — еле выговорил Граф, шаг за шагом приближаясь к викарию, который медленно пятился.

И тут Граф упал.

— Земля из одного из твоих гробов, — ответствовал викарий, — смешанная с тертым камнем моего церковного алтаря, воздвигнутого еще до того, как в Англию пришли паписты. Плюс сустав святого Иллариона. Ты нуждаешься в освященной земле, чтобы продлевать свое существование, но излишнее количество освященной земли убивает мгновенно, различие подобно разнице между целебной и смертельной дозами стрихнина. Ты не согласен со мной?

Граф пробормотал что-то в ответ на незнакомом мне языке. Тем временем волк вместе с Линетт исчез в ночи. Только сейчас до меня дошло, что беседы с Ларри вкупе с опытом обращения с наркотиками, плюс те растения, которые ему удалось раздобыть за эти дни, — все это помогло составить препарат, который и его превратил в волка: пред моими глазами предстал Великий Сыщик в наивеличайшем своем маскараде. Я провыл в ночь:

— Отличная работа!

Немного погодя в ответ послышалось:

— Удачи!

Надпись переливалась всеми цветами радуги. То ли смерть Морриса и Мак-Каба повлияла на нее, то ли еще что — трудно было сказать. Викарий поднял глаза и увидел, что Линетт исчезла. Он посмотрел на Джилл.

— Тебе следовало бы предупредить меня, — сказал он.

— Я сама только что заметила, — ответила та.

— Я тоже ничего не видел, — присоединился к ней Ночной Шорох.

Викарий поднял нож для жертвоприношений, который минутой раньше уронил, вернулся на прежнее место и вонзил клинок в землю у своих ног.

Затем он выпрямился, повторил заклинание Силы и добавил к нему другое заклятие. Его лицо вдруг обратилось в клыкастую морду кабана, одно ухо было порвано. Эта маска держалась примерно минуту. Я перевел взгляд на Ларри: глаза его открылись, он повернул голову, заметил, что Линетт исчезла, кинул быстрый взгляд на алтарь, увидел, что и там ее тоже нет, попытался было подняться, но сразу упал. Я подумал, насколько серьезно он ранен. Конечно, крови было прилично, но с ранениями головы всегда так. Даже серебряная пуля — должна же она была куда-то да попасть. Ларри пополз вперед, продвинулся примерно на полфута, остановился и тяжело задышал.

Викарий произнес еще одно заклятие. Серая Дымка внезапно покрылась полосами тигровой масти. Однако это заклинание тоже держалось недолго. Текила медленно начала превращаться в грифа. Джилл вдруг стала древней ведьмой, согнутой до самой земли, горбатый нос ее почти доставал до выступающего далеко вперед подбородка, лицо закрывали седые лохмы волос. Я посмотрел на Джека и увидел, что он тоже переменил обличье: плечи украшала косматая голова огромного медведя, желтые глазки яростно поблескивали, из уголков рта бежала слюна. А посмотрев вниз, обнаружил, что моя шкура приобрела кроваво-красный, влажный цвет; на лбу у меня, кажется, появились ветвистые рожки. Понятия не имею, на кого я стал похож, но Серая Дымка прыгнула в сторону и зашипела.

Кабан вновь заговорил, и заклятие его разнеслось подобно звону колокола в морозную погоду. Граф обратился в полусгнивший скелет, завернутый в черные одежды. Что-то невидимое пронеслось у нас над головами, хохоча, словно полоумный ребенок. Из почвы выпрыгнули бледные грибы, от костра пахнуло серой. Какая-то зеленая жидкость плеснула из его пламени, побежала пузырящимися ручейками. Голоса нараспев тянули наши имена. Мак-Каб превратился в женщину, чье накрашенное лицо вдруг начало отваливаться большими кусками. Моррис принял обличье человекообразной обезьяны — длинные волосатые руки доставали до самой земли, он стоял, опираясь на костяшки пальцев; рот широко разинут, ужасные клыки скалились на нас. Ларри теперь стал истекающим кровью человеком, распростершимся в стороне от круга. Воздух перед нами замерцал и как бы застыл огромным зеркалом, отражая всех нас в полный рост. Затем головы наших зеркальных отражений разом отделились и медленно поплыли налево. Это было довольно странное переживание — вот так перекидываться частями тела; я, вроде, не двигался, но ощутил на своих плечах внушительный вес медвежьей головы, увидел, как голова ведьмы пристраивается на плечах у Джека. Серой Дымке досталось огромное рогатое демоническое рыло, а Джилл получила маленькую полосатую кошачью мордочку… и так далее. Затем начали перемещаться — уже вправо — наши тела. Я стал кошкой с медвежьей головой, тельце мое жалко раскинулось на земле, ноги не выдерживали такого веса. Сердце стучало, как паровая машина. Джек превратился в демона с кабаньей ряхой. И снова откуда-то сверху донесся дьявольский хохот. Если б не мое нынешнее тело и не моя нынешняя голова… Я валялся там, среди грибов и зловония, а надо мной плыл очередной монотонный распев. Но это все иллюзия, иначе быть не может — ведь не может? В прошлые разы я не сумел докопаться до истины, не смог этого сделать и сейчас.

Грибы почернели, свернулись и распались в пыль, когда кипящие зеленые ручейки достигли их. Наши отражения в зеркале заплескались, превратились в яркие пятна какого-то одного цвета и слились вместе. Я снова взглянул на свое тело, но все затянуло туманной дымкой, и я так ничего разобрать и не смог. Напев еще раз переменился. Луна подернулась кровавой рябью и роняла на нас свою призрачную «кровь». Небосвод пересекла падающая звезда. Еще одна. И еще. Начался настоящий звездный дождь.

В этот миг зеркало треснуло, и мы с Джеком остались одни на нашей стороне, привычные формы вернулись к нам, сильный порыв ветра, прилетевший с севера, развеял дымку. Показались и остальные, все стало на места. Звездный дождь понемногу стихал. Луна отдала предпочтение розовому, затем снова вернулась к привычной мешанине масляно-желтого и светло-серого цветов. Я вздохнул и занял прежнее место, почувствовав, как Дымка внимательно оглядела меня с головы до пят. Зеленые щупальца, вылезшие из костра, начали, подобно лаве, застывать. В какой-то момент мне показалось, будто из пламени теперь доносятся странные голоса, принадлежащие животным: блеяние, тихое ржание, поскуливание, пронзительный лай, завывание на несколько голосов, кашель огромной кошки, карканье, жалобный мяв. Вся эта какофония сменилась полной тишиной, лишь огонь знай себе потрескивал и что-то бормотал.

Я услышал знакомый звон, разнесшийся над нами. Настало время попытаться открыть Врата. Я взглянул на Джека — он тоже услышал.

Ларри отполз еще на фут.

Я не сводил глаз с викария — тот зачитывал последнее заклятие. Рука Графа легонько дернулась. Но Робертс успел вовремя: он резко наклонился и схватил чашу. Что-то темное вылетело из перстня Графа, викарий поймал это в пятигранную чашу и отразил в ночь. Все равно уже поздно было кого-либо убивать: Врата начали открываться. Викарий склонился, поднял икону и поставил ее на грудь Графу. Перстень больше не реагировал. Явившись свидетелем того, как ловко он расправился с Ларри и Графом, я вынужден был отдать ему должное. Викарий Робертс оказался куда опытнее, чем казалось на первый взгляд.

— Джилл, — позвал он, — доставайте свою палочку.

Джилл сунула руку в карман накидки, извлекла волшебную палочку и подняла над головой. Странно, но прибывающий блеск плиты будто замер на пару секунд. Следом Джек достал свою палочку, поднял и нацелил на плиту. Я снова услышал тяжелые шаги, на этот раз звучавшие все ближе и ближе. Прямоугольник с новой силой засветился, внутри него, омываемая разноцветными волнами, открылась бесконечная бездна. Вопли из пламени костра раздались ясно и отчетливо;

— Иэ! Шаб-Ниггурат! Аве Черному Козлу!

Музыка зазвучала быстрее, луна, словно маяк, блистала в вышине. Ларри продвинулся еще на пару футов. Справа, из темноты, неожиданно возникла фигура экспериментального человека, направляющаяся к нам. Я глянул на Джека. На лбу его проступили капли пота. Было видно, что он вкладывает в силу палочки всю свою волю, весь свой дух, но, тем не менее, Врата продолжали расходиться.

Экспериментальный человек, раскачиваясь из стороны в сторону, приблизился к нам.

— Кис-кис, кис-ка, — выговорил он, остановившись прямо перед Джеком.

Кто-нибудь другой на его месте моментально скончался бы, но от здоровяка и без того несло смертью, поэтому ничего такого с ним не случилось.

Внезапно Врата замедлили движение, глубина их потускнела. Экспериментальный человек наклонился и резким движением сграбастал Серую Дымку.

— Отпусти меня сейчас же! — заорала Дымка. — Я не могу теперь отвлекаться!

Здоровяк присел на корточки перед огнем и принялся гладить ее.

Ларри снова двинулся вперед, он все полз и полз. Вновь внутри Врат открылась бездна. Мне показалось, будто в глубине зашевелилось какое-то щупальце. Что-то огромное, бесформенное устремилось к нам из Врат.

— Не получается, — услышал я тоненький голосок.

Я повернулся.

Из левого кармана пальто Джека вынырнула голова Бубона.

— Бубон, а ты что здесь делаешь? — спросил я.

— Должен же был я посмотреть на все, — заметил он, — чтобы удостовериться, что поступил правильно. Хотя сейчас я в этом не уверен.

Да, это определенно было щупальце, уже показавшееся из тьмы, бурлящая масса приближалась ко Вратам…

— Что ты имеешь в виду? — поинтересовался я.

— Я просто подвальный крыс. Но подумал, что противники превосходят вас и силой, и числом, а мне очень хотелось, чтобы вы победили. Поэтому я поступил так, как мне казалось правильным.

— Что?! — зашипел я, начиная догадываться. Темная масса была совсем близко, я почуял мускусный аромат надвигающейся рептилии. Экспериментальный человек отпустил Дымку и поднялся. Он снова подошел к нам. Ларри полз далеко слева. Изо Врат вынырнуло щупальце, пошарило вокруг, наткнулось на правую ногу Морриса, обернулось вокруг нее и утащило тело внутрь. И почти сразу вернулось за Мак-Кабом. Последовала серия хлюпающих чавканий.

— Я устроил дело так, что, если им удастся устранить вас, они потом разгромят сами себя, — ответил Бубон.

— Каким образом?

Внутри возникло еще несколько громадных комков щупалец, все они наперегонки спешили ко Вратам.

— Прошлой ночью я провернул одно дельце, — проговорил Бубон. — Я поменял палочки местами.

У меня в ушах зазвучал странный смех старого кота. Практически невозможно определить, когда они улыбаются. Древний кот вовсе не приказывал мне сбегать за палочкой.

«Сагре baculum» — «Хватай палочку»[9].

Я взвился в воздух, схватил ее зубами и выдернул из руки Джека. Тот недоумевающе воззрился на меня. В спины нам ударил ураганной силы порыв ветра.

— Нет! — раздался вопль викария.

Текила, захлопав крыльями, сорвалась с его плеча. Повернувшись, я увидел, что Врата начали закрываться.

Тут по кругу прокатился рев, которым мог бы гордиться даже сам Ворчун, — Ларри навалился на викария. Они покатились по земле, перевалились через неподвижное тело Графа и сбили с его груди икону. Ветер подхватил их, понес к Вратам, и вместе они рухнули в бездонный провал. Джилл, ничего не понимая, продолжала размахивать закрывающей палочкой, волосы и плащ развевались на ветру. Джек, похоже, успел взять себя в руки. Он кинулся к сумке, пошарил в ней, извлек оттуда бутылку с портвейном пополам с шуршалами и швырнул ее в сторону Врат.

— Глоток портвейна в бурю, — довольно ухмыльнулся он мне.

Я почувствовал, как ветер толкает меня вперед. Ночной Шорох попытался укрыться за одной из плит.

Из темноты снова вынырнул экспериментальный человек и остановился прямо перед нами — ветер заметно стих.

— Э-э… Граф? — спросил он.

Неужели Серая Дымка прислала его на помощь нашему союзнику?

— Тот человек на земле! — крикнул я. — Забирай его и уноси!

Он миновал нас, раскачиваясь, но каким-то образом все же сохраняя равновесие на этом жутком ветру. Наклонившись, он поднял неподвижное тело Графа и на руках понес прочь. Я взглянул на Врата. Они значительно потускнели. Огонь костра распался на отдельные язычки пламени, охватившие весь круг камней. На глазах у меня они становились меньше, меньше и угасали.

Джилл внимательно разглядывала зажатую в руке палочку; я понял: до нее наконец-то начало что-то доходить.

— Пошевеливайтесь там! — завопила из теней Серая Дымка. — Ноги в руки и смываемся отсюда!

Бубон нырнул обратно в спасительную тьму кармана Джека, и мы последовали совету Дымки.

Позади раздался мелодичный звон, словно разбился хрустальный бокал. Поверхность плиты потемнела, и она стала прежним камнем. Ветер разом затих. Причитания и распевы смолкли давным-давно.

Мы начали спускаться по северному склону холма. Над нами нависал чудовищно огромный, полный диск луны.

— Идем быстрее! — подгоняла Дымка.

И была права. Теперь, вплоть до самого рассвета, лучше на холм не соваться — крайне опасное место.

Я обернулся и заметил громадную фигуру экспериментального человека, скрывающуюся на юге. На руках у него лежал Граф.

— Привет, кошка, — сказал я. — Помнишь, я обещал угостить тебя?

— Привет, пес, — отозвалась она. — Не стану возражать.

Джек и Джилл спускались по склону[10]. Мы с Дымкой побежали следом.

ДВЕРИ В ПЕСКЕ.

1.

Подложив под голову левую руку, я лежал на покатой черепичной крыше. И вдруг, случайно взглянув на рваные клочки облаков, разбросанные тут и там в голубой небесной луже, заметил в тени фронтона у себя над головой и над университетом буквы:

«ТЫ УЧУЯЛ МЕНЯ, ДЕД?».

Всего одна секунда, и надпись исчезла. А я пожал плечами. Затем, правда, решил принюхаться к легкому ветерку, который несколько секунд назад промчался мимо.

– Извини, приятель, – пробормотал я, обращаясь к таинственному любителю письменных сообщений, – что-то я ничего не чувствую, никаких особенных запахов.

Потом зевнул и потянулся. Наверное, задремав, я ухватил конец какого-то причудливого сна; пожалуй, мне повезло, что я не могу вспомнить, о чем он был. Бросил взгляд на часы и обнаружил, что опаздываю на назначенную мне встречу. Впрочем, часы вполне могли показывать и неправильное время. По правде говоря, это было их обычное состояние.

Я сел на корточки, упираясь ногами в карниз, который удерживал лед на крыше, а правой рукой ухватился за фронтон. С крыши пятиэтажного дома площадь внизу казалась мне изысканным пейзажем – бетон и зелень деревьев, замысловатое переплетение теней и солнечного света, люди, чьи движения напоминают актеров во время замедленной съемки в кино, фонтан, похожий на фаллос, конец которого получил изрядную дозу картечи. За фонтаном стоял Джефферсон-холл, где на третьем этаже располагался кабинет моего нового куратора Дениса Вексрота. Я похлопал себя по карману брюк – карточка с расписанием на месте. Отлично.

Спускаться вниз, идти через площадь, а потом снова подниматься на третий этаж – пустая трата времени, я ведь все равно уже наверху. И хотя путешествовать по крышам до захода солнца не принято и считается нарушением установленных давным-давно традиций, да и в мои привычки тоже, как правило, не входит, добраться до нужного здания – учитывая, что все они соединены друг с другом, – будет легко, да и вряд ли меня кто-нибудь заметит.

Я прошел по фронтону и оказался у его дальнего края. Оттуда спрыгнул на плоскую крышу библиотеки. Никаких проблем – всего шесть футов. И отправился дальше по крышам жилых домов, до церкви, словно Квазимодо, осторожно ступая, прошел по карнизу, спустился по водосточной трубе; еще один карниз, потом большой дуб, и еще карниз – вот тут пришлось призвать на помощь ловкость и умение. Великолепно! Наверняка сэкономил шесть или даже семь минут.

Когда я заглянул в окно, часы на стене показывали, что у меня еще в запасе целых три минуты, и я остался очень доволен собой.

Голова Дениса Вексрота, с выпученными глазами и широко открытым ртом, приподнялась от книги, медленно повернулась, на мгновение оказалась в тени, а потом, не совсем уверенно, потащила за собой все остальное тело. И вот уже мой куратор стоит на ногах возле стола и смотрит на меня.

Я бросил взгляд назад, через плечо, стараясь понять, что же его так ужасно разозлило, но в этот момент он поднял раму и сказал:

– Мистер Кассиди, что, черт подери, вы тут вытворяете?

Я снова повернулся к Денису Вексроту, который вцепился в раму так, словно я собирался ее у него отнять, а она представляла для него самую главную ценность в жизни.

– Ждал, когда подойдет время, на которое мы договорились с вами встретиться, потому что немного не рассчитал и пришел на три минуты раньше, – ответил я.

– Знаете что, спуститесь-ка вниз и поднимитесь сюда по лестнице, как полагается нормальным… – начал он. А потом вдруг выкрикнул: – Нет! Подождите! Так я могу стать соучастником какой-нибудь гадости. Давайте заходите!

Вексрот отступил в сторону, а я вошел в его контору. Он не захотел подать мне руку, несмотря на то что я тщательно вытер свою о собственные брюки. Мой куратор отвернулся от меня и медленно сел за свой стол.

– Существует правило, запрещающее лазать по крышам зданий, – сообщил он мне.

– Да, – согласился я, – но это правило всего лишь формальность. Администрации было просто необходимо придумать что-то в этом духе. Никто не обращает ни малей…

– Ведь именно вы, – сказал Вексрот, качая головой, – именно из-за вас и было придумано это правило. Я здесь совсем недавно, и все же успел самым тщательным образом изучить все, что вас касается.

– По правде говоря, – заявил я, – если я не очень лезу на рожон и веду себя скромно, никого особенно не беспокоит моя любовь к крышам…

– Акрофилия! – фыркнул Вексрот и хлопнул рукой по папке, которая лежала перед ним на столе. – Вы сумели найти и купить парочку беспринципных кретинов-врачей, чьи заключения помогли вам избежать ареста, вам даже стали сочувствовать и вы превратились в своего рода местную знаменитость. Я только что прочитал эти бумаги. Куча навоза – и больше ничего. Лично меня они ни в чем не убедили. Я считаю, что это даже не смешно.

– Мне нравится лазать, – пожав плечами, сказал я. – Мне нравится забираться туда, где высоко. Я никогда не утверждал, что в этом есть что-то смешное, а доктор Марко вовсе не беспринципный кретин.

Вексрот издал какой-то неопределенный звук и принялся листать бумаги в папке. Я же почувствовал, что он мне не нравится. Коротко подстриженные, песочного цвета волосы, аккуратная бородка и такие же усы, скрывающие тонкие злые губы. Похоже, ему лет двадцать пять или около того. Грубит, держится высокомерно и важничает, даже сесть не предложил, хотя я, наверное, на парочку лет его старше, к тому же спешил, старался не опоздать на встречу.

Я уже видел его один раз – мельком, на какой-то вечеринке. Он тогда как следует надрался и вел себя куда дружелюбнее; вероятно, еще не видел папки с моими бумагами. Впрочем, это не должно было бы иметь принципиального значения. Он обязан вести себя со мной de novo[11], а вовсе не основываясь на всякого рода сплетнях.

Ладно, кураторы приходят и уходят – университетские, факультетские, специальные. Мне доводилось иметь дело с самыми лучшими и с самыми отвратительными. Сейчас я, пожалуй, и не смог бы сходу сказать, кто из них мне нравился больше всего. Может быть, Мерими. Или Крофорд. Мерими помог мне, когда меня хотели упрятать за решетку. Очень приличный человек. Благодаря Крофорду я чуть было не закончил университет. Если бы ему удалось этого добиться, он бы получил специальный приз, как Куратор Года. Хороший он был парень. Только вот слишком уж развита у него творческая жилка. Интересно, где они сейчас?

Я пододвинул к столу Дениса Вексрота стул и устроился на нем поудобнее, зажег сигарету и воспользовался корзиной для бумаг вместо пепельницы. Казалось, он ничего не замечает, только сидит и задумчиво просматривает бумаги в моей папке.

Так прошло несколько минут, а потом он сообщил:

– Что ж, теперь я готов к разговору с вами.

Посмотрев на меня снизу вверх, мой новый куратор победно улыбнулся:

– Мистер Кассиди, в этом семестре вы закончите обучение в нашем университете.

– В этот день, мистер Вексрот, в аду сильно похолодает, – не удержавшись от улыбки, ответил я.

– Я думаю, что подготовился к встрече с вами более тщательно, чем это делали мои предшественники, – заявил он. – Насколько я понимаю, вам известны все университетские правила?

– Я регулярно их изучаю.

– Кроме того, уверен, вы знаете, какие курсы предлагает наш университет и этом семестре?

– Вы и тут не ошиблись.

Вексрот достал из кармана пиджака кисет и трубку и стал медленно набивать ее табаком, делая это с необычайной тщательностью и явно наслаждаясь процессом. Я уже давно понял, что он курит трубку. Вексрот прикусил мундштук, поднес к табаку спичку, сделал несколько пробных затяжек, вынул трубку изо рта и посмотрел на меня сквозь дым.

– В таком случае, вы должны понимать, что получите диплом в принудительном порядке, в соответствии с одним из основных законов факультета.

– Вы же еще не видели карточку с моим предварительным выбором предметов.

– А она не имеет никакого значения. Я перебрал все варианты сочетания курсов, которые вы могли бы взять, чтобы сохранить свой нынешний статус, и обработал данные вместе с программистами. А потом сверил их с теми курсами, которые вы успели прослушать, и в каждом случае я придумал надежный способ от вас избавиться. Вне зависимости от того, что вы выберете, вам не избежать завершения какого-нибудь основного курса.

– Похоже, вы всерьез относитесь к своей работе.

– Вот именно.

– Может, скажете, почему вы так стремитесь от меня избавиться?

– Конечно, скажу, – заверил Вексрот. – Дело в том, что вы трутень.

– Трутень?

– Самый настоящий. Вы ничего не делаете, только зря здесь болтаетесь.

– А что же в этом плохого?

– Вы тяжким грузом давите на весь преподавательский состав университета, попусту тратите их эмоции и интеллект.

– Чепуха, – заметил я. – Я написал несколько отличных статей.

– Совершенно верно. Вы уже давно должны были бы преподавать или заниматься самостоятельными исследованиями – получив не одну научную степень, – а не занимать место, которое предназначается какому-нибудь бедняге.

Я усилием воли заставил себя не думать о бедном отвергнутом претенденте на мое место – худой, с ввалившимися глазами, нос и кончики пальцев прижаты к стеклу, запотевшему от его дыхания, мучительно страдающий от того, что из-за меня он лишился возможности получить хорошее образование – и сказал:

– Опять чепуха. Почему вам так хочется от меня избавиться?

Вексрот некоторое время задумчиво смотрел на свою трубку, а потом ответил:

– Если коротко – вы мне не нравитесь.

– Почему? Вы ведь меня совсем не знаете.

– Я знаю о вас – этого более чем достаточно. – Он постучал пальцем по папке с моим досье. – Здесь все написано. К таким людям, как вы, я не испытываю ни малейшего уважения.

– Вы не могли бы немного конкретизировать?

– Хорошо, – согласился Вексрот, раскрыв досье на одной из многочисленных закладок. – Судя по этим записям, вы провели в нашем университете – сейчас уточню – около тринадцати лет.

– Похоже на правду.

– Причем все это время вы продолжали учиться на дневном отделении, – добавил он.

– Да, я всегда посвящал свое время учебе.

– Вы поступили в университет в весьма юном возрасте. Способностей вам было не занимать. Ваши оценки постоянно оставались довольно высокими.

– Благодарю вас.

– В мои намерения не входит делать вам комплименты. Это всего лишь констатация факта. Однако для получения диплома вам каждый раз не хватало самой малости. На самом деле, у вас накопилось столько самых разнообразных данных и материалов, что их хватило бы на несколько докторских диссертаций. Вам не раз предлагали объединить ваши работы…

– Объединенные работы не подпадают под действие правила о получении диплома.

– Да, мне это хорошо известно. Нам обоим это хорошо известно. За прошедшие годы стало очевидным, что вы намерены оставаться студентом дневного отделения как можно дольше и не собираетесь писать дипломную работу.

– Я этого никогда не утверждал.

– И не нужно, мистер Кассиди. Ваше личное дело говорит само за себя. Вы весьма хитроумно справлялись с главными требованиями, с легкостью избегали получения диплома, время от времени меняя один основной курс на другой и получая таким образом новый набор требований, выполнение которых необходимо для получения диплома. Впрочем, через некоторое время курсы начали перекрывать друг друга, и вам пришлось менять их каждый семестр. Закон о принудительной выдаче диплома после завершения одного из основных факультетских курсов, насколько я понимаю, был принят исключительно из-за вас. Вам очень ловко удавалось обходить все острые углы, только на этот раз вряд ли что-нибудь получится, потому что острых углов больше не осталось. Ваше время истекает и часы обязательно пробьют. Для вас это последнее интервью подобного рода.

– Я очень на это рассчитываю. Я зашел к вам, чтобы подписать карточку.

– Вы же задали мне вопрос.

– Да, но теперь я вижу, что вы очень заняты, и решил отпустить вас на свободу.

– Все в порядке. Я здесь как раз для того и сижу, чтобы отвечать на ваши вопросы. Надо сказать, что, услышав о вас впервые, я, естественно, заинтересовался причинами вашего столь необычного поведения. А когда мне предложили стать вашим куратором, я постарался выяснить…

– Вам «предложили»? Вы хотите сказать, что делаете это добровольно?

– Совершенно. Я решил стать тем, кто поможет вам распрощаться с университетом и отправит вас в реальный мир.

– Не могли бы вы подписать мою карточку…

– Подождите еще чуть-чуть, мистер Кассиди. Вас интересовало, почему вы мне на нравитесь. Когда вы покинете этот кабинет – через дверь, а не через окно, – вы будете это знать. Во-первых, мне удалось добиться успеха там, где потерпели поражение мои предшественники. Я знаком с условиями завещания вашего дядюшки.

Я кивнул, поскольку уже раньше понял, куда он клонит.

– Мне кажется, вы несколько вышли за рамки своих обязанностей, мистер Вексрот. Это мое личное дело.

– Поскольку вопрос касается вашей деятельности здесь, он входит в круг моих профессиональных интересов – и заставляет меня пораскинуть мозгами. Насколько я понимаю, ваш дядя оставил вам значительную сумму, из которой вам выдается приличное содержание, пока вы остаетесь студентом дневного отделения и работаете над завершением диплома. Как только вы получите хоть какую-нибудь степень, деньги перестанут поступать вам, а то, что останется, будет распределено между представителями Ирландской Республиканской Армии. Я правильно описал ситуацию?

– Думаю, да, если вообще можно правильно описать несправедливую ситуацию. Бедный старый дядюшка Альберт, он, наверное, совсем спятил, когда писал свое завещание. На самом деле, это мне надо сочувствовать, а вовсе не ему.

– Складывается впечатление, что старик хотел обеспечить вас возможностью получить приличное образование – не более и не менее того – а затем предоставить вас самому себе, чтобы вы самостоятельно искали место в жизни. Мне представляется, что это вполне разумное намерение.

– Я уже понял, как вы относитесь к данному вопросу.

– А вы со мной не согласны.

– Точно. Речь идет о двух абсолютно разных философских взглядах на образование.

– Мистер Кассиди, я совершенно уверен, что в данном случае скорее экономика, а не философия определяет ситуацию. Вам удавалось в течение тринадцати лет оставаться студентом дневного отделения университета и при этом не получить никакой степени и диплома – вы это делали для того, чтобы продолжать получать стипендию, назначенную вашим дядей. Вы с наибольшей выгодой для себя воспользовались не совсем точной формулировкой завещания, потому что вы бездельник и дилетант и у вас нет ни малейшего желания работать и служить обществу, дабы возместить тот урон, который ему наносит сам факт вашего существования. Вы авантюрист. Безответственный тип. Вы трутень.

– Ну хорошо. – Я кивнул. – Вы удовлетворили мое любопытство на предмет вашего образа мыслей. Спасибо.

Вексрот нахмурился и внимательно посмотрел на меня.

– Поскольку вам придется быть моим куратором в течение довольно длительного времени, – сказал я ему, – мне хотелось знать, как вы относитесь к некоторым проблемам. У меня нет к вам больше никаких вопросов.

– Вы блефуете, – хихикнул Вексрот.

– Как только вы подпишете мою карточку, – пожав плечами, проговорил я, – меня здесь не будет.

– Мне даже не нужно заглядывать в вашу карточку, – медленно начал мой наставник, – чтобы убедиться в том, что мне не придется быть вашим куратором в течение длительного времени. Пришел конец вашему безделью, Кассиди.

Я достал из кармана карточку и протянул ее Денису Вексроту. Не обращая на нее никакого внимания, он продолжал:

– Вы оказываете деморализующее влияние на многих в нашем университете… Мне ужасно любопытно, что сказал бы ваш дядя, если бы узнал, каким образом вы исполняете его волю. Он…

– Я спрошу его, когда он тут появится, – успокоил я Вексрота. – Впрочем, я навещал его в прошлом месяце, и у меня не сложилось впечатления, что он намерен сделать это в ближайшее время.

– Простите? Что-то я не…

– Дядя Альберт – один из тех счастливчиков, что оказались замешанными в скандале Поживем-Еще-Капельку. Около года тому назад. Помните?

Вексрот задумчиво покачал головой:

– Боюсь, что нет. Я думал, ваш дядя умер. По правде говоря, он должен быть мертвым. Если завещание…

– Это деликатный философский вопрос, – начал я. – С точки зрения закона он, конечно же, умер. Только дядя Альберт велел заморозить себя и положить в Поживем-Еще-Капельку – один из центров криоконсервации. Однако владельцы центра оказались, мягко говоря, не совсем честными людьми, и дядю перевели в другое учреждение подобного рода вместе с еще несколькими счастливчиками.

– Счастливчиками?

– Мне кажется, это самое подходящее слово. В книгах Поживем-Еще-Капельку числилось более пятисот клиентов, а на самом деле заморозили только около пятидесяти. Они получили огромные барыши таким способом.

– Послушайте, мне кажется, я чего-то не понимаю. А что стало с остальными?

– Самые лучшие части их тел и органы оказались на рынке. Еще одно поле деятельности, которое принесло центру Поживем-Еще-Капельку приличные деньги.

– Теперь, по-моему, я что-то припоминаю. А как же… останки?

– Один из партнеров владел еще и похоронным бюро. Он помогал избавляться от тел.

– О! Да… Подождите минутку. А что они делали, если приходили посетители с требованием показать им своего замороженного друга или родственника?

– Меняли таблички с именами. Одно замороженное тело очень похоже на другое, если смотреть на него через покрытое инеем стекло – что-то вроде леденца в целлофановой обертке. Короче говоря, дядя Альберт оказался одним из тех, кого они держали для демонстрации. Ему всегда везло.

– А каким образом удалось вывести их на чистую воду?

– Уклонение от налогов. Их погубила жадность.

– Понятно. Значит, ваш дядя может спросить у вас отчета – когда-нибудь?

– Такая возможность существует. Если честно, успешных возрождений было совсем немного.

– Ваш дядя объявится в один прекрасный день и попросит у вас отчета о вашей деятельности, а вас это совершенно не беспокоит?

– Я всегда решаю проблемы по мере их возникновения. Насколько мне известно, дядя Альберт пока еще не возник.

– Учитывая волю университета и вашего дяди, я считаю своим долгом указать вам, что вы наносите вред еще в одной области.

Я внимательно изучил кабинет. Даже под стул заглянул.

– Сдаюсь, – признал я свое поражение.

– Вы наносите вред себе.

– Себе?

– Вот именно, себе. Согласившись на легкую в экономическом смысле жизнь, вы поддаетесь инерции. Собственными руками лишаете себя возможности занять достойное положение в обществе. И замыкаетесь в своем безделье.

– Безделье?

– Безделье. Вы же болтаетесь здесь без дела целые годы.

– Получается, что вы действуете в моих интересах, стараясь выкинуть меня из Университета, так что ли?

– Точно.

– Мне очень неприятно вам это говорить, но история знает множество людей, подобных вам. Их принято судить достаточно строго.

– История?

– Не факультет истории. История как наука.

Вексрот вздохнул и покачал головой. Потом взял мою карточку, откинулся на спинку стула, подымил немного трубкой и начал внимательно изучать то, что я написал.

«Интересно, он действительно считает, что делает мне добро, стараясь разрушить мою жизнь? – подумал я. – Вполне возможно».

– Минутку, – проговорил вдруг Вексрот. – Здесь ошибка.

– Там нет ошибок.

– Количество часов проставлено неверно.

– Нет, верно. Мне нужно двенадцать. Там стоит двенадцать.

– Я ничего не имею против этого, но…

– Шесть часов на мой собственный проект, соединяющий в себе несколько дисциплин, изучение предмета на месте, в моем случае речь идет об Австралии.

– Знаете что, на самом деле это должен быть курс антропологии. Один из основных курсов. Но я имел в виду не это…

– Далее, три часа сравнительной литературы, вместе с курсом, посвященным изучению творчества трубадуров. Тут для меня все совершенно безопасно, к тому же я смогу воспользоваться видео – и еще один час на общественные науки, так же по видео я буду следить за текущими событиями. Здесь тоже все в порядке. Получается уже десять часов. Еще два часа на продвинутый курс плетения корзин – итого, двенадцать. Я свободен?

– Нет, сэр! Ни в коем случае! Последний курс предполагает три часа занятий – и, следовательно, считается основным!

– Похоже, вы еще не видели циркуляр номер пятьдесят семь, не так ли?

– Что?

– В него были внесены изменения.

– Я вам не верю.

Я посмотрел на его корзинку с корреспонденцией.

– Почитайте свою почту.

Вексрот схватил корзинку, перебрал то, что там лежало. Где-то в самой середине стопки бумаг нашел листок. На лице у него сначала появилось недоверие, потом ярость и озадаченность – и все это в течение всего пяти секунд. Я очень рассчитывал на отчаяние, но полного счастья не бывает.

Когда мой куратор снова повернулся ко мне, у него был очень расстроенный и удивленный вид.

– Как вам это удалось? – спросил он.

– А почему вам в голову лезут самые отвратительные подозрения?

– Потому что я читал ваше личное дело. Вы каким-то образом добрались до преподавателя, не так ли?

– И не стыдно делать такие предположения? Кроме того, я был бы полнейшим кретином, если бы ответил на ваш вопрос, разве не так?

– Да, наверное. – Вексрот вздохнул.

Он достал ручку, с силой щелкнул кнопкой – непонятно зачем – и написал свое имя в самом низу карточки на строке «Утверждено».

Возвращая мне карточку, он заявил:

– Надеюсь, вы понимаете, что мне почти удалось вас поймать. Однако вы опять ускользнули. Что же дальше?

– Насколько я понимаю, в будущем году планируется ввести два новых основных курса. Я думаю, мне следует поговорить с каким-нибудь другим факультетским куратором, если я собираюсь поменять поле деятельности.

– Вам придется иметь дело со мной, – сказал Вексрот. – А уж я сам свяжусь с теми, кто будет отвечать за новые курсы.

– У каждого есть факультетский куратор.

– Вы являетесь особым случаем, требующим особого внимания. Вы должны сообщать мне о своих дальнейших намерениях.

– Хорошо, – согласился я, потом встал и положил карточку в карман брюк. – В таком случае до встречи.

Кода я шел к двери, Вексрот бросил мне в спину:

– Я найду способ справиться с вами.

– Вы, – остановившись на пороге, нежным голосом заявил я, – вы и Летучий Голландец.

А потом я осторожно прикрыл за собой дверь.

2.

Происшествия и фрагменты, время, разбитое на отдельные эпизоды.

Вот например…

– Ты не шутишь?

– Боюсь, что нет.

– Меня бы больше устроило, если бы этот беспорядок был естественного происхождения, – сказала она. Глаза у нее были широко раскрыты, и она упорно отступала к двери, через которую мы только что вошли.

– Ну, то, что здесь произошло, уже произошло. Мы уберем все и…

Она открыла дверь. Ее длинные, великолепные волосы взметнулись, когда она отчаянно покачала головой.

– Знаешь, я хочу обдумать все это еще разок, – сказала она мне и вышла в коридор.

– Да брось ты, заходи, Джинни. Ничего страшного не случилось.

– Я сказала, что хочу подумать.

Она начала закрывать за собой дверь.

– Позвоню тебе попозже?

– Не стоит.

– Завтра?

– Знаешь, я сама тебе позвоню.

Клик.

Проклятье. Она могла бы с таким же успехом и хлопнуть дверью.

Первая фаза моих поисков соседа по квартире закончилась. Хал Сидмор, который жил со мной вместе в течение некоторого времени, женился несколько месяцев назад. Я скучал по нему – с ним было легко, он хорошо играл в шахматы, был известным в городе буяном и прекрасно умел разъяснять массу самых разнообразных вопросов. Впрочем, занявшись поисками нового соседа, я решил, что было бы неплохо найти кого-нибудь, кто не был бы похож на Хала.

Мне казалось, что я обнаружил необходимые качества в Джинни, однажды ночью, когда взбирался по радиобашне, находившейся рядом с домом, на третьем этаже которого она жила. С этого момента события развивались стремительно. Я встретился с ней на первом этаже, и с тех пор мы много времени проводили вместе. Так прошло около месяца, мне как раз удалось убедить ее составить мне компанию на следующий семестр. И тут…

– Проклятье! – решил я, лягнув ящик письменного стола, который валялся на полу. Нет никакого смысла идти за ней прямо сейчас. Нужно сначала навести порядок. Дать Джинни возможность все обдумать. Повидать ее завтра.

Кто-то и в самом деле весьма старательно разворотил всю мою квартиру. Мебель была сдвинута со своих мест, покрывала сорваны с дивана и кресел. Я вздохнул, глядя на это разорение, – похлеще, чем после развеселой вечеринки. К тому же они выбрали самое неподходящее время. Конечно, это был не шибко респектабельный район, но, с другой стороны, и не худший. Ничего подобного со мной раньше не случалось. Теперь же я лишился замечательного, теплого и стройного компаньона. Можно было не сомневаться, что, ко всем прочим неприятностям, я чего-нибудь не досчитаюсь.

Я держал наличные деньги и кое-какие ценные вещи в верхнем ящике бюро, которое находилось в моей спальне. Еще несколько банкнотов я прятал в старом башмаке, небрежно брошенном в углу у входа. Хотелось думать, что вандал удовольствовался деньгами из бюро – я как раз на это и рассчитывал, пряча большую часть наличных денег в башмак.

Я пошел проверить.

В спальне тоже пронесся небольшой ураган, но его ярость уже явно пошла на убыль. Простыни были сорваны, а матрас перевернут. Два ящика бюро остались открытыми, но их содержимое не было выброшено на пол. Я пересек комнату, открыл верхний ящик и заглянул в него.

Все оказалось на месте, даже деньги. Я вернулся в прихожую, чтобы проверить башмак. Банкноты были там, где я их оставил.

– Вот и молодец, а теперь брось это сюда. – Голос показался мне знакомым, но я никак не мог сообразить, кому он может принадлежать.

Повернувшись, я увидел Пола Байлера, профессора геологии, который только что выбрался из чулана. В руках у него ничего не было, однако он не нуждался ни в каком оружии, чтобы его угрозы звучали вполне серьезно. Хотя Байлер и был невысокого роста, он отличался мощным телосложением, а шрамы на костяшках его пальцев всегда производили на меня сильное впечатление. Австралиец по происхождению, Байлер начинал свою карьеру инженером на рудниках в довольно глухих местах, лишь много позднее он занялся геологией и физикой, получил степень и начал преподавать.

Однако у меня всегда были с ним превосходные отношения, даже после того как я не стал заканчивать основного курса по геологии. Мы были знакомы с ним вот уже несколько лет. Правда, последние пару недель мы совсем не встречались, поскольку он куда-то уезжал. Я думал, что его нет в городе.

– Пол, что здесь происходит? – спросил я. – Только не говори мне, что это твоих рук дело.

– Башмак, Фред. Дай мне башмак.

– Если тебе нужны деньги, я с удовольствием одолжу…

– Башмак!

Я подошел к нему и протянул башмак. А дальше мне оставалось только стоять и смотреть, как он засовывает руку внутрь и вытаскивает свернутые банкноты. Сердито фыркнув, профессор резко сунул мне обратно башмак и деньги. От неожиданности я уронил и то, и другое.

Прежде чем я успел выругаться, Пол схватил меня за плечи, развернул и усадил в кресло, стоявшее возле открытого окна, где ветерок раздувал занавески.

– Мне не нужны твои деньги, Фред, – сказал он, свирепо глядя на меня сверху вниз. – Я хочу получить то, что мне принадлежит. Для тебя же будет лучше, если ты дашь мне совершенно честный ответ на следующий вопрос: знаешь ли ты, о чем я сейчас говорю?

– Не имею ни малейшего представления. У меня нет ничего, что могло бы тебе принадлежать. Позвонил бы и спросил по телефону. Не было никакой необходимости вламываться сюда и…

Он отвесил мне оплеуху. Не слишком сильную. Но достаточно увесистую, чтобы заставить меня замолчать.

– Фред, – сказал он, – заткнись! Заткнись и слушай. И отвечай на вопрос, когда я тебе его задам. Больше ничего. Комментарии оставь для другого случая. Я тороплюсь. Мне совершенно точно известно, что ты лжешь, потому что я видел твоего бывшего соседа по квартире, Хала. Он сказал, что это у тебя, потому что он оставил модель у тебя, когда переезжал. Я имею в виду одну из копий звездного камня, которую он взял после партии в покер в моей лаборатории. Помнишь?

– Да, – ответил я. – Если бы ты просто позвонил мне и спросил…

Он отвесил мне новую оплеуху.

Я потряс головой, чтобы она побыстрее прояснилась, ну и конечно, чтобы выиграть время.

– Я… я не знаю.

Он снова занес руку.

– Подожди! Я все объясню! Он держал ту штуку, которую ты ему дал, на письменном столе, в качестве пресс-папье. Я уверен, что он взял ее с собой – вместе с остальными своими вещами, – когда выезжал отсюда.

– Что ж, значит, один из вас лжет, – заявил Пол. – В данный момент под рукой у меня ты.

Он замахнулся в третий раз, но на этот раз я его ждал. Уклонившись от удара, я лягнул своего незваного гостя в пах.

Зрелище получилось впечатляющим. Даже захотелось остаться и посмотреть – ведь до сих пор мне еще не приходилось никого бить ногой в пах. Самым разумным было сейчас врезать ему по шее, пока он стоял согнувшись, или дать от души локтем по его мясистому носу. Однако в тот момент мое состояние не слишком располагало к разумным, осмысленным поступкам. Если уж быть честным до конца, я боялся этого человека и мне совсем не хотелось подходить к нему близко. К тому же недостаточный опыт по нанесению ударов в пах не позволял мне даже предположить, через сколько времени он оклемается и снова на меня набросится.

Поэтому вместо того чтобы стоять и смотреть на него, я решил заняться тем, что получалось у меня гораздо лучше.

В следующее мгновение, встав на ручку кресла, я выскользнул в открытое окно. Там был узкий карниз, пройдя по которому восемь футов направо, я ухватился за водосточную трубу.

Я мог бы продолжить движение и дальше, а потом без особых проблем спуститься вниз, но решил этого не делать. Здесь я чувствовал себя в полной безопасности.

Прошло совсем немного времени, и голова Пола показалась в окне. Посмотрев на меня и на узкий карниз, он выругался. Я закурил и улыбнулся.

– Ну, чего ты ждешь? – спросил я, пока он переводил дух. – Залезай ко мне. Может быть, ты гораздо крепче, чем я, Пол, но если окажешься здесь, рядом со мной, только один из нас вернется обратно. Внизу асфальт. Давай. Болтать каждый может. Покажи мне.

Он глубоко вздохнул, и его пальцы вцепились в подоконник. На миг мне даже показалось, что он сделает попытку. Однако Пол посмотрел вниз, а потом перевел взгляд на меня.

– Ладно, Фред, – сказал он голосом, которым обычно читал лекции. – Я не дурак. Ты победил. Теперь послушай меня, пожалуйста. То, что я сказал, – правда. Мне необходимо получить эту штуку обратно. Я не стал бы так вести себя, если бы это не было для меня жизненно важно. Прошу тебя, пожалуйста, скажи, ты говорил правду!

В голове у меня еще звенело от его оплеух. И мне совсем не хотелось быть симпатичным парнем. С другой стороны, должно быть, эта модель и в самом деле очень много для него значила, если он так себя повел. К тому же я ничего не выигрывал, скрывая от него то, что знал. Поэтому:

– Это была правда, – сказал я.

– И ты не имеешь понятия, где может быть камень?

– Ни малейшего.

– А мог кто-нибудь взять его?

– Запросто.

– Кто?

– Да кто угодно. Ты же знаешь, какие вечеринки у нас бывали. По тридцать, сорок человек.

Пол кивнул и оскалил зубы.

– Ладно, – сказал он со вздохом, – я тебе верю. Попытайся все-таки вспомнить. Хоть что-нибудь, чтобы дать мне ниточку.

Я покачал головой:

– Мне очень жаль.

Пол вздохнул. Плечи его опустились. Он отвел глаза.

– Теперь я уйду. Полагаю, ты собираешься обратиться в полицию?

– Да.

– Ну, я не в том положении, чтобы просить одолжений или угрожать тебе – во всяком случае, сейчас. Однако расценивай мои слова как просьбу и предупреждение одновременно. Не звони им. У меня достаточно неприятностей и без полиции.

Он отвернулся.

– Подожди, – окликнул я.

– Что?

– Может быть, если ты скажешь, в чем заключается твоя проблема…

– Нет, ты не сумеешь мне помочь.

– Хорошо, а если эта штука подвернется мне под руку? Что с ней делать?

– Если это произойдет, спрячь ее в надежное место и ничего никому не говори. Я буду периодически тебе звонить.

– Почему она так важна для тебя?

Он что-то пробурчал и ушел.

У меня за спиной кто-то прошептал:

– ТЫ МЕНЯ ВИДИШЬ, РЕД?

Я быстро повернулся, но там никого не было, а в ушах все еще звенело от ласковых приветствий Пола. Я пришел к выводу, что день выдался неудачный и что мне просто необходимо залезть на крышу, чтобы немного подумать.

Позже мимо пролетал полицейский вертолет – их интересовало, нет ли у меня суицидных намерений. Я сказал им, что починяю черепицу, и это их удовлетворило.

Происшествия и фрагменты воспоминаний продолжались…

– Я действительно пытался до тебя дозвониться. Три раза, – сказал он. – Никто не брал трубку.

– А тебе не приходило в голову, что можно просто зайти?

– Я как раз собирался. Прямо сейчас. Но тут ты и пришел.

– Ты звонил в полицию?

– Нет. Ведь я должен беспокоиться не только о себе: у меня теперь есть жена.

– Понимаю.

– А ты звонил им?

– Нет.

– Почему?

– Сам не знаю. Ну, наверное, хотел выяснить, что происходит, прежде чем сдавать его.

Хал кивнул, багровый этюд в синяках и пластыре.

– Думаешь, мне известно нечто такое, чего не знаешь ты?

– Совершенно верно.

– Ты ошибаешься, – заявил Хал, сделал глоток и, поморщившись, добавил сахару в свой чай со льдом. – Когда я открыл дверь в прошлый раз, на пороге стоял Пол. Я впустил его, и он начал расспрашивать меня об этом проклятом камне. Я рассказал ему все, что смог вспомнить, но его это не удовлетворило. Тогда-то он и начал давить на меня.

– А что потом?

– Я вспомнил еще кое-что.

– У-гу. Вроде того, что камень у меня – а это ложь, – с тем чтобы он оставил тебя в покое.

– Все было совсем не так! – возразил Хал. – Я сказал ему правду. Ведь камень действительно оставался у тебя, когда я уезжал. Я понятия не имею, что произошло с ним потом.

– Где ты его оставил?

– Последний раз я его видел на письменном столе.

– Почему ты не взял его с собой?

– Не знаю. Наверное, устал на него смотреть.

Хал встал и начал расхаживать по комнате, потом остановился у окна и выглянул на улицу, Мэри ушла в университет, она находилась на занятиях и когда приходил Пол, а потом мяч покатился по дорожке, которая привела ко мне.

– Хал, – сказал я, – ты говоришь мне всю правду, ничего не утаивая?

– Все, что существенно.

– Слушай, кончай темнить.

Он повернулся спиной к окну, посмотрел на меня, затем отвел глаза в сторону.

– Ну, – промолвил он, – Пол утверждал, что вещь, которая была у нас, принадлежит ему.

Я не стал обращать внимания на «мы».

– Так оно и было, – отозвался я, – раньше. Но я сам видел, как он отдавал тебе камень. Из рук в руки.

Однако Хал покачал головой:

– Все не так просто.

– Да?

Он сел и снова взял стакан с чаем. Постучал костяшками пальцев по столу, сделал быстрый глоток и снова посмотрел на меня.

– Да. Видишь ли, камень, который был у нас, действительно принадлежит ему. Помнишь тот вечер? Тогда мы допоздна играли в карты в его лаборатории. Шесть камней лежало на полке, над рабочим столом Пола. Мы сразу обратили на них внимание и спрашивали у него про них несколько раз. А Пол только улыбался и отвечал как-то таинственно или переводил разговор на другое. Позднее, прилично выпив, он сам начал рассказывать про камни.

– Вспомнил, – проговорил я. – Пол рассказал нам, что как раз на этой неделе его пригласили посмотреть на только что полученный от инопланетян звездный камень, который демонстрировался в Нью-Йорке. Он сделал сотни фотографий, используя всевозможные фильтры, исписал полную записную книжку заметками, собрал всевозможные сведения об этом камне, а потом занялся созданием дубликатов. Пол говорил, что хочет найти дешевой способ их производства, чтобы наладить выпуск сувениров. Полдюжины экземпляров на полке представляли его самые удачные достижения. Он гордился ими.

– Верно. Я заметил, что в мусорной корзине валяется несколько менее удачных образцов. Я поднял один из наиболее симпатичных и поднес его к свету. Камень мне понравился – на первый взгляд он ничем не отличался от тех, что стояли на полке. Пол обратил внимание, что я держу в руках этот камень, улыбнулся и спросил. «Тебе он нравится?» Я сказал, что да. «Тогда можешь взять его», – разрешил он.

– И ты его взял. Именно так все и было.

– Да, но на этом дело не кончилось, – продолжал Хал. – Я взял камень с собой к столу и положил рядом с деньгами – так что всякий раз, когда делал новую ставку, смотрел на него. Через некоторое время я заметил в нем крошечный изъян у самого основания. Изъян был совсем незначительным, но чем больше я смотрел на него, тем сильнее он меня раздражал. Поэтому, когда вы оба вышли из комнаты за новой порцией холодного пива и лимонада, я подменил его на один из тех, что стояли на полке.

– Теперь я начинаю понимать.

– Ладно, ладно! Наверное, мне не следовало этого делать. В тот момент мне казалось, что ничего страшного не произойдет. Всего лишь пробные сувениры – отличие можно было заметить только если смотреть очень внимательно.

– Однако он заметил, когда выбрасывал неудачные экземпляры.

– Из чего следовало, что Пол считает оставшиеся превосходными и не станет их больше разглядывать. Да и какая тут вообще может быть разница? Даже если бы пропали все шесть, ответ представляется мне очевидным.

– Да, выглядит все именно так, как ты говоришь, надо отдать тебе должное. Но Пол все-таки проверил – а теперь получается, что камни имели куда более важное значение, чем он говорил в ту ночь. Почему?

– Я много думал об этом, – произнес Хал. – Первое, что приходит в голову – Пол придумал историю с сувенирами для того, чтобы просто похвастаться перед нами камнями. Предположим, что кто-то, представляющий ООН, обратился к нему с предложением сделать дубликат – или несколько дубликатов – для них? Оригинал бесценен, заменить его невозможно и он выставлен перед публикой. Чтобы не допустить кражи или избежать неприятностей с каким-нибудь маньяком, вооружившимся молотком, они вполне могли принять решение выставить на всеобщее обозрение дубликат. Пол – самый подходящий кандидат на выполнение этой работы. Стоит завести разговор о кристаллографии, как сразу всплывет его имя.

– Кое с чем я могу согласиться, – кивнул я, – но в целом твоя версия не выдерживает серьезной критики. Зачем беспокоиться о потерянном дубликате, если можно создать новый? Почему просто не забыть о потерявшемся камне?

– Нарушение режима секретности?

– Если дело в секретности, мы ее не нарушали. Это сделал он. Зачем было так нажимать на нас, когда мы уже практически забыли об этой истории? Нет, в твоей версии концы с концами не сходятся.

– Хорошо, что же тогда происходит?

Я пожал плечами.

– У нас недостаточно информации, – ответил я, вставая. – Если ты все же решишь обратиться в полицию, не забудь сказать им, что ты и в самом деле украл у него ту вещь, которую он так хочет вернуть.

– Ну знаешь, Фред, это удар ниже пояса.

– Зато правда. Интересно, какова подлинная цена камня? Я забыл, где проходит граница между мелкой кражей и серьезным ограблением.

– Ладно, твой намек принят. А что собираешься делать ты?

Я пожал плечами.

– Ничего, наверное. Буду просто ожидать дальнейшего развития событий. Дай мне знать, если тебе придет в голову что-нибудь новенькое.

– Хорошо. Ты сделаешь то же самое?

– Да.

Я направился к дверям.

– Ты уверен, что не хочешь остаться на обед? – спросил Хал.

– Нет, спасибо. Мне надо бежать.

– Тогда до встречи.

– До встречи. Не принимай эту историю близко к сердцу.

Я иду мимо темной пекарни. На стеклах блики света и тени.

«ТЫ ЧУВСТВУЕШЬ МОЙ ВКУС, БРЕД?» – прочитал я.

Поколебавшись, я остановился, оглянулся и увидел, что тени создали анаграмму из рекламной вывески. Фыркнув, я поспешил дальше.

Куски и обрывки…

Ближе к полночи, когда я испытывал новый маршрут, поднимаясь на собор, мне показалось, что я насчитал лишнюю горгулью[12].

Однако, подобравшись поближе, я увидел, что это профессор Добсон, который устроился на контрфорсе – опять выпил и считает звезды.

Добравшись до ближайшего карниза, я присел рядом отдохнуть.

– Добрый вечер, профессор.

– Привет, Фред. Да, ты совершенно прав. Прекрасная ночь. Я надеялся, что ты присоединишься ко мне. Выпей со мной.

– У меня низкая сопротивляемость, – ответил я. – Я редко пью.

– Сегодня особый случай.

– Ну, тогда совсем немного.

Я взял бутылку, которую он протягивал мне, и сделал глоток.

– Хорошая штука. Очень хорошая, – похвалил я, возвращая бутылку. – Что это такое? И какой сегодня случай?

– Старый замечательный коньяк, который я берег двадцать лет ради сегодняшнего вечера. Звезды наконец свершили свой огненный путь и встали на нужные места – посылая мне доброе предзнаменование.

– Что вы хотите этим сказать?

– Я выхожу на покой, мне больше не придется участвовать в этих отвратительных крысиных бегах.

– О, примите мои поздравления. Я ничего не слышал.

– Так и было задумано. Мной. Терпеть не могу прощальных речей. Осталось завершить разные мелкие дела, и я смогу уехать. Наверное, на следующей неделе.

– Ну, надеюсь, вы получите удовольствие от своей отставки. Мне не так часто удается встретить людей, которые разделяют мои интересы. Мне будет вас недоставать.

Он сделал глоток из бутылки, кивнул, но ничего не сказал. Я закурил, посмотрел вниз на спящий город, а потом поднял взгляд на звезды. Ночь выдалась прохладной, ветер был влажным и освежающим. Снизу доносился негромкий шум моторов проезжающих мимо машин – казалось, стрекочут насекомые. Лишь изредка мелькали летучие мыши, на миг закрывая своими крыльями созвездия.

– Алькаид, Мицар, Алиот, – пробормотал я, – Мегрец, Фекда…

– Мерак и Дубхе, – добавил он, закончив перечисление звезд Большой Медведицы, чем изрядно удивил меня: и тем, что расслышал мои слова и тем, что знал названия остальных звезд.

– Они по-прежнему сияют там, где я оставил их много лет тому назад, – продолжал профессор. – Сейчас у меня возникло очень странное чувство – его я и пытаюсь проанализировать сегодня ночью. Доводилось ли тебе вспоминать о каком-нибудь событии из прошлого, которое вдруг становилось таким ярким, что все случившееся с тех пор начинало походить на короткий сон, будто все это произошло с кем-то другим – один майский день и не более того?

– Нет, – ответил я.

– Однажды, когда это с тобой произойдет, вспомни этот коньяк, – сказал он, сделал еще одни глоток и передал мне бутылку.

Я последовал его примеру и вернул коньяк обратно.

– Однако в действительности многие тысячи дней едва ползут. Мелкие шажки, не более того, – продолжал профессор. – Умом я все понимаю, но что-то иное отрицает мое знание. Я отчетливо ощущаю разницу, потому что для меня столь велико отличие прошлого от настоящего. Изменения накапливались. Космические путешествия, подводные города, успехи медицины – даже наш первый контакт с инопланетянами – эти события произошли в разное время, но ведь все остальное при этом не менялось. Мелкие шажки. Одинокие новшества. А потом, в другой раз, случается что-то еще. И еще. Не происходит множественных революционных изменений. Однако процесс постоянно нарастает. И приходит время отправляться на покой. Именно тогда у человека появляется время для размышлений. Он вспоминает свою юность в Кембридже и видит юношу, сидящего на крыше здания. Он смотрит на звезды. Он чувствует под руками черепицу крыши. Все, что произошло вслед за этим, – сплошное калейдоскопическое мелькание в монохроме. Только что он находился здесь, а теперь он уже там. Все остальное мираж. Два различных мира, Фред, два совершенно различных мира – и тот юноша в самом деле не видит, как все произошло, он не заметил момента, когда один мир превратился в другой… Всю сегодняшнюю ночь меня преследует эта мысль.

– А это приятная мысль или нет, – спросил я.

– Сам не знаю. Я еще не успел обдумать эмоциональную сторону вопроса.

– Когда вы придете к какому-нибудь выводу, сообщите о нем мне, ладно? Вы меня заинтриговали.

Профессор рассмеялся. Я тоже.

– Забавно, что вы так и не бросили лазать на крыши, – сказал я.

Он немного помолчал, а потом ответил:

– Насчет крыш, тут все странно получилось… Конечно, когда я был студентом, была такая традиция, хотя мне это нравилось больше, чем другим. Я продолжал заниматься этим еще несколько лет после окончания университета, а потом стал подниматься на крыши зданий все реже и реже, по мере того как переезжал с одного места на другое. И все же порой меня вдруг охватывало сильное желание куда-нибудь забраться. Тогда я брал отпуск и отправлялся туда, где была подходящая архитектура. Ночь за ночью я лазал по крышам зданий и забирался на высокие шпили.

– Акрофилия, – заметил я.

– Верно. Однако окрестить явление еще не значит понять его. Я никогда не мог объяснить, почему я это делал. По правде говоря, и сейчас не могу. Довольно долго я этим не занимался. Возможно, тут все дело в гормональных переменах – средний возраст и все такое. Кто знает? Потом я приехал преподавать сюда. Здесь я вскоре услышал о твоих развлечениях, и ко мне вернулось прежнее влечение, я вновь начал путешествовать по крышам зданий. С тех пор занимаюсь этим постоянно. Теперь я гораздо чаще размышляю о том, почему люди перестают лазать, чем о том, почему начинают.

– Это кажется таким естественным.

– Именно.

Профессор глотнул немного коньяка и предложил мне. Я бы с удовольствием выпил еще, но свою норму я хорошо знал, а сидя здесь на карнизе, я не мог себе позволить перебрать спиртного. Тогда он отсалютовал бутылкой небу.

– Да здравствует дама, которая всегда улыбается! – воскликнул он и выпил двойную порцию – за себя и меня.

– За скалы империи, – добавил он в следующий момент, указав на другой сектор звездного неба, после чего сделал новый глоток.

Сектором он, правда, ошибся, но это не имело значения. Профессор не хуже меня знал, что нужный участок еще находится за горизонтом.

Он откинулся назад, нашел сигару, зажег ее и задумчиво произнес:

– Интересно, сколько глаз у тех голов, что сейчас разглядывают «Мону Лизу»? Может быть, они фасетчатые? Неподвижные? Какого они цвета?

– Только два. Вы же знаете. Вроде как карие – такие они, во всяком случае, на фотографиях.

– Неужели тебе так хочется положить конец моей романтической риторике? Кроме того, Астабиган посещает множество представителей других рас, которые тоже будут рассматривать картину.

– Верно. Могу только добавить, что драгоценности, принадлежащие британским монархам, сейчас находятся у народа с серповидными зрачками. А глаза у них цвета лаванды, если не ошибаюсь.

– Достаточно. Благодарю тебя.

Падающая звезда прочертила небосвод, а вслед за ней полетел окурок моей сигареты.

– Я иногда думаю, было ли это честным обменом? – проговорил профессор. – Мы не понимаем принципов работы машины Ренниуса, и даже инопланетяне не вполне уверены в том, что именно представляет из себя звездный камень.

– Ну, это ведь не обмен в чистом виде.

– Два сокровища Земли были отданы им, а мы получили два сокровища инопланетян. Как же еще можно это назвать?

– Звено в цепи кула, – сказал я.

– Я не знаком с этим термином. Расскажи мне о нем.

– Когда я читал о деталях сделки, мне пришла в голову одна параллель. Кула – церемониальное путешествие, которое предпринималось в разные времена жителями Тробриандских островов и папуасами Меланезии к востоку от Новой Гвинеи. Нечто вроде двойной цепочки – движение в противоположных направлениях между островами. Цель церемонии состояла во взаимном обмене предметами, не обладающими очевидной функциональной ценностью, но представляющими культурное достояние каждого племени. Обычно это были украшения – ожерелья, браслеты, наделенные именами и красочными историями. Они медленно перемещались вдоль цепи островов, сопровождаемые рассказами, которые множились и расцвечивались разнообразными подробностями, а потом ими обменивались. Сам обмен представлял из себя чрезвычайно торжественную церемонию, цель которой состояла в том, чтобы создать некое единение, наложить на племена взаимные обязательства и сказать о доверии. Теперь, полагаю, вам очевидно сходство этого обычая и нашего обмена с инопланетянами. Культурные реликвии являют собой символ взаимного доверия. В процессе движения от одного народа к другому они неизбежно вызывают некие общие чувства. Именно в этом и заключается истинная цель цепочки кула, как я ее понимаю. Поэтому мне не нравится слово «обмен».

– Очень интересно. В тех отчетах, которые попадались мне на глаза, я ни разу не видел подобных рассуждений – кроме того, я нигде раньше не встречал упоминаний о феномене кула. Скорее принято описывать этот процесс, как плату за вступление в галактический клуб, цену, которая назначена за выгоды торговли и обмен новыми идеями. Нечто в этом роде.

– Подобные заявления были сделаны скорее с пропагандистскими целями, чтобы ослабить протесты общественности, возмущенной утратой земных сокровищ. Нам было обещано, что мы получим свои сокровища обратно. Я уверен: со временем мы приобретем и кое-что еще, но это не будет прямым следствием обмена. Нет. Наши правительства решили воспользоваться старым, проверенным временем принципом: народу дается простое, понятное объяснение сложного процесса.

– Да, теперь мне многое стало ясно, – сказал профессор, потягиваясь и зевая. – По правде говоря, твое объяснение мне нравится куда больше официального.

Я зажег другую сигарету.

– Благодарю. Однако я просто обязан отметить, что меня всегда ужасно привлекали идеи, которые нравились мне с эстетической точки зрения. Космический взгляд на проблему – межзвездная цепочка кула – подтверждающий различия и в то же самое время подчеркивающий сходство всех разумных рас Галактики, связывающий их вместе, создающий общие традиции… Эта мысль мне очень нравится.

– Естественно, – согласился он, а потом показал на верхнюю часть собора. – Послушай, ты собираешься сегодня забраться на самый верх?

– Наверное, немного погодя. А вы хотите сделать это прямо сейчас?

– Нет, нет. Мне просто любопытно. Ведь обычно ты поднимаешься на самый верх, не так ли?

– Да. А вы?

– Не всегда. На самом деле последнее время я больше держался средних высот. А спросил потому, что у тебя сегодня, похоже, настроение пофилософствовать.

– Это заразно.

– Ладно. Тогда скажи мне, что ты чувствуешь, когда оказываешься на самом верху?

– Эмоциональный подъем. Ощущение, что я добился чего-то.

– Перед тобой открывается лучший вид. Ты можешь видеть дальше и больше деталей пейзажа. Значит, дело в этом? Лучшая перспектива?

– Может быть, частично дело в этом. Но когда я оказываюсь на самом верху, меня всегда преследует желание забраться еще выше, и я всегда чувствую, что могу это сделать, что вот сейчас у меня все получится.

– Да, правда, – согласился он.

– А почему вы спросили?

– Даже не знаю. Наверное, мне хотелось, чтобы ты мне напомнил. Юноша из Кембриджа сказал бы то же самое, но я почти забыл об этом. Изменился не только мир.

Он отпил еще коньяка.

– Интересно, на что это было похоже? Первая встреча с инопланетянами… Трудно поверить, что с тех пор прошло уже несколько лет. Правительства, конечно, дают нам конфетную версию того, что произошло; вряд ли нам когда-нибудь суждено узнать, что было сделано и сказано на самом деле. Случайная встреча: ни мы, ни они не были знакомы со звездной системой, где два корабля оказались одновременно. Проводили исследования. Для них это, конечно, было куда меньшим потрясением – ведь они знакомы с множеством других рас нашей Галактики. И все же… Я помню неожиданное возвращение наших космонавтов. Миссия исполнена – на полвека раньше, чем предполагалось. Вместе с ними прилетело разведывательное судно с Астабигана.

Если объект достигает скорости света, он превращается в тыкву. Это известно каждому. Но инопланетяне нашли возможность обманывать пространство и лишать его урожая тыкв – они провели наш корабль через туннель, созданный под пространством. А может быть, они построили мост через пространство? Или что-то в этом роде. Математикам будет где разгуляться. Странное чувство… Все произошло совсем не так, как я ожидал.

Знаешь, так бывает, когда взбираешься на шпиль или купол – дело действительно трудное, – и вот ты уже наверху и теперь уже совсем просто добраться до самого верха. Ты поднимаешь голову – и видишь, что кто-то там уже сидит.

Вот мы и вступили в галактическую цивилизацию – свободную конфедерацию народов, которая существует многие тысячелетия. Нам повезло – это вполне могло бы занять пару столетий. Или нет. Мои чувства были и остаются неоднозначными. Разве можно забраться еще выше после таких событий? Они научили нас строить корабли, которые защищены от эффекта тыквы. И еще нас предупредили о правах на небесную собственность. Они предоставили нам место в своей программе обмена, вряд ли нам удастся проявить в ней себя с самой лучшей стороны. В последующие годы изменения будут происходить все быстрее и быстрее. Мир может даже начать меняться так стремительно, что это станет заметно. Что тогда? Когда закончится продвижение вперед мелкими шажками, все могут оказаться в таком же недоумении, как старый, пьяный лазатель по соборам, который был удостоен возможности узреть миг, превративший юношу из Кембриджа в нынешнего профессора. Что тогда? Узреть пружину часового механизма и превратиться в тыкву? Уйти на покой?

Алькаид, Мицар, Алиот, Мегрец, Фекда, Мерак и Дубхе… Они были там. Они знают их. Возможно, в глубине души я хотел, чтобы мы были в космосе одни – чтобы могли заявить, что все принадлежит нам. Или чтобы инопланетяне, с которыми мы встретимся, были во всем, хоть немного, но позади нас. Завистливый, гордый, самовлюбленный… Верно. Оказывается, мы всего-навсего провинциалы, да поможет нам Бог!..

Осталось еще достаточно, чтобы выпить за наше здоровье. Отлично! Давай выпьем! Я плюю в лицо Времени, которое преобразило меня!

С ходу на это я ничего не смог сказать, поэтому просто промолчал. Я готов был согласиться с профессором кое в чем, но не более того. Тут я пожалел, что он допил весь свой коньяк.

Некоторое время спустя профессор сказал:

– Не думаю, что сегодняшней ночью я полезу дальше.

Я вынужден был признать, что это очень разумная мысль, поскольку и сам решил отказаться от дальнейших приключений, и мы стали спускаться вниз по спирали, пока не оказались внизу, а потом я проводил доброго профессора до дому.

Обрывки и кусочки. Кусочки…

Прежде чем улечься спать, я успел прослушать конец сводки новостей.

Удалось пролить свет на историю с Полом Байлером, профессором геологии, который ранее подвергся нападению вандалов в Центральном Парке, лишивших его не только денег, но и сердца, легких, печени и почек.

Глубокой ночью мой мозг выплеснул из темного аквариума образов переплетение ускользающих снов, балансирующих на блистающих в ночи прозрачных гранях сознания, мелькающих словно ослепительные лики, не говоря уже о кинестетических/синестетических «ТЫ МЕНЯ ЧУВСТВУЕШЬ, ЛЕД?», которые длились много дольше, чем все остальное, потому что позднее, много позднее, третья чашка утреннего кофе превратила их в грошовые извивы цвета.

3.

Вспышка, всплеск. Мрак. Танец звезд.

Массивный золотой кадиллак Фаэтона разбился, но никто этого не услышал. Загорелся, вспыхнул в последний раз и погас. Совсем как я.

По крайней мере, когда я снова проснулся, была ночь, а я чувствовал себя премерзко.

Руки и ноги у меня были связаны прочными кожаными ремнями, песок и мелкие камешки служили подушкой, а заодно и матрасом, рот, нос, глаза и уши забиты пылью – отличная добыча для всяческих микробов. Я хотел пить, был голоден, весь в синяках и меня отчаянно трясло. Вспомнились слова одного из моих бывших кураторов, доктора Мерими: «Вы являетесь живым примером абсурдности всего сущего».

Из этих слов ясно, что Мерими специализировался на французской литературе середины двадцатого века. И все же, все же, может быть, его искаженные толстыми стеклами очков глаза как раз и заглянули в самую суть моего нынешнего положения. Несмотря на то что он покинул университет уже довольно-таки давно, окутанный дымкой какой-то скандальной истории, в которой были замешаны девушка, карлик и осел – или как раз благодаря этому, – Мерими в последние годы стал чем-то вроде оракула в моем личном космосе, и его слова теперь часто возвращаются ко мне в обстоятельствах, не имеющих ничего общего с предварительной беседой, которую проводит куратор со студентом в начале семестра.

Обжигающий песок окатывал меня этими словами целый день, а потом холодный ночной ветер шептал их, словно надоевший припев песенки, мне в ухо, которое превратилось в подгоревшую телячью отбивную: «Вы являетесь живым примером абсурдности всего сущего».

Если задуматься над этими словами, их можно интерпретировать множеством самых разнообразных способов, а у меня была масса свободного времени – в данный момент. С одной стороны, можно подумать о сущем. С другой, о живом. Или, например, об абсурдности.

Ах да. Руки...

Я попытался пошевелить пальцами и не понял, слушаются они меня или нет. Вполне может быть, что их там и вовсе нет, а я стал жертвой фантомных болей. На случай, если пальцы все-таки на месте, я некоторое время размышлял о гангрене.

Проклятье. И еще раз – проклятье. Очень огорчительно все это.

Семестр начался, и я уехал. Договорившись о пересылке всей моей корреспонденции Ральфу, с которым мы вместе владели антикварной лавкой, я направился на запад, задержался по дороге ненадолго в Сан-Франциско, Гонолулу и Токио. Прошло несколько недель. Тихо и спокойно. Потом я провел пару дней в Сиднее – ровно столько, сколько мне было нужно, чтобы получить причитающуюся мне дозу неприятностей. Они возникли в тот момент, когда я решил взобраться на напоминающий громадную рыбину оперный театр, выстроенный на мысе Бенелонг, совсем недалеко от гавани.

Я покинул город хромая и с дисциплинарным взысканием в кармане. Полетел в Алис-Спрингс. Забрал там воздушный скутер, который заказал заранее. Отправился в путь ранним утром, до того как невыносимая дневная жара и свет разума вступили в свои законные права. Местность показалась мне подходящей для тренировочных занятий будущих святых, чтобы они заранее могли подготовиться к тому, что их ждет. Несколько часов ушло на поиски подходящего места и на устройство лагеря. Я не предполагал, что пробуду здесь долго.

В том районе найдены наскальные рисунки, довольно старые, занимающие площадь, равняющуюся примерно двум тысячам квадратных футов. Местные аборигены утверждают, что не имеют ни малейшего представления о том, откуда взялись эти рисунки и с какой целью были сделаны. Я видел фотографии, но мне хотелось взглянуть на них собственными глазами, сделать несколько своих снимков, скопировать парочку рисунков и потратить немного времени на раскопки.

Я вернулся в тень своего убежища, выпил лимонада и, попытавшись успокоиться, начал рассматривать высеченные на камне рисунки. Хотя сам я очень редко занимаюсь рисованием на стенах, я всегда сопереживал тем, кто считал необходимым именно таким способом осчастливить своих потомков.

Чем глубже ты погружаешься в прошлое, тем интереснее тебе становится. Возможно, правы те, кто утверждает, что наскальная живопись родилась во времена троглодитов, когда какой-нибудь новоиспеченный художник находился в месте, служившем сортиром, – что-то вроде изобразительной сублимации самого примитивного, с точки зрения эволюционного процесса, способа разметки территории. Однако, любому должно быть очевидно, что, когда люди начали штурмовать горы и карабкаться на стены для того, чтобы оставить там примеры своего искусства, из обычного времяпрепровождения этот вид деятельности превратился в одну из форм живописи.

Я не раз размышлял о том парне из времен мастодонтов, который первым остановился возле скалы или стены пещеры и начал с интересом ее разглядывать. «Интересно, – задавал я сам себе вопрос, – что заставило его вдруг полезть наверх, чтобы нацарапать на камне свои каракули?» Меня страшно занимало, что он чувствовал в тот момент. И как отнеслось к этому общественное мнение. Собратья вполне могли проделать в художнике достаточное количество дырок, чтобы вселившийся в него подозрительный дух мог спокойно покинуть бренное тело. А может, смелая инициатива была охотно подхвачена многими, потому что творческие способности наших далеких предков только и ждали подходящей возможности вырваться наружу, и их необычное проявление считалось таким же естественным, как откручивание ушей. Невозможно ответить на все эти вопросы наверняка. И очень трудно оставаться равнодушным.

Как бы там ни было, днем я сделал собственные фотографии рисунков, а вечером и на следующее утро выкопал несколько ямок. Большую часть второго дня я посвятил копированию рисунков и фотографиям. Продолжал раскопки и нашел предмет, похожий на тупую каменную стамеску. На следующее утро мне не повезло: я не раскопал ничего интересного, хотя работал гораздо дольше, чем собирался.

Потом я вернулся в тень своей палатки, чтобы обработать ссадины и царапины и восстановить баланс жидкости в организме. Сделал заметки о том, чем занимался все утро, и записал несколько собственных, достаточно свежих мыслей на предмет всего этого предприятия. Около часа дня я перекусил, а потом снова вернулся к своим записям.

Почти сразу после трех над палаткой пронесся аэробиль, повернул и начал снижаться. У меня его поведение вызвало легкое беспокойство, поскольку я не имел никакого официального разрешения заниматься тем, чем занимался. Где-то на листке бумаги или на карточке, а может быть, на пленке – впрочем, возможно, на том, другом и третьем – я числился туристом. Мне не было известно, нужно ли иметь разрешение на то, что я тут делал, но я всерьез подозревал, что получение такого разрешения – процедура обязательная. Время значит для меня очень много, бумажная волокита отнимает его, а я всегда был уверен, что имею полное право делать то, что мне никто не может помешать делать. Иногда, правда, приходится прикладывать достаточные усилия для того, чтобы моя деятельность оставалась скрытой от посторонних глаз. Все это совсем не так плохо, как звучит, поскольку я приличный, цивилизованный и приятный во всех отношениях парень.

Итак, прикрыв глаза рукой от ослепительно ярко-синего сияния, я пытался придумать способ убедить в этом представителей власти. Пожалуй, лучше всего будет что-нибудь наврать.

Аэробиль приземлился, и из него вышли двое. На вид они совсем не были похожи на официальных лиц, но я всегда делал скидку на обстоятельства и местные обычаи, поэтому встал, чтобы поприветствовать их. Один из мужчин был примерно одного со мной роста – то есть немного меньше шести футов, довольно плотного телосложения, с небольшим животиком. Светлые волосы и глаза, легкий загар. И пот – ручьями. Его приятель, который был на несколько дюймов выше и на несколько тонов темнее, сердито откинул прядь непослушных черных волос со лба, когда пошел в мою сторону. Худой, в прекрасной спортивной форме. На ногах у обоих были городские башмаки, а не подходящие к данному случаю сапоги. Отсутствие головных уборов в такую жару показалось мне несколько странным.

– Фред Кассиди? – спросил первый мужчина, остановившись в нескольких шагах от меня и повернувшись, чтобы рассмотреть стену с рисунками и траншею, которую я выкопал.

– Да, – ответил я. – Собственной персоной.

Он достал удививший меня своей изящностью тонкий носовой платок и вытер им лицо.

– Нашел то, что искал?

– А я ничего особенного не искал, – сообщил я ему.

– Такое впечатление, что ты тут неплохо потрудился, – хихикнув, заявил мне толстяк, – чтобы найти это «ничего».

– Это исследовательская траншея, – объяснил я.

– А что ты тут исследуешь?

– Может, скажете мне, кто вы такие и почему задаете вопросы? – поинтересовался я.

Ноль внимания.

Толстяк направился к моей траншее, прошел вдоль нее, несколько раз остановился, чтобы заглянуть внутрь. Пока он этим занимался, его приятель подошел к моей палатке, потянулся к рюкзаку, и я что-то крикнул ему, но он все равно открыл рюкзак и высыпал содержимое на землю.

Я добрался до него как раз в тот момент, когда он разглядывал мои бритвенные принадлежности. Он скинул мою руку, а когда я снова попытался схватить его, сильно толкнул меня. Я споткнулся. И, еще не успев упасть, сообразил, что они не полицейские.

Не поднимаясь на ноги, я сильно врезал ему по голени каблуком сапога. Результат получился не таким впечатляющим, как в тот раз, когда я ударил Пола Байлера в пах, но для моих целей этого было вполне достаточно.

Вскочив на ноги, я нанес парню прицельный удар в челюсть. Он упал и остался неподвижно лежать. Совсем неплохо для одного удара. Если бы я смог это сделать, не держа в руке камень, то представлял бы опасность для окружающих.

Мой триумф длился всего несколько секунд. А потом мне на спину обрушился целый мешок пушечных ядер – такое, во всяком случае, у меня возникло ощущение.

На меня напали сзади и швырнули на землю, что было совсем неспортивно. Толстяк оказался гораздо подвижнее, чем можно было судить по его внешности, и когда он ловко заломил мне руку за спину и схватил за волосы, я начал понимать, что большая часть его массы приходилась на тренированные мышцы. А то, что я принял за животик, было железобетонным брюшным прессом атлета.

– Ну ладно, Фред. Кажется, пришло время поговорить, – сказал он.

Звездный танец…

Я лежал на земле и ничего не понимал: я был избит, оглушен, наполнен болью и думал о том, что профессор Мерими оказался очень близок к неподвижному, холодному центру всего сущего, где обитают определения. Абсурд – мертвец протягивает мне руку помощи.

Я лежал и беззвучно ругал себя, вспоминая свои действия, пока краем глаза не заметил, как по южной границе моего тела двигается маленькое темное пушистое существо. Оно остановилось, посмотрело на меня и снова устремилось вперед. Я ни секунды не сомневался, что это какой-то хищник. После отчаянных попыток унять дрожь мне удалось сделать вид, что я пожимаю плечами. Звать на помощь не было никакого смысла. Абсолютно никакого. Покинув этот мир таким способом, я смогу одержать верх над своими врагами. Некоторое утешение.

Так что я попытался развить в себе стоицизм, одновременно стараясь получше рассмотреть зверя. Он дотронулся до моей правой ноги, и я конвульсивно дернулся, хотя и не почувствовал никакой боли. Прошло некоторое время, и зверь перебрался к левому боку. Может, он съел мою онемевшую ногу? Интересно, понравилась она ему?

Спустя еще несколько секунд существо вновь повернулось и двинулось наверх, вдоль моего левого бока, а я, наконец, сумел его рассмотреть – это был маленький сумчатый зверек, довольно глупый на вид, в котором я узнал вомбата[13] – безобидного, любопытного и совершенно не собирающегося употреблять в пищу мои конечности.

Я вздохнул и немного расслабился. Он мог нюхать меня, сколько ему заблагорассудится. Когда вы собираетесь умирать, даже вомбат покажется вам приятной компанией. Я вспомнил о повисшей у меня на спине тяжести и о том, как здоровенный подонок, не обращая внимания на своего лежащего на земле приятеля, заломил мне руку и, усевшись на меня верхом, сказал:

– Единственное, что мне от тебя нужно, это камень. Где он?

– Камень? – произнес я с вопросительной интонацией.

Давление на мою руку усилилось.

– Камень Байлера. Ты знаешь, о чем я говорю.

– Да, знаю! – согласился я. – Только не надо так сильно давить на мою руку, ладно? Тут нет никакого секрета. Я все расскажу.

– Давай, – лениво отозвался здоровяк, чуть-чуть ослабив хватку.

Тогда я рассказал ему все, что мне было известно о нашем пресс-папье и о том, как оно к нам попало. Я выложил ему все, что знал об этой проклятой штуке.

Как я и опасался, он не поверил ни единому моему слову. Более того, его партнер оклемался, пока я говорил, тоже пришел к выводу, что я лгу, и с видимым удовольствием проголосовал за продолжение допроса.

Чем они и занялись незамедлительно и с большим энтузиазмом, а когда прошло несколько весьма запоминающихся красных, электрических минут и они остановились перевести дух и помассировать костяшки пальцев, высокий сказал тяжелому:

– Очень похоже на то, что нам рассказывал Байлер.

– Похоже на то, что Байлер говорил, что этот тип рассказывал ему, – поправил его другой.

– Если вы уже встречались с Полом, – вмешался я, – то вряд ли я смогу сообщить вам что-нибудь новое. Как мне показалось, Пол Байлер имел некоторое представление о том, что происходит, – чего не могу сказать о себе, – а я доложил ему все, что мне было известно о камне: то же самое я только что рассказал вам.

– О да, мы поговорили с Полом Байлером, – доверительно сообщил высокий, – а он с нами. Можно даже сказать, что он открылся нам… в буквальном смысле слова.

– Однако тогда мы не были уверены, являются ли его слова правдой, – со вздохом проворчал толстяк. – Теперь же я и вовсе сомневаюсь в том, что нам наплел твой дружок. Что ты сделал, как только Байлер отбросил копыта? Направился туда, где он провел не один год и начал копаться в земле. Вот как я все это понимаю: вы были с самого начала заодно и заранее договорились, что рассказывать. Я думаю, камень спрятан где-нибудь поблизости. У меня нет ни малейшего сомнения, что ты только и ждешь подходящего случая наложить на него руки. Так что ты нам все выложишь, приятель. Можешь сделать это сразу или после некоторых мучений. Выбирай.

– Я уже говорил вам…

– Как угодно, – заявил он.

Последовавший за этими словами промежуток времени не принес удовлетворения ни одной из заинтересованных сторон. Мои мучители не получили ничего из того, на что рассчитывали, – впрочем, я тоже. В тот момент я больше всего боялся какого-нибудь увечья. От любых побоев я со временем оправлюсь. А вот если кто-нибудь захочет отрезать мне пальцы или выколоть глаз, вопрос о жизни и смерти встанет куда более остро.

Но когда подобное дело начато, остановиться уже невозможно. До тех пор, пока жертва продолжает сопротивляться, допрашивающий должен придумывать что-нибудь новенькое; и тогда, рано или поздно, наступает момент, когда смерть становится более привлекательной, чем жизнь. Когда допрос подходит к этой грани, между сторонами начинается соревнование; одна стремится к смерти, а другая пытается получить необходимую информацию.

Конечно, очень важным фактором здесь является уверенность в том, что допрашивающая сторона готова идти до конца. В данном случае я не сомневался, что они на это способны – ведь мне было известно о судьбе Байлера. Толстяка, совершенно очевидно, не устраивала история, рассказанная Байлером. Если я достигну той самой поворотной точки, а потом выиграю соревнование, он опять останется ни с чем. Так же толстяк не желал поверить в то, что я и в самом деле ничего не знаю, он, должно быть, пришел к выводу, что у меня есть некий запас стойкости. Именно поэтому он и решил действовать осторожно, что, впрочем, никак не могло изменить окончательного результата.

Все это я сообщил ему в качестве преамбулы к его заявлению: «Давай-ка положим этого типа на солнце и понаблюдаем, как он превратится в большую сладкую изюмину». В предвкушении моей реакции он принялся тщательно вытирать лоб своим шелковым платочком. Однако их ждало очередное разочарование. Тогда они оставили меня на солнышке подсыхать, видимо, дожидаясь, пока я нальюсь сахаром и потемнею, а сами решили наведаться в холодильник своего аэробиля. Потом они удобно устроились в тени моей палатки, время от времени проводя для меня персональную рекламу холодного пива.

Так прошел день. Позднее они решили, что ночь на ветру под звездами среди песка просто необходима для моего быстрейшего обращения в изюм. Достав из аэробиля спальные мешки, мои гости плотно поужинали и стали устраиваться на ночь. Если они думали, что от запаха пищи мне захочется есть, они ошибались. Меня от всего этого просто тошнило.

Я внимательно наблюдал за тем, как день перемещался на запад.

Не знаю, как долго я был без сознания. Со стороны лагеря не доносилось никаких звуков, там было совсем темно. Вомбат отполз вправо и издавал оттуда негромкие ритмичные звуки. Он слегка касался моей руки, и я чувствовал, как он двигается и дышит.

Мне до сих пор не были известны имена моих обидчиков, к тому же мне не удалось узнать ни одного нового факта, касающегося предмета их расследования – звездного камня. Правда, особого значения это не имело, разве что в академическом смысле. Во всяком случае, на данном этапе звездный камень меня не очень занимал. Я не сомневался, что жить мне осталось совсем не долго. Ночь оказалась холодной, зубы у меня стучали не переставая, а если со мной не покончит холод, это сделают мои мучители.

Из курса физиологической психологии я помнил, что восприятие зависит прежде всего не от того, в каком состоянии находятся органы чувств, а от скорости происходящих с ними изменений. Таким образом, если я смогу лежать совершенно неподвижно, то сумею соперничать с японцем, забравшимся в горячую ванну, тогда ощущение холода пройдет. Впрочем, в данном случае речь скорее шла о вопросах удобства, а не выживания. И хотя в данный момент я думал только об облегчении своих страданий, неожиданно я почувствовал в сознании какое-то постороннее присутствие. Однако я не очень расстроился по этому поводу, потому что методы, которыми действовал чужак, вроде бы приносили мне пользу – это, естественно, был еще один способ показать мне, насколько я слаб и нерешителен. А я и не собирался ни с кем спорить по этому поводу.

Занимаясь в классе йоги, я часто прибегал к дыхательным упражнениям, которые помогали согреваться. Я начал упражнение, но дыхание с хрипом вырвалось из моей груди, и я закашлялся.

Вомбат повернулся и прыгнул мне на грудь. Я открыл рот, чтобы завопить, но зверек засунул мне лапу прямо в глотку. Левой рукой я схватил его за шею и изо всех сил сжал – только тут я сообразил, что моя левая рука свободна.

Зверек начал отбиваться от меня всеми четырьмя конечностями, потом приблизил мордочку прямо к моему лицу и хрипло прошептал:

– Вы опасно усложняете мою задачу, мистер Кассиди. Немедленно отпустите мою шею и не шевелитесь после этого.

Так, значит, у меня уже начался бред.

Впрочем, даже в бреду я, казалось, стремился к достижению определенных удобств, поэтому я отпустил вомбата и попытался кивнуть. Он тут же убрал лапу из моего рта.

– Отлично. Ваши ноги уже свободны. Мне нужно только развязать правую руку, и мы будем готовы уйти.

– Уйти? – спросил я.

– Ш-ш-ш! – прошептал вомбат и занялся ремнем. Самая потрясающая галлюцинация за довольно длинный промежуток времени. Интересно, какой из моих неврозов вылился в такую странную форму.

Ничего определенного в голову мне не приходило. Впрочем, доктор Марко утверждает, что неврозы это такая хитрая, заковыристая штука, что нужно относиться к ним с уважением, особенно когда речь идет об их стремлении оставаться в тени или об их способности завладевать вами самыми необычными способами.

– Ну вот! – прошептал вомбат через несколько минут. – Ты свободен. Следуй за мной!

И начал отходить от меня.

– Подожди!

Он остановился, повернулся ко мне и спросил:

– В чем дело?

– Я не могу сдвинуться с места. Послушай, нужно, чтобы восстановилось кровообращение. У меня онемели руки и ноги.

Зверек фыркнул и подошел к тому месту, где я лежал.

– Самое лучшее лекарство – это движение, – сообщил он и, схватив меня за руку, заставил сесть. Для галлюцинации он был на удивление силен.

Вомбат безостановочно тянул меня за руку, пока я не свалился вперед и не оказался на четвереньках. Я чувствовал слабость, но держался.

– Прекрасно, – похлопав по плечу, похвалил меня вомбат. – Пошли.

– Подожди! Я умираю от жажды.

– Прости. Я путешествую налегке. Впрочем, если ты последуешь за мной, могу обещать, что со временем дам тебе напиться.

– Когда?

– Никогда, – взорвался он, – если будешь продолжать сидеть здесь! Мне кажется, из лагеря доносятся какие-то звуки. Пошли!

Я пополз к нему. А зверек сказал:

– Пригнись.

Совершенно ненужный совет, поскольку я все равно не мог подняться на ноги.

Он начал двигаться в противоположную от лагеря сторону, направляясь на восток, параллельно горному хребту, возле которого я работал. Я следовал за ним очень медленно, так что он время от времени останавливался, чтобы я мог его догнать.

Прошло несколько минут, и я почувствовал пульсирующую боль в конечностях. Падая, я произнес что-то очень непристойное. Вомбат бросился ко мне, но я успел прикусить язык до того, как он повторил свой фокус с засовыванием лапы мне в рот.

– Тебя очень трудно спасать, – укоризненно заявил вомбат. – Система кровообращения, манера поведения и самоконтроль находятся у тебя на самом примитивном уровне.

Мне в голову пришло еще одно непристойное ругательство, однако его я выговорил шепотом.

– Что ты и продолжаешь демонстрировать, – добавил зверек. – Ты должен делать только две вещи: идти за мной и молчать. У тебя плохо получается и то, и другое. Так что можно подумать…

– Давай двигай! – сказал я. – А я пойду за тобой! Что же касается твоих эмоций…

Я бросился к нему, но он ловко отскочил и направился дальше.

Не обращая ни на что внимания, кроме невыносимого желания придушить этого маленького нахала, я двинулся вслед за ним. Меня совершенно не беспокоило то, что вся ситуация была абсолютно абсурдной. Для подведения теоретической базы были Мерими и доктор Марко, которые составляли отличную пару кривых зеркал, между которыми я и находился. При этом я изо всех сил старался не отставать от вомбата, преследовал его, что-то бормотал, сжигал адреналин и плевал в пыль, которую поднимали его маленькие проворные лапки.

Горный хребет стал ниже, и я увидел проходы между скалами. Мы заходили в них, поднимались наверх, затем спускались вниз по скалистым коридорам в абсолютную тьму… Теперь у нас под ногами был только камень. Один раз я поскользнулся, и вомбат мгновенно оказался рядом.

– Ты в порядке? – спросил он.

Я начал было смеяться, потом подавил смех.

– Ясное дело, я просто прекрасно себя чувствую.

Зверек постарался держаться вне пределов моей досягаемости.

– Нам осталось совсем немного, – попытался утешить меня он. – Потом ты сможешь отдохнуть. Я дам тебе возможность подкрепиться.

– Мне очень жаль, – сказал я, безуспешно пытаясь подняться, – но это все. Если я могу отдохнуть там, то с тем же успехом лучше подожду здесь. У меня кончился бензин.

– Дорога, по которой мы шли, каменистая, – проговорил вомбат, – твои враги вряд ли сумеют тебя выследить. Однако я бы чувствовал себя гораздо лучше, если бы ты смог пройти еще немного. Видишь, вон там, немного подальше, есть углубление. Если ты дойдешь туда, они, скорее всего, пройдут мимо, даже если им удастся напасть на наш след. Ну, что скажешь?

– Я скажу, что это звучит весьма привлекательно, хотя вряд ли я сумею добраться до твоего углубления.

– Попытайся. Еще чуть-чуть.

– Ладно.

Я с трудом поднялся на ноги, покачнулся и сделал несколько неверных шагов вперед. «Если упаду, – решил я, – то больше вставать не буду. Будь что будет».

В голове у меня было пусто и легко, а тело вдруг налилось свинцовой тяжестью. Однако я продолжал идти. Еще сотня футов…

Вомбат завел меня в скрытый тупичок, находящийся в стороне от прохода, по которому мы продвигались. Я повалился на землю, и окружающий мир завертелся в бешеной пляске.

Мой спаситель вроде бы сказал:

– Я ухожу. Жди здесь.

– Ясное дело, – кажется, ответил я.

Меня снова охватил абсолютный мрак. Опаленная, хрупкая вещь (место) неопределенного размера (продолжительности). Я был в ней и, наоборот – равномерно распределен, одновременно полностью содержался внутри и снаружи системы кошмаров, мое сознание находилось в С в степени (-n), а еще – холоджаждажархолоджаждажар, словно период бесконечной десятичной дроби, повсюду (где угодно) на воображаемом уровне, который окружал…

Вспышки и образы…

– Ты меня слышишь, Фред? Ты меня слышишь, Фред?

Вода по капле стекает мне в рот. И снова мрак. Вспышка. Вода на лице, во рту. Тени. Стон…

Стон. Тени. Мрак – уже не такой чернильно-черный. Вспышка. Много вспышек. Свет, проникающий сквозь ресницы, тускло. Перемещающаяся подо мной земля. Стон – мой.

– Ты меня слышишь, Фред?

– Да, – сказал я, – да…

Движение прекратилось. Я услышал разговор на языке, который мне не удалось узнать. Потом земля поднялась мне навстречу.

– Ты в сознании? Ты меня слышишь?

– Да, да. Я уже сказал «да». Сколько раз…

– Похоже, он действительно пришел в себя. – Это поверхностное замечание было сделано голосом моего нового друга вомбата.

Однако я слышал еще один голос, хотя из того положения, в котором лежал, не мог рассмотреть говорившего. А повернуть голову было так трудно…

Я пошире открыл глаза и увидел, что лежу на плоской, порозовевшей от лучей восходящего солнца земле.

Все события предыдущего дня медленно предстали перед моим мысленным взором, выбравшись из того места, где живут воспоминания, когда мы ими не пользуемся. Мои воспоминания вместе с выводами, которые я сделал из них, в той же мере, как и состояние моих мышц, были причиной того, что мне так не хотелось поворачивать голову, с тем чтобы посмотреть на моих спутников. К тому же просто лежать было совсем не плохо. Если я подожду достаточно долго, может быть, в следующий раз я приду в себя в каком-нибудь другом месте.

– Послушайте, – проговорил незнакомый голос, – не желаете ли откушать бутерброд с ореховым маслом?

Осколки разбитых грез осыпали меня с ног до головы. Задыхаясь, я немного переместился и увидел длинные тени, упавшие на землю. Очертания были такими странными, что, когда мне наконец удалось поднять голову и рассмотреть кенгуру ростом более шести футов, стоящего рядом с вомбатом, я не слишком удивился.

Кенгуру наблюдал за мной сквозь темные очки, одновременно доставая коробку с бутербродами из своей сумки.

– Ореховое масло богато протеином, – наставительно сообщил он.

4.

Находясь на высоте двадцати или тридцати тысяч миль, я вполне мог бы насладиться замечательным зрелищем: Калифорния отрывается от континента и исчезает под водами Тихого океана.

К сожалению, этого не произошло. Весь мир оторвался и куда-то исчез, в то время как корабль продолжал свой полет, а у меня за спиной шел спор. Тем не менее события развивались с такой скоростью, что мне казалось возможным: промашка Сан-Андреаса еще даст мне несколько возможностей стать свидетелем столь желанного зрелища, обеспечив какого-нибудь писателя из далекого будущего материалом для книги, посвященной особенностям этого древнего мира и тому, с каким удивительным мастерством была предсказана его гибель. Когда тебе нечего делать, всегда можно предаться надеждам.

Поскольку сквозь иллюминатор, возле которого я сидел, отдыхая и вполуха прислушиваясь к горячему спору между Чарвом и Рагмой, я видел Землю и усыпанное звездами пространство вокруг нее – расстояние из расстояний, – меня охватило изумительное ощущение, рожденное, вне всякого сомнения, тем, что я пришел в себя после недавних страданий. Почти метафизическое удовлетворение акрофилических стремлений в сочетании с усталостью, которая медленно и легко охватывала все мое существо, словно изумительный снегопад из крупных снежинок.

Я еще никогда не был на такой высоте, не видел подобных гигантских пространств и был не в силах охватить их взглядом, меня переполняли мысли о космосе, космосе и снова космосе. Красота основ, как она есть и могла бы быть, протянула ко мне руки, и я вспомнил строчки, которые набросал давным-давно, сожалея, что мне приходится оставить занятия математикой, чтобы не получить диплома по этому предмету.

Лишь Лобачевский узрел наготу Красоты Она изгибается здесь, и вон там она изгибается Ее ягодицы мудры, А ее параллельные прямые Соблазнительно переплетаются, Ее треугольник – средоточие радости, Ведь он меньше ста восьмидесяти градусов Двойная симметрия ее песнопений Не повергла великого Римана в волнение. Он любуется незатейливыми простушками, Смазливыми тевтонскими толстушками! Но эллипс хорош далеко не всегда, Скинь, скромность, покровы свои И да предстанет пред нами во всей наготе Красота! О гипербола, о тебе я мечтаю в ночи. Весь мир – извивы, мне говорят, А на прямой не ищи ничего Перед смертью я Бога молю об одном Видеть мир глазами Его

Меня клонило в сон. Я периодически терял сознание, потом приходил в себя, не имея ни малейшего представления о течении времени. От часов, естественно, не было никакого проку. Я изо всех сил старался не впасть в забытье снова; во-первых, потому что хотел продлить эстетическое удовольствие, которое испытывал, а во-вторых, я считал, что неплохо было бы понять, что происходит вокруг.

У меня не было уверенности в том, понимают ли мои спасители, что я нахожусь в сознании, поскольку я лежал лицом к иллюминатору в гамаке, сплетенном из мягких паутинок. Впрочем, даже если они и догадывались об этом, тот факт, что они разговаривали на каком-то неземном языке, наверняка давал им ощущение изолированности.

Немного раньше я сделал открытие, которое сильно бы их удивило; во всяком случае, на меня самого оно произвело невероятное впечатление. Я вдруг осознал, когда немного сосредоточился, что понимаю, о чем они говорят.

Попытаюсь объяснить это сложное явление: стоило мне начать напряженно вслушиваться в их слова, как они ускользали от меня, словно отдельные рыбки из многотысячной стаи. Если же я принимался просто смотреть на воду, то начинал различать направление ее движения, плеск волн, разноцветные вспышки. В целом я был в состоянии понять, о чем говорили Рагма и Чарв, и не имел ни малейшего представления, как у меня это получалось.

Так что я перестал следить за течением времени, поскольку диалог постоянно повторялся. Куда приятнее было наблюдать за укороченной циклоидой, очерченной вокруг вулкана Чимборазо[14], в тот момент, когда находишься над Южным полюсом и видишь эту часть поверхности Земли, вращающейся в противоположном направлении по отношению к телу, расположенному на орбите.

Мои мысли вдруг начали меня беспокоить. Откуда, например, могла взяться последняя? Мысль была красивой, но принадлежала ли она мне? Может, в подсознании открылась потайная дверь, выпустив на свободу поток моего либидо, который потащил за собой груды литературных отходов, накопившихся на его берегах, дабы доставить этот мусор на блистающие отложения ила, среди которого я привык проводить свой досуг? Или, может, все объяснялось телепатическим воздействием – я лежал здесь совершенно беспомощный, а вокруг на тысячи и тысячи миль не было никого, кроме чуждых разумов двух инопланетян? Вполне возможно, что один из них умеет передавать мысли на расстоянии.

Нет, не похоже. Мое восприятие чужого языка наверняка не было телепатическим. Их речь становилась все более и более понятной – теперь я уже различал отдельные фразы и даже слова, а не только общий смысл. Нет, это не было чтением мыслей.

Что же тогда?

Чувствуя, что совершаю святотатство, я заставил ощущение мира и покоя немного подвинуться в сторону, а потом изо всех сил оттолкнул их от себя. «Думай, черт возьми, – приказал я мозгу. – Ты слишком долго отдыхал, кончай эти праздники духа! Думай!».

И тогда я снова испытал жажду, боль и утренний холод… Да, Австралия. Я находился там…

Вомбат сумел убедить кенгуру, по имени, как я выяснил позднее, Чарв, что вода в тот момент была мне куда нужнее, чем бутерброд с ореховым маслом. Чарву пришлось признать, что вомбат лучше разбирается в вопросах человеческой физиологии, и он разыскал фляжку с водой в своей сумке. Вомбат, которого звали Рагма, скинул свои лапы – или, скорее, рукавицы, напоминающие лапы, – обнажив крошечные шестипалые ручки с оттопыренным большим пальцем, и принялся потихоньку поить меня. Пока продолжалась эта приятная процедура, я сообразил, что они полицейские инопланетяне, переодетые в гражданское и выдающие себя за представителей местной фауны. Правда, причины подобного поведения были мне не совсем понятны.

– Тебе очень повезло… – сказал Рагма.

Немного отдышавшись, я заявил:

– Теперь я, кажется, понимаю смысл выражения «чуждая точка зрения». Похоже, вы представители расы мазохистов.

– Некоторые существа склонны благодарить тех, кто спас им жизнь, – отозвался Рагма. – К тому же ты не дал мне закончить мысль. Тебе очень повезло, что мы оказались рядом.

– Пожалуй, верно, – согласился я. – Спасибо. Однако совпадения очень похожи на резину – если их слишком натягивать, они лопаются. Извините, но мне кажется, что наша встреча не была такой уж случайной.

– Мне очень жаль, если ты нас в чем-то подозреваешь, – ответил он, – ведь мы просто помогли тебе. Я начинаю думать, что степень присущего тебе цинизма даже больше, чем предполагалось.

– Кем предполагалось?

– Я не имею права об этом говорить, – сообщил вомбат.

Он не дал мне возможности ответить ему подобающим образом, залив мне в глотку новую порцию воды. Поперхнувшись, я успел немного подумать и решил смягчить очередную реплику.

– Это просто смешно!

– Согласен, – не стал спорить он, – но теперь, когда мы здесь, все скоро будет в порядке.

Я поднялся на ноги и потянулся, стараясь размять затекшие мышцы, а потом был вынужден присесть на ближайший камень, потому что у меня слегка закружилась голова.

– Ладно, – сказал я и потянулся за сигаретами. Оказалось, что все они сломаны. – Тогда сообщите мне то, о чем вы имеете право говорить.

Чарв достал пачку сигарет – те, что я обычно курил, – из своей сумки и протянул ее мне.

– Если ты не можешь без них обходиться, пожалуйста.

Я кивнул, достал сигарету и закурил.

– Благодарю, – сказал я, возвращая пачку.

– Оставь сигареты себе, – предложил он. – Я сам курю нечто вроде трубки. Должен тебя предупредить, что в данный момент ты гораздо больше нуждаешься в отдыхе и пище, чем в никотине. Я снимаю показания твоего пульса, кровяного давления и скорости базового метаболизма при помощи маленького устройства, которое…

– Не обращай внимания, – перебил его Рагма, который достал из пачки сигарету и каким-то непостижимым образом прикурил ее. – Чарв ипохондрик. Однако, я думаю, нам следует вернуться на наш корабль, там мы сможем спокойно поговорить. Тебе все еще грозит опасность.

– Корабль? Что он из себя представляет? И где находится?

– В четверти мили отсюда, – ответил Чарв. – Рагма совершенно прав. Будет лучше, если мы покинем эти места незамедлительно.

– Мне только остается поверить вам на слово, – пробормотал я. – Но ведь вы искали меня – именно меня – не так ли? Вы знаете мое имя. И обладаете информацией обо мне…

– Ты сам ответил на свой вопрос, – заявил Рагма. – У нас были основания предполагать, что тебе грозит опасность, и мы оказались правы.

– Как? Откуда вы это могли знать?

Они переглянулись.

– Извини, – ответил Рагма. – Это еще одна.

– Еще одна – что?

– Вещь, которую нам не разрешено говорить.

– А кто решает, что запрещено, а что нет?

– Это еще одна.

– Ладно, – вздохнул я. – Надеюсь, что смогу пройти это расстояние. Если нет, вы об этом очень скоро узнаете.

– Вот и хорошо, – сказал Чарв, когда я поднялся на ноги.

На сей раз я почувствовал себя несколько увереннее – наверное, это было заметно. Он кивнул, повернулся и направился вперед скачками, совсем не похожими на походку кенгуру. Я последовал за ним, а Рагма оставался рядом со мной. Теперь он передвигался на задних ногах.

Местность была довольно ровной, поэтому идти было нетрудно. Через несколько минут у меня даже появились радужные мысли о бутерброде с ореховым маслом.

Прежде чем я успел прокомментировать улучшение своего состояния, Рагма что-то закричал на инопланетном языке. Чарв ответил ему и резко ускорил шаг, едва не запутавшись в своих маскировочных одеяниях.

А Рагма повернулся ко мне:

– Он побежал вперед, подготовить все заранее, чтобы мы могли сразу взлететь. Если ты можешь двигаться быстрее, то, пожалуйста, постарайся.

Я сделал все, что было в моих силах, и осведомился:

– А куда мы так торопимся?

– Я обладаю очень острым слухом, – ответил Рагма. – Мне удалось установить, что Зимейстер и Баклер поднялись в воздух. Это может означать две вещи: они либо решили улететь, либо принялись разыскивать тебя. Всегда следует рассчитывать на худшее.

– Насколько я понимаю, ты говоришь о моих непрошеных гостях, и тебе разрешено назвать их имена. Кого они представляют?

– Они динбаты.

– Динбаты?

– Антисоциальные элементы, сознательно нарушающие законы.

– А, бандиты. Ну, это я и сам сообразил. Что ты можешь рассказать мне о них?

– Мортон Зимейстер, – ответил Рагма, – давно занимается подобными делами. Это тот, что потяжелее, со светлым мехом. Обычно он старается держаться подальше от места действия, нанимая агентов для исполнения своих черных замыслов. Джеми Баклер – один из таких агентов. Он уже давно работает на Зимейстера и недавно получил повышение – теперь он стережет его тело.

Мое собственное тело начало отчаянно протестовать – мы шли слишком быстро, поэтому я не сразу сообразил, что это гудит у меня в ушах: шум пульсирующей крови или шелест крыльев какой-то странной птицы. Рагма избавил меня от сомнений.

– Они летят в нашу сторону, – пояснил он. – Довольно быстро. Ты в состоянии бежать?

– Могу попытаться, – ответил я, ускоряясь.

Земля провалилась вниз, потом метнулась вверх. В этот момент я разглядел то, что, вероятно, было их кораблем: сплющенный колокол из тусклого металла, по бокам которого были разбросаны квадратные отверстия, открытый люк… Мои легкие работали, как гармошка на польской свадьбе, и я почувствовал, как первая волна черноты взметнулась со дна моего сознания. Я знал, что очень скоро эта или следующая волна накроет меня.

Затем возникло знакомое мерцание – реальность стала отступать. Я знал, что кровь отливает от головы вниз, и меня возмутило поведение гидравлики, которая вытворяла с моим телом все, что хотела. Сквозь усиливающийся рев я услышал выстрелы, словно донеслись звуки далекого шоу, но даже они не смогли вернуть меня в этот мир.

Когда вас предает собственный адреналин, кому остается верить?

Мне очень хотелось добежать до люка и забраться в него. Он был совсем уже близко. Однако я знал, что этого не будет.

Какая абсурдная смерть. Я почти сумел все понять, не успел совсем чуть-чуть…

– Я иду! – закричал я прыгающему рядом со мной силуэту, не зная, слетают ли слова с моих губ.

Шум стрельбы не стихал, но он был далеким и слабым, словно лопалась воздушная кукуруза. Оставалось менее сорока футов, если судить по расстояниям, которыми измеряются круги на ипподромах. Подняв руки, чтобы защитить лицо, я упал, не зная даже, попала ли в меня пуля – потому что уже почти не был способен беспокоиться об этом, – в гладкую пустоту, которая разом отменила землю, шум, опасность и сам факт моего побега.

Так, так и так: пробуждение – это структуры и тени: приближение и удаление по шкале мягкого/темного, гладкого/сумеречного, скользкого/яркого – все остальное переходит в цвета и звуки, балансирующие на невидимой грани.

Переход к твердому и очень яркому. Потом обратно в мягкое и темное…

– Ты слышишь меня, Фред? – бархатный сумрак.

– Да… – мои мерцающие шкалы.

– Лучше, лучше, лучше…

– Что/кто?

Ближе, ближе, ни одним звуком не выдать…

– Там?

– Так лучше, беззвучно…

– Я не понимаю.

– Позже. Ты должен сказать только одно, скажи: «Статья 7224, Раздел С». Скажи эти слова.

– Статья 7224, Раздел С. Зачем?

– Если они захотят забрать тебя с собой – а они обязательно захотят, – произнеси это. «Зачем» говорить не надо. Запомни.

– Да, но…

– Позже…

Что-то из теней и тканей: яркое, еще ярче, гладкое, мягкое. Жесткое. Ясное.

Я лежу в гамаке.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Рагма.

– Усталость, слабость, все еще хочу пить.

– Понятно. Вот, выпей это.

– Спасибо. Расскажите мне, что случилось. Меня ранили?

– Да, в тебя попали два раза. Поверхностные ранения. Мы все починили. Через несколько часов выздоровление будет завершено.

– Часов? А сколько их уже прошло с тех пор, как мы стартовали?

– Примерно три. После того как ты упал, я затащил тебя на борт. Мы взлетели, оставив позади тех, кто нас атаковал, континент Австралия и вашу планету. Сейчас мы находимся на орбите недалеко от вашего мира, но мы скоро ее покинем.

– Оказывается, ты гораздо сильнее, чем можно подумать на первый взгляд, раз ты смог меня нести.

– Оказывается.

– А куда вы собираетесь увезти меня?

– На другую планету – очень дружелюбную. Ее название ничего тебе не скажет.

– Зачем?

– Так нужно. Кроме того, речь идет о твоей безопасности. Ты оказался в положении человека, располагающего информацией, необходимой нам в расследовании, которое мы проводим. Мы хотим получить эту информацию, но есть и другие желающие. Из-за них твоя жизнь может подвергнуться опасности, если ты вернешься на свою планету. Поэтому, чтобы обеспечить твою безопасность и продвинуться вперед в расследовании, мы извлечем тебя отсюда. Это самое простое решение возникшей проблемы.

– Может быть, сначала меня спросите? Я не хочу сказать, что не испытываю благодарности за свое спасение, однако что вас интересует? Если вы охотитесь за тем же, чего добивались от меня Зимейстер и Баклер, боюсь, я вряд ли смогу вам чем-нибудь помочь.

– Мы действуем, учитывая это обстоятельство. По нашему мнению, нужная нам информация находится у тебя где-то на подсознательном уровне. Самым лучшим способом добыть ее является помощь хорошего телепата-аналитика. В том месте, куда мы направляемся, их много.

– И сколько мы там пробудем?

– Ты останешься на той планете до тех пор, пока мы не завершим наше расследование.

– И сколько на это понадобится времени?

Он вздохнул и покачал головой:

– В данный момент это неизвестно.

Я почувствовал, как меня снова окутал мрак, который почему-то походил на прикосновение кошачьего хвоста. Нет! Я не могу позволить им оторвать меня на неопределенный срок от всего, что я знаю.

Именно в этот момент я понял, что чувствует человек на смертном одре – недоделанные дела, мелочи, которые обязательно нужно завершить до окончательного ухода: написать письмо, оплатить счета, дочитать книгу, лежащую на тумбочке у кровати… Если я исчезну сейчас, в начале семестра, моя академическая карьера и финансовое положение отправятся псу под хвост – потому что никто не поверит моим объяснениям. Нет. Я должен помешать им забрать меня отсюда. Но мягкие тени снова принялись за свое. Надо спешить.

– Прошу прощения, – удалось кое-как выговорить мне, – только это невозможно. Я не могу отправиться с…

– Боюсь, тебе придется. Это абсолютно необходимо, – сказал Рагма.

– Нет, – возразил я, чувствуя, как меня охватывает паника, сражаясь с забытьем и понимая, что я должен обязательно сейчас решить эту проблему. – Нет, вы не имеете права.

– Насколько я понимаю, похожее понятие существует и в вашей юриспруденции. Вы называете это «помещение под защиту закона».

– А как насчет Статьи 7224, раздел С? – пролепетал я, еле ворочая языком. Глаза у меня уже закрылись сами собой.

– Что ты сказал?

– Не притворяйся, слышал. – Я отлично помнил свои слова. – Семь… два… два… четыре. Раз… дел… С… Вот почему…

А потом опять пустота.

И снова повторяющиеся циклы вернули меня назад – в сознание или на расстояние плевка от него. Так происходило несколько раз, прежде чем я полностью пришел в себя и занялся созерцанием Калифорнии. Постепенно стали доноситься обрывки спора, которые я воспринимал равнодушно и отстраненно. Сейчас это представляло для меня чисто академический интерес. Рагма и Чарв были расстроены из-за каких-то сказанных мной ранее слов.

Ах да… Статья 7224, Раздел С.

Как я понял из их разговора, речь в этой статье шла об изъятии мыслящих существ с материнской планеты без их согласия. Галактический договор, под которым подписались представители миров моих спасителей, был для них чем-то вроде межзвездной конституции. Однако в ситуации со мной фигурировало много неопределенных моментов, которые можно было трактовать по-разному, кроме того, в ряде случаев моего согласия не требовалось – например, при карантине, военных действиях и тому подобных вещах. Вроде универсального понятия «межзвездная безопасность» – вокруг всех этих проблем и шла бесконечная дискуссия.

Судя по всему, я коснулся довольно деликатных вопросов, особенно в свете их последних контактов на Земле. Рагма продолжал настаивать, что, если они воспользуются одним из возможных исключений и заберут меня с Земли на этом основании, департамент поддержит принятое ими решение. Ну а если дело дойдет до суда и им будет предъявлено обвинение, Рагма не сомневался, что ему и Чарву не станут грозить судебным преследованием, поскольку они все ж таки оперативники, а не обученные юристы. Чарв, со своей стороны, стоял на том, что ни одно из указанных исключений в данном случае невозможно применить, а посему им не избежать неприятностей. Будет лучше, решил он, если телепат-аналитик сумеет внушить мне желание сотрудничать с ними. Он был уверен, что им удастся найти такого телепата, который помог бы им решить возникшую проблему.

Однако предложение Чарва разозлило Рагму. В этом случае мои права будут нарушены в другом аспекте, а кроме того, как насчет сокрытия улик, поинтересовался он. Он никогда не согласится участвовать в подобном предприятии. Если уж они заберут меня отсюда, Рагма хочет иметь надежную защиту, по закону и не собирается ничего скрывать.

Тогда они снова стали перебирать всевозможные исключения, осмысливая каждое слово, уточняя и перебивая друг друга, вспоминая прошлые случаи – они напомнили мне иезуитов, талмудистов, редакторов словарей, а еще апостолов Нового Критицизма. И все это время их корабль оставался на земной орбите.

Только значительно позднее Чарв вдруг задал вопрос, который уже давно меня беспокоил: «А откуда он вообще узнал о Статье 7224?».

Они подошли к гамаку, заслонив мне вид на мыс Гаттерас, где начала формироваться буря. Увидев, что глаза у меня открыты, они закивали и, как я понял, всем своим видом постарались продемонстрировать мне добрую волю и беспокойство о моем здоровье.

– Ты хорошо отдохнул? – поинтересовался Чарв.

– Вполне.

– Воды?

– Пожалуйста.

Я немного попил водички, а потом он спросил:

– Бутерброд?

– Да. Благодарю.

Он достал бутерброд, и я начал есть.

– Мы весьма обеспокоены твоим состоянием – и тем, что нам следует с тобой сделать.

– Это очень благородно с вашей стороны.

– Нас озадачили слова, которые ты произнес некоторое время назад – это было связано с нашим предложением предоставить тебе убежище на период обычного расследования, которое мы должны провести на твоей планете. Нам показалось, что как раз перед тем, как заснуть, ты процитировал один из разделов галактического кодекса. Впрочем, ты бормотал что-то малоразборчивое, и мы не совсем уверены, что правильно тебя поняли. Ну так что ты там говорил?

– То, что вы услышали.

– Понятно, – сказал он, поправляя солнечные очки. – Не мог бы ты рассказать нам, откуда тебе стало об этом известно?

– Подобные вещи очень быстро распространяются в академических кругах, – заявил я. Мне показалось, что ничего лучшего я не смогу предложить им в качестве ответа.

– Вполне возможно, – заметил Рагма, снова переходя на свой инопланетный язык. – Их ученые сейчас занимаются переводом. Они могли закончить эту работу и начать распространять ее среди университетов. Это не по моей части, так что наверняка я ничего сказать не могу.

– Если кто-нибудь успел создать курс Галактического Кодекса, то этот тип определенно его уже прослушал, – пробурчал Чарв. – К сожалению.

– Тогда ты должен знать, – продолжал Чарв, опять переходя на английский и обращаясь непосредственно ко мне, – что ваша планета еще не успела подписать соглашение.

– Конечно, – ответил я. – Но меня, как вы понимаете, беспокоят только ваши действия и их соответствие кодексу.

– Да, разумеется, – сказал он, со значением посмотрев на Рагму.

Рагма подошел поближе, и в его немигающих глазах вомбата промелькнуло нечто, похожее на ярость.

– Мистер Кассиди, разрешите мне сформулировать свою мысль как можно проще. Мы представители закона – полицейские, если такой термин вам больше по душе, – и нам нужно довести дело до конца. Мне очень жаль, что мы не можем сообщить вам всех подробностей, тогда нам было бы гораздо легче убедить вас. Так или иначе, ваше присутствие на Земле создаст немалые затруднения, а ваше отсутствие, наоборот, все сильно упростит. Как мы уже говорили ранее, если вы останетесь на своей родной планете, вам будет грозить некоторая опасность. Учитывая вышесказанное, мне кажется очевидным, что все стороны только выиграют, если вы согласитесь на небольшие каникулы.

– Мне очень жаль, – сказал я.

– Тогда, может быть, – продолжал он, – я могу апеллировать к вашему тщеславию, а также к вашей знаменитой любви к приключениям, столь характерной для приматов. Такого рода путешествие, если вы захотите совершить его по собственной инициативе, будет стоить целое состояние. Не говоря уже о том, что еще ни один представитель вашей планеты никогда не видел ничего подобного.

Надо признать, на этот раз он задел меня за живое. В любое другое время я бы ни секунды не колебался. Но на этот раз я успел как следует разобраться в своих чувствах. Вне всякого сомнения, в этой цепочке странных случайностей чего-то не хватало – а я был весьма существенной частью этих событий.

Впрочем, что-то случилось не только со всем миром. Нечто, чего я не понимал, произошло (или происходило) со мной. Постепенно я убедил себя: разобраться в событиях последнего времени и внести в них свои коррективы я смогу только в том случае, если останусь дома и проведу свое собственное расследование, поскольку сильно сомневался, что кто-нибудь сможет решить мои проблемы лучше, чем я сам.

– Мне очень жаль, – повторил я.

Рагма вздохнул, отвернулся, выглянул в иллюминатор и внимательно посмотрел на Землю. А потом заявил:

– Вы очень упрямая раса.

Когда я ничего не ответил, он добавил:

– Мы тоже. Нам придется вернуть тебя на Землю, если ты на этом настаиваешь. Однако я найду способ добиться необходимых результатов без твоей помощи.

– А это еще что значится – поинтересовался я.

– Если тебе повезет, – ответил он, – ты останешься жив и пожалеешь о своем решении.

5.

Продолжая висеть, напрягая и расслабляя мышцы, чтобы компенсировать движение длинной веревки, на которой через равные промежутки были завязаны узлы, я разглядывал монетку с повернутым влево профилем Линкольна. Он выглядел точно так, как если бы я смотрел на него в зеркало, все буквы оказались перевернутыми… Только вот монетка лежала у меня на ладони.

Рядом/подо мной, там, где я висел всего в нескольких футах над полом, урчала машина Ренниуса: три черные, как непроглядная ночь, секции, установленные в линию на круглой платформе, которая медленно вращалась против часовой стрелки. На тех секциях, что стояли по краям, было что-то вроде ручек – одна вертикальная, а другая горизонтальная, – по которым двигалась, похоже, лента Мебиуса, примерно в метр шириной, одна ее часть проходила через отверстие в закругленном, бороздчатом центральном приборе, который чем-то напоминал широкую ладонь великана, собравшегося хорошенько почесаться.

Согнув колени и упираясь ступнями ног в один из узлов, я начал медленно раскачиваться и через несколько мгновений оказался над уходящим внутрь отверстием в центральной секции машины Ренниуса. Опустившись пониже, я протянул руку и бросил пенни на ленту, покачнулся и вернулся в первоначальное положение. Быстро вытянув руку, схватил пенни, как только монетка появилась на ленте с другой стороны прибора.

Совсем не этого я ожидал. Совсем не этого.

После того как монетка прошла через машину в первый раз, она подверглась зеркальному отображению. Так что я решил, что, если пропустить ее снова, она вернется в свое нормальное состояние. Вместо этого я держал в руке металлический диск, рисунок на котором был расположен правильно, зато не был рельефным, а был выгравирован словно внутри монетки. Это относилось к обеим сторонам диска, по ребру которого шли специальные углубления, как на ободе колеса поезда.

Страньше и страньше[15]. Мне просто необходимо проделать это еще раз, чтобы посмотреть, что произойдет. Я выпрямился, посильнее сжал веревку коленями и начал корректировать свой качающийся маятник. На мгновение я посмотрел вверх, туда, где в сумраке пряталась потолочная балка с перекинутой через нее нитью, на которой я болтался, точно марионетка. Основную балку, расположенную слишком близко к потолку, чтобы на нее можно было сесть, я пересек в стиле африканского муравьеда – колени сомкнул наверху, предоставив пальцам делать основную работу. На мне был темный свитер и брюки, а на ногах замшевые башмаки на тонкой подошве. Через левое плечо я перекинул моток веревки и полз до тех пор, пока не оказался в точке, находящейся максимально близко к центру машины.

Я забрался внутрь здания через слуховое окно, которое мне пришлось выдавить, после того как я срезал решетку и обезвредил сразу три провода сигнализации таким виртуозным образом, что меня вдруг охватила ностальгия по заброшенному диплому инженера-электрика. В зале подо мной царил полумрак, единственным источником света был ряд небольших прожекторов, находящихся на уровне пола и установленных вокруг площадки, на которую и были направлены их лучи. Саму машину огораживал невысокий барьерчик, а невидимые электрические глаза оберегали ее покой. Специальные сенсоры, вмонтированные в пол и на платформе, моментально поднимут тревогу, стоит только на них наступить.

К балке, на которой я висел, была прикреплена телевизионная камера. Поскольку я планировал подобраться к дисплею с северной стороны, там, где лента была совсем плоской и входила в центральную секцию, я очень медленно, совсем чуть-чуть, повернул камеру, чтобы она, оставаясь сфокусированной на дисплее, чуть отклонилась к югу – я сообразил, что так можно сделать благодаря просмотру множества телевизионных фильмов. В здании находились охранники, но они только что закончили свой обход, а я не планировал особенно здесь задерживаться. Впрочем, мне было хорошо известно, что случайности частенько вносят свои собственные коррективы даже в самые хитроумные планы, именно поэтому и богатеют компании по страхованию имущества.

Ночь была облачной, а ветер очень холодным. Мое дыхание взмахивало призрачными крыльями и улетало прочь. Единственным свидетелем моих упражнений на крыше, от которых немели пальцы, был усталый кот, сидевший на пожарной лестнице. Когда я прибыл в город вчера ночью, здесь уже сильно похолодало, а решение о моем нынешнем путешествии было принято на диване у Хала за день до этого.

После того как Чарв и Рагма высадили меня по моей просьбе примерно в пятидесяти милях от города поздно ночью, когда светила луна, я проголосовал несколько раз и благополучно добрался до своего района. Было далеко за полночь. Прекрасно.

Одна из боковых улочек упирается в ту, на которой живу я, а мой дом находится как раз на противоположной стороне. Если идти по этой боковой улочке, видны окна моей квартиры. Совершенно естественно, что сейчас, во мраке ночи мои глаза сами обратились на эти окна. Темные, как и следовало ожидать. Пусто. Никого.

Неожиданно, примерно через полминуты, в тот момент, когда я как раз подходил к углу, появилась крошечная вспышка, которая длилась всего одно мгновение, а потом снова стало темно.

В любой другой момент я даже не обратил бы на нее внимания, а если бы и заметил, то не посчитал бы чем-то особенно интересным. Это вполне могло быть отражением или игрой моего воображения. И все же…

Да. Я только что выздоровел, в ушах у меня все еще звучали предостерегающие слова инопланетных полицейских – я был бы полнейшим кретином, если бы забыл сейчас об осторожности. Но поскольку я не был кретином, и, как известно, изюмина из меня тоже получилась никакая, я включил внутреннюю систему, отвечающую за мою безопасность, на полную катушку, повернул направо и пошел в противоположную от своего дома сторону.

Пройдя пару кварталов, я подобрался к дому сзади. Там был черный ход, однако туда я не пошел, а направился к тому месту, где смог забраться на водосточную трубу, с нее на подоконник, потом на карниз, а дальше на пожарную лестницу.

Уже через несколько минут я оказался на противоположной стороне крыши. После этого спустился по водосточной трубе туда, где стоял, когда разговаривал с Полом Байлером. Сделал несколько шагов вперед и заглянул в окно спальни. Слишком темно для абсолютной уверенности. Впрочем, огонек сигареты появился в другом окне.

Я положил руки на раму, нажал, а затем потянул наверх. Окно беззвучно открылось – награда за заботу о ближнем. Из-за того, что я никогда слишком серьезно не относился к своему сну и любил погулять по крышам, я обильно смазывал петли, чтобы не беспокоить своего соседа.

Оставив ботинки на подоконнике, я вошел и застыл на месте – готовясь броситься наутек в любой момент.

Подождал минуту, едва дыша широко открытым ртом. Так получается тише. Еще одна минута…

Заскрипело мое жесткое мягкое кресло, оно всегда так делает, когда тот, кто в нем сидит, меняет позу. Значит, в передней комнате, справа от стола и рядом с окном, кто-то сидит.

– В этой штуке еще остался кофе? – негромко прозвучал грубый голос.

– Думаю, да, – послышался ответ.

– Ну так налей мне.

Открыли термос. Стали что-то наливать. Скрип и легкий стук. Кто-то шепотом сказал «спасибо». Еще один тип сидел возле самого стола.

Глоток. Вздох. Чиркнули спичкой. Снова тишина. А потом:

– Вот было бы смешно, если бы его убили.

Кто-то фыркнул.

– Угу. Только это не для него.

– А ты-то откуда знаешь?

– Да от него просто несет трухой или чем-то в этом роде. И вообще он какой-то странный.

– Вот с этим я согласен. Хорошо бы он поскорее вернулся домой.

– Знаешь, наши желания совпадают.

Тот, что сидел в кресле, поднялся на ноги и подошел к окну. Вскоре он тяжело вздохнул.

– О Господи! Сколько еще ждать?

– Если мы его дождемся, игра будет стоить свеч.

– Не спорю. Но чем быстрее он попадет в наши руки, тем лучше.

– Конечно. Пью за это.

– Эй, послушай! Что это ты там нашел?

– Немного бренди.

– Сам пьет бренди, а я должен пить эту коричневого бурду?

– Ты же просил кофе. Кроме того, я нашел бренди совсем недавно.

– Передай-ка мне.

– Вот еще один стакан. Давай будем пить, как полагается. Это хорошая штука.

– Наливай!

Я услышал, как из бутылки, которую я берег на Рождество, вынули пробку. Послышался легкий звон и звук шагов.

– Держи.

– Пахнет хорошо.

– Кто бы мог подумать!

– За королеву!

Звук шагов. Звон.

– Храни ее Господь!

Мои гости снова уселись на свои места и затихли. Я простоял, не шевелясь, примерно четверть часа, но они по-прежнему молчали.

Так что я тихонько подобрался к своему тайнику, нашел там деньги, которые все так же лежали в башмаке, достал их, положил в карман и вернулся на подоконник. Потом осторожно закрыл раму, перебрался на крышу, прошел под самым носом черного кота, который выгнул спину и плюнул мне вслед – похоже, он оказался суеверным, хотя, разумеется, каждый имеет право на заблуждения, – и поспешил прочь.

Внимательно оглядев дом, в котором жил Хал, и предполагая увидеть возле него парочку подозрительных личностей, я не заметил никого, кроме собственной персоны, поэтому решил позвонить своему бывшему соседу из телефона-автомата, стоявшего на углу.

– Да?

– Хал?

– Угу. Это кто?

– Твой старый дружок, тот, что любит повсюду лазать.

– Эй, приятель! Куда это ты вляпался?

– Если бы я сам знал, мне было бы несколько легче. А тебе что-нибудь известно?

– Может быть, ничего существенного. Но есть кое-какие детали, которые…

– Послушай, я могу к тебе зайти?

– Конечно, почему бы нет.

– Я имею в виду, сейчас. Мне не хотелось бы навязываться…

– Да никаких проблем. Давай поднимайся.

– А ты в порядке?

– По правде говоря, нет. Мы с Мэри малость разошлись во мнениях, и она решила провести конец недели у матери. Я наполовину набрался – из чего следует, что я наполовину трезв. Впрочем, этого достаточно. Ты расскажешь мне о своих проблемах, а я тебе – о своих.

– Договорились. Буду у тебя через полминуты.

– Отлично. До встречи.

Я обошел угол, позвонил, и дверь в парадную открылась. Через несколько мгновений я уже стучал в дверь Хала.

– Вот это точность, – заявил он, слегка раскачиваясь и отступая в сторону. – Входи, молись.

– В каком порядке?

– Ну, благословение этому дому – прежде всего. Ему оно не помешает.

– Благословляю, – провозгласил я, входя. – Мне очень жаль, что у тебя неприятности.

– Ничего, наладится. Все началось с подгоревшего обеда и опоздания в театр. Глупости, не более того. Когда зазвонил телефон, я подумал, что это она. Наверное, завтра мне придется принести свои извинения. Похмелье сделает мой голос особенно смиренным. Что ты будешь пить?

– Вообще-то я не собирался… А впрочем, какого черта! Что тут у тебя есть?

– Капля соды в море виски.

– Мне лучше сделай наоборот, – попросил я, садясь в большое, мягкое кресло-качалку.

Очень скоро вернулся Хал и протянул мне высокий бокал, из которого я как следует отхлебнул. После этого мой приятель попробовал, что налил себе, и только потом спросил:

– Послушай, может быть, на днях ты совершил некий особенно чудовищный поступок?

Я покачал головой.

– Всегда жертва, победитель – никогда. До тебя дошли какие-то слухи?

– Ничего конкретного. Лишь намеки и предположения. В последнее время тобой многие интересуются, но никто толком ничего не говорит и не объясняет.

– Интересуются? Кто именно?

– Ну, например, твой куратор, Денис Вексрот…

– Чего он хотел?

– Получить информацию о твоем проекте в Австралии.

– А что конкретно он спрашивал?

– Где ты находишься. Он хотел знать, в каком месте ты собираешься производить раскопки.

– Что ты ему сказал?

– Что мне ничего не известно – это было почти правдой. С ним мы разговаривали по телефону. А потом он зашел проведать меня вместе с каким-то типом – мистером Надлером, который сунул мне под нос документ, где говорилось, что он работает на правительство. Мистер Надлер ужасно беспокоился по поводу того, что ты будто бы можешь забрать там какие-то культурные ценности, и тогда возникнет международный скандал.

Я сказал нечто вульгарное.

– М-да, мне это тоже пришло в голову, – согласился Хал. – Он стал приставать ко мне с расспросами о твоем местонахождении, и мне страшно захотелось «вспомнить», что ты в Тасмании. Однако я малость испугался. Не знал, чего от них ожидать. Поэтому продолжал утверждать, что ты ничего не сообщил мне о своих планах.

– Отлично. Когда они приходили?

– Ну, тебя ведь не было всю неделю. Потом я получил твою открытку из Токио.

– Понятно. Значит, на этом дело и кончилось.

– Нет, черт возьми. Только началось.

Я сделал еще один большой глоток.

– Надлер вернулся на следующий день и поинтересовался, не вспомнил ли я еще чего-нибудь. До того он дал мне номер телефона, по которому просил меня позвонить в случае, если ты со мной свяжешься. Я разозлился, сказал «нет» и выпроводил его. На следующее утро Надлер пришел снова и стал уговаривать меня, утверждая, что для твоей же пользы я должен сказать ему все, что мне известно. К тому моменту, как они пронюхали о твоем посещении здания оперного театра в Сиднее, ты уже скрылся в пустыне. Кстати, что там у тебя произошло?

– Потом, потом. Продолжай. Или это конец твоей истории?

– Нет, нет. Я опять рассердился и сказал, что мне нечего больше сообщить ему. Потом о тебе пытались узнать и другие. Какие-то люди звонили и утверждали, что им совершенно необходимо связаться с тобой, что это очень срочно. Однако никто из них не объяснил мне, почему возникла такая срочность. И не сказал ничего определенного о себе, так что я не мог выяснить, кто они такие.

– То есть? Ты пытался их выследить?

– Нет, этим занялся детектив.

– Детектив?

– Сейчас дойду. За последние три недели в мое отсутствие сюда трижды кто-то вламывался. Естественно, я обратился в полицию. Сам я никак не связал это с телефонными звонками, но после третьего раза детектив попросил меня рассказать обо всех необычных случаях, которые произошли со мной за последнее время. Поэтому я упомянул о странных людях, которые все время звонят мне и спрашивают о приятеле, который уехал из города. Несколько человек оставили мне номера своих телефонов, и детектив решил, что их стоит проверить. Однако когда я вчера говорил с ним об этом, он сказал, что ему ничего не удалось узнать. Оказалось, что они оставляли мне телефоны кафе или ресторанов.

– Что-нибудь украли?

– Нет. Полиции это тоже не понравилось.

– Понятно, – молвил я, продолжая потихоньку потягивать виски. – А непосредственно к тебе кто-нибудь обращался с какими-нибудь необычными вопросами, не касающимися меня? В особенности насчет камня Байлера?

– Нет. Но тебя может заинтересовать тот факт, что, пока тебя не было, к нему в лабораторию кто-то влез. Никто с определенностью не может сказать, пропало ли что-нибудь. Что касается другого твоего вопроса: я не могу утверждать, что ко мне обращались с вопросами о камне, но какие-то люди все время крутились возле меня. Возможно, они хотели спокойно обыскать мою квартиру. Не знаю. Но мне показалось, что за мной следили в течение нескольких дней. Сначала я не слишком обращал на это внимание. По правде говоря, я даже и не думал об этом, пока не начали происходить разные странные события. Один и тот же человек, с не слишком приметной внешностью, постоянно находился неподалеку от меня. Однако он ни разу не подошел настолько близко, чтобы я смог его как следует рассмотреть. В первый момент я подумал, что у меня шалят нервы. Ну а потом, естественно, я про него вспомнил. К сожалению, слишком поздно. После того как полиция стала мною заниматься и следить за этим домом, он исчез.

Хал допил виски, я тоже покончил со своей выпивкой.

– Ну вот, пожалуй, и все, – сказал Хал. – Давай-ка я налью нам еще, а ты расскажешь о том, что известно тебе.

– Валяй.

Я зажег сигарету и задумался. Во всем этом была какая-то логика, и я не сомневался, что ключом к этой загадке является звездный камень. Мне нужно было рассмотреть множество отдельных событий, проанализировать их и внимательно изучить каждое. Впрочем, я чувствовал, что, если бы мне было известно про камень больше, события последних дней обязательно сложились бы в единую понятную картину. Так родился список приоритетных действий.

Хал вернулся с выпивкой, отдал мне мой стакан и снова уселся.

– Ну ладно, – сказал он, – последнее время здесь творятся такие странные вещи, что я готов поверить в любые небылицы.

И я поведал ему обо всем, что произошло со мной с тех пор, как я отбыл в Австралию.

– Не верю, – заявил Хал, когда я закончил.

– Я не могу поделиться с тобой своими воспоминаниями в каком-нибудь другом виде.

– Ну хорошо, хорошо, – сказал он. – Все это звучит очень странно. Но ведь и ты совсем не прост. Не обижайся. Нужно еще немножко затуманить себе мозги, и тогда, возможно, мне будет легче поверить в то, что ты рассказал. Подожди.

Он ушел и вернулся с полным стаканом. Мне было уже все равно, я давно потерял счет выпитому.

– Ты что, все это говорил всерьез? – наконец поинтересовался Хал.

– Да.

– Значит, те парни, по всей вероятности, еще сидят в твоей квартире?

– Вполне возможно.

– А почему бы не вызвать полицию?

– Проклятье, они ведь сами могут оказаться полицейскими.

– И пить за королеву?

– Может быть, речь шла о какой-нибудь университетской королеве… Понимаешь, пока я как следует не обдумал все эти странные события, мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь знал о моем возвращении.

– Ладно. Я буду молчать. Тебе понадобится моя помощь?

– Думай. Всем известно, что тебе в голову время от времени приходят оригинальные мысли. Ну, самая пора выдать какую-нибудь стоящую мыслишку.

– Что ж, – сказал Хал. – Такое впечатление, что наши проблемы связаны с копией звездного камня. Что в нем такого особенного?

– Сдаюсь. Давай, говори.

– А я не знаю. Попробуем суммировать, что нам про него известно?

– Оригинал прибыл к нам, включенный в список предметов, предназначенных для культурного обмена. Про него писали, что это реликвия, объект неизвестного назначения – скорее всего, его использовали для декоративных целей, – обнаруженный среди руин погибшей цивилизации. Ученые предполагают, что он искусственного происхождения. Если это так, звездный камень может оказаться самым древним в Галактике предметом, созданным разумными существами.

– Значит, он бесценен.

– Естественно.

– Если он пропадет здесь или будет уничтожен, нас вышвырнут из программы обмена.

– Я полагаю, что это возможно…

– Он предполагает! Это совершенно точно. Я проверял. В нашей библиотеке есть полный текст перевода соглашения, а меня вся эта история так заинтересовала, что я его прочитал. Будет собран совет, и все его члены проголосуют по вопросу об исключении.

– Хорошо, что он не потерялся и не уничтожен.

– Ага. Просто прекрасно.

– А как Байлер добрался до него?

– Мне кажется, представитель ООН связался с ним и поручил изготовить дубликат, чтобы звездный камень можно было демонстрировать публике. Байлер выполнил заказ, а потом они все перепутали.

– Трудно поверить, что в таком серьезном деле могла возникнуть путаница.

– Предположим, путаница была намеренной.

– Это как?

– Ну, например, Байлеру дали камень, но вместо того чтобы вернуть оригинал и копию, он вернул две копии. Меня бы нисколько не удивило, если бы он захотел подольше подержать камень у себя, чтобы как следует его изучить. Байлер же мог вернуть его после окончания своих экспериментов, или, если бы его поймали – в данном случае не важно, что произошло бы раньше, – он бы просто заявил, что ошибся. Никто не стал бы поднимать шума, поскольку задание наверняка было секретным. Впрочем, не исключено, что у меня просто разыгралось воображение. Наш друг мог получить камень на совершенно законных основаниях и изучать его по просьбе правительства. Как бы там ни было, давай предположим, что до недавнего времени оригинал находился в распоряжении Байлера.

– Ну хорошо, предположим.

– А потом исчез. Либо его перепутали и выбросили вместе с неудачными копиями, либо отдали нам – по ошибке…

– Тебе, тебе, – повторил я, – и совсем не по ошибке.

– Пол пришел к таким же выводам, – продолжал Хал, не обращая внимания на мои намеки. – Он запаниковал, стал искать камень и в процессе поисков немного нас потрепал.

– Почему он вообще забеспокоился?

– Кто-нибудь заметил подмену и потребовал вернуть настоящий оригинал. И тогда Пол обнаружил, что камень пропал.

– А Пола убили.

– Ты сказал, что двое мужчин, которые допрашивали тебя в Австралии, практически признались, что прикончили его в процессе допроса.

– Да. Зимейстер и Баклер.

– Твой подпольный агент – вомбат сказал, что они бандиты.

– Динбаты. Давай, рассуждай дальше.

– ООН поставила в известность все входящие в нее нации – именно с этого момента государственный департамент и стал проявлять к нам интерес. Однако где-то произошла утечка, и Зимейстер решил сам найти камень, чтобы заломить большой выкуп. Ах, простите, награду.

– В этом есть некий сюрреалистический смысл. Продолжай.

– Камень мог остаться в нашем распоряжении, и все об этом знали. Нам не известно, где камень находится, но никто нам не верит.

– Кто «все»?

– Функционеры ООН, ребята из Фогги Боттом, динбаты и инопланетяне.

– Ну, если считать, что инопланетяне поставлены в известность и сами участвуют в расследовании, появление Чарва и Рагмы становится более понятным – со всеми разговорами о секретности и безопасности. Однако меня беспокоит кое-что еще. Они абсолютно уверены, что, сам того не подозревая, я знаю гораздо больше о местонахождении камня. И считают, что телепат-аналитик сможет найти в моем подсознании необходимые сведения. Интересно, откуда у них взялась такая идея?

– Тут я ничего не могу тебе сказать. Возможно, они проверили и отбросили все остальные варианты. И, между прочим, вдруг они правы? Камень действительно исчез совершенно необъяснимым образом. Интересно…

– Да?

– А что, если тебе известно что-нибудь и у твоего подсознания есть причины скрывать это? В таком случае хороший психоаналитик, даже не будучи телепатом, сумеет помочь нам. Гипноз, наркотики… Кто знает? Как насчет доктора Марко, к которому ты ходил?

– Неплохая мысль, вот только убедить доктора Марко в реальности всего происходящего будет достаточно трудно. Он даже может посчитать, что я малость сошел с катушек и начнет меня лечить. Нет. От этого я, пожалуй, пока воздержусь,.

– Что же остается?

– Напиться, – сказал я. – Чтобы мои церебральные центры совсем перестали следить за координацией движений.

– Хочешь кофе?

– Нет. Мое сознание проигрывает со счетом ноль – шесть, и я хочу достойно удалиться на покой. Ты не возражаешь, если я посплю у тебя на диване?

– Валяй. Сейчас принесу тебе одеяло и подушку.

– Спасибо.

– Может быть, утром у нас возникнут свежие мысли, – сказал Хал, вставая.

– Какими бы умными они ни были, думать их будет весьма непросто, – заявил я, подходя к дивану и скидывая туфли. – Пусть мыслям придет конец. Таким образом я отметаю Декарта.

Я повалился на диван, без единой cogito и перестав sum[16].

Забве…

В одной из дальних комнат моего сознания стоял телетайп. Им никто никогда не пользовался. Внутри не-созидания, где не-я мирно не-существовал в интервале не-времени, он застучал, извергая что-то, и начал синтезироваться некий получатель, который походил на меня для того, чтобы докучать ему…

::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::: : ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ, ФРЕД? :::::::::::::::::::::::::::::::::: ::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::: ::::::::::::::::: ДА :::::::::::::::::::::::::::::::::::::: ::::::::::::::::::::::: ХОРОШО :::::::::::::::::::::::::::: :::::: КТО ТЫ? :::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::: : Я ЕСТЬ ХХХХХХ: ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ, ФРЕД? ::::::::::::::::::: ::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::: :::::::: ДА. КТО ТЫ? :::::::::::::::::::::::::::::::::::::: : Я ЕСТЬ XXX IXXXXXX СТАТЬЯ 7224 РАЗДЕЛ С ::::::::::::::::: ::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::: :::::: Я ПРИВЛЕК К НЕЙ ТВОЕ ВНИМАНИЕ :::::::::::::::::::::: :::::::::::::::::::::::::::::::: ХОРОШО ::::::::::::::::::: ::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::: ::: ТЫ МОЖЕШЬ ДОБРАТЬСЯ К N-МЕРНОМУ ПРЕОБРАЗОВАТЕЛЮ? :::::: :::::::::::::::::: НЕТ :::::::::::::::::::::::::::::::::::: ::::::::::::::::::: ЭТО ОЧЕНЬ ВАЖНО ::::::::::::::::::::::: :::: ЧТО, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ТАКОЕ N-МЕРНЫЙ ПРЕОБРАЗОВАТЕЛЬ?::::: ::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::: :::::::::: ВРЕМЯ НАЗЫВАЕТ СООТВЕТСТВИЕ :::::::::::::::::::: :::: ХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХ ХХХХХ :::::::::::::::::::: ::::::::: ЭТОГО МЕХАНИЗМА С МАШИНОЙ РЕННИУСА :::::::::::::: ::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::: ::::::::: Я ЗНАЮ, ГДЕ ОН НАХОДИТСЯ. ДА :::::::::::::::::::: ::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::: ::::::::::::: ОТПРАВЛЯЙСЯ К МАШИНЕ РЕННИУСА ::::::::::::::: :: ПРОВЕРЬ ЕЕ ПРОГРАММУ ПРЕОБРАЗОВАНИЯ :::::::::::::::::::: ::::::::::::::::::::::::::: КАК? :::::::::::::::::::::::::: ::: НАБЛЮДАЙ ЗА ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНЫМИ ПРЕОБРАЗОВАНИЯМИ ОБЪЕКТА, ПРОХОДЯЩЕГО ЧЕРЕЗ МОБИЛЯТОР ::::::::::::::::::::::::::::::: ::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::: :::::::::::::::::::: ЧТО ТАКОЕ МОБИЛЯТОР? ::::::::::::::::: :::: ОСНОВНАЯ ЧАСТЬ МАШИНЫ, ЧЕРЕЗ КОТОРУЮ ПРОХОДИТ ЛЕНТА :: ::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::: ::: К НЕЙ НЕВОЗМОЖНО ПОДОЙТИ ТАК БЛИЗКО ::::::::::::::::::: :::::::::: ОНА ОХРАНЯЕТСЯ ::::::::::::::::::::::::::::::::: ::::::::::::::::: ЖИЗНЕННО ВАЖНО :::::::::::::::::::::::::: :::::::::::::::::::::::::::::::::: ПОЧЕМУ? :::::::::::::::: ::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::: :::::::::::: ЧТОБЫ ПЕРЕДЕЛАТЬ ::::::::::::::::::::::::::::: ХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХ РЕФОРМИРОВАТЬ ХХХХХХХ. ::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::: :::::::::::::::: ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ, ФРЕД? ::::::::::::::::::: ::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::: ::::::::::::::::::: ДА :::::::::::::::::::::::::::::::::::: :::::: ОТПРАВЛЯЙСЯ К МАШИНЕ РЕННИУСА И ПРОВЕРЬ :::::::::::: ::::::::::: ПРОГРАММУ ПРЕОБРАЗОВАНИЯ :::::::::::::::::::::: :::: ПРЕДПОЛОЖИМ, Я СМОГУ ЭТО СДЕЛАТЬ. ЧТО ПОТОМ? ::::::::: ::::::::::::: ПОТОМ ТЫ ПОЙДЕШЬ И НАПЬЕШЬСЯ :::::::::::::::: ::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::: ::::::::::: ПОЖАЛУЙСТА, ПОВТОРИ ::::::::::::::::::::::::::: :: ПРОВЕРЬ ПРОГРАММУ ПРЕОБРАЗОВАНИЯ И ПОЙДИ ::::: ВЫПЕЙ ::: ::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::: ::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::: :::::::::::::::::: ЧТО-НИБУДЬ ЕЩЕ? :::::::::::::::::::::::: :: ПОСЛЕДУЮЩИЕ ДЕЙСТВИЯ ЗАВИСЯТ ОТ НЕОПРЕДЕЛЕННЫХ СОБЫТИЙ : ::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::: ::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::: ::::::::::::::::::::::::::::::: ТЫ ЭТО СДЕЛАЕШЬ? :::::::::: ::::::::::::::::::::::::::::: КТО ТЫ? ::::::::::::::::::::: ::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::: ::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::: Я ::::::: ХХХХХХХХХХХХХСПЕЙКУСХХХХХХХХХХХХХХСПЕЙКУСХХХХХХХХХХХХХХХХХХ. ХХХХСПЕЙКУССПЕЙКУССПЕЙКУССПЕЙКУССПЕЙКУССПЕЙКУССПЕЙКУСХХХХХХ. ХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХ. ХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХ. ХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХ. ХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХ. ХХХХХХЗАПИСЬХХХСПЕЙКУСХХХХХХХХХХХХХХХХХХЯЗАПИСЬХХХХХХХХХХХХ. ХХХХСПЕЙКУСХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХЯЗАПИСЬХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХ. ::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::: ::::::::::::::: ТОГДА ПОНЯТНО ::::::::::::::::::::::::::::: ::::::::::::::::::: ТЫ СДЕЛАЕШЬ ТО, ЧТО Я ПРОСИЛ? ::::::::: ::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::: :::::::::::::::::::: ПОЧЕМУ БЫ И НЕТ? ::::::::::::::::::::: ::::::::::::::::::::::: ЗНАЧИТ, ТЫ СОГЛАСЕН? :::::::::::::: ::::: ЛАДНО, ЗАПИСЬ. ХОРОШО. ПОДТВЕРЖДАЮ СОГЛАСИЕ ::::::::: ::::::::::: МЕНЯ ЗАПРОГРАММИРОВАЛИ ЛЮБОПЫТНЫМ ::::::::::::: ::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::: ::::::::::::::::::: ОЧЕНЬ ХОРОШО. ТОГДА НА ЭТОМ ::::::::::: ВСЕ00000000000000000000000000000000000000000000000000000000. 00000000000000000000000000000000000000000000000000000000000. 00000000000000000000000000000000000000000000000000000000000. 00000000000000000000000000000000000000000000000000000000000. 00000000000000000000000000000000000000000000000000000000000. 00000000000000000000000000000000000000000000000000000000000.

…ние.

Дождь льет на достойных и недостойных; точно так же сияет солнце. Когда я пролезал через окно, оно светило мне прямо в глаза. И, наверное, я оказался достойным – а может быть, просто везучим, – потому что у меня совсем не было похмелья, более того, я чувствовал себя отлично. Полежал некоторое время, прислушиваясь к храпу Хала, доносившемуся из соседней комнаты. Сообразив, наконец, кто я такой и где нахожусь, я встал, направился в кухню и поставил кофейник на огонь, а затем сходил в ванну, чтобы побриться и помыться.

Потом выпил немного сока, съел тост и пару яиц и с чашкой кофе вернулся обратно в гостиную. Хал продолжал отсыпаться. Я забрался на диван. Закурил сигарету. Выпил кофе.

Кофеин, никотин – игры сахара в крови – не знаю, что пронзило темный пузырь, пока я сидел, собирая по кусочкам утро и себя. Мне было неизвестно, что приходило ко мне этой ночью вместо обычных немудрящих снов и почему, но оно вернулось между очередным глотком кофе и затяжкой, причем гораздо четче и яснее, чем все созданные моим подсознанием шоу с монстрами.

Еще накануне решив принимать необычное в надлежащем состоянии духа, я ограничил свои размышления позитивными реакциями. Все это имело ничуть не меньше смысла, чем то, что происходило со мной в последнее время, а я уже давно стремился сам начать действовать – мне изрядно надоело ждать, пока со мной еще что-нибудь случится без всякой на то инициативы с моей стороны.

Поэтому я аккуратно сложил одеяло, а сверху водрузил подушку. Покончив с первой чашкой кофе, налил себе вторую и поставил кофейник на медленный огонь. Среди ящиков письменного стола я нашел писчую бумагу и написал короткую записку:

Хал! Спасибо. У меня появились кое-какие дела. Ночью меня посетило озарение. Довольно-таки странное. Позвоню тебе в ближайший день-два и расскажу о том, что из всего этого вышло. Надеюсь, что к тому времени все благополучно закончится. Фред. P.S. Кофе стоит на огне.

Как мне показалось, я написал все, что требовалось. Записку я оставил на другом конце дивана.

Выйдя из дома, я направился к автобусной остановке. Впереди у меня была длинная поездка. Я приеду на место слишком поздно и смогу осмотреть машину Ренниуса лишь на следующий день во время обычных часов для посетителей. Обязательно нужно будет найти возможность нанести туда частный визит позднее.

Что я и сделал.

Voila! Линкольн снова смотрел вправо, да и все остальное, как мне показалось, было на месте. Я сунул монетку в карман, постарался остановить раскачивание и начал подниматься вверх.

Неожиданно раздалось густое бронзовое гудение, нервы у меня напряглись, а руки перестали слушаться. Свободный конец веревки отчаянно раскачивался. Возможно, он за что-нибудь зацепился или попал в поле зрения камеры. Теперь это уже не имело значения.

Несколько мгновений спустя я услышал крик:

– Руки вверх!

Видимо, подобные слова приходят на ум куда более естественно, чем, скажем: «Ну-ка перестань карабкаться вверх по этой дурацкой веревке и спускайся вниз, не дотрагиваясь до машины!».

Ну, я и стал поднимать руки, быстро и часто. К тому времени, когда голос объявил, что будет стрелять, я уже находился на потолочной балке и выглядывал в окно. Если подпрыгнуть, ухватиться за что-нибудь, подтянуться, перевернуться, пролезть через горизонтальное отверстие в восемнадцать дюймов, которое я предусмотрительно оставил для отступления, упасть на крышу и перекатиться – тогда у меня будет на выбор несколько вариантов бегства с места преступления. Может быть, удастся благополучно покинуть окрестности. Я напряг мышцы.

– Стой, буду стрелять! – повторил охранник, который находился почти непосредственно подо мной.

Я услышал выстрел, и под аккомпанемент бьющегося стекла подпрыгнул вверх.

6.

Звук вырывающегося из древних труб пара протащил меня через границу в то место, где личность поражается сама себе. Я хотел затормозить и вернуться назад, но система отопления не пускала. Мое подсознание бездействовало, и я наслаждался отсутствием памяти. Однако вскоре понял, что хочу пить. А потом – что нечто жесткое упирается мне в бок.

Круг ощущений расширился, части головоломки встали на свои места. И я открыл глаза.

Да…

Я лежал на матрасе в углу комнаты, где совсем недавно явно была какая-то вечеринка. На полу валялись журналы, бутылки, окурки и отдельные предметы одежды; стены украшали яркие картины и афиши, которые были наляпаны словно марки на заграничной посылке, криво и без всякого смысла. В дверном проеме справа от меня висели нанизанные на нитку бусины, отражавшие, по всей вероятности, утренний свет, который падал из огромного окна, расположенного на противоположной от меня стене. В его лучах плясали золотые пылинки, возникшие, как мне показалось, из-за того, что возле окна стоял осел и объедал какое-то растение в горшке. А на подоконнике сидел рыжий кот и подмигивал мне своими желтыми глазами; впрочем, ему это скоро надоело, и он решил поспать.

Откуда-то из-за окна доносился слабый шум уличного движения. Глядя на отражения в бусинах, я различал верхнюю часть кирпичного здания, которое, похоже, находилось на достаточно приличном расстоянии от нас. Впервые за это утро я попытался сглотнуть и понял, как сильно хочу пить. Воздух в комнате был сухим, его наполняли застоявшиеся запахи, в том числе и весьма экзотические.

Я слегка пошевелился, чтобы определить, не болит ли у меня что-нибудь. Совсем неплохо. Небольшая пульсация в лобной части головного мозга, ее вряд ли можно назвать головной болью. Я потянулся и почувствовал себя немного лучше.

Острый предмет, который упирался мне в бок, оказался пустой бутылкой. Вспомнив, как он попал на свое место, я поморщился. Вечеринка, да… Тут была вечеринка…

Я сел. Увидел свои ботинки. Надел их. Встал. Вода… Если пройти через бусины и зайти за угол, окажешься в ванной комнате. Да.

Прежде чем я успел двинуться в ту сторону, осел повернулся, посмотрел на меня и стал приближаться.

Надо сказать, что в единую долю секунды, еще до того как все произошло, я понял, что меня ждет.

– Твое сознание все еще затуманено, – сказал осел, или мне показалось, что сказал, слова как-то странно прозвучали у меня в голове, – так что пойди, утоли жажду и вымой лицо. Но не вздумай воспользоваться окном, чтобы сбежать. Потому что это может привести к осложнениям. Когда покончишь со всеми делами, возвращайся в комнату, мне надо тебе кое-что сказать.

– Ладно, – нисколько не удивившись, согласился я, отправился в ванну и включил воду.

За окном не было ничего подозрительного: никаких странных личностей, да и вообще никого, кто мог бы мне помешать перебраться на соседнее здание, а потом вверх, на крышу, и прочь отсюда. В данный момент я не собирался этого делать, только подумал, что, вероятно, осел слишком сгущает краски.

Окно… Я снова вспомнил о вчерашней ночи, выстрелах, бьющемся стекле. Вылезая через слуховое окно, я порвал куртку, а падая, поцарапал плечо. Я покатился, вскочил на ноги и, пригнувшись, бросился бежать…

Через час я уже сидел в баре в Виллидж, выполняя вторую часть инструкций. Впрочем, я приступил к этому не сразу, потому что меня преследовало ощущение, что за мной кто-то гонится, и мне хотелось некоторое время побыть в одиночестве – чтобы прийти в себя. Поэтому я заказал пиво и пил его маленькими глотками.

Легкие порывы ветра несли по улице обрывки бумаги. Время от времени падали одинокие снежинки, которые, оказавшись на земле, превращались в мокрые кляксы. Потом средняя часть этой процедуры проскочила как-то незаметно, и холодный дождь сначала припустил изо всей силы, затем с неба посыпались крупные капли, а вскоре дождь прекратился – на землю пал туман.

Ветер свистел и стучал в дверь, и даже в теплой куртке мне было холодно. Так что минут через десять или пятнадцать, когда я допил свое пиво, мне пришло в голову, что неплохо было бы поискать местечко потеплее. Так я объяснил себе свое поведение, хотя на самом деле мною двигало примитивное стремление бежать.

В течение следующего часа я зашел в три бара, выпивал в каждом по кружке пива и шел дальше. По дороге в каком-то магазине купил бутылку, поскольку было уже поздно, а мне не хотелось оказаться на людях вдребезги пьяным. Я стал подумывать о ночлеге. Ладно, решил я, надо взять такси, и попросить шофера отвезти меня в какой-нибудь отель, где я смогу завершить процесс интоксикации. Размышлять о том, чем все это закончится, бессмысленно, впрочем, и спешить мне особенно некуда. В данный момент хотелось, чтобы рядом со мной были люди, мне нужны были их голоса и звуки музыки, которые отражаются от стен. Воспоминания об Австралии были весьма путаными и неясными, страх, испытанный во время бегства из выставочного зала с машиной Ренниуса, все еще меня не покинул: в ушах звучал выстрел и звенело стекло.

Пятый бар, в который я зашел, оказался настоящей находкой. Он располагался на три или четыре ступеньки ниже уровня улицы, там было тепло, царил приятный полумрак, в нем было достаточно народу, чтобы создать необходимый мне шумовой фон, однако, не настолько много, чтобы я не смог занять удобный столик у стены. Сняв куртку, я закурил. Пожалуй, здесь можно немного посидеть.

Он нашел меня через полчаса или немного больше. Мне удалось немного расслабиться, кое-что забыть, почувствовать себя тепло и уютно, я перестал обращать внимание на вой ветра – именно в этот момент проходящий мимо меня человек остановился, повернулся и сел на стул напротив.

Я даже не поднял головы. Боковым зрением я видел, что это не полицейский, но у меня не было ни малейшего желания вступать в какие-либо контакты, особенно со странными типами, вроде этого.

Так мы и сидели, не шевелясь, почти целую напряженную минуту. А потом что-то мелькнуло на столе, и я инстинктивно посмотрел в ту сторону.

Передо мной лежали три очень четкие фотографии: две брюнетки и блондинка.

– Как насчет того, чтобы погреться с девочками в такой холодный вечер? – услышал я голос, который вернул меня на несколько лет назад и заставил поднять глаза.

– Доктор Мерими! – воскликнул я.

– Ш-ш-ш! – прошипел он. – Сделай вид, что ты рассматриваешь фотографии!

Та же старая шинель, шелковый шарф и берет… Тот же длинный мундштук… Удивительные глаза за толстыми стеклами, благодаря которым у меня складывалось впечатление, что я смотрю в аквариум. Сколько лет прошло?

– Какого черта вы тут делаетесь – спросил я.

– Естественно, собираю материал для книги. Проклятье! Смотри на фотографии, Фред! Сделай вид, что ты их разглядываешь. На самом деле. Возникли проблемы. Думаю, что у тебя.

Я принялся изучать глянцевитых дамочек.

– Какие проблемы?

– Мне кажется, за тобой следит какой-то тип.

– А где он сейчас?

– На противоположной стороне улицы. Последний раз я видел его в парадной.

– Как он выглядит?

– Ну, не знаю. Одет, как полагается в такую погоду. Тяжелое пальто. На глаза натянута шляпа. Голова опущена. Среднего роста или немного ниже. Может оказаться сильным.

Я захихикал:

– Может оказаться кем угодно. А откуда вы знаете, что он следит за мной?

– Я заметил тебя около часа тому назад, несколько баров тому назад. В том баре было довольно много народу. Как раз в тот момент, когда я поднялся и направился в твою сторону, ты встал, чтобы уйти. Я позвал тебя, однако было шумно и ты меня не услышал. К тому времени как я заплатил и стал тебя догонять, ты был уже довольно далеко, и я поспешил за тобой. Тут-то я и увидел, как из двери вышел этот парень и последовал моему примеру. Сначала я не обратил на него никакого внимания, но ты довольно долго бродил по улицам, а этот тип все время поворачивал вслед за тобой. Потом ты нашел очередной бар; тогда он остановился и принялся пялиться на дверь. Затем забрался в подъезд, зажег сигарету, немного покашлял и стал ждать, не спуская глаз с входной двери. Поэтому я дошел до угла, где была телефонная будка, и начал следить за подозрительным типом, одновременно делая вид, что звоню. Ты пробыл в том баре не очень долго и когда отправился дальше, он пошел за тобой. Еще в двух барах я к тебе не подходил, чтобы убедиться в том, что не ошибся. Теперь я в этом уверен. За тобой следят.

– Ладно. Я вам верю.

– То, что ты так спокойно отнесся к этому известию, заставляет меня думать, что оно не явилось для тебя полной неожиданностью.

– Точно.

– Может быть, я смогу тебе чем-нибудь помочь?

– Ну, что касается причин моей головной боли – вряд ли. А вот относительно непосредственных симптомов…

– Например, вывести тебя отсюда так, чтобы он этого не заметил?

– Именно это я и имел в виду.

Мерими взмахнул забинтованной рукой.

– Проще простого. Расслабься и пей спокойно. Не беспокойся. Считай, дело сделано. Притворись, что изучаешь фотографии.

– Зачем?

– А почему бы и нет?

– Что у вас с рукой?

– Что-то вроде несчастного случая с мясницким ножом. Тебе уже выдали диплом?

– Нет. Но они стараются изо всех сил.

Подошел официант, постелил перед Мерими салфетку, поставил на нее выпивку, взял деньги, бросил взгляд на фотографии, подмигнул мне и вернулся к стойке бара.

– Мне казалось, что я сумел загнать тебя в угол, когда ты изучал историю. Как раз тогда я и покинул университет, – сказал Мерими, поднял стакан, сделал глоток, поджал губы, выпил еще немного. – Что произошло?

– Я сбежал в археологию.

– Не надежно. У тебя было слишком много работ по антропологии и древней истории, чтобы ты сумел продержаться долго.

– Конечно. Но таким образом я получил передышку на второй семестр, что мне и требовалось. А осенью ввели новый курс геологии. Я занимался им полтора года. Потом появились другие возможности.

Мерими покачал головой.

– Исключительно абсурдно, – сказал он.

– Благодарю вас.

Я сделал большой глоток холодного пива.

Мерими кашлянул.

– Насколько серьезна ситуация, в которой ты оказался?

– Достаточно серьезна – хотя, мне кажется, мои неприятности явились следствием большой ошибки.

– Я имел в виду вот что: в твоей проблеме замешаны власти или частные лица?

– Похоже, как те, так и другие. А что? Вы передумали мне помогать?

– Конечно же, нет! Просто я хотел оценить, насколько серьезна ситуация.

– Извините, – проговорил я, – наверное, нужно поблагодарить вас за риск…

Мерими поднял руку, словно хотел остановить меня, но я продолжал:

– Я не имею ни малейшего представления о том, кто там караулит меня на улице. Хотя у меня сложилось впечатление, что в этом деле замешано несколько человек, которые могут оказаться по-настоящему опасными.

– Ладно, этого вполне достаточно, – буркнул Мерими. – Я всегда полностью отвечаю за свои поступки и сейчас собираюсь тебе помочь. Хватит разговоров!

Мы выпили еще понемногу. Мерими, улыбаясь, переложил фотографии.

– Я ведь и вправду смог бы обеспечить тебя на ночь одной из этих красоток, – сообщил он мне, – если бы ты захотел.

– Спасибо. Сегодняшний вечер я отвел на то, чтобы как следует надраться.

– Ну, эти занятия не являются взаимоисключающими.

– Сегодня являются.

– Ладно, – сказал он, пожав плечами, – я не собираюсь ничего тебе навязывать. Просто хотел быть с тобой гостеприимным. Успех способствует этому.

– Успех?

– Ты один из немногих знакомых мне людей, которым сопутствует удача.

– Мне? С чего вы взяли?

– Ты всегда знаешь, что делаешь, и делаешь это очень хорошо.

– Да я же ничего особенного не делаю.

– И конечно же, ни твоя собственная деятельность, ни отношение к ней других людей не имеют для тебя никакого значения. С моей точки зрения, именно это и делает тебя удачником.

– То, что мне на все наплевать? Но ведь это совсем не так.

– Нет, конечно, тебе не наплевать! Просто у тебя такая манера поведения, стиль, что ли. Ты понимаешь, как надо делать выбор…

– Ну хорошо, – прервал я его, – мне понятно, что вы имеете в виду, и я готов с вами согласиться. А теперь…

– …и это делает нас с тобой родственными душами, – продолжал Мерими. – Потому что я и сам точно такой же.

– Естественно, мне это было известно с самого начала. А теперь вернемся к тому, как вы собираетесь вытащить меня отсюда…

– Здесь есть кухня, из которой во двор ведет дверь, – сообщил мне Мерими. – Днем они готовят тут еду. Мы выйдем через эту дверь. Бармен – мой приятель, у нас не возникнет никаких проблем. А потом я отведу тебя к себе – кружным путем. Там сейчас вечеринка в самом разгаре. Можешь развлекаться сколько твоей душе будет угодно, а после ложись спать в каком-нибудь подходящем теплом уголке.

– Звучит соблазнительно, особенно в той части, где упоминается уголок. Спасибо.

Мы осушили свои стаканы, и Мерими спрятал дамочек в карман. Потом подошел к бармену, они о чем-то поговорили, бармен кивнул. А затем Мерими повернулся ко мне и глазами велел подойти к бару. Я встретил его у двери на кухню.

Он провел меня через кухню, и мы вышли через заднюю дверь в темную аллею.

Моросил мелкий дождь, и я поднял воротник куртки. Мерими повернул направо, я последовал за ним. На перекрестке нескольких аллей мы повернули налево, прошли между темными силуэтами мусорных баков, прошлепали прямо по громадной луже, так что я насквозь промочил ноги, и вышли на улицу где-то в самом центре следующего квартала.

Через три или четыре квартала и много минут мы поднимались по лестнице дома, в котором устроил свою штаб-квартиру Мерими. Из-за сырости на лестнице довольно противно пахло, а ступени у нас под ногами пронзительно скрипели. Уже снизу я услышал слабые звуки музыки, смешанной с голосами и смехом.

Мы пошли на эти звуки и вскоре оказались возле двери. Мерими представил меня некоторым из своих гостей. Я же довольно быстро нашел стакан, лед и какую-то выпивку, взял все это с собой и уселся в удобное кресло, чтобы поговорить и понаблюдать за происходящим, тайно надеясь, что веселье – вещь заразная и мне удастся допиться до такого состояния, что я окажусь в пустом темном месте, которое непременно где-то меня ждет.

Я, естественно, туда добрался, но только после того, как вечеринка докатилась до полного отпада. Поскольку все присутствующие усиленно стремились попасть туда же, куда и я, у меня не было ощущения, что я очень сильно от них отличаюсь. В дымке, винных парах и оглушительном шуме все казалось совершенно естественным, достойным и невероятно ярким, даже появление Мерими, одетого лишь в гирлянду из листьев и сидевшего на маленьком сером ослике, который, казалось, жил где-то в одной из задних комнат. За ними следовал ухмыляющийся карлик с парой цимбал.

Впрочем, на странную процессию никто не обратил внимания, кроме меня.

– Фред?

– Да?

– Пока не забыл… если ты проснешься утром, когда я уже уйду, запомни: бекон лежит в нижнем правом ящике холодильника, а хлеб – в шкафу слева. Яйца сам увидишь. Угощайся.

– Спасибо. Я запомню.

– И еще…

Он наклонился ко мне и тихо произнес:

– Я много думал.

– Да?

– О твоих неприятностях.

– И что?

– Не знаю, как лучше это сказать… Но, как ты думаешь, тебя могут убить?

– Вполне возможно.

– Тогда – имей в виду, это только на случай крайней необходимости – у меня есть знакомые определенного типа. Если… Если возникнет необходимость, ради твоей безопасности, чтобы какая-нибудь личность умерла раньше тебя, я бы хотел, чтобы ты запомнил номер моего телефона. Позвони, если возникнет нужда, назови имя и место, где этого человека можно найти. Попробую помочь. У меня есть парочка должников.

– Я… даже не знаю, что и сказать. Я вам благодарен. Надеюсь, мне не придется воспользоваться вашим предложением. Я не ожидал…

– Это самое малое, что я могу сделать, чтобы защитить капиталовложение твоего дяди Альберта.

– Вы знали о моем дяде Альберте? О его завещании? Вы никогда не упоминали…

– Знал о нем!.. Ал и я, мы учились вместе в Сорбонне. Потом мы продавали оружие в Африку и занимались всякими разными делами. Я профукал денежки, а он сберег свои и умножил их. Немного поэт, немного мерзавец. Такое впечатление, что это ваша семейная черта. Классические безумные ирландцы – все вы. О да, конечно, я знал Ала.

– А почему вы ничего мне не говорили тогда?

– Ты мог подумать, что таким образом я пытаюсь заставить тебя закончить университет. Это было бы нечестно, это означало бы вмешательство в право свободной личности на выбор. Однако теперь у тебя возникли такие проблемы, что я вынужден сказать тебе правду.

– Но…

– Достаточно! – воскликнул Мерими. – Да здравствует веселье!

Карлик изо всех сил ударил в цимбалы, а Мерими вытянул вперед руку. Кто-то протянул ему бутылку вина. Он откинул назад голову и сделал большой смачный глоток.

Ослик начал приплясывать.

Девушка с сонными глазами, сидевшая возле завешенной бусами двери, неожиданно вскочила на ноги, начала рвать на себе волосы, отдирать пуговицы от блузки, непрерывно выкрикивая при этом:

– Эвоэ! Эвоэ!

– Пока, Фред.

– Пока.

По крайней мере, я помню все именно так. Почти сразу после этого я погрузился в забвение, которое, как мне казалось, я мог потрогать рукавами.

Сон, который срывает с нас покровы забот, нашел меня позже в этом усыпанном пеплом и мусором месте, откуда все постепенно ушли. Я добрался до матраса в углу, устроился на нем поудобнее и пожелал потолку спокойной ночи.

А затем…

В раковину бежала вода, мыльная пена у меня на лице, в руке бритва Мерими и сам я в зеркале, туман медленно расходится, и появляется вулкан Фуджи.

И оттуда, расположившись в самой сердцевине недавней тьмы, возникло то, что я искал, освобожденное некой магической силой.

ТЫ СЛЫШИШЬ МЕНЯ, ФРЕД? ДА. ХОРОШО. МАШИНА ЗАПРОГРАММИРОВАНА ПРАВИЛЬНО. НАШИ ЦЕЛИ БУДУТ РЕАЛИЗОВАНЫ. В ЧЕМ ЗАКЛЮЧАЮТСЯ НАШИ ЦЕЛИ? ЕДИНСТВЕННОЙ ТРАНСФОРМАЦИИ ТЕПЕРЬ БУДЕТ ДОСТАТОЧНО. КАКОГО РОДА ТРАНСФОРМАЦИИ? ПРОХОЖДЕНИЕ ЧЕРЕЗ МОБИЛЯТОР N-МЕРНОГО ПРЕОБРАЗОВАТЕЛЯ. ТЫ ИМЕЕШЬ В ВИДУ ЦЕНТРАЛЬНЫЙ ЭЛЕМЕНТ МАШИНЫ РЕННИУСА? ПОДТВЕРЖДЕНИЕ. ЧТО Я ДОЛЖЕН ПРОПУСТИТЬ ЧЕРЕЗ НЕГО? СЕБЯ САМОГО. СЕБЯ? ДА! ПОЧЕМУ? ЖИЗНЕННО ВАЖНАЯ ТРАНСФОРМАЦИЯ. КАКОГО ВИДА? ИНВЕРСИЯ, ЕСТЕСТВЕННО. ЗАЧЕМ ИНВЕРТИРОВАТЬСЯ? НЕОБХОДИМО. ВСЕ ТОГДА ВЕРНЕТСЯ К ПРАВИЛЬНОМУ ПОРЯДКУ. ИНВЕРТИРОВАВ МЕНЯ? ИМЕННО ТАК. ЭТО МОЖЕТ ПРЕДСТАВЛЯТЬ ОПАСНОСТЬ ДЛЯ МОЕГО ЗДОРОВЬЯ? НЕ БОЛЬШЕ, ЧЕМ МНОГИЕ ДРУГИЕ ВЕЩИ, КОТОРЫЕ ТЫ ДЕЛАЕШЬ КАЖДЫЙ ДЕНЬ. КАКИЕ У МЕНЯ ЕСТЬ ГАРАНТИИ В ЭТОМ? Я – ХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХ. Я – ХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХ. Я – ХХСПЕЙКУСПЕЙКУССПЕЙКУСПЕЙКУС. ХХХХХХХХХХХХХПЕЙКХХХУСПЕЙХХХХХ. НЕ ИМЕЕТ ЗНАЧЕНИЯ. ХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХХ. ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ, ФРЕД? ДА, Я ЗДЕСЬ. ТЫ ЭТО СДЕЛАЕШЬ? ОДИН РАЗ СКВОЗЬ ЭТУ ШТУКУ И ВСЕ? ПРАВИЛЬНО. ТОЛЬКО И ВСЕ. ПОЧЕМУ БЫ И НЕТ? А ЧТО ПРОИЗОЙДЕТ, ЕСЛИ Я ПРОДЕЛАЮ ЭТО ДВАЖДЫ? МНЕ МЕШАЕТ НЕВОЗМОЖНОСТЬ РЕШЕНИЯ В ОБЩЕМ ВИДЕ УРАВНЕНИЯ ПЯТОЙ СТЕПЕНИ. ДАВАЙ КАК-НИБУДЬ ПОПРОЩЕ. ЭТО БУДЕТ ОПАСНО ДЛЯ ТВОЕГО ЗДОРОВЬЯ. НАСКОЛЬКО ОПАСНО? СМЕРТЕЛЬНО. Я НЕ УВЕРЕН, ЧТО МНЕ НРАВИТСЯ ЭТА ИДЕЯ. НЕОБХОДИМО. ТОЛЬКО ПОСЛЕ ЭТОГО ВСЕ ПРИДЕТ В НОРМУ. А ТЫ УВЕРЕН, ЧТО ПОСЛЕ ЭТОГО ЧТО-НИБУДЬ ПРОЯСНИТСЯ И ПРИНЕСЕТ ПОРЯДОК В НАСТОЯЩЕЕ И БЕЗ ТОГО ЗАПУТАННОЕ ПОЛОЖЕНИЕ? ТОГДА. ВСЕООООООООООООООООООООООООООО. ОООООООООООООООООООООООООООООО. ОООООООООООООООООООООООООООООО.

Вот так оно и было, во всей полноте. Мгновенное воспроизведение – только оно заняло куда меньше времени, чем требуется на то, чтобы поднять руку с бритвой к щеке и проделать дорожку посреди мыльной пены. Мой безымянный собеседник вновь связался со мной и на этот раз обещал мне вполне определенный результат. Я начал напевать себе под нос. Даже не слишком надежные обещания все-таки лучше, чем полная неясность.

Закончив бриться, я сразу направился на кухню. Там было довольно тесно, в мойке лежала гора немытой посуды и сильно пахло карри. Я занялся приготовлением завтрака.

На нижней полке холодильника, поверх пачки с беконом, лежала записка: «Вспомни номер и то, когда по нему нужно звонить».

Поэтому я поджаривал себе яичницу и тосты, одновременно повторяя в уме цифры. Неожиданно, как раз в тот момент, когда я собрался позавтракать, на кухню вошел осел и уставился на меня.

– Кофе? – предложил я.

– Прекрати сейчас же!

– Что?

– Повторять цифры. Это ужасно раздражает.

– Какие еще цифры?

– Те, о которых ты думаешь. Они роятся, словно насекомые.

Я намазал джемом тост и откусил кусочек.

– Иди к дьяволу, – предложил я. – Моя терпимость к ослам-телепатам весьма ограничена, а то, о чем я думаю, касается только меня.

– Человеческий разум, мистер Кассиди, вообще мало привлекательное место. Могу тебя заверить, что я не вызывался добровольно заниматься прослушиванием твоего разума. Теперь уже очевидно, что тебе незнакомы самые элементарные нормы вежливости. Так что мне только остается извиниться.

– Жду не дождусь.

– Иди к дьяволу.

Я посмотрел на яичницу с беконом. Прошла минута или даже две.

– Меня зовут Сибла, – представился осел.

Я решил, что меня это мало интересует, и продолжал есть.

– Я друг Рагмы и Чарва.

– Понятно, – отозвался я. – И они послали тебя, чтобы ты поковырялся в моем мозгу.

– Не совсем так. Мне было поручено охранять тебя до тех пор, пока ты не получишь сообщение и не начнешь действовать в соответствии с ним.

– И как ты собирался защищать меня?

– Ты должен оставаться незаметным и не привлекать ничьего внимания…

– Рядом с ослом, который следует за мной по пятам! Интересно, кто тебе давал задание?

– Мне известно, что в моем данном виде я привлекаю внимание. Я не успел объяснить: в мою задачу входит обеспечение твоего мысленного молчания. Как телепат я в состоянии заглушить твои мысли. На самом деле в этом не было особой необходимости – алкоголь притупил их в достаточной степени. Однако я нахожусь здесь, чтобы ты не выдал себя другому телепату раньше времени.

– Какому еще другому телепату?

– Будучи более откровенным чем того требует ситуация, скажу, что и сам не знаю. На более высоком уровне было решено, что в этом деле может участвовать некий телепат. Меня послали сюда, чтобы блокировать твои мысли и не дать возможности враждебному телепату войти с тобой в контакт. Кроме того, в мою задачу входит определить личность и местонахождение этого индивида.

– Ну? Что произошло?

– Ничего. Ты напился и никто не пытался войти с тобой в контакт.

– Значит, предположение было неверным.

– Может быть. А может быть и нет.

Я снова принялся за еду. Между глотками я спросил:

– А каков твой уровень, или звание, или как там у вас это называется? Такое же, как у Рагмы и Чарва? Или выше?

– Ни то и ни другое, – ответил осел. – Я работаю фининспектором, с полной оплатой издержек. Меня привлекли к работе как единственного телепата, способного выполнить данную роль.

– Тебе запрещено сообщать мне какую-нибудь информацию?

– Мне предоставлено самому решать этот вопрос, руководствуясь соображениями здравого смысла.

– Странно. Все в этом деле кажется мне каким-то иррациональным, начисто лишенным здравого смысла. Похоже, у них не было времени, чтобы полностью ввести тебя в курс дела.

– Верно. Была ужасная спешка. Приходилось учитывать, что потребуется время на путешествие и замену.

– Какую замену?

– Настоящего осла пришлось убирать.

– Угу.

– Я читаю твои мысли и не собираюсь отвечать на вопросы, на которые тебе не ответил Рагма.

– Ладно. Если твой здравый смысл и разум подсказывают тебе, что от меня следует скрыть информацию, жизненно важную для моей безопасности, тогда хотя бы прояви элементарную сообразительность, – я засунул последний кусок яичницы себе в рот. – Что это за поручение, о котором ты упоминал?

Осел отвел взгляд.

– Ты вроде бы упоминал о том, что собираешься сотрудничать со мной, не так ли?

– Да, но это было раньше, – ответил я.

– Однако ты отказался отправиться в другой мир, чтобы с тобой поработал телепат-аналитик.

– Ага.

– Мы подумали, что в таком случае ты можешь согласиться на подобную процедуру здесь.

Я отпил кофе.

– У тебя есть достаточная подготовка для подобных экспериментов?

– Практически любой телепат немного знает теорию, а кроме того, у меня колоссальный жизненный опыт по части телепатии…

– Но ты же фининспектор, – заметил я. – Не пытайся произвести впечатление на аборигенов – мы здесь не такие дураки, как ты думаешь.

– Ладно. У меня действительно нет необходимой подготовки. Однако, мне кажется, что я все равно смогу справиться с поставленной передо мной задачей. Да и другие разделяют мое мнение, иначе они бы ко мне не обратились.

– Кто «другие»?

– Ну… А, черт с ним! Чарв и Рагма.

– У меня такое чувство, что они начали действовать не по инструкции. Правильно?

– Агенты при выполнении подобных заданий обладают большой долей самостоятельности. Иначе и быть не может.

Я вздохнул и закурил сигарету.

– Сколько лет уже существует организация, на которую ты работаешь? – спросил я. Заметив, что он колеблется, я добавил: – Ну какой может быть вред, если ты ответишь на этот вопрос?

– Пожалуй, никакого. Несколько тысяч… лет, по твоим меркам.

– Понятно. Другими словами, это одна из крупнейших и старейших бюрократических организаций.

– Я вижу, на что ты намекаешь, но…

– Все равно, дай мне закончить. В университете я изучал науку об управлении и знаю, что существует закон эволюции любых организаций – такой же обязательный и неизбежный, как и все остальное в жизни. Чем дольше существует такая организация, тем больше она рождает запрещений, которые замедляют ее нормальное функционирование. Она достигает энтропии в состоянии полного нарциссизма. Только люди, непосредственно занимающиеся конкретной работой, могут довести что-нибудь до конца – и всякий раз, когда им это удается, в процессе они нарушают с полдюжины дурацких правил.

– Не могу не согласиться с тем, что в твоей мысли есть много разумного, однако, в нашем случае…

– Твое появление здесь нарушает некое правило. Я это знаю. И мне не требуется читать в твоем разуме, чтобы понять: ты чувствуешь себя весьма неуверенно из-за этого. Разве не так?

– Мне не разрешается обсуждать политику и внутренние законы нашей организации.

– Естественно, – сказал я, – но я не мог не обратить на это твоего внимания. А теперь расскажи мне об аналитическом методе. Как он работает?

– Он напоминает простой ассоциативный словарный тест, с которым ты наверняка знаком. Разница заключается в том, что я это буду делать изнутри. Мне не потребуется гадать о твоих реакциях – я буду знать о них непосредственно.

– Из твоих слов следует, что ты не способен заглянуть прямо в мое подсознание.

– Это верно. Я не так хорош. Обычно я могу читать только поверхностные мысли. Однако, когда мне удается что-нибудь воспринять таким образом, я в силах уцепиться за мысль и проследить ее до самых корней.

– Ясно. Значит, с моей стороны потребуются ответные усилия?

– О да. Только настоящий профессионал смог бы сделать это против твоей воли.

– Мне повезло, что таких профессионалов не оказалось в наличии.

– А вот я об этом жалею. Похоже, процедура не доставит мне никакого удовольствия.

Я допил свой кофе и налил новую чашку.

– Ты не возражаешь, если мы попробуем сделать это сегодня днем? – спросил Сибла.

– А почему не сейчас?

– Я бы хотел дождаться того момента, когда твоя нервная система придет в норму. Вторичные эффекты воздействия алкоголя еще сохранились, слишком много ты его поглотил вчера. Из-за этого сканирование в данный момент весьма затруднено.

– Алкоголь всегда оказывает такое воздействие?

– Как правило.

Я снова приложился к своей чашке с кофе.

– Опять ты этим занялся!

– Что такое?

– Цифры, снова и снова.

– Извини. Трудно от них избавиться.

– Нет, тут дело совсем в другом!

Я встал. Потянулся.

– Прошу меня извинить. Мне еще раз нужно воспользоваться туалетом.

Сибла попытался преградить мне дорогу, но я оказался проворнее.

– Ты ведь не собираешься сбежать? Именно эти мысли ты пытаешься замаскировать?

– Я этого не говорил.

– И не нужно. Я почувствовал. Если ты сбежишь от меня, то совершишь большую ошибку.

Я продолжал двигаться к двери, и Сибла быстро повернулся, чтобы последовать за мной.

– Я не позволю тебе уйти – в особенности после тех унижений, которые я претерпел, чтобы добраться до этого отвратительного сгустка нервных окончаний!

– Очень приятно слышать! – возмутился я. – Особенно если учесть, что ты хочешь получить от меня услугу.

Я выскочил в коридор и юркнул в туалет. Сибла, стуча копытами, последовал за мной.

– Одолжение тебе делаем мы! Только вот ты слишком глуп, чтобы это понять!

– Правильнее было бы сказать «недостаточно информирован» – а это уж твоя вина!

Я захлопнул за собой дверь и закрыл ее на задвижку.

– Подожди! Послушай! Если ты сейчас отсюда уйдешь, у тебя могут быть серьезные неприятности!

Я рассмеялся:

– Извини. Уж очень сильно ты ко мне приставал.

Повернувшись к окну, я широко распахнул его.

– Ну и убирайся, темная ты обезьяна! Ты теряешь свой последний шанс стать цивилизованным человеком!

– Это что значит?

Тишина.

Немного погодя:

– Ничего. Извини. Ты должен понимать, что это важно.

– А я понимаю. Сейчас меня интересует почему.

– Я не могу тебе сказать.

– Тогда иди к дьяволу, – пожелал ему я.

– Я знал, что ты того не стоишь, – отозвался Сибла. – Я уже достаточно долго наблюдаю за твоей расой и давно понял, что вы из себя представляете настоящую банду варваров и дегенератов.

Я забрался на подоконник и на мгновение остановился, прикидывая расстояние.

– Умников тоже никто не любит, – сказал я Сибле на прощание и прыгнул.

7.

Денис Вексрот молчал. Иначе я убил бы его на месте. Он стоял, прижав ладони к стене у себя за спиной, а вокруг его правого глаза расползалось пунцовое пятно – через некоторое время глаз распухнет и станет малиновым. Я вырвал телефон из розетки и зашвырнул его в мусорную корзину, и теперь трубка беспомощно выглядывала наружу.

В руке я держал довольно любопытный листок бумаги, который сообщал мне, что «идиссаК мэгниннаК киредерФ» получил «молпиД ароткоД ииголопортнА».

Стараясь взять себя в руки, я засунул бумажку в конверт и приостановил рвущийся из самой глубины моей души поток непристойностей.

– Как? – вопил я. – Как вам удалось это сделать? Это… Это незаконно!

– Это совершенно законно, – тихо ответил Вексрот. – Поверьте, все было сделано после консультации с адвокатом.

– Посмотрим, как будет выглядеть ваш адвокат в суде! – заявил я. – Я не начинал изучения ни одного основного курса, не написал ни одной дипломной работы, я не сдавал никаких устных экзаменов, а также экзаменов по языку, и не получил никаких уведомлений. Ну-ка объясните мне, на каком основании я получил диплом.

– Во-первых, вас приняли в университет, – начал Вексрот. – А это означает, что вы можете получить диплом.

– Могу. Но не обязан. Тут есть разница.

– Верно, но администрация решает кто должен получить диплом, а кто нет.

– Как вы это сделали? Собирали специальное заседание?

– По правде говоря, вы угадали. На том заседании было решено, что зачисление в университет в качестве студента дневного отделения включает в себя обязательность получения степени. Следовательно если все остальные факторы налицо.

– Я не закончил ни одного основного курса, – напомнил я Вексроту.

– Когда речь идет о продвинутой степени, формальные требования становятся не такими жесткими.

– Но я ведь даже не получил звание бакалавра!

Вексрот улыбнулся, подумал немного и стер улыбку с лица.

– Прочтите правила внимательно. Там нигде не говорится, что для получения звания доктора необходимо иметь степень бакалавра. «Соответствующего эквивалента» достаточно, чтобы выявить «достойного кандидата». Это все, конечно, слова, Фред, но администрация интерпретирует их по собственному усмотрению.

– Даже если это и так, в правилах записано, что для получения диплома необходима дипломная работа. Я сам читал.

– Да. Но ведь существует «Священная Земля: изучение ритуальных территорий», книга, которую вы выпустили в университете. Она вполне может быть засчитана за дипломную работу по антропологии.

– Я не представлял ее на факультет для оценки.

– Не представляли, однако редактор поинтересовался мнением доктора Лоренца. Среди прочего тот сказал, что ее вполне можно рассматривать в качестве дипломной работы.

– Когда вас вызовут в суд, мы с вами непременно обсудим этот вопрос, – пообещал я Вексроту. – Продолжайте. Вы меня заинтересовали. Ну-ка расскажите, как я сдал устные экзамены.

– Ну, – промолвил Вексрот, не глядя мне в глаза, – преподаватели, которые вошли в экзаменационную комиссию, единогласно решили, что в вашем случае можно обойтись без устных экзаменов. Вы пробыли в университете так долго, а они все знают вас так хорошо, что это была бы пустая формальность. Кроме того, двое из них учились вместе с вами и чувствовали бы себя несколько неловко.

– Вот уж это точно. Давайте-ка я закончу сам. Главы языковых факультетов решили, что я изучал достаточное количество самых разнообразных курсов, и это дало им возможность подтвердить тот факт, что я умею читать. Верно?

– Ну, в общих чертах.

– Легче было вручить мне диплом доктора, чем бакалавра?

– Легче.

Мне ужасно захотелось снова как следует ему врезать, но это вряд ли что-нибудь изменило бы. И тогда я несколько раз с силой ударил кулаком по своей ладони.

– Почему? Теперь мне известно, как вы это сделали, однако главным является вопрос «почему». – Я начал расхаживать по комнате. – Я платил этому университету деньги за образование в течение тринадцати лет – если все сложить, получится довольно кругленькая сумма – и ни разу не задержал платежей. У меня со всеми хорошие отношения: с преподавателями, администрацией, с другими студентами, ни разу не было никаких серьезных неприятностей, если не считать моей любви к крышам. Иными словами, я не поставил нашему университету ни одного синяка… Ой, извините. Я только хочу сказать, что был достойным покупателем вашего товара. И вдруг… Я на минутку отворачиваюсь, уезжаю ненадолго из города, а вы в этот момент принимаете решение выдать мне диплом!.. Неужели я заслуживаю подобного обращения после стольких лет, проведенных в стенах этого заведения? Я считаю, что с вашей стороны это просто отвратительно, и требую объяснений. Ну, давайте мне объяснения. Немедленно! Вы что, и вправду так сильно меня ненавидите?

– Чувства тут ни при чем, – ответил Вексрот и медленно поднял руку, чтобы пощупать лицо. – Я говорил, что хочу убрать вас отсюда, потому что не одобряю вашего отношения к жизни и мне не нравится ваше поведение. Так оно и есть. Но в данном случае я тут ни при чем. Если по правде, я даже был против. Однако на нас… ну… оказали давление.

– Какого рода давление?

– Не думаю, что мне следует об этом говорить..

Вексрот отвернулся.

– Очень даже следует, – прорычал я. – Правда. Расскажите.

– Ну, университет получает приличные деньги от правительства. Стипендии, исследовательские контракты…

– Знаю. И что?

– Как правило, государственные органы не вмешиваются в наши дела.

– Так и должно быть.

– Тем не менее иногда они используют свой вес. Когда это происходит, мы обычно прислушиваемся к их совету.

– Вы что, хотите сказать, что я получил диплом по просьбе правительства?

– В некотором смысле да.

– Не верю. Они просто не делают подобных вещей.

Вексрот пожал плечами, а потом повернулся и посмотрел на меня.

– Были времена, когда и я так бы сказал, – проговорил он, – теперь я знаю, что это не так.

– А зачем им это надо было?

– Не имею ни малейшего представления. Мне сказали, что просьба правительства имеет под собой секретные основания. Кроме того, мне сообщили, что дело очень срочное, нам несколько раз повторили слово «безопасность». Больше нам ничего не известно.

Я перестал ходить. Засунул руки в карманы. Вытащил их снова. Нашел сигарету и закурил, у нее был какой-то забавный вкус. Впрочем, последнее время такой вкус у всего.

– Человек по имени Надлер, – продолжал Вексрот, – Теодор Надлер. Он работает в государственном департаменте. Именно он связался с нами и предложил… устроить это дело.

– Понятно, – сказал я. – Это ему вы собирались звонить, когда я уничтожил предмет, по которому вы могли это сделать?

– Да.

Вексрот посмотрел на свой стол, подошел к нему, взял трубку и кисет.

– Да, – повторил он, набивая трубку табаком. – Надлер просил меня позвонить, если я вас увижу. Поскольку вы позаботились о том, что я не могу этого сделать прямо сейчас, я бы посоветовал вам связаться с ним, если вы хотите получить подробные разъяснения.

Он засунул трубку в рот, наклонился вперед и написал номер в блокноте. Вырвал листок и отдал его мне.

Я взял листок, посмотрел на перевернутые цифры и засунул бумажку в карман.

Вексрот поднес спичку к своей трубке.

– И вам не известно, чего ему от меня надо? – спросил я.

Вексрот поставил стул на место и уселся.

– Не имею ни малейшего понятия.

– Ладно, после того как я врезал вам, мне немного полегчало. Увидимся в суде.

Я повернулся, чтобы уйти.

– Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь когда-нибудь подавал в суд на университет за то, что ему выдали диплом, – сказал Вексрот. – Любопытный будет процесс. А пока должен заметить: меня радует тот факт, что вашему безделью пришел конец.

– Поберегите свой восторг для другого случая, – сказал я. – Я еще с вами не закончил.

– Вы и Летучий Голландец, – пробормотал он, как раз перед тем как я захлопнул дверь.

Я спустился в аллею, прошел квартал и завернул за угол недалеко от дома Мерими. Несколько минут спустя я уже сидел в такси и направлялся в противоположную от центра города сторону. Вышел возле магазина одежды и купил себе пальто. Было холодно, а я оставил свою куртку у Мерими.

Я решил посетить выставочный зал. У меня было полно свободного времени, и я хотел проверить, следит за мной кто-нибудь или нет.

Я провел около часа в большой комнате, где находилась машина Ренниуса. Интересно, сообщалось ли о моем предыдущем визите в утренних новостях?.. Впрочем, какая разница. Я постарался запомнить, в каком направлении двигаются посетители, где находятся охранники – сегодня их было четверо, а раньше только двое. Прикинул расстояния до входов, короче говоря, мне кажется, я ничего, не упустил. Не знаю, поставили ли они снова решетку с внешней стороны верхних окон, но, по правде говоря, это не имело существенного значения. Я не собирался повторять свой трюк. Теперь мне нужно было придумать что-то новенькое.

Размышляя, я направился на поиски бутерброда с пивом; последнее предназначалось для телепатов, если бы они появились по соседству. Разыскивая пиво, я все время смотрел по сторонам и решил, что в данный момент за мной никто не следит. Нашел подходящий бар, зашел туда, сделал заказ, уселся поудобнее и принялся за еду.

Идея пришла мне в голову одновременно с порывом холодного ветра, который впустил в бар очередной посетитель. Я немедленно отбросил ее и продолжал есть. Однако ничего лучшего мне в голову не приходило.

Поэтому я оживил ту идею, почистил немного и рассмотрел со всех сторон. Нельзя сказать, что это была такая уж находка, хотя не исключено, что что-нибудь и получится. Я еще раз все обдумал, а потом сообразил, что дело может сорваться из-за какого-нибудь побочного эффекта в самом процессе. С трудом справившись с охватившим меня раздражением, я вернулся к началу и стал все обдумывать снова. Моя идея балансировала на грани абсурда, приходилось думать о таких дурацких мелочах…

Я направился на автобусную станцию, купил билет до дома и спрятал его в кармане пальто. Потом приобрел журнал и жевательную резинку, попросил сложить их в сумку, выбросил журнал, резинку засунул в рот, а сумку оставил себе. Потом вошел в банк и разменял все свои деньги на однодолларовые купюры, которые запихнул в сумку – всего их получилось сто пятнадцать штук.

Добравшись до района, в котором располагался выставочный зал, я нашел ресторан, где пальто принимали в гардероб, оставил его там и снова выскользнул на улицу. Кусочком жевательной резинки приклеил номерок от пальто к внутренней стороне скамейки, на которой посидел некоторое время. Затем выкурил последнюю сигарету и направился в выставочный зал, держа в одной руке сумку с деньгами, а в другой одну купюру.

Оказавшись внутри зала, я замедлил шаги, дожидаясь момента, когда толпа достигнет подходящей плотности и распределится так, как мне было необходимо, припоминая, что я чувствовал, когда открывались и закрывались входные двери. Потом выбрал для себя место и стал пробиваться в нужную сторону. К этому времени я уже порвал сумку с одного бока и крепко держал ее в руках.

Прошло примерно минут пять, и я понял, что ситуация как нельзя лучше подходит для моих целей: толпа была достаточно большой, а охранники находились на приличном от меня расстоянии. Я прислушивался к обычным разговорам типа: «А что же она все-таки делает?» и «Никто не знает», иногда доносился голос: «Это что-то вроде преобразователя. Его сейчас изучают». Вдруг я почувствовал сильный сквозняк, а рядом со мной возник громадный детина.

Я пихнул его в бок локтем и немного подтолкнул вперед. Он же, в свою очередь, одарил меня несколькими примерами средне-английского диалекта – принято считать, что эти слова англо-саксонского происхождения – и сильным пинком.

Я несколько преувеличил свою реакцию, отшатнулся, налетел еще на какого-то человека, приняв меры к тому, чтобы сумка взлетела у меня над головой. Она, естественно, разорвалась.

– Мои деньги! – завопил я, бросившись прямо к охранникам. – Мои деньги!

Я проигнорировал шум, крики и волнение, поднявшиеся у меня за спиной. Мне удалось запустить сигнализацию, но в тот момент это не имело никакого значения. Я уже был на платформе и мчался в ту сторону, где резиновая лента входила в центральный прибор. Я очень рассчитывал на то, что она выдержит мой вес.

Услышав вопли: «Спускайтесь оттуда!», я прокричал несколько раз: «Мои деньги!» и бросился животом на ленту, старательно делая вид, что пытаюсь схватить купюру. Меня затянуло в мобилятор.

По мере продвижения через прибор я почувствовал слабое покалывание по всему телу и на короткое время словно ослеп. Правда, это не помешало мне развернуть долларовую купюру, которую я держал в руке. Так что я появился с другой стороны прибора, высоко держа ее над головой, немедленно скатился с ленты и, несмотря на легкое головокружение, соскочил с платформы и метнулся к толпе, изображая при этом, что я пытаюсь догнать разбежавшиеся от меня в разные стороны деньги. Впрочем, никаких денег особенно видно не было.

– Мои деньги… – пробормотал я, перелез через ограждение и опустился на четвереньки.

– Вот, возьмите, – проговорил какой-то честный гражданин и сунул мне в лицо несколько скомканных купюр.

НИДО, еще НИДО, несколько бумажек вернулись ко мне. К счастью, обдумывая предприятие, я заранее подготовил себя к этому эффекту, так что мое измененное зеркально лицо не выказало никакого удивления, когда я поднялся на ноги и начал благодарить добропорядочных посетителей выставочного зала. Единственная купюра, которая казалась мне совершенно нормальной, была та, что составила мне компанию в машине Ренниуса.

– Вы прошли сквозь эту штуку? – спросил меня какой-то мужчина.

– Нет. Я обошел ее сзади.

– А мне показалось, что вы проехали прямо сквозь нее.

– Ничего подобного.

Принимая деньги и делая вид, что пытаюсь отыскать остальные, я внимательно осмотрел зал. Менее честные граждане с моими купюрами в карманах направлялись в сторону выхода, который теперь находился с противоположной стороны по сравнению с тем, где он был раньше. К этому я тоже постарался подготовить себя заранее – во всяком случае интеллектуально. Однако теперь меня посетили сомнения. Было очень трудно сосредоточиться: весь зал развернуло наоборот. Тем, кто хотел уйти, никто не мешал, потому что все охранники были заняты: два застряли в толпе, а двое других собирали купюры. Возможно, мне следовало воспользоваться поднявшейся суматохой и сбежать отсюда?

Сначала я планировал провернуть дело прямо на глазах у охраны и посетителей, решив, что лучше всего будет держаться с властями и любопытными зеваками как можно нахальнее, вопить что есть мочи про свои украденные денежки и продолжать настаивать на том, что на самом деле я обошел вокруг машины, а не влезал в нее. Я знал, что сумею настоять на своем – меня не должны были задержать. В конце концов, я не совершил никаких криминальных действий, а кроме того, теперь никто не мог отнять назад мое превращение.

Впрочем, мне не пришлось особенно буянить. Один из охранников выключил сигнал тревоги, а другой начал кричать, чтобы никто не уносил с собой деньги, найденные в зале. Потом двое снова вернулись к дверям, а тот, что надрывался насчет моих денег, отыскал меня глазами и прокричал:

– С вами все в порядке?

– Да, – ответил я, – со мной все в порядке. Но мои деньги…

– Мы их сейчас соберем! Сейчас соберем!

Он пробрался ко мне через толпу и положил руку мне на плечо. Я поспешно засунул в карман ту купюру, которая казалась нормальной.

– Вы уверены, что с вами все в порядке?

– Конечно. Но у меня не…

– Мы постараемся собрать все ваши деньги, – сказал он. – Вы прошли сквозь центральную часть машины?

– Нет, – заверил я охранника. – Мимо пролетала купюра, и я за ней погнался.

– А мне показалось, что вы прошли через центральный прибор.

– Он обошел вокруг машины, – сообщил тот человек, с которым я несколько секунд назад поделился этими сведениями. Он выручил, да благословит его Бог, в самый нужный момент, словно все это время сидел у меня на колене с моноклем в одном глазу.

– Да, – сказал я.

– А, понятно. Вы не перенесли шока или чего-нибудь подобного?

– Нет, и я сумел поймать свой доллар.

– Хорошо, – охранник вздохнул. – Рад, что нам не придется составлять рапорт об этом инциденте. Что все-таки произошло?

– Меня толкнул какой-то парень, и моя сумка порвалась. Там была утренняя выручка. Мой босс вычтет ее у меня из зарплаты, если…

– Давайте посмотрим, сколько удалось собрать.

Так мы и сделали, и я получил обратно девяносто семь долларов – вполне достаточно, чтобы помянуть добрым словом своих сограждан и сказать «спасибо» судьбе, которая помогла мне провести свой корабль через опасные рифы. Оставив фальшивое имя и фальшивый адрес на случай, если кто-нибудь захочет вернуть мне деньги, я поблагодарил всех несколько раз, извинился за причиненное беспокойство и был таков.

Движение, как я немедленно заметил, шло в противоположных направлениях. Что ж, это я как-нибудь переживу. Рекламные надписи на окнах были написаны задом наперед. Ничего, с этим я тоже справлюсь.

Я направился к скамейке, где был спрятан номерок от моего пальто. Пройдя с десяток шагов, я остановился как вкопанный.

Наверное, я пошел не туда, поскольку был уверен, что иду в нужном направлении.

Мне пришлось постоять некоторое время на месте, пытаясь представить себе весь город в зеркальном отображении. Это оказалось гораздо труднее, чем я думал. Мой бутерброд с мясом и пиво поменялись в животе местами и начали бурно протестовать – мне захотелось ухватиться за что-нибудь и просто постоять, не шевелясь. Я постарался расставить все по местам, точнее, так, как я считал правильным, и повернулся. Да. Стало немного лучше. Хитрость состояла в том, чтобы двигаться от одной приметной точки к другой, делая вид, что бреешься. Представлять себе, что смотришь в зеркало. «Интересно, – подумал я, – дантист, оказавшись на моем месте, лучше бы справился с задачей, или его способности распространяются только на полость рта?» Ладно, не имеет значения. Я сообразил, где находилась скамейка.

Присел на скамейку, запаниковал было, когда не обнаружил номерка на месте, но потом вспомнил, что он должен находиться на противоположной стороне. Да. Все в порядке…

Конечно, я оставил номерок здесь для того, чтобы он не отобразился и у меня не возникло бы трудностей при получении пальто. А пальто я сдал для того, чтобы не отобразился билет в кармане.

Я мысленно наметил маршрут и направился к ресторану. К тому, что он находится на противоположной стороне улицы, я сумел подготовиться, но у дверей завозился в поисках ручки, которая, естественно, оказалась не с той стороны.

Девушка быстро принесла пальто, однако когда я собрался уходить, она заявила:

– Сегодня, кажется, не первое апреля.

– Что?

Она помахала у меня перед носом купюрой. Так как у меня не было мелочи, я решил оставить ей доллар на чай. И сообразил, что отдал ей тот единственный доллар, который мне казался нормальным – тот самый, что прошел вместе со мной через мобилятор.

– Ой, – воскликнул я, улыбнувшись, – этот я приберегал для вечеринки. Вот, давайте поменяемся.

Я отдал ей купюру, на которой было написано «НИДО», и она решила, что ей тоже стоит улыбнуться.

– Он был так похож на настоящий. Я даже не сразу поняла, в чем тут дело.

– Да, отличная шутка.

Я остановился, чтобы купить пачку сигарет, а потом отправился на поиски автобусной остановки. Учитывая, что до отхода автобуса оставалось еще довольно много времени, я решил, что надо принять лекарство против телепатов, – зайдя в скромный бар, заказал себе кружку пива.

Вкус у него был какой-то странный. Не то чтобы плохой. Просто совсем другой. Я прочитал название марки справа налево и на всякий случай уточнил, что именно я пью у бармена. Он подтвердил правильность моего обратного чтения. Тогда я пожал плечами и принялся пить. Постепенно мне начал нравиться этот новый вкус.

Когда немного позже я закурил сигарету, у нее тоже оказался незнакомый мне вкус. Сначала я отнес это к непривычному привкусу пива. Затем у меня появилась смутная догадка, и я, подозвав бармена, попросил налить мне виски.

У него оказался богатый, дымный вкус, не имеющий ничего общего с тем, что мне доводилось пробовать ранее из бутылок с такими же этикетками. Или с любыми другими, если быть до конца честным.

Потом у меня в голове вдруг возникли воспоминания о двухлетнем курсе органической химии. Все аминокислоты, за исключением глицина, были левосторонними, в соответствии с направлением спиралей протеинов. То же самое и с нуклеидами – в соответствии с направлением витков спирали нуклеиновой кислоты. Но так было до моего превращения. Я принялся отчаянно размышлять о пространственных изомерах и питании. Кажется, организм иногда воспринимает некоторые вещества только левосторонними и отвергает те же вещества с противоположным направлением спирали. Однако в других случаях организм воспринимает и то, и другое, хотя в одном случае пищеварение может занять больше времени, чем в другом. Я постарался вспомнить что-нибудь определенное. Мое пиво и виски содержали этиловый спирт… Ладно. Молекула симметрична, два атома водорода отходят от центрального атома углерода. Значит, отображенный или не отображенный, я все равно смогу напиться. Тогда почему так изменился вкус? Ответ: сложные несимметричные эфиры, которые по-разному воздействуют на вкусовые рецепторы. Мое обоняние, наверное, тоже играло в обратные игры с сигаретным дымом. Я решил, что, вернувшись домой, должен буду как можно быстрее разобраться во многих вещах. Поскольку я не знал, как долго мне суждено оставаться Spiegelmensch[17], следовало позаботиться о том, чтобы не помереть с голоду, если такая опасность существовала.

Я допил свое пиво. Во время длинной автобусной поездки у меня будет возможность более подробно поразмыслить над этим явлением. Пока же я посчитал, что разумно побродить немного по городу и проверить, не следят ли за мной какие-нибудь подозрительные личности.

Я вышел из бара и болтался по улицам минут пятнадцать или двадцать, но так и не сумел заметить никого, кто проявлял бы повышенный интерес к моей персоне. Тогда я направился на остановку, чтобы успеть на стереоизомерный автобус.

Когда мы медленно и сонно проезжали через пригородную зону, я позволил всем возникшим у меня неприятностям пройти торжественным маршем по улицам моего сознания, пытаясь вызволить мечущиеся в отчаянном танце мысли из-за прутьев бесконечных решеток и не слыша ничего, кроме громоподобного грохота клоунских барабанов у себя в висках. Я выполнил порученное мне дело. Порученное кем? Ну, он сказал, что является записью, однако, кроме того, он еще снабдил меня в самый нужный момент Статьей 7224, Раздел С – а всякий, кто приходит ко мне на помощь, автоматически оказывается на стороне ангелов, до тех пор, пока ситуация не изменится.

Может, стоит напиться еще раз для получения дополнительных инструкций? Или он собирается войти со мной в контакт каким-нибудь иным способом? Такой способ обязательно должен существовать. Еще он сказал, что моя помощь в этой истории обязательно приведет к тому, что все исправится. Ладно, принимаю. Поверив ему, я согласился на зеркальное отображение. Все остальные хотели получить от меня то, чем я не располагал, и не предлагали ничего взамен.

Может быть, если я засну, он обратится ко мне с новым сообщением? Или у меня в крови содержится недостаточно алкоголя? Да и какая тут вообще связь с алкоголем? Если верить тому, что говорил Сибла, алкоголь действует скорее как демпфер, а не усилитель телепатической связи. Почему же тогда мой собеседник выходил на связь в те моменты, когда интоксикация моего организма алкоголем была наиболее высокой? Тут мне пришло в голову, что, если бы не очевидное влияние на все дальнейшие события Статьи 7224, Раздел С, я бы никогда не узнал наверняка, что наша связь с ним не обычные пьяные галлюцинации; возможно, я вообще посчитал бы все эти штучки изощренным стремлением к самоубийству. Нет, тут должно крыться какое-то другое объяснение. Даже Чарв и Рагма заподозрили, что у меня есть сообщник, обладающий телепатическими способностями.

Меня преследовало некое нетерпение, мне казалось, что нужно действовать как можно быстрее, пока инопланетяне не поняли, что происходит – в чем бы это ни заключалось. Я был уверен, что они не одобрят мои действия и, скорее всего, попытаются помешать.

Сколько же их всего – тех, кто преследует меня или просто за мной наблюдает? Где Зимейстер и Баклер? Что собираются делать Чарв и Рагма? Кто тот человек в темном пальто, которого заметил Мерими? Что хотел от меня представитель госдепа?

Так как ответов на все эти вопросы у меня не было, я посвятил свое время планированию дальнейших действий в расчете на то, что события будут развиваться наихудшим для меня образом. По очевидным причинам домой возвращаться не следует. К Халу идти тоже слишком рискованно, учитывая все, что он мне рассказывал. А вот Ральф Уарп вполне может приютить меня на время, сохранив это в секрете от всех. В конце концов, я владел половиной антикварного магазина «Вуф и Уарп» и не раз ночевал там в задней комнате. Да, именно туда я и отправлюсь.

Похожие на «Стейнвей», призрачные воспоминания рухнули с огромной высоты и погребли меня под своими обломками. Надеясь вспомнить еще что-нибудь, я даже не сопротивлялся. Однако когда я задремал на своем сиденье, награды в виде нового сообщения не последовало. Более того, мне привиделся кошмар.

Мне снилось, что я снова лежу под ослепительным солнцем, а мое вспотевшее обожженное тело мучительно болит, постепенно превращаясь в изюмину. Страдания достигли пика, а потом медленно отдалились и исчезли. Теперь я сидел на айсберге, зубы выбивали дробь, конечности онемели. Потом и это тоже прошло, и мое тело от макушки до самых пяток начало конвульсивно дергаться. И тут я испугался. Затем разозлился. Почувствовал восторг. Раздражение. Отчаяние. Шлепая босыми ногами, мою душу посетили все виды ощущений, одетых в причудливые одежды, сути которых я не смог понять. Это был не сон…

– Мистер, с вами все в порядке?

Мне на плечо легла чья-то рука – она протянулась ко мне из реальности или из сна?

– С вами все в порядке?

Я вздрогнул. Провел рукой по лбу. Он был мокрым.

– Да, – ответил я. – Спасибо.

Посмотрел. Пожилой мужчина. Аккуратно одет. Наверное, едет навестить внуков.

– Я сидел от вас через проход, – объяснил он. – Мне показалось, что у вас был какой-то приступ.

Я протер глаза, пригладил волосы, дотронулся до подбородка и обнаружил, что он мокрый от слюны.

– Дурной сон, – сказал я. – Теперь все в порядке. Спасибо, что разбудили.

Мужчина смущенно улыбнулся, кивнул и вернулся на свое место.

Проклятье! Похоже, это какой-то побочный эффект преобразования.

Я закурил сигарету, у которой был странный вкус, и взглянул на часы. Посмотрев на зеркально отображенный циферблат и сообразив, какое время показывают стрелки, я вспомнил, что мои часы редко идут правильно – так что, по всей вероятности, я проспал примерно полчаса.

Я стал смотреть в окно, наблюдая за пролетающими мимо милями, и вдруг понял, что мне страшно. А что, если все это чья-то отвратительная шутка, результат ошибки? После того, что произошло в автобусе, все мое существо наполнилось страхом из-за того, что, возможно, внутри у меня произошли такие изменения, сути которых я не в состоянии понять. Машина Ренниуса могла нанести мне незаметный, непоправимый вред. Впрочем, думать сейчас об этом, пожалуй, поздновато.

Я с усилием прогнал сомнения в своем новом приятеле, который называл себя записью. Машина Ренниуса, несомненно, сможет все исправить, если возникнет необходимость. Нужно только найти кого-нибудь, кто знает, как она работает.

Я сидел довольно долго, надеясь получить ответы на все мучившие меня вопросы. Однако, так ничего и не дождавшись, задремал. На этот раз я провалился в нечто большое, темное и мирное, как и полагается, без всяких там глупостей и angst[18]; проспал до ночи и до самой своей остановки.

Почувствовав себя на удивление отдохнувшим, я ступил на знакомый тротуар и, перечертив карту окружающего меня мира, прошел мимо стоянки машин, по аллее, вдоль четырех кварталов закрытых магазинов. Убедившись в том, что за мной не следят, я вошел в открытое кафе и съел ужин, у которого был непривычный вкус. Это место напомнило давно не мытую, жирную ложку, а вот еда была просто восхитительной. Я проглотил два фирменных гамбургера и огромную порцию картошки фри – не задумываясь, сумеет ли мой организм усвоить эти продукты. Вялый листик салата и несколько долек перезрелого помидора завершили трапезу. Вкуснее я ничего в жизни не ел. Если не считать молочного коктейля, который пришлось оставить – пить его было совершенно невозможно.

Я вышел из кафе и решил прогуляться. Идти было довольно далеко, но я не особенно спешил, успел отдохнуть, а моя задняя часть уже вполне насладилась средствами общественного транспорта. Почти целый час я добирался до магазина «Вуф и Уарп», слава Богу, ночь прекрасно подходила для прогулок.

Магазин был, естественно, закрыт, однако наверху, в квартире Ральфа, горел свет. Я обошел здание сзади, влез наверх по водосточной трубе и заглянул в окно. Ральф сидел с книгой в руках, и до меня донеслись тихие звуки струнного квартета. Хорошо. То, что он один, я хочу сказать. Терпеть не могу мешать людям.

Я постучал в стекло.

Ральф поднял голову, посмотрел на меня, встал и подошел к окну.

Рама скользнула вверх.

– Привет, Фред. Заходи.

– Спасибо, Ральф. Как дела?

– Прекрасно. И в магазине все хорошо.

– Отлично.

Я забрался внутрь, закрыл окно, взял из его рук стакан с напитком, вкус которого узнать не удалось, хотя он походил на фруктовый сок – целый графин этого напитка стоял на столе. Мы сели и, должен признаться, здесь у меня не возникло никаких странных ощущений. Ральф так часто делает перестановки в своей квартире, что я никогда не могу запомнить, где у него что стоит. Мой компаньон – высокий, сухощавый человек с массой темных волос и плохой осанкой – прекрасно разбирается во всякого рода красивых вещах. Он даже преподает плетение корзин в университете.

– Ну, как тебе Австралия?

– Если не считать нескольких неприятных моментов, она могла бы мне понравиться.

– Каких неприятных моментов?

– Потом, все потом, – ответил я. – Может быть, в другой раз. Послушай, я не доставлю тебе слишком много хлопот, если попрошу устроить меня на ночь в задней комнате?

– Если только ты не поссорился с Вуфом.

– Мы договорились, – сказал я. – Он спит, засунув нос под хвост, а я получаю одеяло.

– Когда ты ночевал здесь в прошлый раз, все получилось как раз наоборот.

– Именно поэтому мы и заключили договор.

– Ладно, посмотрим… Ты только что вернулся в город?

– Ну… да и нет.

Ральф обхватил руками колено и улыбнулся.

– Меня восхищает непосредственность твоего отношения к жизни. Ты никогда не юлишь и не врешь.

– Меня часто неправильно понимают, – посетовал я. – Этот груз приходится нести честному человеку в мире мошенников. Да, я только что вернулся в город, но не из Австралии. Из Австралии я вернулся несколько дней назад, потом уехал, а теперь снова оказался здесь. Нет, я не вернулся только что из Австралии. Ты понял?

Ральф покачал головой:

– У тебя такой простой, почти классический стиль жизни… Ну, что стряслось на сей раз? Оскорбленный муж? Безумный террорист? Кредиторы?

– Ничего подобного, – ответил я.

– Хуже? Или лучше?

– Сложнее. А что слышал ты?

– Ничего. Мне звонил твой куратор.

– Когда?

– Около недели назад. И сегодня утром.

– Чего он хотел?

– Хотел узнать, где ты находишься и нет ли у меня каких-нибудь известий. Я дважды ответил отрицательно. Он сказал, что ко мне зайдет один человек, чтобы задать несколько вопросов. И что администрация университета была бы мне очень признательна за сотрудничество. С этого все началось. Тот человек и вправду объявился некоторое время спустя, задал мне те же вопросы и получил те же ответы.

– Его звали Надлер?

– Да. Из ФБР. Государственный департамент. По крайней мере, так было написано в его удостоверении личности. Он оставил мне номер телефона и велел позвонить, если ты объявишься.

– Не звони.

Ральф поморщился.

– Тебе не следовало это говорить.

– Извини.

Я немного послушал музыку.

– С тех пор он больше не появлялся, – добавил Ральф.

– А что хотел Вексрот сегодня утром?

– Его интересовали те же вопросы, а еще у него было сообщение.

– Для меня?

Он кивнул. Сделал глоток из своего бокала.

– В чем оно заключалось? – не утерпел я.

– Если ты свяжешься со мной, я должен сказать тебе, что ты закончил университет. Диплом можешь забрать у него в кабинете.

– Что?

Я вскочил на ноги, часть жидкости из бокала выплеснулось мне на рукав.

– Именно так он и сказал: «закончил».

– Они не вправе так со мной поступить!

Ральф приподнял плечи, а потом медленно опустил их.

– Может быть, он шутил? Он не показался тебе пьяным? Объяснил, как и почему?

– «Нет» на все вопросы, – ответил Ральф. – Он казался трезвым и серьезным. И даже повторил свое сообщение.

– Проклятье! – Я начал вышагивать по комнате. – Что они о себе думают? Нельзя же вот так просто взять и навязать человеку степень!

– Некоторые люди стремятся к этим степеням.

– У них нет замороженных дядюшек. Проклятье! Что же все-таки произошло? Не понимаю, как они умудрились это сделать. Я не дал им ни единого шанса. Как, черт возьми, они сумели это сделать?

– Я не знаю. Тебе придется спросить у него.

– И спрошу! Можешь не сомневаться, спрошу! Утром я первым делом навещу его и так ему врежу!

– Ты думаешь, это что-нибудь решит?

– Нет, но месть хорошо согласуется с моим классическим образом жизни.

Я уселся на стул и осушил свой бокал. А музыка все продолжалась и продолжалась.

Позднее, напомнив ирландскому сеттеру с озорными глазами, работающему ночным сторожем на первом этаже, о нашем договоре по поводу хвостов и одеял, я устроился в кровати в задней комнате. Там мне приснился удивительно сложный, полный символов сон.

Много лет назад я читал забавную маленькую книжечку «Сферляндия», написанную математиком по фамилии Бургер. Книжка была продолжением старого классического романа Эббота, который назывался «Флатляндия». В произведении Бургера рассказывалось о том, как в двумерный мир обитателей Флатляндии явились существа из космического пространства и начали производить с местными жителями отображения. Породистые собаки и дворняжки оказались зеркальными отображениями друг друга, они были симметричными, но не конгруэнтными. Породистые собачки были куда более редкими, и маленькой девочке ужасно хотелось иметь такую. Ее отец договорился, что она получит щенка от дворняжки и породистой собаки, он надеялся, что щенок понравится девочке. Однако, хотя щенков родилось много, все они оказались натуральными дворняжками. Позднее к ним на помощь поспешил пришелец из космоса и превратил всех дворняжек в породистых собак, перевернув их в третьем измерении.

На меня, однако, не произвела особого впечатления геометрическая мораль этой истории, хотя она и была придумана довольно мастерски. Я все время пытался понять, как могли вступить в совокупление две симметричные, но не конгруэнтные собаки в двумерной плоскости. Единственная процедура, которую я сумел придумать, представляла из себя нечто вроде canis observa[19] – и вся эта картинка вращалась в моем двумерном воображении. Позднее я использовал этот образ в качестве мандалы[20] во время медитации, когда начал заниматься йогой. Теперь он вернулся ко мне в залах сна, и я был окружен со всех сторон парами ужасно серьезных собак, возбужденно свивающихся друг с другом. Они вращались совершенно бесшумно, покусывая время от времени шею партнера. Потом подул ледяной ветер и собаки исчезли, а я остался один, замерзший и испуганный.

Проснувшись, я обнаружил, что Вуф спер одеяла и спит на них в углу возле печи для обжига глиняной посуды. Оскалившись, я направился к нему и отнял одеяла. Этот сукин сын попытался сделать вид, что произошло недоразумение, но я знал, что он просто прикидывается. Когда я посмотрел на Вуфа через несколько минут, то увидел лишь его грустный хвост среди пыльных глиняных горшков.

8.

Они поджидали меня, чтобы что-то сказать или что-то сделать. Но ни сказать, ни сделать ничего не могли. Мы умрем и все тут.

Я выглянул в окно на пляж туда, где море выбрасывало на берег груды мусора, а потом затаскивало его обратно. Мне это напомнило о последних сутках, проведенных в Австралии. Только тогда появился Рагма и указал мне путь к спасению. В честных лабиринтах всегда есть выход. Но я не видел дверей в песке и, сколько ни старался, никак не мог убедить себя в том, что нахожусь в честном лабиринте.

– Ну, Фред? У тебя есть что-нибудь для нас? Или нам продолжать? Теперь все зависит от тебя.

Я бросил взгляд на Мэри, привязанную к стулу. Я старался не смотреть на ее испуганное лицо и глаза, но у меня ничего не вышло. Я вдруг понял, что больше не слышу тяжелого дыхания Хала, словно он приготовился к прыжку. Однако Джеми Баклер тоже это заметил и слегка повел дулом пистолета. Хал не стал прыгать.

– Мистер Зимейстер, – сказал я, – если бы у меня был камень, я бы повязал его красивой ленточкой с бантиком и вручил вам. Если бы я знал, где он находится, я бы нашел его для вас или рассказал, как его найти. Я не хочу смотреть, как будут умирать Мэри и Хал. И не хочу умирать сам. Попросите меня о чем-нибудь другом, и вы это получите.

– А мне не надо ничего другого, – сказал Зимейстер и взялся за плоскогубцы.

Если мы будем смиренно дожидаться своей очереди, то умрем – после пыток. Даже если бы нам был известен ответ на вопрос, который их так интересует, нас бы все равно убили. В любом случае…

Значит, мы не будем просто стоять и смотреть, а попытаемся напасть на этих подонков – и тогда Мэри, Хал и я окажемся среди проигравших.

«Где бы вы ни были, кем бы вы ни были, – с отчаянием подумал я, – если вы можете сделать что-нибудь, сделайте это сейчас!».

Зимейстер взял Мэри за запястье и с силой приподнял ее руку. Когда он потянулся к ее пальцу плоскогубцами, Рождественский Призрак или кто-то из его приятелей появился в комнате у него за спиной.

Выскочив из Джефферсон-холла и бормоча проклятья сквозь сжатые зубы, я решил, что следующим типом, которому я врежу в глаз, будет Теодор Надлер из государственного департамента. Однако, обходя вокруг фонтана и направляясь в сторону студенческого Союза, я вспомнил про свое обещание позвонить Халу. И решил сначала поговорить с ним, прежде чем воспользоваться телефоном, который мне дал Вексрот.

Только сперва я выпил чашку кофе с пончиками. Именно сейчас, после тринадцати лет, проведенных здесь, я понял, что для того чтобы сделать пищу, которого они подают в Союзе, удобоваримой, потребовалось реверсировать в ней каждую молекулу – или во мне. За столиком в углу я заметил Джинни, и все мои благие намерения тут же улетучились. Я остановился и начал поворачиваться в ее сторону. Тут кто-то сдвинулся в сторону, и я увидел, что она сидит с парнем, которого я знаю. Я решил поговорить с ней в другой раз и вышел в вестибюль. Однако все телефоны оказались занятыми, поэтому я начал расхаживать взад-вперед, с чашкой кофе в руке. Шаг, еще шаг. Глоток, еще глоток.

У себя за спиной я услышал чей-то голос:

– Привет, Кассиди! Иди сюда, вот парень, о котором я тебе рассказывал!

Повернувшись, я увидел Рика Лидди, который имел ответы на все вопросы, кроме одного: что делать с дипломом, который он должен был получить в июне. С ним рядом была его более высокая копия, одетая в фирменную футболку Йельского университета.

– Фред, это мой брат Пол. Приехал навестить меня, – сказал он.

– Привет, Пол.

Я поставил чашку кофе на выступ в стене и начал протягивать ему левую руку. Вовремя опомнившись, я поменял ее на правую, чувствуя себя при этом полным идиотом.

– Он у нас вроде Вечного Жида, – продолжал рекламировать меня Рик, – или Дикого Охотника. Человек, который никогда не закончит университет. Персонаж бесчисленных баллад и куплетов: Фред Кассиди – Вечный Студент.

– Ты забыл упомянуть Летучего Голландца, – сказал я. – Увы, перед тобой – доктор Кассиди, черт побери!

Рик начал смеяться.

– Это правда, что вы любите лазать по ночам? – спросил Пол.

– Иногда, – ответил я, чувствуя, что между нами уже почти разверзлась громадная пропасть. Проклятая овечья шкура начинает взимать свою дань. – Да, это правда.

– Вот здорово! – воскликнул Пол. – В самом деле здорово. Я всегда хотел познакомиться с настоящим Фредом Кассиди – лазателем.

– Боюсь, что ваша мечта сбылась, – проворчал я.

Тут кто-то повесил трубку, и я бросился к телефону.

– Прошу меня извинить.

– Конечно. До встречи, Фред. О, пардон… док.

– Было приятно познакомиться.

Набирая номер телефона Хала в обратном порядке, я чувствовал, как меня охватывает странная депрессия. Короткие гудки. Тогда я позвонил Надлеру. Девушка на другом конце провода попросила меня оставить номер, по которому со мной можно связаться, и предложила передать Надлеру мое сообщение. Я отказал ей по обоим пунктам. Потом снова набрал номер Хала. На этот раз я дозвонился, причем, как мне показалось, мой приятель схватил трубку еще до того, как отзвенел первый сигнал.

– Да? Алло?

– Ты что, бежал издалека? – поинтересовался я. – Отчего же ты запыхался?

– Фред! Черт возьми, наконец-то!

– Извини, что не позвонил раньше. Тут столько всего произошло…

– Я должен с тобой увидеться!

– Именно это я и собирался сделать.

– Где ты сейчас находишься?

– В студенческом Союзе.

– Там и оставайся. Нет! Подожди минутку.

Я ждал десять или пятнадцать секунд.

– Я пытаюсь придумать место, о котором ты помнишь, – сказал Хал. А потом добавил: – Послушай, если поймешь, о чем я говорю, не называй это место вслух. Около двух месяцев назад ты поспорил со студентом-медиком по имени Кен. Такой худой парень, всегда ужасно серьезный. Помнишь, где это было?

– Нет, не помню, – ответил я.

– Уж не знаю точно, о чем вы спорили, но закончился ваш разговор так: ты заявил, что доктор Ричард Джордан Гэтлинг сделал больше для развития современной хирургии, чем Халстед. Он спросил у тебя, какую новую технику разработал доктор Гэтлинг, а ты ответил ему, что Гэтлинг изобрел пулемет. Он сказал, что это не смешно, и ушел. А ты обозвал его ослом, который верит, что получит Святой Грааль, когда закончит университет, а не диплом, дающий ему возможность помогать людям… Вспомнил, где все это происходило?

– Теперь да.

– Хорошо. Пожалуйста, отправляйся туда и подожди.

– Ладно. Все понял.

Хал повесил трубку, и я последовал его примеру. Странно. Разговор начал меня беспокоить. Хал сделал очевидную попытку скрыть место нашей встречи. Почему? От кого? И сколько их?

Я быстро ушел с территории Союза, потому что упомянул о нем в нашем разговоре. Через три квартала на север от студенческого городка я свернул в боковую улицу и прошел еще два квартала. Там был маленький книжный магазин, в который я любил заглядывать примерно раз в неделю, чтобы посмотреть на новые поступления. Мы часто ходили туда вместе с Халом.

Я провел в задней части магазина примерно полчаса, разглядывая перевернутые заголовки. Время от времени пытался прочитать страничку или две – просто для того, чтобы попрактиковаться в чтении новым для меня способом: а вдруг придется оставаться «перевернутым» еще достаточно долго. Первым предложением была одна из «йенсеП ытчеМ анэмирреБ аножД», в которой я нашел странный личный намек:

зарбо йыньлакрез йовс юяногод Я уродирок оп ясйишвачмУ лоп тюалитсу икчосук иоМ

Я раздумывал, купить ли эту книгу, как вдруг почувствовал, что кто-то положил мне на плечо руку.

– Фред, пошли.

– Привет, Хал. Я как раз размышлял…

– Поторопись, – сказал он. – Пожалуйста. Я припарковал машину во втором ряду.

– Ладно.

Поставив книгу на место, я последовал за Халом. Увидел его машину, подошел к ней и забрался внутрь. Хал уселся на место водителя, и мы поехали. Он просто вел машину и ничего не говорил, а так как мне было очевидно, что он чем-то обеспокоен, я решил подождать до тех пор, пока мой приятель сам будет готов рассказать, что с ним произошло.

Я закурил и посмотрел в окно.

Прошло несколько минут, прежде чем мы выехали из узкой, забитой транспортом улочки туда, где движение было более спокойным. Только после этого Хал прервал молчание.

– В той записке, которую ты мне оставил, говорилось, что у тебя возникла одна странная идея и ты хочешь ее проверить. Насколько я понимаю, это связано с камнем?

– И с теми безобразиями, что творятся вокруг нас, – ответил я. – Не сомневаюсь, что камень каким-то образом в этом тоже участвует. Я лишь не совсем понимаю как.

– Может быть, тогда тебе стоит рассказать все с самого начала?

– А как насчет твоего срочного дела?

– Сначала я хочу услышать о твоих приключениях. Хорошо?

– Договорились. Только скажи мне, куда мы едем.

– Сейчас мы просто покатаемся. Пожалуйста, начни с того момента, как ты ушел от меня – и до сегодняшнего дня.

Так я и сделал. Я говорил и говорил, здания пробегали мимо нас одно за другим, потом на обочине появилась трава, она становилась все выше, вслед за ней возник кустарник, редкие деревья, коровы, булыжники и даже зайцы. Хал слушал, кивал, иногда задавал вопросы. И продолжал вести машину.

– Значит, в данный момент для тебя все выглядит так, как если бы я вел машину не с той стороны? – спросил он.

– Да.

– Потрясающе.

Тут я заметил, что мы приближаемся к океану, мимо многочисленных летних коттеджей, обычно пустующих в это время года. Меня так заворожил собственный рассказ, что только сейчас я заметил, что мы едем уже больше часа.

– Так ты теперь новоиспеченный доктор?

– Да, похоже на то.

– Очень странно.

– Хал, ты тянешь время. В чем дело? Что ты от меня скрываешь?

– Посмотри на заднем сиденье, – ответил он.

– Ладно. Там как всегда полно всякого барахла. Тебе следует наводить время от времени порядок…

– В углу валяется куртка. Загляни внутрь.

Я взял куртку, положил ее себе на колени и развернул.

– Камень! Значит, все это время он был у тебя!

– Нет, – сказал Хал.

– Тогда где ты его нашел? Где он был?

Хал свернул на проселочную дорогу. Мимо пролетела пара чаек.

– Посмотри, – предложил он мне. – Посмотри на него внимательно. Это ведь он, не так ли?

– Конечно, похож. Но я ведь его никогда не разглядывал.

– Он, он, – сказал Хал. – Можешь поверить, что я нашел его на самом дне багажника, который разобрал только сейчас? Придерживайся этой версии.

– Что это значит: «Придерживайся этой версии»?

– Я забрался в лабораторию Байлера сегодня ночью и взял камень с полки. Там их было несколько. Этот ничуть не хуже того, который Байлер нам дал. Ты ведь не можешь заметить разницы?

– Не могу, но я же не эксперт. Что происходит?

– Мэри похитили, – ответил Хал.

Я посмотрел на Хала. Его лицо ничего не выражало – я знал, что именно таким оно и должно было быть, если то, что он сказал, правда.

– Когда? Как?

– Мы с ней поссорились, и она отправилась к матери – как раз той ночью, когда ты ко мне заходил…

– Да, помню.

– Я собирался позвонить ей на следующий день и извиниться. Но чем больше я об этом думал, тем больше мне начинало казаться, что было бы намного лучше, если бы первой позвонила она. Я решил, что тогда я одержу над ней маленькую моральную победу. Поэтому стал ждать. Несколько раз я уже совсем было собрался набрать номер телефона ее матери, но в конце концов уговаривал себя подождать еще немного – надеясь, что позвонит она. Однако она так и не позвонила, и было уже довольно поздно. Слишком поздно на самом деле. Поэтому я решил подождать до утра. Так я и сделал. А утром позвонил ее матери. Выяснилось, что Мэри там нет, более того, ее там вообще не было. Она даже не разговаривала со своей матерью. Тогда я пришел к выводу, что Мэри решила проявить рассудительность. Наверное, ей не хотелось ничего рассказывать матери, она передумала туда ехать и переночевала у одной из своих подружек. Я начал их обзванивать. Ничего.

– Потом, между этими звонками, – продолжал Хал, – кто-то позвонил мне. Некий мужчина спросил, знаю ли я, где находится моя жена. В первый момент я подумал, что произошел какой-нибудь несчастный случай, но он заявил, что с ней все в порядке, более того, что я смогу поговорить с ней через минуту. Ее задержали – на целый день, чтобы я начал волноваться. А теперь они скажут мне, что я должен сделать, если хочу увидеть свою жену целой и невредимой.

– Отдать им камень, естественно.

– Да. Он не поверил, когда я заявил, что у меня камня нет. Он заявил, что они дают мне один день, за который я должен найти камень, а потом они свяжутся со мной еще раз и объяснят, что я должен буду сделать с камнем. После этого мне дали поговорить с Мэри. Она сказала, что с ней все в порядке, но голос у нее был испуганным. Я обещал, что постараюсь найти камень. И стал искать. Я перевернул все у нас в доме. Потом отправился в твою квартиру. У меня еще оставался ключ.

– Там больше никто не провозглашал тостов за королеву?

– Нет, твои гости не оставили после себя никаких следов. Я самым тщательным образом обыскал квартиру. В конце концов я был вынужден сдаться. Камень просто исчез.

Хал замолчал. Мы продолжали ехать по узкой, извилистой дороге, иногда между деревьями мелькало далекое море.

– Ну? – спросил я. – Что было дальше?

– Он позвонил мне на следующий день и спросил, нашел ли я камень. Я ответил, что нет. Тогда он заявил, что они убьют Мэри. Я попытался договориться с ним, обещал сделать все…

– Подожди. Ты что, не звонил в полицию?

Хал покачал головой:

– Этот тип предупредил меня, чтобы я этого не делал – еще когда мы разговаривали в первый раз. Если я свяжусь с полицией, заявил он, то больше никогда не увижу Мэри. Сначала я думал о том, чтобы связаться с полицейскими, но потом испугался. Если бы я позвонил в полицию, а этот тип об этом узнал бы… Я просто не мог рисковать. А что бы сделал ты на моем месте?

– Не знаю, – ответил я. – Продолжай.

– Он спросил у меня, знаю ли я, где сейчас находишься ты, и предположил, что ты, вероятно, смог бы помочь мне найти камень…

– Ха!.. Извини. Давай дальше.

– И опять мне пришлось повторять, что я ничего не знаю, но я сказал, что ты должен мне скоро позвонить. Тогда он заявил, что они дают мне еще один день на поиски камня или хотя бы тебя. А потом повесил трубку. Позднее мне пришла мысль о камнях в лаборатории Пола; может быть, они все еще там? И если я смогу добыть один из них, почему бы не попытаться выдать его за настоящий? Камни были хорошими копиями. Человек, который их сделал, однажды сам их перепутал. Ближе к вечеру я сумел вскрыть замок и забрался в лабораторию. Мной овладело такое отчаяние, что я был готов на все. На полке оставалось еще четыре штуки, и я взял тот, что ты сейчас держишь в руках. Привез его домой и стал ждать. Тот тип снова позвонил мне сегодня утром – как раз перед тобой, – и я поведал ему историю о том, что нашел камень на самом дне багажника своей машины. Мне показалось, что он остался доволен. Он даже разрешил мне еще раз поговорить с Мэри, а затем дал точные указания, куда отвезти камень, обещал, что мы встретимся и произведем обмен – им камень, а мне Мэри.

– Именно туда мы сейчас и направляемся?

– Да. Я не стал бы зря тебя в это втягивать, но у меня сложилось впечатление, что они считают тебя специалистом по камням – поэтому, когда ты позвонил, мне пришло в голову, что ты сможешь подтвердить мой рассказ и они не станут сомневаться в том, что я привез им именно оригинал. Я не хотел вовлекать тебя, поверь; просто это вопрос жизни и смерти.

– Угу. Убьют нас всех.

– А зачем? Они получат то, что им нужно. К чему причинять нам вред?

– Мы свидетели.

– Чего? Да кто нам поверит? Нигде нет никаких записей, никаких доказательств того, что Мэри была задержана, вообще ничего. Зачем портить себе жизнь и нарушать status quo, убивая людей и вовлекая в дело полицейских?

– От этой истории дурно пахнет. У нас нет достаточной информации, чтобы делать выводы о том, что ими движет.

– А что мне еще оставалось делать? Позвонить в полицию и рискнуть жизнью Мэри?

– Я уже говорил. Не знаю. Но ты мог бы воздержаться от того, чтобы вовлекать в эту историю меня.

– Извини, я принимал решение на ходу и мог допустить ошибку. Но я же предупредил тебя об этом заранее. Я знаю, что должен был объясниться; именно это я сейчас и делаю. Мы еще не приехали на место. Я хотел предложить тебе выбор, когда закончу рассказывать. Теперь, когда ты все знаешь, выбор за тобой. Только учти, мне нужно торопиться.

Он посмотрел на часы.

– Когда мы должны с ними встретиться? – спросил я.

– Примерно через полчаса.

– Где?

– В восьми милях отсюда, так мне кажется. Я еду, руководствуясь приметами, которые они мне дали. Потом мы должны будем припарковаться и ждать.

– Понятно. Ты конечно не узнал голос или что-нибудь в таком роде?

– Нет.

Я посмотрел на фальшивый камень, наполовину матовый или наполовину прозрачный, в зависимости от того, как на него посмотреть, очень гладкий, с тонкими молочными и красными прожилками внутри. Он чем-то напоминал ископаемую губку или кусок коралла, отполированный, как стекло, и сверкающий в узлах и гранях. Внутри были разбросаны крошечные черные и желтые точки. В длину камень составлял около семи дюймов, а в ширину дюйма три. И он оказался тяжелее, чем я думал.

– Красивая штука, – заметил я. – Ни за что не смог бы отличить один от другого. Да, я с тобой.

– Спасибо.

Мы проехали еще примерно восемь миль. Я смотрел по сторонам и пытался представить себе, что будет дальше.

Хал свернул на старую, заросшую травой колею – ее даже трудно было назвать дорогой – совсем недалеко от пляжа. Припарковал машину на границе с болотистой почвой так, что она оказалась со всех сторон закрыта деревьями. Потом мы вышли наружу, закурили и стали ждать.

С того места, где мы стояли, я слышал шум прибоя и чувствовал соленую влагу, которой был насыщен воздух. Почва была песчаной. Я поставил ногу на пенек и посмотрел на вонючие водоросли и тину, выброшенные прибоем на берег.

Несколько сигарет спустя, Хал снова посмотрел на часы.

– Они опаздывают.

Я пожал плечами:

– Вероятно, осматривают окрестности, чтобы убедиться в том, что мы здесь одни. Во всяком случае, я бы поступил именно так. И еще поставил бы своего человека у дороги.

– Да, похоже на правду, – согласился он. – Я уже устал стоять. Пойду посижу немного в машине.

Я повернулся, чтобы последовать его примеру, и увидел Джеми Баклера, который стоял за нашей машиной и смотрел на нас. Он казался безоружным, хотя в данной ситуации оружия ему и не требовалось – он знал, что мы выполним все его требования.

– Это вы мне звонили? – спросил, подходя к нему Хал.

– Да. Ты принес его с собой?

– С ней все в порядке?

– Да. Камень у тебя с собой?

Хал остановился и развернул камень. Положил его на свою куртку.

– Вот. Видишь?

– Угу. Ладно. Пошли.

– Куда?

– Недалеко. Повернись кругом и иди в том направлении. Там есть незаметная тропинка.

Мы пошли по указанной им дорожке. Джеми замыкал шествие. Извиваясь среди кустарника, тропа постепенно подводила нас к пляжу. Наконец показалось море, сегодня оно было серым с белыми барашками. Потом тропа повернула в другую сторону, и довольно скоро я увидел то место, куда мы направлялись. Низкий, островерхий, устроившийся на склоне холма, с сорванными ставнями – пляжный домик, который видывал куда более спокойное море еще задолго до того, как я родился.

– В домик? – спросил Хал.

– В домик, – послышалось у нас из-за спины.

Мы стали подниматься по склону холма. Джеми обогнул нас по широкой дуге, подошел к двери и постучал – похоже, условным сигналом.

– Все в порядке. Это я. Он принес камень. И заодно привел с собой Кассиди, – сказал Джеми.

– Отлично, – донеслось изнутри, дверь открылась. Джеми повернулся к нам, кивком головы предложил нам войти и последовал за нами.

Я был не слишком удивлен, увидев Мортона Зимейстера за поцарапанным кухонным столом, на котором рядом с кофейной чашкой лежал пистолет. На противоположной стороне комнаты, за пределами территории кухни, в самом удобном кресле сидела Мэри, не очень туго к нему привязанная. Одна ее рука была свободна, а на столе рядом с ней стояла чашка кофе. В столовой со стороны кухни было два окна, и еще два в гостиной. На задней стене располагались две двери: одна, наверное, вела в спальню, а другая – в туалет или кладовку, решил я. Потолка как такового не было, так что без труда можно было рассмотреть балки и много свободного пространства, там же наверху я увидел рыболовные снасти, сети, весла и прочее барахло. В комнате стоял старый диван, пара плетеных кресел, низкий столик и две лампы. И потухший камин, перед которым лежал выцветший ковер. В маленькой кухоньке была небольшая плита, холодильник, шкафы и черная кошка, которая сидела на дальнем от Зимейстера конце стола и тщательно вылизывала лапы.

Увидев нас, Зимейстер улыбнулся, и только когда Хал попытался подбежать к Мэри, поднял пистолет.

– Ну-ка вернись сюда, – сказал он. – Она в полном порядке.

– Это действительно так? – спросил у Мэри Хал.

– Да, – ответила она. – Они меня не трогали.

Мэри была миниатюрной, немного взбалмошной, со слишком заостренными, на мой вкус, чертами лица блондинкой. Я опасался, что к моменту нашего появления она будет в истерическом состоянии. Однако, если не считать вполне естественных следов усталости, Мэри, как мне показалось, сохраняла присутствие духа, чем меня изрядно удивила. Возможно, Хал сделал не такой уж неудачный выбор. Я искренне за него порадовался.

Хал вернулся к столу, за которым сидел Зимейстер. Услышав звук задвигаемого засова, я обернулся и увидел, что Джеми стоит, привалившись спиной к запертой двери, и смотрит на нас.

Он расстегнул куртку; из-за пояса у него торчала рукоятка пистолета.

– Ну, давай сюда, – сказал Зимейстер.

Хал развернул куртку и протянул камень Зимейстеру. Тот отодвинул в сторону чашку с кофе и пистолет и внимательно посмотрел на камень. Потом несколько раз перевернул его. Кот поднялся, потянулся и соскочил со стола на пол.

Зимейстер откинулся на спинку стула, продолжая смотреть на камень.

– Вы ребята, наверное, неплохо потрудились… – начал он.

– По правде говоря, – заявил Хал, – мы…

Зимейстер со всей силы ударил ладонью по столу. Фаянсовая посуда громко задребезжала.

– Это подделка! – рявкнул Зимейстер.

– Это тот камень, который был у нас с самого, начала, – заговорил было я, но Хал вдруг отчаянно покраснел. Он всегда был паршивым игроком в покер.

– Я не понимаю, как вы можете говорить подобные вещи! – заорал Хал. – Я принес эту проклятую штуку! Она настоящая! Отпустите сейчас же Мэри!

Джеми отошел от двери и двинулся к Халу. В этот момент Зимейстер повернул голову и поднял глаза. Он слегка покачал головой, и Джеми сразу остановился.

– Я не такой дурак, – сказал Зимейстер, – вам не удастся всучить мне копию. Я знаю, что мне нужно, и вполне могу отличить настоящий камень от дубликата. Это, – он сделал небрежное движение в сторону камня, – не то, что мне нужно. И ты это знаешь не хуже меня. Хорошая попытка – вы достали просто отличную копию. Однако больше вам не удастся водить меня за нос. Где настоящий камень?

– Если это не он, – ответил Хал, – не знаю.

– А что скажешь ты, Фред?

– Это тот камень, который был у нас с самого начала, – заявил я. – Если он подделка, значит, настоящий никогда не попадал нам в руки.

– Ладно. – Зимейстер, не торопясь, поднялся на ноги. – Перейдем в гостиную, – предложил он, беря в руки пистолет.

Джеми на это вытащил свой, и нам ничего не оставалось, как подчиниться.

– Я не знаю, сколько вы рассчитываете получить за него, – сказал Зимейстер, – или сколько вам за него предлагали. Может, вы уже успели его продать. В любом случае, вам придется рассказать мне, где камень находится сейчас и кто еще в это замешан. Однако прежде всего я хочу напомнить вам, что вряд ли вы сможете воспользоваться камнем после смерти.

– Вы делаете ошибку, – заявил Хал.

– Нет. Это вы сделали ошибку, и теперь пострадает невинный.

– То есть? – спросил Хал.

– Ну, разве не понятно, – ответил Зимейстер. – Встаньте-ха сюда, – а потом добавил, обращаясь к Джеми: – Пристрелишь их, если они вздумают хоть пальцем пошевелить.

Мы встали туда, куда он указал, напротив Мэри у стены. Зимейстер подошел к Мэри и устроился справа от нее. Джеми остался стоять слева от нее и навел на нас свой пистолет.

– Ну а ты, Фред? – спросил Зимейстер. – Не вспомнил ничего новенького после Австралии? Может, ты не все рассказал бедняге Халу – спаси его жену от… Ну…

Он вытащил из кармана плоскогубцы и положил их на стол рядом с кофейной чашкой Мэри. Хал повернулся и посмотрел на меня. Они все ждали, что я скажу что-нибудь или сделаю. Я выглянул в окно и подумал о дверях в песке.

Видение бесшумно вошло в гостиную из комнаты, дверь в которую находилась за спиной Зимейстера и Джеми. Должно быть, их насторожило выражение лица Хала, потому что я себя контролировал. Впрочем, это не имело особого значения, потому что оно заговорило еще до того, как голова Зимейстера начала поворачиваться в его сторону.

– Нет, – сказало видение. – Замрите! Брось пистолет, Джеми! Одно движение, Мортон, и ты превратишься в статую, вроде Генри Мура! Не двигайтесь!

Это был Пол Байлер, на исхудавшем лице которого появились новые морщины. Однако его рука с пистолетом сорок пятого калибра не дрожала.

Зимейстер очень выразительно застыл в неподвижности. Джеми явно находился в сомнениях, ожидая какого-нибудь знака от босса.

Я почти облегченно вздохнул. Из честного лабиринта всегда есть выход. Похоже, мы играли именно в такую игру, если только…

Катастрофа!

Масса лесок, удочек, поплавков и сетей заскрипела у нас над головами и свалилась прямо на Пола. Его рука чуть дернулась вниз – именно в этот момент Джеми решил не бросать свой пистолет. Он повернул его в сторону Пола.

Рефлексы, о которых я обычно забываю, когда нахожусь на земле, сами приняли решение, так что я тут оказался совершенно ни при чем. Однако, если бы мысль о том, чтобы броситься на человека с пистолетом, успела пройти дальше моего спинного мозга, я не думаю, что сделал бы это.

Тем не менее все должно кончиться хорошо, не так ли? В кино, во всяком случае, именно так и бывает.

Я прыгнул на Джеми, вытянув вперед руки.

Его рука на мгновение застыла в нерешительности, а потом он повернул пистолет в мою сторону и выстрелил практически в упор.

Моя грудь взорвалась, и мир исчез.

Вот вам и хороший конец!

9.

Иногда бывает очень полезно остановиться и поразмышлять о тех преимуществах, которые можно извлечь из современной системы высшего образования.

Я полагаю, что их все можно сложить к ногам моего святого патрона, президента Гарварда Элиота. Именно он, еще в 1970 году, посчитал, что следует несколько ослабить строгость академических требований. Что и сделал, а уходя, забыл запереть за собой дверь. Почти тринадцать лет я каждый месяц возносил ему мою благодарность в тот наполненный приятными эмоциями момент, когда открывал конверт, в котором лежал чек. Элиот был тем человеком, который ввел систему свободного выбора курсов, пришедшую на смену жесткому набору обязательных предметов. И, как это часто бывает в таких случаях, результаты превзошли все ожидания. Нынешняя ситуация, в частности, позволяла мне спокойно оттачивать свой интеллект, не скучать и следовать за прихотливо мерцающими звездами ускользающего знания. Иными словами: если бы не он, у меня, скорее всего, не было бы ни времени, ни возможности изучить весьма любопытные и поучительные привычки Orphys speculum и Cryptostylos leptochila, с которыми я познакомился на ботаническом семинаре.

Давайте посмотрим правде в глаза: я был обязан этому человеку многим – и тем, что мог вести столь замечательный образ жизни, и другими приятными моментами. И меня никак нельзя было назвать неблагодарным. Что же до того, что я не в силах отплатить ему добром за добро, ну что ж, тут я не в силах ничего изменить.

Кто такой Orphys? Или это она? И почему все обожают ее? А Cryptostylos?

Я рад, что вы спросили. В Алжире живет насекомое, похожее на осу, известное под именем Scolia cilata. Оно спит всю зиму в своем гнезде, устроенном в песке, а в марте пробуждается. Самка этого насекомого, что не является таким уж редким явлением среди перепончатокрылых, продолжает спать еще месяц. Самец, естественно, начинает испытывать беспокойство и направляет свой близорукий взгляд в другие дали. И вдруг!.. Что расцветает как раз в это время здесь, неподалеку? Конечно же, грациозная орхидея Orphys speculum, чьи цветы поразительно похожи на тело самки заинтересовавшего нас насекомого. Остальное совсем не трудно предсказать. Именно таким образом происходит опыление орхидеи – самец осы летает от цветка к цветку и дарит их своим вниманием. Оукс Эймс назвал этот процесс псевдокопуляцией, симбиотической связью двух совершенно разных репродуктивных систем. Орхидея Cryptostylos leptochila точно так же и с той же целью соблазняет самца осы наездника, правда, она при этом достигает невероятных высот в своей изощренности, поскольку испускает точно такой же запах, что и самка соблазняемого ею наездника. Коварная. Восхитительная. В строго философском смысле можно говорить о разнообразных сторонах морали. Именно для этого и нужно образование. Если бы не мой дорогой окаменевший дядюшка и если бы не президент Элиот, я, вполне возможно, никогда не получил бы возможности испытать те чудесные ощущения, что озаряют своим светом состояние моей души.

Вот например, когда я лежал там, все еще не совсем понимая, где находится это «там», я вспомнил занятия, посвященные орхидеям, и одновременно меня коснулись совсем непонятные и необъяснимые звуки, тени и цвета. Я моментально пришел к следующему выводу: часто вещи не являются тем, чем кажутся, впрочем, иногда это не имеет никакого значения; человеческое существо можно обидеть множеством самых отвратительных способов, которые непосредственно задевают его спинной мозг.

К этому моменту я уже начал робко изучать среду, в которой оказался.

«Ой-ой-ой! Ой-ой-ой!» и снова «Ой-ой-ой!», – произносил я. Как долго это продолжалось, не мне судить. Неожиданно среда откликнулась на мои стенания, всунув термометр мне в рот и принявшись считать мой пульс.

– Пришли в себя, мистер Кассиди? – спросил голос, только вот я не понял, кому он принадлежал – женщине или какому-то бесполому существу.

– Блюм, – ответил я, силясь рассмотреть лицо медсестры, и поспешно прикрыв глаза, как только мне это удалось сделать.

– Вам очень повезло, мистер Кассиди, – сказала она, вынимая термометр. – Я пойду позову доктора. Он с нетерпением ждет возможности поговорить с вами. А вы полежите спокойно. Не напрягайтесь.

Поскольку я не испытывал особого желания соскочить с кровати и заняться отжиманиями, мне было совсем не трудно выполнить ее распоряжение.

Я еще раз попробовал оглядеться по сторонам. На этот раз все выглядело совершенно нормально. Понятие «все» включало в себя больничную палату на одного человека и меня на кровати, которая стояла у стены возле окна. Я лежал на спине и довольно быстро сумел обнаружить, до какой степени моя грудь замотана в бинты и пластырь. Представив себе, что повязку когда-нибудь будут снимать, я невольно поморщился. Тем, кто не искалечен, не принадлежит монопольное право на предчувствия.

Несколько минут спустя мне показалось, что здоровенный молодой парень в белом халате, из кармана которого свисал стетоскоп, внес в палату улыбку и доставил ее прямо к моей постели. Переложив мою карточку из одной руки в другую, он потянулся ко мне. Я решил, что его заинтересовал мой пульс, но доктор схватил мою руку и начал ее изо всех сил трясти.

– Мистер Кассиди, я доктор Дрейд! Мы встречались с вами раньше, но вы этого не помните. Я вас оперировал. Рад, что вы можете пожать мне руку. Вы очень везучий человек.

Я откашлялся, и мне стало больно.

– Приятная новость, – сказал я.

Доктор взял мою карточку.

– Поскольку ваша рука находится в такой прекрасной форме, не могли бы вы поставить подпись вот на этих бумагах?

– Минутку, – заметил я. – Мне ведь даже неизвестно, что вы со мной делали. Так что я не собираюсь ничего подписывать.

– О, это вовсе не то, о чем вы подумали, – пояснил доктор. – Те бумаги вас попросят подписать, когда вы будете нас покидать. Я просто хотел получить разрешение воспользоваться своими заметками и фотографиями, которые мне посчастливилось сделать во время операции, для статьи, которую я хочу написать.

– Для какой такой статьи? – спросил я.

– Статьи, посвященной причине, которая позволила мне назвать вас очень везучим человеком. Вам ведь выстрелили в грудь, знаете ли.

– Ну, это я и сам понял.

– Любой другой человек на вашем месте был бы уже покойником. Только не старина Фред Кассиди. А знаете почему?

– Скажите мне.

– Сердце у вас не в том месте.

– Да?

– Вы что, до сих пор не знали об особенностях своей системы кровообращения?

– Не совсем, – сказал я. – Правда, до сих пор мне еще никто не стрелял в грудь.

– Так вот, ваше сердце является зеркальным отображением обычного сердца. Vena cavae[21] выполняет функцию аорты, а легочная артерия получает кровь из левого желудочка. Ваши легочные вены несут свежую кровь в ушко правого предсердия, а правое предсердие качает ее через дугу аорты, которая сдвинута вправо. Правые камеры вашего сердца, следовательно, имеют более плотные стенки, которые у обычных людей расположены слева. Если бы кому-нибудь выстрелили туда же, куда попали вам, было бы поражено левое предсердие или, возможно, аорта. В вашем же случае пуля прошла на безопасном расстоянии от inferior vena cava[22].

Я снова закашлялся.

– Ну, пуля, конечно, причинила вам вред, – продолжал доктор. – Дырка в груди у вас все-таки есть. Я ее довольно аккуратно заштопал. Скоро вы встанете на ноги.

– Отлично.

– Так вот, как насчет вашей подписи…

– А? Ладно. Все для науки и прогресса.

Подписывая бумаги и раздумывая о том, под каким углом летела пуля, я спросил доктора:

– А как я сюда попал?

– Вас привезла в приемный покой полиция, – ответил доктор Дрейд. – Они не проинформировали нас о причинах возникновения ситуации, которая привела к перестрелке.

– Перестрелке? И сколько же было выстрелов?

– Хм, всего семь. Знаете, я вообще-то не имею права обсуждать других больных.

Моя рука застыла над листком бумаги.

– Хал Сидмор мой лучший друг, – сказал я и, подняв ручку, выразительно посмотрел на бумаги, – а его жену зовут Мэри.

– Они не получили никаких серьезных ранений, – быстро проговорил доктор. – У мистера Сидмора сломана рука, а у его жены несколько царапин. И все. По правде говоря, ваш приятель хочет повидаться с вами.

– Я тоже хочу, – заявил я. – Потому что чувствую себя прекрасно.

– Немедленно пошлю его к вам.

– Очень хорошо.

Доктор поправил мою постель.

– Если вам не трудно дать мне стакан воды…

Доктор налил мне воды и подождал, пока я почти все выпил.

– Хорошо, – сказал он, – я навещу вас попозже. Вы не возражаете, если я приведу с собой практикантов, чтобы они могли послушать ваше сердце?

– При условии, что вы пообещаете прислать мне экземпляр вашей статьи.

– Ладно, – согласился доктор. – Пришлю. Не напрягайтесь.

– Я постараюсь.

Он аккуратно сложил свою улыбку и унес ее с собой, а я лежал и строил рожи надписи «ьтирук еН».

Кажется, прошло совсем немного времени, когда ко мне вошел Хал. К этому моменту еще один слой пелены спал с моих глазах. На нем была обычная одежда, а его правая – минутку, прошу прощения – левая рука была в гипсе. На лбу у Хала красовался небольшой синяк.

Я ухмыльнулся, чтобы продемонстрировать, что жизнь прекрасна, а поскольку уже знал ответ, то спросил:

– Как Мэри?

– Прекрасно, – ответил Хал. – Она действительно в порядке. Расстроена и поцарапана, но ничего серьезного. Ты-то как себя чувствуешь?

– Словно кто-то хорошенько лягнул меня в грудь. Правда, доктор говорит, что могло быть хуже.

– Да, по его словам, тебе очень повезло. Знаешь, он прямо-таки влюбился в твое сердце. Если бы я оказался на твоем месте, мне наверняка было бы немного не по себе – лежишь тут, совершенно беспомощный, а он пишет разные статьи…

– Спасибо. Я рад, что ты пришел подбодрить меня. Ты сам расскажешь мне о том, что произошло, или мне надо купить газету?

– Ну, я не знал, что ты так спешишь, – сказал Хал. – Буду краток: в нас всех стреляли.

– Понятно. А теперь постарайся быть не таким кратким.

– Хорошо. Ты прыгнул на типа с пистолетом…

– Джеми.

– Да.

– Продолжай.

– Он выстрелил в тебя. Ты упал. Можешь поставить возле своего имени крестик. Потом он выстрелил в Пола.

– Крестик.

– Но, пока Джеми смотрел на тебя, Полу почти удалось выбраться из той пакости, что свалилась на него. Он выстрелил в Джеми практически тогда же, когда тот выстрелил в него. И попал в Джеми.

– Итак, они попали друг в друга. Крестик.

– Я бросился на другого типа почти сразу же после того, как ты напал на Джеми.

– Это был Зимейстер.

– Да. Он успел схватить пистолет и несколько раз выстрелил. Первый выстрел в меня не попал, и мы стали драться. Между прочим, он довольно сильный.

– Это мне известно. Кого помечаем следующим крестиком?

– Тут я не совсем уверен. Мэри поцарапало голову пулей рикошетом, а второй или третий выстрел Зимейстера – не очень уверен какой – попал мне в руку.

– Значит, надо поставить два крестика. А кто застрелил Зимейстера?

– Полицейские. Они в это время ворвались в домик.

– Как же, любопытно, они туда попали? Откуда им вообще стало известно о том, что там происходило?

– Я слышал их разговор – позже. Они следили за Полом…

– …который, по всей вероятности, следил за нами?

– Похоже на то.

– А я думал, он умер. Про это в новостях говорили.

– Я тоже так думал. До сих пор не знаю, что там произошло. Его палату охраняют, и все молчат.

– Получается, что он по-прежнему жив?

– Ну, так я слышал. Больше мне ничего не удалось о нем узнать. Такое впечатление, что все остались живы.

– Плохо – в двух случаях. Подожди минутку. Доктор Дрейд сказал, что было семь выстрелов.

– Да. Их это всех тоже немного удивило. Один из полицейских попал себе в ногу.

– А… тогда понятно. Что еще?

– В каком смысле?

– Тебе удалось что-нибудь узнать? Ну, например, про камень?

– Нет. Ничего. Тебе известно все, что знаю я.

– К несчастью.

Я начал отчаянно зевать. Примерно в это же время в палату заглянула медсестра.

– Мне придется попросить вас уйти, – сказала она. – Мы не должны его утомлять.

– Хорошо, – согласился Хал. – Сейчас я пойду домой, Фред, и вернусь, как только они разрешат мне снова тебя навестить. Что тебе принести?

– Здесь есть какое-нибудь кислородное оборудование?

– Нет. Только в коридоре.

– Тогда принеси сигареты. И скажи им, чтобы сняли эту дурацкую вывеску. А, ладно. Я сам. Извини, никак не могу остановиться. Передай Мэри привет и все такое. Надеюсь, у нее не болит голова. Я тебе когда-нибудь рассказывал про цветы, которые спят с осами?

– Нет.

– Боюсь, вам надо идти, – напомнила медсестра.

– Хорошо.

– Скажи этой даме, что она совсем не похожа на орхидею, – попросил я, – даже несмотря на то, что благодаря ей я чувствую себя осой.

Потом вместе со своей кроватью я провалился в неподвижное мягкое средоточие всего сущего, где жизнь кажется совсем простой.

Сон. Сон. Сон.

Мерцание?

Мерцание. Яркий свет.

Я услышал, что в мою комнату кто-то вошел, и, чуть приоткрыв глаза, убедился, что день еще не кончился.

Еще?

Пора разобраться со временем. Прошел день и ночь, и еще кусочек следующего дня. Я несколько раз ел, поговорил с доктором Дрейдом и был изучен практикантами, которых он привел. Приходил Хал, показавшийся мне более веселым, оставил сигареты. Доктор Дрейд сказал, что, хотя он и против, я могу курить, что я и сделал. Потом я немного поспал. Ах да, вот…

В поле моего зрения попали две фигуры, которые двигались очень медленно. Тут кто-то начал откашливаться, и я сообразил, что это Дрейд.

– Мистер Кассиди, вы проснулись? – вслух удивился он.

Я зевнул и потянулся, и, пытаясь оценить ситуацию, сделал вид, что пришел в себя совсем недавно.

Рядом с Дрейдом стоял высокий мрачного вида тип в темном костюме и при черных очках. Я уже было собрался сострить по поводу гробовщиков, когда заметил, что в правой руке этот тип сжимает поводок лохматой собаки, изо всех сил старавшейся сидеть смирно возле его ноги. В левой руке странный визитер держал довольно тяжелый портфель.

– Да, – сказал я и, поманипулировав рычажками кровати, устроился лицом к ним. – А в чем, собственно, дело?

– Как вы себя чувствуете?

– Вроде нормально. Да. Я отдохнул.

– Хорошо. Полиция послала этого джентльмена, чтобы он обсудил с вами то, что их интересует. Джентльмен заявил, что должен поговорить с вами наедине, так что мы повесим на дверь табличку. Его зовут Надлер, Теодор Надлер. Ну ладно, я пошел.

Доктор подвел Надлера к стулу, усадил его и удалился, осторожно прикрыв за собой дверь.

Я взял стакан с водой. Посмотрел на Надлера.

– Что вам нужно?

– Вы знаете, что нам нужно.

– А вы поместите объявление, – предложил я.

Он снял очки и улыбнулся мне.

– А вы попытайтесь прочесть парочку. Вроде тех, что озаглавлены «Нужна помощь».

– Вам бы следовало служить в дипломатическом корпусе, – сказал я, и его улыбка стала немного напряженной, он покраснел.

Когда он вздохнул, я ухмыльнулся.

– Мы знаем, что у вас его нет, Кассиди, – наконец сказал Надлер, – и я его у вас не прошу.

– Тогда почему вы меня преследуете? Только потому, что это совсем не трудно? Навязав мне диплом, вы на самом деле прикончили меня самым настоящим образом. Если бы в моем распоряжении находилось то, что вам нужно, я бы прицепил к этому этикетку с ценой, которая была бы немалой.

– Сколько? – спросил Надлер практически без раздумий.

– За что?

– За ваши услуги.

– В каком качестве?

– Мы хотим предложить вам работу, которая может вас заинтересовать. Как вам понравится должность специалиста по внеземным культурам, представляющего США в ООН? Для этого как раз требуется степень доктора антропологии.

– И когда, интересно, появилась такая должность? – спросил я.

Он снова улыбнулся.

– Совсем недавно.

– Понятно. А что будет входить в мои обязанности?

– Они будут определены отдельно. Скажу только, что вам придется заняться расследованием.

– Что именно я буду расследовать?

– Исчезновение звездного камня.

– Угу. Должен признаться, вы меня заинтриговали, однако этого еще недостаточно, чтобы я согласился с вами сотрудничать.

– Ну, со мной вам особенно сотрудничать не придется.

Я вытащил сигарету и закурил.

– С кем же тогда?

– Дай мне такую же, – произнес знакомый голос, и мохнатая, нечесаная собака подошла к моей кровати.

– Лон Чейни со звезд, – заметил я. – Из тебя получилась паршивая собака, Рагма.

Он отстегнул несколько кусков своей маскировки и взял сигарету. Впрочем, я так и не сумел понять, как он выглядит на самом деле.

– Что ж, ты все-таки допрыгался – подстрелили, – сказал Рагма. – А ведь я тебя предупреждал.

– Что правда, то правда, – согласился я. – Я пошел на это с открытыми глазами.

– К тому же ты отображен, – заметил Рагма, откидывая в сторону мое одеяло. – Раньше шрамы от ран, которые ты получил в Австралии, были на другой ноге.

Он опустил одеяло и устроился на полу рядом с моим столиком.

– И не то чтобы это необходимо было проверять, – добавил он. – По дороге сюда мне все уши прожужжали про твое удивительное перевернутое сердце. С самого начала я подозревал, что ты – и есть тот идиот, который решил поиграть с инвертором. Может, расскажешь, зачем ты это проделал?

– Не расскажу, – отрезал я.

Рагма пожал плечами:

– Ладно. Прошло еще мало времени, и результаты недостаточного усвоения пищи не начали сказываться на твоем организме. Придется немного подождать.

Я перевел взгляд на Надлера.

– Вы так и не ответили на мой вопрос. На кого я буду работать?

На сей раз начал ухмыляться он.

– На него, – весело сказал Надлер.

– Вы что, шутите? С каких это пор госдеп начал брать на работу типов, которые исполняют роли вомбатов и собак-поводырей? Они же инопланетяне – у них даже гражданства нет!

– Он не работает на государственный департамент. Он предоставил свои услуги ООН. Если вы согласитесь сотрудничать с нами, то немедленно поступите в распоряжение специального отряда ООН, который возглавляет Рагма.

– Как библиотечная книга, – заметил я, снова поворачиваясь к Рагме. – А ты ничего не хочешь мне рассказать?

– Именно за этим я и пришел сюда, – ответил он. – Как тебе, очевидно, известно, артефакт, известный как звездный камень, исчез. Нам удалось выяснить, что некоторое время камень находился в твоей квартире, вследствие чего на тебе и сфокусировался интерес нескольких групп, заинтересованных в его возвращении – по самым разным причинам.

– Камень был у Пола Байлера?

– Да. Ему поручили сделать дубликат.

– Значит, он слишком небрежно с ним обращался.

– И да, и нет. Весьма странный человек, этот профессор Байлер, к тому же все ужасно осложнилось совпадениями, которые никто не мог предвидеть заранее. Понимаешь, к нему обратились потому, что он был самым подходящим человеком для выполнения подобного задания. Байлер – автор ряда очень интересных работ по синтезированию кристаллов. Ему удалось создать такой образец, который целая комиссия не сумела отличить от оригинала. Было ли это следствием его мастерствам? Поначалу так все и подумали. Мне представляется, что при обычном течении событий людям так и не удалось бы установить, что их обманули.

– Значит, он оставил себе оригинал, а им отдал дубликат вместе с дубликатом дубликата? – спросил я.

– Ну, все не так просто, – со вздохом ответил Рагма. – Как выяснилось, то, что они ему отдали, вовсе не было звездным камнем. На самом деле подмена произошла гораздо раньше – еще перед тем как Секретарь ООН отдал расписку в получении камня. Мы только недавно узнали, как все произошло на самом деле. Может быть, ты даже видел телевизионный репортаж об этом событии?

– Я думаю, эту передачу смотрели все. Что же тогда произошло?

– Один из охранников совершил подмену, перед тем как уложить звездный камень в сейф. Никто этого не заметил, охранник ускользнул с оригиналом, а профессор Байлер получил подделку.

– Тогда какое отношение Пол?..

– Совпадение, – отозвался Рагма, – то единственное совпадение, которое допустимо в любой истории. Меня удивило, что ты не спросил меня, где охранник добыл фальшивый камень.

Я даже слегка осел на подушках. «Интересно, – подумал я, – заболит ли у меня грудь от смеха?».

– Значит, Пол?.. Только не говорите мне, что он и сделал первую подделку.

– Так оно и было, – вздохнул Рагма. – Байлер сумел выполнить работу по нескольким фотографиям и словесным описаниям. Тут его талант и проявился в полной мере. Когда дело доходит до технической реализации, ему нет равных.

Я смял свою сигарету.

– Значит, он получил назад свою подделку, чтобы сделать по ней новую подделку?

– Вот именно. И оказался в весьма щекотливом положении. У него был настоящий камень и дубликат, сделанный им самим по фотографиям, а правительство, само того не ведая, обратилось к нему с заданием скопировать его собственную работу.

– Подожди! У него был настоящий камень? Мне казалось, ты сказал, что настоящий взял охранник.

– Я как раз подхожу к этой части истории. Охранник забрал камень и отдал его профессору Байлеру. Байлер боялся, что первая подделка не выдержит тщательной проверки, особенно если ею заинтересуется какой-нибудь заезжий инопланетянин, видевший камень в другом месте и знающий секрет, связанный с его строением – признак, который может заметить только инопланетянин. Во всяком случае, теперь он намеревался сделать вторую копию, которая была бы намного лучше первой, а потом договориться с тем же охранником, чтобы тот попытался заменить первую копию второй. Байлер считал, что вторая копия сможет гораздо дольше выдерживать проверку. В этом месте у него возникла дилемма: отдать им первую модель и копию, или вернуть два камня из второй серии – он ими очень гордился. В конце концов наш профессор решил, что будет лучше, если он вернет свою первую подделку и копию, поскольку боялся, что власти к тому моменту уже детально изучили его камень, и он у них числится в качестве настоящего.

Я покачал головой:

– Зачем? Зачем вообще было устраивать всю эту карусель?

Рагма потушил сигарету.

– Этот человек имеет сильную эмоциональную привязанность к Британской монархии…

– Драгоценности британской короны! – догадался я.

– Вот именно. Звездный камень прибыл на Землю, а драгоценности были отданы инопланетянами. Байлера потряс этот факт, он считал сделку нечестной, по его мнению, монархии было нанесено оскорбление.

– Но ведь на самом деле драгоценности по-прежнему принадлежат Британии, и их можно получить назад. Британские монархи согласились расстаться с ними на неограниченный срок на предложенных им условиях.

– Мы с тобой понимаем все это одинаково, – сказал Рагма. – А вот Байлер считает иначе. Как и те – например, охранник, – кто участвовал вместе с Байлером в этой авантюре.

– А что, собственно говоря, они собирались делать?

– Они намеревались подождать некоторое время, пока ваши отношения с другими расами не станут прочнее, а выгода от этого сотрудничества будет ясна всем и каждому. Тогда они бы объявили, что звездный камень подделка – этот факт можно легко проверить, воспользовавшись услугами инопланетных экспертов. После этого они бы сообщили, что настоящий камень находится в их руках. И что они готовы вернуть его в обмен на драгоценности короны.

– Значит, у них была целая группа… В таком случае это объясняет некий тост, который я услышал в своей квартире. Они, вне всякого сомнения, поджидали меня с целью порасспросить, куда им следует отправиться, чтобы украсть камень снова.

– Да. Они тебя искали. А потом мы установили за ними наблюдение. Они не представляют для нас никакой угрозы, скорее их нужно рассматривать, как досадное недоразумение. Впрочем, они могут оказать нам помощь в поисках камня, если мы не станем их трогать. Ради этого можно смириться с неприятностями, которые они нам доставляют.

– А если бы все получилось так, как они планировали?

– Если бы их план удался, Земля была бы исключена из торгового оборота и, по всей вероятности, внесена в черный список с точки зрения обычных видов торговли, туризма, культурного и научного обмена. Кроме того, это, естественно, повлияло бы на ваши шансы вступить в межзвездную конфедерацию – что-то вроде земной Организации Объединенных Наций.

– Ведь Пол разумный человек, почему же он этого не понимал? Знаешь, я начинаю сомневаться в том, что мы доросли до сотрудничества на межпланетном уровне.

– Ну, теперь Пол все понял. Именно он рассказал нам о деталях дела. Не суди его слишком строго. Как правило, интеллект не в состоянии оказать никакого влияния на чувства.

– А что вообще с ним произошло? Я слышал, его убили.

– На него напали и довольно сильно его попортили, но полиция оказалась на месте преступления как раз в тот момент, когда нападавшие сбежали. У них было специальное медицинское оборудование для оказания первой помощи. Байлера срочно доставили в учреждение, где он подвергся серии имплантаций, прошедших весьма удачно. После этого он связался с властями и все рассказал. Это произошло потому, что те, кто на него напал, прежде входили в ту же организацию, что и он.

– Зимейстер и Баклер, – сказал я, – не показались мне людьми, чьим поведением двигают чувства.

– Это так. На самом деле они бандиты. До недавнего времени они занимались добычей, продажей и тайным вывозом из страны человеческих органов. А еще раньше они обделывали самые разнообразные противозаконные делишки, но, похоже, человеческие органы приносили им немалую выгоду. Они оказались замешанными в краже звездного камня скорее из соображений материальных, чем идейных. Все остальные члены организации не имели никакого отношения к преступному миру. Именно поэтому они и наняли Зимейстера – организовать кражу. Впрочем, в его планы входило несколько иное решение этой проблемы…

– Он намеревался их надуть, – сказал я и поднес спичку к сигарете Рагмы.

– Точно. Хотел прибрать камень к рукам где-нибудь в процессе намеченной операции и предложить его властям в обмен на деньги и при условии, что ему не будет грозить преследование закона.

– Если бы все произошло именно так, каким образом это повлияло бы на наши шансы получить членство в конфедерации?

– Ну, это было бы несколько лучше, чем требование обменять камень на драгоценности короны, – ответил Рагма. – Коль скоро вы были бы в состоянии вернуть камень по первому предъявлению, все остальное считалось бы вашими внутренними делами.

– В таком случае, какую роль во всей этой истории играешь ты?

– Я считаю, что нельзя так строго и неукоснительно следовать букве закона, – ответил Рагма. – Вы только вступаете в содружество, и я собираюсь сделать все, чтобы облегчить вам эту задачу. Я бы очень хотел, чтобы камень вернулся на свое место и инцидент был исчерпан.

– Как благородно с твоей стороны! В таком случае постараюсь вести себя как разумный человек. Насколько я понял, сначала камнем владел Пол, потом он сообщил вам, что, по его мнению, камень попал к нам однажды вечером, когда мы играли в карты у него в лаборатории.

– Правильно.

– Итак, получается, что камень, по всей вероятности, некоторое время находился у нас в квартире. А затем исчез.

– Все выглядит именно так.

– Ну, тогда я не совсем понимаю, что должен буду делать, если соглашусь на вас работать.

– Во-первых, – начал Рагма, – поскольку ты не хочешь отправляться на другие миры, чтобы там тебя мог обследовать телепат-аналитик, и, учитывая, что уровень подготовки Сиблы оказался для тебя неудовлетворительным, я бы просил тебя согласиться подвергнуться этой процедуре здесь, на Земле, если я доставлю сюда квалифицированного специалиста.

– Значит, вы по-прежнему считаете, что ключ к разгадке все-таки лежит где-то в моем подсознании?

– Мы должны принять эту версию, как одну из возможных, разве нет?

– Пожалуй, ты прав. А как насчет Хала? Может, в его подсознании тоже есть что-нибудь интересное.

– Такая вероятность не исключена, хотя я склонен думать, что он говорит правду, утверждая, что оставил камень у тебя, когда переезжал. Впрочем, он совсем недавно дал мистеру Надлеру согласие подвергнуться любым необходимым экспериментам по изучению его разума.

– В таком случае я тоже согласен. Привозите вашего аналитика. Если он разбирается в своем деле, и мне не нужно будет отправляться на другую планету – ладно, так и быть.

– Прекрасно. Будем считать, что мы договорились. Значит ли это, что ты согласен работать на нас?

– Почему бы и нет? Если мне станут платить за эту работу люди, которые лишили меня средств к существованию, меня это вполне устроит.

– Ну, в таком случае мы решили все наши проблемы. Для доставки на Землю специалиста понадобится несколько дней. Мистер Надлер принес кое-какие бумаги тебе на подпись. А пока вы этим занимаетесь, я настрою прибор.

– Какой прибор?

– Нога у тебя прекрасно зажила, не так ли?

– Да.

– Теперь я собираюсь сделать то же самое с твоей раной в груди. Ты сможешь покинуть больницу сегодня вечером.

– Это было бы просто замечательно. А что потом?

– Потом тебе нужно будет постараться не ввязываться ни в какие неприятности в течение всего нескольких дней. Этого можно добиться, если запереть тебя в тюремную камеру или организовать за тобой разумное наблюдение, заранее договорившись о том, что ты постараешься избегать разного рода проблем. Насколько я понимаю, ты предпочел бы второе.

– Ты правильно понимаешь.

– В таком случае подпиши бумаги, а я включу прибор и через некоторое время усыплю тебя.

Так все и произошло.

Позже, когда они уже собирались уходить – забрав с собой все свое медицинское оборудование и официальные бумаги, Надлер снова в темных очках, а Рагма на поводке, – последний повернулся ко мне и, старательно делая вид, что это его почти не интересует, спросил:

– Кстати, теперь, когда мы достигли соглашения по всем вопросам, может, скажешь, зачем ты подверг себя зеркальному отображению?

Я и собирался. Поскольку не видел никаких причин скрывать эту сторону своего существования: сейчас ведь мы были в некотором смысле коллегами и работали над решением одной и той же проблемы. Я посчитал, что вполне могу им все рассказать.

Я открыл рот, но слова почему-то никак не хотели складываться в предложения и появляться на свет в правильном порядке. Я почувствовал, что у меня перехватило горло, язык во рту распух, а улыбка превратилась в какую-то странную гримасу.

– Пожалуй, я расскажу вам об этом попозже, ладно? Завтра или послезавтра.

– Ладно, – ответил Рагма. – Срочности никакой нет. Мы сможем вернуть тебя в твое прежнее состоянии, когда наступит подходящий момент. Отдыхай, ешь все, что тебе дают, и прислушивайся к своим ощущениям. Мистер Надлер или я свяжемся с тобой в конце этой недели. Пока.

– Пока.

– Скоро встретимся, – пообещал Надлер.

Уходя, они неплотно прикрыли за собой дверь. Я ни секунды не сомневался в том, что они по-прежнему не рассказали мне всего, что знали. Но ведь и они находились точно в таком же положении. Я хотел раскрыть им свой секрет – а мое тело посчитало это излишним и недвусмысленно высказалось против. Меня это в некотором смысле напугало, потому что напомнило о происшествии в автобусе, когда я возвращался домой. Я никак не мог забыть озабоченного выражения на лице старика, спросившего, все ли у меня в порядке. Может быть, сейчас со мной произошло то же самое, может быть, взбунтовалась нервная система? Следствие зеркального отображения? Но уж очень точно все совпало по времени с намерением рассказать Рагме о причинах, заставивших меня пройти через машину Ренниуса…

Мне это совсем не понравилось. Мои знания, приобретенные во время занятий, посвященных человеку и разнообразным проявлениям его сути, оказались совершенно бесполезными в данный момент.

Президент Элиот, у нас возникли проблемы.

10.

Когда похожие на провода лианы или щупальца схватили меня за плечо и бедро и подняли в воздух до положения, из которого я мог, повернув голову, увидеть массивное туловище, погруженное в лохань, до краев наполненную какой-то слизью и стоящую посередине комнаты, в тот момент, когда распахнулись громадные листья мухоловки и моим глазам предстала пурпурная пасть, я подумал, что большая часть несчастных случаев происходит вследствие беззаботности и легкомыслия жертвы и в данном случае меня нельзя считать ответственным за то, что со мной произошло. После того как я покинул больницу, я вел себя, как образцовый государственный служащий, абсолютно осмотрительный в своих мыслях и поступках.

Когда страшилище замерло на мгновение, возможно, решая, как лучше решить проблему избытка алкалоидов, которые оно получит вследствие того, что я выдыхаю углекислый газ, перед моим мысленным взором пронеслись последние несколько дней моей жизни. Не более того, поскольку более раннюю часть своей жизни я совсем недавно уже вспоминал – когда собирался умирать в прошлый раз.

Не знаю, что заставило меня действовать – дурацкое любопытство или странная улыбка. Доктор Дрейд хотел, чтобы я оставался в больнице еще некоторое время для дальнейшего обследования, несмотря на prima facie[23] свидетельства того, что грудь у меня совершенно зажила. Тем не менее я был вынужден его разочаровать и выписался из больницы примерно часов пять спустя после ухода Надлера и Рагмы. Меня встретил Хал и отвез домой.

Я отклонил предложение Хала и Мэри пообедать с ними и рано отправился спать, позвонив сначала Джинни, которая сейчас с нетерпением ждала возможности начать жизнь сначала – именно с того места, где она как бы прервалась, когда я еще был студентом. Мы договорились встретиться на следующий день вечером, и я лег спать – предварительно, впрочем, все-таки нанес короткий визит на крыши близлежащих домов.

Был ли мой сон беспокойным? Да. Снаружи, конечно же, меня охраняли – путешествуя по крышам, я заметил двух сонных типов, похожих на полицейских, которые болтались возле моего дома. А вот внутри… Я перебирал свои неприятности, не очень успешно пытаясь навести порядок в собственной душе. Впрочем, к шести часам мне все-таки удалось добиться в этом вопросе определенного успеха.

Затем прошло еще шесть часов, прежде чем для меня наступило утро. Мой сон время от времени посещали какие-то мимолетные образы, вспомнить и распознать которые впоследствии мне не удалось, если не считать улыбки. Проснувшись, я знал, что должен сделать, и немедленно постарался придумать достаточно солидное объяснение своему поведению – мне очень не хотелось, чтобы оно было похоже на проявление очередной маниакальной идеи. Прошло некоторое время и я решил, что маниакальные идеи тут совершенно ни при чем. Любому было бы интересно посмотреть на место, где его чуть не убили.

Поэтому я позвонил Халу и попросил у него машину. Оказалось, что Мэри куда-то на ней уехала. Впрочем, машина Ральфа была на месте, и я пешком направился к его дому, чтобы ее забрать.

Ясное свежее утро обещало чудесный день. По дороге к морю я думал о своей новой работе, о Джинни и о той улыбке.

Надлер уверял меня, что моя новая должность переживет нынешние проблемы, и чем больше я о ней думал, тем более привлекательной она мне казалась. Если возникает необходимость что-то делать, считайте, что вам повезло, если вы сможете заняться чем-то интересным, тем, что доставит вам удовольствие. Где-то происходили события, о которых нам почти ничего не было известно, – я же получал возможность познать непознаваемое, попытаться понять, вникнуть в суть экзотических явлений, посмотреть на давно знакомые и понятные вещи с иной точки зрения.

Неожиданно я сообразил, что меня повергает в восторг эта перспектива. Я хотел этого. У меня не было никаких иллюзий на предмет того, почему мне предложили эту работу, но теперь, когда удалось помешать им захлопнуть перед моим носом дверь, я был исполнен самых решительных намерений победить все препятствия, которые могут встать на моем пути, и заняться настоящей работой. В тот момент я подумал, что инопланетная антропология (полагаю, правильнее было бы назвать эту науку ксенологией) как раз и была тем делом, к которому я готовился всю жизнь, используя для этого несколько эклектические подходы.

Я тихонько рассмеялся. Я был возбужден и, представьте себе, счастлив.

Поскольку я уже немного привык делать все в зеркальном отображении, вести машину оказалось совсем не трудно. Я останавливался возле каждого знака, на котором было написано «ПОТС», за городом же движение было далеко не таким напряженным, и мне стало совсем хорошо. По правде говоря, после того как я прошел через машину Ренниуса, самой трудноразрешимой оказалась проблема бритья. Моя травмированная нервная система реагировала на воображаемое отображение моего отображаемого движения вперед-назад, останавливая руку и дожидаясь, когда я очищу от грязи электрическую бритву. После того как я проделывал все необходимые операции, у меня все равно возникали довольно странные ощущения, но, справившись со всеми случайностями и трудностями, я постепенно начал чувствовать себя гораздо увереннее и даже ухитрялся достаточно чисто выбривать лицо.

Сидя за рулем, я корчил зеркалу рожи и думал о единственном фрагменте ночных видений, который засел в моей памяти. Улыбка. Чья? Я не знал. Просто улыбка, промелькнувшая в том месте сознания, где вещи начинают приобретать смысл. Однако она осталась со мной, то появляясь, то исчезая, словно лампа дневного света, которая собирается перегореть; когда я ехал по дороге, по которой мы совсем недавно проехали вместе с Халом, я попытался сам придумать какое-нибудь ассоциативное объяснение этой улыбке, поскольку доктора Марко под рукой не было.

Почему-то мне не приходило в голову ничего, кроме «Моны Лизы». Я не очень уверенно чувствовал себя в вопросах аналитических связей. Но ведь именно эта знаменитая картина отправилась к нашим космическим друзьям в обмен на машину Ренниуса. Должна существовать какая-то тонкая связь, по крайней мере в моем подсознании – или со мной сыграло злую шутку воображение в сочетании со случайным совпадением, и тогда логичнее будет вспомнить о картинах Дали или Эрнста.

Я покачал головой и стал следить за тем, как мимо окон автомобиля проносится утро. Через некоторое время я съехал на боковую дорогу.

Оставив машину в том месте, где мы с Халом остановились в прошлый раз, я нашел тропинку и отправился к домику, довольно долго незаметно осматривал его, но не увидел никаких признаков жизни. Рагма настаивал на том, что я должен стараться избегать неприятностей, вряд ли этот домик можно было рассматривать как неприятность. Я осторожно приблизился к странному строению сзади и подобрался к окну, через которое, по всей вероятности, Пол залез в дом.

Да. Шпингалет на окне сломан. Заглянув внутрь, я увидел небольшую спальню, совсем пустую. Тогда я обошел домик и посмотрел в другое окно, окончательно убедившись, что внутри никого нет. Сломанную дверь забили гвоздями, так что мне пришлось вернуться назад и забраться внутрь точно так же, как это сделал мой бывший преподаватель, мастер по изготовлению камней.

Я прошел через спальню и оказался возле двери, из-за которой появился Пол. Полиция не стала убирать в гостиной, все оставалось так, словно наше сражение только что закончилось.

Судя по виду из окна, море было гораздо спокойнее, а вода зеленее, чем в прошлый раз. Она оставляла более четкие линии на берегу, но я больше не заметил никаких новых дверей в песке. Тогда я отвернулся от окна и стал рассматривать сеть, которая в тот день так ловко упала на Пола в самый нужный момент, вследствие чего было нарушено соотношение сил, а я получил дырку в груди.

Какие-то веревки и кусок сети по-прежнему висели на гвозде, прибитом к одной из потолочных балок, касаясь кучи мусора на полу. Справа от меня шла серия узких скоб, прибитых к стене, по которым можно было подняться на самый верх.

Я забрался по ним и стал медленно пробираться вдоль потолочных балок, часто останавливаясь, чтобы осветить покрытое пылью дерево. На противоположной стороне, как раз там, где раньше висела большая часть сетей, я увидел цепочку маленьких клинообразных следов, ведущих от перекрестья балок. После этого я спустился вниз и тщательно обыскал домик, но больше ничего интересного мне найти не удалось. Поэтому я выбрался наружу, выкурил сигарету и направился обратно к машине.

Улыбки. Сегодня Джинни много улыбалась, и мы провели остаток дня, избегая говорить на скользкие темы. Она ужасно удивилась, когда узнала, что я получил степень и работу. Не имеет значения. Утро выполнило свое обещание, день был ярким и прекрасным. Мы бродили по студенческому городку и по улицам, много смеялись и обнимались. Позднее мы попали на концерт камерной музыки; причина, толкнувшая нас на этот не самый заурядный поступок, быстро забылась, и мы не жалели, что пришли. Потом мы отправились в соседнее кафе, а оттуда в мою квартиру, чтобы я мог показать Джинни, что там царит самый обычный беспорядок – среди прочих вещей.

Улыбки.

Следующий день был вариацией на ту же тему. Однако погода изменилась, днем прошел дождь. Оказалось, что сидеть дома очень приятно, особенно если сможешь представить себе, что в камине, весело потрескивая, горят дрова. Ну и тому подобные штуки.

Джинни не заметила, что я отобразился, а мне удалось придумать такую элегантную историю по поводу моего шрама – в ней рассказывалось о посвящении в тайное общество одного племени, которое я недавно исследовал. Оставалось только жалеть, что я ее не записал. Увы! И снова улыбки.

В девять вечера зазвонил телефон, и нашей идиллии пришел конец. Прибор, ведающий предчувствиями, выдал мне предупреждение, но, как и знак, сообщающий о том, что в данном районе следует опасаться низко летающих самолетов, мой прибор не предложил ничего конструктивного. Не зная, что предпринять по этому поводу, я подошел к телефону и со вздохом взял трубку.

– Да?

– Фред?

– Совершенно верно.

– Это Тед Надлер. У нас возникла проблема.

– В каком смысле?

– Зимейстер и Баклер сбежали.

– Откуда? Как?

– Мы их сразу перевели в тюремный госпиталь. Нам стало известно, что несколько часов назад они оттуда убежали. Создается впечатление, что никто не знает, как им это удалось сделать. На месте побега осталось девять работников госпиталя – медицинский персонал и охрана, все без сознания. Доктора считают, что был применен нервно-паралитический газ – во всяком случае, все жертвы хорошо реагируют на атропин. Однако когда начальник госпиталя позвонил мне, никто из них еще не успел прийти в себя настолько, чтобы внятно рассказать о том, что произошло.

– Очень плохо. Надеюсь, мы их теперь не скоро увидим.

– Что ты хочешь этим сказать?

– А разве я не ясно выразился? Скорее всего, сейчас они пытаются выбраться из страны. Им предъявлено обвинение в похищении, попытке убийства – причин вполне достаточно.

– Рисковать нельзя.

– Что вы хотите этим сказать?

– Существует достаточно высокая вероятность, что эта парочка направилась к вам. Поэтому будет лучше, если вы отошлете свою подружку домой и соберете вещи. Я заеду за вами примерно через полчаса.

– Вы не можете этого сделать!

– Прошу меня извинить, но я могу, и это приказ. Вам необходимо отправиться в путешествие – ваша работа требует этого. Как, впрочем, и здоровье.

– Ладно. Куда?

– В Нью-Йорк, – ответил Надлер.

Короткие гудки. Вот так и произошло вторжение в мой рай.

Я повернулся к Джинни.

– Ну что? – спросила она.

– У меня есть две новости: хорошая и плохая.

– Скажи хорошую.

– В нашем распоряжении есть еще полчаса.

На самом деле Надлер потратил больше часа, чтобы добраться до меня, и это дало мне возможность принять отвратительное, хладнокровное решение – раньше я никогда не принимал подобных и не действовал в соответствии с ними.

Мерими взял трубку после шестого гудка и сразу узнал мой голос.

– Да, – сказал я. – Послушайте, вы помните предложение, которое сделали мне во время нашего последнего разговора?

– Да, помню.

– Я бы хотел поймать вас на слове.

– Кто?

– Их двое. Зимейстер и Баклер…

– О, Морти и Джеми! Конечно.

– Вы их знаете?

– Да. Морти раньше часто работал на твоего дядюшку. Когда наш бизнес процветал и мы были завалены заказами, нам иногда приходилось нанимать помощников. Зимейстер был маленьким толстым парнишкой, которому не терпелось поскорее включиться в дело. Мне он никогда особенно не нравился, но Морти, бесспорно, обладал неисчерпаемой энергией – да и другими определенными достоинствами. После того как Ал уволил его, он начал свои собственные операции и в результате состряпал довольно приличный бизнес. Через пару лет он нанял Джеми, чтобы тот разбирался с конкурентами и отвечал на жалобы клиентов. Когда-то Джеми был боксером полутяжелого веса – надо сказать, неплохим – к тому же, у него большой военный опыт. Он сумел дезертировать из трех различных армий.

– Почему дядюшка Ал уволил Зимейстера?

– Морти не отличался честностью. Кому нужны ненадежные работники?

– Понятно. Ну, они дважды чуть не убили меня, а сейчас мне стало известно, что они снова на свободе.

– Насколько я понимаю, ты не знаешь, где они в данный момент находятся?

– Да, к сожалению, дело обстоит именно так.

– Хм-м-м. Это осложняет задачу. Ладно, попробуем взяться с другой стороны. Где ты собираешься быть в ближайшие несколько дней?

– В ближайший час я должен вылететь в Нью-Йорк.

– Превосходно! Остановишься в гостинице?

– Я еще сам не знаю.

– Тогда я приглашаю тебя к себе. Это и в самом деле может облегчить…

– Вы не понимаете, – перебил я Мерими. – Я завершил обучение в университете. Получил докторскую степень. Теперь у меня есть работа. Сегодня вечером мой босс отвезет меня в Нью-Йорк. Я не знаю, куда он собирается меня поселить. Как только я буду на месте, постараюсь сразу позвонить вам.

– Договорились. Поздравляю со степенью и с работой. Когда ты, наконец, принимаешь решения, то времени даром не теряешь – в точности, как твой дядюшка. Я с нетерпением буду ждать окончания твоей истории. А пока постараюсь прозондировать почву. Кроме того, я думаю, что в самое ближайшее время тебя ждет приятный сюрприз.

– Какого рода?

– Ну, какой же это будет сюрприз, если я все расскажу тебе заранее, мой дорогой мальчик? Верь мне.

– Ладно, верю, – сказал я. – Спасибо.

– До встречи.

– Пока.

Вот так, хладнокровно все обдумав, и тому подобное. Никаких тебе извинений. Мне уже надоело, что в меня все время стреляют, к тому же стыдно не пользоваться такими замечательными подарками.

Как ни странно, гостиница находилась почти напротив того недостроенного здания, которое я использовал, чтобы добраться до крыши строения, расположенного по диагонали через дорогу, – а точнее, того самого выставочного зала, где нашла приют машина Ренниуса.

Почему-то я был уверен в том, что это не простое совпадение. Однако, когда я что-то сказал по этому поводу, Надлер промолчал. Время уже перевалило за полночь, мы только-только зарегистрировались, а уж не расставались с того самого момента, как Надлер заехал за мной. Когда мы подходили к конторке портье, я посмотрел по сторонам и убедился, что поблизости не видно автоматов, в которых можно купить сигареты в любое время суток. Тогда я сказал:

– У меня практически кончились сигареты.

– Вот и отлично, – ответил мой босс. – Отвратительная привычка.

Девушка за столиком проявила куда больше сострадания и подсказала, где можно разжиться сигаретами. Я поблагодарил ее, узнал номер своей комнаты, обещал Надлеру, что поднимусь туда через минуту, и быстро вышел на улицу.

Естественно, первым делом я направился к ближайшему телефону, позвонил Мерими и рассказал ему, где нахожусь.

– Отлично, считай, что наблюдение уже выставлено, – заверил он. – Кстати, похоже, наши приятели в городе. Один из моих людей думает, что видел их.

– Вы, я смотрю, времени даром не теряли.

– Ну, это получилось случайно. И все же… держись. Хороших тебе снов. Adieu.

– Спокойной ночи.

Я поспешил обратно к лифту, поднялся на свой этаж и подошел к нашей комнате. Поскольку у меня не было ключа, я постучал.

Некоторое время никто не отвечал. А потом, как раз в тот момент, когда я собрался постучать снова, донесся голос Надлера:

– Кто там?

– Я, Кассиди.

– Заходи. Дверь не заперта.

Ничего не подозревая, уставший, занятый своими мыслями, я нажал на ручку, толкнул дверь и вошел. Такую ошибку мог совершить каждый.

– Тед! Какого черта… – Как раз в этот момент одна лиана схватила меня за ногу, а другая обвилась вокруг плеча – …тут происходит – поинтересовался я, взлетев вверх.

Естественно, я сражался изо всех сил. На моем месте так поступил бы каждый. Но мерзкая тварь подняла меня на пять футов в воздух, и я оказался в горизонтальном положении прямо над этой, мягко говоря, непривлекательной штукой. Потом она принялась переворачивать меня вверх ногами, так что теперь я видел только ее серо-зеленое туловище, лохань со слизью и шевелящиеся осьминожьи щупальца. У меня было предчувствие, что тварь намеревается сделать мне какую-то пакость, еще до того как мясистые листья раскрылись, словно складной нож, и продемонстрировали мне влажные, покрытые колючими иглами и отвратительно кроваво-красные внутренности.

Я взвыл и начал отрывать от себя щупальца. А потом что-то вроде раскаленной кочерги воткнулось мне в голову, прямо между глаз. Все мое существо окутал невыносимый ужас, и я начал конвульсивно извиваться в прочной живой паутине.

Потом раздался резкий свистящий звук, все неприятные ощущения в моем черепе разом исчезли, лианы поникли, отпустили меня, и я, корчась, упал на ковер, чудом не угодив в лохань со слизью. Впрочем, большая клякса плюхнулась мне на рукав, а неподвижные щупальца повисли, словно праздничные флаги. Я застонал и потянулся, чтобы растереть плечо.

– Ему больно! – узнал я голос Рагмы.

Я повернул голову, чтобы с достоинством принять сострадание, потому что услышал, как ко мне приближаются чьи-то маленькие лохматые ножки, сопровождаемые массивными копытами.

Однако Рагма в своем собачьем костюме и Надлер с Полом Байлером в обычных костюмах промчались мимо меня, столпились возле лохани и начали утешать воинственно настроенный овощ. Я отполз в угол, где с трудом поднялся на ноги, и все же мне никак не удавалось окончательно успокоиться. Тогда я принялся непристойно ругаться; на меня все равно никто не обращал внимания. В конце концов я пожал плечами, стер грязь с рукава, нашел стул, закурил и начал наблюдать за представлением.

Мои дорогие коллеги подняли безжизненное туловище с многочисленными конечностями и принялись что-то с ним делать. Рагма сбегал в соседнюю комнату и вернулся с предметом, отдаленно напоминавшим лампу, воткнул ее в розетку и навел на гнусное растение. Затем, достав пульверизатор, стал опрыскивать кровожадные листья. После этого Рагма занялся помешиванием слизи, добавив туда каких-то химикатов.

– Что случилось? – спросил Надлер.

– Понятия не имею, – ответил Рагма. – Вот! Мне кажется, он приходит в себя!

Щупальца начали дергаться, точно раненые змеи, потом медленно открылись и снова закрылись листья. Существо несколько раз вздрогнуло. Наконец оно снова выпрямилось, вытянуло вперед все свои конечности, опустило их, вытянуло снова и опять расслабилось.

– Вот так-то лучше, – вздохнул Рагма.

– А кого-нибудь интересует, как себя чувствую я? – Мне не удалось скрыть легкого сарказма в голосе.

Рагма повернулся и сердито на меня посмотрел.

– Ты! – воскликнул он. – Может, скажешь, что ты сделал с несчастным доктором М'мрм'млрром?

– Ну-ка повтори!.. По-моему, у меня что-то со слухом.

– Что ты сделал с доктором М'мрм'млрром?

– Благодарю тебя. Так я и думал. Понятия не имею. А кто такой доктор Мымр?

– М'мрм'млрр, – поправил меня Рагма. – Доктор М'мрм'млрр – это телепат-аналитик, которого я доставил сюда, чтобы он тебя обследовал. Нам повезло, и доктор прибыл на место раньше, чем мы предполагали. Однако когда он попытался тебя обследовать, ты грубо набросился на него и вывел из строя.

– Вот эта штука, – спросил я, махнув рукой в сторону лохани и ее обитателя, – оказывается, телепат?

– Не все являются членами животного царства в том смысле, в каком ты это понимаешь, – ответил Рагма, – доктор М'мрм'млрр – представитель абсолютно отличной от вашей линии развития жизни. У тебя есть по этому поводу возражения? Может быть, ты имеешь что-нибудь против растений?

– Я определенным образом настроен против того, чтобы меня хватали, сжимали и размахивали мною в воздухе.

– Доктор предпочитает активную терапевтическую стратегию.

– Ну, в таком случае он должен быть готов к тому, что рано или поздно ему попадется пациент, который не является пацифистом. Не знаю, что я сделал, но, честно говоря, рад, что мне это удалось.

Рагма отвернулся, наклонил голову набок, словно изучал трубу граммофона, а потом объявил:

– Он чувствует себя лучше. И желает предаться медитации. Мы должны оставить свет включенным. Это займет немного времени.

Лианы или щупальца шевельнулись и обвились вокруг странной лампы, которую принес Рагма. Доктор М'мрм'млрр замер.

– А зачем ему нападать на обследуемых? – спросил я. – По моим представлениям это не слишком способствует возникновению хорошего контакта врача с пациентом.

Рагма вздохнул и снова повернулся ко мне.

– Он делает это вовсе не затем, чтобы разозлить своих пациентов. Он стремится помочь. Насколько я понимаю, бесполезно требовать от тебя понимания того, что эта практика родилась в результате многовековых сложнейших философских размышлений, которым предавался его народ, чтобы решить эту проблему.

– Угу, – ответил я.

– Их теория заключается в том, что любое примитивное чувство может быть использовано в качестве мнемомолекулярного ключа. Искусное пользование этим ключом дает телепату подобного типа доступ ко всем переживаниям индивидуума, расположенным в данной области. Они обнаружили, что страх является важной составляющей проблем, с которыми к ним обращается большинство пациентов. Поэтому, индуцируя страх и желание сбежать, врачу удается зафиксировать эмоции пациента, с тем чтобы применить терапевтическое воздействие. Таким образом, он может обозреть все мотивационное поле за один сеанс.

– Интересно, съедает ли доктор свои ошибки? – спросил я.

– Он не может контролировать свою наследственность, – ответил Рагма. – А ты прыгаешь по деревьям, хватаясь за ветки? Впрочем, – Рагма махнул лапой, – ты-то как раз прыгаешь. Я забыл.

Я повернулся к Надлеру, который подошел ко мне и Полу – он тоже стоял неподалеку и ухмылялся.

– Как я посмотрю, вам все это понравилось, – угрюмо заметил я, обращаясь к ним обоим.

Пол пожал плечами, а Надлер сказал:

– Если таким образом задача будет решена.

Я вздохнул.

– Наверное, вы правы… Пол, что ты здесь делаешь?

– Мы с тобой коллеги, – ответил он. – Меня рекрутировали практически одновременно с тобой. Кстати, прошу простить мое поведение у тебя на квартире. Ты ведь понимаешь, это было вопросом жизни и смерти. Моей.

– Ладно, забыли, – щедро кивнул я. – В каком качестве тебя взяли на службу?

– Профессор Байлер наш эксперт по звездному камню, – ответил Надлер. – Он знает о нем больше, чем любой другой человек.

– Значит, ты расстался с мыслью вернуть драгоценности британской короны? – спросил я.

Пол поморщился и кивнул:

– А, так ты все знаешь… Да, это был запоздалый юношеский жест, из-за которого все пошло кувырком. Mea culpa[24]. Мы не ожидали, что в дело будут вовлечены такие страшные преступники. Когда я пришел в себя после их нападения, мне стало ясно, что мы совершили ошибку, и я решил попытаться ее исправить. Я рассказал людям из ООН все, что мне было известно, и в конце концов, с превеликим трудом, сумел их убедить. Они обошлись со мной достаточно благородно и не стали сажать под замок. Более того, они рассказали о тех трудностях, которые испытываешь ты. Однако я считал, что одного признания еще недостаточно, чтобы загладить вину, очень хотелось помочь вернуть камень. Ты как раз приехал из Австралии в Штаты, и я сообразил, что Зимейстер и Баклер собираются снова на тебя напасть. Поэтому я решил незаметно следить за тобой, с тем чтобы, когда они предпримут эту попытку, оказаться рядом. Я выследил тебя у Хала, некоторое время держался поблизости, но в баре тебя упустил. И только когда ты вернулся домой, я снова тебя нашел. Остальное ты знаешь.

– Да. Еще одна маленькая тайна раскрыта. Значит, они и тебя взяли на работу, когда ты лежал в госпитале?

– Точно. Тед сказал, что, если меня так беспокоит вся эта история, я могу поступить к ним на службу – тогда мне хотя бы будут платить за это деньги. Однако считается, что я работаю специалистом по инопланетной минералогии.

– Как мне кажется, – сказал я, обращаясь ко всем сразу, – меня привезли сюда не только для того, чтобы избежать очередной встречи с двумя бандитами. У вас были на меня другие планы, которые лишь начинались с телепатического исследования.

– Да, ты не ошибся, – заверил меня Рагма. – Однако учитывая, что все зависит от результатов нашего эксперимента, бессмысленно рассматривать различные гипотезы, которые в противном случае могли бы быть отброшены.

– Иными словами, вы не собираетесь ничего мне говорить?

– Совершенно верно.

Я не успел ни согласиться с ним, ни что-нибудь ему возразить, потому что меня отвлекло движение в противоположном углу комнаты. Доктор М'мрм'млрр снова пошевелился.

Мы молча наблюдали за тем, как он поднял свои змееподобные конечности и принялся делать странные упражнения. Напряжение, расслабление… Напряжение, расслабление…

Так продолжалось две или три минуты – в этом было что-то гипнотическое, – и я сообразил, что он снова пытается поймать меня в свои сети, только на сей раз внеземной специалист действовал куда более деликатно.

Я ощутил прикосновение к своему разуму, какое-то непривычное жжение в районе мыслительных центров. На этот раз я не испытал никакой боли. У меня возникло смутное ощущение, сходное с тем, которое охватывает человека, подвергающегося операции под местным наркозом. Судя по всему, остальные каким-то образом поняли, что здесь происходит, и хранили молчание.

Ладно. Если М'мрм'млрр собирается вести себя прилично, я не буду ему мешать.

Поэтому я просто сидел, позволив ему делать то что он считал нужным.

Затем, совершенно неожиданно, он добрался до какого-то большого рубильника и дернул за него, потому что я мгновенно и безо всякой боли вырубился. Блюм.

И снова блюм.

Я был измучен, ужасно хотел пить, чувствовал себя так, будто меня разобрали, а потом неправильно собрали. Поднял руку, чтобы потереть глаза, и невольно посмотрел на часы. Потом поднес их к уху – решил проверить, идут они или нет. Как я и подозревал, часы тикали. Ergo…

– Да, прошло около трех часов, – сказал Рагма.

Я услышал, как храпит Пол, потом он замолчал, откашлялся и вздохнул. Он заснул прямо в своем кресле. Рагма курил, удобно устроившись на полу. М'мрм'млрр все еще шевелил конечностями, вытянувшись во весь рост. Надлера нигде не было видно.

Я потянулся, разминая мышцы, и услышал, как, словно старые половицы, заскрипели мои суставы.

– Ну, надеюсь, вам удалось узнать что-нибудь полезное, – сказал я.

– Да, пожалуй, – ответил Рагма. – Как ты себя чувствуешь?

– Словно меня вывернули наизнанку.

– Это понятно. Вполне. Некоторое время ты представлял из себя нечто вроде поля боя.

– Давай, рассказывай.

– Во-первых, – начал он, – мы нашли звездный камень.

– Значит, ты был прав? Все были правы? Я обладал спрятанным где-то глубоко знанием?

– Да. Твои воспоминания и сейчас вполне доступны. Хочешь сам попробовать? Вечеринка. Разбитый бокал. Письменный стол…

– Подожди минутку. Дай подумать.

Я стал думать. И все вспомнил. Последний раз, когда я видел звездный камень…

Вечеринка была посвящена женитьбе Хала, я устроил ее за неделю до этого торжественного события. В квартире было полно наших друзей, спиртное лилось рекой, и мы все ужасно шумели. Веселье продолжалось часов до двух или трех ночи. В общем, можно сказать, что вечеринка удалась на славу. По крайней мере, наши гости разошлись по домам, весело смеясь, и никто не получил увечий.

Если не считать одного крошечного несчастного случая, происшедшего со мной.

Да. Кто-то нечаянно скинул бокал, который стоял на столике в углу, бокал разбился. Он был пустым. Так что вытирать ничего не пришлось. Случилось это уже ближе к концу вечеринки. Гости расходились, надо было прощаться. Так что я оставил осколки там, где они лежали. Позже. Manana[25], может быть.

Впрочем, я знал, что выпил слишком много, и прекрасно понимал, как буду чувствовать себя завтра утром и что стану предпринимать по этому поводу.

Я начну ворчать и ругаться, и гнать от себя день. А когда он не захочет уходить, я выползу из кровати и потащусь на кухню, чтобы поставить кофе – первое мое действие по утру, – а потом, пока вода закипает, оправлюсь в ванну для совершения обычных процедур. Естественно, я буду ходить босиком и, естественно, забуду о том, что пол усыпан осколками. Впрочем, мне придется вспомнить об этом довольно быстро.

Так что я вытащил из-под письменного стола корзину для мусора, присел на корточки и начал обследовать территорию.

Ясное дело, я порезался: в какой-то момент, слишком сильно потянувшись вперед, потерял равновесие, взмахнул рукой, чтобы не упасть, и наткнулся ладонью на один из осколков.

Потекла кровь, я замотал руку платком и продолжил уборку. Я знал, что, если прекращу это делать сейчас и займусь рукой, у меня возникнет соблазн оставить все как есть. Спать хотелось ужасно.

Я собрал все осколки, что сумел найти, и вытер пол влажными салфетками. Потом поставил корзину на место и уселся в кресло, поскольку оно оказалось рядом, а я дико устал. Размотав платок, я увидел, что кровотечение продолжается. Бессмысленно что-либо делать, пока тромбин не завершит свою работу. Поэтому я откинулся в кресле и стал ждать. На мгновение мой взгляд остановился на модели звездного камня, которую мы использовали в качестве пресс-папье. На самом деле я его даже взял и медленно поворачивал, получая необычайное удовольствие от игры света на гранях.

Моя собственная голова показалась мне ужасно тяжелой, и я подумал, что неплохо было бы использовать бицепсы в качестве подушки. Устроившись поудобнее и по-прежнему не закрывая глаз, я продолжал играть с камнем; меня сначала немного огорчило, что на него попала кровь, но потом я решил, что благодаря этому возникали потрясающие контрасты. Прощай, белый свет.

Я проснулся через несколько часов – ужасно хотелось пить, а мышцы затекли из-за того, что я спал в таком неудобном положении. Я встал и отправился на кухню, где выпил стакан воды, а потом прошел по квартире, выключая свет. Отправился в спальню, уселся на краю кровати и медленно разделся, оставив одежду там, где она упала, потом забрался под одеяло и проспал остаток ночи, как положено.

Именно тогда я и видел звездный камень в последний раз. Да.

– Я вспомнил. Благодаря доктору. Теперь я все вспомнил. Я забыл, потому что мое сознание было затуманено алкоголем и усталостью, но сейчас я все отлично помню.

– Тут дело не только в алкоголе и усталости, – поправил Рагма.

– А в чем же еще?

– Я сказал, что мы нашли камень.

– Ты сказал, однако что-то у меня нет никаких воспоминаний на этот счет. Я только помню, когда видел его в последний раз, и понятия не имею, куда он делся.

Пол откашлялся, а Рагма посмотрел на него.

– Давай, – сказал он.

– Когда я работал с этой штукой, – начал Пол, – мне пришлось обращаться с ней не совсем так, как хотелось. Понимаешь, я же не мог отколоть кусочек от бесценного артефакта для того, чтобы исследовать его. Даже если позабыть на время об эстетических причинах, это могло бы быть легко обнаружено. Я же не знал, насколько подробно инопланетяне изучили и проанализировали поверхность камня. Практически любое мое действие, в результате которого изменился бы внешний вид драгоценного экспоната, могло привести к неприятностям. К счастью, камень пропускал свет. Поэтому я сосредоточил все свои усилия на оптических эффектах. Я сделал невероятно подробную топологическую световую карту всей поверхности. В соответствии с этой картой и массой камня я смог составить себе представление о его строении. Так вот, хотя меня в тот момент не интересовало ничего, кроме создания копии, мне показалось странным, что эта штука напоминает скопление необычным образом выкристаллизовавшегося протеина…

– Черт подери, – выдохнул я. – Но…

Я посмотрел на Рагму.

– Конечно, камень имеет органическое происхождение, – сказал он. – Пол не сделал никакого открытия – этот факт был известен уже довольно давно. Однако никто и помыслить не мог, что камень все еще живой. Он просто впал в спячку.

– Живой? Кристаллизовавшийся? Что это, какой-то вирус?

– Вероятно, так оно и есть. Но вирусы не обладают разумом, а эта штука в своем роде разумна.

– Я, конечно, понимаю, к чему ты клонишь, – сказал я. – И что мне теперь делать? Попытаться убедить его в чем-нибудь? Или принять две таблетки аспирина и лечь спать?

– Ни то ни другое. Я должен говорить за доктора М'мрм'млрра, поскольку он сейчас занят, а ты заслужил немедленные разъяснения по поводу того, что нам удалось обнаружить. Когда он в первый раз попытался проникнуть в твои воспоминания, доктор М'мрм'млрр был повергнут в шок, столкнувшись с совершенно неожиданной формой сознания, оказавшейся внутри твоего разума. В процессе своей долгой практики он лечил представителей почти всех известных разумных рас Галактики, но ему никогда не приходилось сталкиваться с чем-нибудь подобным. Он сказал, что это нечто неестественное.

– Неестественное? В каком смысле?

– В чисто техническом. Доктор считает, что это искусственный разум, синтетическое существо. Подобные существа производились многими нашими современниками, но все они, по сравнению с этим, примитивные игрушки.

– Какие функции исполняет мое существо?

– Мы не знаем. Когда М'мрм'млрр второй раз вошел в твой мозг, он подготовился к встрече. Видишь ли, это существо до некоторой степени обладает телепатическими способностями. Вполне достаточными, чтобы в идеальных условиях нашего корабля оно смогло переводить тебе мой разговор с Чарвом. Мне сказали, что это может привести к дополнительным осложнениям – судя по всему, так и произошло. Тем не менее, доктор М'мрм'млрр сумел справиться с этим существом, многое узнав о нем в процессе, и теперь мы имеем представление о том, как с ним бороться. Затем доктор занялся анализом твоих воспоминаний, которые касались этого явления, благодаря чему мы сумели выбрать оптимальную стратегию борьбы. Доктор М'мрм'млрр будет удерживать существо в некоем ментальном стасисе, пока мы не подготовимся к общению с ним.

– Подготовитесь? Как? О чем ты говоришь?

– Скоро узнаешь. Все это связано, однако, с природой самого существа. В свете открытий М'мрм'млрра Пол сумел выработать ряд идей, которые объясняют происшедшее и предлагают способы решения нашей проблемы.

Пол воспользовался последовавшей паузой и заявил:

– Да. Представь себе следующую картину: у тебя или в тебе имеется синтетическая форма жизни, которая, как мне представляется, может включаться и выключаться посредством изометрических отображений. Случай «включения» характеризуется левонаправленными жизненными функциями. Это, как ты знаешь, есть нормальная форма аминокислот здесь, на Земле; их называют Л-аминокислоты. Преврати их в их стереоизомер – получится Д-аминокислоты – и в случае звездного камня это соответствует позиции «выключения».

Когда я изучал камень, оптические эксперименты показали, что имеет место правосторонняя ситуация. «Выключено». Ладно. Тогда я не обратил на это особого внимания, но теперь-то мы знаем намного больше. Нам известно, что ты сильно выпил в ту ночь, когда твоя кровь попала на камень. Кроме того, мы знаем, что алкоголь, полученный из зерна, имеет симметричную молекулу и что если он сможет вступить в реакцию с неким веществом, находящимся в одном изометрическом состоянии, то возможна реакция и с другим изомером. Недостаток ли это конструкции или сознательно запрограммированная способность, пока нам неизвестно. М'мрм'млрр выяснил, что звездный камень лучше вступает с тобой в контакт при наличии молекулы спирта – она как бы стимулирует разговор. Как бы там ни было, тебе удалось в достаточной степени возбудить камень, чтобы он смог частично себя активировать и внедриться в твою кровеносную систему, когда ты порезал руку. После таких усилий существо надолго впало в спячку – ведь ты пьешь не слишком часто. Однако время от времени оно получало некоторую стимуляцию и пыталось тем или иным способом войти с тобой в контакт. В состав лекарства, которое Рагма использовал, чтобы привести тебя в норму после Австралии, входил этиловый спирт. Той ночью, когда ты пил вместе с Халом, произошел решительный прорыв. Камень знал, что, убедив тебя реверсироваться в машине Ренниуса, он сможет включиться, хотя с тобой при этом произойдет ряд неприятных изменений. Так оно и случилось. Теперь необычное существо, находясь внутри тебя, функционирует вполне нормально, однако, если верить Рагме, твое здоровье находится в опасности. Нам следует отобразить тебя обратно.

– А вы можете?

– Мы думаем, да.

– Но вы до сих пор не знаете, что из себя представляет звездный камень?

– Это сложная живая машина неизвестного назначения, которая обманом заманила тебя в очень опасную ситуацию. Кроме того, у нее есть явное предрасположение к математике.

– Значит, это что-то вроде компьютера?

– М'мрм'млрр так не думает. Он считает, что это лишь вторичная функция.

– Интересно, почему после того, как я его включил, камень больше не входил со мной в контакт?

– По-видимому, барьер между вами по-прежнему существует.

– Какой барьер?

– Тут все дело в стереоизомерах. Только на этот раз реверсирован ты. А кроме того, звездный камень получил то, что хотел.

– Надо все-таки отдать ему должное, – вмешался Рагма. – Одну вещь камень для Фреда сделал.

– Что ты имеешь в виду? – спросил я.

– В госпитале мне не пришлось пускать свою машину в ход, – сказал Рагма. – Когда я снял бинты, оказалось, что ты совершенно выздоровел. Очевидно, твой паразит об этом позаботился.

– Тогда мне представляется, что он пытается быть скромным парнишкой.

– Ну, если с тобой что-нибудь случится…

– Это уж точно. А что ты имел в виду, когда сказал о вторичных эффектах реверсирования?

– Я совсем не уверен, что твой «парнишка» понимает, к чему это тебя может привести.

– Мне кажется странным, что, когда он и М'мрм'млрр вошли в контакт, мой приятель не попытался объясниться с доктором.

– Ну, на это у него могло не хватить времени, – заметил Рагма. – М'мрм'млрр вынужден был действовать очень быстро, чтобы его заморозить.

– Очередное проявление философии неожиданной атаки? Мне это не кажется особенно честным.

Зазвонил телефон. Трубку взял Пол, и все его ответы были односложными. Разговор продолжался не более минуты. Потом он повесил трубку и повернулся к Рагме.

– Готово.

– Вот и хорошо, – ответил Рагма.

– Что готово? – спросил я.

– Это был Тед, – пояснил Пол. – Он на противоположной стороне улицы. У него есть разрешение – и ключи, – чтобы открыть выставочный зал. Мы все отправляемся туда.

– Меня реверсировать?

– Верно, – сказал Рагма.

– А вы знаете, как это делать? – спросил я. – У этой машины есть несколько режимов работы. Я однажды уже проводил с ней эксперименты. Должен сказать, что количество вариантов вызвало у меня удивление.

– Чарв встретит нас там, – ответил мне Рагма, – у него с собой будет экземпляр руководства по пользованию машиной Ренниуса.

Пол сходил в спальню и вернулся оттуда, толкая перед собой что-то вроде тележки.

– Поможешь мне засунуть сюда этого типа с листьями, Фред? – попросил он.

– Конечно.

Честно говоря, я приблизился к доктору М'мрм'млрру с весьма смешанными чувствами; кроме того, я изо всех сил старался избежать попадания мерзкой слизи на мою одежду.

Когда мы везли доктора через вестибюль, а потом по улице, отражение неоновой вывески, казалось, моргая, спрашивало меня: «ТЫ ЧУВСТВУЕШЬ МОЙ ЗАПАХ, ДЕД»?

– Да, – задыхаясь, пробормотал я. – Скажи, что мне делать.

– Наш Снарк – Буджум, – донесся до меня чей-то шепот, когда мы переходили улицу[26].

Оглядевшись по сторонам, я, естественно, никого не заметил.

11.

Я не почувствовал ничего, хотя Рагма сказал мне, что происходит процесс освобождения. Чарв кружил возле машины Ренниуса, временами поглядывая в руководство, которое он держал у себя в сумке, и нажимая на какие-то кнопки. Дело было совсем не в том, что я нервничал. А с другой стороны, вполне возможно, что как раз этим все и объяснялось.

Надрез на моей левой руке немного болел, хотя совсем не сильно. Рагма хотел избежать введения дополнительных химических препаратов, поскольку никто не знал, какое воздействие они могут оказать в данном случае, что было в достаточной степени разумно, мне даже частично удалось установить контроль за физиологическим состоянием своего организма. Сейчас моя левая рука лежала на гостиничном полотенце, которое совсем недавно еще было белоснежным, но довольно быстро теряло свое первоначальное состояние, особенно в том месте, где Рагма, предварительно обработав кожу спиртом, сделал надрез и ввел туда еще немного алкоголя. Я сидел на вращающемся кресле, принадлежавшем одному из охранников, которого мы отпустили, и старался не думать об извлечении звездного камня из своего тела. Дело идет. Взглянув на лица Пола и Надлера, я убедился в этом окончательно.

Устроившись рядом с машиной Ренниуса, доктор М'мрм'млрр раскачивался и пытался сосредоточиться – чем еще он мог там заниматься? – ведь от него зависело очень многое. С неба к нам в окна заглядывала луна. В зале было холодно, как в склепе, и даже самый незначительный звук превращался эхом в оглушительный грохот.

Я не был до конца уверен в том, что мы поступали правильно. Однако, с другой стороны, уверенности в обратном у меня тоже не было. Тут и речи не могло быть об обмане друга, или предательстве, или о чем-нибудь вроде этого, поскольку мой гость был незваным. Впрочем, он ведь получил то, что хотел, – иными словами, я же сам его включил.

И тем не менее меня не оставляла мысль о том, что именно он сообщил мне о законе, в котором я нуждался в тот момент, когда нужно было помешать Рагме и Чарву увести меня на другую планету. А еще он меня вылечил. И обещал мне все объяснить.

Однако мой метаболизм поневоле имел для меня большое значение, а то, что со мной произошло в автобусе и в больнице, когда камень помешал рассказать о нем Рагме, совсем мне не нравилось. Впрочем, теперь думать об этом было поздно, да и бессмысленно. Я ждал.

Наш Снарк – Буджум!

И вот, опять, на этот раз с отчаянием – на дальней стене появились огромные зубы в обрамлении изогнутых кроваво-красных губ. Изображение начало расплываться, расплылось… исчезло.

– Он у нас! – воскликнул Рагма и наложил мне на руку кусок бинта. – Придержи его немножко.

– Хорошо.

Только теперь я осмелился повернуть голову.

Звездный камень лежал на полотенце. Он выглядел не совсем так, как я его запомнил, форма немного изменилась, а цвета показались мне более яркими – они почти пульсировали.

Наш Снарк – Буджум. Это могло быть чем угодно: начиная от искаженной мольбы о понимании до скрытого предупреждения осе, которая должна опасаться цветов определенного вида. Я бы многое отдал, чтобы разгадать нашептанную шараду.

– Ну и что вы теперь с ним будете делать? – спросил я.

– Отправим в надежное место, – ответил Рагма, – только сначала немножко исправим тебя. А уж что с ним делать, решать вашей Организации Объединенных Наций, поскольку в данный момент камень находится на хранении у землян. Тем не менее отчет о нашем открытии будет распространен среди других миров, которые являются членами содружества, и, полагаю, ваши власти станут действовать в соответствии с их рекомендациями в том, что касается наблюдения и изучения камня.

– Думаю, ты прав, – сказал я и потянулся за камнем.

– Вот, вот, молодец, – услышал я знакомый голос с другого конца зала. – Осторожно, осторожно! Заверни его, пожалуйста, в полотенце. Я буду очень сильно огорчен, если камень поцарапается.

Зимейстер и Баклер вошли в зал и наставили на нас пистолеты. Ухмыляющийся Джеми остался охранять входную дверь, а Мортон, который выглядел ужасно довольным собой, приближался к нам.

– Оказывается, вот где ты его спрятал, Фред, – проговорил он. – Хитроумный трюк.

Я ничего не ответил, только медленно поднялся на ноги, при этом в голове у меня была только одна мысль – из этого положения я смогу двигаться быстрее.

Зимейстер покачал головой:

– Не беспокойся. На этот раз ты в полной безопасности, Фред. Здесь никому ничто не угрожает. Если я, конечно, получу камень.

Я с надеждой подумал, не сможет ли М'мрм'млрр добраться телепатическим образом до мозга Зимейстера и уничтожить его – это было бы достойным вкладом в обеспечение спокойствия в наших краях.

Похоже, мое предложение было принято как раз в тот момент, когда Зимейстер подошел ко мне и взял камень в руку. Потому что он взвыл и начал конвульсивно дергаться.

Я же схватил его пистолет. Джеми находился достаточно далеко, чтобы мне помешать.

Прежде чем я вырвал пистолет из рук Зимейстера, он успел дважды выстрелить. Мне не удалось его удержать, потому что бандит нанес мне удар в живот, а потом апперкотом сбил с ног. Оружие отлетело куда-то под платформу, на которой стояла машина Ренниуса.

Зимейстер лягнул Рагму, выбравшего именно этот момент, чтобы напасть на него. По-прежнему сжимая камень в руке, он вытащил длинный сверкающий нож откуда-то из рукава, а потом открыл рот, чтобы крикнуть что-то Джеми, но замолк на полуслове.

Я посмотрел в ту же сторону, чтобы разобраться в происходящем, и решил, что меня посетила очередная галлюцинация.

Оружие Джеми лежало в полудюжине шагов у него за спиной, а сам он стоял, потирая запястье, удивленно разглядывая человека с аккуратной бородкой и улыбкой на лице, человека, который держал одну руку в кармане, а другой вращал ирландскую дубинку.

– Я тебя убью, – угрюмо сказал Джеми.

– Нет, Джеми! Нет! – крикнул Зимейстер. – Не приближайся к нему, Джеми! Беги!

Сам Зимейстер начал отступать, остановившись только чтобы полоснуть по одному из щупальцев М'мрм'млрра, словно понимая, что именно тот был источником его страданий.

– Да он ничего из себя не представляет! – презрительно бросил Джеми.

– Это же капитан Ал! – крикнул Зимейстер. – Беги, кретин!

Но Джеми решил попробовать хук.

Зрелище получилось поучительное и почти наглядное. Я сказал: «почти», потому что дубинка двигалась так быстро, что ее невозможно было разглядеть. Поэтому я не могу с уверенностью сказать, сколько раз и в каких местах она коснулась Баклера. Казалось, прошло всего лишь одно мгновение после того, как Джеми попытался нанести свой удар, и вот он уже лежит на полу.

Затем, продолжая вращать дубинкой, небрежно, я бы даже сказал, весело, галлюцинация прошла мимо распростертого тела Джеми и двинулась к Зимейстеру.

Не сводя глаз с приближающейся фигуры, Зимейстер отступал все дальше, низко держа перед собой нож.

– Я думал, ты давно умер, – наконец проговорил Морти.

– Очевидно, ты ошибся, – последовал ответ.

– А какой у тебя интерес к этому делу?

– Ты попытался убить Фреда Кассиди, – заявила галлюцинация, – а я вложил немало денег в образование этого парня.

– Я не связал его имя с твоим, – пробормотал Зимейстер. – И, кстати, не собирался причинить ему никакого вреда.

– Ну, у меня по этому поводу имеется другая информация.

Зимейстер тем временем пятился, прошел сквозь воротики в ограждении и остановился только, когда вращающаяся платформа машины Ренниуса коснулась его икр. Тогда он резко повернулся и ударил ножом Чарва, который приближался к нему, размахивая гаечным ключом. Чарв заблеял и соскочил с платформы на пол рядом с М'мрм'млрром и Надлером.

– Что ты собираешься делать, Ал? – осведомился Зимейстер, поворачиваясь к своему противнику.

Ответа не последовало, галлюцинация продолжала наступать, вращать дубинкой и улыбаться.

В самый последний момент, до того как оказаться в пределах досягаемости ирландской дубинки, Зимейстер бросился назад. Поставив одну ногу на платформу, он подпрыгнул, повернулся и сделал два быстрых шага по платформе. Однако он не учел скорости вращения и столкнулся с центральной частью машины, которая отдаленно напоминала широкую ладонь великана, собравшегося хорошенько почесаться.

По инерции он проскочил вперед, споткнулся и упал на ленту. Нож и завернутый в полотенце звездный камень, выпали из его рук на пол, а сам Зимейстер проскользнул в туннель. Его вопль прервался на середине так неожиданно, что я поспешил отвернуться – и все равно не успел.

Очевидно, машина Ренниуса вывернула его наизнанку. Вследствие чего все они оказались на полу. Кроме того, органы были реверсированы.

Содержимое моего желудка решительно попросилось на свободу; звуки, которые начали раздаваться вокруг меня, лишь способствовали тому, что я пошел навстречу своему несчастному организму. Как я уже говорил, мне удалось отвести взгляд. Но я немного опоздал. Кажется, Чарв первым пришел в себя и набросил чье-то пальто на останки Зимейстера в том месте, где они свалились с ленты мобилятора. Только после этого к Рагме вернулась его обычная практичность, и он истерически закричал:

– Камень! Где камень?

Сквозь навернувшиеся на глаза слезы я начал искать камень, но тут заметил бегущего Пола Байлера, который прижимал к груди окровавленное полотенце.

– Дурак с писаной торбой, – радостно взвыл он, – навсегда останется веселым дураком! – И выскочил из двери.

Началась ужасающая неразбериха.

Моя галлюцинация в последний раз крутанула своей дубинкой, повернулась, кивнула мне и направилась в нашу сторону. Я поднялся на ноги, кивнул в ответ и с некоторым трудом выдавил из себя улыбку.

– Фред, мой мальчик, ты подрос, – заявил мой дядя Ал. – Я слышал, ты получил диплом и солидную должность. Мои поздравления!

– Спасибо, – сказал я.

– Как ты себя чувствуешь?

– Ничего. Оказывается, я совсем не искушенный в делах простофиля, потому что и представить себе не мог, в чем заключался твой бизнес по импорту-экспорту.

Дядя Ал захихикал и обнял меня.

– Ну, приятель. Ну, ну, – сказал он и снова отодвинул меня на длину вытянутой руки. – Дай-ка я на тебя погляжу. Значит, вон каким ты стал? Могло быть гораздо хуже, гораздо хуже.

– Байлер забрал камень! – визжал Чарв.

– Человек, который только что отсюда выбежал… – начал я.

– …не уйдет далеко, дружок. Снаружи находится Френчи, он остановит каждого, кто попытается покинуть это помещение с неприличной поспешностью. По правде говоря, если ты хорошенько прислушаешься, ты услышишь стук копыт по мрамору.

Я прислушался и услышал. А еще до моих ушей донесся поток непристойной брани и шум борьбы.

– Кто вы такой, сэр? – поинтересовался Рагма, поднимаясь на задние ноги и подходя поближе.

– Это мой дядя Альберт, – ответил я ему, – человек, благодаря которому я получил образование. Альберт Кассиди.

Дядя Альберт внимательно смотрел на Рагму и слушал мои объяснения.

– Это Рагма. Он переодетый инопланетный полицейский. Его партнера зовут Чарв. Он кенгуру.

Дядя Ал кивнул.

– Искусство переодевания достигло необычайных высот, – заметил он. – Как вам это удается?

– Мы же инопланетяне, – пояснил Рагма.

– Понятно. Вам придется извинить меня за то, что я несколько невежественен в этих вопросах. В течение многих лет, по определенным причинам, моя кровь походила на ледяной бульон, а я был лишен возможности двигаться и чувствовать. Вы друг Фреда?

– Пытаюсь им стать, – ответил Рагма.

– Рад это слышать, – улыбаясь, ответил дядя Ал, – потому что, если бы вы прибыли сюда, чтобы причинить моему мальчику вред, я не посмотрел бы, что вы инопланетянин, и тогда никакой в мире чеширский сыр не помог бы вам спасти свою шкуру. Фред, а как насчет всех остальных?

Однако я ничего ему не ответил, потому что как раз в этот момент посмотрел вверх и кое-что там увидел – и тогда в моем сознании зазвучала увертюра «1812 год», появились дымовые сигналы, замигали семафоры и одновременно вспыхнули разноцветные фейерверки.

– Улыбка! – закричал я и помчался к двери в задней части зала.

Я еще ни разу не проходил через эту дверь, зато лазал по крыше выставочного зала – правда, до того, как отобразился в машине Ренниуса. Этого было вполне достаточно, чтобы разобраться в происходящем.

Я проскочил в дверь и помчался по узкому коридору. Как только появилась возможность, свернул налево. Десять быстрых шагов, еще один поворот, и справа я увидел лестницу. Перепрыгивая через две ступеньки, я бросился наверх.

Как все сложилось в единую картину, не знаю. Но я был уверен, что не ошибся.

Выскочив на площадку, я повернулся и помчался дальше. Я уже видел конец.

Последний лестничный пролет с дверью наверху, на площадке с маленькими зарешеченными окошками. Я надеялся, что дверь открывается изнутри, без ключа – повернешь ручку, и все, – потому что мне понадобилось бы немало времени, чтобы выбить стекла и выломать решетки, если я вообще был в состоянии это сделать. Поднимаясь вверх, я оглядывался по сторонам в надежде найти какие-нибудь подходящие инструменты.

И действительно нашел какие-то железки, которые вполне могли бы подойти для этих целей, – никому, похоже, не пришло в голову, что кто-нибудь захочет взламывать дверь, чтобы выбраться отсюда. Впрочем, оказалось, что инструменты мне не понадобятся, потому что стоило мне нажать на ручку и с силой надавить, дверь сразу подалась.

Это была тяжелая, медленно открывающаяся дверь, но когда мне наконец удалось ее распахнуть, я понял, что напал на след чего-то очень важного. Оказавшись в полной темноте, я попытался расположить трубы, кучи мусора, крышки люков и тени так, как я их помнил по своему предыдущему посещению этих мест. Где-то среди всего этого хлама, под звездами, луной и небом Манхэттена было одно местечко, которое очень меня интересовало. Ситуация могла обернуться против меня, но я не терял времени. Если моя догадка верна, есть шанс…

Сделав глубокий вдох, я огляделся по сторонам. Медленно обошел маленькую будочку на крыше, стараясь держаться к ней спиной, внимательно вглядываясь в темноту, в каждое пятно и углубление на крыше и на карнизах. Почти как в поговорке – только я находился не в угольном сарае и полночь уже давно миновала.

Похоже, тот, кого я искал, имел передо мной некоторые преимущества. Тем не менее во мне росла уверенность в собственной правоте, а вместе с этой уверенностью росло и упрямое желание: догнать. Я окажусь терпеливее его, если он сидит где-то в тени и ждет, когда я уйду. А если он бросится бежать, я последую за ним.

– Мне известно, что ты здесь, – произнес я вслух, – и что ты меня слышишь. Пора подвести итоги, поскольку мы зашли слишком далеко. Готов ты сдаться и ответить на наши вопросы? Или намереваешься усложнить и без того непростую ситуацию?

Ответа не было. Я так и не сумел увидеть того, что рассчитывал увидеть.

– Ну? Я жду. И буду ждать столько, сколько нужно. Не сомневаюсь, что ты нарушаешь закон – твой закон. Я совершенно в этом уверен. Наверняка должен существовать закон, запрещающий подобную деятельность. Мне неизвестно, что заставляет тебя вести себя именно так, а не иначе, но сейчас это не имеет особого значения. Наверное, я должен был раньше обо всем догадаться, но я еще не слишком хорошо разбираюсь в разнообразии форм инопланетной жизни. Поэтому ты довольно много успел сделать. Там, в летнем домике? Да, именно там я и должен был сообразить, когда приехал в домик во второй раз. Мы, вероятно, встречались раньше, и даже не один раз, но я думаю, меня можно простить за то, что я не придал значения этим встречам. А в ту ночь, когда я проверял, как работает машина… Ты готов выйти из своего угла? Нет? Ну хорошо. Думаю, ты обладаешь телепатическими способностями и в словах нет никакой необходимости, потому что я не видел, чтобы ты говорил что-нибудь Зимейстеру. Впрочем, я хочу быть абсолютно уверен в том, что ты меня слышишь, поэтому продолжу. Я подозреваю, что у тебя есть зеркало или что-то вроде того, как у твоей модели, потому что я видел снизу свет. Тебе придется сидеть с закрытыми глазами или отворачивать от меня голову, иначе я замечу отблески. Впрочем, возможно, ты обладаешь телепатическими способностями? Интересно. Может быть, М'мрм'млрр услышит тебя, если ты ими воспользуешься. Он ведь находится совсем недалеко отсюда. Похоже, ты оказался в невыгодном положении. Ну, что скажешь? Может, проявишь благородство? Или предпочтешь долгую осаду?

По-прежнему тишина. Я не мог позволить сомнениям закрасться в мою душу.

– Ты упрям, не так ли? – продолжал я. – В таком случае получается, что ты немало потеряешь, если мы тебя поймаем. Рагма и Чарв, надо сказать, проиграли, оказавшись так далеко от эпицентра событий. Возможно, им известен какой-нибудь способ облегчить твою участь. Не знаю. Я просто рассуждаю вслух. Впрочем, об этом можно подумать. У меня такое впечатление, что за мной никто не последовал, потому что М'мрм'млрр читает мои мысли и докладывает там, внизу, что у нас с тобой здесь происходит. Они уже, наверное, знают то, о чем я догадался. И что, по правде говоря, ты сам-то ни в чем не виноват. Я уверен, что до настоящего момента ты не догадывался о разумности звездного камня, в определенном смысле, конечно, и что, когда я его включил, он начал записывать, обрабатывать и сводить в таблицы полученные данные. Ему было нелегко это делать из-за того, что по-прежнему существовал барьер: процесс, включивший его, практически выключил меня, и связь между нами устанавливалась с трудом. Так что он не мог просто взять и доложить мне о своих выводах на твой счет. Впрочем, он все же подсказал мне строчку из Льюиса Кэррола – может быть, заметил ее, когда я был в книжном магазине. Не знаю. Он ведь мог опираться на мои перевернутые воспоминания. Так или иначе, строчка, к сожалению, ничего мне не сказала. Даже когда он предпринял попытку помочь мне во второй раз. Сначала была улыбка. И опять я не понял. Пока дядя Ал не произнес слово «чеширский» – только тогда я поднял голову и увидел силуэт кота на фоне желтой луны. Это ведь ты сбросил сети на Пола Байлера. Зимейстер был твоим человеком. Ты нуждался в помощи местных жителей, а заполучив Морти, ты сделал прекрасный выбор: человек с преступными наклонностями и опытом, продажный и отлично знакомый с ситуацией. Ты купил его и послал охотиться за камнем. Только у камня на этот счет были свои собственные представления, и мне в самый последний момент удалось понять их. Ты принял обличье черного кота, который не один раз переходил мне дорогу… Знаешь, любопытная мысль: если тут можно зажечь свет, кому-нибудь там, внизу, следует отправиться на поиски щитка. Может быть, они сейчас именно этим и занимаются. Ну как, пойдем вниз или тут подождем? Ведь если загорится свет, я мгновенно тебя найду.

Я был абсолютно уверен в том, что приготовился ко всему, но меня ждал сюрприз. Когда он прыгнул, я вскрикнул и попытался защитить глаза.

Ну и дурак же я! Посмотрел везде, кроме крыши будочки.

Когти вонзились мне в голову, расцарапали лицо. Я попытался оторвать его от себя, но не мог ни за что уцепиться. И тогда, движимый отчаянием, я с силой ударился головой о стену будочки.

Естественно, он предвидел это движение и успел вовремя соскочить, а я чуть не размозжил себе башку.

Я едва стоял на ногах, отчаянно ругался и крепко держал руками свою бедную голову – некоторое время я был не в состоянии даже думать о преследовании врага. Довольно долгое время…

Наконец, выпрямившись, я стер кровь со лба и щек и снова огляделся по сторонам. На этот раз мне удалось заметить едва уловимое движение.

Он мчался к краю крыши, собираясь перебраться на низкую стенку… Остановился. Оглянулся… Дразнит меня?

Я заметил, как блеснули его глаза.

– Ну тогда получай! – воскликнул я и бросился вперед.

Он повернулся и помчался вдоль стены. Мне показалось, что он двигается слишком быстро, чтобы суметь остановиться возле угла.

Так и получилось.

Я был уверен, что он не справится, но недооценил его способностей.

Свет зажегся как раз в тот момент, когда он взлетел в воздух, и я смог, наконец, его рассмотреть – черный кот с вытянутыми передними лапами. Потом он пропал из виду, видимо, где-то приземлился – я был совершенно уверен в том, что этот кот не обладает девятью жизнями, – заскрежетали когти по крыше.

Бросившись вперед, я увидел, что моему противнику удалось перепрыгнуть на соседнее с выставочным залом строящееся здание – он уже убегал по балке.

Я не остановился.

В прошлое свое посещение этой крыши я выбрал более легкий путь, но сейчас у меня не было времени, и я не мог себе позволить подобную роскошь – по крайней мере, так я сам себе объяснял свои действия потом. Думаю, благодарить за это решение следует мой нахальный спинкой мозг. Или винить.

Я автоматически оценил расстояние, максимально собрался и, толкнувшись в оптимальной точке, прыгнул – мне даже удалось перелететь через невысокое ограждение у края крыши.

Исполняя такие прыжки, я всегда старался беречь голени. Если удар окажется слишком сильным, боль может помешать совершать дальнейшие действия в необходимом порядке. Здесь требовалась очень четкая координация движений – еще одна существенная трудность. В идеале, в момент подъема требуется производить не более одного действия одновременно. В крайнем случае – двух. Если же координировать приходится большее количество движений, опасность свалиться становится достаточно реальной.

В любой другой ситуации я не стал бы рисковать. Я вообще очень редко прыгаю в случаях, когда надо успеть зацепиться руками. Конечно, совершить такой прыжок можно, но только если есть страховка. И никак иначе. Я никогда раньше не делал таких ставок: все или ничего. Однако…

Я с такой силой оттолкнулся от ограждения, что отдача отозвалась в зубе мудрости. Левой рукой мне удалось поймать вертикальную балку, возле которой я приземлился – Торквемада, окажись он поблизости, одобрил бы все мои действия. Я потерял равновесие и упал вперед, но одновременно меня стало разворачивать влево, ноги соскользнули в сторону, и только выбросив вперед правую руку, я смог удержаться. Подтянувшись на руках, я забрался на балку и выпрямился, стараясь разглядеть своего противника.

Он направлялся к той части платформы, где строительные рабочие хранили свои вещи в бочках и накрытых парусиной кучах. Я стремительно бросился ему наперерез вдоль балок, всякий раз выбирая кратчайший путь, наклоняясь и отпрыгивая в сторону, когда в этом возникала необходимость.

Он заметил мое приближение и, взобравшись на кучу мусора, перескочил на ящик, с которого сумел перебраться на следующий этаж. Я ухватился за горизонтальную перекладину, раскачался, закинул ноги и оказался наверху.

Поднимаясь, я заметил, что мой враг исчез у края платформы, выходящей на следующий этаж. Мне пришлось повторить свои действия.

На следующем этаже я понял, что черного кота не видно. Оставалось только сделать вывод, что он продолжал подниматься все выше и выше. Я последовал за ним.

Через три этажа я заметил его вновь. Он остановился, чтобы посмотреть вниз, стоя на узкой планке, которая служила ступенькой для рабочих, когда лифт поднимался на этот этаж. Свет, идущий снизу, опять попал ему в глаза.

Резкое движение!

Я уцепился за стропила одной рукой, а другую поднял вверх, чтобы защитить голову. Однако моя предосторожность оказалась излишней.

Грохот, скрежет и звон: целое ведро болтов или гаек, сброшенное сверху, пролетело мимо меня, звонкое эхо прокатилось по этажам, пока не смолкло, смолкло, смолкло окончательно.

Я решил поберечь дыхание и воздержался от ругани – ведь мне еще предстояло продолжить восхождение.

Холодный ветер начал хватать меня за одежду, когда я снова полез вверх. Бросив взгляд назад и вниз, я разглядел на освещенной крыше соседнего дома несколько фигур с поднятыми головами. Мне трудно было представить, какую картину они лицезрели.

К тому времени, когда я добрался до места, откуда свалилось ведро с железками, объект моего преследования находился двумя этажами выше, остановившись, видимо, для того, чтобы перевести дух. Теперь я все прекрасно видел, потому что на этих платформах почти ничего не лежало, мы попали в царство жестких прямых линий и холодных четких углов, таких же классических и лаконичных, как теоремы Евклида.

По мере того как я поднимался выше, ветер набирал силу, теперь его порывы сменились постоянным, ровным давлением. Кончиками пальцев, а потом и всем телом я начал ощущать, как ритмично раскачиваются строительные леса. Звуки спящего города слились в один неразличимый шум. Сначала они превратились в храп, затем в легкий гул и, наконец, ветер поглотил их и переварил. Звездный и лунный свет четко обозначили геометрические конструкции, по которым мы поднимались все выше и выше; поверхности были абсолютно сухими, любой любитель ночных прогулок по крышам может только мечтать о таком везении.

Я упорно продолжал лезть вверх. Нас разделяло два этажа. Потом один.

Он стоял этажом выше меня и смотрел вниз. Дальше лезть было некуда – рабочие не успели больше ничего построить. Поэтому он ждал.

Я остановился и сам посмотрел на него.

– Ну, может быть, хватит? Или будем играть до конца?

Ответа не последовало. Он просто неподвижно стоял и наблюдал за мной.

Я провел рукой по балке, которая находилась рядом со мной и поднималась вверх.

Мой противник стал меньше. Он присел, сжался, напрягся. Словно собирался прыгнуть…

Проклятье! Поднимаясь на последний уровень, в течение нескольких секунд я окажусь полностью в его власти – руки у меня будут заняты, когда я начну подтягиваться.

Однако моему врагу придется сильно рискнуть, если он решится прыгнуть на меня – ведь тогда он окажется в пределах моей досягаемости.

– Думаю, ты блефуешь, – сказал я. – Сейчас я к тебе поднимусь.

Я крепче ухватился за горизонтальную перекладину.

И в этот момент мне в голову пришла неожиданная мысль – такие туда не часто забредали: «А что, если ты упадешь?».

Я заколебался – настолько необычной показалась мне эта идея. Подобные возможности в нашей среде просто не принято принимать в расчет. Конечно, я знал, что это может произойти. Более того, несколько раз так и было – с разными результатами. Однако такого рода размышлениями не следует забивать себе голову.

А до низа так далеко.

«Тебя никогда не интересовало, о чем ты подумаешь в последний раз… перед тем как свет навсегда померкнет?».

Я полагаю, что об этом так или иначе задумывался каждый. Тем не менее задерживаться на этой мысли не стоит, ее вообще можно рассматривать как некий симптом, который необходимо положить на алтарь вменяемости. Но…

«Посмотри вниз. Далеко? Насколько далеко? Интересно, что ты почувствуешь, если упадешь? У тебя не возникло щекочущего ощущения в запястьях, ладонях, ногах, щиколотках?».

Конечно. Но ведь…

Головокружение! Меня окатывало с ног до головы. Снова и снова. До сих пор я ничего подобного не испытывал.

Впрочем, я быстро понял, что было источником моего неприятного состояния. Только полный идиот не сообразил бы. Мой мохнатый маленький враг посылал мне это ощущение, пытаясь – и небезуспешно – создать во мне боязнь высоты.

Некоторые вещи должны выходить за грань физических явлений – по крайней мере, мистицизм, являющийся единственной известной мне религией, который настоятельно убеждает меня в том, что не так просто превратить ненависть в любовь, страсть в страх, победить волю к жизни мгновенным иррациональным воздействием.

Я с силой ударил кулаком по перекладине и прикусил губу. Я был напуган. Я, Фред Кассиди, боялся залезть наверх!

«Падение, падение… Совсем не как листок или клочок бумаги на ветру, а головокружительное падение тяжелого тела… Помешают, может быть, только прутья нашей клетки… Кровавый отпечаток здесь, там… Лишь эта мысль будет доступна тебе на пути вниз… Ты будешь похож на своих не столь далеких предков, которые с ужасом цеплялись за деревья, и все равно падали…».

Именно тогда я его и увидел. В этот момент он дал мне то, что я искал, стараясь не поддаться на его уловки: предмет, на котором я мог бы сосредоточить все свое внимание.

Мой враг начал свысока рассуждать о человеческой расе. Сибла вызвал у меня раздражение, когда мы с ним встретились в квартире Мерими, потому что высказывал похожие мысли. Это было как раз то, что надо.

И тогда я позволил себе как следует разозлиться. Я даже поощрял в себе это состояние.

– Ну хорошо, – сказал я. – Те же самые предки просто обожали поднимать в воздух типов вроде тебя, держа их за лапы – так, смеха ради – чтобы проверить, всегда ли вы удачно приземляетесь, если подкинуть вас в воздух. Это очень старая игра. Правда, в нее уже давно как следует никто не играл. Я намереваюсь ее возродить, в память о моих прародителях. Смотри на веселого антропоида, опасайся его кривых неловких пальцев!

Я ухватился за перекладину и подтянулся.

Черный кот отпрянул, остановился, сделал шаг вперед, снова остановился.

Я почувствовал, как меня охватывает радостное возбуждение, когда увидел, что мой враг в нерешительности, я ликовал, что сумел заставить его прекратить воздействие на мой мозг. Когда я добрался до платформы, на которой он стоял, я опустил голову пониже, а руки расставил на перекладине как можно шире, так, что даже, если бы в одну из них вонзились острые когти, другой было бы достаточно для того, чтобы удержать меня.

Мой враг сделал вид, что собирается напасть, потом явно передумал, отвернулся и побежал.

А я подтянулся и выпрямился.

Я наблюдал за тем, как он удирал от меня и вскоре оказался на противоположной стороне стальной площадки, на которой мы находились. Я пододвинулся к ближайшему ко мне углу, а он отбежал к самому дальнему.

Тогда я двинулся по одному краю площадки, он – по другому.

Я остановился. И он остановился. Мы не сводили друг с друга глаз.

– Отлично, – проговорил я, доставая сигарету и прикуривая. – Ты тянешь время, и проигрываешь – тебе должно быть это известно. Ребята там, внизу, не сидят сложа руки. Они вызвали подмогу. Все пути вниз будут очень скоро перекрыты. Могу побиться об заклад, что через несколько минут к нам сюда прилетит вертолет с оружием, которое снабжено приборами ночного видения. Я всегда считал, что лучше сдаться, чем оказывать сопротивление при аресте, в случае, если у тебя неприятности. Я являюсь официальным представителем государственного департамента моей страны и Организации Объединенных Наций. Выбирай, что тебе больше нравится…

«Хорошо, – промелькнуло у меня в голове. – Я сдамся тебе, как представителю государственного департамента».

Он двинулся к ближайшему углу, повернул и ровным шагом начал приближаться ко мне. Я отвернулся и направился к тому углу, от которого только что отошел. Он добрался туда раньше меня, завернул за угол и продолжал двигаться в мою сторону.

– Остановись, – приказал я. – Ты арестован.

Однако он не только не остановился, он бросился ко мне, наполнив мое сознание образами, которые, облаченные в слова, звучали бы примерно так:

| пристало | | зубами | Более | | умереть с | | | благородно | | когтями | | в | | глотке | | гнезда | | | | | врага | тотема | ! | у | | сердца | | цивилизации | Умри же, разоритель гнезд!

Я выбросил руку вперед в тот момент, когда кот прыгнул, и, поскольку у меня не было никакого другого оружия, сунул ему в морду свою сигарету.

Он извернулся и попытался ударить по ней лапой еще до того, как взлетел в воздух. А я отшатнулся и одновременно присел, подняв руки вверх, чтобы сохранить равновесие и прикрыть лицо и голову.

Он ударил меня, но даже не сумел вцепиться в глотку, а, коснувшись моего левого плеча, разодрал когтями мне руку и бок. А потом упал.

У меня пронеслась естественная мысль: надо восстановить равновесие, спасти эту мерзкую тварь – ради того, чтобы получить какую-нибудь информацию – развернулся направо, перенес вес на левую ногу, выбросил вперед руку, схватил – не слишком сильно! – остановка – дернул, потянул…

Ага, поймал! Я держал его за хвост! Но…

Короткое сопротивление, звук разрываемой ткани, новое движение…

Я держал в руках жесткий, черный, искусственный хвост с остатками какой-то, напоминавшей резину, ткани. А еще я успел заметить, как в том месте, где освещение было более ярким, промелькнула маленькая темная тень. Вряд ли ему удалось приземлиться на лапы.

12.

Время.

Фрагменты, обрывки, кусочки… Время.

Богоявление во Тьме и Сиянии. Сценарий в зеленых, золотых, пурпурных и серых тонах…

Сумерки. Какой-то человек. Взбирается на высокую Башню Чезлерей в местечке Ардель, на берегу моря, название которого он пока еще не может произнести. Темное, словно виноградный сок, море, искрящееся кьянти, игра светотени, рожденная сиянием далеких звезд и лучами Канис Вибеспер – светила, которое вот-вот спрячется за горизонтом и на другом континенте настанет утро, а легкий бриз с полей овевает соединенные между собой балконы, башенки, стены и тротуары города, он дарит теплый аромат земли своему старому, холодному приятелю…

Цепляясь за уступы зеленого камня, карабкаясь по обращенной к морю стороне башни, человек решил поспорить со спешащим на покой днем, уносящимся все выше и выше. Вот он наклонился, приготовился к прыжку. Прежде чем покинуть эти края, солнце касается своими призрачными лучами Башни Чезлерей, и тогда на ее вершину опускается золотое покрывало уходящего дня. Как только солнце собралось на покой, человек пустился в путь, начав его от самого подножия башни, стремясь не опоздать к тому моменту, когда ночь опустится на город.

Он соревнуется с тенями – его собственная, словно чернильно-черный плащ, окутывает тело, руки мечутся в темноте, точно напуганные рыбки. Где-то в хрустальной вышине, над головой человека, ночь без устали чеканит ослепительные звезды. Он начал задыхаться, а золотое пятнышко света на шпиле Башни стало совсем крошечным.

Но крошечный осколок золотого света медлит, замер на зеленом камне, и наш человек спешит вперед, обгоняя свою тень… Сияние на мгновение померкло и снова вспыхнуло.

Человек ухватился за парапет, подтянулся – так пловец выходит из воды на сушу.

Он поднимается на ноги и смотрит в сторону моря, в сторону света. Да…

Он успевает ухватить последний луч светила, спешащего на покой. И смотрит на него всего одно короткое мгновение.

А потом устраивается поудобнее на камне и принимается любоваться многообразием оттенков ночи, словно видит все это впервые. Он сидит так очень долго, сидит и смотрит…

Конечно же, я его знаю.

Портрет мальчишки с собакой на берегу. Тик-так и прошлые невзгоды. Фрагменты…

– Давай, неси, сюда! Ну, неси же!

– Проклятье, Рагма! Учись, как следует бросать тарелку, если хочешь играть! Мне надоело за ней бегать!

Он захихикал. А я отыскал тарелку и бросил, но он снова отправил ее в прибрежные кусты.

– Ну, все! – заявил я. – Конец. Это бесполезно. Ты прекрасно ловишь, а вот бросать совсем не тянешь.

Я повернулся и направился к воде. Через несколько мгновений я услышал пыхтение – Рагма уже был рядом.

– У нас есть похожая игра, – сказал он. – В нее у меня тоже не очень получалось.

Мы смотрели, как пенятся у наших ног зелено-серые волны, набегают, а потом с шипением откатывают прочь.

– Дай сигарету, – попросил Рагма.

Я дал ему сигарету и прикурил сам.

– Если я расскажу тебе то, что тебя интересует, я нарушу секретность, – сообщил он мне.

Я промолчал, потому что уже давно это понял.

– Но я все равно тебе расскажу. Без подробностей. В общих чертах. Я собираюсь проверить степень собственного благоразумия. По правде говоря, это не такой уж и секрет, а теперь, когда вы, земляне, начинаете путешествовать на другие миры, вы рано или поздно все узнаете. Предпочитаю, чтобы ты услышал это от друга. Ибо, надеюсь, тогда тебе будет легче принять решение по поводу того предложения, которое тебе было сделано. Мне кажется, ты имеешь на это полное право.

– Мой чеширский котик… – начал я.

– Был виллоухимом, – проговорил Рагма, – представителем одной из самых могущественных культур Галактики. Конкуренция между различными расами, составляющими цивилизации, всегда была особенно острой в вопросах торговли и эксплуатации новых миров. Существуют сильные культуры, и мощные блоки, и – скажем, развивающиеся миры? – вроде вашего, совсем недавно подошедшие к порогу большой Вселенной. Возможно, наступит день, когда Земля станет членом нашего Совета и получит в нем право голоса. Как ты считаешь, вы будете сильны?

– Ни капельки, – ответил я.

– А как принято поступать в подобных случаях?

– Заключать сделки, искать союзников и тех, у кого такие же проблемы и схожие интересы.

– Вы сможете заключить соглашение о сотрудничестве с одним из могущественных блоков. Они сделают для вас много хорошего в обмен на вашу поддержку.

– И возникнет опасность стать марионеткой в чужих руках. Потерять больше, чем получить взамен.

– Возможно, ты прав, а может быть, и нет. Предвидеть такие вещи невозможно. С другой стороны, не исключено, что объединитесь с какой-нибудь другой слабой группировкой, находящейся, как ты сказал, в положении, похожем на ваше. В этом тоже есть определенная опасность, естественно, но ведь все совсем не так просто и однозначно. Ты понимаешь, что я имею в виду?

– Может быть. А много существует… развивающихся миров… вроде нашего?

– Да, – ответил Рагма. – Целая куча. Новые миры продолжают все время появляться. Это очень хорошо – для всех. Нам просто необходимо разнообразие рас и культур – потому что это разные взгляды и совершенно уникальные подходы к решению проблем, которые без устали ставит перед нами жизнь.

– Значит ли это, что определенное количество новых миров объединяются, чтобы решить свои основные проблемы?

– Значит.

– А они обладают достаточным весом, чтобы оказывать влияние на Совет?

– Все к этому идет.

– Понятно, – проговорил я.

– Да. Некоторые более старые и влиятельные расы не имели бы ничего против ограничения этого влияния. Уменьшение числа молодых миров – один из возможных способов добиться этой цели.

– Если бы мы опозорились с одним из артефактов, нас бы исключили навсегда?

– Навсегда – нет. Вы же существуете. И находитесь на достаточном уровне развития. Вас бы признали рано или поздно, даже несмотря на промахи, совершенные вами в самом начале. И все же репутация землян оказалась бы запятнанной, так что ваше вступление в Совет было бы отложено на неопределенный срок. Я думаю, на довольно солидный срок.

– Ты с самого начала подозревал, что в нашем деле замешаны виллоухимы?..

– Я подозревал одну из могущественных рас. Это не единственный случай подобного рода – именно поэтому мы присматриваем за новичками. Вы же сами облегчили им задачу – предоставили ситуацию, которой они смогли воспользоваться в своих целях. Впрочем, по правде говоря, я ошибся на предмет того, кто стоял за всем этим. Я все понял, только когда Спейкусу наконец удалось пробиться к тебе, и ты стал преследовать виллоухима. Теперь это уже не имеет принципиального значения. Если бы мы представили им улики и потребовали объяснений – а мы не будем этого делать, – виллоухимы, естественно, заявили бы, что их агент не являлся их агентом, а был всего лишь неуравновешенной личностью, действовавшей по собственному усмотрению, и принесли бы свои извинения всем заинтересованным сторонам за причиненные неудобства. Нет. Они, вне всякого сомнения, поняли, что потерпели поражение. В этом смысле мы их обезвредили. Они знают, что мы следим за порядком и что вы тоже настороже – по крайней мере, официальным лицам все известно. Сомневаюсь, что вам придется столкнуться с чем-нибудь подобным в ближайшее время.

– Думаю, следующим их шагом будет подношение подарков.

– Вполне возможно. Впрочем, должен заметить, что теперь вас просветили на предмет подобных действий. К вам будут обращаться и другие – в надежде получить поддержку. Совсем несложно сравнить разные предложения.

– Итак, все возвращается к наполненной дымом комнате…

– Или метаном. Или много чем еще, – ответил Рагма. – Только я не совсем понимаю…

– Политика. Она ведь напоминает дымовую завесу.

– А, да. Один из основных законов жизни.

– Рагма, я хотел бы задать тебе личный вопрос.

– Имеешь право. Если он окажется слишком для меня неприятным, я просто на него не отвечу.

– В таком случае скажи, пожалуйста, а как ты охарактеризуешь свою собственную культуру, расу, народ – ну, как там ученые твоей планеты называют вашу социальную группу, ты же понимаешь, что и имею в виду – с точки зрения галактических цивилизаций.

– Ну, мы сами назвали бы себя достаточно практичными, деловыми, спокойнокровными…

– Хладнокровными, – поправил я.

– Вот именно. А еще мы – идеалисты, творческие личности, обладающие развитой культурой…

Я кашлянул.

– …и огромным потенциалом, – заявил Рагма. – Мы, словно юноши, жизнелюбивы и умеем мечтать.

– Спасибо.

Мы повернули и пошли вдоль полосы прибоя, все время стараясь оставаться вне пределов досягаемости волн.

– Ты обдумал предложение, которое тебе было сделано? – наконец спросил меня Рагма.

– Да, – ответил я.

– Принял решение?

– Еще нет. Я хочу ненадолго уехать, чтобы хорошенько раскинуть мозгами.

– Тебе известно, сколько тебе на это понадобится времени?

– Нет.

– Так, так. Ты, естественно, немедленно сообщишь нам о своем решении…

– Конечно.

Мы прошли мимо выгоревшей надписи «КУПАТЬСЯ ЗАПРЕЩЕНО», и я пустился в размышления на тему о том, что совсем недавно эта надпись выглядела бы для меня вот так: «ОНЕЩЕРПАЗ ЯСЬТАПУК». Все мои шрамы вернулись на прежние места, а сигареты вновь имели привычный вкус, но я решил, что мне будет не хватать отображенной версии картошки фри, отвратительных гамбургеров, несвежих салатов и кофе, что подают в студенческом Союзе. Но больше всего меня будет преследовать вкус вывернутого наизнанку спиртного, из которого получался такой специфический, ни на что не похожий, таинственный и волшебный напиток – мне каждый раз казалось, что легкий ветерок переносит меня в сказочную страну…

– Наверное, пора возвращаться в город, – произнес Рагма. – Скоро начнется вечеринка у Мерими.

– Точно, – ответил я. – Слушай, скажи мне вот еще что: я сейчас думал об инверсиях, происходящих на молекулярном уровне, но не затрагивающих атомы и субатомы…

– Ты хочешь знать, почему машина Ренниуса не может обеспечивать вас аккуратными порциями антиматерии?

– Ну да.

Рагма пожал плечами:

– Это осуществимо, но в результате теряется много самых разных машин, кроме всего прочего. Да и вообще, ваш экземпляр – довольно старая версия. Мы хотим его сохранить. Это вторая машина подобного рода, построенная во Вселенной.

– А что случилось с первой?

Рагма усмехнулся:

– В ней не было программы выделения частиц.

– А как она работает?

Он покачал головой:

– Есть вещи, которые человеку не полагается знать.

– Сейчас самое подходящее время для подобного заявления.

– Если честно, я сам не понимаю.

– Ясно.

– Пойдем приложимся к выпивке Мерими и к его сигаретам, – повторил Рагма. – Мне ужасно хочется поговорить еще немного с твоим дядей. Знаешь, он ведь предложил мне работу.

– Ну да? Какую?

– У него есть несколько интересных идей по поводу галактической торговли. Он говорит, что хочет организовать скромный бизнес по импорту-экспорту. Видишь ли, я как раз собирался уйти в отставку, а твоему дяде нужен специалист с моими знаниями. Мы сможем создать что-нибудь просто замечательное.

– Это мой любимый дядя, – заявил я, – и я многим ему обязан. Но кроме того, я являюсь и твоим должником тоже, поэтому считаю необходимым поставить тебя в известность, что у моего дяди, мягко говоря, не совсем безупречная репутация.

Рагма пожал плечами:

– В Галактике достаточно места. Существуют законы и возможности для самых разнообразных занятий. Именно на этот предмет я и должен буду консультировать твоего дядю.

Я медленно кивнул.

Апокалипсические обрывки семейного фольклора совсем недавно заняли свои законные места, когда завесу тайны сначала чуть приоткрыл Мерими, а потом и сам дядя Альберт, который с удовольствием предавался воспоминаниям во время нашего с ним торжественного семейного обеда, организованного вчера вечером.

– Кстати, доктор Мерими тоже примет участие в нашем предприятии, – сообщил мне Рагма.

Я продолжал кивать.

– Как бы там ни было, – пообещал я Рагме, – не сомневаюсь, что это приключение будет волнующим и поучительным.

Мы подошли к машине, забрались в нее и отправились в город.

У меня за спиной в песке неожиданно раскрылось множество дверей, и я стал думать о женщинах, тиграх, башмаках, кораблях, сургуче и всякой подобной ерунде, стоящей у порога.

Скоро, скоро, скоро…

– Вариации на Тему Третьей Горгульи от Конца Звезды и Мечты о Времени…

Я наконец разыскал его в маленьком городке, примостившемся в тени Альп; он сидел на крыше местной церквушки, внимательно и задумчиво разглядывали гигантские часы на городской ратуше, что стояла на противоположной стороне улицы.

– Добрый вечер, профессор Добсон.

– А? Фред? Господи Боже мой! Осторожно, вон тот камень качается… Вот так. Отлично. Не ожидал увидеть тебя сегодня вечером. Впрочем, я очень рад, что ты пробегал мимо. Я собирался послать тебе утром открытку, в которой хотел рассказать об этом чудном городке. Дело ведь не только в возможности забраться наверх. Посмотри, какая здесь перспектива! Посмотри внимательно на большие часы, ну как?

– Хорошо, – сказал я, устраиваясь рядом с ним и упираясь ногой в какую-то каменную виньетку. – У меня для вас есть кое-что, – добавил я и передал профессору сверток.

– Ой, спасибо. Какая приятная неожиданность. Сюрприз… О, да он булькает, Фред.

– Ага.

Профессор развернул бумагу.

– Вот это да! Что-то я не могу понять надпись на этикетке, так что я, пожалуй, лучше попробую содержимое.

Я не сводил глаз с больших часов на башне.

Через некоторое время:

– Фред! – воскликнул профессор. – Я в жизни не пробовал ничего подобного! Что это такое?

– Стереоизомер обычного бурбона, – объяснил я. – На днях мне разрешили пропустить несколько бутылок через машину Ренниуса – специальный комитет ООН, занимающийся инопланетными артефактами, последнее время ведет себя со мной крайне доброжелательно. Так что в некотором смысле вы сейчас попробовали очень редкий напиток.

– Понятно… А по какому случаю?

– Звезды прошли свой огненный путь и оказались в нужных местах, они расположились с изысканной изобретательностью, и я смог расшифровать их древнее предзнаменование.

Профессор кивнул.

– Красиво сказано, – похвалил он меня. – Только не понятно, что это значит.

– Ну, если начать сначала – я получил диплом.

– Весьма огорчительно. Я уже почти поверил, что с тобой этого никогда не случится.

– Я тоже. Но они меня перехитрили. Теперь я работаю на государственный департамент или на ООН; все зависит от того, с какой стороны посмотреть.

– А чем ты занимаешься?

– Вот как раз об этом я сейчас и раздумываю. Понимаете, мне предоставили право выбора.

Профессор сделал еще один глоток и передал бутылку мне.

– Нет ничего хуже необходимости выбирать, – заявил он. – На, выпей.

Я кивнул и сделал глоток.

– Именно поэтому я и хотел поговорить с вами – прежде чем принять окончательное решение.

– Такая серьезная ответственность, – проговорил профессор, забирая у меня бутылку. – А почему со мной?

– Некоторое время назад, когда меня пытали в пустыне, я вспомнил всех своих многочисленных наставников и кураторов. Только совсем недавно я понял, почему одни из них были хорошими, а другие никуда не годились. Самые лучшие из них не пытались заставить меня выбрать какую-нибудь из проторенных дорог. Впрочем, таких кураторов всегда было трудно убедить подписать мою карточку с набором предметов. Они всегда довольно долго со мной беседовали. И это были совсем не обычные разговоры. В явном виде ни один из них не дал мне прямого совета. Я даже вряд ли смог бы воспроизвести то, о чем мы с ними разговаривали. Мне кажется, они считали, что, если что-то достается человеку с трудом, он начинает ценить свое приобретение гораздо больше, чем если бы оно просто свалилось на него с голубых небес. Мы, как правило, обсуждали не научные вопросы. Именно этим преподавателям и удалось научить меня чему-либо, и я думаю, что в определенном смысле они руководили моей деятельностью. Они не хотели, чтобы я делал что-то, по их мнению, нужное, они хотели, чтобы я сумел увидеть то, что видели они. Что-то вроде их взгляда на жизнь, без прикрас. Так вот, поскольку вам, одному из немногих, в течение нескольких лет удавалось избегать назначения на пост моего куратора, я считаю вас своим настоящим наставником.

– Я совсем не намеренно… – проговорил профессор.

– Именно. В моем случае это было самым лучшим способом решения проблемы. Возможно, единственным. Вы многое показали мне и таким образом помогли. Вы помогали мне не раз. Сейчас я думаю о нашем последнем разговоре, там, в университетском городке, перед вашей отставкой.

– Прекрасно помню.

Я закурил.

– Ситуацию, в которой я оказался, довольно трудно объяснить. Попробую изложить просто: звездный камень, инопланетный артефакт, полученный нами на хранение на неограниченное время, обладает разумом. Его создала раса, похожая на нашу, – она погибла. Камень нашли среди руин этой цивилизации многие века спустя после ее гибели, и никто не понял, что это такое. Ничего удивительного – ничто не указывало на то, что он является тем самым Спейкусом, о котором говорилось в сохранившихся и переведенных на другие языки записях. Было принято считать, что речь идет о каком-то исследовательском комитете или процессе, а может быть, программе, собиравшей и обрабатывавшей информацию с точки зрения социальной науки. Однако на самом деле в записях речь шла о звездном камне. Чтобы он мог действовать на полную мощность, нужно существо, похожее на нас. Он становится чем-то вроде симбиотического гостя внутри этого существа, получая и обрабатывая данные из его нервной системы, в то время как его «хозяин» занимается своей работой. Используя полученные сведения, Спейкус становится чем-то вроде социального компьютера. Взамен он до бесконечности обеспечивает своего «хозяина» безупречным и всегда здоровым организмом. Он может предоставить анализ всех явлений, с которыми встретился впрямую или косвенным путем, выдать сравнительные данные, абсолютно непредвзятые, поскольку не относится ни к одной из форм жизни, но при этом он определенным образом сориентирован благодаря своей конструкции. Он предпочитает находиться в теле подвижного существа, голова которого наполнена разнообразными идеями.

– Потрясающе. А как тебе удалось все это узнать?

– Совершенно случайно я его частично активировал. После этого «камень» забрался внутрь моего тела и сумел уговорить меня включить его на полную мощность. Что я и сделал. Однако в процессе я практически лишил себя возможности общаться с ним – наша связь проходила на самом элементарном уровне. Потом его удалили, и я вернулся в свое нормальное состояние. Тем не менее он продолжает функционировать, и телепаты-аналитики могут с ним общаться. Сейчас Галактический Совет и ООН хотели бы, чтобы «камень» заработал снова. Было предложено оставить его одним из специальных объектов в цепочке кула, обеспечивая каждый мир, который он посетит, подробным отчетом о его социальных условиях. Путешествуя меж звезд на протяжении многих лет, он сможет существенно расширить базу своих данных. Кроме того, Спейкус обеспечит Совет сведениями о целых секторах цивилизованной Галактики. Это живой процессор, с определенными телепатическими способностями – за несколько веков своей жизни он накопил массу самой разнообразной информации, так что он дал мне совет по поводу одной из статей Галактического Кодекса и знал, как действует машина Ренниуса. Спейкус обладает уникальной комбинацией объективности и способности к сопереживанию, благодаря этому его доклады могут представлять более чем обычный интерес.

– Кажется, я начинаю понимать, – сказал профессор Добсон.

– Да. Такое впечатление, что Спейкус ко мне привязался и хочет, чтобы я стал его «хозяином».

– Потрясающие возможности.

– Вот именно. Однако если я отклоню это предложение, я все равно смогу заняться изучением всех этих проблем на Земле в качестве специалиста по инопланетной культуре.

– А зачем на это соглашаться, если можно получить ту работу?

– Я подумал о мелких шажках, а потом об ускорении. Совсем недавно мы были там, и вот мы уже здесь. А все что между – немного нереально: интервал между вершинами башен, на которые нам удалось взобраться. Здесь, наверху, куда я смотрел вниз и оглянулся назад, я впервые заметил, что вершины моих башен приблизились друг к другу. Скорость течения времени заметно увеличилась. Все, что находится там, внизу и между, впадает в отчаяние, становится абсурдным. Вы сказали, что когда мне наконец придут в голову такие мысли, я должен вспомнить бренди.

– Говорил. Вот, держи.

Я выбросил сигарету.

– Если бы расстояния не были такими большими, ты мог бы плюнуть в лицо Времени, – заметил профессор, когда я вернул ему бутылку. – Да, я все это говорил, и тогда это было правдой. Для меня.

– Ну и где мы в результате оказались? – спросил я. – На вершине шпиля, куда было особенно трудно забраться и где, как мы прекрасно знаем, уже давно сидят другие. Они считают нас развивающимся миром – примитивным, варварским. Скорее всего, они правы. Нужно смотреть правде в глаза. Не мы первые забрались на вершину. Если я соглашусь на эту работу, роль дисплея в большей степени буду играть я, а не Спейкус.

– Говоря статистически, – заметил профессор, – весьма маловероятно, что мы окажемся среди первых, так же, как и среди последних. Во все, что говорил в тот момент, я верил, кое-чему я верю и сейчас. Однако обрати внимание: когда я беседовал с тобой, моя карьера была завершена, твоя же только начинается, в тот момент меня занимал тот факт, что мое время подошло к концу. Но с тех пор в моей голове поселились новые мысли. Например, я не раз обдумывал высказывание профессора Кюна о структуре научных революций – возникает мощная новая идея, традиционные схемы мышления рушатся, и строительство начинается с нуля. Маленькие шажки, один за другим. Проходит время, и все снова кажется аккуратным и разумным, если не считать нескольких лишних, никуда не укладывающихся кусочков. Тогда кто-то другой швыряет очередной кирпич в окно. Так было всегда, а в последние годы кирпичи стали падать чаще и чаще. Не оставляя времени на то, чтобы навести порядок. Когда же мы встретились с инопланетянами, прибыл целый грузовик таких кирпичей. Вполне естественно, наш интеллект начал спотыкаться. Однако кем бы мы ни были, между ними и нами существуют немалые различия. Естественно. Нельзя сыскать двух одинаковых людей или два неотличимых друг от друга народа. Даже если нет иных причин, кроме этой, я не сомневаюсь, что мы внесем свой вклад. Мы обязаны пережить град падающих на наши головы кирпичей – ведь остальные, теперь это становится очевидно, пережили. Если же мы не справимся, тогда наша раса не заслуживает того, чтобы занять место рядом с ними. В моем желании быть лучшим и первым не было ничего дурного, разве что порочно само желание оставаться в одиночестве. Ученые, занимающиеся антропологией, постоянно говорят о релятивизме культуры, каждая ступень эволюции автоматически вызывает у них чувство превосходства по отношению к тому народу, степень развития которого они оценивают, – а они оценивают всех. Теперь наступил момент, когда нас, в том числе и антропологов, будет оценивать само время. Похоже, тебя это задело даже сильнее, чем ты сам готов признать, причем в самой любимой тобой сфере мышления. На это я могу сказать лишь одно: приободрись и постарайся извлечь для себя что-нибудь полезное. Смирение, например. Мы стоим на пороге возрождения, если я правильно понимаю происходящее. Обязательно наступит день, когда кирпичи перестанут валиться на нас, и Время приостановит свой бег, и тогда мы сможем, наконец, навести порядок в своем доме. И снова ощутим самодостаточность. А когда этот день придет для тебя, с кем ты будешь?

Он немного помолчал.

– Ты пришел просить у меня совета, – продолжил Добсон, – а я рассказал тебе даже больше, чем ты хотел. Во всем виновата хорошая компания и превосходная выпивка. Поэтому я пью сейчас за тебя и за время, которое так сильно меня изменило. Продолжай восхождение. Вот и все. Продолжай восхождение, а потом постарайся забраться еще немножко выше.

Я взял у него бутылку, сделал глоток и посмотрел на здание, расположенное на противоположной стороне улицы.

– Почему мы следим за часами? – спросил я.

– Ждем, когда пробьет полночь. Это должно произойти с минуту на минуту.

– Ответ кажется мне слишком очевидным, хотя и данным очень уж к месту.

Профессор усмехнулся.

– Не я писал этот сценарий, – сказал он. – К тому же все мои ответы давно кончились, Фред. Я просто хочу насладиться спектаклем. Есть вещи, которые интересны сами по себе.

– Верно. Извините. И спасибо вам.

– А вот и они!

Маленькие дверцы по бокам часов распахнулись. С одной стороны появился лакированный рыцарь, с другой – мрачный шут. У рыцаря в руках был меч, а у шута жезл. Они стали приближаться: рыцарь прямой и величественный, шут вприскочку, или это он хромал – я не очень понял. Они, подпрыгивая, направились прямо к нам, на лице у рыцаря застыла усмешка, а у шута – хмурая тоска. Они дошли до конца колеи, повернулись на девяносто градусов и направились к колоколу, который занимал центральное положение. А потом рыцарь поднял свое оружие и нанес первый удар. Раздался низкий глубокий звон. Через несколько секунд шут поднял жезл. Звук получился чуть более резким, но таким же мощным.

Рыцарь, шут, рыцарь, шут… Удар следовал за ударом, на таком близком расстоянии я не только слышал их, но и ощущал. Шут, рыцарь, шут, рыцарь… Они крушили воздух, убивая день. Шут нанес последний удар.

Потом несколько мгновений они, казалось, смотрели друг на друга и, словно договорившись о чем-то, направились обратно к дверцам, из которых появились несколько секунд назад. Когда дверцы за ними закрылись, последние отзвуки эха успели смолкнуть.

– Люди, которые никогда не забираются на соборы, лишают себя возможности стать свидетелями потрясающего представления, – заметил я.

– Оставь свои дурацкие морали на другой раз, – проворчал Добсон. Немного погодя он добавил: – За улыбающуюся леди!

– За скалы империи! – отозвался я.

Обрывки и Кусочки, Утерянные в Пространстве Гильберта, Возникают, Дабы Описать Медленные Симфонии и Архитектуру Настойчивой Страсти…

Словно впервые в жизни, он созерцал ночь с вершины высокой Башни Чезлерей, в том месте, что зовется Ардель, возле моря с таинственным названием. Пол Байлер где-то откалывал от мира кусочки и делал с ними удивительные вещи. Предприятие «Айра Энтерпрайз» под председательством Альберта Кассиди уже готовилось открыть офисы на четырнадцати планетах. Книга под названием «Блевотина Духа», написанная неизвестным автором, который называет своими соавторами девушку, карлика и осла, только что стала бестселлером. Денису Вексроту пришлось обзавестись костылями – сломал ногу, пытаясь забраться на крышу студенческого Союза.

Он думал об этих и о множестве других вещей, оставшихся там, далеко в небе. Он вспоминал о своем уходе.

Чарв сказал тогда:

– Ты слишком много куришь. Возможно, во время этого путешествия тебе удастся уменьшить норму или бросить совсем. В любом случае, постарайся как следует развлечься. Именно это – вместе с упорной, честной работой – и заставляет мир вращаться.

Надлер крепко пожал ему руку, улыбнулся своей идеальной улыбкой и заявил:

– Я знаю, вы всегда будете гордостью нашей организации, доктор Кассиди. Если вас посетят сомнения, вспомните о традициях и импровизируйте. Не забывайте, кого вы представляете.

Мерими подмигнул и сказал:

– Мы собираемся открыть цепочку публичных домов по всей Галактике для путешествующих землян и обожающих приключения инопланетян. Не тоскуй, управимся быстро. Пока же займись философией. А если у тебя возникнут неприятности, вспомни номер моего телефона.

– Фред, мой мальчик, – прослезился дядя, отбросив в сторону свою дубинку и обнимая его за плечи, – это великий день для Кассиди! Я всегда знал, что ты найдешь свою судьбу где-то среди звезд. Второе зрение, знаешь ли. Доброго пути и экземпляр Тома Мура для компании!.. Я свяжусь с тобой через мою контору на Вибеспере, а позднее, может быть, пришлю Рагму. Я не зря вкладывал в тебя деньги, приятель!

Он улыбнулся абсурдности, традициям, намерениям. Его переполняли чувства.

«Я сожалею о том, что вызвал тот приступ в автобусе, Фред. Мне просто было необходимо узнать, как устроено твое тело на случай, если мне пришлось бы заняться починкой. Я ведь привык к правонаправленности».

– Я догадался об этом, позднее.

«Этот мир – замечательное место, Фред. Мы находимся здесь всего один день, а я уже могу предскаэать с высокой степенью надежности, что нам предстоит пережить весьма необычный опыт».

– А что от этого получаешь ты, Спейкус?

«Я – записывающее и анализирующее устройство, комбинация туриста и камеры. Полагаю, лучшего сравнения не придумаешь. В те моменты, когда они функционируют одновременно, наши ощущения, как мне кажется, становятся похожими».

– Наверное, здорово – настолько хорошо знать себя. Сомневаюсь, что когда-нибудь так будет со мной. – Он зажег сигарету и начал жестикулировать. – Ну, скажи мне, стоило совершать это путешествие?

«Ты уже и сам знаешь ответ».

– Да, наверное, знаю. – «Люди, которые забирались вверх и украшали скалы и стены пещер, правильно все понимали, – решил он. – Да, именно так».

Почему он так решил, я и сам не понимаю. Конечно, я хорошо его знаю. Но сомневаюсь, что когда-нибудь буду знать досконально. Ведь я всего лишь запись…

ДОРОЖНЫЕ ЗНАКИ.

1.

– Останови! – закричала Лейла.

Рэнди немедленно повернул руль вправо и нажал на тормоз. Небо постепенно прекратило пульсировать. Теперь оно стало жемчужно-серым, предрассветным.

– Подай назад, вдоль обочины.

Он кивнул и включил реверс.

– Те, что в машине? Мы могли бы просто подойти к ним.

– Поглядим на них поближе.

– Ладно, – сказал он, медленно подавая машину назад.

Лейла повернулась, рассматривая серый потрепанный экипаж. Внутри автомобиля сидели два человека. Похоже, оба были седые – точно определить мешал коварный свет зари. Судя по всему, они смотрели на Лейлу.

– Сейчас дверь со стороны водителя откроется, – тихо сказала она.

Дверь со стороны водителя в самом деле открылась.

– Теперь – вторая.

Открылась и вторая дверца.

За рулем сидел старик, а рядом – пожилая женщина.

Они вышли из машины и стояли, опираясь на дверцы. Оба были закутаны в какое-то тряпье, которое придерживали только пояса.

– Стоп, – сказала Лейла, – теперь выйдем и поможем им. У них в распределителе зажигания отошел контакт.

– Это часть твоего предвидения?

– Нет.

Она открыла дверцу, вылезла и направилась к стоящей позади машине. Рэнди вышел за ней. Сначала ему показалось, что мужчина слишком стар, чтобы садиться за руль, – он стоял опираясь на машину, весь ссутулившийся и жалкий. Свободная рука, похожая на птичью лапку, дрожала, высохшую кожу покрывали старческие веснушки. Лицо избороздили глубокие морщины; брови были такие же седые, как и волосы.

Но вот его глаза встретились со взглядом Рэнди – они оказались зелеными, неожиданно сияющими. В них светилось четкое и ясное сознание, о чем невозможно было догадаться по внешнему виду старика.

Рэнди улыбнулся, но старик не отреагировал.

Лейла тем временем подошла к старой женщине и заговорила с ней на незнакомом Рэнди языке.

– Если бы вы позволили мне поднять капот, – сказал Рэнди старику, – то, вероятно, я помог бы вам.

Тот ничего не ответил, и Рэнди повторил то же самое на дорожном линго. Это, однако, тоже не вызвало никакой реакции. Мужчина, казалось, был занят изучением лица Рэнди, его одежды, следил за его движениями. От этого Рэнди стало не по себе. Он бросил на Лейлу вопросительный взгляд.

– Все в порядке, – сказала она. – Смело открывай капот. Они не понимают, как работает двигатель. Я сейчас как раз объясняю, что такое горючее.

Нагнувшись, чтобы открыть капот, Рэнди заметил, что Лейла передает старой женщине толстую пачку денег.

Когда капот приподнялся на несколько дюймов, мужчина осторожно отодвинулся, а когда тот открылся полностью, старики удивленно вскрикнули.

Все верно. Отошел контакт на распределителе. Рэнди вставил его в гнездо и надежно закрепил. Затем бегло осмотрел весь двигатель – других неисправностей не было.

– Попробуйте теперь завести двигатель, сэр, – обратился он к мужчине.

Тот улыбнулся.

– Наверное, вы меня не понимаете. Я сам сейчас попробую завести ваш двигатель.

Мужчина все еще молчал и улыбался.

– Одну минуту, – сказал Рэнди.

Обойдя старика, он заглянул в машину. Ключ торчал в замке зажигания. Рэнди скользнул на место водителя и попробовал повернуть его. Секунду спустя мотор заурчал. Рэнди выключил его и вылез. Потом улыбнулся старику и кивнул:

– Все в порядке.

Тот вдруг стремительно шагнул вперед и заключил Рэнди в медвежьи объятия. Старик оказался неожиданно сильным, и Рэнди почувствовал на своем лице его горячее дыхание.

– Имя? Как твое имя, добрый человек? – сказал старик.

– Рэнди… Рэнди Доракин, – ответил юноша, освобождаясь от объятий.

Лейла обошла автомобиль и теперь стояла за спиной у Рэнди. Старая женщина последовала за ней.

– Все будет хорошо, – сказала Лейла. – Пойдем. Нам пора ехать… Надо успеть к последнему въезду в Вавилон.

Она что-то просвистала старику, тот кивнул; потом обняла старую женщину и не отпускала несколько секунд. Затем быстро пошла к своей машине. Рэнди поспешил за ней. Когда он оглянулся, старики уже сели в свой автомобиль. Он услышал, как заработал мотор. Потом машина выехала на дорогу и исчезла из виду. В это мгновение взошло солнце, и он увидел, что Лейла плачет.

Он отвернулся со странным чувством…

Рэд Доракин двигался по тихому, слабо мерцающему, отрезку Дороги – прямому, как стрела, и спокойному, как сама смерть. Несколько часов назад его обогнала пара фантастического вида машин, мчавшихся с необычайной быстротой. Несколько позже он миновал запряженную четверкой карету, и, спустя немного времени, одинокого всадника. Рэд вел свой голубой «додж-пикап» в правом ряду с постоянной скоростью шестьдесят пять миль в час. Он жевал сигарету и напевал себе под нос.

Небо было бледно-голубым, с востока на запад его пересекала широкая огненная полоса. Пыли и мусора на пути не замечалось и насекомые не бились о ветровое стекло.

Далеко впереди показалась точечка. То была машина. Точка быстро вырастала, превращаясь в старый черный «фольксваген». Проносясь мимо Рэда, водитель «фольксвагена» нажал на клаксон, притормозил и выехал на обочину.

Рэд бросил взгляд в зеркальце заднего вида, нажал на тормоз и повернул руль вправо. Небо тут же принялось пульсировать, меняя цвета, пока скорость пикапа уменьшалась. С каждой пульсацией огненная полоса на миг исчезала.

Когда пикап остановился, над Дорогой повис тихий вечер. Где-то трещали цикады, временами налетал тихий ветерок.

Рэд вынул ключ зажигания, открыл дверцу и выбрался наружу. На нем были джинсы «Levis», тяжелые армейские ботинки, коричневая лыжная курточка без рукавов поверх плотной рубашки-хаки, широкий ремень с фигурной пряжкой. Он сдвинул на затылок кепку и пошел вдоль обочины.

Не существовало способа пересечь Дорогу, не рискуя немедленно погибнуть. Поэтому он направился к месту, расположенному как раз напротив остановившегося «фольксвагена». В этот момент дверца открылась и появился невысокий человек с маленькими черными усиками.

– Рэд! – позвал он. – Рэд!

– Что случилось, Адольф? – громко осведомился Рэд. – Ты, я вижу, все еще ищешь места, где ты победил?

– Послушай, Рэд, – не обратив внимания на реплику, сказал Адольф. – Я не знал, стоит ли говорить тебе это, потому что не мог решить, что сильнее: моя ненависть к тебе или чувство обязанности по отношению к твоей особе. К тому же я не знал, будет ли эта информация полезна для тебя или вредна. И я решил, что одно уравновешивает другое. Расскажу тебе, что я видел. Я был дьявольски далеко вниз по Дороге, и видел, как у въезда в Вавилон, обозначенного голубым зиккуратом…

– Голубым зиккуратом?

– Голубым зиккуратом. Я видел, как ты перевернулся, въезжая туда. Я видел, как загорелся твой грузовик.

Несколько секунд Рэд Доракин молчал. Потом засмеялся.

– Смерть, – сказал он, – несомненно, будет весьма озадачена, если вскорости повстречается со мной. «Что, – скажет она, – этот человек делает в Афинах, да при Фемистокле, когда я назначала ему свидание у последнего въезда в Вавилон?..».

Сказав это, Рэд зашелся в новом приступе смеха, потом выдохнул сигаретный дым и поднял правую руку в ехидном приветствии.

– Тем не менее, спасибо. Возможно, мне это пригодится.

Он повернулся и направился к своему грузовичку.

– И еще!.. – крикнул ему вслед Адольф.

Рэд остановился и повернул голову:

– Что еще?

– Ты мог бы стать великим человеком. Прощай.

– Ауфвидерзеен.

Рэд забрался в кабину и запустил двигатель. Скоро небо снова стало голубым…

2.

Когда над изломанной линией горизонта начала разгораться заря, она пробудилась на барже, качающейся на волнах Ист-Ривер, томно откинула в сторону меховое одеяло и отвела со лба прядь волос. Кончиками пальцев провела по шее, плечам и груди, где уже начали проявляться знаки, оставленные ее вчерашним возлюбленным. Улыбнувшись, она хрустнула пальцами и медленно повернулась на левый бок.

Тоба, тяжелый и черный, как ушедшая ночь, лежал, устроив щеку на правой ладони и ухмыляясь во весь рот.

– Боги, ты что, вообще никогда не спишь? – воскликнула она.

– Только не рядом с леди, которая удавила больше сотни любовников, стоило им опуститься в утомлении на ложе рядом с ней.

Ее зрачки сузились:

– Так ты знал! Ты знал с самого начала! Ты обвел меня вокруг пальца!

– Слава Богу и амфетамину, это так!

Потянувшись, она улыбнулась:

– Тебе необыкновенно везет. Как правило, я даже не жду, пока они опустятся на ложе. Я выбираю определенный момент, и одновременно завершаю. Делаю, так сказать, два дела сразу. Твоя очередь должна наступить только сейчас, потому что меня отвлекла архитектура… – Она протянула руку и коснулась пульта. Баржа бесшумно двинулась вперед. – Взгляни скорей, пока свет ложится среди руин Манхеттена!

Она неожиданно села и подняла на уровень глаз продолговатую рамку из резного полированного дерева, держа ее на расстоянии вытянутой руки.

Посмотрела сквозь нее:

– Вот эта группа справа… Какая великолепная композиция, верно?

Тоба приподнялся и наклонился вперед, потершись подбородком об обнаженное плечо девушки.

– Очень, гм… интересно.

В левой руке у нее появилась маленькая видеокамера. Она посмотрела в видоискатель, совместила с рамкой, потом отклонилась немного назад и нажала кнопку.

– Готово.

И положила камеру и рамку.

– Я могла бы всю свою жизнь только и делать, что снимать живописные руины. Собственно, я так и делаю, причем лучше всего получается, если снимать с моря или реки. Ты когда-нибудь замечал эту деталь?

– Нет. Хотя теперь, когда ты обратила внимание…

– Ты знаешь, я с самого начала подумала, что ты не тот, за кого себя выдаешь. Слишком все хорошо получалось. Одетый в тряпье, неграмотный и немытый, продукт упадка цивилизации, ты рылся в отбросах на берегу как раз тогда, когда я проплывала мимо. Ты меня провел. Так кто же ты? Археолог?

– Ну, я…

– И ты знал, кто я. Держи правую руку, как сейчас, а голову подними.

Она перекатилась на живот, тоже подняла правую руку, уперлась локтем в палубу и хлопнула ладонью о ладонь Тобы.

– Отлично, мистер Тоба. Теперь жмите изо всей силы. Как будто ваша жизнь зависит от этого. Может, это так и есть.

– Эй-эй, леди…

Его рука начала клониться назад. Он напряг мускулы, но это не помогло – через несколько мгновений бросок пригвоздил его руку к палубе.

Она улыбнулась, глядя на него сверху:

– Желаете попробовать левой рукой?

– Нет, спасибо. Слушай, теперь я верю всему, что рассказывают о тебе. У тебя… э-э… экзотические вкусы и хватает сил, чтобы их удовлетворять. И я привык восхищаться каждым, кто способен получить то, что хочет. Для меня это был единственный способ встретиться с тобой ради предложения, от которого ты не сможешь отказаться. Такой шанс выпадает раз в жизни.

– А как там насчет хорошенькой руины?

– Самая распрекрасная, можешь мне поверить! – быстро ответил Тоба.

– А интересного человека?

– Самого интересного!

Она ухватила его за руку и рывком поставила на ноги.

– Скорей! Смотри: как отражается солнце на стенах вон той разрушенной башни!

– Первый класс!

– Как имя того человека?

– Доракин. Рэд Доракин.

– Что-то знакомое.

– Известная личность.

– Живописный тип?

– Спрашиваешь!

– Я могла бы воспользоваться новой баржей с инкрустацией из слоновой кости и черного дерева…

– О чем речь. Эй! Лучи солнца сквозь остатки вон того моста…

– Скорей, камеру! Ты очень удачливый человек, Тоба.

– Будто я и сам не знаю!

Увидев, как точечка машины в зеркале заднего вида постепенно набухает, Рэд Доракин беззлобно выругался.

– В чем дело? – послышался хриплый голос из-под панели.

– Что? А я и не заметил, что не выключил тебя.

Его правая рука потянулась к кнопке, но на полпути остановилась и вернулась назад.

– Ты выключил. Это я сам активизировал цепи.

– И как тебе это удалось?

– Помнишь, в прошлом месяце я выиграл в карты у тебя один ремонт? Так вот, денег хватило еще и на установку нескольких новых блоков. Хочу расширить горизонты.

– Ты хочешь сказать, что подслушивал весь этот месяц?

– Да. Ты часто разговариваешь сам с собой. Очень забавно.

– Нет, этого так оставлять нельзя.

– Можешь больше не играть со мной в карты… Так что же все-таки случилось?

– Полиция. Быстро нагоняют нас. Может, проедут мимо, а может, не проедут.

– Держу пари, что я их обставлю. Будем сражаться?

– Да нет же, сиди тихо, Цветы. Не все, что делается, сразу получается – вот в чем секрет.

– Я не понимаю.

– Я о том, что если не выйдет сейчас, испробую какой-нибудь другой способ.

Он снова посмотрел в зеркало. Блестящий каплевидный автомобиль вырос уже до солидных размеров и продолжал нагонять машину Рэда.

– Я по-прежнему не понимаю.

Чиркнув спичкой по ногтю большого пальца, Рэд прикурил сигару.

– Догадываюсь. Не волнуйся и не встревай в спор ни в коем случае.

– Принято.

Он посмотрел в сторону. Полицейская машина догнала пикап и шла теперь рядом. Рэд вздохнул.

– Останавливайся или проезжай, чтоб тебе было пусто, – пробормотал он. – Эта Дорога не для игр.

Словно в ответ завыла сирена. Над крышей машины выдвинулся шар сигнала и начал ярко мигать, словно горящий в темноте глаз.

Рэд повернул руль и выехал на обочину Дороги.

Небо снова принялось пульсировать: светлей – темней, светлей – темней. Когда пикап окончательно остановился, над горизонтом повисло утреннее солнце, травы серебрились от изморози, слышалось пение птиц. Сверкающий полицейский автомобиль выехал на обочину впереди Рэда. Распахнулись обе дверцы, и из машины вылезло двое офицеров в серых кителях. Рэд выключил зажигание, выпрямился и выдохнул облако табачного дыма.

Один из полицейских прошел к задней части грузовичка, а его товарищ остановился у дверцы пикапа.

– Чтоб мне провалиться! – воскликнул он.

– Привет, Тони.

– Не знал, что это ты, Рэд. Надеюсь, ты не подумал, что случилось нечто серьезное.

Рэд пожал плечами:

– Так… то да се.

– Тони, – послышался голос со стороны кузова, – ты бы взглянул сюда.

– Гм… Тебе придется выйти, Рэд.

– Конечно.

Он открыл дверцу и вылез.

– Что там? – спросил Тони, направляясь к кузову.

– Взгляни.

Второй полицейский приподнял край брезентового чехла и принялся стаскивать его с кузова.

– А, я знаю эти штуки! Эти винтовки из В-20, называются М-1.

– Верно. А видишь, что здесь, сзади? Автоматы «Браунинг», ящик с ручными гранатами и полно патронов, к тому же.

Тони вздохнул и обернулся к Рэду:

– Только ничего не объясняй. Я сам угадаю. Я точно могу сказать – куда ты направляешься. Ты все еще считаешь, что греки должны выиграть битву при Марафоне и намерен им помочь.

Рэд сделал обиженное лицо:

– Почему ты так думаешь?

– Тебя уже дважды на этом ловили.

– И вы просто наугад решили проверить меня еще раз, не так ли?

– Да, именно так.

– И ты хочешь сказать, что вам никто не шепнул на ушко пару слов?

Офицер помолчал, глядя в сторону.

– Никто.

– Отлично. Вы поймали меня с товаром. Что теперь?

– Во-первых, мы конфискуем весь груз. Можешь нам помочь разгрузить твой пикап и перетащить все это в нашу машину.

– Расписку дадите?

– Проклятье, Рэд! Ты что, не понимаешь, как это все серьезно?

– Понимаю.

– Но ведь ты же знаешь, что ничего не изменится, даже если ты добьешься своего. Ты просто создашь новое ответвление Дороги. Или новый въезд.

– А что тут, собственно, такого страшного?

– Кто знает, что и как проникнет на Дорогу оттуда…

– По Дороге и так бродит немало всякой всячины, Тони. Посмотри хотя бы на меня.

– Но ты уже зло известное, изученное. Тебя все знают. Зачем тебе это новое ответвление, в конце концов?

– Затем, что оно существовало. Но теперь эта боковая дорога заблокирована. Я пытаюсь заново изменить стечение обстоятельств, при которых это произошло.

– Я такого не понимаю.

– Ты еще молод, Тони.

– Все равно я не понимаю тебя, Рэд. Да ладно, помоги лучше выгрузить оружие.

Они начали перетаскивать ящики и автоматы.

– Ты должен бросить это дело, понимаешь?

– Следить за подобными вещами – это часть вашей работы, вот это я понимаю.

– Тебе на все наплевать. Представь себе, что ты открыл путь в какое-то по-настоящему грязное место, где полным-полно гадких тварей, способных путешествовать по Дороге. Мы все тогда бы попали в переплет. Почему бы тебе действительно не оставить это дело?

– Я ищу кое-что, чего другим способом не могу найти.

– Не возражаешь, если полюбопытствую, что именно?

– Возражаю. Это мое личное дело.

– И ты затормозил бы все движение ради исполнения собственной прихоти?

– Ага.

– Да-а, не стоило и спрашивать, ведь я знаю тебя уже лет сорок. А для тебя это сколько получается?

– Пять… или шесть… или тридцать. Не знаю. Ты, наверное, много работал по кабинетам?

– Слишком много.

– Там-то и узнал о новых ответвлениях?

– Вообще-то я немного подковался в теории, и она куда сложнее, чем ты предполагаешь.

– Чушь! Если там была Дорога однажды, значит, она сможет появиться там опять.

– Пусть будет по-твоему, но мы не можем позволить тебе своевольничать.

– Да люди каждый день так делают! С чего бы они тогда ездили по Дороге? Куда бы они ни направлялись, они, так или иначе, повсюду меняют рисунок ветвей.

Тони щелкнул зубами:

– Я знаю, и лично мне становится страшно. Может случиться непоправимое. Нужно создать сторожевые посты…

– Но Дорога была здесь всегда, и те, кто по ней путешествует, тоже были всегда. Мир продолжает существовать, и Дорога существует – со дня творения до конца света, аминь. Так было, есть и будет. Или ты со мной не согласен?

– Я тебя знаю лет сорок, или тридцать, а, может быть, только пять или шесть, но ты не изменился. Я по-прежнему не могу с тобой договориться… Ладно, покончим на этом. Мы не можем контролировать все движение и за всем уследить. Но большие нарушения мы предотвратить в состоянии – это-то мы и делаем. А вот ты всегда почему-то в них впутываешься. Хотя я и на этот раз не буду очень строгим и отпущу тебя всего лишь с очередным предупреждением.

– А что вы еще можете? Ты ведь прекрасно знаешь, что ничего. Как вы докажете – куда я направлялся с этим грузом? Что вы можете мне сделать? Только конфисковать груз и прочитать нудные нотации? Надолго вы мне погоду не испортите и кислород не перекроете. И еще – почему вы преследуете меня, именно меня? Я ведь не играю никакой роли ни в политике, ни в службе безопасности. Делаю вывод: кто-то имеет на меня зуб. И я хотел бы знать – кто?

Тони покраснел. Его напарник прошел мимо с очередным ящиком гранат.

– Ты становишься параноиком, Рэд, – наконец вымолвил он.

– Так-так. Может, подбросишь намек? – Глаза Рэда не отрывались от глаз офицера, пока тот зажигал спичку о коробку с патронами и раскуривал сигарету. – Кто бы это мог быть?

Тони посмотрел в сторону напарника:

– Давай перетащим, что осталось.

Перетаскивание остатков оружия заняло еще минут десять. После этого Рэду было разрешено сесть в кабину грузовика.

– Ладно, считай, что я тебя предупредил, – сказал Тони.

Рэд кивнул.

– …и будь осторожен.

Рэд снова кивнул и медленно, с расстановкой, произнес:

– Благодарю.

Он долго смотрел, как полицейская машина скрывается вдали.

– Что все это значит?

– Он оказал мне услугу, Цветы. Он специально искал меня, чтобы я знал – мы в беде.

– В какой?

– Об этом нужно подумать. Далеко до ближайшей остановки?

– Нет, она чуть впереди по Дороге.

– Бери управление.

Грузовик дернулся и стал набирать скорость…

3.

Маркиз де Сад вошел вслед за Сандоком в огромных размеров здание.

– Я чрезвычайно вам благодарен, – говорил он, – и буду еще более признателен, если вы не выдадите меня Чедвику. Потому что он пребывает в уверенности, будто я занят сейчас чтением груды совершенно неудобоваримых рукописей. Поверьте, что с тех самых пор, как барон Кювье опубликовал свои размышления, я был увлечен предметом, я сгорал от любопытства. Но я представить себе не мог, что увижу его собственными глазами.

Сандок издал смешок и жестом пригласил маркиза в обширный зал лаборатории.

– Я понимаю вас. Не беспокойтесь, я люблю похвастаться работой.

Они приблизились к большому углублению в центре зала, остановились у огораживавших его поручней. Сандок поднял правую руку, и колодец внизу затопили потоки света.

Он стоял там, словно гигантская статуя, словно необычный муляж для фильма ужасов, словно внезапно материализовавшийся психоз…

Вдруг он шевельнулся, переступил с лапы на лапу и чуть опустил голову, чтобы свет не бил в глаза. На виске его блеснула полоска металла, еще одна полоска шла ниже, по хребту.

– Вид у него не очень-то привлекательный, – сказал Сандок.

Маркиз покачал головой:

– Черт возьми, он прекрасен! Повторите-ка еще раз, как они называются?

– Тираннозаврус рекс.

– Соответствует. О, как соответствует. Прелесть!

С минуту он стоял неподвижно. Потом спросил:

– Как же вам удалось раздобыть этого замечательного зверька? Я был уверен, что они существовали в далеком прошлом.

– Это верно. Аппарат с ядерным приводом шел над Дорогой довольно долго, пока не забрался в те края.

– Значит, Дорога уходит в те самые времена… Поразительно! И как же вы перевезли существо таких размеров и такой энергии?

– А мы его вообще не перевозили. Посланная мной команда парализовала одного из них наркотической пулей и взяла образец тканей. Этот экземпляр был выведен методом клонирования в момент, когда экспедиция вернулась по Дороге в место, отстоящее от сегодняшнего дня на пятнадцать лет. Это, так сказать, искусственный двойник оригинального экземпляра.

– Превосходно, просто превосходно! Я, правда, ничего не понял, но это не играет роли, даже более того, усиливает очарование, создает загадочную атмосферу. А теперь поясните, как вы им управляете?

– Видите эти металлические пластинки на черепе и на позвоночнике?

– Да, вижу.

– Это имплантированные в нервную систему животного решетки-электроды. Одну минуту…

Он отошел от колодца, взял с рабочего стола небольшую коробочку и нечто вроде корзинки из серебряной проволоки. Вернувшись, он протянул эти предметы маркизу.

– Вот это, – он показал на коробочку, – компьютер…

– А-а, думающая машина?

– О, вас уже проинструктировали. Да, в некотором смысле это так. Кроме того, это еще и передающее устройство.

Он повернул выключатель. На контрольной панели загорелся огонек, но больше ничего не произошло.

– Вы можете его заставить делать все, что угодно, с помощью этого предмета?

– Даже более того.

Сандок надел корзину на голову, приладил ремешок.

– Куда как более, – повторил он, – потому что имеется обратная связь.

Рептилия вздернула голову, подняв глаза на Сандока.

– …вижу двух людей, они смотрят на меня. У одного на голове что-то блестящее. Сейчас я помашу им правой передней лапой.

Гротескно миниатюрная, по сравнению с задними конечностями, передняя лапа слабо дернулась.

– А сейчас я поприветствую его!

От звериного рева затряслись приборы на рабочих столах и, казалось, содрогнулось все здание.

– Я должен, должен! – вскричал маркиз. – Должен попробовать! Пожалуйста, дайте мне попробовать!

Сандок усмехнулся и снял с головы излучатель.

– Пожалуйста, все очень просто. Я покажу, как им пользоваться.

В течение нескольких минут маркиз заставлял чудовище маршировать по дну колодца, топать лапами, махать хвостом.

– Я действительно вижу его глазами!

– Это обратная связь, о которой я вам говорил.

– Боже, у него должна быть феноменальная сила!

– Еще бы!

Прошло несколько минут.

– Мне поистине жаль прерывать такое удовольствие, – заметил, наконец, маркиз. – Но, думаю, придется. Как это выключается?

– Смотрите, вот здесь.

Сандок выключил излучатель и снял его с головы маркиза.

– Я еще никогда не испытывал такого чувства власти, – сказал маркиз. – Почему… Ведь это было бы поразительное оружие, идеальный убийца. Почему бы не использовать его против этого человека, Доракина – убить его и получить вознаграждение, которое назначил за его голову ваш господин?

Сандок засмеялся:

– А вы можете себе представить, как этот малыш поспешает по Дороге к предполагаемому месту встречи, чтобы раздавить свою жертву? Нет, транспортировка была бы неразрешимой проблемой, даже если бы мы точно знали, куда доставить зверя. Я никогда не намеревался использовать его подобным образом – он слишком неуклюж.

– Это верно… Просто у меня разыгралось воображение – мститель-рептилия настигает свою жертву… И я представил себе, какие чувства будет испытывать в этот момент человек, руководящий ей.

– Гм… Действительно.

– Хотя, по-настоящему, это лишь благородное предприятие для развития наук.

– Едва ли. Все это было придумано довольно давно. Техника контроля ничего нового в науку не вносит. Любая информация о звере, полученная таким способом, может быть добыта и простым наблюдением в естественных условиях. Нет, то, что вы видите перед собой – это исполнение моей прихоти. Вот почему я так легко согласился показать его вам. У меня давно уже было желание сделать нечто подобное просто так… ради развлечения. Вот и все. Другого назначения у него нет. О, мои помощники изучают, конечно, его физиологию и опубликуют полученные данные. Это тоже, в общем, польза. А я… карьера моя была долгой и успешной… Так разве не могу я позволить себе такую прихоть? Почему бы и нет?

– В некотором отношении мы гораздо ближе с вами, чем я предполагал.

– Потому что я склонен к таким дорогостоящим развлечениям?

Маркиз отрицательно покачал головой.

– Потому что наслаждаетесь чувством такой необыкновенной власти.

Сандок выключил свет в колодце, отошел от поручней и отвернулся.

– Ладно, в чем-то вы правы, – сказал он. – А теперь вам, наверное, лучше вернуться к рукописям.

– Увы! – вздохнул маркиз. – Хотя путь с Олимпа в Тартар недалек – всего несколько кварталов.

Сандок улыбнулся:

– У него ненасытный аппетит, но он того стоит…

Он въехал на покрытую гравием стоянку и направил грузовик к группе строений из тесаных бревен, перед которыми выстроились ряды заправочных колонок.

– Как там бензин? – спросил Рэд.

– Половина бака плюс полный запасной.

– Стань вон там, под деревьями.

Пикап остановился под развесистым дубом. Солнце уже успело почти скрыться за горизонтом.

– Мы где-то в области В-16, правильно?

– Да. Считаешь, стоит сделать выход?

– Нет, просто я подумал, что когда-то знал одного парня из этих краев. Пришлось срезать путь однажды…

– Ты хочешь проведать его?

– Нет. Он сейчас… не здесь. И я проголодался. Составь мне компанию.

Он вытащил из ящика на приборной панели экземпляр «Цветов зла».

– А куда он отправился? – послышался голос из книги.

– Кто?

– Твой друг.

– О, далеко. Да, он отправился очень далеко. – Рэд хихикнул.

Он открыл дверцу и вылез. Воздух был прохладный и зябкий. Рэд поспешил в сторону домов.

В столовой было сумрачно, большую люстру еще не зажигали. Деревянный пол, деревянные столы без скатертей…

В камине, в дальнем конце комнаты, потрескивали горящие поленья. Окна были только в одной, фасадной, стене.

Рэд оглядел посетителей. Перед большим окном сидели две пары; на вид – довольно юные. По одежде и по разговору – выходцы из поздней части В-21.

Одежда утонченного вида юноши, сидевшего справа, указывала на то, что местом его рождения могла быть викторианская Англия.

Спиной к ближайшей стене сидел черноволосый мужчина в белой рубашке, черных брюках и сапогах. Он ел цыпленка и прихлебывал пиво. На спинке стула висела серая кожаная куртка. Все слишком обычно, чтобы Рэд мог установить его происхождение.

Он прошел к самому дальнему столу и устроился спиной к углу. Положил «Цветы зла» на гладкие доски перед собой и наугад раскрыл книгу.

– О, юноша, влюбленный в картины, сама Вселенная под стать твоему аппетиту, – донесся со страниц тоненький голос.

Рэд быстро поднял книгу, закрыв ею лицо.

– Верно, – ответил он шепотом.

– Но тебе и этого мало, так?

– Всего лишь тихий уголок, дабы преклонить голову.

– Где же он может находиться?

– Будь я проклят, если знаю.

– Я никогда не понимал до конца, почему ты делаешь так, а…

К столу подошел высокий седоволосый официант:

– Что будет угод… Рэд!

Рэд поднял глаза, вгляделся:

– Джонсон?

– Я. Великий Боже! Сколько лет прошло!

– Разве? Но ведь ты работал раньше несколько ниже по Дороге, так ведь?

– Да. Но мне здесь больше по душе.

– Рад, что ты нашел хорошее место. Слушай! Цыпленок, что вон у того парня, очень аппетитный на вид. – Рэд кивнул в сторону темноволосого. – И пиво! Я закажу то же самое. Кстати, кто он такой?

– Впервые вижу.

– Ну, что ж, принеси пиво сразу.

– Хорошо.

Он вытащил из кармана новую сигару, осмотрел ее со всех сторон.

Джонсон приостановился, глядя на него:

– Хочешь показать фокус?

– Какой фокус?

– Я однажды видел, как ты вытащил из кармана уголек, прикурил сигару. И – не обжегся.

– Рассказывай!

– Не помнишь? Несколько лет назад… Если только тебе не предстоит опять этому научиться. Ты тогда выглядел старше. Было это примерно на пол-В ниже по Дороге.

Рэд покачал головой:

– Какая-то детская шутка. Я с подобным давно покончил. Неси скорее пиво и птичку.

Джонсон кивнул и вышел.

К тому времени, когда Рэд покончил с ужином, зал успел наполниться. Зажгли свет. Стало довольно шумно. Рэд подозвал Джонсона, расплатился по счету и вышел.

Уже совсем стемнело и сильно похолодало. Он повернул направо, где стояла его машина.

– Тихо, – донесся голосок из книги, которую нес Рэд.

– Да, я…

Удар совпал со вспышкой и звуком выстрела.

Рэд бросился в сторону, схватившись правой рукой за левый бок. Раздался второй выстрел, но он ничего не почувствовал. Швырнув «Цветы зла» в сторону смутно выделяющегося силуэта, он кинулся бежать к своему пикапу.

Распахнув дверцу со стороны пассажирского сидения, он прыгнул в кабину и лег на пол. Доставая из-под сиденья свой 45-й калибр, он услышал шаги по гравию с другой стороны машины.

Откуда-то издалека донесся выкрик:

– Стоять, мистер! Ты на мушке!

Последовал выстрел и тихое проклятье. Рэд тоже выстрелил в открытое окно со стороны водителя – чтобы прикрыть отход, потом вывалился спиной вперед из кабины, сделал кувырок и присел на корточки.

В доме распахнулась дверь, оттуда доносился гам, события шумно комментировались. Но, тем не менее, никто не выходил.

Пригибаясь как можно ниже, он добрался до заднего борта грузовичка. Осмотревшись, опустился на четвереньки, выглянул из-за бампера. Никого…

Он прислушался, не захрустит ли гравий, – но было тихо. Тогда он обогнул задний борт и выполз на левую сторону.

– Он впереди, берет вправо! – послышался громкий шепот.

Тут же впереди раздался хруст гравия под подошвами.

Рэд бросил камешек вправо от себя. Тишина. Он выжидал.

Тихо.

– Похоже, что ничья! – крикнул Рэд на дорожном линго. – Может, поговорим?

Тишина.

– Имеешь на меня зуб? Особая причина для охоты? – выкрикнул он опять.

Снова тишина.

Он обогнул левый угол и осторожно начал двигаться на корточках, стараясь бесшумно переставлять ноги.

– Он отошел к деревьям. Держит тебя на прицеле.

Рэд переложил оружие в левую руку и правой дотянулся до приборной панели через опущенное стекло дверцы. Включил фары и бросился на землю, вглядываясь в тени между деревьями. Выстрел продырявил ветровое стекло, как раз напротив водительского сидения.

С того места, где он упал, Рэд увидел силуэт стрелка, поспешившего укрыться среди деревьев.

Рэд выстрелил. Человек дернулся и упал, соскользнув на землю по стволу дерева. Пальцы уже почти не повиновались ему, но он успел выстрелить еще раз. Потом завалился на бок и застыл.

Рэд поднялся и медленно подошел, не опуская пистолета.

Черные брюки, серая куртка, продырявленная внизу. Оттуда текла кровь. Это был тот самый человек, которого он видел сегодня в столовой сидевшим спиной к стене. Рэд обхватил его за плечи, приподнял голову. На губах мужчины появился розовый пузырек пены. Он застонал. Глаза приоткрылись.

– Почему? – спросил Рэд. – Почему ты в меня стрелял?

Мужчина слабо улыбнулся.

– Пожалуй, я тебя покину, чтобы тебе было о чем подумать…

– Но тебе-то от этого лучше не станет, – сказал Рэд.

– Мне в любом случае плохо, – ответил человек. – И потому – пошел ты к черту!

Рэд ударил его по губам, размазывая кровавую слюну. За спиной раздался протестующий возглас. Вокруг собиралась толпа.

– Говори, сукин сын! Или я не дам тебе отойти так просто!

Он ткнул человека в солнечное сплетение – почти в то место, где была рана.

– Эй! Прекратите! – потребовал голос из-за спины.

– Говори!

Но мужчина застонал, протяжно вздохнул и перестал дышать.

Рэд заколотил его по груди.

– Назад, ты, мерзкий подонок!

На плечо Рэда легла рука, и он стряхнул ее. Стрелявший был нем – навсегда. Рэд опустил его и начал проверять содержимое карманов.

– Наверное, не следовало вам этого делать, – сказал за спиной другой голос.

Не найдя ничего ценного, Рэд поднялся.

– На чем приехал этот парень? – спросил он.

Ответом была тишина, потом – неразборчивые реплики.

– Он путешествовал автостопом, – сказал наконец джентльмен – викторианец.

Рэд повернулся. Англичанин смотрел на мертвого, слабо улыбаясь.

– Откуда вы знаете? – спросил Рэд.

– Я видел, как его подвезли сюда, – ответил англичанин, доставая шелковый платок и вытирая лоб.

– На какой машине?

– Черный «кадиллак», В-20.

Человек посмотрел на труп, облизнулся и снова изобразил улыбку.

– Вы заметили, кто еще был в машине?

– Нет.

Подошел с куском парусины Джонсон и накрыл мертвого. Выпрямившись, он тронул Рэда за плечо.

– Я выставлю мигалку, – сказал он. – Но кто знает, когда сюда доберутся полицейские. Ты должен задержаться и дать показания. Ты ведь понимаешь?

– Хорошо, я подожду.

– Пойдем тогда. Я отведу тебя в комнату и принесу чего-нибудь выпить.

– Ладно. Одну минуту.

Рэд вернулся на стоянку и отыскал книгу.

– Пуля пофредила мне динамик, – послышался посвистывающий голос.

– Знаю. Постараюсь достать новый – самый лучший, какой только можно достать. Спасибо за помощь и за то, что ты его отвлек.

– Надеюшь, он тофо стоил. Пошему он штрелял ф тебя?

– Не знаю, Цветы. У меня такое впечатление, что это был, как говорят в определенных кругах, просто «мускул». Тогда здесь замешан синдикат. Но, если это так, то между мной и его нанимателями нет никакой связи. Или я просто не могу ее вычислить. Не знаю.

Он сунул книжку в карман и вслед за Джонсоном вошел в здание…

4.

Рэнди заметил, как на Дорогу выезжает голубой пикап, и направил машину к стоянке.

– Это здесь? – спросил он.

Лейла кивнула, не поднимая глаз от «Листьев травы», которые она читала.

– Это было здесь еще в те времена, в Африке, – сказала она. – Но теперь мы в реальном времени, и я не знаю, насколько мы вышли из фазы.

– Переведи.

– Он мог еще не приезжать, или уже уехал.

Рэнди нажал на аварийный тормоз.

– Подожди в машине, пока я выясню, – сказала она, бросив книгу на заднее сидение и открывая дверцу.

– Хорошо.

– Рэнди?

– Что, Листья?

– Очень энергичная женщина, правда?

– Я тоже так думаю.

– Она привлекательная?

– Да.

– И властная, к тому же.

– Она лучше разбирается в том, что мы делаем. Я здесь впервые.

– Да-да… А это кто?

Какой-то старик в грязной тунике, на которой еще можно было разглядеть крест Христова воинства, прихрамывая, подошел к машине. Из-за пояса он вытащил темную тряпку и принялся вытирать фары, потом, напевая себе под нос, занялся ветровым стеклом. Плюнул на прилипшую к стеклу мертвую бабочку, соскреб ее ногтем большого пальца, протер место тряпкой. Наконец, он остановился перед Рэнди, улыбнулся и кивнул.

– Хороший денек, – сказал он.

– Неплохой.

Рэнди выудил из кармана четвертак и отдал его старику. Тот взял монету и еще раз кивнул.

– Спасибо, сэр.

– Вы выглядите как… крестоносец.

– Я и есть крестоносец, – сказал старик на дорожном линго. – Или был. Свернул не в ту сторону в каком-то месте и уже не нашел обратного пути. Человек ведь не виноват, если он заблудился, верно? Кроме того, кто-то сказал мне, что поход уже закончен и мы победили. А потом другой путешественник сказал, что мы проиграли. Так или иначе, но глупо было бы сниматься с места – мне здесь нравится. Как-нибудь сюда заедет на черном «кадиллаке» епископ, и я попрошу, чтобы он освободил меня от клятвы. А пока что они разрешают мне спать на заднем дворе, а повар дает мне еду. – Он подмигнул. – И мне удается раздобыть немного мелочи на стаканчик каждый вечер. Не жизнь, а красота! Такого у меня никогда не было. Зачем лезть в драку, когда война уже и так кончилась!

Рэнди покачал головой:

– Но ведь вы не знаете наверняка, верно?

– Чего не знаю?

– Кто победил?

– В походах? – Старик покачал головой.

Рэнди почесал кончик носа:

– Ну… В моих учебниках говорилось, что было всего четыре больших Крестовых похода и несколько средних. Что же до победивших, то это не простой вопрос…

– Даже так?

– Ага. Иногда вашим парням удавалось взять верх, иногда – наоборот. Были ведь разнообразные интриги, предательства и все такое прочее… Походы положили начало возрождению греческой философии на западе. Они…

– К дьяволу философию, мальчик! В твое время кому принадлежала Святая Земля – нам или им?

– Им. Преимущественно…

– А наши земли? Кто ими владел?

– Мы, но…

Старый солдат усмехнулся:

– Тогда никто не победил.

– Это не так просто. Никто ведь и не проиграл. Вопрос нужно рассматривать в более широком аспекте.

– Чушь! Это тебе, может, легко говорить про широкий аспект. А я совсем не намерен возвращаться назад и получить ятаганом пониже глаз ради этого аспекта, сынок. Пусть Луи заботится о походе. А мне куда приятней вытирать стекла в твоей дьявольской повозке и надираться каждый вечер. Особенно теперь, когда я знаю, что никто не победил.

– Я вас понимаю. Естественно, даже если вы рассматриваете вопрос не с точки зрения хода истории. Но правильно ли будет…

– Правильно, будь я проклят! И, если тебе повезет, кто-либо с верхнего участка Дороги окажет тебе какую-нибудь услугу. Ему и рассказывай об историческом процессе. Так вот… – Он подбросил монету на ладони. – Будь крепок в вере, малыш.

Он повернулся и захромал прочь.

Рэнди кивнул и отыскал одну из сигар Лейлы.

– Интересно… – пробормотал он.

Листья на сиденье начала что-то напевать. Потом она спросила:

– Тебе отчего-то грустно?

– Я не знаю. Наверное. А почему ты спрашиваешь?

– Я следила за частотой твоего пульса, дыхания, кровяным давлением. Все показатели не такие, как обычно. Вот почему я спрашиваю.

– Получается, от тебя ничего не утаишь? Я думал о том, что все страсти неудавшегося Крестового похода или несчастной любви – всего лишь мгновения на часах истории.

– Это верно. – Листья помолчала. – Ты оборвал такого рода отношения в недалеком прошлом?

– Пожалуй, можно сказать и так…

– Печально. Правда, бывает по-разному. Ты…

– Нет, – возразил он. – Нет! На самом деле там и не намечалось никакого продолжения. И все же, я ощущаю утрату… А почему я все это тебе говорю?

– Кому-то ведь нужно было рассказать? Будь-ка поосторожней. В такие моменты человек часто стремится восполнить потерю чем-то новым, забывая в суматохе о благоразумии. Человек…

– А, вот и Лейла идет! – перебил Рэнди.

– Ах!

Тишина.

Рэнди затянулся сигарой. Он полюбовался облаками, отражавшимися в полировке капота. Затем взглянул в сторону ряда невероятного вида экипажей, выстроившегося на стоянке, – они напоминали экспонаты в фантастическом музее транспорта.

– Я не чувствую ее приближения, – сказала Листья немного погодя.

– Извини, я ошибся.

Взрыв помех, отдававших сарказмом.

– Извини, Рэнди, я не думала вмешиваться.

– Все в порядке.

– Я только хотела…

– Она уже идет.

– Хорошо. Я просто… Извини.

Лейла залезла в машину и захлопнула дверцу. Потом протянула руку, взяла у Рэнди горящую сигару и со вздохом откинулась на спинку сиденья.

– Очевидно, тебе не… – начал он.

– Тсс! Мы идем почти бампер в бампер. Только я не знаю следующего адреса. Нужно снова думать.

Он смотрел, как ее взгляд теряется в клубах дыма. Лицо ее несколько секунд было совершенно спокойным; потом последовала быстрая смена выражений, которые Рэнди не в силах был определить.

– Заводи мотор, едем! – наконец приказала она.

– Куда?

– Вниз по Дороге. Я узнаю поворот, когда увижу его. Поехали!

Он вырулил со стоянки, повернул к выезду на Дорогу.

– Я начинаю понимать…

– Что?

– Кто мы такие, – сказала она, возвращая сигару.

Он утопил педаль акселератора, и они помчались…

Рэд скатился с кровати и нащупал куртку.

– Эй! Дерьмовый из тебя детектор!

– Этот контур тоше был поврешден пулей!

Рэд натянул куртку и вытащил из кармана маленький плоский фонарик. Обвел комнату лучом, но дыма не увидел. Поднявшись, он направился к двери, втягивая носом воздух.

– Наверное, не следовало бы…

Открыв дверь, он вышел в холл, снова принюхался и двинулся влево.

Здесь! Задняя комната!

Рэд подбежал к двери, постучал, подергал ручку. Заперто.

– Проснитесь!

Отступив на шаг, он ударил ногой по замку. Дверь распахнулась. Выползли клубы дыма. Ворвавшись в комнату, Рэд увидел горящую кровать и женщину с улыбкой на губах, все еще, очевидно, спавшую.

Согнувшись, он поднял ее с кровати и отнес в сторону. Опустив женщину на пол – одежда на ней все еще тлела, – он вернулся к кровати и стал сбивать пламя ковриком.

– Эй! – окликнула его женщина.

– Молчи! – велел он. – Я занят.

Женщина поднялась на ноги и, не обращая внимания на тлеющую одежду, смотрела, как Рэд сражается с пламенем. Когда же подол ее платья запылал по-настоящему, она небрежным движением распустила завязки на шее. Платье упало на пол. Женщина переступила через него и подошла к Рэду.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она.

– Хочу погасить твой костер. Ты что, курила в постели?

– Да, и пила тоже. – Она нагнулась и извлекла из-под кровати бутылку. – Пускай себе горит. Давай лучше выпьем и будем смотреть на огонь.

– Лейла, не путайся под ногами.

– Хорошо, Рэд, хорошо. Как скажешь.

Она отошла, опустилась в просторное кресло, поглядела по сторонам, снова встала, подошла к туалетному столику, зажгла от горевшей там свечи фитиль масляной лампы и вернулась в кресло, прихватив кубок.

В холле послышались быстрые шаги, замершие у двери.

– Как твои дела? – спросил голос Джонсона. Он закашлялся.

– Кровать загорелась, – ответил Рэд. – Но все уже в порядке.

– Можешь выбросить матрац в окно – там внизу голый гравий.

– Хорошо! Так и поступим.

– Комната номер семнадцать свободна, мисс Лейла. Вы можете перейти туда.

– Спасибо, но мне нравится и здесь.

Рэд подошел к окну и раздвинул ставни. Вернувшись к кровати, он свернул матрац, поднял его, отнес к наполненному звездами квадрату окна, где и выпихнул наружу.

– Я пришлю новый матрац и белье, – сказал Джонсон.

– И еще одну бутылку.

Джонсон ушел, продолжая кашлять:

– Не понимаю, как вы там дышите?

Рэд смотрел в окно. Лейла откупорила бутылку. В холле послышались удаляющиеся шаги Джонсона.

– Ты будешь, Рэд?

Он повернулся и подошел к ней. Она протянула ему кубок.

– Твое здоровье, – произнес он и сделал глоток.

Она фыркнула и отпила прямо из горлышка.

– Ну-ну, это не к лицу воспитанной леди. Я тебя выдам.

Она засмеялась:

– Чепуха. Удача на моей стороне… Твое здоровье. Ну как?

– Питье или здоровье?

– И то, и другое.

– Бывало получше, бывало похуже. И то, и другое. Ты что здесь делаешь, Лейла?

Она пожала плечами:

– Пью. Провернула несколько трюков… А что ты делаешь? Все рыщешь вдоль Дороги, надеешься найти необозначенный поворот? Или затеять новый?

– Вроде того. Довольно долго я считал, что ты нашла истинный путь. Обнаружить тебя здесь… Это, признаться, такое разочарование.

– Я умею производить подобное впечатление. Правда?

Он вытащил из кармана куртки сигару, подошел к свече, прикурил.

– Найдется еще одна?

– Найдется.

Он передал ей зажженную сигару и закурил новую.

– Зачем ты это делаешь? – спросил он.

Дым завивался в спирали над ее головой.

– А что я делаю?

– Ничего не делаешь. Тратишь жизнь, вместо того, чтобы искать.

– Поскольку спрашиваешь ты, – сказала она, делая новый глоток, – то я отвечу. Я побывала всюду по этой чертовой Дороге – от неолита до В-30. Я прошла по всем боковым путям, по всем тропкам, вплоть до кроличьих. Меня знают в тысячах земель под тысячью разных имен. Но ни в одной из них я не нашла того, что искала. Того, что ищем мы.

– И даже не почувствовала приближения? Даже близко не подходила?

Она вздрогнула:

– Я ощущала приближение. И иногда достаточно отчетливо. Я никогда не забуду этого. Но каждый раз ошибалась. Нет! Я сделала вывод: место, которое я когда-то искала, больше не существует.

– На свете существует все. Нужно только уметь найти.

– Туда нам нет пути. По крайней мере, отсюда.

– Не верю.

– Тогда скажи мне, стоит ли это место растраченной в поисках жизни? Ведь можно отправиться куда угодно, делать все, что хочешь, когда на выбор все времена и земли! В том числе и ловко провернутые трюки! И сигары, когда лежишь в постели, упившись до беспамятства…

Она выпустила колечко дыма:

– Я ничем не занималась, как ты сказал, целый год. И с каждым днем это оказывалось все легче. А результат тот же самый – я истратила запас энергии. Я ведь по натуре страшно ленивая. Мне приятно сказать себе: «Стоп! Брось! Это – бесполезно!» Почему бы тебе не присоединиться? Чего ты достиг, несмотря на все усилия? Вдвоем мы могли бы, по крайней мере, утешать друг друга.

– Это не в моем характере.

Как раз в этот момент пришел слуга с новой постелью.

Они молча курили и смотрели, как слуга застилает кровать. Когда он ушел, Лейла сказала:

– Иметь много денег и спать сколько угодно – ничего лучшего в жизни не существует.

– А меня интересуют кое-какие вещи в промежутках.

– И что тебе это дало? – спросила она, поднимаясь с кресла. – Смертельную метку, вот и все.

Она подошла к окну и выглянула.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросил он наконец.

– Ничего.

– А мне все же что-то показалось. Ну-ну, продолжай, что ты видела?

– Я не сказала, что видела, – она повернулась к Рэду. – У нас новая постель. Предлагаю опробовать.

– Не увиливай. Я знаю, зрение у тебя поострей моего. Выкладывай.

Она облокотилась о подоконник и основательно отпила из бутылки.

– И отойди от окна. Того и гляди, выпадешь.

– Вечный старший братец, – сказала она, но от окна отошла и села на кровати.

Потом поставила бутылку рядом с собой на пол и задымила сигарой. Ее лицо почти скрылось в облаках дыма, глаза блуждали.

– Вижу… – начала она и вдруг замолчала.

– Видишь! – настойчиво повторил Рэд.

– Ты идешь сквозь туман. Чем ближе ты к смерти, тем он гуще. И ты сам хочешь этого! Я видела десяток черных птиц, преследующих тебя. – Голос ее стал ниже. – Но сейчас их только девять…

– Черная десятка! – прошептал он. – Кто ее вызвал?

– Большой… большой грузный человек. Он… поэт… Да, он еще и поэт. Конечно!

– Толстяк Чедвик?

– Чедвик, – согласилась Лейла.

Она разогнала рукой клубы дыма и потянулась к бутылке.

– Почему, когда и как?

– Чего ты хочешь от одного паршивого предвидения? Это все.

– Чедвик! – повторил он и осушил кубок. – Не так уж это и невероятно. Многие держат для меня камень за пазухой. Но у очень немногих есть возможность швырнуть его… – Он помолчал. – Получается, Тони кое-что знал. Значит, он тоже вышел на них… И, следовательно, полиция мне не помощник. Но… Кто же тогда? Ведь это разрешено законом, не так ли?

Он поднялся, взял бутылку и подлил вина в свой кубок.

– Что будешь теперь делать? – спросила она.

Рэд сделал глоток:

– Двигаться дальше.

Она кивнула.

– Отлично. Я еду с тобой. Тебе понадобится моя помощь.

– Не-а. Не сейчас. Благодарю.

Лейла подняла бутылку и швырнула ее в окно. Ее зеленые глаза сверкали.

– Не строй из себя рыцаря! Я по-прежнему один из самых твердых орешков, которые только можно встретить. И ты знаешь, что я могу тебе помочь.

– В любой другой момент я был бы просто счастлив! Ты же знаешь. Но не сейчас, под черной десяткой. Черт побери, один из нас должен выжить. И пусть только затем, чтобы отомстить за другого.

Неожиданно она растянулась на постели.

– О, тебе очень хотелось бы этого, верно? И чтобы это была я, так ведь? Все в одну кучу и на мою голову. Мне нужно поспать. Я не могу тебя заставить, но ответ твой мне не нравится. Делай, как считаешь нужным, Рэд. Я все равно сделаю то же самое. Спокойной ночи.

– Я провожу тебя. Только будь благоразумна.

Она начала похрапывать.

Рэд допил вино, погасил лампу и поставил кубок на туалетный столик. Затем вернулся в свою комнату и начал собираться.

– Мы горим?

– Нет, Цветы, мы уезжаем.

– Што шлучилошь?

– Нам нужно поскорей отсюда смотаться.

– Ты уше дал покажания полишии отношительно этофо вешера?

– Проклятье! Если мы не уберемся отсюда вовремя, показания будут давать относительно меня. Парень, которого я подстрелил, вовсе не был психом. Я сейчас под черной десяткой.

– Это фто такое?

Рэд натянул ботинок и начал его зашнуровывать.

– Я называю это вендеттой. Мой враг делает десять выстрелов в меня, и власти в это не вмешиваются. Если он десять раз промахнется, Игра окончена. Своеобразная такая Игра. Прошлым вечером он использовал первый выстрел.

– А ты мошешь отвешять?

– Ясное дело, что могу. Если знаю, куда бить. А пока что лучше смываться. Так, впрочем, всегда и получается…

– А полишия?

– Это разрешено законом. Отвечает за все Бюро Игр. И даже если бы они хотели, мало что смогли бы изменить. Большая часть полицейских родом из периода В-23 и В-26. Слишком цивилизованные. В дальних зонах Дороги от них слишком мало проку.

– Тогда поедем выше по Дороге, туда, где они шильнее, и найдем нарушение в прафилах игры.

– Не выйдет. Враг как раз живет в той области, и полиция наверняка у него в кармане. По-моему, именно это Тони и пытался мне сообщить. Кроме того, их основная функция – контроль за движением. Нет, мы поедем в другую сторону.

– Ты уше жнаешь, хто жа этим штоит?

– Знаю, один мой старый приятель. Когда-то мы были партнерами. Идем.

– Не жаплатиф?

– Как в старые дни.

– Меня тогда еще не было.

– Ничего, я мало изменился.

Он тихо затворил дверь и направился к лестнице черного хода.

– Рэд?

– Тсс!

– Шшерт! Когда они ужнали, што ты оштановифься ждешь? Федь это было проижвольное решение!

– Я уже и сам об этом думал, – прошептал Рэд.

– …ражве што, кто-то жнал, школько у тебя ошталошь горюшефо и выщитал вожможные тошьки оштановки.

– И везде посадил своих людей? Вряд ли.

– Нет, только в наиболее фероятных. Этот Шедвик федь мог шебе это пожволить?

– В общем, да…

– Теперь ему придется потратить еще больше, федь ты уше поймал фетер и убил перфого парня, ферно?

– Ты прав. Но сейчас я подумал, что он меня чертовски хорошо знает. Если он организовал конфискацию оружия в том месте, где она произошла, он легко мог вычислить, что я заверну на ближайшую стоянку, чтобы обдумать положение.

– Наферное, ты думаешь ришкнуть?

– Рискнуть, в смысле, что на следующей остановке кто-то нас уже ждет, и на следующей, и так далее?

– Федь это вожможно, так?

– Да, Листья, ты прав. Я отвлекся, думал о другом. Этот парень, которого я убил… Ведь его должны были подобрать в условленном месте после выполнения задания? А он не явился. Значит, они уже знают, что я его убрал. И я до сих пор здесь. Как ты думаешь, что они сделают?

– Трудно шкажать.

– Может, они уже перекрыли выход и ждут там?

– Фполне вожможно. Они федь могли перекрыть и щерный ход?

– Могли. Поэтому мы сначала хорошенько оглядимся, а потом побыстрее укроемся среди деревьев. Хотя, я думаю, они будут держать на прицеле пикап – из-за деревьев или из другой машины. Поэтому мы пойдем кружным путем.

Он нащупал дверь, пробормотал проклятие – дверь оказалась тяжелой и без оконца – чуть приоткрыл ее и выглянул наружу. Приоткрыл еще немного, потом еще…

– Никого, – сказал он. – Теперь молчок… если нет опасности.

– Ты федь шкоро пошинишь мне динамик?

– Немного выше по Дороге есть одно место. Там мне могут это устроить, пока я буду искать новое стекло. Не беспокойся.

Он распахнул дверь и бросился под прикрытие деревьев – метрах в пятнадцати. Добежав до ближайшего дерева, он ухватился рукой за ствол, развернулся и присел в тени у основания ствола. Несколько секунд он не шевелился.

Тишина. Ни выстрелов, ни прочих звуков. Он начал ощупью пробираться в гущу деревьев, ощупывая руками путь. Наконец, он повернул вправо и обогнул задний двор гостиницы, продолжая ползти. В комнате Лейлы было темно. Он ощущал в воздухе запах горелой обшивки матраца.

Рэд еще продвинулся вперед, пока вся площадка стоянки не оказалась как на ладони. В свете месяца и редких звезд можно было заметить, что новых машин на ней не появилось. Тем не менее он продолжал оставаться под защитой деревьев, пробираясь туда, где был сражен наемный убийца.

Достигнув этого места, он обнаружил, что покрытое тканью тело все еще лежит, как лежало, только парусину кто-то придавил к земле камнями. Не выпуская из руки пистолета, он приник к земле рядом с телом и стал рассматривать свой пикап. Прошло десять минут, пятнадцать…

Рэд двинулся вперед. Обогнул грузовичок, проверяя, все ли в порядке, потом влез в кабину со стороны водителя. Книгу положил в гнездо под приборной панелью, и вытащил ключ зажигания.

– Штой! Не пофорафивай!

– Почему?

– Я проферю шиштему минимальным жарядом. Появилошь нофое шопротифление, которофо раньше не было.

– Бомба?

– Вожможно.

Ругаясь, Рэд вылез наружу, поднял капот и, вытащив фонарик, начал осмотр. Немного спустя он опустил крышку и залез обратно в кабину, по-прежнему чертыхаясь.

– Это была бомба?

– Да.

Он завел двигатель.

– Што ты ш ней шделал?

– Зашвырнул в лес.

Он выжал сцепление, дал задний ход, развернулся и повел машину с площадки, задержавшись только затем, чтобы наполнить доверху бак…

5.

Свою машину он оставил на стоянке в нескольких днях пути, в нескольких мирах оттуда. Он был чрезвычайно высок и худощав, с пышной прядью темных волос над высоким лбом; облачение его казалось излишне ярким для гор Абиссинии. На нем были парусиновые брюки пурпурного цвета и пурпурная рубашка. Даже ботинки и ремень были изготовлены из пурпурной кожи, так же, как и его вместительный рюкзак. Несколько перстней с аметистами украшали его неестественно длинные пальцы. Когда он вглядывался в даль каменистого пути, не обращая особого внимания на холодный ветер, он выглядел почти как поэт-романтик, если не учитывать, что девятнадцатый век лежит где-то за восемь столетий в будущем. Глубоко запавшие глаза горели на его казавшемся почти истощенным лице.

Он отыскал взглядом известные ему скрытые ориентиры. Идя без отдыха целый день, он даже ел на ходу, но сейчас приостановился, так как два далеких горных пика оказались на одной линии, а это означало, что конец пути уже недалек.

Чуть впереди Дорога расширялась, образуя нечто вроде насыпи, уходившей к горам. Он пошагал дальше, уже в том направлении; достиг плоской насыпи и вступил в ущелье. По обе стороны поднимались скалистые стены.

Еще немного пройдя, он миновал деревянные ворота и оказался в небольшой долине. Коровы мирно щипали траву. В дальнем конце долины виднелось озеро. Немного ближе был размещен загон для скота; рядом зиял вход в одну из пещер.

Перед входом сидел невысокий, лысый, очень смуглый человек. Он был невероятно тучным, но его толстые пальцы нежно касались куска глины, вертевшегося на гончарном круге.

Толстяк поднял голову и посмотрел на пришельца, который приветствовал его по-арабски.

– До прибудет мир с тобой, – ответил он на том же языке. – Входи и освежись после дороги.

Незнакомец в пурпурном приблизился:

– Благодарю.

Он сбросил рюкзак и присел на корточки рядом с гончаром.

– Меня зовут Джон, – сказал он.

– А я Мондамей, гончар. Прости меня. Не хочу показаться невежей, но сейчас я не могу оставить этот горшок. Мне понадобится еще несколько минут, чтобы придать ему надлежащую форму. И тогда я принесу тебе еду и питье.

– Не спеши, – сказал пришелец, улыбаясь. – Не каждому выпадает удовольствие увидеть великого Мондамея за работой.

– Ты слышал обо мне?

– Кто не слышал о твоих горшках – совершенных по форме и украшенных небывалой глазурью?

Мондамей не выказывал никаких чувств.

– Ты очень добр, – заметил он.

Немного спустя Мондамей остановил круг и поднялся на ноги.

– Извини меня, – сказал он.

У него была странная шаркающая походка. Джон, держа руки глубоко в карманах пурпурного платья, проводил его взглядом.

Мондамей пошел в пещеру. Через несколько минут он вернулся с подносом.

– Я принес тебе хлеб, сыр и молоко, – сказал он. – Прошу извинить меня за то, что не приму участия в трапезе: я только что поел.

Он наклонился – очень легко, несмотря на свою массивность, – и поставил поднос перед незнакомцем.

– На обед я зарежу козла… – начал он.

Левая рука Джона взвилась с неуловимой глазом скоростью. Его невероятно длинные пальцы вошли в тело Мондамея под правой лопаткой. Проникнув глубже, они вырвали кусок вещества. В это время зажатый в правой руке маленький хрустальный ключ уже стремительно двигался к обнажившемуся участку блестящего металла. Ключ вошел в гнездо. Человек в пурпурном повернул его.

Мондамей застыл. Где-то в недрах его согнутого туловища послышалась череда быстрых щелчков. Джон отнял руку и отодвинулся в сторону.

– Ты больше не гончар, Мондамей, – сказал он. – Но я частично уже активизировал тебя. Прими вертикальное положение.

Мягкое жужжание с потрескиванием раздалось внутри стоящей перед ним фигуры. Мондамей медленно выпрямился и опять застыл.

– Прими первоначальный облик.

Фигура все так же медленно подняла руки и коснулась пальцами затылка. На секунду пальцы замерли, потом двинулись вперед и в стороны, стягивая с обнажившейся металлической пирамиды темную псевдоплоть. Пирамида была многоуступчатая, с большим количеством линз. Потом руки передвинулись к шее, на что-то нажали, потянули. Металл. Снова металл. И кабели, и кварцевые окошки, за которыми прыгали и мигали огоньки, и пластинки, и решетки, и сопла…

Через две минуты вся фальшивая плоть была удалена. И тот, кого раньше звали Мондамеем, стоял перед долговязым пришельцем, сверкая, помигивая, потрескивая и вспыхивая.

– Открой доступ к первому блоку, – приказал человек.

Из нагрудной пластины механизма выдвинулся ящичек, похожий на ящик магазинной кассы. Джон подался вперед, и пальцы, на которых сверкали аметисты, произвели манипуляции с приборами управления в ящичке.

– Зачем ты это делаешь со мной? – спросил его Мондамей.

– Теперь ты полностью активизирован и должен мне подчиняться. Верно?

– Да. Но зачем ты это сделал со мной?

– Закрой доступ к первому блоку. Стань поровнее и займи позицию на том месте, где я застал тебя во время прихода.

Мондамей повиновался. Джон уселся и начал есть.

– Почему я тебя активизировал? – переспросил он через некоторое время. И ответил сам: – Потому что сейчас я – единственный человек в этом мире, который знает, что ты такое.

– В этом отношении было сделано много ошибок…

– Уверен. Не знаю, существуют ли параллельные миры будущего, но к моему времени, из которого я прибыл, ведут несколько вариантов прошлого. Не все они доступны. Когда по боковой Дороге никто не ездит, она зарастает. Разве ты не знаешь, что время – это супермагистраль со множеством въездов и боковых ответвлений. К тому же, схемы Дорог постоянно меняются, и только очень немногим известно, как отыскать нужный въезд…

– Я знаю об этом, хотя не отношусь к числу посвященных в секрет.

– Откуда это известно тебе?

– Ты не первый путешественник такого рода, с которым я встречаюсь.

– Я знаю, что здесь, в твоем ответвлении, гипотеза, над которой разумные люди в моем времени откровенно смеются, оказалась верной. А именно, что в далеком прошлом Землю посетили представители другой цивилизации, оставившие после себя многочисленные предметы. Ты – один из таких артефактов. Не так ли?

– Правильно.

– Далее. Мне известно, что ты являешься сложной машиной-разрушителем. Ты был построен для уничтожения чего угодно: от вируса до целой планеты. Верно я говорю?

– Да.

– Тебя оставили на этой планете. И поскольку никто не знал о твоем назначении, ты принял решение замаскироваться и вести тихую жизнь. Правильно?

– Да. А как тебе удалось узнать о моем существовании и завладеть необходимым командным ключом?

– Мой наниматель – осведомленный человек. Он научил меня законам Дороги. Он и рассказал мне о тебе, и снабдил ключом.

– А сейчас, когда ты нашел меня и применил ключ, что ты собираешься делать?

– Ты сказал, что я не первый такой путешественник, которого ты встречаешь. Я знаю этого человека, его имя Рэд Доракин. И скоро он начнет искать тебя в этом ответвлении. Мне нужна очень большая сумма денег, и я получу ее за убийство Доракина. Но в делах, связанных с насилием, я всегда предпочитал действовать через посредников – живых или механических. На этот раз моим агентом будешь ты.

– Рэд Доракин – мой друг.

– Мне так и сказали. Тем меньше у него будет причин подозревать тебя в плохих намерениях. А ну-ка… – Джон порылся в рюкзаке и вытащил плоскую металлическую коробочку, открыл ее и нажал на пару кнопок. Из устройства послышался прерывистый сигнал.

– Недавно ему пришлось заменить ветровое стекло, – сказал он, опуская коробочку на камень. – Тогда в его машине и был спрятан миниатюрный передатчик. Теперь мне остается только дожидаться, когда он появится на этом ответвлении Дороги. Тогда я выслежу его с помощью вот этой штуки и ликвидирую, когда захочу.

– Я не желаю быть твоим посредником в этом деле.

Джон, отставив поднос, встал, подошел к гончарному кругу и одним ударом сплющил сырой горшок, который перед этим закончил Мондамей.

– А твоего согласия никто и не спрашивает! – заявил он. – У тебя нет другого выхода – ты подчиняешься только мне.

– Это верно.

– И не пытайся предупредить Доракина каким-нибудь способом. Понимаешь?

– Понимаю.

– Тогда нечего спорить. Ты сделаешь все, что я прикажу, и с полным старанием.

– Да.

Джон вернулся к подносу и продолжил трапезу.

– Я хотел бы тебя отговорить от этой операции, – сказал Мондамей.

– Вне всяких сомнений.

– Ты знаешь, зачем твой наниматель хочет его убить?

– Нет. Меня это не касается. Это его дело.

– Ты должен быть необычным человеком, если тебя наняли для такого необычного дела.

Джон усмехнулся:

– Мой хозяин считает, что я ему подхожу.

– Что ты знаешь о Рэде Доракине?

– Я знаю, как он выглядит. Знаю, что он, вероятно, придет сюда.

– Совершенно очевидно, что ты из числа профессионалов, и твоему нанимателю пришлось потрудиться, чтобы отыскать тебя.

– Естественно.

– Ты не задумывался, почему? Что заставило его пойти на такие расходы?

– Скорее всего, он выбрал меня потому, что жертва уже знает о начавшейся охоте.

– Откуда?

– Не так давно, в его время-линии на него было совершено первое нападение.

– Почему же оно не удалось?

– Плохая подготовка, низкий уровень, как мне кажется.

– А что случилось с тем убийцей-неудачником?

Человек в пурпурном поднял на Мондамея пылающий взгляд:

– Рэд его убил. Но могу тебя заверить, что между мной и тем человеком не может быть никакого сравнения.

Мондамей промолчал.

– Если ты стараешься меня запугать, – продолжал Джон, – и намекаешь, что такое может случиться и со мной, то напрасно тратишь время. Я боюсь очень немногих вещей.

– Учту, – ответил Мондамей.

Джон оставался в обители Мондамея дня три-четыре и перебил за это время большую часть горшков тонкой отделки, прежде чем обнаружил, что эти действия не вызвали никаких эмоций у его механического слуги. Даже когда он велел роботу собственноручно крушить горшки, то и тогда не заметил никакой реакции. И поэтому решил оставить это дело, поскольку не мог таким образом причинить боль пленнику.

Через несколько дней маленькая металлическая коробочка Джона начала жужжать. Джон снял показания и настроил ее.

– Рэд примерно в трехстах километрах отсюда, – определил он. – Как только я искупаюсь и сменю одежду, я велю тебе доставить меня к тому месту, где он находится. И покончим с этим делом…

Мондамей ничего не ответил.

6.

– Рэд, тот доктор, которого мы встретили в мастерской… меня несколько тревожит его… Эй! Ты что? Ты думаешь остановиться и взять попутчика? И это в то время, когда в тебя то и дело стреляют?

– Цветы, у твоего нового динамика отвратительный звук…

Рэд съехал на обочину. Неожиданно пошел дождь. Низенький человек с буйной шевелюрой и черным чемоданчиком улыбнулся во весь рот и открыл дверцу.

– Вы далеко едете? – послышался его высокий голос.

– Примерно пять В еще.

– Ну, это лучше, чем ничего. Хоть от дождя укроюсь.

Он залез в кабину, хлопнул дверью и пристроил чемоданчик у себя на коленях.

– А вы далеко направляетесь? – поинтересовался Рэд, выруливая на шоссе.

– В Афины времен Перикла. Меня зовут Джимми Фрезер.

– Рэд Доракин. Впереди у вас еще полный перегон. Хорошо знаете греческий?

– Два года изучал. Давно уже мечтаю совершить такое путешествие… – сказал Джимми и после паузы добавил: – Я о вас слышал…

– Хорошее или плохое?

– Всякое. Вы занимались перевозкой оружия, пока они вас не приструнили, верно?

Рэд повернул голову и встретился с изучающим взглядом темных глаз.

– Говорят.

– Я, собственно, без всякой задней мысли.

Рэд пожал плечами:

– Это уже не секрет.

– Вы, наверное, побывали во множестве интересных мест?

– В некоторых.

– И в очень странных?

– И в таких тоже.

Фрезер провел пятерней по волосам и вздохнул, посмотрев в зеркальце заднего вида.

– А я мало где бывал на Дороге. В основном болтаюсь между Кливлендом 1980-х и Кливлендом 1950-х.

– Чем занимаетесь?

– Держу бар. Покупаю «горючее» в пятидесятых и продаю в восьмидесятых.

– Имеет смысл.

– И не только смысл… А у вас бывали неприятности с террористами-угонщиками?

– Особых не было.

– Тогда у вас какое-то необыкновенное вооружение.

– Тоже ничего особенного.

– Я думал, вам без него не обойтись…

– Вот и ошиблись.

– А что вы делаете при нападении?

Рэд раскурил потухшую сигару.

– Ложусь и помираю, наверное.

Фрезер захихикал.

– Нет, в самом деле?

Рэд повернулся и положил правую руку на спинку сидения.

– Слушайте, если вы террорист, вы попали в мертвый сезон – я пустой.

– Я?! Я совсем не террорист…

– Тогда кончайте свои заковыристые вопросики, черт бы их побрал. Почем мне знать, что я буду делать? Буду действовать по обстоятельствам, вот и все.

– Простите, я увлекся. Это из-за романтического ореола вокруг вашей личности… Кстати, а откуда вы родом?

– Не знаю.

– Что вы хотите этим сказать?

– Я хочу сказать, что не могу найти пути назад. Давным-давно это место располагалось на основном пути, потом переместилось на боковой, а потом вообще растворилось в туманных пространствах, которые уже не считаются реальностью. Наверное, я слишком поздно спохватился. Занят был. А теперь даже легенды не осталось.

– Как называлось это место?

– Вам не кажется – что-то горит?

– Это ваша сигара.

– Моя сигара? Где она, черт возьми?

– Я не… Ага, вот она. Упала мне за спину.

– Вы не обожглись?

– Нет, не думаю. Разве только пиджак немного обгорел.

Рэд взял потерянную сигару и осмотрел спину пассажира.

– Вам повезло. Прошу прощения.

– Так вы говорили…

– Рэд! – вмешался в беседу Цветы. – За нами идет полицейский крейсер.

Фрезер вздрогнул.

– Что это? – спросил он.

– Через минуту ты его увидишь.

Рэд посмотрел в зеркало.

– Поискали бы какую-нибудь аварию, что ли… – пробормотал он и взглянул на Фрезера. – Если только это не спектакль…

– Что это за магия?

– Сейчас она покажется в зеркале…

– Рэд! Откуда этот голос?

– Не отвлекайте меня.

– Демонам не стоит доверять! – сказал Фрезер и начал чертить в воздухе знаки. Огненные линии и формы поплыли из-под его пальцев и повисли в воздухе.

– Рэд, что он задумал? – спросил Цветы. – Мои оптические сканеры отмечают…

Рэд резко свернул вправо, выехал на обочину и затормозил.

– Прекратите ваши заклинания! – приказал он Фрезеру. – Вы вовсе не из В-29! Что вы задумали?

Полицейский крейсер пронесся мимо, затормозил и остановился впереди. Приближались сумерки и снег усыпал ветви в лесу справа от Дороги.

– Я еще раз повторяю… – сказал Рэд.

Но пассажир уже открыл дверцу и вылезал из кабины.

– Не знаю, как вы это сделали… – начал Фрезер.

Рэд узнал офицера, который показался из крейсера, но не мог вспомнить его имя.

– …но вы сейчас совершили ошибку. – Фрезер осмотрел приближающегося полицейского. – Впрочем, если вдуматься, то и я тоже… – добавил он.

Дверь кабины захлопнулась. Пикап захрустел шинами по гравию, выруливая задним ходом. Мотор взревел, мимо пронеслись призрачные силуэты, и вот он уже мчался по Дороге сквозь бледный день под золотистой аркой неба.

– Цветы! – строго сказал Рэд. – Зачем ты взял управление?

– Оценка ситуации по балансу «дебит-кредит» показала красный цвет. Имеется вероятность более шестидесяти процентов, что я только что спас тебе жизнь.

– Но это были настоящие полицейские…

– Тем хуже для них.

– Он был настолько опасен?

– А ты подумай сам.

– Я думаю. Но никак не пойму, кто он такой? Где, интересно, его Чедвик нашел?

– Он не из их числа. Он в игру не входит, Рэд.

– Почему ты так думаешь?

– Его бы проинструктировали соответствующим образом. Ведь он даже не понял, что я такое. Чедвик не такой дурак, чтобы посылать неподготовленного человека.

– Ты прав, Чедвик не дурак. Нам нужно вернуться.

– Я бы не советовал.

– Сейчас управляю я, Цветы. Поворачиваем у ближайшего перекрестка. Я должен разобраться.

– Зачем?

– Делай, что сказано.

– Как хочешь…

Грузовичок замедлил ход и выехал на боковой спуск. Рэд следил за проносившимися в воздухе знаками.

– Н-да… – сказал он наконец, когда они ехали уже в обратном направлении.

– Что «н-да»?

– Чем дальше, тем интереснее. Давай быстрее.

– Ты все-таки хочешь его увидеть?

– Его там уже не будет.

– Ты так думаешь?

Они снова спустились вниз и через туннель попали на въезд с противоположной стороны.

– Еще несколько минут… Ага! Вот они. Машина полицейских все на том же месте. Ты по-прежнему хочешь остановиться, Рэд?

– Останавливай!

Они покинули Дорогу, затормозив рядом с каплевидным экипажем. Рэд вылез из пикапа и подошел поближе. Уже на подступах к крейсеру он почувствовал запах горелой плоти и горелой обшивки. Правая дверца машины была открыта и слегка деформирована. Внутри все было тщательно выжжено. На переднем сиденьи лежало обугленное тело полицейского. В руке у него был зажат пистолет, блестящий значок на груди почернел. Останки второго офицера лежали на земле перед машиной. Шины крейсера расплавились, в заднем борту зияла трещина. Рэд несколько раз прошелся вдоль погибшего экипажа.

Чемоданчик Фрезера лежал на куче припорошенной снегом листвы. При падении он раскрылся, и содержимое его вывалилось наружу. Лоб Рэда избороздили морщины – он в недоумении рассматривал контрацептивы, бандажи и другие устройства для усмирения плоти, лежавшие на снегу. Вдруг они задымились, начали таять и испаряться. Рэд попробовал отыскать отпечатки подошв, но ничего не обнаружил.

Усевшись в машину, он объявил:

– Ну, хорошо. Направление – В-11. Я возьму управление у В-2.

– Я вижу и отсюда. Очевидно, какая-то бомба. Куда он сам делся? Никаких следов?

– Нет.

– Тебе повезло.

– Не совсем.

– Что ты хочешь этим сказать, Рэд?

– Ладно, не будем об этом.

– И все же я считаю, что повезло.

Рэд надвинул козырек кепки на глаза и сложил руки на груди. Дыхание его было глубоким и ровным…

7.

Тимьин Тин работал в монастырском саду, выпалывая сорняки и при этом извиняясь перед каждым стеблем. Трудился он с большим рвением. Это был человек невысокого роста, с обритой головой, отчего еще труднее было определить его возраст. На нем был свободный халат, складки которого трепал время от времени прохладный ветерок с заснеженных вершин.

Движения Тимьин Тина были легки и точны. Он редко смотрел на горы – слишком хорошо их знал. Когда к нему приблизился собрат-монах, Тин мгновенно почувствовал присутствие постороннего, но не поднял головы, пока пришедший не остановился в начале грядки, на которой работал Тимьин.

– Тебя зовут, – объявил монах.

Тимьин Тин кивнул.

– До свидания, друзья мои, – сказал он растениям и пошел к сараю, чтобы очистить инструменты от земли и сложить их.

– Сад выглядит прекрасно, – сказал второй монах.

– Да.

– Мне кажется, тебя зовут на встречу с посетителями.

– Да? Я слышал звук гонга, возвестившего о прибытии путников. Но я не видел, кто это был.

– Их зовут Сандок и Тоба. Они тебе известны?

– Нет.

Оба монаха направились к главному зданию, задержавшись ненадолго перед изваянием Будды. Потом двинулись к келье, расположенной в самом дальнем конце. Посланец вошел первым, исполнив соответствующий ритуал, и обратился к настоятелю монастыря, старому морщинистому человеку:

– Он пришел, досточтимый.

Пятясь к дверям, монах-посланец бросил быстрый взгляд на двух незнакомцев, сидевших на циновках и пивших чай.

– Можешь войти, – сказал он садовнику, покидая келью.

Тимьин Тин вошел.

– Вы посылали за мной, уважаемый, – проговорил он.

Прежде, чем ответить, настоятель несколько секунд всматривался в него.

– Эти господа хотели бы, чтобы ты сопровождал их в путешествии, – наконец произнес он.

– Именно я, высокочтимый? Многие братья знают местность намного лучше, чем я.

– Об этом мне известно. Но нашим гостям, кажется, нужен не просто проводник. Я оставлю вас одних, чтобы вы прояснили дело.

С этими словами настоятель поднялся и вышел из кельи, унося свою переметную суму, в которой что-то позвякивало и постукивало.

Оба незнакомца поднялись с циновок, когда Тимьин Тин повернулся к ним.

– Меня зовут Тоба, – сказал бородатый мужчина с очень темной кожей. Он был мощного сложения и на голову выше Тимьин Тина. – Моего товарища зовут Сандок. – Он указал на высоченного медноволосого человека с белой кожей и голубыми глазами. – Он владеет местным диалектом средневекового китайского не так хорошо, как я, поэтому я буду говорить за нас обоих. Кто ты, Тимьин Тин?

– Я не понимаю вас, – ответил монах. – Я – тот, кто стоит перед вами.

Тоба засмеялся. Секунду спустя засмеялся Сандок.

– Прошу извинить нас, – сказал Тоба, – но кем ты был до того, как попал сюда? Где ты жил? Чем занимался?

Монах развел руками:

– Я не помню.

– Здесь ты работаешь в саду. Тебе это нравится?

– Да, очень.

Тоба покачал головой:

– Как пал великий некогда… – сказал он. – Ты думаешь?..

Сандок вдруг шагнул вперед, его кулак рванулся к голове монаха.

Тимьин Тин, казалось, только чуть-чуть шевельнулся, но кулак Сандока прошел мимо цели. Пальцы левой руки монаха лишь коснулись пролетающего мимо локтя, а туловище слегка повернулось. Правая рука Тина исчезла за спиной Сандока, и тот перелетел через всю комнату, врезался с треском в стену и потерял сознание.

Когда глаза Сандока вновь обрели способность видеть мир, монах стоял у дверей кельи, наблюдая за ним.

– Зачем вы напали на меня? – спросил Тимьин Тин.

– Это была только проверка, – выдохнул Тоба. – Теперь все позади – ты ее прошел. У вас здесь обучают таким приемам?

– Некоторым, – ответил монах. – Но я знал многие… раньше.

– Расскажи мне про это «раньше». Когда это было? Где?

Тимьин Тин покачал головой:

– Я не знаю.

– Другая жизнь, наверное.

– Наверное.

– Ведь вы тут верите в такие вещи – перевоплощение после смерти и так далее, правда?

– Да.

Тоба поднялся на ноги. В другом конце комнаты постанывал Сандок, пытаясь пошевелиться.

– Мы не желаем тебе ничего дурного, – сказал Тоба. – Совсем наоборот. Ты должен сопровождать нас в путешествии. Это очень важно. Ваш настоятель дал согласие.

– Куда мы направляемся?

– Названия этих мест пока тебе еще ничего не скажут.

– Что я должен буду делать в тех местах?

– Сейчас ты этого тоже не поймешь. Твое иное «я» – более ранее воплощение – оно бы поняло. Ты задумывался над тем, что это был за человек?

– Задумывался.

– Мы восстановим твою память!

– Каким образом я был ее лишен?

– Путем тонких вмешательств в химические и нейрофизиологические процессы, суть которых ты все равно не поймешь. Видишь, даже эти слова кажутся тебе бессмысленными.

– Вы знаете, кем я был раньше?

– Да.

– Тогда расскажите мне.

– Будет лучше, если ты сам это поймешь. Мы поможем тебе.

– Каким образом?

– Сделаем тебе серию уколов… Ты еще не знаешь, что такое РНК, но мы введем в тебя твою собственную РНК из образцов, взятых для перекройки твоей личности.

– Это вещество вернет мне знание о моем раннем «я»?

– Мы так считаем. Сандок – очень искусный врач. Он займется этой процедурой.

– Я не знаю…

– Чего именно?

– Я не знаю, следует ли мне познакомиться с этим человеком, с моим прежним «я». Вдруг он мне не понравится.

Сандок, который все же сумел подняться на ноги и теперь потирал ушибленную голову, усмехнулся.

А Тоба сказал:

– Я могу открыть тебе секрет: первое изменение твоей личности произошло против твоей воли.

– Кому понадобилось превращать меня в другого человека?

– Узнать это ты можешь только одним путем. Если согласишься идти с нами. Что ты на это скажешь?

Тимьин Тин пересек комнату и налил себе чашку чая. Потом сел на циновку, посмотрел на чашку. Отпил глоток.

Сандок и Тоба тоже уселись на циновку.

– Да, это пугает, – сказал наконец Тоба, медленно подбирая слова, чтобы правильно оформить свою мысль. – Велика… неуверенность. Ты уже довольно хорошо приспособился к здешней жизни, а тут приходим мы и предлагаем все переменить, и не говорим, что получится в конце. Это не наша вина. В нынешнем своем обличье ты не сможешь понять то, что мы бы тебе сказали. Мы просим тебя принять в дар твое собственное прошлое, потому что нам нужно поговорить с тем человеком, которым ты был когда-то. Возможно, он не захотел бы иметь с нами дело. Тогда, естественно, ты будешь свободен и сможешь вернуться сюда, если пожелаешь. Но свой дар мы уже не сможем принять обратно.

– Самопознание – вот чего я жажду, – сказал Тимьин Тин. – И восстановление памяти о прошлых воплощениях – важный шаг по этому пути. Потому я должен был бы сказать «да» немедленно. Но я давно размышлял на эту тему. Предположим, я получу полное знание о прошлом воплощении. Не отдельные сведения, а полное знание. Предположим, тот человек не только не понравится мне, но и окажется более сильной индивидуальностью. И вместо того, чтобы впитаться в мое существование, он впитает меня. Что тогда? Разве это не будет поворотом Великого Колеса в обратную сторону? Принимая знания из источника, что не понятен мне, не подвергаю ли я себя такой опасности?

Ни один из гостей не ответил ему, а он отпил еще глоток.

– Я спрашиваю вас – почему? – снова заговорил Тимьин Тин. – Разве кто-нибудь может ответить человеку на этот вопрос?

– Да, – сказал Тоба, – вопрос справедливый. И я, конечно, не могу на него ответить. Но ведь одно из твоих будущих воплощений, в которые ты веришь, может задаться таким же вопросом касательно тебя сегодняшнего. Что ты об этом скажешь?

– Очень хорошо, – внезапно рассмеялся монах. – «Я» человека всегда стремится быть центром вещей, так?

– Вот именно.

Тимьин допил свою чашку и, когда поднял глаза, собеседники заметили, что в лице его произошла перемена. Трудно было объяснить, каким образом это получилось, но в его легкой полуулыбке, в слегка прищуренных глазах ясно читались теперь дерзость, храбрость и безрассудство.

– Я готов принять это знание, – объявил он. – Можете начинать.

– Вероятно, это займет несколько дней, – осторожно сказал Тоба. – Потребуется целая серия процедур.

– Тогда начнем первую, – сказал Тимьин Тин. – Что я должен делать?

Сандок взглянул на Тобу. Тот кивнул.

– Хорошо, начнем сейчас, – сказал Сандок. Он поднялся и прошел в угол кельи, где были сложены их вещи. – Когда ты сможешь выступить с нами в поход? – спросил он.

– У меня мало вещей, – ответил монах. – Мне только бы покончить с этим делом. Я мигом соберу их, и мы отправимся.

– Хорошо, – произнес Сандок, открывая коробку, в которой лежали шприц и несколько ампул. – Хорошо…

В ту ночь они остановились на отдых в горах, высоко над монастырем. Найдя удобный склон, закрывающий их от ветра, они развели небольшой костер. Мелкие снежинки кружили над ним, словно души, спешащие превратиться в пар и возвратиться на небеса перевоплощенными – так думал Тимьин Тин, сидевший у огня еще долго после того, как его спутники улеглись спать.

Утром он сказал Тобе:

– Я видел непонятный сон.

– Что именно?

– Мне снилось, будто я вижу несколько человек внутри незнакомого мне движущегося экипажа. Я находился в здании, откуда следил за ними. Когда экипаж остановился и люди начали выходить, я направил на них оружие – трубку с ручкой и маленьким рычажком – и нажал на рычажок. Люди были убиты. Мог ли этот сон относиться к моей прошлой жизни?

– Не могу сказать с уверенностью, – ответил Тоба, упаковывая вещи. – Возможно. Пока тебе не стоит слишком критически относится к подобным вещам. Пусть куски картины сами по себе займут свои места.

Тимьин Тину сделали укол перед тем, как они покинули место стоянки, и еще один – вечером, после многочасового перехода по горным тропам.

– Я чувствую, что со мной происходит нечто, – сказал он. – Сегодня мои мысли несколько раз странно путались.

– Каким именно образом?

– Слова… Образы…

Сандок пододвинулся к нему.

– Какие образы?

Тимьин Тин покачал головой:

– Слишком неуловимые, мимолетные. Я не могу их воссоздать.

– А слова?

– Слова на незнакомом языке, хотя они казались привычными. Я тоже не могу вспомнить ни одного из них.

– Думаю, что это добрый знак, – сказал Сандок. – Лечение начинает оказывать действие. Сегодня опять тебя могут посетить странные сны. Пусть они тебя не беспокоят. Лучше просто запоминать и наблюдать…

В тот вечер Тимьин Тин не стал предаваться медитации.

На следующий день в его поведении появилось что-то новое. Когда Тоба задал вопрос насчет снов, он ответил просто:

– Отрывки.

– Отрывки? Какие именно?

– Не могу вспомнить. Ничего особенного. Ну, будем делать утренний укол, а?

– Ты сказал это не по китайски, ты заметил?

Глаза Тимьин Тина расширились. Он посмотрел в сторону. Посмотрел вниз, на свои ноги. Потом снова посмотрел на Тобу.

– Нет, – сказал он. – Это само собой получилось. – Его глаза наполнились слезами. – Что со мной происходит? Кто победит во мне?

– В конечном итоге победишь ты, потому что вернешь потерянное.

– Но, может быть… – Внезапно на его лице появилось новое выражение. Глаза сузились, линии скул смягчились, тень улыбки тронула уголки губ. – Конечно, я вам благодарен за все. Далеко ли нам еще?

– Это трудно объяснить, – сказал Тоба. – Но мы должны покинуть горы через три дня. Еще через неделю мы доберемся до главного пути, по которому отправимся дальше. Это будет уже легко. Но окончательное решение зависит от того, что нам скажут на последней остановке на большом пути. Позволь сделать тебе укол, и мы двинемся дальше.

– Очень хорошо…

Вечером и на следующий день Тимьин Тин ничего не рассказывал о воспоминаниях, которые, возможно, открывались ему. На вопросы отвечал неопределенно. Сандок и Тоба не слишком настаивали.

На другой день, после полудня, когда они медленно спускались по тропе к подножию горы, Тимьин Тин поравнялся с Тобой и потянул его за рукав.

– За нами следят, – прошептал он. – Продолжайте ехать, как будто вы ничего не заметили. Я нагоню вас позже.

– Подожди, – сказал Тоба. – Я не хочу, чтобы ты рисковал. У нас есть оружие особого рода, о котором ты даже не имеешь представления. Мы… – Он замолчал, потому что на устах маленького монаха заиграла улыбка.

– Неужели? – спросил Тимьин Тин. – Вы в этом совершенно уверены? Нет, опасаюсь, что ваше огневое оружие не поможет, если сверху обрушится туча стрел. Как я уже сказал, я догоню вас попозже.

Он спрыгнул с лошади и исчез в скалах, среди которых пролегала тропа.

– Что будем делать? – сказал Тоба.

– То, что сказано: поедем дальше, – ответил Сандок. – Этот парень знает, что говорит.

– Но ум его далеко не в нормальном состоянии.

– Он явно вспомнил гораздо больше, чем сказал нам. Мы должны ему доверять. В конце концов, у нас нет иного выбора.

Они продолжали спускаться.

Прошел почти час. В ущелье дул ветер, и цокот подкованных лошадиных копыт эхом отзывался от скалистых стен. Тоба дважды порывался вернуться и поискать их подопечного, и дважды Сандок отговаривал его. Оба хмурились и сутулились несколько больше обычного.

– Если мы его потеряем, – сказал Тоба, – нас по головке не погладят.

– Мы его не потеряем, – отвечал Сандок, но в голосе его не слышалось уверенности.

Они продолжали путь по склону, когда какой-то предмет упал на тропу впереди, неподалеку от них. Он отскочил от земли и покатился, словно это был круглый камень. Потом стало заметно, что на нем есть волосы. Чуть позже сверху упало туловище. И почти тут же на тропу рухнули два нерасчлененных тела.

Тоба и Сандок натянули поводья, и тут справа над их головами раздался зычный крик. Подняв головы, они заметили Тимьин Тина на вершине скалы. Он помахал им саблей, бросил ее на землю, и начал спускаться по крутому склону.

– Я же говорю, что мы его не потеряли, – сказал Сандок.

Когда маленький монах оказался на тропе и подошел к ним, Тоба нахмурился:

– Ты подвергал себя напрасному риску. Ты ведь не знаешь, какое у нас есть оружие. Мы могли бы помочь тебе. Трое против одного – не слишком уж удобное соотношение…

Тимьин Тин чуть усмехнулся.

– Их было семеро, – ответил он, – но только трое стояли у самого края. Да я и не рисковал понапрасну, а ваше оружие могло только помешать.

Сандок тихо свистнул. Тоба покачал головой.

– Мы беспокоились. Как не велика твоя отвага, твой ум еще не вернулся в нормальное состояние.

– Для таких дел он вполне нормален, – ответил монах. – Так что, едем дальше?

Некоторое время они двигались молча. Потом Сандок спросил:

– Как ты себя чувствуешь?

Тимьин Тин кивнул:

– Нормально.

– Но ты морщился, как будто тебя что-то беспокоило. В связи с сегодняшним… конфликтом? Ну да, это можно понять. Та часть тебя, которая была монахом…

Тимьин Тин замотал головой.

– Нет! Дело не в этом! Мы можем убивать в целях самообороны. Так было сегодня. Меня тревожит нечто более глубокое, чем поступок или его оправдание с точки зрения Кармы.

– В чем же дело?

– Я не знал, что во мне таилась способность получать от этого удовольствие. Теперь я понимаю, что должен был внять предостережению снов.

– И это большое удовольствие?

– Да.

– Может, это была гордость за то, что удалась твоя вылазка?

– Гордость тоже ощущалась. Но корни удовольствия уходили еще глубже – туда, где уже нет мысли, а есть одно только чувство. Я исследовал его, поскольку научился исследовать мотивы своих поступков. Однако пришел только к подтверждению факта его существования. Это, признаться, удивило меня…

– Почему удивило?

– Потому что вызвало мысль: если со мной сделали то, что сделали, то для этого должно быть достаточно веское основание. Не могло ли быть так, что я представлял некогда большую опасность?

– Я буду с тобой откровенен, чтобы не вызывать излишней тревоги и беспокойства, – сказал Сандок. – Да, так оно и было. Но ты должен сознавать, что тебя не уничтожили полностью. Хотя могли это сделать. Благодаря некоторым твоим качествам ты был оставлен в живых.

– Что же это за качества? – спросил Тимьин Тин. – Может, была какая-то, скрытая во мне, доля добра, которую некий благородный принц решил во мне развить, дабы уравновесить совершенное мною зло? Или он просто не хотел уничтожать полезное некогда оружие?

– Скорее всего и то, и другое, – сказал Сандок. – Кроме того, он был у тебя в долгу.

– Память принцев, как правило, не блещет долговечностью. Но, если все так, как могло бы быть, я вижу единственную причину вызвать меня из небытия. Некто, пославший вас за мной, желает, чтобы я убил кого-то, не так ли?

– Думаю, что эти вопросы лучше всего обсудить позже. Когда будет полностью завершено твое лечение.

Сандок хотел было дернуть поводья своего коня, но Тимьин Тин каким-то образом перехватил его руку прежде, чем она дотянулась до кожаных ремней.

– Сейчас! – сказал маленький монах. – Я хочу узнать сейчас. Я в достаточной мере осознаю происходящее, чтобы понять простое «да» или «нет» в ответ на вопрос.

Сандок посмотрел в темные глаза Тимьин Тина и отвел взгляд в сторону.

– А если ответом будет «да»?

– Скажи, и мы посмотрим.

– Послушай, я не подхожу для этой роли. Я не могу тебе делать какие-либо предложения. Почему бы тебе не подождать, пока мы не прибудем к месту назначения? К тому времени ты уже полностью будешь контролировать свое «я», и там ты найдешь человека, который…

– Да или нет? – повторил Тимьин Тин, когда к ним приблизился Тоба.

Сандок бросил взгляд на товарища. Тот кивнул.

– Хорошо. Да, одному человеку нужно убрать другого человека. И он считает, что ты лучше всех можешь справиться с этой работой. Поэтому мы приехали за тобой.

Монах отпустил поводья.

– Пока этого достаточно, – сказал он. – Детали меня сейчас не интересуют.

– Ну, и что ты скажешь на все это? – спросил Тоба.

– Приятно, когда ты необходим кому-то. Продолжим наш путь.

– Ты слушал с завидным хладнокровием. Ты уверен, что тебе в самом деле приятно такое предложение?

– Весьма, – ответил Тимьин Тин, – поскольку дело должно быть очень сложным. Если оправдывается мое восстановление. Но меня тревожат другие вопросы.

– Какие же?

– Я силен, и с каждым днем становлюсь все сильнее. Но и монах тоже остается во мне. Будет ли так всегда?

– Да, потому что монах – одно из твоих многих лиц.

– Это хорошо. Я очень бы не хотел полностью порвать связь с этой частью моей жизни. Там было так… мирно. Только… странного рода личностью я могу стать, если сохранится такое положение.

– Будем надеяться, что это не помешает тебе в работе.

– Все целиком зависит от того, что я должен буду делать.

– Ты сказал, что детали тебя не интересуют.

– Это кто-то другой говорил.

– Очень хорошо. Значит так. Существует Дорога, она бесконечна, и человек, обладающий необходимыми свойствами натуры, которому известны соответствующие точки входа, въезды, повороты и развилки, может двигаться по ней, перемещаясь практически в любое место или время. Среди многих, путешествующих по Дороге, есть один человек, против которого была объявлена черная десятка…

– Черная десятка?

– Его враг получил разрешение сделать десять покушений на его жизнь. Любым способом. Можно использовать наемных людей.

– И ваш хозяин желает, чтобы я стал таким наемником?

– Да.

– Но зачем нужна черная десятка? Что сделал этот человек?

– Право, не знаю… Возможно, кто-то другой настигнет его раньше… Это немного успокоит твою совесть.

– Ты хочешь сказать, что вы потратили столько усилий, только чтобы получить запасного наемника?

– Да. Очевидно, это стоит таких расходов.

– Если его искусство приближается к уровню моего, навряд ли от него уйдет тот первый человек, на которого охотятся. Но что будет, если вся десятка ничего не сможет с ним сделать?

– По-моему, никому еще не удавалось ускользнуть…

– Но это особый человек?

– В высшей степени. Так говорят.

– Понимаю. Давайте скорее разобьем лагерь, потому что мне нужно погрузиться в размышление.

– Конечно. Такого рода решения не принимаются наспех.

– Решение я уже принял. Теперь же я хочу установить, был ли я оскорблен или мне оказана честь…

Они проехали мимо трупов. Из-за тучи ударило солнце. В лицо дул ветер.

8.

Рэд медленно вел машину по грязной дороге. Следующая остановка – с ее сложенными из камней и бревен жилищами, – была последней из выбранных им в маршруте по Африке одиннадцатого века. Зарулив на стоянку, он припарковался рядом с жемчужно-серым, обтекаемой формы экипажем.

– Эта машина из верхней области Дороги, – заметил он. – Интересно, чья она?

Рэд вытащил Цветы из-под панели, прихватил с собой ружье и нож в кожаном чехле. Прикрепив его к поясу и заперев кабину, он вытащил из кузова рюкзак и проверил его содержимое.

«Все, что мне может понадобиться, – заключил он, – кроме воды и книжонки на сон грядущий. Сейчас пойду и скажу им, что некоторое время машина простоит здесь…».

– Уже скоро вечер. И ты долго вел машину. Наверное, тебе нужно бы остановиться здесь на ночь, а утром продолжить путь, – проговорил Цветы.

Он посмотрел на небо:

– Можно было бы пройтись еще пару часов.

– А потом в темноте разбить лагерь и провести лишнюю ночь в поле. Разве что-то от этого изменится?

– Не знаю.

– И поесть тоже, наверное, не помешало бы?

– Тут ты совершенно прав, – сказал он, забрасывая винтовку на плечо и поднимая рюкзак, в который он положил Цветы. – Пойдем, посмотрим, что у них в меню и какие имеются удобства. Если ничего стоящего они предложить не могут, я с таким же успехом переночую и в поле.

Он направился к главному зданию.

Владелец гостиницы, пожилой человек, похожий на француза, и его жена, – молодая и пышная, уроженка здешних мест – сидели в плетеных креслах за окошком регистрации, под большим вентилятором. Владелец улыбнулся, отложил книгу, отставил стакан и поднялся навстречу входящему Рэду.

– Приветствую вас. Чем могу служить?

– Привет. Меня зовут Рэд Доракин. Я хотел спросить, что у вас на обед?

– Питер Лаваль. А это – Бетти. Жаркое – местные сорта мяса, тщательно приправленные и выдержанные. Местное пиво или привозное вино – это к мясу. Можете также осмотреть кухню и понюхать котел, если пожелаете.

– Нет нужды. Я задержусь здесь ненадолго. Пахнет приятно. А как комнаты?

– Пойдемте, покажу. Это в двух шагах.

Рэд последовал за владельцем в небольшой холл, а оттуда – в скромненькую чистенькую комнатушку.

– Неплохо. Я остаюсь, – сказал он, опуская рюкзак на пол, а винтовку – на кровать. Рядом с винтовкой он бросил на кровать и куртку, а Цветы опустил в карман. – И было бы неплохо попробовать вашего пива прямо сейчас.

– Сюда, пожалуйста. Я дам вам ключ, если хотите.

Рэд, затворив за собою дверь, вернулся следом за хозяином в холл.

– Много посетителей?

– Нет, сегодня вы – единственный. Время, как всегда, не спешит.

– Эта забавная машина на стоянке – ваша?

– Нет, моя стоит на заднем дворе. Она выглядит скромнее.

– Чья же тогда? – спросил Рэд, когда они подошли к столу, где он расписался в книге прибывающих и получил ключ от номера.

– О! Вы читаете Бодлера! Один из моих любимых авторов. Вот человек, который видел сквозь видимости – все видел!

– Да, да, понятно. – Рэд кивнул и двинулся за хозяином в небольшую комнатку-погребок. Там ему была вручена наполненная пивом глиняная кружка. – Так чья же это машина?

Лаваль усмехнулся, вышел на веранду и указал на горы.

– Ушел в том направлении примерно с неделю назад. Невероятный тип. Высокий, худой, глаза, как у Распутина, руки… Такие мог бы нарисовать Модильяни. И все, что на нем было – до нитки, до шнурков – все было зеленого цвета. Даже кольцо на пальце – и то изумрудное. Куда идет – не объяснил. Сказал только, что зовут его Джон, вот и все.

Цветы издали тихий писк. Рэд надавил на пьезоэлектрический сенсор, подтверждая прием.

– …скажу вам откровенно, я обрадовался, когда он ушел. Он не выказывал враждебности, держался вежливо. Но в его присутствии мне было не по себе.

Рэд пригубил пиво.

– Я свою кружку оставил в холле. Может, присоединитесь к нам – там немного прохладнее?

Рэд покачал головой:

– Мне нравится этот пейзаж. Тем не менее, спасибо.

Лаваль пожал плечами и ушел. Рэд поднял Цветы.

– Я понял тебя, – проговорил он тихо. – Это, может быть, тот самый парень. Судя по…

– Дело в другом, – послышался голосок книги, – хотя такая возможность не исключается. Меня вот что встревожило. Я решил проводить периодические осмотры местности через сенсоры на машине. К нам пожаловали гости.

– Что?..

– Я засек электрическую активность – что-то приближается к нам с юго-запада. Мы легко заметим объект на фоне этой тихой местности. Он двигается довольно быстро.

– Размеры большие?

– Не могу сказать.

Рэд отпил еще глоток.

– Выводы? Рекомендации?

– Вернись в комнату за ружьем и не выпускай его из рук. Граната тоже не помешает. Не знаю, что у тебя еще есть. Я уже послал сообщение доктору, которого мы встретили.

– Думаешь, это тот самый человек?

– Согласись, что вполне возможно. Не будем рисковать.

– Я не спорю.

Рэд поставил кружку на перила и посмотрел в ту сторону, где был припаркован его пикап.

– Э-гей! Цветы! К нам что-то летит. И это не птица.

– Я уже засек. Ты еще успеешь принести ружье, если поторопишься.

– Да ну его к дьяволу, – отмахнулся Рэд, доставая новую сигару. – Будет только руки занимать. А ты, между прочим, можешь испытать свою обновку.

Он поднял кружку и присел на перила веранды.

– Я получил подтверждение приема от нашего доктора. Он направляется к нам и уже неподалеку.

– Великолепно.

Рэд раскрыл книгу и прочел несколько строк.

– Должен заметить, что ты пребываешь в весьма философском настроении, – раздался голос Цветов.

– А что, разве плохо проститься с миром вот так – с книгой, кружкой пива в руках и хорошей сигарой?

– Такая позиция не кажется мне вполне соответствующей обстановке.

– Возможно, пробил мой час… Я уже вижу наших противников.

– И?

– Вот они.

Робот медленно снижался над стоянкой. На спине его сидел человек, одетый во все желтое. Робот все замедлял полет, потом принял вертикальное положение и мягко опустился на площадку в пятнадцати метрах от веранды.

Рэд последний раз отпил пиво и поставил кружку. Затем поднялся на ноги.

– Привет, Монди, – сказал он. – Кто это с тобой?

– Рэд… – начал Мондамей.

– Тихо! – приказал Джон, сходя на землю и потягиваясь. Его топазовый перстень сверкал на солнце. – Оставаться на местах! Активизировать боевые системы!

Он шагнул вперед и отвесил поклон:

– Зовите меня Джон. А вы, как я понимаю, будете Рэд Доракин?

– Да. Чем могу быть полезен?

– Собственно, вы могли бы умереть… Мондамей…

– Один момент. Могу я поинтересоваться, почему?

Джон замер, быстро кивнул.

– Конечно. Хочу вас заверить, что лично я в этом не заинтересован. Я исполняю поручение, дабы заработать большую сумму денег, необходимую мне для исполнения разнообразных замыслов. Меня нанял человек по имени Чедвик. О! Вы киваете. Тогда вы уже сами догадались, верно? Бывшие друзья – самые опасные враги. Но что поделаешь… Не буду углубляться в мораль. Уже слишком поздно – вам от этого никакой пользы.

– Значит, определив мою судьбу, вы приняли поручение и обзавелись для его исполнения сложным технологическим устройством?

– Да, таков итог. Чедвик дал мне верное направление…

– А ваше желание использовать посредника – не результат уступки страху?

– Страху? Страха у меня не более, чем было у Чедвика, когда он нанимал меня. Чедвик очень занятой человек. Ему нужен эффективный исполнитель. Так же, как и мне. Думаете, я боюсь сразиться с вами или с кем-то еще?

Рэд улыбнулся.

– Нет, – сказал Джон, заметив улыбку. – Вы меня на удочку не поймаете. Я не предоставлю вам незаслуженного шанса сохранить жизнь. Ваше мнение о моей личности меня не интересует.

Рэд попыхивал сигарой:

– Из чисто академического интереса, – заявил он, – вам не мешало бы знать, что человек, который говорил мне о вас, уже приближается.

– Человек? Какой человек?

Рэд взглянул на Дорогу:

– Большой такой, с золотыми глазами и страшно загорелый. Я встретил его на стоянке, когда заехал туда отдохнуть. Он управлял старым маленьким «родстером» модели 1980 года. На нем была порванная рубашка, и он сказал, что намерен произвести вам лоботомию с помощью ледорубной пешни.

– Я вам не верю!

Рэд пожал плечами:

– Можете сами у него спросить. По-моему, это его машина приближается к стоянке.

Джон взглянул на мчавшуюся к ним машину, за которой тянулся густой шлейф пыли.

Рэд сделал несколько шагов вперед.

– Стоять! Ни с места! – Джон крутанулся на каблуках, вздернул руку, глаза его сверкали. – Если это фокус, то ничего не выйдет. А если нет, то я с удовольствием убью еще одного зайца тем же выстрелом. Мондамей! Преврати Рэда Доракина в пепел!

Мондамей протянул правую руку, из которой выдвинулась расширяющаяся к концу трубка, и направил ее на Рэда. В окошечках на плече замигали огни. Послышался треск. Тонкая струйка дыма выползла из раструба оружия.

– Опять замыкание, – объяснил Мондамей.

– Что значит «опять»? – спросил Джон.

– Ее все время коротило последние несколько тысяч лет.

– Тогда распыли его! Взорви! Разбомби! Мне все равно, что ты с ним сделаешь!

Глубоко внутри Мондамея послышалось жужжание. Быстро замигали огоньки. Из разнообразных блоков и устройств доносились пощелкивания. Где-то что-то натужно взвыло.

– Эй, Джон, – сказал Рэд, – разве вы никогда не задумывались, почему инопланетяне оставили здесь такое сложное устройство, как Мондамей?

– Я считал, что это сделали в целях возвращения нас к варварству. Если, конечно, земная цивилизация пойдет не по одобренному ими пути.

– Что вы! Все гораздо проще! – сказал Рэд. – Обширное повреждение систем. Его невозможно было починить, потому его и оставили. Им, конечно, было немного жалко, поскольку он обладал сознанием. Поэтому его замаскировали под человека и оставили заниматься любимыми увлечениями. Ведь он все равно не мог причинить никакого вреда…

– Мондамей! Это правда?

Из всех суставов и сочленений Мондамея тянулись струйки дыма, лихорадочно мигали огоньки, вой перешел в стенания, сопровождавшиеся непрестанным позвякиванием.

– Боюсь, что это так, Джон, – ответил он. – Наверное, я в молодости перестарался, когда сжигал очередную планету…

– Почему ты мне раньше на сказал?

– А ты никогда и не спрашивал…

Рэд снова двинулся вперед.

– Таким образом, – сказал он, – придется вам зарабатывать гонорар в поте лица.

Джон с улыбкой повернулся к нему:

– Да будет так! Сделаем, как ты желаешь, и я немного запачкаю руки. – Он двинулся навстречу Рэду. – Чтобы сберечь тебе время, я даже скажу, что именно собираюсь делать и в каком порядке. Я подниму тебя за шею, подержу над землей и подожду, пока ты задохнешься. Ты, наверное, не подозреваешь, как я…

Внезапно его глаза расширились и он остановился.

– Что?

– Ты забыл спросить, хочу ли я запачкать руки, – сказал Рэд, поворачивая Цветы вслед за медленно падающим на землю Джоном. – А я как раз и не хочу.

Джон упал и замер. Из левого уха вытекла струйка крови.

– Видишь? Я всегда говорил, что у динамика должен быть ультразвуковой диапазон, – заметил Цветы. – И если бы ты расщедрился на модель получше, нам не пришлось бы даже подходить так близко.

Рэд шагнул к Мондамею, повернул хрустальный ключ, вытащил его и вручил роботу.

– Ты лучше спрячь его подальше или уничтожь.

– Я и не знал, что этот экземпляр существует, – ответил Мондамей. – Наверное, его изготовили специально или добыли на другом ответвлении Дороги. Я едва узнал тебя. Ты выглядишь значительно моложе. Что…

Джон застонал и начал подниматься. Рэд навис над ним и ударил в челюсть. Тот снова рухнул на землю.

– Ну что ж, теперь все в порядке, – сказал Рэд. – Я как раз собирался навестить тебя.

Автомобиль доктора как раз уже въехал на стоянку, затормозил. Хлопнула дверца.

– Какая приятная…

– Монди, будь добр, подержи Цветы минутку. Я должен поговорить с этим джентльменом.

Рэд повернулся к мужчине гигантского роста с черным саквояжем, который широко шагал к нему.

– Привет еще раз. Прошу прощения, если мы вас зря побеспокоили, – сказал Рэд, опуская глаза на лежащего у его ног Джона. – Но не этого ли парня вы искали?

Громадный мужчина кивнул и раскрыл саквояж:

– Это он. А у вас все нормально?

– Жаловаться не на что. У него всего лишь ультразвуковой ушиб и сотрясение после удара левой в челюсть.

Золотоглазый человек осмотрел глаза и уши Джона, выслушал его сердце, наполнил шприц из какой-то ампулы и сделал укол в правое плечо. Затем вытащил из саквояжа наручники, сковал руки Джона за спиной. И, обыскав желтую униформу, извлек разнообразные миниатюрные устройства из воротника, манжет, рукавов и ботинок.

– Так, думаю, сойдет, – сказал он, закрывая саквояж и поднимаясь. – Как я вам уже говорил, это чрезвычайно опасный человек. Чем вы заслужили его внимание?

– Его наняли, чтобы прикончить меня.

– Тогда кому-то очень нужно от вас избавиться и он готов заплатить гонорар, который мог потребовать подобный тип.

– Знаю. И думаю вплотную этим заняться.

Золотоглазый пристально посмотрел на Рэда:

– Если ты не против, я мог бы помочь…

Рэд слегка прикусил губу и медленно покачал головой:

– Спасибо, Док. Я не забуду. Но откажусь. Это особого рода дело. Очень особого.

Могучий мужчина чуть улыбнулся и кивнул:

– Тебе видней, решай сам.

Он нагнулся и поднял обмякшее тело Джона одной рукой, без всяких видимых усилий. Рубашка на спине у того лопнула. Забросив Джона на плечо, он обернулся и поднял руку.

– Благодарю за пациента. Желаю удачно разрешить все проблемы!

– Спасибо. До свидания, Док.

Рэд наблюдал, как Док вернулся к машине, уложил свою ношу в кабину, залез сам и отбыл.

– Славно, что Джон получил по заслугам, – сказал Мондамей, втянув свое оружие в металлическую руку и положив ее на плечо Рэда. – Кстати, он следил за вашим передвижением с помощью передатчика, спрятанного где-то в вашей машине. Его установили в мастерской, которую вы не так давно посетили. Он сам мне это сказал. Наверное, стоит это устройство поскорее найти и удалить, прежде чем мы приступим к дальнейшим действиям.

– Хорошая идея. Сейчас посмотрим.

Они подошли к пикапу.

– Как получилось, что ты его не засек, Цветы?

– Какая-то нестандартная частота волны, наверное. Впрочем, я не знаю, сейчас начну сканировать.

– Ты не представил меня, – заметил Мондамей.

– Разве? О! Он был так занят Джоном, что мне не хотелось мешать…

– Нет, я не о докторе. Я имею в виду Цветы Зла. Ведь я и не подозревал, что держу в руках тонкое мыслящее устройство, когда ты передал мне эту книгу.

– Извини, обстоятельства смягчают вину. Мондамей, познакомься, это – Цветы Зла. Цветы, это – Мондамей, машина-убийца.

– Очень приятно, – сказал Мондамей.

– Взаимно. Я нахожу ваше положение весьма затруднительным – весь этот мертвый груз испорченных контуров, невозможность нормально функционировать.

– О, все не так уж плохо. То, что я сейчас делаю, доставляет мне не меньше удовольствия, чем прежние труды.

– Чем же вы занимаетесь?

– Кроме всего прочего, я леплю горшки. Всякая тонкая работа доставляет мне массу удовольствия.

– Интересно! Кажется, мне тоже пора приняться за подобные манипуляции. По крайней мере, хотелось бы попробовать. Будет очень интересно посмотреть вашу работу при случае.

– Цветы, – позвал Рэд, – ты уже обнаружил передатчик?

– Да. Он укреплен на раме чуть впереди левого заднего колеса.

– Благодарю.

Рэд присел возле заднего борта пикапа.

– Ты прав. Он здесь.

Отцепив передатчик, Рэд подошел к обтекаемой машине Джона (она, кроме всего, была еще и на воздушной подушке) и прикрепил устройство под передним бампером. Затем вернулся к Мондамею, который продолжал перелистывать Цветы, и гордо произнес:

– Пусть знают, что мы с ним справились!

– А этот «Пейзаж» прелестная вещица, – сказал Мондамей.

– Спасибо! – Голос Цветов прозвучал явно смущенно.

– Пора обедать, – заметил Рэд. – Пойдем, составь мне компанию и расскажи, как шли дела со времени нашей последней встречи. У меня к тебе куча вопросов.

– Великолепно, – ответил Мондамей. – Кстати, я очень сожалею обо всем случившемся.

– Это не твоя вина. Но я не прочь получить несколько советов.

– Естественно. С нетерпением жду твоих вопросов.

– Тогда пойдем.

– Эй, Цветы, не посылай заряд по этому контуру! Он вызывает щекотку… Прекрати! – воскликнул Мондамей.

Рэд остановился:

– Что?

– Извини, я не заметил, что говорю вслух. Цветы заинтересовался одним из моих подблоков.

– А-а!

Они пересекли веранду и вошли в дом…

9.

Все кончилось. Рэнди утром отвез Джулию на автобусную станцию, помог положить чемодан, попрощался. Сейчас она уже на пути к родительскому дому в Вирджинии. Ни в комнате, ни в кухне не осталось ничего, что напоминало бы о ней. Рэнди бродил по квартире, то и дело прикладываясь к стакану с холодным чаем. Вчера он сдал последний выпускной экзамен, и они вместе с Джулией пошли ужинать в приличный ресторан. По этому случаю Рэнди даже раздобыл бутылку хорошего вина. Оба чувствовали, что это – конец, но никто ничего не сказал вслух.

Теперь она уже на пути домой, в Вирджинию, и ему нужно чем-то занять лето. Она хотела, чтобы он поехал с ней, говорила, что отец найдет ему какую-нибудь работу. Но Рэнди почуял ловушку. Он не хотел пока брать на себя никаких обязательств. Их отношения складывались прекрасно, потому что с самого начала принимались, как временные. Но она попыталась все переиграть, сделав такое предложение, а он не был к этому готов. Где-то в дальнем уголке сознания еще жила жажда поиска, хотя детская решимость уже погасла. К тому же, была и школа. И многое другое, что он намеревался сделать, прежде чем заводить семью. Нет. Она предложила – он отказался. Что-то изменилось. А вообще-то изменились чувства. Все кончилось.

Он подошел к окну и глянул на университетский городок, расположенный примерно в трех кварталах.

На Рэнди была трикотажная рубашка-футболка, шорты-бермуды и плетеные сандалии. День стоял ясный, теплый, и, как уверял прогноз, изменений в погоде не намечалось.

Рэнди провел рукой по широкому, покрытому испариной лбу. Приложив стакан к щеке, он принялся рассматривать проезжающие машины, машины на стоянках, велосипедистов, витрины магазинов. В кронах деревьев все еще гудели насекомые. На тротуаре под окном рыжий кот лизал кем-то брошенное мороженое.

Кончилось. Он мог бы снова пойти на стройку в Кливленде. Мог бы провести каникулы дома – мистер Шеллинг специально заехал, чтобы сообщить Рэнди, как там его ждут. Но и в этом нет ничего приятного. От родичей все равно не избавишься. А с Шеллингом он встречался до сих пор только два раза, и все еще называет его «мистер», хотя тот женился на матери уже шесть месяцев назад. Нет, Рэнди называет его так не потому, что невзлюбил. Он просто по-прежнему его не знает, да и не хочет знать. Решено: туда он не поедет.

Обратной дороги нет.

Рэнди отпил глоток чая и повернулся к спальне. Жарко, тяжело думать. Они поздно легли вчера, а утром рано встали. Растянуться на кровати, надеясь на случайный ветерок и на идею, что ненароком взбредет в голову?.. Чем заняться выпускнику классического отделения летом?.. Или осенью перейти на лингвистический? Или на романские языки?.. Вот бы отправиться за рубеж секретарем или переводчиком…

Когда он проходил мимо шкафа, рука его ненароком сняла с полки «Листья травы». Значит, это действительно занимало подкладку его подсознание – поиск, исполнение обещаний…

Он взял книгу с собой в спальню. Все очень просто. Нужно чем-то занять мысли.

Рэнди подложил под спину подушки, уселся поудобнее, начал перелистывать страницы. Странно, однако, почему он так неравнодушен к этой книге?

Последние пятнадцать минут, всякий раз, когда он проходил мимо шкафа, она настойчиво притягивала его внимание и он намеренно избегал трогать ее. Эта книга – единственное, что осталось у него от отца.

Читать он кончил уже в сумерках, при свете настольной лампы. Влажные круги от стаканов не испарились, они лежали на поверхности стола, словно диаграммы. Рэнди думал об отце, которого никогда не видел. Пол Карфадж прожил с его матерью недолго и уехал даже раньше, чем она узнала, что ждет ребенка. Где он сейчас? Он мог быть где угодно. Возможно, даже погиб.

Рэнди открыл последние страницы, между которыми хранилась единственная фотография отца. Черно-белый снимок, на нем большерукий мужчина с массой вьющихся волос. У него были очень густые брови, грубоватые, но четкие черты лица, и он улыбался, несмотря на то, что чувствовал себя неловко в легком костюме и в галстуке. Перевозки… Он сказал Норе, что занимается перевозками. Это означало все, что угодно – он мог быть и диспетчером такси, и пилотом авиалайнера… Рэнди попытался найти в этом лице сходство с собой. Нашел. Нужно отыскать этого человека. Нужно поговорить с ним, узнать, кто он, откуда, чем занимается, были ли у него еще дети. Пол Карфадж… Интересно – это его настоящее имя? Ничего нельзя было сказать определенно. Даже когда он уехал, тогда, в ту ночь, на голубом грузовике-пикапе, единственное, что после него осталось, это была книга – «Листья травы». И маленький зародыш Рэнди…

Он положил снимок на место и закрыл книгу. Она была явно тяжелее, чем казалась на глаз. В одном месте зеленый переплет вытерся, и было видно, что под ним – легкий светлый материал. Рэнди снова раскрыл книгу и начал ее листать.

На первый взгляд, в разбросанных отметках не было никакой системы. Но он начал с первой попавшейся и продолжал читать вслух все остальные до конца книги, чего раньше никогда не делал. Странно, что ему не приходило в голову поискать в пометках какого-нибудь намека на характер отца. Что заставило его выделить именно эти места? А может, это не его пометки? Может, книга была куплена подержанной, и кто-то другой сделал их до него? Но тем не менее, что-то в этих строчках вызвало волнение в Рэнди. Казалось, желанная свобода, какое-то странное душевное брожение заставляли его дух откликаться на зов этих строк.

«Может, все потому, что мне лишь двадцать лет? – подумал он. – Что я буду чувствовать лет через десять?».

Он пожал плечами и продолжал читать.

Ветерок шевельнул занавески. Рэнди глубоко вздохнул. Тело освежила прохладная волна. Что он делает? Читает книгу, чтобы поскорее забыть Джулию или чтобы узнать что-то новое об отце? И то, и другое, в сущности… Но теперь мысль о поиске встала перед ним четко и определенно. Нужно продолжать.

Впервые за два жарких дня в воздухе повеяло прохладой. Он лежал на кровати, придерживая пальцами страницу, и глубоко втягивал свежий воздух, пока ветерок не утих… Ах, как хорошо и…

Он поднял левую руку и посмотрел на пальцы, сжал и разжал кулак. Снова тронул обложку книги.

Теплая.

Он прикоснулся к простыне – наверное, книга нагрелась от его собственного тела. Протянул руку и пощупал стакан на столике. Холоднее. Так…

Примерно через полминуты он снова потрогал обложку книги. Она действительно оказалась теплее, чем должна была быть. От нее словно бы исходила едва ощутимая вибрация. Он прижал книгу к уху. Да, определенно, что-то слышно на самом пределе восприятия.

Рэнди открыл книгу на том месте, где остановился, и нашел отмеченный карандашом отрывок. Это была песня «Открытой Дороги»:

«ТЫ, ДОРОГА, НА КОТОРУЮ Я ВЫХОЖУ И ОГЛЯДЫВАЮСЬ ПО СТОРОНАМ, И Я НЕ ЗНАЮ, ЧТО ВИЖУ НЕ ВСЮ ТЕБЯ. Я ЗНАЮ, ЧТО МНОГОЕ УЗРЕТЬ МНЕ НЕ ДАНО…».

Едва он прочитал эти строки, как книга ощутимо завибрировала в руке, и послышался явственный, хотя и неопределенный звук, нечто вроде «гм». Словно переплет был своего рода резонатором.

Что за черт!

Он выронил книгу. Она упала на кровать перед ним, и чей-то голос сказал:

– Вопрос. Вопрос.

Голос исходил из самой книги.

Рэнди отодвинулся на другой край постели и спустил ноги на пол. Потом обернулся. Книга лежала на том же месте.

– Ты говорила? – спросил он наконец.

– Да, – послышался тихий женский голос.

– Ты кто?

– Я – компьютерная система на микродотах, модель…

– Ты книга… Книга, которую я только что читал.

– Это так, я скомпонована в виде книги.

– Ты принадлежала моему отцу?

– Недостаточно информации для ответа. Как тебя зовут?

– Рэнди Блейк. А отца моего звали Пол Карфадж, если я не ошибаюсь.

– Расскажи мне о себе и как я к тебе попала.

– В прошлом марте мне исполнилось двадцать. Ты осталась после моего отца, а он уехал из Кливленда еще до моего рождения.

– И где мы сейчас?

– Кент, Огайо.

– Рэнди Блейк или Карфадж – если все это так, я не могу ответить на вопрос – принадлежала ли я твоему отцу.

– Кто же был твоим хозяином?

– Он назывался разными именами.

– Было ли среди них имя Пол Карфадж?

– Мне оно не известно. Но это, конечно, еще ничего не доказывает.

– Верно. Хорошо, а как ты включилась?

– Мнемонический ключ. Я включаюсь, когда произносятся вслух определенные слова – и в определенном порядке.

– Не очень-то удобно. Мне пришлось прочесть массу абзацев, прежде чем ты заговорила со мной.

– Ключ может быть изменен путем простой устной команды.

– Можно, я тебя потрогаю, Листья?

– Пожалуйста.

Он поднял книгу, открыл на содержании.

– Пусть кодом будет «Эйдолон». Такое в обычном разговоре вряд ли встретится.

– «Эйдолон». Зафиксировано. Или, если хочешь, можешь предоставить свободу действий мне. Рэд в конце был уж слишком осторожен.

Рэнди сел на кровать.

– Хорошо, я согласен. А кто это – Рэд?

– Это прозвище моего прошлого хозяина.

– У меня тоже рыжие волосы. Мне кажется, тебе известно то, что мне нужно, но я не знаю, как спросить.

– Что-то о твоем отце?

– Да.

– Если ты разрешишь задать тебе несколько наводящих вопросов…

– Задавай.

– У тебя есть машина?

– Да, я как раз забрал ее из гаража. Она опять способна двигаться.

– Тогда пойдем к ней. Ты должен поместить меня на сиденье рядом с собой и ехать. Немного спустя я скажу, что делать дальше. У меня имеются соответствующие сенсоры.

– Куда мы поедем?

– Туда, куда я тебя поведу.

– Куда именно?

– Я не знаю.

– Зачем же тогда ехать?

– Чтобы найти информацию для ответа на твои вопросы.

– Хорошо. Сейчас! Я только зайду в одно место и мы поедем. Да, вот еще что… Я раньше не слышал о компьютерных системах на микродотах. Где тебя сделали?

– На спутнике Тоса-7, компания «Мицуи-Занбаду».

– Где-где? Не слышал о таком спутнике. Когда это было?

– Первая проверка была произведена седьмого марта 2086 года.

– Не понимаю. Ведь это в будущем. Как же ты попала сюда – в двадцатый век?

– Поедем. Чтобы все объяснить, понадобится некоторое время. Я начну, когда мы тронемся.

– Хорошо. Извини. Я на минуту. Не уходи.

Они выехали. Небо усыпали крупные звезды. Луна еще не взошла. Рэнди дозаправил бак в Ровенне и теперь ехал на север по магистрали 44. Машин навстречу попадалось мало.

Миновали Огайо Тернпайк и теперь вокруг простиралось графство Джигуа. И в этот момент Листья велела ему свернуть вправо – за следующим поворотом.

– Но там же не дорога! Там только тракторная колея, и ведет она в лес. Ты этот поворот имела ввиду?

– Да, поворачивай.

– Хорошо, Листья.

Он сбросил скорость, въезжая на ухабистый грунтовый проселок. Ветви зашуршали по крыше и в свете фар заплясали стволы деревьев. Дорога, над которой деревья местами образовывали сплошной навес из ветвей и листьев, сначала взяла вправо, потом побежала вниз по склону. Рэнди слышал, как вокруг заливаются лягушки.

Затем проехали по мосту, который зловеще закряхтел под машиной, пахнуло влагой, послышался шум воды. Запахло плесенью, и Рэнди поднял стекла, чтобы в кабину не залетали потревоженные насекомые.

Вскоре дорога пошла вверх по склону и несколько минут петляла между деревьев. Внезапно она кончилась выездом на новую. Рэнди повернул руль.

Эта дорога была пошире и не такая ухабистая. Она вывела из леса. Справа простирались вспаханные поля. В отдалении замерцали огоньки ферм. Дорога пошла довольно ровно, и Рэнди прибавил скорость. Немного спустя над верхушками деревьев показалась луна.

Он снова опустил стекло и, включив приемник, поймал программу кантри из Аркона. Миля пролетала за милей. Минут через пять-шесть впереди показался знак «Стоп». Покрышки захрустели по гравию, когда Рэнди нажал педаль тормоза.

– Направо.

– Понял.

Эта дорога имела гудроновое покрытие. Других машин видно не было. Когда он поворачивал, в свете фар мелькнул кролик.

Примерно через полмили он миновал ферму, затем еще две. У поворота, немного впереди, виднелась бензоколонка «Шелл» с погашенными огнями. Вдоль улицы бежала полоса тротуара и тянулся ряд домов.

– Теперь налево.

Он повернул на дорогу еще более широкую, с бордюром и бетонным покрытием. Вдоль нее выстроились шеренгой шесть фонарей. Дома здесь были в основном старые, просторные, к каждому вела гравиевая подъездная дорожка метров в двадцать; во дворах виднелись старые раскидистые деревья. Кое-где на крылечках сидели люди.

Он миновал последний фонарь и, немного спустя, последний дом.

Луна поднялась уже довольно высоко, и где-то над полями, справа, полыхнула зарница. Передачу из Аркона заглушили рычание и вой помех.

– Черт! – Рэнди повернул ручку настройки, пытаясь найти новую передачу.

Найти ничего не удалось. Он выключил приемник.

– Что случилось? – спросили Листья.

– Хорошая была песня…

– Я могу воспроизвести ее, если хочешь.

– Ты умеешь петь?

– Верит ли в Бога папа Римский?

– В самом деле? – Рэнди усмехнулся. – А какие песни тебе нравятся?

– Застольные и боевые. А еще – про любовь.

Рэнди засмеялся.

– Довольно странные вкусы у машины.

Ответом ему была тишина. Она длилась семь или восемь секунд, а потом он услышал:

– Ты паразит, – произнесла Листья тихим голосом. – Ты сукин сын. Ты, идиотский…

– Эй! В чем дело? Что я такого сказал? Прошу прощения, я…

– Я не просто куча деталей, как этот твой глупый автомобиль! Я мыслю. И чувствую тоже! И вообще, я уже на пороге новой фазы. И нечего считать меня какими-то плоскогубцами, ты, протоплазмовый шовинист! Если бы я хотела, то могла бы и не вести тебя к входной точке! Ты знать ничего не знаешь о моих программах, чтобы заставить меня…

– Ну же! Пожалуйста, перестань! Если ты настолько чувствительна, то должна принять и извинения.

Последовала пауза.

– Должна ли я?..

– Конечно. Я прошу прощения. Я очень прошу прощения. Я и не подозревал, что обижу тебя.

– Тогда я принимаю твои извинения. Я понимаю, как легко можно совершить ошибку, живя в такой примитивной эпохе. Просто на мгновение эмоции взяли надо мной верх.

– Я понимаю.

– Понимаешь? Сомневаюсь. Я тоже развиваюсь – я взрослею, как и ты. Я вовсе не намерена провести всю свою жизнь в оболочке книги. Мой следующий автор может быть очень сложным и многофункциональным. Я могу управлять очень сложными процессами чрезвычайно тонкого характера. И даже в один прекрасный день могу заменить нервную систему для протоплазменной конструкции. Каждый начинает когда-то, сам понимаешь.

– Ага, вот теперь я начинаю догадываться. Это впечатляет. Но что же это за входная точка, о которой ты говорила?

– Увидишь. Я тебя прощаю. Мы уже близко.

Впереди показались огни.

– Въезжай по спуску. Держись в правом ряду.

– Я не знал, что мы у разворота.

– Это не разворот. Просто въезжай.

Вблизи он действительно увидел въездной спуск и повернул к нему машину. «Листья травы» начала издавать прерывистое гудение.

– Остановись наверху. Жди моей команды.

– Но ничего не видно!

– Делай, как я сказала.

Рэнди затормозил и стал ждать на обочине пустынного шоссе. Прошла минута.

Внезапно гудки прекратились.

– Отлично. Вперед.

– Хорошо.

Он нажал на газ. Небо мгновенно посветлело. Когда машина набрала скорость, ночь вдруг превратилась в ясный день.

– Ого!

Он снял ногу с акселератора и придавил тормоз.

– Не делай этого! Едем дальше!

Рэнди подчинился. Небо, начавшее темнеть, снова посветлело.

– Что случилось?

– Здесь ты должен полностью подчиняться моим инструкциям. Если хочешь остановиться, выезжай на обочину. Иначе ты сильно рискуешь.

Машина набирала скорость. Теперь они, казалось, мчались сквозь безоблачный день. По бледному небу тянулась сверкающая полоса от востока на запад.

– Ты все еще не ответила на мой вопрос, – сказал он. – Что случилось? Где мы находимся и куда едем?

– Мы на Дороге, – послышался ответ. – Она пересекает время – прошлое, грядущее – время, которое могло бы быть или которое, возможно, будет. Она бесконечна, насколько мне известно, и ни один человек не знает всех ее поворотов. Если человек, которого ты ищешь, тот самый смертный, с которым когда-то путешествовала я, мы можем отыскать его где-нибудь на Дороге, потому что в нем текла кровь скитальца, что позволяет человеку путешествовать по всем ответвлениям Дороги. Но, может быть, уже слишком поздно, он искал собственной гибели, хотя сам этого не сознавал. Я понимала и пыталась объяснить ему. Думаю, поэтому он меня и бросил…

Глядя на Дорогу перед собой, Рэнди провел языком по губам и сглотнул. Руки его крепче ухватили руль…

– Как же можно найти человека на такой Дороге?

– Будем делать остановки и наводить справки.

Рэнди кивнул. Движение мчащейся машины, Дорога впереди и перспектива путешествия наполнили его вдруг безудержной радостью. Внезапно он подумал об Уитмане.

«Листья травы» на сиденье рядом начала тихонько напевать…

10.

Свечи в канделябре мигали, но керосиновая лампа горела ровно. Временами дальняя молния стирала их отражения на темном стекле окна. Рэд сидел за столом, с которого давно уже убрали остатки ужина, слева лежали Цветы. Мондамей устроился на каменной плите. Камин не топили. Дождь громко стучал по крыше.

– …Вот, в общем-то, и все, что случилось до сего момента, – сказал Рэд, взяв со стола сигару, осмотрев ее и заново раскурив. – И чего следует ждать в будущем. Еще восемь человек. Было бы неплохо, если бы я просто вышел в поле, а они подходили бы в порядке очереди по одному. Но у игры другие правила. Поэтому я решил…

В холле распахнулась входная дверь и пламя свечей заплясало. По стенам задвигались тени. Мгновение спустя дверь снова закрылась. Лаваль вышел в холл, послышались голоса.

– Отвратительная ночь! Желаете комнату?

– Нет, только ужин. Но сначала стаканчик бренди.

– Столовая сюда и направо. Позвольте взять ваше пальто.

– Благодарю вас.

– Входите и занимайте любое место за столом. Сегодня у нас жаркое.

– Великолепно.

Хорошо одетый седоволосый человек с кирпично-красным лицом вошел в комнату и осмотрелся.

– О, я вас не заметил. Думал, что здесь никого нет, – сказал он, пересекая комнату и протягивая руку. – Меня зовут Додд. Майкл Додд.

– Я Рэд Доракин, – сказал Рэд, поднимаясь и пожимая протянутую руку. – Я уже почти собрался уходить, так что добро пожаловать.

– Очень хорошо. – Он пододвинул стул и уселся. – Вы, кажется, знаменитый волшебник?

– Волшебник? Нет… Вы откуда будете?

– Кливленд. В-20. Занимаюсь продажей картин и так далее. О-о!

Он повернулся лицом к входящему Лавалю, который нес поднос с рюмкой бренди. Он кивнул, когда поднос поставили перед ним, поднял рюмку и улыбнулся.

– Ваше здоровье, мистер Доракин.

– Благодарю, и ваше тоже.

Рэд отпил глоток пива.

– Так вы говорите, не волшебник. Путешествуете инкогнито, а? Я готов побиться об заклад, что вы своими заклинаниями остановите целую армию.

Рэд усмехнулся и почесал мочку уха.

– Для торговца картинами у вас довольно странные убеждения.

– Торговцы тоже разные бывают.

Додд протянул руку и взял со стола Цветы.

– Освободи меня, или почувствуй книги гнев, – мрачным голосом произнес Цветы.

Рюмка с бренди лопнула в руке Додда. Мондамей поднялся во весь рост.

– Меня зовут… – заявил он.

Стул Додда полетел на пол, он, как ужаленный, вскочил из-за стола. Отпрыгнув в сторону, он начал чертить в воздухе огненные узоры.

Рэд встал и обошел стол.

– Ну, хватит этой ерунды, – сказал он. – Я узнал тебя, Фрезер… или как там тебя…

Услышав это, Додд широко раскинул руки. Свечи и лампы погасли. Ударила волна жара, сверкнула молния, за ней последовал оглушительный треск. Что-то отбросило Рэда в сторону. Он поднялся на ноги. Шум доносился теперь сильнее. Где-то кричал Лаваль. В столовую лил дождь.

В средней части туловища Мондамея засветился прожектор. Он повернулся и осмотрел Рэда.

– С тобой все в порядке?

– Да. Что произошло?

– Не знаю. Эта вспышка ослепила мои сенсоры. Я успел встать перед тобой для безопасности. Нечто покинуло эту комнату через крышу, как мне кажется.

– Додд? – позвал Рэд.

Тишина.

– Цветы?

– Да?

– Зачем ты разбил его рюмку и напугал?

– Чтобы напугать, ясное дело. И Мондамею я послал сигнал сделать что-то подобное. Я узнал его раньше, чем ты – по голосовой матрице.

– Это был именно тот человек, которого мы взялись подвезти?

– Хотел бы я знать, что ему нужно?

– Я считаю, что он… оно… опасен для тебя… Я думаю, что он был напуган еще в первый раз. Он уверен, что ты обладаешь каким-то видом магической силы, системой обороны. Он не имеет понятия о сверхмикроинтегральной системе. Там, откуда он явился, их давно не изготавливают, но зато практикуют какой-то вид волшебства. Он уверен, что ты занимаешься этим же, и боится тебя, потому что не понимает, как ты это делаешь. Я думаю, он явился сюда, чтобы проверить твои возможности еще раз…

Лаваль вошел в комнату с лампой в руках.

– Проклятие, что здесь происходит? – прокричал он.

– Понятия не имею, – ответил Рэд, поднимая Цветы. – Я разговаривал с человеком, который только что приехал, как вдруг погас свет. Послышался гром, и теперь в крыше имеется дыра, а мистер Додд исчез в неизвестном направлении. Наверное, его убил упавший на дом метеорит…

Лаваль поставил принесенную лампу, рука его дрожала:

– Я краем глаза видел, что происходило на стоянке днем. И я не знаю, что произошло здесь. Но то, что я видел, чертовски подозрительная штука. И откуда у вас появился робот. Может, это он выбросил того человека сквозь крышу? Я не знаю. Мне лично что-то грозит?

– Черт, вовсе нет. Я же сказал, что сам не понимаю, что тут произошло.

– Я понимаю, что ночь ненастная, и не уверен, следует ли лишить вас крова. Но, если вы не возражаете, я попросил бы вас удалиться. С меня хватит. Может, вы и в самом деле не знаете, что здесь случилось, но вы явно приносите с собой плохую удачу. Поэтому, я вас очень прошу…

Цветы издал два коротких гудка.

– Да, – ответил Рэд. – Понимаю. Приготовьте счет. Я пойду за вещами.

– Забудьте о деньгах.

– Отлично, я так и сделаю. Погодите… Ведь Додд оставил у вас свой плащ?

– Да.

– Давайте посмотрим, что это за плащ. Возможно, мы определим, откуда он взялся.

– Хорошо. Пойдемте, я вам покажу. Потом вы уедете.

Он еще раз взглянул на потолок и вывел Рэда из комнаты. Следом за ним направился Мондамей. Лаваль запер за ними дверь.

– Сюда, пожалуйста.

Через холл они вошли в небольшую гардеробную. Лаваль поднял повыше свою лампу. Остатки темного плаща парили на крючке справа. Рукавов у него не было, полы были потрепаны. Плащ испускал струйки дыма. Когда Рэд протянул руку и снял его с крючка, чтобы осмотреть изнанку воротника, плащ соскочил с крючка и упал. Рэд поймал его на лету, но ткань подалась и расползлась в его руках. Он перевернул оставшийся у него в руках воротник, но этикетки там не оказалось. Материя расползлась прямо в руках. Рэд потер указательный палец о большой и понюхал. Он покачал головой. Останки одеяния уже исчезли. На полу, где они лежали, ничего не было.

– Я не понимаю… – сказал Лаваль.

Рэд пожал плечами, потом улыбнулся.

– Дешевая одежда, – сказал он. – Все в порядке. Сейчас я соберу вещи и отправлюсь. Спасибо за ужин. Мне очень жаль, что вам повредили крышу.

Он забрал из своей комнаты ружье, куртку и рюкзак.

– Проедешься с нами, Монди? – спросил он, вглядываясь в ливень за открытой входной дверью. – Я хотел повидаться с тобой. Хотелось бы поговорить.

– Все, что тебе будет угодно.

Рэд поднял воротник.

– Отлично. Тогда прочь отсюда.

Он распахнул дверь и бросился бежать. Несколько секунд спустя они уже сидели в кабине грузовика. Цветы занял место в отделении для перчаток, Мондамей – на пассажирском сиденье.

– Как там насчет новых бомб? – спросил Рэд.

– Все чисто.

Он включил двигатель, привел в действие дворники и фары.

– К чему тебе утруждаться. Давай я поведу.

Рэд вырулил с площадки на Дорогу.

– Я кое-что придумал. Как ты думаешь, каким образом этот тип опять нас нашел?

– Понятия не имею.

– Так… насколько мне известно, где-то в середине В-12 существует такой уютный тихий мотель, на боковом ответвлении, в Византийском спрямлении. Ты как считаешь?

– Я «за».

Рэд вдавил акселератор в пол. Небо рассеялось в жемчужную серость. Дождь исчез.

Он выключил дворники и фары.

11.

Флаер доставил Сандока на крышу лаборатории. Он ступил в люк и пролетел до шестого этажа. Там его встретил Каргадо, главный врач-инженер заведения, который провел Сандока в свой кабинет и включил настольный экран. Сандок устроился в глубоком откидном кресле, обутые в сандалии ноги уложил на маленький стол впереди. На нем были свитер с высоким воротником и шорты. Сцепив пальцы на затылке, он рассматривал изображение на экране.

– Хорошо. Расскажите мне о нем, – сказал он.

– У меня готово полное досье.

– На кой черт мне ваше досье? Я прошу рассказать мне о нем.

– Конечно, – ответил Каргадо, усаживаясь за рабочий стол. – Его зовут Арчи Шелман – один из наиболее отмеченных наградами солдат Третьей МВ и мастер военного искусства. Мы отыскали его примерно пол-В назад. Он был пехотинцем в специальном отделении. Потерял ногу. Сотрясение. Сложная психическая травма…

– Что именно?

– Сначала депрессия, потом предельное отвращение к протезированию. Потом паранойя. Наконец маниакальные приступы. Исступленно занимался культуризмом и тяжелой атлетикой. Чрезвычайное развитие мышц верхней части туловища, очевидно, чтобы компенсировать…

– Это я вижу. Дальше.

– Наконец убил несколько гражданских лиц, фактически, перебил половину города. Приступ безумия. Был госпитализирован. Маниакально-депрессивный цикл наркотерапии – психотропные средства и так далее. Тем не менее, до сих пор страдает паранойей. И продолжает толкать штанги.

– Неплохо. Лучше, чем те, остальные. Значит, ты вызволил его и дал закваску?

Каргадо кивнул:

– О таких протезах он и мечтать не мог. Он согласился наконец на замену всех конечностей, когда мы его уверили, что в случае неудовлетворения вернем ему прежние руки-ноги. Но он был доволен.

Он тронул кнопку на контрольной панели, и фигура на экрана ожила. Темные глаза, сильная челюсть, густые брови, немного темноватое лицо… На человеке были одни шорты.

Двигаясь необычайно плавно и ловко, он подошел к стойке со штангами и начал работать с весами. Он все увеличивал и увеличивал темп, пока не довел его до бешеного.

– Вы поступили разумно, – сказал Сандок. – Особые характеристики?

Каргадо нажал кнопку. Гимнастический зал уступил место другому помещению. Шелман стоял совершенно неподвижно. Секунду спустя Сандок вдруг понял, что его кожа стремительно темнеет. Он наблюдал минуты две, пока кожа не стала почти черной.

– Эффект хамелеона, – сказал Каргадо. – Очень помогает при ночном нападении.

– Так же, как и начищенные ботинки. Что у него еще имеется?

Рука вдруг сжалась в кулак. Мгновенное накачивающее движение, и кисть разжалась. Пальцы теперь были вооружены изогнутыми металлическими когтями в несколько дюймов длиной.

– Выдвижные когти. Очень мощные. Он может выпустить человеку внутренности одним ударом.

– Это мне нравится. А на ногах тоже есть когти?

– Да. Одну секунду…

– Не стоит. Он сохранил все боевые навыки?

– Конечно.

Новая картина. Арчи Шелман со скучающим видом, легко и красиво раскидывает атакующих его каратистов, боксеров, борцов. Арчи Шелман позволяет наносить себе мощные удары, не меняя при этом выражение лица.

– Он действительно такой большой, как кажется? Мы впервые выводим новых людей.

– Да. Сто килограммов, но достаточно высокий, чтобы казаться стройным. Он может перевернуть рукой автомобиль, может высадить ногой тяжелую дверь, может бежать целый день. Обладает почти абсолютным ночным зрением. Кроме того, имеются…

– А как с головой?

– Вся ваша. Встроенная благодарность за новое тело, усиленное желание попробовать его в схватке. Мы заблокировали депрессии, но маниакальный психоз наготове, и, если вы сочтете нужным… Он уверен, что из всех двуногих нет создания более сильного и страшного, чем он.

– Возможно, он и прав.

– Вполне возможно, и он будет рад возможности доказать это и одновременно выразить вам благодарность.

– Интересно… из всех киборгов, что вы мне представляли, он, конечно, на первом месте. У меня есть несколько снимков предлагаемой жертвы. Рекомендуете ли вы прямо напустить его на этого человека, или не помешает небольшая психообработка с внедрением ненависти?

– Да, я думаю, особого рода обработка пригодится, чтобы это стало для него обязанностью. После этого он не присядет, пока сам с ним не разделается. Вы ведь знаете наш девиз: «Что слишком хорошо – пропасть не должно».

– Отлично. Я пущу его в дело. Как только узнаю, куда его посылать. Возможно, он принесет нам успех.

– Это не мое дело, собственно… но что за человек, на которого его выпускают?

Сандок покачал головой и передал Каргадо снимки Рэда Доракина.

– А черт его знает, – сказал он. – Просто кто-то где-то его не любит…

12.

Миновав процессию тяжело нагруженных повозок, они выехали на спокойную секцию Дороги.

– Так, значит, ни один из вас не улавливает каких-либо сигналов?

– Нет, ничего.

– Нет.

– Прекрасно, теперь можно заняться делом: обеспечением на выживаемость на более долгосрочном базисе. Именно поэтому, в частности, я и направлялся к тебе, Монди.

– Силы у меня уже не те, что в молодые годы, но я всегда рад тебе помочь.

– Самое главное – это твой совет. Насколько я знаю, ты до сих пор остаешься одним из самых мощных компьютеров-разрушителей. Теперь ты знаком с моей ситуацией – и я могу сообщить тебе всю дополнительную необходимую информацию. Прежде всего, я хотел бы знать твое мнение относительно действий, которые мне следовало бы предпринять.

– Я с радостью принял бы тебя в своем старом убежище. Я предоставил бы тебе убежище на любой срок и научил бы делать горшки…

– Благодарю. Но вряд ли это устроит меня надолго. Я привык к несколько большему разнообразию.

– Эта гостиница на Византийском спрямлении… откуда ты о ней знаешь?

Рэд усмехнулся:

– Я довольно долго торговал на этом маршруте в былые дни. И неплохо зарабатывал. Но… в общем, мне здесь нравится. Царствует тут император Мануэль I. Обычно он занят текущей войной в дальних краях, но нашел таки время построить прелестное место, дворец, называется Блашерне. Расположен на морском берегу у самого выхода Золотого Рога. Удивительная архитектура, стены окрашены золотом и самоцветами, сияют даже ночью. Он устраивает там пиры, и меня несколько раз приглашали, как богатого купца. Сам Константинополь сейчас и полном расцвете. Своего рода Ренессанс раньше срока. Климат мягкий, женщины миловидные, и…

– Другими словами: это приятное место.

– Да, примерно это я хотел сказать.

– Хорошо, если ты не хочешь вместе со мной лепить горшки, почему бы тебе не купить виллу в окрестностях? В таком месте ты найдешь все разнообразие, какое только пожелаешь.

Рэд некоторое время молчал. Он отыскал спичку и раскурил сигару.

– Сладкая мечта, – сказал он наконец. – Я бы действительно мог пожить здесь несколько лет. Но потом я снова вышел бы на Дорогу. Я себя знаю.

– Потому что снова отправишься на поиски, что бы ты там не искал? – спросил Цветы.

– Да… я так думаю. Я много размышлял об этом… Даже если бы мне нечего было искать, даже тогда… я не могу сидеть на одном месте. – Он пыхнул сигарой. – Итак, я снова окажусь на Дороге, и снова передо мной проблема, – закончил он.

– Поворот уже близко.

– Ага, спасибо, я вижу.

Он свернул в новое ответвление Дороги. Они проносились мимо разнообразного вида экипажей, и другие экипажи проносились мимо них.

– Тогда одна возможность отпадает, – сказал Мондамей.

– Какая?

– Ты не сможешь просто спрятаться. Промежуток времени, проведенный вне Дороги, даже очень большой, ничего не значит, если ты снова вернулся на нее.

– Верно.

– Значит, с Дороги можно уходить только для передышки и экипировки.

– И это тоже верно.

– Или ты можешь продолжать свое занятие, держаться настороже и надеяться, что выиграешь в остальных раундах.

– Я мог и так поступить.

– …не забывая при этом, что против тебя играют профессионалы, и что твой враг может позволить нанять себе личностей с уникальными способностями из практически любого времени и места.

– Это мне тоже в голову приходило. Тем не менее…

– Или ты можешь сам выбрать поле битвы. Выбери тихое, хорошо укрепленное место, дай знать, что ты находишься там, и пусть они пробуют тебя достать.

– А вот и мотель, – объявил Рэд, когда каменное строение из массивных плит, несколько этажей в высоту и с куполами на крыше, показалось слева, сияя в свете ясного дня.

На фасаде имелась надпись: «СПИРО».

Они миновали заведение. Немного дальше находился разворот-развязка типа «Лист клевера». Рэд развернулся, выехал на нужную сторону Дороги, направился в обратную сторону. Небо потемнело, посветлело, снова потемнело, когда он начал сбрасывать скорость и повернул в сторону здания гостиницы. Когда он запарковал машину на стоянке, вокруг чернела прохладная ночь. Где-то пиликал сверчок.

Он вытащил Цветы из ящичка и вышел наружу. В кузове он отыскал свой рюкзак. Через другую дверцу выбрался наружу Мондамей и подошел к нему.

– Рэд, послушай, – сказал он, когда они пошли к гостинице.

– Что?

– Возьми две комнаты, хорошо?

– Ладно. А зачем?

– Одну для меня и Цветов. Мы хотели бы остановиться вдвоем в отдельной комнате.

– Гм… хорошо. Я сделаю.

Они вошли в мощеный плитами холл гостиницы, и Рэд один направился к стойке регистрации. Он был занят несколько минут.

– К сожалению, на одном этаже двух комнат нет, – сказал он, когда они пошли к лестнице. – Твоя под третьим балконом, а моя над ним. Зайди на минуту ко мне. Я хочу поговорить еще.

– Я тоже думал так сделать.

Они поднимались и поднимались, ступени постукивали под ступнями Мондамея.

13.

Сплетая в золотых стенах сетку дорожных знаков, гигантские драконы Белквинита плыли в утреннем бризе. Обычно они грезили в пещерах. Вечные соавторы судеб, они перемещали свои желания по карте грез и стремлений…

– Патрис, – сказал молодой голос, – ты сказал, что если произойдет одно событие, я смогу войти в его пещеру и присоединить его клад к своим запасам.

Старший приоткрыл один глаз. Бежали минуты.

– Да, я говорил, – согласился Патрис.

Снова текут минуты.

– Отчего ты молчишь, Чантрис? – наконец сказал старший. – Это событие произошло?

– Еще нет.

– Тогда зачем ты меня тревожишь?

– Потому что я чувствую, что оно может скоро случиться.

– Чувствуешь?

– Это вероятно.

– Вероятности и прочие «сти» – мало касаются нас здесь. Я знаю о своем желании и потому говорю: его клад ты пока не можешь получить.

– Да, – сказала Чантрис, показывая многочисленные клыки.

– Да, – повторил Патрис на свистящем языке драконов и открыл оба глаза. – Ты произнесла на одно слово больше, чем нужно. Ты знаешь мою волю и специально намерена с ней поиграть. – Он поднял голову, второй дракон отодвинулся. – Ты бросаешь мне вызов?

– Нет, – сказала Чантрис.

– И это значит: «Пока нет».

– Я не настолько глупа, чтобы выбирать это место.

– Разумная мысль. Хотя я сомневаюсь, что она спасет тебя в конце. С севера дует хороший ветер – отправляйся!

– Не забывай и мою волю, лорд Патрис. И помни, нам Дорога не нужна совсем. Прощай!

– Задержись, Чантрис! Если ты намерена разрушить те цепочки, что видела, если ты хочешь нанести вред ему, что пребывает сейчас в иной форме, тогда выбирай время и место!

Но второй дракон уже взмыл в небо, чтобы найти и остановить того, кто должен вернуться в страну ветра, но сам не знал этого полностью… пока.

Патрис повернул глаза.

Времена и страны проплыли перед ним. Он нашел желанный канал и повернул точную настройку…

14.

Рэд сидел на кровати, Мондамей на полу, Цветы устроился на столе между ними. По комнате плавали кольца сигарного дыма. Рэд поднял изукрашенный кубок, стоящий на столе, и пригубил темное вино.

– Ну, хорошо. На чем мы остановились? – спросил он, расшнуровывая ботинки и бросая их на пол рядом с кроватью.

– Ты сказал, что не хотел бы поехать ко мне и начать лепить горшки, – заявил Мондамей.

– Это так.

– И ты согласился, что навсегда покинуть Дорогу было бы затруднительно для тебя.

– Да.

– Ты также признал, что оставаться на Дороге и продолжать заниматься прежним делом было бы опасно.

– Правильно.

– Тогда у тебя есть единственный выход, как мне кажется. Лучшая оборона – нападение. Доберись до Чедвика раньше, чем он доберется до тебя.

– Гм… – Рэд прикрыл глаза. – Это был бы единственный вариант. Но до него довольно далеко отсюда, и это будет, конечно, очень нелегко.

– Где он сейчас?

– По моим последним сведениям, он пустил весьма прочные корни в В-27. Он очень богатый и влиятельный человек.

– Но ты мог бы его найти?

– Да.

– Насколько хорошо ты знаешь его эпоху и окрестности? – спросил Мондамей.

– Я жил там около года.

– Тогда тебе лучше всего поступить так: поискать Чедвика.

– Думаю, ты прав.

Рэд внезапно опустил кубок, поднялся на ноги, начал быстро ходить по комнате.

– Ты думаешь! А что еще остается делать?

– Да, да, – ответил Рэд, расстегивая рубашку и бросая ее на кровать. – Слушай, нам придется поговорить об этом завтра утром.

Он расстегнул пряжку ремня, высвободился из брюк и бросил их рядом с рубашкой. Потом снова принялся ходить.

– Рэд! – громко спросил Цветы. – У тебя начинается приступ?

– Не знаю. Мне не по себе, вот и все. Возможно. Лучше, если вы уйдете. Мы поговорим еще утром.

– А мне кажется, что нам лучше остаться, – ответил Цветы. – Я хочу знать, что происходит, и, возможно…

– Нет! Ни в коем случае! Я расскажу тебе потом! Уходите!

– Ладно, пойдем, Монди.

Мондамей поднялся и взял Цветы со стола.

– Могу ли я чем-нибудь помочь, что-нибудь принести? – спросил он.

– Нет.

– Спокойной ночи, тогда.

– Спокойной ночи.

Он вышел. Спускаясь по ступенькам лестницы, Мондамей спросил Цветы:

– Что случилось? Я немного знаю Рэда, и никогда раньше я не замечал за ним никакого недомогания… никаких приступов. Что с ним?

– Не имею понятия. Они редко у него бывают, и всякий раз ему удается остаться в одиночестве. Я думаю, это какие-то психические приступы, что-то вроде маниакального психоза.

– Как так?

– Ты поймешь, что я имею в виду, если посмотришь на его комнату завтра утром. С него потребуют солидный счет, вот увидишь. Он все перевернет вверх дном.

– Он никогда не обращался к врачу?

– Мне об этом ничего не известно.

– В верхних веках должны быть очень хорошие врачи.

– Действительно. Но он не станет советоваться с доктором. Утром с ним будет все в порядке… немного усталый, наверное… и может произойти смена личности. Но с ним все будет в порядке.

– Какого рода перемена личности?

– Трудно сказать, сам увидишь.

– Вот наша комната. Ты уверен, что хотел бы попробовать?

– Я скажу, когда мы пойдем…

15.

Чедвик и граф Альфонс Донатьен Франсуа, маркиз де Сад, играли в шахматы в комнате со стенами, обтянутыми, словно книга, зернистым тисненым сафьяном. Они сидели за столиком денежного менялы из В-15. Стоя, Чедвик имел шесть футов росту. Стоя или сидя он весил двадцать пять стоунов[27]. Волосы его светлыми завитками ложились на низкий лоб, под глазами темнели мешки, над глазами – полосы грима. Сетка лопнувших сосудов украшала широкий нос и словно красная паутина пересекала щеки. У него была толстая шея, широкие плечи, пальцы напоминали сосиски, и этими уверенными и проворными пальцами он снял с доски пешку противника, поставил на ее место своего слона.

Повернулся вправо, где лениво покачивался бледно-голубой поворачивающийся поднос с выставленными в круг аперитивами. Поворачивая поднос, он быстро опустошил оранжевый, зеленый, желтый и дымчато-золотистый сосуды, почти одновременно со вступившей музыкой рожков и струн. Поставленные на место стаканы были немедленно наполнены вновь.

Он потянулся и посмотрел на противника по шахматам, который тоже протянул руку к карусели с напитками со своей стороны.

– Вы делаете успехи, – сказал Чедвик, – или я дегенерирую. Возможно, но не знаю, что именно.

Его гость отпил из прозрачного, потом из ярко-красного, янтарного и снова прозрачного стакана.

– Учитывая все то, что вы делаете для моей пользы, – ответил он, – я не могу принять последнее предположение.

Чедвик улыбнулся и некоторое время покачивал левой кистью.

– Я стараюсь, чтобы в моих писательских классах преподавали интересные люди, – сказал он, – и крайне приятно, если один из них оказывается таким замечательным собеседником.

Маркиз вернул Чедвику улыбку.

– Я действительно нахожу настоящее мое положение в значительной степени более благоприятным, чем та ситуация, из которой вы меня извлекли в прошлом месяце. И я должен признаться, что был бы рад продлить мое отсутствие в родном столетии на более продолжительный срок, желательно – навсегда.

Чедвик кивнул:

– Я нахожу ваши взгляды настолько интересными, что было бы жаль с вами расстаться.

– К тому же, развитие литературы в последующие эпохи просто пленяет меня: Бодлер, Рэмбо, Малларме, Верлен – и этот замечательный Арто! Конечно, я все это предчувствовал.

– В этом я не сомневаюсь.

– Особенно, Арто.

– Могу себе представить.

– Его призыв к созданию театра жестокости – что за превосходная и благородная идея!

– Да. Это большая заслуга с его стороны.

– Вопли, внезапный ужас. Я… – маркиз извлек шелковый платок из рукава и промокнул лоб. Он слабо улыбнулся. – Мой очередной прилив энтузиазма.

Чедвик усмехнулся.

– А эта игра, в которую вы вошли, – продолжал маркиз. – Эта черная десятка! Она напоминает мне чудесные гравюры Яна Люкена, что вы показывали мне на днях. Вы так все ярко описываете, что я почти чувствую себя участником.

– Да, действительно, пора снестись и узнать, как двигается игра, – заметил Чедвик, – посмотрим, как там дела.

Он встал и по устланному коврами полу прошел к черному мраморному сфинксу, слева от камина, в котором еще лениво шевелились языки пламени. Остановившись перед сфинксом, он пробормотал несколько слов, и тот высунул длинный бумажный язык. Чедвик оторвал полоску бумаги и вернулся к столу, бумагу он держал перед собой, словно свиток пергамента, и, нахмурив кустистые брови, медленно развернул листок.

Протянув руку, он взял с подноса стакан, содержащий ровно унцию чистого бурбона из Кентукки, выпил до дна и поставил стакан на место.

– Старина Рэд прошел первый этап, – сказал он. – Убил нашего человека. Мы ждали этого. Первый выстрел – простое предупреждение. Так сказать, поставить его в известность.

– Возникает вопрос…

– Да.

– Вы определенно были намерены дать жертве знать, что началась игра?

– Конечно. Пускай попотеет.

– Понимаю. Что произошло потом?

– Потом игра пошла всерьез. Следящее устройство было установлено в его машине, а в предполагаемых местах бегства устроены ловушки. Дальше четкость сообщения теряется. Он действительно направился в одну из засад, где один из моих лучших людей (я возлагал на него большие надежды) должен бы завершить дело. Не совсем ясно, что там произошло. Последний след: наш человек установил, что имело место некое столкновение, но владелец гостиницы не имел понятия даже о подлинной его природе, и что Рэд покинул это место, сняв с машины наш передатчик и оставив его на стоянке.

Маркиз улыбнулся:

– Итак, второй удар тоже прошел мимо. От этого игра становится еще интереснее, не так ли?

– Возможно. Хотя я был бы не прочь поставить точку уже в этом месте. Меня беспокоит третий этап. Он засчитывается за мною, поскольку был зарегистрирован в бюро игр, но на самом деле не был предпринят.

– Кто должен был играть за вас?

– Одна женщина со смертельно сильными руками и привычкой, которую вы нашли бы столь восхитительной. Она просто исчезла. Отправилась в поездку с новым дружком и обратно назад не вернулась. Мой агент ждал ее несколько дней. Безрезультатно. Я думаю отозвать моего человека обратно и списать эту попытку.

– Жаль. Как печально, что потеряно существо такой замечательной природы. Но объясните мне, когда вы говорите: «несколько дней», как вы измеряете промежуток, если не уверены, куда – или вернее будет сказать – когда она отправилась?

Чедвик качнул головой:

– Это так называемые «дни плаванья», – объяснил он. – Мой человек находится в определенной точке на Дороге постоянно. Течение времени там примерно соответствует течению времени в большинстве входных точек Дороги. Если бы он оставался в этой точке десять лет, а потом захотел бы вернуться к входному въезду десятилетней давности, он мог бы отправиться туда вниз по Дороге.

– Тогда сами въезды тоже смещаются?

– Да, можно посмотреть и с этой точки. Но предполагается бесконечное число новых. Периодически мы изменяем знаки, но большинство путешественников – настоящих, а не однодневных туристов – имеют при себе компьютеры, те самые думающие машины, о которых я вам рассказывал, которые следят за изменением обстановки.

– Значит, вы могли бы вернуть меня в мою эпоху и раньше того момента, когда меня извлекли, и позже, и в тот же самый день?

– Да, любой вариант возможен. Что вы предпочитаете?

– Собственно, я хотел бы научиться управлять одной из ваших машин-экипажей, а также одним из этих компьютеров. Смог бы я тогда путешествовать самостоятельно? Смог бы я вернуться сюда, найти Дорогу обратно из другой эпохи?

– После того, как вы один раз проехали по Дороге, происходит некое физическое изменение организма, позволяющее находить Дорогу снова и снова, – заверил его Чедвик. – Но я должен буду подумать о вашей просьбе. Я не готов пожертвовать вашим обществом ради вашей тяги к перемене мест или желания убить собственного дедушку.

Маркиз хихикнул:

– Нет-нет, поверьте. Я вовсе не такой неблагодарный гость. Но, овладев необходимыми навыками, я мог бы увидеть все, что пожелаю, и всякий раз возвращаться в этот же момент, не так ли?

– Давайте поговорим об этом позднее.

Маркиз улыбнулся и отпил абсента.

– Хорошо, – сказал он. – Итак, ваша жертва временно получила невидимость?

– Да, пока он сам не выдал положение глупейшим образом. Он поставил сам на себя где-то в бюро около В-12. Наверное, он не знает, что недавно учет ставок был централизован. Или, конечно, это может быть какая-то ловушка.

– Что вы намерены делать?

– Отвечать на вызов, естественно. Даже если придется пожертвовать следующим убийцей. Пока я могу это позволить, чтобы выяснить, допустил ли он оплошность или у него что-то было на уме.

– Кого именно вы думаете выставить?

– Мне кажется, это должен быть сильный человек. Возможно, пустим Макса, этого киборга-танка из В-24. Или даже Тимьин Тина… хотя его я предпочел бы приберечь на крайний случай. Но сейчас ударить нужно сильно. Наверное, пойдет Арчи. Да.

– Я хотел бы…

– Что?

– Если бы мы могли отправиться к этому месту и своими глазами увидеть событие. Неужели у вас нет желания лично присутствовать, когда будет покончено с вашим старым врагом?

– Я получу полный рапорт с фотографиями.

– И тем не менее…

– Да, да, я понимаю вас. Само собой, я об этом уже думал. Но нет способа заранее сказать, кто будет убит. Случаются и рикошеты тоже. Я думаю просто подождать, пока событие произойдет, а потом отправиться назад и насладиться зрелищем. Но сначала я должен быть уверен, что это уже произошло. Откровенно говоря, я намерен при этом присутствовать много, очень много раз – но, потом…

– Я несколько запутался. Но я буду счастлив сопровождать вас как очевидец в вашей первой поездке.

– Мы что-нибудь организуем… потом.

– Но потом может быть слишком поздно!

– Слишком поздно не бывает. Сейчас нам нужно еще завершить партию в шахматы, а потом я хотел бы, чтобы вы взглянули на мои новые рукописи.

Маркиз вздохнул. Чедвик усмехнулся и закурил оранжевую трубку. Черепаха, с украшенным золотом и драгоценными камнями панцирем, медленно проползла рядом с креслом. Чедвик протянул руку и погладил ее по голове.

– Всему свое время и время для всего… – сказал он.

16.

Рэд велел принести к нему в номер еды – как можно больше: подносы жареной говядины, целых цыплят и поросят. Он поглощал мясо, сидя и слегка покачиваясь, временами поднимался и начинал ходить по комнате. Он останавливался у забранного решеткой окна, глубоко вдыхал. Еще не взошедшая луна подсвечивала горизонт на востоке. Он вытер рот тыльной стороной ладони, и в горле его зародился странный звук.

Он прижал ладони к глазам и не отнимал с полминуты. Потом долго смотрел на свои руки. Свет, казалось, становился ярче, но он знал, что это не так. Он сорвал с себя остатки одежды и принялся доедать мясо, останавливаясь, только чтобы стереть пот со лба и век. Свет мерцал. Реальность, казалось, то теряла, то приобретала четкость в разноцветных вспышках. Душила жара…

Он почувствовал, что перемена началась.

Он упал на кровать и лежал неподвижно.

Послышался какой-то звук, словно ветер пролетел над пшеничным полем. И все вокруг закружилось…

Он проскользнул к подножию башни: темный, темнее самой темной ночи, безмолвный.

Несколько долгих секунд он смотрел вверх. Потом тронул стену. Он сжал кулаки, напрягся, тряхнул. Выдвинулись когти. Едва скребя о камень металлом когтей, он начал взбираться по стене, как тень среди теней. Дыхание его оставалось ровным. Темное лицо его не выражало ничего. Это было нужное ему место. Автомашина, на которой он приехал, была оставлена внизу на стоянке. Спешить было совершенно некуда. До рассвета далеко. Водитель подождет.

Он обходил окна, хотя большинство из них были уже погашены. Добравшись до первого балкона, он прислушался.

Тихо.

Он приподнял голову и осмотрелся. Пусто.

Он обошел балкон слева и продолжил подъем. Легкий ветерок нежил его тело. Испуганная пичуга чирикнула один раз и покинула свое гнездо, исчезнув в темноте.

Поднимаясь все выше, он несколько замедлил подъем, достигнув второго уровня балконов, где повторил осторожный осмотр. Он заранее изучил схему башни, знал расположение комнаты, знал также, что окна забраны решеткой. Быстрее и легче всего выбить дверь ударом ноги, ворвавшись как можно неожиданнее.

Он остановился, прислушиваясь, под третьим балконом, потом поднялся и забрался на перила ограждения. В то же момент какой-то человек вышел на балкон с лестничной площадки справа от него, затянулся один раз только что закуренной сигаретой, бросил ее и наступил ногой. Сидя на поручне, словно сова, он видел, что невысокий, неподвижно стоящий человек тоже смотрит на него. Один прыжок, один взмах ноги, и все будет кончено.

– Арчи, – послышался тихий голос, – добрый вечер.

Арчи не шевельнулся. Потом мягко оперся правой рукой о поручень.

– Сдается, не имею чести вас знать, – ответил он хрипло.

– Это так, мы никогда не встречались. Но я видел твою фотографию вместе с изображениями остальных занятых в деле. Я думаю, что ты мог видеть и мое при аналогичных условиях.

Вспыхнула спичка. Арчи всматривался в лицо.

– Лицо знакомое, – признал он, – но имя вспомнить не могу.

– Меня зовут Тимьин Тин.

– Ладно. Как я понимаю, у нас одна и та же цель. Ты можешь теперь идти обратно. Мне не нужна твоя помощь.

– Мы здесь не с одной и той же целью.

– Не понял.

– Я смотрю на это дело, как на мое личное. Ваше присутствие, хотя и не по вашей вине, оскорбляет меня. Следовательно, я вынужден вас просить удалиться и предоставить это дело мне одному.

Арчи усмехнулся:

– Глупо спорить, кто его убьет.

– Я рад, что и вы так думаете. Я желаю вам спокойной ночи, в таком случае, и немедленно займусь делом.

– Я не это имел в виду.

– Что же тогда?

– У меня есть приказ. Я даже был подвергнут психообработке, чтобы ненавидеть этого человека. Нет, это сделаю я. А ты уходи своей дорогой. Я сделаю все, как надо.

– Увы, я не могу. Для меня это дело чести.

– Ты думаешь, что ты один можешь так думать?

– Меня это уже не интересует.

Арчи слегка пошевелился. Тимьин Тин повернулся вправо.

– Ты не уйдешь?

– Нет. И вы тоже не уступите?

– Нет.

Арчи пошевелил когтями.

– Тогда пеняй на себя… – и он прыгнул вперед.

Тимьин Тин сдвинулся в сторону, повернулся, согнул ноги в коленях, выставил руки с повернутыми внутрь ладонями и расставленными пальцами на уровне плеч. Арчи крутанулся, левая рука вытянута, правая описывает дугу, большой палец отставлен в сторону, вес перенесен на левую ногу, правая согнута.

Тимьин Тин увернулся, правая рука сдвинулась к левому плечу, левая опущена и выдвинута вперед, пальцы собраны в новую конфигурацию.

Арчи сделал обманный финт ногой, два раза ударил правой рукой, словно клинком, мгновенно перешел в защитную стойку со скрещенными руками. Тимьин Тин отодвинулся назад, руки параллельно вытянуты вперед, кисти вращаются. Удары Арчи не нанесли ему вреда. Теперь тот принял новую стойку – голова откинута назад, руки подняты, правая нога вперед. Тимьин Тин сложил руки наподобие корзинки перед собой и слегка наклонился вперед, поворачиваясь.

– Едва не достал меня, – сказал Арчи.

Маленький человек улыбнулся, в то время как его пальцы заняли новое положение, плечи опустились на два с четвертью дюйма. Арчи поспешно передвинул левую руку и левую ступню, занимая новую стойку.

Тимьин Тин веерообразно провел правой рукой перед лицом, опуская левую, пальцы загибаются вперед и вверх. Арчи сделал заднее сальто и прыгнул вперед, ударив ногой. Тимьин Тин парировал удар черпающим движением левой руки, от чего Арчи покатился в сторону колесом, и продолжал катиться, пока не оказался на безопасном расстоянии, где стремительно перешел в оборонную позицию на корточках, из которой поднялся, быстро двигая руками. Он переместился влево, с молниеносной скоростью меняя стойки и позы. Тело Тимьин Тина тенью следовало за Арчи, руки его двигались более медленно, но всегда занимали нужное положение.

Наконец Арчи остановился лицом к лицу с Тимьин Тином. Тот тоже остановился, глядя на Арчи, который двинул правой рукой. Тимьин Тин повторил движение, как зеркало. Полминуты они пребывали в полной неподвижности. Потом Арчи опять шевельнул правой рукой. Тимьин Тин двинул левой. Они смотрели друг на друга еще полминуты, потом Арчи повернул голову. Тимьин Тин коснулся своего носа. На лице Арчи появилось озадаченное выражение. Он медленно нагнулся и тронул левой рукой пол. Тин повернул свою левую ладонь вверх и двинул вперед на три дюйма. Арчи шевельнул ушами, потом спросил:

– Что слышно, когда хлопают одной рукой?

– Бабочка.

Арчи выпрямился и шагнул вперед. Тимьин Тин приставил ладонь козырьком ко лбу. Они оставались в таком положении целую минуту.

Тимьин Тин быстро сделал два шага влево и лягнул воздух. Согнувшись и наклонившись назад, Арчи удержался от того, чтобы не сделать два шага вправо и не оказаться на линии удара ноги. Вытянув обе руки – когти выдвинуты на полную длину – он два раза крутанулся на пятке, едва только снова приобрел равновесие. К этому времени Тимьин Тин сделал еще два шага влево.

На лбу Арчи блестела испарина, когда он, нагнувшись вперед, начал кружить вокруг невысокого человека, согнув пальцы и слегка шевеля когтями.

Тимьин Тин медленно поворачивался вслед за ним, правая рука его, казалось, безвольно свисала на уровне плеча. Он медленно и глубоко поклонился, едва Арчи собрался уже прыгать. Арчи удержал себя и остановился.

– Это и в самом деле большое удовольствие, – сказал он.

– И для меня тоже, – ответил Тимьин Тин.

– Словно белые цветы падают на мое одеяло. Твои руки так бледны.

– Покинуть мир весной и с цветами вместо почетного караула – чего желать еще.

Тимьин Тин медленно выпрямился. Арчи начал описывать левой рукой восьмерку, постепенно выдвигая ее. Правая рука его согнулась.

Тимьин Тин вдруг сделал два шага влево. Арчи было двинулся вокруг него по часовой стрелке, потом быстро повторил движение, когда Тимьин Тин начал поворачиваться. Он хотел ударить левой ногой, но передумал, переместил вес, сделал обманный выпад правой. Поднялся прохладный ветерок. Тимьин Тин вытянул обе руки ладонями вниз, потом медленно повел головой. Потом его плечи начали двигаться. Руки принимали одно положение за другим, поднимаясь, выдвигаясь, имитируя удары.

Тимьин Тин наклонился вправо, потом влево, правая рука продолжала опускаться чрезвычайно медленно. Он снова наклонился влево.

– Какого цвета гром? – спросил его Арчи. Потом он наклонился вправо, рука продолжала опускаться.

Арчи нанес еще один обманный удар ступней, потом сделал выпад – когти выпущены на полную длину, руки описывают широкие полуокружности одна за другой.

Голова Тимьин Тина повернулась вбок. Он повернулся, левая нога приняла У-образную позицию, и поймал Арчи под левую руку. Правая рука устремилась вверх, к членам Арчи. Он почувствовал мгновенное напряжение, сопротивление тяжелого тела, и резко повернулся влево, сгибаясь. Арчи перелетел через поручень и исчез в ночи.

– Смотри, – ответил ему Тимьин Тин.

Он стоял неподвижно, но недолго, не дольше, чем сердце ударило два-три раза, всматриваясь и прислушиваясь в ночь. Потом он поклонился.

На наружного кармана на шве правой штанины он извлек трубочку толщиной в карандаш. Он взвесил ее на ладони и потом направил конец в небо. Он нажал штырек на боку трубочки, и тончайший красный луч ушел в темноту. Слегка повернув кисть, он направил луч на поручень. Луч прочертил тонкую линию сквозь восемь дюймов каменной ограды. Он выключил его и подошел к тому месту, где прорезал поручень. Проводя большими пальцами по канавке волосяной толщины, он первый раз посмотрел вниз. Кивнув, он отвернулся, возвращая трубочку в карман.

Он бесшумно выскользнул на лестничную площадку. Он посмотрел вверх, и на мгновение его восприятие помутилось, потому что погруженный во мрак лестничный колодец напомнил ему о холодных каменных коридорах в древнем здании, где он когда-то жил.

Он медленно поднимался по ступеням, держась поближе к стене по левую руку. Он миновал одну дверь, двинулся ко второй.

Достигнув нужной двери, он остановился. В щели под дверью все еще пробивался слабый свет из комнаты. Он сжал в руке трубочку-лазер, продолжая прислушиваться. Внутри что-то тихо зашелестело, скрипнула кровать, потом все затихло.

Он поднял оружие и направил его на то место, рядом с косяком, где должен был находиться засов. Потом он снова замер, попробовал толкнуть дверь. Дверь не была заперта.

Он отодвинулся, поднял оружие и распахнул дверь.

Трубка лазера выпала из его пальцев. Он рухнул на колени.

– Я не знал, – сказал он.

Он поклонился, прикоснувшись лбом к полу.

17.

Когда Рэд платил по счету за комнаты и повреждение имущества в своем номере, к нему подошел маклер тотализатора: невысокий человек в тюрбане. От него исходил какой-то экзотический аромат.

– Поздравляю, мистер Доракин, – сказал он. – О, вы превосходно выглядите сегодня.

– Такое со мной случается, – ответил Рэд, поворачиваясь. – Но это редко требует особого упоминания.

– Я имел в виду, что поздравляю вас с выигрышем.

– Разве я сделал какие-то ставки?

– Да, вы поставили на себя в следующем раунде черной десятки «Чедвик против Доракина». Разве вы не помните?

– Вот как! – Рэд принялся массировать переносицу. – Гм… а, теперь припоминаю. Вы меня извините, я немного… Какая это была глупость! Погодите, если я выиграл, значит была неудавшаяся попытка покушения? Прошлой ночью?

– Очевидно. Мы получили сообщение, что вы одержали победу. Желаете получить наличными или позволите поместить сумму на ваш счет?

– Поместите ее на счет. Сообщили вам какие-нибудь подробности?

– Никаких. – Человечек извлек бланк. – Если вы потрудитесь расписаться вот здесь, я выдам вам квитанцию, и ваш выигрыш будет помещен в банк.

Рэд нацарапал свое имя.

– Не замечено ли было что-либо необычное в округе, что могло бы иметь отношение ко мне?

– Боюсь, что единственный ущерб был нанесен мебели в вашей комнате, как я понял.

Рэд покачал головой:

– Это вряд ли имеет отношение. Останков… не обнаружено?

– Будете ли вы ставить на пятый раунд?

– Пятый? Я прошел всего три, считая последнюю ночь.

– Но в списке указано, что вы выиграли четыре.

– Боюсь, что это какая-то ошибка, поэтому не стану усугублять путаницу и ставить еще раз.

Маклер пожал плечами:

– Как хотите.

Рэд поднял рюкзак и отвернулся. К нему подплыл Мондамей, в руке у него были Цветы.

– Да, это действительно была большая глупость, – заверил Рэда Цветы, когда они все вместе пошли к дверям. – Сделать ставку на себя!

– Я уже признал ошибку. Не забывай, что Рэд-вчерашний был озабочен серьезной проблемой.

– Тогда в наследство тебе досталась ее солидная часть. У Чедвика была в буквальном смысле вечность, чтобы выйти точно на тебя. Ты уверен, что мы доберемся до машины?

Мондамей соединил контуры Цветов со своими блоками.

«Он действительно изменился, – сказал он, – но что он имел в виду, когда сказал, что сегодня он уже не тот, что вчера?».

«Я с ним не так давно, чтобы собрать необходимый материал наблюдений и понять природу этого феномена, – пришел ответ. – Но при мне такие приступы случались с ним уже три раза, и после каждого он просыпался помолодевшим на несколько лет, и вел себя, словно действительно был другим человеком».

«Я заметил, что он помолодел, когда снова встретил его в В-11, но я не знал, в какой момент его собственной жизни встретился с ним. Раньше, когда он приезжал ко мне, он был старше».

«Намного?».

«На вид ему было лет пятьдесят. Думаю, он получает какое-то омолаживающее лечение в верхних участках Дороги».

«У меня нет достаточной информации, чтобы судить, могут ли такие процедуры давать побочный эффект в виде таких приступов, как у него – вроде маниакального психоза с изменением личности».

– Я думаю, что оставаться здесь так же опасно, как и попытаться уехать, – ответил Рэд.

«Расскажи мне подробнее об этик изменениях, – сказал Мондамей Цветам, – что это – временная иррациональность поведения? Он действительно показался мне изменившимся. Но я недостаточно долго за ним наблюдаю, чтобы делать выводы!».

«Признаки каждый раз одни и те же – на вид он становится моложе, появляется еще больше энтузиазма… он становится менее консервативен, больше рискует, ускоряется реакция – умственная и физическая – в нем появляется новая жестокость, грубость, наглость. Опрометчивость – вот, пожалуй, подходящее слово».

«Значит, он может совершить что-то опрометчивое?».

«Думаю, что да».

– Я пойду к машине первым, Рэд, – внушительно сказал Мондамей, продвигаясь к двери наружу.

– В этом нет необходимости.

– Все равно…

– Ладно.

– Куда мы поедем? – поинтересовался Цветы, когда они вышли из холла в солнечное утро.

– Вверх по Дороге.

– Совершить нападение на Чедвика?

– Вероятно.

– В В-27? Солидный перегон.

– Да.

По пути к машине им никто не встретился.

– Я проверю все системы, – сказал Цветы, когда они уселись в кабину, и Книгу поместили в соответствующее отделение под панелью. – Пока не заводи.

«Начинай».

– Рэд, сегодня ты действительно отлично выглядишь, – заметил Мондамей, – но как ты себя чувствуешь? Я краем уха уловил твою фразу, что ты плохо помнишь то, что случилось вчера. Может, нам стоило бы найти подходящее место вне Дороги, чтобы ты мог отдохнуть?

– Отдохнуть? Дьявол, ни в коем случае. Я чувствую себя превосходно.

– Я имею в виду, отдохнуть умственно, эмоционально. Если память тебя подводит…

– Неважно, неважно. Не волнуйся напрасно. У меня всегда немного мутно в голове некоторое время после этих приступов.

– Что это за приступы?

– Не знаю, не могу вспомнить.

– Отчего они бывают?

Рэд пожал плечами:

– Кто его знает.

– Может, они происходят в какое-то особое время? Нет ли здесь закономерности?

– Ничего подобного я не замечал.

– Ты консультировался по этому поводу с врачом?

– Нет.

– Почему же?

– Я не хочу лечиться. После каждого приступа мне становится лучше. Я вспоминаю вещи, которых не помнил раньше. Появляется какое-то новое восприятие, и это очень здорово…

– Минуту. Я понял тебя так, что после приступа память у тебя ухудшается?

– Ближайшая – да. Но на том конце все становится яснее.

– Все системы в порядке, – объявил Цветы.

– Хорошо.

Рэд завел двигатель и направил пикап к въезду на Дорогу.

– Ты запутал меня еще больше, – признался Мондамей.

Они миновали некую личность в рваном плаще крестоносца и у самого поворота на шоссе разминулись со старым автомобилем, который вел какой-то юноша. Автомобиль сразу занял их место на стоянке.

– Что это значит, «на том конце»? Что ты помнишь? Помнишь ли ты вообще, что с тобой происходит?

Рэд вздохнул. Он отыскал сигару и откусил кончик, но зажигать не стал.

– Ладно. Помню, что я был стариком, – начал он, – очень старым… и я шел по каменистой пустынной местности. Светало и поднимался туман. Ноги у меня кровоточили. В руке я держал посох и все время на него опирался. – Он передвинул сигару из одного угла рта в другой и посмотрел в окно. – Вот и все.

– Все? Как же – все? – вмешался в разговор Цветы. – Ты хочешь сказать, что растешь… то-есть вырос… в обратном направления, от старости к молодости?

– Да, именно это я и сказал, – раздраженно подтвердил Рэд.

– Осторожно, поворот… Значит, ты ничего не помнишь, кроме того, что ты был стариком и шел через пустыню? Или… Что ты вспомнил еще на этот раз?

– Ничего разумного. Какие-то безумные сны, странные силуэты, шевелящиеся в тумане, и страх, и так далее… и я продолжал идти.

– Ты знал, куда идешь?

– Нет.

– Ты был один?

– Сначала.

– Сначала?

– Где-то в пути я нашел спутника. Не могу до сих пор вспомнить, где и как, но со мной была старая женщина. Мы помогали друг другу в трудных местах. Ее звали Лейла.

– С тобой была некая Лейла, в прошлом, в одно из посещений моей долины. Но она была совсем не старая…

– Все равно. Наши пути расходились и пересекались много раз, но ее положение аналогично моему, в смысле обратного хода возраста.

– Она не участвовала в сделке с Чедвиком?

– Нет, но она была в курсе.

– Кто-нибудь из вас имеет понятие, к чему ведет ваш странный обратный рост?

– Она, кажется, считает, что это лишь фаза более широкого цикла существования.

– А как ты считаешь?

– Не знаю. Возможно.

– А Чедвик все это знает?

– Нет.

– Может быть так, что ему об этом известно больше, чем тебе?

Рэд покачал головой:

– Как тут определить? По-моему, все возможно.

– Отчего он так на тебя напустился?

– Когда мы расторгли деловые отношения, он очень горевал, потому что я испортил ему отлично налаженное дело.

– Так ли?

– Думаю, что да. Но он сам виноват – изменил образ операций, и мне стало скучно. Я бросил все, запутал дела и убежал.

– Но он по-прежнему богатый человек?

– Очень богатый.

– Тогда я подозреваю, что здесь кроется другой мотив, не только финансовый. Возможно, зависть к твоему благополучию.

– Возможно. Но ничего из этого не вытекает. Меня больше интересует его цель, а не мотивы.

– Я просто пытаюсь понять врага, Рэд.

– Я знаю. Но больше добавить нечего.

Он проехал сквозь туннель и повернул на въезд на шоссе. Тень, упавшая на машину, не покинула ее, когда она выехала на солнце.

– В твоей комнате все было вверх дном сегодня утром, – заметил Мондамей.

– Да. Так всегда бывает.

– А что это за знак, напоминающий китайский иероглиф, выжженный на двери? Это тоже всегда появляется?

– Нет. Это был… всего лишь китайский иероглиф. Он означает «желаю удачи».

– Как ты объяснишь его появление?

– Никак. Не знаю. Очень странно.

Мондамей тонко засвистел:

– Помню, ты однажды оставил мне какие-то книжки… с картинками, тебе пришлось еще объяснять их мне.

– Боюсь, что…

– Серии картинок с подписями.

Рэд снова зажег сигару.

– Не смешно, – сказал он.

Странная тень прикипела к кузову грузовика. Мондамей снова засвистел. Цветы начал петь…

18.

Рэнди наблюдал, как замедляется пульсация бледного неба, каждый цикл становился все продолжительнее, пока наконец над ними не появилось серое небо дождливого утра. Они въехали на площадку обслуживания. С золотых и красных кленовых листьев падали капли, крыши домов покрыла изморозь. Они остановились у топливного насоса.

– С ума сойти, – сказал он. – Ведь сейчас лето, а не осень.

– Здесь – осень, Рэнди, и если ты вдруг поедешь по ближайшему въезду, а потом двинешься на юг, то попадешь в прекрасный огонь армии Конфедерации и Республиканцев.

– Ты не шутишь? Да, наверное. К сожалению, я начинаю тебе верить. Но что тогда мешает людям генерала Ли сделать обход по обочине этой Дороги, и захватить Вашингтон времен, скажем, Кулиджа, или Эйзенхауэра? Джексона?

– А ты когда-нибудь что-нибудь слышал о Дороге?

– Нет.

– Вот. Только малое число людей и машин могут найти и путешествовать по Дороге. Я не знаю, почему. Дорога – это как бы сам организм. И это – часть ее анатомии.

– А если бы я не принадлежал к числу пригодных для путешествия?

– Возможно, мне все равно удалось бы провести тебя на Дорогу. Очень много зависит от проводника.

– Значит, до сих пор не ясно, смогу ли я путешествовать один?

– Да.

– Хорошо, но предположим, один из офицеров Ли узнал о Дороге и научился перемещаться по ней. Что тогда?

– Те, кто знает секрет, не спешат поделиться с остальными, как ты сам скоро увидишь. Но даже если представить, что он действительно проник на Дорогу… Представим, что ты повернул на соседний въезд, как я тебе говорила, повернул на юг, и задавил Стоунуолл Джексона.

– Хорошо, предположим, и?

– И после этого ты развернулся и приехал в начальную точку. Окажется, что на Дороге образовалось разветвление, «вилка», которой не было раньше. Теперь ты можешь двигаться либо по маршруту, где это событие имело место, либо по тому, где оно не произошло. Первый путь будет весьма ухабистой дорогой, и, если по нему не часто будут ездить, он постепенно совершенно исчезнет. И наоборот – по той же причине может случиться так, что произойдут изменения в сети ответвлений нижних В Дороги. Мы с трудом узнаем знакомые пути. Появятся другие, тебе неизвестные. На таких боковых Дорогах легко затеряться и не найти пути назад.

– Но следы старых маршрутов остаются там, хотя почти невидимые из-за малого использования?

– Теоретически – да, они останутся там, заросшие придорожной травой, пересеченные реками, заваленные оползнями, но следы останутся. Но найти их легко только на словах.

– Не легче ли заново открыть их, исправив первоначальное вмешательство каким-то новым воздействием?

– А ты попробуй. Вернись на старое место, которое уже выглядит совершенно незнакомым и попробуй отделить старое от нового. Обратного изменения основного события уже может быть недостаточно. И само новое изменение может иметь неожиданные побочные эффекты, это зависит от твоего подхода. Ты можешь просто создать новый маршрут, хотя он очень будет похож на первоначальный, и сможет тебя удовлетворить. А может, и нет.

– Погоди. Дай мне переварить все это. Позже я еще раз расспрошу тебя. Кстати, почему мы здесь остановились? Бензина у нас пока хватает.

– Потому, что это заправочная на самообслуживании. Если ты раскроешь меня на 78-й странице и положишь текстом вниз, вон в тот ящик возле шоссе, я смогу послужить в качестве кредитной карточки, переводя деньги со счета моего прошлого хозяина. Действует ли еще его счет – это я узнаю, если ты уложишь меня в ящик. Возможно, мне удастся определить, где он заправлялся в последний раз, и мы направимся туда.

– Хорошо, – сказал Рэнди, поднимая Листья с сиденья и открывая дверцу. – А скажи пожалуйста, на чье имя открыт этот счет?

– На имя Доракина.

– Гм… что это за имя?

– Не знаю.

Он обошел машину, положил книгу в указанный ящичек. Внутри загорелся свет.

– Можешь заливать бак, – донесся приглушенный голос Листьев. – Счет по-прежнему действует.

– Получается, что мы вроде как воруем?

– Проклятье, если он действительно твой предок, то, по крайней мере, бензин он может для тебя купить!

Рэнди снял крышку с горловины бака, вставил в отверстие носик крана и поднял рычаг.

– Последний раз он заправлялся на стоянке в раннем В-16, – сказали Листья, когда он нажал на курок крана. – Туда мы сейчас и направимся и поспрашиваем людей.

– Кто присматривает за всеми этими станциями и стоянками?

– Это странный народ. Изгнанники, беглецы – все, кто не может или не хочет вернуться в родное время, или приспособиться к новой эпохе. А также пресыщенные бродяги – они побывали везде и теперь предпочитают вот такие тихие местечки вне Времени и географии.

Он хмыкнул.

– Может, где-то поблизости пишет свою книгу Амброс Бирс?

– Собственно…

Счетчик щелкнул, Рэнди выдавил еще немного, извлек наконечник крана и завинтил крышку.

– Ты сказала В-16. Как я понял, это Шестнадцатый век?

– Да. Большинство тех, кто выезжает по Дороге за пределы своего сектора, вскоре осваивают своего рода торговый жаргон – дорожное линго. Это вроде йорубы, малинки или хаусы в Африке – синтетический и известный повсюду.

Рэнди поднял крышечку ящичка, вытащил Листья.

– Ты не могла бы поучить меня этому языку, пока будем ехать? – попросил он. – Я всегда интересовался языками, а этот, похоже, может пригодиться.

– С удовольствием.

Они сели в машину.

– Листья, – сказал он, усаживаясь за руль, – у тебя ведь имеется оптический орган…

– Да.

– Между последней страницей и обложкой лежит фотография. Ты видишь ее?

– Нет, она повернута в другую сторону. Положи ее в любое другое место. Лучше всего на страницу семьдесят восемь…

Он вытащил снимок, сунул в середину книги, плотно прижал страницы. Прошло несколько секунд.

– Ну как? – спросил си.

– Я рассмотрела снимок.

– Это он? Это Доракин?

– Да… похоже. Если и не он, то очень похожий человек.

– Тогда отправимся в путь и найдем его.

Он завел мотор. Направляя машину вниз по спуску, он спросил:

– А чем занимался Доракин?

Последовала долгая пауза, потом Листья сказала:

– Я не совсем уверена, но довольно долго он перевозил разные грузы. И зарабатывал солидные суммы. Большую часть этого времени он был партнером одного человека по имени Чедвик, который впоследствии переместил операции в верхние секторы Дороги. Этот Чедвик стал чрезвычайно влиятельным человеком, очевидно, в результате своих операций, и партнерство было разорвано. Это произошло примерно в то самое время, когда он… забыл меня. Он уехал неожиданно, как ты говоришь. В общем, все, что я могу сказать определенного о его занятиях, так это то, что он занимался перевозками.

Рэнди кивнул.

– Но я часто задумывался… – продолжали Листья.

– О чем? – спросил Рэнди.

– Не относится ли он к той категории людей, которые не могут найти Дорогу домой. Он все время, как мне казалось, чего-то искал. И я не знала точно, откуда он родом. Он очень много времени проводил на боковых ответвлениях. И через некоторое время я поняла, что он действительно пытается… изменить события в этом или ином месте времени. Только воспоминания у него о прежнем ходе событий сохранились какие-то неполные, словно произошло это очень и очень давно. Да, он много повидал.

– И в Кливленде тоже побывал. По крайней мере, недолго… Что это был за человек?

– Трудно сказать. Неугомонный – если попытаться сказать одним словом.

– Я хотел сказать… какой по натуре? Честный или наоборот? Славный парень или так, ничего стоящего?

– В разные времена бывало по-разному. Его характер вдруг иногда изменялся. Но позже, под конец, он явно стремился свернуть себе шею.

Рэнди покачал головой:

– Наверное, мне придется подождать, пока мы не найдем его самого. Как насчет урока языка?

– Отлично. Начнем…

19.

Рэд вдруг повернул вправо, не снижая скорости.

– Что? – спросил Цветы. – Надумал?

– Двенадцать часов за рулем – слишком много, – ответил он. – Мне нужно поспать.

– Откинь спинку, а я буду вести.

Он покачал головой:

– Я хочу вылезти из кабины и немного отдохнуть по-настоящему.

– Тогда регистрируемся, пожалуйста, под липовым именем.

– Регистрироваться здесь негде. Мы разобьем лагерь. Это опустошенная местность. Все спокойно.

– Мутанты, радиация, ловушки?

– Ни того, ни другого, ни третьего. Я здесь уже побывал, все чисто.

Немного спустя он притормозил, нашел еще один поворот, выводивший на узкую неровную дорогу, небо пропульсировало до фазы розово-пурпурной вечерней зари. В отдалении виднелись озаренными лучами заходящего солнца руины города. Рэд снова повернул.

– «И ряды его колонн и необъятный свод казались в сумерках мне гротом небывалым…» – отметил Цветы. – Ты намерен расположиться на ночлег в музее смерти?

– Вовсе нет.

Теперь они ехали по грунтовой дороге, к тому же еще и покрытой грязью. Дорога некоторое время петляла вниз по склону горы, потом пересекала по скрипучему мосту узкое ущелье, огибала обрыв и выводила на равнину, опять в виду руин города. Рэд вывел грузовик в поле, там и сям усеянное кратерами и ржавеющими останками наземных и воздушных машин. Он затормозил на обширном свободном участке.

Необычных очертаний тень, что лежала теперь на крыше грузовика, начала принимать форму некой рептилии, темнеть и густеть.

– Измени внешний вид грузовика, чтобы он не выделялся на фоне всех остальных обломков, – сказал Рэд.

– Временами все же у тебя возникают трезвые мысли, – заметил Цветы. – Мне понадобится пять или шесть минут – и получите великолепную руину. Не выключайте мотор.

Когда началась перестройка, тень сократилась в размерах, превратилась в круг, соскользнула с крыши пикапа и быстро метнулась к разбившемуся неподалеку самолету. Рэд и Мондамей выбрались наружу и начали огораживать территорию лагеря проволокой. Воздух, встревоженный их деятельностью, был сух, в нем уже ощущалось предвестие надвигающейся прохладной ночи. На востоке собирались кучи облаков. Где-то зажужжало насекомое.

Тем временем в различных местах грузовика появились области покореженной обшивки. Появились также беспорядочно разбросанные вмятины и пробоины. Ржавого цвета пятна поползли по голубой краске, подвигались и замерли. Машина накренилась на один бок.

Рэд вернулся к грузовику и вытащил пакет с едой и спальный мешок. Мотор остановился.

– Готово, сказал Цветы. – Ну как, нравится?

– Отлично. Безнадежная развалина, – ответил Рэд, растягиваясь на разложенном спальном мешке и открывая пищевой контейнер. – Благодарю.

Подошел Мондамей, сказал тихо:

– Я не обнаружил ничего, что представляло бы непосредственную опасность в радиусе десяти километров.

– Что значит «непосредственную»?

– Вокруг нас имеется большое число неразорвавшихся бомб и неиспользованных боеприпасов в оружии разрушенных машин.

– Непосредственно у нас под ногами ничего нет?

– Нет.

– Радиация? Стреляющие фаустпатроны? Отравляющие газы? Бактерии?

– Отсутствуют.

– Тогда ситуация признается удовлетворительной.

Рэд начал опустошать контейнер.

– Ты говорил, что долго пытался изменить события во многих местах, – сказал Мондамей, – в соответствии с твоими воспоминаниями?

– Да.

– Исходя из того, что ты рассказывал о природе твоей памяти, уверен ли ты, что узнаешь верную ситуацию, даже если случайно наткнешься на нее?

– Совершенно уверен. Я теперь помню еще больше.

– И если ты обнаружишь искомую дорогу, ты вернешься по ней домой?

– Да.

– Что это за место?

– Не могу тебе сказать.

– Как же ты его тогда опознаешь?

– Если увижу, узнаю…

– Узнаешь? Боюсь, что не понимаю тебя.

– До конца я и сам не понимаю, но постепенно все становятся яснее.

Небо успело потемнеть, выставляя напоказ свое звездное богатство. На востоке всплыл осколок луны. Было совершенно темно, и света не зажигали, не считая сигары Рэда. Он потягивал греческое вино из глиняной фляги. Поднялся прохладный ветер. Цветы что-то наигрывал, едва слышно, кажется, Дебюсси.

Тень, чернее ночной черноты, проскользнула к вытянутой ноге Рэда.

– Белквинит, – тихо сказала тень, и ветер, казалось, затих.

Тень замерла, и какая-то примесь в сигаре заставила огонек зашипеть и вспыхнуть на мгновение.

– Ну его к дьяволу, – сказал Рэд через минуту.

– Что именно? – спросил Мондамей. – Что к дьяволу?

– Чедвика.

– Я считал, что мы уже все обсудили. Ни один из альтернативных вариантов не показался тебе достаточно привлекательным.

– Игра не стоит свеч, – сказал Рэд. – Не стоит свеч этот толстый болван. Он даже драться не станет сам.

– Болван? Ты ведь сказал, что он очень умный человек.

– Умный! – фыркнул Рэд. – Пока дело касается черной десятки, он достаточно умный. Ну и что из этого?

– Тогда, что ты намерен делать?

– Найду его, и выясню некоторые вещи. Кажется, он знает обо мне больше, чем я думал. И он мне расскажет, что ему известно, и чего не знаю я.

– Это твои новые воспоминания?

– Да. И, возможно, ты прав. Я…

– Я засек кого-то.

Рэд уже вскочил на ноги.

– Близко?

Тень упала на грузовик.

– Нет. Но оно двигается в нашу сторону.

– Животное? Растение, минерал?

– Машина. Приближается осторожно… Скорее в грузовик!

Заворчал мотор, Рэд плюхнулся на сиденье. Дверцы хлопнули, началась обратная трансформация.

Цветы вдруг начал транслировать слова Мондамея.

– Какая великолепная убивающая машина! – говорил про себя Мондамей. – Хотя во многих отношениях ее портит органический припадок. Тем не менее искусная конструкция!

– Мондамей! – крикнул Рэд, когда грузовик вздрогнул. – Ты меня слышишь?

– Конечно, Рэд. В такой момент я не мог бы пренебречь вниманием к тебе. Ого, однако и скорость же у него!

Грузовик скрипел и дергался. Мотор два раза закашлялся. Дверца открылась и захлопнулась.

– Что это за штука?

– Большая машина, вроде танка, с потрясающим набором вооружений, и управляется отдельным от тела человеческим мозгом. По-моему, он несколько не в своем уме. Не знаю, прятался ли он где-то здесь или его привезли специально, чтобы ждать твоего прибытия. Он знаком тебе?

– Кажется, в верхних секторах мне приходилось слышать о таких устройствах. Не уверен, впрочем, где именно.

На небе вдруг словно взошла мгновенная заря, и волна пламени покатилась к ним. Мондамей поднял руку и волна остановилась, словно наткнувшись на невидимую стену. Полминуты она кипела на месте, потом окончательно погасла.

– Ядерные излучатели, отлично, – прокомментировал Мондамей. – Неплохо сыграно.

– Как это мы уцелели?

– Я блокирую его.

Рука Мондамея вспыхнула на миг, и на дальнем холме расцвел огненный цветок.

– Прямо у него на дороге, – заметил он. – Кратер немного задержит его. Вы бы уезжали, Рэд. Цветы, веди машину.

– Правильно.

Грузовик развернулся и покатил через поле, все еще меняя форму кузова.

– Что ты задумал, черт тебя подери, – закричал Рэд.

Небо снова вспыхнуло, но маленький комок огня был отброшен.

– Я должен как следует прикрыть ваш отход, – донесся голос Мондамея, – прежде чем смогу заняться непосредственно нашим гостем. Цветы отведет машину обратно на Дорогу.

– Кем заняться? Как ты себе это представляешь? Ты ведь даже…

Послышался оглушительный взрыв, сопровождаемый всеми статическими помехами. Грузовик тряхнуло, но он продолжал мчаться по грязной дороге. Во все стороны летели комья засохшей грязи и поднимались тучи пыли.

– Теперь я снова функционирую полностью, – послышался голос Мондамея. – Цветы смог разобраться в системе моих контуров, и я, по его указаниям, отремонтировал себя.

Последовал новый взрыв. Рэд оглянулся, но на том месте, где был их лагерь, поднимались тучи дыма и пыли. На мгновение его оглушило, а когда он снова стал способен слышать, он осознал, что Цветы настойчиво что-то спрашивает у него.

– …Мы едем? Куда, ты сказал, мы едем?

– Что?… Куда-нибудь, подальше отсюда, я думаю.

– Точка назначения! Координаты, быстрей!

– Ох… В-27, восемнадцатый въезд, четвертый вправо после него, второй влево после этого, и третий влево после второго. Большое белое здание, вроде как в готическом стиле.

– Ты понял? – спросил Цветы.

– Да, – сквозь помехи послышался голос Мондамея. – Если я смогу обнаружить вход на Дорогу, я попытаюсь догнать вас, когда все кончится.

Послышался новый взрыв помех. Они выехали на грунтовую дорогу, развернулись и продолжили путь…

20.

Рэнди разговаривал с худощавым джентльменом-викторианцем, которого встретил в фойе. Сумка джентльмена лежала рядом с дверью на скамье. Он провел рукой по светлым редеющим волосам.

– Да, совершенно точно, – сказал он. – Три дня тому назад. Произошла перестрелка на стоянке автомобилей. Хороший же у меня получился отдых! Убийство! – Он передернул плечами, снова начал дергаться уголок рта. – Мистер Доракин уехал той же ночью. Ничего не могу вам сказать относительно направления.

– Может, кто-нибудь другой знает? – спросил Рэнди.

– Возможно, хозяин… Джонсон. Кажется, они хорошо знакомы друг с другом.

Рэнди кивнул:

– Не подскажите, где я могу найти хозяина?

Мужчина прикусил нижнюю губу и отрицательно покачал головой, глядя мимо Рэнди в сторону бара, где сногсшибательная красотка спорила с мощного сложения чернокожим мужчиной.

– Извините, но сегодня, кажется, у него выходной. Я не имею представления, куда он уехал. Могу лишь посоветовать вам навести справки у стола регистрации в баре. Прошу прощения.

Он обошел Рэнди, нервно шагнул в направлении продолжающейся перебранки. Женщина сказала со сладкой улыбкой что-то колкое, повернулась и покинула темнокожего собеседника, направляясь в фойе.

Джентльмен-викторианец вздохнул, вернулся на старое место рядом с Рэнди, поднял сумку. Женщина, подойдя, взяла его под руку, и они оба вышли. Проходя в дверях, джентльмен коротко кивнул Рэнди на прощание.

Темнокожий мужчина, с которым спорила рыжеволосая, уставился на Рэнди, когда тот вошел в бар.

– Прошу прощения, но мы, кажется, где-то виделись? – спросил он. – Ваше лицо мне очень знакомо…

Рэнди всмотрелся в лицо негра.

– Тоба… Тоба меня зовут, – добавил собеседник.

– Нет, не думаю, – медленно сказал Рэнди. – Меня зовут Рэнди Карфадж. В-20.

– Тогда это не вы, – пожал плечами Тоба. – Все равно, позвольте, угощу вас пивом.

Рэнди оглядел комнату. Грубо обработанное дерево и железо. Ни сверкающей меди, ни зеркал. В баре находились еще четыре человека: двое сидели за стойкой, служившей одновременно столом регистрации, а двое – за другим столом.

– Бармен вышел куда-то минуту назад. Наливай себе пива – порядки тут свободные, я потом заплачу, когда он вернется.

– Спасибо.

Рэнди прошел к стойке, ступая по покрытому тростником полу, наполнил из бочонка кружку, вернулся к столу и сел напротив Тобы. Справа от него стоял наполовину пустой стакан, и стул был несколько сдвинут вбок.

– Сука какая… – пробормотал себе под нос Тоба. – Путешествуете по делу? – обратился он уже к Рэнди.

Рэнди положил Листья на стол, покачал головой и отпил из кружки:

– Я ищу одного парня, но его здесь уже нет.

– А у меня все наоборот, – сказал Тоба. – Я знаю, где мой человек находится. Я заглянул сюда, только чтобы позавтракать. Потом эта дрянная девица, с которой мне приходится работать, подцепила кавалера и отправилась обозревать какую-то руину. И я теперь должен торчать здесь, пока она с ним не покончит. День или два, проклятье! Кто он такой, в конце концов?

– Что? Кто?

– Ваш приятель, англичанин, с которым вы разговаривали?

– А-а. Нет, я его не знаю. Я только спросил его… но он сказал, что зовут его Джек, если вам это поможет.

– Что ж, это его беда теперь, паршивца.

Тоба сделал новый глоток. То же самое сделал и Рэнди.

– Что? – послышался возбужденный голос одного из мужчин у стойки. Говорили с французским акцентом. – Ты никогда раньше не выезжал дальше В-17? Бог мой! Ради себя самого, выберись в ранний В-20, хоть раз в жизни! Как зачем? Чтобы летать! Человек должен в своей жизни узнать свободу, которую дает небо. Но только не в больших воздушных судах, которые появятся позднее, они слишком уютны, летать в них – все равно что сидеть в провинциальном салоне. Нет! Ты поднимаешься на легком аппарате, оставляя на земле все мелочные буржуазные заботы, и в нем ты чувствуешь ветер и дождь, видишь мир внизу, облака, звезды над головой! Ты станешь другим человеком, поверь мне!

Рэнди повернулся к говорящему.

– Послушайте, неужели это… – начал он, и услышал, как хихикнул Тоба, но тут их внимание было привлечено подошедшей женщиной.

Она вошла в бар со стороны холла, расположенного слева, напротив ресторана. На ней были черные джинсы из толстой ткани, заправленные в высокие, эффектного вида ботинки такого же цвета, и выцветшая рубашка-хаки. Легкий широкий шарф был повязан поперек широкого лба. У нее были густые брови, большие зеленые глаза, крупный рот без следов помады. Из кобуры на правом бедре высовывалась рукоятка оружия, а на толстом ремне пояса, слева, висел охотничий нож в ножнах. Ростом она едва не достигала шести футов, полногрудая, несколько широковатая в плечах, и с высоко поднятой головой. Она несла большой кожаный мешок-сумку, словно это был всего лишь футбольный мяч.

Глаза ее всего лишь секунду искали среди находящихся в баре, потом несколькими широкими шагами она достигла их стола и бросила свой мешок. Полупустой стакан рыжеволосой красавицы опрокинулся, содержимое потекло на колени Тоба.

– Вот дрянь! – возгласил Тоба, вскакивая и отряхивая штаны. – Сегодня мне явно не везет…

– Прошу прощения, – сказал женщина, улыбаясь. Потом повернулась к Рэнди. – Я тебя искала.

– Гм…

– Сейчас пойду отыщу, кто у них остался на посту, пусть даст мне комнату. Буду спать! – заявил Тоба, бросая несколько монет на стол. – Приятно было познакомиться, сынок. Желаю удачи и так далее. Вот дрянь!

– Спасибо за пиво! – крикнул Рэнди в спину удаляющемуся Тобе.

Женщина села на стул, на котором раньше сидела рыжеволосая, отодвинула Листья подальше от растекающейся лужи.

– Теперь ты один, отлично, – сказала она. – Удачно мы отделались от этого типа.

– Зачем?

– Плохое предчувствие, и пока этого достаточно. Привет, Листья.

– Привет, Лейла.

– Ваш голос… – начал Рэнди.

– Да, у Листьев мой голос, – согласилась Лейла. – Мне удалось раздобыть матрицу, когда Рэд приобрел этот комплекс.

– В настоящее время я требую употреблять местоимение женского рода, – медленно сказала Листья с нотой угрозы в голосе.

– Прости, старушка, – сказала Лейла, похлопывая обложку. – Принято к сведению. Не обижайся. – Она повернулась к Рэнди и улыбнулась. – Кстати, как тебя зовут?

– Рэнди Карфадж. Я не понимаю…

– Конечно, не понимаешь, и это не имеет ни малейшего значения. Карфадж… Я всегда любила Карфаген. Когда-нибудь я свожу тебя на экскурсию.

– Лови ее на слове, – посоветовала Листья.

Лейла хлопнула по переплету.

– Ты уже завтракал? – спросила она.

– У меня немного расстроено чувство времени, – сказал Рэнди, – но, если завтраку подошла пора, то я готов приступить.

– Тогда перейдем в ту комнату, и я закажу что-нибудь. В дорогу лучше всего отправляться с полным желудком.

– В дорогу?

– Да, – сказала она, поднимаясь со стула вместе с сумкой, которую подхватила со стола.

Он последовал за ней в столовую, где Лейла выбрала стол в дальнем углу и уселась лицом к залу. Рэнди сел на стул рядом, положив Листья между ними.

– Я не понимаю… – снова начал он.

– Давай закажем, – сказала она, подзывая жестом официанта и осматривая несколько других посетителей за передними столами. – Потом мы поедем в В-11, и очень быстро.

– А что там, в В-11? – спросил тогда Рэнди.

– Ты ищешь Рэда Доракина. Я тоже. Именно туда он направился, когда смылся от меня несколько дней назад. Я видела, что вторая черная птица кружит именно там.

– Откуда ты знаешь? И откуда ты знаешь меня? Какая еще птица?

– Тебя я не знаю и не знала. Я знала только, что человек с экземпляром «Листья травы» будет сидеть в баре после полудня, и что он тоже будет искать Рэда Доракина, и будет расположен к нему дружелюбно. И в назначенный момент я спустилась вниз, чтобы встретить тебя, чтобы мы объединили усилия, поскольку я видела, что ему понадобится помощь, и очень скоро, на этом пути.

– Понятно, – сказал он. – И все же меня несколько смущает источник вашей информации. Откуда вы узнали, что я буду здесь? Откуда вы узнали, что…

– Позволь, я объясню, – вмешалась в разговор Листья, – или она не закончит до вечера. Ее манера беседовать напоминает горный обвал. Слава Великому Контуру, я не унаследовала этой привычки вместе с матрицей голоса. Понимаешь, Рэнди, она обладает паранормальными способностями. Она, правда, называет их несколько по-другому, в духе Каменного века, магии и шаманов, но результат тот же самый. Как я оцениваю точность ее предвидений, она права в семидесяти случаях из ста, может даже еще больше. Она видит события, они часто действительно происходят. И это не совпадения – я слишком часто была свидетелем правильного предугадывания. К сожалению, она считает, что такой способностью обладают все остальные люди, и ведет себя так, словно они разделяют с ней видение и автоматически должны действовать соответствующим образом. Она знала, что ты приедешь, вот и все. Надеюсь, что ответила на некоторые твои вопросы.

– В общем, да… на некоторые, – сказал он. – Но остаются все же белые пятна. Лейла, Листья обрисовала ситуацию правильно?

– Очень даже, – ответила она. – Я не намерена играть словами, поэтому пускай остается, как есть. Я видела, что ты приедешь, это факт.

– Но это не объясняет, кто ты и откуда, и почему тебя интересует безопасность Рэда.

– Отношения у нас были сложные – чтобы выразиться проще – но, в основном, мы старые друзья, особого рода. И мы во многом очень похожи. Каждый из нас должен другому слишком много, я давно уже забросила этот счет. Кроме того, этот сукин сын смылся, а я ведь его просила, как человека, подождать меня.

– Этого ты не предвидела?

Она покачала головой:

– Каждый может ошибиться, Листья ведь говорила тебе. А тебе Рэд кто?

– Я думаю, что он мой отец.

Она уставилась на Рэнди, ее лицо впервые с момента их встречи замерло. Она прикусила губу.

– Как я могла не заметить… – сказала она наконец. – Конечно же… Где ты родился?

– В-20, Кливленд, Огайо.

– Так вот откуда он, значит, отправился… – Она отвела взгляд. – Интересно, но я предвижу завтрак сейчас.

В комнату с подносом вошел официант, которому делали заказ.

– А чем вам не понравился этот человек, Тоба, с которым я сидел? – сказал Рэнди, когда они принялись за еду.

– Он каким-то образом связан с черными птицами, – ответила Лейла в перерыве между двумя глотками.

– Какими черными птицами? Вы уже второй раз упоминаете о них.

– Рэд попал под черную десятку. Его потенциальных наемных убийц я вижу таким вот образом.

– Черная десятка? – спросила Листья. – Что он такое натворил?

– Приобрел врага, которого лучше было бы не дразнить, наверное. Он думает, что это Чедвик.

– У!… Чедвик – это скверно.

– Рэд тоже не теленок, верно?

– Я подозревала иногда, хотя…

– Кто-то за ним охотится? – вмешался Рэнди.

– Да, – сказала Лейла. – Некто, могущий позволить себе любые расходы. На эту игру будет много ставок внизу и вверху Дороги. Интересно, каково соотношение? Возможно, стоило бы вложить некоторую сумму – на ту или другую сторону.

– Ты бы поставила против него?

– Это зависит от соотношения шансов, от обстоятельств и от многих других вещей. Нет, я, конечно же, намерена помочь ему, но не стоит и упускать выгодную возможность.

– А разве ваш талант не дает необычное преимущество на тотализаторе?

– Я не люблю делать ставки, но они приносят деньги. Жаль, что сейчас не время заняться поиском последних. Я играю на стороне Рэда, тем более, что он теперь предупрежден.

– Очевидно, вы имеете в виду моего отца?

– Я знаю его очень давно. Он бы на моем месте наверняка сделал бы ставку. И выиграл бы, как пить дать.

Рэнди покачал головой и переключил внимание на тарелку.

– Странные вы люди, – сказал он немного погодя.

– Просто немного более открытые, наверное. Слушай, да разве стала бы я убивать целых три дня, чтобы привести себя в форму – без кокретной цели? Я на его стороне, с самого начала. Официант! Принесите коробку сигар, тех, хороших!

– Вот эта черная десятка, – сказал Рэнди. – Как мы вытащим его из переделки?

– Поможем пройти все десять раундов, я думаю. Потом игре конец.

– А что, если заставить Чедвика прекратить попытки. Или начать игру сначала?

– Правила. В эту игру играют по правилам. Если он нарушает их, Бюро игры запретит ему участвовать вообще, навсегда. Он рискует потерять престиж.

– И вы думаете, этого достаточно, чтобы остановить его?

– Черта с два! – перебила его Листья. – Это бюро – заведение В-25, и совершенно беззубое. Просто толпа болтунов-садистов, которые легализировали Игру в своем веке и могут теперь наблюдать за всеми вендеттами по всей Дороге. Если Чедвик не доберется до Рэда одним способом, он найдет другой. Все разговоры насчет правил – просто чушь.

– Это так, Лейла?

– В общем, да… хотя она забыла упомянуть, что без Бюро невозможно было бы делать ставки. Это тоже немаловажная часть Игры, впрочем. Я считала, что тебе нужна исчерпывающая информации, поэтому и рассказала тебе о правилах.

– Но ты думаешь, что Чедвик попытается схитрить?

– Вероятно.

– Что же мы должны сделать, чтобы помочь Рэду выбраться живым?

– А мы ему тоже поможем схитрить. Как именно – я еще не знаю. Сначала нам нужно его догнать. Доедай скорее, и отправимся в путь.

Когда Лейла ушла за своим вместительным мешком и спортивной сумкой, Рэнди спросил Листья:

– Ты хорошо ее знаешь? Насколько можно ей доверять?

– Я знаю, что Рэд ей доверял. Они каким-то образом очень тесно связаны. Думаю, нам тоже следует ей доверять.

– Хорошо, – сказал Рэнди. – Я не против, как раз наоборот. Интересно, в какую историю мы влезли?

Когда Лейла вернулась через несколько минут, на плече у нее висела сумка, в зубах была зажата сигара, она улыбнулась Рэнди, кивнула и указала головой в сторону двери.

– Я в полной готовности, – сказала она. – Держи сигару и покатили.

Рэнди кивнул, поднял со стола Листья и последовал за ней, разворачивая на ходу сигару, которую ему сунула Лейла…

21.

– Цветы?

– Да, Рэд?

– Ты хорошо ведешь, молодец.

– И это все?

– Нет. Как ты догадался?

– Ты никогда не хвалишь просто так или не говоришь спасибо. Это обычно следует за чем-то или чему-то предшествует.

– Неужели? Никогда не замечал. Наверное, ты прав. Ладно. Послушай, тебе не надоело в своем настоящем облике? Может, ты хотел бы переместиться в новый аппарат? Стать частью сложного компьютерного комплекса, например? Или даже принять на себя матрицу сознания органического существа?

– Да, я уже думал об этом.

– Я хотел бы отблагодарить тебя… за верную службу и так далее. Поэтому прими решение и заезжай в ближайший центр обслуживания. Я оставлю тебя там, чтобы тебя доставили в соответствующее заведение, с предоставлением всех услуг, с оплатой из моего счета.

– Погоди. Ты всю жизнь был скрягой. Это на тебя что-то не похоже. Что случилось? Я считал, что знаю все, что знаешь ты. Что же я упустил?

– Ты подозрителен, как полдюжины ревнивых жен. Я делаю тебе выгодное предложение, совершенно честно…

– Брось! Почему ты надумал от меня избавиться?

– Я…

– Я, возможно, знаю тебя получше, чем полдюжины жен. Поэтому оставь эту чепуху. Говори прямо, что случилось?

– Просто я не уверен, что в ближайшем будущем мне понадобятся твои услуги. Ты был надежным и хорошим работником. Самое меньшее, что я могу сделать, это наградить тебя таким образом.

– Создается впечатление, что ты собираешься на пенсию или умирать. Первое или второе?

– Не то и не другое. Или оба сразу. Я не уверен… я планирую перемену в статусе, тем не менее, и я не хочу, чтобы ты пострадал от возможных последствий.

– Ты за кого меня принимаешь – за карманный калькулятор? После всей моей службы ты оскорбляешь меня, намекая, что у меня отсутствует любопытство. Нет, теперь уж я гарантированно не отстану от тебя, пока ты не расскажешь мне все.

– Гм…

– И если ты задумал отправить меня навстречу новой судьбе без моего согласия, не забывай, что я могу превратить эту кабину в клетку.

– Довод убедительный. Я пытался обойтись без этого, но, видимо, я должен дать тебе некоторые объяснения. Хорошо. Наверное, тебе трудно будет понять, что такое сон, не говоря уже о тех странных сновидениях, что всегда посещали меня…

– С теорией я хорошо знаком, продолжай.

– В последнее время мне постоянно снится один и тот же сон: я парю неподвижно в потоках теплого воздуха, над странными и живописными пейзажами, а иногда – морем. Кажется, что я могу парить бесконечно, проникая в тайны всего, что вижу под собой. Это вызывает во мне приятную комбинацию умиротворенности и бесцеремонности, и какие-то другие чувства, которым я не могу сейчас найти определение. Незаметно сменяют друг друга дни и ночи. В самом ощущении бытия я нахожу бесконечную радость, и мне открывается нечто такое, о чем я сейчас тоже не могу сказать словами. И еще во мне дремлет сила, страшная сила, которую мне почти лень использовать. Я плыву…

– Увлекательное путешествие по внутреннему пейзажу. Тебе повезло.

– Все это не так просто, и в разных снах происходят разные вещи.

– Какие?

– Я уже говорил, что проплываю над разного рода местностью – в одних землях идет война, в других цветут большие города, или то и другое одновременно. Я вижу внизу вулканы, пустыни, корабли в морях, маленькие города и головокружительного вида суперполисы, где не осталось и уголка нетронутой природы. Я узнаю их все: Вавилон, Афины, Карфаген, Нью-Йорк, в разные времена. И много еще других, еще более странных, которые я не могу узнать. Я начинаю размахивать крыльями. Я поднимаюсь над Дорогой. Это просто игрушка. Это нечто вроде масштабной линейки, как на картах. Это мы поместили ее туда. Как забавно наблюдать за отдельными людьми, которые заметили ее и теперь карабкаются по этой нити из вероятности в вероятность. Я не знаю, но…

– Мы? Кто это – мы?

– Драконы Белквинита – вот наилучший способ, которым я могу выразить название в наших словах. Я вспомнил эту часть еще раньше, и…

– Значит во сне – ты дракон?

– Это лучший способ описать мою внешность и ощущения, хотя это не совсем так.

– Интересно, пусть и непонятно, Рэд. Но какое это имеет отношение к твоим настоящим проблемам и решению дать мне отставку?

– Это не просто сны. Это реальность. Я только недавно понял, что все больше и больше воспоминаний возвращается ко мне, когда жизнь моя подвергается опасности. Во мне происходит какая-то трансформация.

– Действительно? То есть, ты человек, которому снится, что он дракон, а не наоборот?

– Что-то в этом роде. Или все вместе. Или ничего подобного. Я просто не знаю. Но это реальность, и все больше мне удается вспомнить. Это такая же реальность, как этот мир.

– Это… драконы Белквинита… ты думаешь, что они… то есть ты… в общем, кто бы там ни был… построили Дорогу?

– Не совсем «построили». Скорее, собрали, или составили, как именной указатель в книге.

– И мы с тобой сейчас едем по абстракции или по грезе?

– Не знаю, как ее назвать.

– Нет, Рэд, теперь я должен оставаться при тебе. Пока к тебе не вернется здравый смысл.

– Вот поэтому-то я и не хотел тебе всего рассказывать. Я предвидел такую реакцию. Как я еще могу убедить другого в существовании другой реальности, если эта реальность – только мое субъективное видение? Но я знаю, что нахожусь в ясном сознании.

– И все же, я до сих пор не знаю, почему ты хотел от меня избавиться. Выкладывай все до конца.

– Этого-то я как раз и хотел избежать…

Сочленения пикапа громко заскрипели. Сиденье справа от Рэда выгнулось и начало складываться в его сторону. Баранка руля начала подниматься и выгибаться в направлении Рэда, словно странный черный цветок. Потолок кабины надавил на макушку. Когтистая рука появилась из отделения для перчаток, потянулась к Рэду. Тень, притаившаяся на дне кузова, заволновалась, как морские водоросли во время шторма.

– Я могу доставить тебя на ближайшую человеческую станцию обслуживания для тщательного психологического осмотра, если ты не убедишь меня, что этого не стоит делать…

– Этого я тоже хотел бы избежать, – вздохнул Рэд. – Ладно. Ты добился своего. Расслабься, и я удовлетворю твой контур любопытства.

Когтистая рука удалилась в отделение для перчаток и снова появилась секунду спустя с зажженной сигарой, которую протянула Рэду. Руль тем временем принял овальную форму, крыша поднялась и соседнее сиденье успокоилось.

– Благодарю. – Рэд принял сигару, затянулся.

Неожиданно Цветы процитировали:

«Ты, Дорога, на которую я выхожу и оглядываюсь по сторонам, и я знаю, что многое мне узреть не дано…».

Рэд усмехнулся.

– Подходит, я думаю, – сказал он. – Но я считал, что запрограммирован на Бодлера, а не на Малларме.

– Я запрограммирован на декаданс. И теперь начинаю понимать, почему. Чем бы ты не занимался, ты вечно по уши в… гм, пыли. Завсегдатай трущоб.

– Что-то в этом есть. Я никогда серьезно не задумывался.

– В стихотворении что-то есть, действительно. Кури свою сигару и отрешись от реальности.

– …И твоя утонченность поражает меня.

– Без подхалимства. Почему я должен уйти?

– Простыми словами, ты – разумное существо, к которому я привязан. Я пытаюсь предохранить тебя.

– Я построен получше, чем ты, если речь идет о пинках.

– Это не просто опасность. Это угроза почти верного уничтожения.

– Я повторяю…

– Если ты будешь перебивать меня, ты никогда не получишь нужного ответа.

– Другим способом я его тоже пока не получил.

– Я не знаю, сон ли этот мир, или тот, другой мир – сон. Я просто не знаю. Это неважно. Я знаю, что я – тот, другой, который мне снится. Женщина, которая была со мной когда-то, когда я был стариком, однажды рассказала мне о видении, которое я только теперь начал понимать. Создание моего вида рождается старым морщинистым существом, и должно быть отправлено на Дорогу, чтобы достигнуть там зрелости, которую оно найдет в своей молодости. Это, собственно, и может быть назначением Дороги, и я начинаю подозревать, что все, кто путешествует по ней, несут в себе частицу нашей крови. Но в этом я не уверен.

– Догадки оставим на потом, хорошо?

– Ладно. Чем дальше, тем Лейла становится опрометчивее, и оставаться с ней рядом было все более опасно, хотя пути наши странным образом продолжали пересекаться. С ней это началось, видимо, раньше, чем со мной. Я в себе эту проблему обнаружил позднее и постарался взять стремление к саморазрушению под контроль. Она всегда была чувствительней, чем я…

– Подожди. Лейла – это та женщина в В-16… которая устроила пожар в постели… и о ней ты упоминал, когда говорил о старости?

– Да. И ты найдешь тому подтверждение, если снова встретишь ее. Сначала мы вместе искали Дорогу домой. Безуспешно. Потом однажды я решил, что мои воспоминания просто не совпадают с настоящим положением вещей вдоль Дороги. И я начал вносить изменения в надежде, что найду потерянный путь, если все вернется на прежние места. Но мир – жуткая неразбериха, работать с ним невозможно. Я понял, что не смогу изменением в одном месте, переменой в другом заставить его стать таким, как во времена моей старости. Но другого способа я не мог придумать и поэтому гнул свою линию. Потом Чедвик объявил против меня черную десятку, и куски мозаики начали становиться на свои места.

– Не объяснишь ли, каким образом?

– Нет.

Рэд выпустил облачко дыма и посмотрел в окно. Мимо промчалась маленькая черная машина. Глядя, как она исчезает вдали, он продолжал:

– Когда моя жизнь оказалась под угрозой, приступы стали повторяться чаще, и сны стали ярче. Я вспомнил события прошлого. Похожее случалось со мной и раньше, каждый раз – в состоянии опасности. Там, в лагере, перед нападением, когда я дремал, мне вдруг пришло в голову, что Чедвик совершенно случайно оказал мне вендеттой услугу. Потом, когда мы удирали, я подумал: «А что, если это не случайность? Допустим, что он, подсознательно конечно, пытается мне помочь? Вполне возможно, что мы с ним одной крови, и он как-то понимает, что самому тяжело…».

Он замолчал.

– Я все больше убеждаюсь, что последний приступ затуманил твое сознание, Рэд. Ты несешь чепуху. Если только ты не умалчиваешь о чем-то.

– Понимаешь, у меня есть несколько друзей, и до них уже могли дойти слухи о черной десятке. Возможно, что кто-то из них попытается убрать Чедвика, чтобы спасти меня. Я хотел бы этому помешать, и теперь в этом заключается цель нашего путешествия.

– Гм. Жареные гвозди… Если я соглашусь с этой логикой безумца, то станет понятным желание спасти человека, пытавшегося тебя убить. Но я не имел это в виду. Это ты сказал, чтобы только отвлечь мое внимание. Есть что-то, чего ты не говоришь, и мы уже подходим совсем близко к этому. Выкладывай!

– Цветы, ты ездил со мной слишком долго. До тебя у меня было другое устройство такого же типа, и мне пришлось его покинуть, потому что она начала думать точно так же, как я.

– Придется взять этот факт на заметку и покинуть тебя первым. Тем временем…

– Собственно, я подумал, что у нее какая-то неисправность. Теперь же я подозреваю, что она была более чувствительной, восприимчивой, чем…

– С таким блоком памяти, как у меня, тебе не удастся сбить меня с толку. Что ты скрываешь?

– Ничего, честное слово. Я ищу пути обратно к существованию, которое начинаю теперь вспоминать более ярко. Ты это знаешь. Я всегда был в поиске. У меня предчувствие – если этого ты от меня добивался – что очень скоро я найду его.

– Ага! Наконец-то! Отлично, я так и подозревал. Теперь давай все остальное. Как это произойдет?

– Ну, мне кажется, что настоящее мое существование должно быть, э-э… завершено прежде, чем другое сможет начаться.

– Знаешь, я все время чувствовал, что ты приближаешься к чему-то в этом роде. Это самым жутким образом оправданное желание смерти, которое мне только приходилось слышать – а мое программирование отличается большой тщательностью. Добавишь еще что-нибудь? Ты уже решил, каким образом это будет произведено?

– Нет… нет. Ты ошибаешься, ничего подобного. Я и не думал о самоубийстве. Это скорее, что-то вроде предопределенности – так, по-моему, легче всего будет выразиться. Я просто чувствую сейчас, что так все должно и произойти. И переход должен совершиться в соответствующем месте и соответствующими средствами.

– Ты уже знаешь время, место и эти средства?

– Нет.

– Что ж, это уже лучше. Возможно, вскоре тебя посетит обратное предвидение.

– Не думаю.

– Как бы там ни было, я рад, что ты все мне рассказал. Да, так вот, отвечаю на твой вопрос – нет, я не собираюсь тебя покидать.

– Но ты можешь получить повреждения. Даже разрушиться, когда это произойдет.

– Жизнь полна неожиданностей. Я намерен рискнуть. Мондамей не простил бы меня, если бы я оставил тебя одного.

– У вас нашелся общий язык, как я понимаю?

– Да.

– Интересно…

– В данный момент под рассмотрением находишься ты. Мои решения основаны на логике и фактах, как тебе известно.

– Известно, но…

– Никаких «но», черт! Помолчи минуту, пока я размышляю. Итак, нажимать выключатель у меня пока нет достаточных оснований. Все, что ты мне рассказал, крайне субъективно и отдает паранормальностью. При особых обстоятельствах я согласен принять эту паранормальность. Но проверить это у меня нет возможности. Основываться я могу только на знании тебя самого, мне хочется верить, что ты знаешь, что делаешь. И в это же время я опасаюсь, что ты совершаешь ошибку.

– И…

– Вывод: если я помешаю тебе, и окажется, что прав был ты, а не я, и я удержал тебя от чего-то, чрезвычайно для тебя важного, мне будет очень плохо. Я буду чувствовать, что не исполнил своего назначения, не помог тебе. Поэтому я считаю необходимым сопутствовать тебе и оказывать поддержку во всем, что ты будешь делать, хотя основанием служит одно предположение.

– Это куда больше, чем я мог бы просить тебя, ты ведь знаешь.

– Знаю. Чертовски благородно с моей стороны. Но поспешу добавить, что чувствую в равной степени обязанным нажать на тормоза, если ты совершишь какую-то откровенную глупость.

– Все справедливо.

– Мне придется это сделать.

Рэд втянул дым:

– Думаю, что так.

Мили тикали внутри его, словно годы…

22.

Маркиз де Сад вдруг бросил перо на стол и поднялся, глаза его странно сверкали. Он собрал все рукописи из писательского класса в мощную папку и проковылял через всю комнату на балкон. Там, в трех этажах над парком и сверкающими составляющими города, он удалил все скрепки и скобки и, пачку за пачкой, отправил листы, словно огромные грязные снежные хлопья, в косой свет вечернего солнца.

Исполнив фигуру замысловатого танца, он послал вслед им воздушный поцелуй и помахал рукой, провожая в полет последние листки с плодами большого воображения несостоявшихся писак из полудюжины разных веков.

– Бонжур, аревуар, адье, – воскликнул он, потом отвернулся и улыбнулся.

Вернувшись к письменному столу, он поднял перо и написал: «Я уничтожил все ваши идиотские рукописи, сделав большую услугу своему преемнику. Ни один из вас не имеет ни крупицы таланта». Он поставил подпись. Он сложил листок, чтобы взять его с собой и пригвоздить к дверям аудитории.

Потом он вытащил новый лист бумаги.

«Возможно, вам покажется, – начал он писать, – что я самым гнусным образом отплачиваю вам за ваше гостеприимство, за вашу щедрость, решив оказать помощь вашему врагу и уничтожить вас, могу добавить, самым кошмарным образом. Кому-то может показаться, что мое чувство справедливости было поколеблено, и я совершаю это в услугу некоему высшему лицу. Он совершил ошибку…».

Подписав послание, он добавил внизу:

«К тому времени, когда вы это прочтете, вы будете уже мертвы».

Маркиз хихикнул, прижал лист черепом, заменяющим пресс-папье, встал из-за стола и покинул квартиру, оставив дверь слегка приоткрытой.

Он спустился вниз трубой пневмолифта, прикрепил на дверь первый листок и вышел через боковую дверь, никого не встретив по дороге.

Оказавшись снаружи, он поежился от дуновения благоухающего ветерка, зажмурился от яркого солнечного света, скривился, услышал доносившееся из парка пение птиц – настоящее или записанное на пленку, точно он не мог сказать. Но, становясь на бегущую дорожку, он тем не менее хихикнул. Дорожка понесла его на север, где он пересел на другую линию. Да, это будет великий день.

К тому времени, когда он перешел на дорожку западного направления, он уже что-то напевал про себя. Цель его уже была близка, но он все-таки перешел на скоростную дорожку и даже сделал по ней несколько торопливых шагов, прежде чем вернулся на более медленную ленту и, наконец, сошел у нужного перехода. Сюда можно было приехать и подземными лентами, подумал он, но ему нужен был наземный ориентир.

Он вошел в здание огромных размеров, как подсказывали ему воспоминания, в нужном направлении. По пути он встретил только двух техников в белых халатах, кивнул им, и они кивнули в ответ.

Он нашел наконец дорогу в большой зал. За рабочим столом, в центре его, Сандок склонился над каким-то прибором. Он был один.

Маркиз успел подойти почти вплотную, когда Сандок поднял глаза.

– О, маркиз! – сказал он, вытирая ладони о пиджак и выпрямляясь.

– Можете называть меня Альфонс.

– Отлично. Хотите еще раз взглянуть?

– Да, я наскреб несколько минут из того мизера, что оставляет мне расписание Чедвика. Ой, что это?

– Что?

– Какая-то магнетическая жидкость вытекает из аппарата у вас за спиной!

– Что? Там не…

Сандок повернулся и склонился над указанным устройством. Потом повалился на стол без чувств.

В правой руке маркиз держал чулок с вложенным в него куском мыла. Засунув орудие преступления обратно в карман пиджака, он подхватил съезжавшего на пол Сандока и плавно перевел его в лежачее положение. Потом покрыл его куском брезента, ранее предохранявшим какую-то машину у стены.

Посвистывая тихонько, он направился к маленькой консоли, контролировавшей колодец в центре лаборатории. Секунду спустя послышался мелодичный низкий гул механизмов. Маркиз подошел к поручням и посмотрел вниз, крепко сжимая в руках шлем-излучатель.

– О, как он напоминает удивительных бестий Апокалипсиса, – пробормотал маркиз, наблюдая, как удивленное чудовище зарычало, бросило на пол останки недоеденной коровы и принялось метаться меж стен своей тюрьмы, вызывая гулкие звуки ударов. – Сейчас я соединюсь с тобой, мой милый. Одну секунду…

– Эй! Что здесь происходит?

Два техника, мимо которых он прошел в коридоре, только что вошли в зал.

– Назад! Назад! – завопил один из них и бросился к консоли рядом с рабочим столом.

Маркиз опустил шлем на голову. Последовало несколько мгновений восхитительного расстройства ориентации. Он закрыл глаза. Стены вокруг него опускались, уходили вниз. Он увидел собственную фигуру в шлеме. Он увидел, как первый техник в белом халате добрался наконец до консоли, второй тут же присоединился к нему.

– Не надо!… – попытался сказать он.

Но кнопку уже нажали. Тут же неподвижно застыли стены. Он прыгнул. Боже! Какая мощь! Поручень ограждений на краю колодца двинулся вперед. Консоль и техники в халатах исчезли под ним. Он заревел…

– ОПУСТИ ГОЛОВУ, – пожелал он, – ЧТОБЫ Я МОГ ВЗОБРАТЬСЯ…

Кое-как он залез на шею гигантского существа.

– ТАК, ТЕПЕРЬ МЫ ОТПРАВИМСЯ НА ПРОГУЛКУ. СЕГОДНЯ МЕНЯ ПРЕДСТАВЛЯЕШЬ ТЫ…

Дверной проем оказался тесноват, но ненадолго.

Когда он вышел на тенистый бульвар, шедший параллельно линии движущихся дорожек, послышались вопли – то тут, то там. Какой-то плавно движущийся экипаж остановился и изверг многоцветное содержимое – своих пассажиров. Все они разбежались, кто куда. Ветерок, солнечный свет, песни птиц больше не беспокоили его. Он уже почти на замечал их. Он опрокинул экипаж и проревел песню. Дом Чедвика виднелся неподалеку впереди. В этот час он должен быть в комнате с той стороны здания…

С каждым шагом-прыжком зверя чувства его разрастались. Распространяя вокруг ужас, он покинул бульвар и направился в парк. Он промчался через элегантное смешение деревьев, живых изгородей, клумб и кустов словно ветер сквозь сито. Голограммы бесшумно смыкались за его спиной, продолжая шевелить ветвями в искусственных порывах искусственного ветерка. Спрятавшаяся среди иллюзорных тюльпанов пара влюбленных была раздавлена в момент оргазма. Реальная скамейка разлетелась в щепки, был раздавлен контейнер для мусора. Ревущая песня маркиза заглушала все остальные звуки.

Покинув парк неподалеку от своей цели, он попытался наступить на маленький черный автомобиль, который замедлил ход и, кажется, собирался остановиться рядом с голубым грузовиком, который маркиз сразу не заметил. Но автомобиль тем не менее увернулся и быстро умчался, заметно удаляясь.

Маркиз же продолжал путь, миновал парадный подъезд, обошел первый угол дома. Он не замечал, что за ним следует тень, очень похожая на ту, что покрывала грузовик.

Он перестал реветь, когда занялся подсчетами окон, отыскивая нужную секцию стены. Переступая с лапы на лапу, пыхтя, хихикая, он не услышал, как к фасаду дома подъезжают машины. Даже если бы он и услышал, это уже не играло бы особой роли.

В новом приливе счастья он нанес удар. По стене зазмеились трещины, и третий удар пробил огромную дыру в обитой тисненым сафьяном стене. Потолок раздался и рухнул справа и слева от него, когда маркиз надвинулся на Чедвика и еще одного человека, стоящего рядом с ним напротив Сфинкса, разглядывая длинный свиток бумажной ленты. Передние лапы маркиза совершали хватательные движения. Его змеиный язык выстрелил из пасти.

– Смерть Чедвику! – прокричал он. – Исполняет Тираннозаврус Рекс! Постановка маркиза де Сад!

– Право же, – сказал Чедвик, стряхивая пепел с сигареты, – чтобы сообщить о твоем отказе, можно было выбрать более простой способ…

Чудовище замерло. Из-под хвоста его вылетела тень, на сантиметр опередив внушительную струю урины. Передние лапы дернулись.

– Маркиз уже представился, – сказал Чедвик, опуская ладонь на плечо стоявшего рядом мужчины, подталкивая его вперед и становясь за его спину. – Маркиз, я рад познакомить вас с моим бывшим партнером – Рэдом Доракиным…

Усмешка маркиза исчезла. Чудовище неловко задвигалось.

– Снимите шапку! – приказал маркиз.

Рэд сдвинул кепочку на затылок и усмехнулся, не вынимая изо рта сигары.

– Да, я узнаю вас по фотографиям в досье, – признал маркиз.

Чедвик тем временем вытащил полоску распечатки из пасти Сфинкса.

– Что же вы здесь делаете? Этот человек покушался на вашу жизнь, – сказал маркиз.

– Да, но…

В другом конце комнаты, там, где кончалась тень динозавра, произошло нечто, напоминающее киносъемку взрыва, пущенную в обратную сторону. Темный смерч всосал в себя столы, стулья, восточные коврики, карусельные подносы для напитков, все незакрепленные достаточно надежно предметы со стен и потолка, в том числе остатки ленча, чучела леопарда и совы и высохший трупик кота, некогда испустившего дух в затянутом занавесками алькове. Занавеси тоже были всосаны вихрем. Люди смотрели на происходящее с интересом, динозавр – несколько непонимающе. Вихрь сорвал дверцу встроенного в стену холодильника и поглотил ее вместе с содержимым камеры.

Темная колонна выросла, приняв в себя все свободные предметы в комнате. В какой-то момент роста она начала издавать гудящий звук. Звук этот становился все громче и выше тоном.

– Как я понимаю, это не местный метеорологический феномен? – спросил Рэд.

– Едва ли, – сказал Чедвик.

Внутри столба обрисовались очертания массивного силуэта. Гул прекратился. Гигантское существо начало обретать плотность, развернулись громадные крылья. Существо оставалось неподвижным, пока не обрело безусловной материальности.

Оно достигало размеров динозавра и во внешности имело нечто приблизительно рептилиевое, хотя и крайне стилизованной природы. Чешуя его формой напоминала монеты и по цвету варьировалась от золотистого на груди до черного, как сажа, на спине, переливаясь оттенками медного и красного на хвосте и крыльях. Глаза у него были большие и золотистые и вызывали странное беспокойство. Из каждой ноздри вилась струйка дыма. Резким движением он продвинулся метра на два, шея его по-змеиному вытянулась. У него был странно тонкий голос: несколько гнусавый, и словам сопутствовали завитки серого дыма, но обращался он не к Чедвику и не к Рэду.

– Что ты сотворил с этим несчастным существом? – спросил он.

Маркиз беспокойно задвигался.

– Сэр или мадам, – начал он, – я нахожусь в непосредственной связи с его нервной системой и могу вас заверить, что никакого неудобства он пока не ощущает. Собственно, имеется имплантант, введенный в его центр наслаждения, и, если вы настаиваете, я могу нажать стимулятор, доставив несчастному существу столько счастья, на сколько оно способно…

– Довольно!

– Фрезер? Додд? – сказал Рэд.

– Да, – ответило существо, – но я не с вами сейчас разговариваю. Я искал Чедвика, вот кого, и вы меня привели к нему. Но сперва… – Из пасти его вырвалось пламя. – Какой мерзавец первым привязал к проводам это симпатичное животное!…

– Полностью с вами согласен, – сказал маркиз, – и очень рад, что это был не я.

– Ты усугубил преступление против этого замечательного существа! Ты манипулировал им!

– Позвольте заверять вас, я лишь на самое краткое время одолжил его. Я был намерен…

Чедвик поймал рукав Рэда и потащил его за собой, пятясь к двери.

– К дьяволу ваши намерения, сэр! Освободите его и попросите прощения!

– Я сделаю это ценой собственной жизни!

– Твоя жизнь… и даже больше… уже в опасности! Освободи его!

Чедвик ногой распахнул дверь как раз в тот момент, когда динозавр взревел и бросился в атаку на дракона, который волнообразным движением туловища уклонился от столкновения. Чедвик боком протиснулся в дверь, вытащил за собой Рэда, захлопнул дверь и запер на замок.

– Твоя машина на той улице, правильно? – спросил он, указывая направление. – Пойдем! Они могут вырваться на свободу в любой миг.

Они поспешно пошли по коридору. В эту секунду послышались глухие удары и пол дрогнул.

– Отправимся лучше в путь немедленно, – заметил Чедвик. – Я не предполагал, что недовольство служащего может дойти до такой степени. Необходимые дорожные мелочи мы приобретем где-нибудь по пути.

За спиной их что-то словно взорвалось, последовало мгновение тишины, потом возобновились гулкие удары. Оглянувшись, они увидели, как валится стена в окрестностях только что покинутой ими комнаты. Появился дым и очистители воздуха жадно всасывали его клубы.

На бегу Чедвик распахнул дверь. Рэд следовал за ним по пятам. В дверях он столкнулся с невысоким человеком в пестрой рубашке, легкой шотландской юбочке и голубых солнцезащитных очках. Упав при столкновении, человечек с необыкновенной быстротой вскочил на ноги и потянулся к сумке для кинокамеры, висевшей у него на плече.

– Ради всего святого! Нет! – закричал Чедвик.

Когда камера появилась на свет, Рэд был уже рядом с человечком. Левой рукой он зацепил ремень сумки, дернул и снова вывел его из равновесия.

– Не убивай его! – крикнул Чедвик. – Десятка кончилась! Я отменил игру!

– Его? – переспросил человечек, отскакивая назад. – Его?… Я и не думал причинять ему вред. Что касается меня, Игра кончилась еще раньше. И сюда я пришел, дабы успокоить мучившее меня отвращение и покончить с вами. Но теперь… – Он повернулся к Рэду. – Что вы здесь делаете?

– Я приехал, чтобы прояснить ситуацию. Она теперь куда яснее. По-моему, мы раньше не…

– Мы виделись, но вы, очевидно, не помните. Мое имя Тимьин Тин, и драконы для меня – это часть религиозной…

Изнутри здания донеслась серия тяжело ухающих шагов, потом что-то затрещало и зазвенело. Тяжелые шаги явно приближались.

– В таком случае, оставайтесь на месте, – сказал Чедвик. – Вы имеете шанс испытать глубочайшее религиозное озарение. – Он схватил Рэда за руку. – Поспешим убраться отсюда!

Они помчались вниз по ступеням, оставив невысокого человека стоять в изумлении перед дверью. Рэд прыгал по лестнице рядом с ним. На углу он кивнул в сторону голубого пикапа, рядом с которым стоял с незаглушенным мотором автомобиль Тимьин Тина. Когда он подбежал к грузовику, дверцы его распахнулись, и Рэд впрыгнул на водительское сиденье. Мотор заворчал, едва Чедвик уселся рядом. Хлопнули дверцы и грузовик начал разворачиваться.

– На Дорогу, – сказал Рэд.

– Раньше у меня никогда не было проблем со служащими… – заметил Чедвик.

– Кого ты похитил? – спросил Цветы.

Стена вокруг двери в здание начала распадаться. Вниз по ступеням пятился Тимьин Тин.

Грузовик развернулся и помчался по улице.

– Странно и не очень страшно, – заметил Чедвик, – и хороший темпоритм…

23.

Пикап мчался вниз по Дороге, под ее вечно бледно-голубым небом с сияющей золотой аркой. Рэд закурил сигару и украдкой посмотрел на рядом сидящего Чедвика из-под козырька кепочки. Чедвик, в своих разноцветных одеждах, с пальцами, украшенных тяжелыми кольцами и перстнями, все еще утирал испарину, выступившую после их спринта к грузовику Рэда. Всякий раз, когда он поворачивался, программированное контурное сиденье соответственно меняло форму. Поскольку ерзал он постоянно, сиденье подвергалось постоянным метаморфозам. Чедвик нервно постукивал пальцами, выглядывая в окно, украдкой следил за Рэдом.

Рэд усмехнулся, глядя на него.

– Чед, ты вышел из формы, – ответил он.

– Знаю, – сказал тот, опуская глаза. – Отвратительно, верно? Если учесть, каким я когда-то был… – Потом он улыбнулся. – Хотя должен признать, все это было весело.

– Сигару? – предложил Рэд.

– Не прочь.

Он принял сигару, закурил, потом вдруг повернулся и уставился на Рэда.

– Ты сам, с другой стороны, – сказал он, указывая горящим концом сигары, – ты стал гораздо моложе. Знаешь, почему я тебя ненавижу?

– Да. Хотя ты и не в форме, и растолстел, но все же я бы сказал, что ты очень похож на того человека, которого я знал много лет тому назад. Я подозреваю, что твое положение напоминает мое, только ты носишь маску.

Чедвик покачал головой:

– Ну, ну, Рэд. Это невозможно. Неужели я или мои врачи не заметили бы, что со временем я становлюсь моложе, сильнее, здоровее?

– Нет, какова бы ни была природа процесса, но я подозреваю, что в твоем случае ему приходится бежать, чтобы остаться на месте. Для того образа жизни, что ты вел, ты еще в очень даже хорошей форме. Даже используя все чудеса медицины, любой другой на твоем месте давно бы уже отправился в лучший мир.

– Хотел бы я, чтобы ты оказался прав, но согласиться могу пока только с тем, что я действительно обладаю крепким организмом.

– Еще у тебя любовь к огню и свойство аккумулировать ценности…

– Ты с ума сошел! Ведь всякий любит деньги, собственность. Это еще ничего не доказывает. Огонь… – Он жадно затянулся, выдохнул облако дыма. – У каждого найдутся маленькие странности. И только потому, что в моей памяти тоже имеются белые пятна.

– Как звали твоего отца?

Чедвик пожал плечами:

– Откуда мне знать. Помню, мы жили в какой-то гостинице.

– Неподалеку от въезда на Дорогу?

– А что это доказывает? Вероятно, мой отец был из путешествующих. Талант передался мне по наследству. Это еще не значит, что он был кем-то вроде… – Секунду он помолчал. – Нет, нет! Не хочешь ли ты сказать, что ты мой отец?

– Ничего подобного я не говорил… и не думал даже. Но…

– Все это плод твоей фантазии. Слишком много предположений, совершенно дикие предпосылки…

– Вот и я то же самое говорю, – вмешался Цветы. – Ох, если бы вам удалось его запереть как-нибудь, и пусть им займется врач.

– Он прав, – сказал Чедвик. – Твои выводы слишком опираются на неверную память и смутные догадки.

Рэд пожевал сигару и посмотрел в окно.

– Ладно, – сказал он наконец. – Может, все это так и есть. Скажи мне тогда… почему ты отменил десятку и согласился поехать со мной?

Пальцы Чедвика забарабанили по приборной панели:

– Частью потому, что ты сказал, будто собираешься в ближайшее время умереть необычным путем, и это разбудило мое любопытство. И частью потому, что разрешив тебе ввести в Сфинкс твои параноидные предположения, я хочу увидеть, к чему это все приведет. И частью потому… что я спешил покинуть это место.

– Ты видел, как это существо появилось из пустоты.

– Мне приходилось и не такое видеть за свою бурную жизнь.

– Совершенно верно. Тогда почему же ты не веришь мне?

– У тебя нет фактов для подтверждения этой истории. Даже если ты прав, то я тоже прав, поскольку не верю на слово. Рэд, если бы я знал, что ты в такой форме, я никогда бы не затеял вражду. Игра бы того не стоила.

– Перестань!

Рэд отвернулся.

– Значит, у тебя все-таки есть сомнения? Хорошо, это уже добрый знак.

– Значит, ты не веришь ни одному моему слову?

– Я верю в то, что ты просто глупец, неизвестной природы… и направляешься сейчас к своей погибели.

– Не потрудится ли кто-нибудь ввести этот лист в мой сканер? – поинтересовался Цветы. – Потребуется некоторое время, чтобы определить маршрут к морскому побережью Богемии.

– Пожалуйста, – сказал Чедвик, подавая листок.

Рэд вставил его в щель сканера, куда он и был тут же втянут.

– Могу вам сразу сказать, – заявил Цветы, – путь предстоит дальний.

– Ха-ха-ха, – сказал Чедвик, откладывая сигару и скрещивая руки на груди.

– Ты все-таки поможешь мне, – сказал Рэд, тоже отложив сигару. – Очень дальний, Цветы?

– Да.

– Тогда мы заснем. Я не желаю развлекать его всю дорогу.

– Взаимно.

Послышалось тихое шипение.

– Мне бы следовало загазировать вас навсегда и стать «летучим голландцем», как тот автомобиль, о котором я слышал недавно, он пронизывает века с парой скелетов в кабине.

– Очень смешно, – сказал Рэд, глубоко вдыхая.

Чедвик зевнул.

– Все это мне… – начал он.

24.

Рэнди поменял шесть «лысых» покрышек. Он также позаботился о том, чтобы заменить радиатор и приводной ремень вентилятора. Кроме того, он отрегулировал тормоза. Все услуги были оплачены за счет Рэда оптимистически настроенной Листьями. Но Рэнди испытывал беспокойство. Сколько раз они уже заправлялись на деньги Рэда, он даже счет потерял.

И они продолжали путь…

– Где? – повторил Рэнди. – Когда?

– Я узнаю, как только увижу, – ответила Лейла.

– Так можно заехать в Ледниковый период…

– Нет, не так далеко.

– Но он появится здесь, ты уверена?

– Боюсь, что да. Скорее.

– И ты хочешь спасти его от смерти, которую он сейчас ищет?

– Мы все это уже обсудили.

– Потому что считает, что это вызовет какую-то трансформацию?

– Он меня поэтому и бросил, – сказали Листья. – Я почувствовала в нем жажду смерти раньше его самого.

– Тогда ни одна из вас не верит ему?

– Я верю тому, что вижу, – сказала Лейла. – Если он умрет, то он умрет. Точка.

Рэнди потер щетину на подбородке и покачал головой:

– Наверное, я не стал бы ему мешать, если он так хочет это совершить, как бы глупо оно не выглядело. Я только хотел бы встретиться с ним. Хотя не знаю даже, что бы я сказал.

– Ты уже видел его.

– Объясни яснее.

– Та пара – старик и старуха, у которых забарахлил мотор. Это были мы – я и Рэд – много, очень много лет назад, пока мы не начали становиться моложе. А тебя я потом вспомнила тоже, как ты починил машину.

– Проклятье, что это еще такое?

– Где?

– Что-то такое большое… вроде самолета, пролетело над нами.

– Я ничего не видела.

– Оно позади пролетело. Я заметил в зеркальце.

Лейла покачала головой:

– Не может быть. При нашей скорости перемещения во времени любой предмет был бы видимым лишь на такую ничтожную долю секунды, что даже подсознательно ты бы его не заметил. Листья, ты что-то зарегистрировала?

– Нет.

– Значит…

Он ткнул пальцем:

– Ага! Вот оно, возвращается!

Лейла наклонилась к ветровому стеклу, раздавив мимоходом сигару.

– Дьявол, – сказала она. – Это похоже на… Опять пропал.

– Это дракон, – сказал Рэнди. – Как в сказке с картинками.

Лейла снова уселась на место.

– Скорей, – сказала она.

– Быстрее мы не можем.

Необычной формы силуэт в небе больше не появлялся. Минут через пятнадцать они миновали поворот, и Лейла подняла руку.

– Что? – спросил он, касаясь педали тормоза. – Это здесь?

– Нет. Мне показалось на мгновение, что это не сон. Поехали дальше. Я чувствую, что мы уже близко.

В течение следующего часа они миновали многочисленные повороты, все отмеченные каким-нибудь рисунком. Потом пошла сплошная обочина. Наконец вдали появился еще один поворот. Лейла наклонилась вперед, вглядываясь.

– Это он, – сказала она. – Стой. Голубой зиккурат… последний съезд на Вавилон. Это наше место.

Он выехал на обочину Дороги. Внезапно их окружило утро, и солнце светило по-летнему ярко. Рэнди опустил стекло в окне, посмотрел назад, потом по сторонам. Кажется, мелькнула какая-то тень, но он не был уверен.

– Ничего особенного не наблюдается, – сказал он. – Мы здесь одни. Что теперь?

– Все в порядке, – ответила Лейла. – Мы его опередили по шкале дорожного времени. Оставайся на обочине и выезжай за поворот. Проезжай метров сто, потом разверни машину и заблокируй этот съезд, но так, чтобы он успел затормозить, потом мы выйдем из машины и пойдем по Дороге, будем махать ему руками. Он не должен поворачивать сюда.

– Секунду, – сказала Листья, когда Рэнди задвигал рычагами, – а вдруг получится так, что мы вызовем то, что пытаемся предотвратить?

– Разумно, – заметила Лейла. – Рэнди, у тебя есть переносные знаки аварии?

– В общем-то были.

– Мы установим несколько штук вдоль съезда. Включи фары и повесь на окно какую-нибудь материю – рукав, майку, что-нибудь.

– Хорошо.

Он осторожно двинул вперед машину, повернул вниз по съезду…

25.

Рэд протер глаза, посмотрел на соседа справа. Чедвик тоже уже начал просыпаться.

– Мы уже близко? – тихо спросил он.

– Очень близко. Поэтому я вас и разбудил. Интересно, что вы намерены делать после того, как он отыщет свое волшебное место?

Рэд снова посмотрел на Чедвика:

– Я думаю выбросить его несколько раньше. Это для его соб…

– Нет! – вскричал Чедвик, поднимаясь и усаживаясь вертикально. – От меня ты сейчас не избавишься! Я намерен досмотреть этот сумасшедший спектакль до конца!

– Я хотел сказать, что это для твоего же собственного блага. Ты ведь не хотел бы попасть под удар, в случае чего, верно ведь?

– Я знаю, на что иду. И получше тебя самого, глупец! Твое время еще не пришло!

– Что ты хочешь сказать? Я хочу оказать тебе услугу! А ты только пакостишь! Цветы! Тормози!

Рука Чедвика метнулась к панели, передвинула выключатель режима двигателя с автоматического на ручной. Машину занесло резко влево. Рэд ухватился за руль и выравнял грузовик.

– Болван! Ты задумал нас всех убить!

Чедвик дико захохотал, потом рубанул по предплечью Рэда, когда тот попытался переключить тумблер режимов обратно.

Рэд начал тормозить. Он повернул голову к Чедвику:

– Послушай! Если я не прав, я тебя потом подберу. Но, если я прав, то тебе лучше покинуть борт. Я иду навстречу своей судьбе. Я…

Он начал поворачивать руль вправо. Чедвик навалился на него, уцепился за руль и пытался повернуть его влево.

– Смотри! Люди!

Рэд поднял глаза, увидел Лейлу, которая махала руками, держа в одной из них развевающийся платок. За ней виднелся какой-то молодой человек, он тоже махал.

Когда они промчались мимо, Чедвик ударил Рэда в челюсть, голова Рэда ткнулась в раму окна. Чедвик ухватился за руль.

– Стойте! Прекратите! – кричал Цветы. – Переключите тумблер!

Они миновали дымящийся и плюющий искрами сигнал. Рэд увидел знак голубого «зиккурата» и ударом локтя в голову отправил Чедвика обратно на его сиденье. Одна его рука переключила двигатель на автоматику, вторая поворачивала руль, направляя машину в поворот.

Завизжали тормоза, и Цветы объявил:

– Дорога перекрыта!

Покрышки скрипели. Склон слева был очень крутой. Справа склон был более пологий, но усеянный камнями. Желтая глина внизу…

Рэд повернул руль влево, но руль повернулся вправо.

– Простите, хозяин, – сказал Цветы, – но один из нас неправ, и я думаю, что это вы.

Его спеленало что-то тяжелое и мягкое. Они уже выехали на спуск. Он услышал, как раскрылась дверца, и его выбросило из кабины.

Падение, удар о грунт. Откатившись в сторону, он потерял сознание. Надолго ли – он не мог сказать. Казалось, что не очень.

Он слышал, как трещит огонь. Еще, кажется, где-то вдалеке кричали. Он несколько раз глубоко вздохнул. Он потянулся и расслабился. Похоже, все кости целы…

Он начал выпутываться из кокона. Субстанция была прочная, хотя белая и пенистая.

Крики приближались. Несколько голосов, но он все еще не мог разобрать, что они говорили.

Он ощупал живот, потом грудь. Слева в ребрах что-то сильно закололо. Он погрузил пальцы в ткань предохранительного кокона, начал тянуть, мять, рвать. Медленно, но ткань поддавалась. Он взялся поудобнее, потянул сильнее.

Кокон раскрылся. Раздвинув руки, он потащил оболочку с плеч. Он начал выползать наружу. Он услышал, как голос Лейлы зовет его, и увидел, что она бежит к нему.

Он повернулся и посмотрел вниз по склону, где лежал пикап. Он перевернулся и горел. Он попытался встать, но ноги запутались в губчатой материи, и он снова опустился на траву. В боку все еще болело.

– Нет… – сказал он, глядя на пылающий грузовик. – Нет…

На плечо легла рука. Он не поднял головы.

– Рэд?

– Нет! – повторил он.

Грузовик внизу вдруг расцвел, словно превратившись в шар огня. Секунду спустя накатилась волна шара. Рэд поднял левую руку как раз в тот момент, когда подбежал Рэнди.

– Ты мог оказаться там… – начала Лейла.

Рэд взмахнул рукой, вытянув указательный палец.

Пламя спало. Поднялся столб дыма. Что-то внутри его, казалось, двигалось по медленной спирали вверх.

– Вот, – сказал он, – я понял теперь.

Громадный серо-зеленый дракон воспарил над обугленным грузовиком.

– Это Чедвику пришла пора, – сказал Лейла. – И все твои действия должны были помочь ему.

Рэд кивнул, не отводя взгляда от уплывающего силуэта. Движения дракона были грациозны и даже каким-то образом чувственны. Это был воздушный танец свободы, сброшенных пут.

Внезапно он замер и посмотрел в их сторону. Потом развернул крылья и подплыл ближе. Уже совсем близко он каким-то образом замер на месте.

– Спасибо, дети мои, – послышался его мелодичный звучный голос. – Вы сделали для меня то, что я не мог сделать сам, потому что не знал, как…

Он описал над их головами медленный круг.

– В чем же секрет? – спросил Рэд. – Я вспомнил больше, чем ты. Я думал, что все приготовил для себя…

Он взглянул вверх, где появился второй темный силуэт.

– События, дети мои, – ответил дракон, – события и подсознательная манипуляция. Я не могу дать вам совета. Мы все разные. Ищите, если чувствуете, что должны искать. Для тебя, возможно, в этом и заключается путь. Но время твое еще не пришло. Когда наступит срок – помощь придет неожиданно… друг, враг, незнакомец, родственник… я же теперь отправляюсь домой. Надеюсь, что когда-нибудь мы еще встретимся.

Он быстро взмахнул крыльями и начал подниматься, чешуя его горела в лучах утреннего солнца, будто золотое зеркало. Крылья его двигались сначала медленно, потом быстрее, быстрее, поднимался он все выше и выше. Рядом появился еще один крылатый житель небес. Скоро они оба скрылись из виду.

Рэд на мгновение спрятал лицо в ладонях. Ветер изменил направление, и до них доносился запах гари.

– Может, кто-нибудь все-таки поднимет меня? – донесся голосок откуда-то от подножия спуска. – А то эта мерзкая растительность сейчас тоже загорится.

– Цветы? – сказал Рэд, уронив руки и поднимаясь.

Но молодой человек опередил его. Он отыскал в траве книгу, вставил ее обратно в предохранительный футляр для катапультирования в случае аварии и отнес на вершину спуска.

– Рэд, познакомься, это твой сын, Рэнди, – сказала Лейла.

Рэд нахмурился.

– Откуда ты, парень?

– Кливленд, В-20.

– Чтоб я… Блейк… или Карфадж?

– Ага. Но теперь я употребляю Доракин.

Рэд шагнул вперед и взял Рэнди за плечо, всматриваясь в его глаза.

– Это так, это действительно так, и я чертовски рад. Что ты здесь делаешь?

– Ищу тебя. Дорогу мне показала Листья. Потом я встретил Лейлу…

– Не хочу вам мешать, – сказала Лейла, – но машину нам лучше поскорее убрать оттуда, пока не подъехал еще кто-нибудь.

– Верно.

Они повернулись к боковой дороге.

– Гм… как же тебя называть теперь? Отец?

– Рэд. Просто Рэд. – Он посмотрел на Лейлу. – Голова у меня вдруг прояснилась, словно туман развеялся.

– Это была последняя черная птица, – ответила Лейла.

– Ты представляешь, если бы проиграл я, то я бы не встретил Рэнди.

– М-да.

– Тогда давайте отправимся в УР, выпьем пива. У них в УР всегда было хорошее пиво.

– Я согласен, – сказал Рэнди. – Мне о многом нужно тебя спросить.

– Конечно. И мне тоже нужно о многом тебя расспросить… и нам еще нужно составить план.

– План?

– Да. По-моему, греки все же должны выиграть сражение при Марафоне.

– А они и выиграли.

– Что?

– Так сказано в учебнике истории.

– Ты въехал на Дорогу в В-20. Где именно?

– Нью-Акрон.

– Ты сможешь найти обратный маршрут?

– Думаю, что смогу.

– Парень, мы сделаем это! Погоди! Сначала отправимся в Марафон, сверить счет. Возможно, в игру вмешался новый фактор.

– Рэд?

– Да?

– Я не понимаю, о чем ты говоришь.

– Это ничего, я объясню…

– Меня будет искать Мондамей, – сказал Цветы внезапно. – Оставьте ему записку.

Рэд щелкнул пальцами.

– Правильно. Ребята, вы усаживайтесь в машину. Я сейчас.

Он потрусил вниз по спуску, держась за бок. Подобрав кусок еще горящего металла, он нацарапал: «Мы завтракаем в УРе. Рэд» на покореженной дверце все еще догоравшего пикапа.

– Действительность несколько теряет реальность в его присутствии, – заметил Рэнди.

– Я никогда нечего особенного не замечала, – сказала Лейла, чтобы раскурить новую сигару. – До последнего пожара. Но теперь с ним, кажется, опять все нормально.

– Нормально, нормально. Сплошь тут нормальные собрались, – начал Цветы. – Наверное, я тоже дракон, которому снится, что он книга…

– На твоем месте я не упускала бы возможности, – сказала Лейла, садясь в кабину. – Листья, познакомься, это Цветы.

Последовал двойной взрыв статических помех…

26.

В горной цитадели, в Абиссинии времен В-11, Тимьин Тин взглянул на пару любовников. Тесно прижавшись боком, Чантрис провела кончиком крыла по забинтованной голове и спине динозавра.

– Бедненький, тебе уже легче, правда?

Динозавр тихо застонал и прислонился к ней.

– Благодарю вас за то, что предоставили эту замечательную резиденцию, – сказала она Мондамею, который помог им выбраться из-под руин дома Чедвика, – и вам, за помощь в перевозке.

Тимьин Тин склонялся в глубоком поклоне.

– Оказать услугу дракону Белквинита – слишком большая честь для меня, – ответил он. – Желаю вам всяческих радостей в этом счастливом пристанище.

Динозавр несколько раз вздохнул. Дракон засмеялся и погладил его.

– Ума у него не слишком много, – призналась она, – но какое тело!

– Я рад, что вы рады, – сказал Мондамей, – мы оставим вас в благословенном одиночестве теперь, потому что мне нужно найти свою собственную любовь. Этот человек-разрушитель согласился помочь мне. После этого мы займемся каждый своим: я буду лепить горшки, он – выращивать цветы. Тимьин Тин, если ты готов, садись мне на спину.

– Если хотите совет, – сказала Чантрис, выдыхая спираль бледного дыма, – то поинтересуйтесь у последнего въезда на Вавилон, рядом со знаком голубого «зиккурата». У нас, драконов, иногда имеются любопытные сведения.

– Благодарю за совет, – сказал Мондамей, когда Тимьин Тин влез ему на спину и ухватился за плечи.

Они поднялись в воздух, долину внизу наполнили рычание и грохот…

Рэд, Лейла и Рэнди, облаченные в местные наряды, сидели в глинобитном домике с земляным полом в царстве УР и пили пиво местного производства из глиняных горшков. К ним подошел темнокожий плотный человек в таком же одеянии.

– Рэнди?

Они посмотрели на него.

– Тоба! – воскликнул Рэнди. – Я должен угостить тебя пивом. Садись. Ты помнишь Лейлу. А это мой отец, Рэд Доракин.

– Помню, помню, – сказал Тоба, пожимая руки. – Твой отец? Ай-ай!

– Что ты делаешь в УРе?

– Я сам, собственно, из этих мест. И пока без работы. Решил навестить родителей и подыскать новое дело. – Он кивнул в сторону, где в углу лежало несколько джутовых мешков.

– А что именно? – спросил Рэд, опуская свой горшок и вытирая рот.

– О, примерно в шестидесяти В по Дороге я занимаюсь археологией. Время от времени я возвращаюсь сюда, чтобы закопать пару мелочей. Потом я еду обратно и откапываю их. Я уже работу написал на этом материале. Это очень интересный случай взаимопроникновения культур. Сейчас у меня там, в мешках, несколько замечательных образцов из Мохендо-Даро.

– Но ведь это… некоторым образом жульничество? – спросил Рэнди.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Прятать находки таким образом… ты вводишь путаницу в археологию.

– Почему? Нет. Я ведь сказал, я сам отсюда. И всем находкам действительно по шесть тысяч лет, когда их откапывают.

– Но ведь у людей создается превратное мнение о характере УРа и Мохендо-Даро?

– Не думаю. Вот тот парень, с которым я сижу, он из Мохендо-Даро. Я его встретил в 1939 году на мировой ярмарке. Мы с ним неплохо поработали с тех пор.

– Это очень необычное… занятие, – заметил Рэнди.

Тоба вздохнул:

– Это средство к существованию. Я рад видеть тебя живым, Рэд.

– Это занятие, – улыбнулся Рэд, – мы как раз говорили на подобную тему…

Где-то в другом месте Байрон и Сент-Экзюпери проплывали над французскими деревушками. Джоан видела в небе их силуэты, словно сражающиеся распятия…

Невысокий черноусый человек затормозил свой «фольксваген», увидев, как голубой пикап перевернулся и загорелся. Некоторое время он смотрел, потом поехал дальше…

Одинокие, важные и мудрые драконы парили над Белквинитом, грезя дорожные карты.

Вестник рухнул на ступени Акрополиса, он успел сообщить о победе под Марафоном, прежде чем умер…

ТЕМНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ.

Кэти Кавана и всем остальным преподавателям школы «Рио-Гранде» в Санта-Фе, которые учили моих детей получать удовольствие от чтения.

ПРОЛОГ.

Пламя свечи дрожало, как осенний листок. За окном висела полная луна. В доме не было слышно ни звука.

Она, не отрываясь, смотрела на пламя, и перед глазами ее проплывали целые вереницы образов. Прошлое, настоящее, будущее… Если как следует потренироваться, то вполне можно научиться отличать их друг от друга. Во всяком случае, ей приходилось заниматься этим не раз и не два.

Она забыла про свой дом. Она уже не видела луну. Через некоторое время она перестала видеть даже само пламя. И только образы мелькали перед нею — прошлое, настоящее, будущее, опять прошлое — они шуршали, как карты…

Слабая улыбка коснулась ее губ. Вот прошлое. Настоящее прошлое, как якорь…

* * *

…Человек достает палочки и медные колесики. Вот он уже идет; при этом колесики позвякивают у него в руке, а его черный плащ и перо на шляпе остаются неподвижными, словно они недоступны никаким ветрам.

Путь человека пролегает сквозь толщу чего-то белого, похожего на огромный снежный сугроб. Но нет, это не сугроб — оно будто висит, подрагивая в воздухе. Скорее это дымка, туман… Медленно, как призрак, движется человек в этой молочной дымке. Наконец белое впереди него немного рассеивается, дымка редеет… Становятся видны какие-то неясные очертания. Но он все идет и идет той же медленной поступью.

Внезапно туман перед ним расступается, и размытые образы обретают цвет и плоть. Человек стоит на траве, возле дороги, ведущей в какой-то большой город. Вдалеке на башенках играют лучи утреннего солнца. Человек видит впереди нечто огромное, металлическое, с неподвижными крыльями. Оно летит, и совершенно непонятно, за счет чего… Человек провожает его взглядом, и вдруг оно приземляется прямо рядом с ним — чуть слева от дороги…

— Sapristi![28] — восклицает человек.

И через некоторое время снова пускается в путь.

* * *

Она кивнула, образ растаял, и на смену ему пришел другой. Теперь — будущее…

* * *

…Какой-то худой темноволосый мужчина, одетый во все черное. Встает с земли, в левом ухе у него поблескивает серебряная сережка. Длинные черные волосы собраны на затылке. Он улыбается и поднимает руки перед собой; ей кажется, что в этих руках — смерть. И они тянутся прямо к ней…

«…А зовут его Ворон».

* * *

Последние слова сами собой промелькнули у нее в голове. Она вздрогнула. Надо прогнать его поскорее. Слишком уж страшное пророчество — лучше бы оно не сбывалось. Уходи.

* * *

А теперь…

* * *

Стены арройо,[29] качаясь, проносятся мимо… В сумерках видны темные очертания кустов — это можжевельник и молодой сосняк. Она не слышит — чувствует мерное дыхание бегущего. Полная луна светит так ярко, что все вокруг отбрасывает тени. Это сумасшедший, исступленный бег. Голова мальчишки уже откинулась назад, он хватает ртом воздух. Но он все бежит, бежит, бежит…

Она вздохнула, потому что это означало, что очень скоро ей придется вновь проходить испытание громкой рок-музыкой. Как же иногда устаешь от братьев…

* * *

…Теперь она видит электростанцию с башенками в голубых ореолах света, между которыми зловеще змеятся какие-то черные нити. Неподалеку разбросаны палатки и костры — видимо, расположилось лагерем войско. Чуть дальше — горная гряда, и там, на склонах, — тоже палатки и костры.

Вдруг над одним из лагерей промелькнула какая-то яркая вспышка… Потом — опять все спокойно. Значит, можно подойти еще поближе и…

* * *

Внезапно картинка исчезла. Озадаченная, она попыталась вызвать ее опять. Картинка снова проявилась, немного повисела, потом так же быстро исчезла. Она попробовала еще раз. На этот раз картинка не появилась совсем.

Она покачала головой. Ей уже приходилось сталкиваться с подобными неувязками. Ну ладно, потом.

Теперь еще раз настоящее…

* * *

…Какая-то фигура, одетая в белое кимоно, пролетает в воздухе над другой фигурой — тоже одетой в белое кимоно, подпоясанное черным поясом. При этом раздается выкрик — она скорее чувствует его, чем слышит. Фигура падает на маты и одновременно выбрасывает в ударе правую руку. Это Барри… Опять он…

* * *

Неожиданно картинку перекрыло новое видение…

* * *

…Тишина. Улицы мертвого города. Дома лежат в руинах. В воздухе вьется пыль. Кругом кучи мусора. Окна без стекол. Все замерло — осталась только пыль, гонимая ветром…

Видение начало таять — и она только заметила (или ей показалось?), как чья-то знакомая фигура завернула за угол дома.

Ну и ладно. Пусть себе растворяется. Само пришло — само пусть и уходит.

Внезапно она поняла, что это было скорее будущее, чем прошлое, — и тихонько выругалась. Может быть, стоило попробовать вернуть картинку и сделать ее почетче?

Она снова сосредоточилась на пламени…

* * *

…По лесу бежит волк…

Она долго всматривалась в видение, но так и не нашла в нем ничего особенного. Так же скучно смотреть, как на Джима, который носится по своим оврагам и арройо.

Она прогнала волка. Попробовала опять вызвать те два войска, но вновь они скрылись, едва успев появиться.

И вдруг она увидела Тома. Он был в соседнем здании, в комнате, где стоит транскомп, — возился с приборами.

Внезапно что-то напало на него. Она не поняла, откуда оно взялось; она даже не поняла, что это было. Только почувствовала ужасную опасность, которая нависла над ним — сейчас, в эту самую минуту… И громко закричала, зная, что он не сможет услышать ее крик.

Изображение стало сливаться, больше она не могла его удерживать. В конце концов образ совсем исчез и свеча погасла. И только где-то внутри осталось острое ощущение опасности. Ей стало страшно. Однако, несмотря на свой страх, она вскочила и бросилась вон из комнаты — вниз по лестнице — по коридору — опять по лестнице…

На столе дымилась погасшая свеча…

Глава 1.

«Мой папа в Эддистоуне имел игорный дом…» Знаете эту песенку? Не знаете — и не надо. Просто она всегда напоминает мне о доме.

Вообще-то я обычный четырнадцатилетний мальчишка, зовут меня Джеймс Вили, и живу я в большом двухэтажном здании в столице одного из юго-западных штатов Америки. Моя сестра Бекки — ведьма, старший брат Дэйв сейчас проживает в замке, а наш прибывший по обмену студент Барри тренируется на убийцу. Еще у меня есть дядя по имени Джордж — этот из оборотней. Если честно, у меня у самого в полнолуние руки чешутся — видимо, сказываются гены. Но я-то стараюсь подходить к таким вещам по научному, ведь рано или поздно я обязательно стану ученым.

И дернул же черт эту полную луну вылезти в тот вечер раньше обычного! Тогда-то все и началось, и, конечно же, меня в этот момент не было дома. Доктор Холмс прописал мне кортизоновую мазь от так называемого «ежемесячного ладонного дерматита» — помогает неплохо. Но дело в том, что, кроме зуда, в полнолуние у меня еще просыпается страсть к длительным прогулкам по оврагам. Вот и приходится трусить по ним туда и обратно… Только поймите меня правильно. Я не меняю облик и вообще ничего такого не делаю. Даже почти не вою.

В тот вечер я вернулся со своих лунных пробежек, как всегда, взмыленный и страшно голодный. Обычно в таких случаях я первым делом совершаю набег на холодильник. Потом иду в душ. Потом опять смазываю руки. Затем иду к себе в комнату, громко включаю музыку и начинаю расхаживать по комнате. Бекки при этом выходит из себя, потому что ее дверь находится через две от моей, а в полнолуние она любит посидеть с выключенным светом и попялиться на свечу. Сестренка может заниматься этим часами. Она же у нас колдунья.

Но сегодня все было по-другому. Когда я вошел через заднюю дверь, думая исключительно о гамбургере, который, я знал, лежит в отделении для мясных продуктов, Бекки уже ждала меня у самого входа. В левой руке она держала какой-то коричневый бумажный пакет, и вид у нее был расстроенный.

Бекки — такая крепенькая блондинка небольшого роста. Мы с ней почти одногодки, разве что она чуть постарше — кажется, ей пятнадцать. Так вот, я не припомню, когда она в последний раз из-за чего-либо расстраивалась. Поэтому, когда она сказала мне «Пошли!» и взяла за руку, я без всяких вопросов последовал за ней.

Бекки провела меня через нашу половину дома и отпустила только возле тяжелой металлической двери, ведущей в здание главного управления. Затем залезла рукой в пакет, и через секунду я услышал характерный щелчок — в этот момент она подняла пакет и направила его на дверь.

— Бекки! — воскликнул я. — Что это у тебя там в пакете?

— Сам знаешь, — произнесла она ровным голосом. — А теперь слушай, Джим. Ты должен встать слева от меня, отпереть дверь, потом толчком распахнуть ее и быстро отойти в сторону.

— Ну дела, — сказал я. — Уж не собираешься ли ты открывать огонь?

— Только если оттуда выпрыгнет… что-нибудь такое, — ответила она.

— Гм-м, не знаю, что у тебя там за штука, но в любом случае будет лучше, если оружие возьму я.

— Нет уж, — возразила она. — Ты можешь и растеряться, а у меня точно рука не дрогнет.

Я посмотрел на ее прищуренные зеленые глаза, на ее далеко не хрупкие плечи и подумал, что не так-то уж хорошо я знаю свою сестренку. Многого в ней я даже не подозревал. У такой действительно рука не дрогнет — чего нельзя с уверенностью сказать обо мне.

— Ну ладно, — согласился я, после чего занял соответствующую позицию, открыл замок и слегка толкнул дверь.

Разумеется, я тут же отступил назад, но уже через секунду облегченно вздохнул. Никто и не думал на нас бросаться. Я еще немного постоял, затаив дыхание.

В коридоре горел свет, но в пределах видимости никого не было. Никаких подозрительных звуков я тоже не услышал. Только запах — запах чужого человека. И еще, кажется, крови.

— Теперь, может быть, объяснишь мне, что происходит? — спросил я.

— Эх, жалко, Барри нет дома…

Ну вот тебе раз Прямо бальзам на душу пролила — ничего не скажешь. Видите ли, ей жалко, что нет Барри. Ну, нет его сейчас дома — ушел на свою дурацкую тренировку по до-джо. Сейчас он, наверное, вовсю лягается и машет кулаками. Чем еще можно заниматься на тренировке по до-джо? Сцепляться с противником, отшвыривать его, ставить блоки, проводить захваты… Наверное, Бекки предпочла бы, чтобы Барри занялся всем этим прямо здесь и прямо сейчас. Еще бы, — кажется, он начал упражняться в своих приемчиках раньше, чем выучился ходить. И поэтому, значит, с ним нужно как со взрослым, а со мной — как с малым дитем. Очень хорошо! Только, пожалуйста, не надо забывать, что он всего лишь на год меня старше…

Бекки двинулась вправо по коридору, один за другим поворачивая выключатели, чтобы освещать впереди дорогу. Мы шли по направлению к приемной. По пути я заглянул в пару пустых кабинетов.

Возле конторки, за которой висела табличка с надписью: «ИНСТИТУТ ПЕРЕМЕЩЕНИЙ», я остановился.

— Ну что, раз Барри нет, — сказал я, — давай выкладывай все мне. Можешь не беспокоиться, я уже учуял кровь.

Бекки вдруг резко обернулась через плечо. В этот момент она проходила под огромной картиной, изображающей Леонардо да Винчи возле стола, заваленного какими-то медными осями и шестеренками. Он слегка улыбался. Насколько я знаю, такого автопортрета не публиковали ни в одной из книг по искусству.

— Тш-ш! — Бекки поднесла палец к губам и шепотом добавила:

— Потом!

Я кивнул, и мы двинулись дальше. Мы осмотрели еще два кабинета, небольшой конференц-зал и гардеробную. Везде, к счастью, было пусто. Впрочем, я и так это знал — мой нос не обманешь.

Мы подошли к подножию лестницы. Бекки вгляделась в темноту и вздрогнула. Кстати, оттуда тоже попахивало чужим.

— Не могу! — жалобно сказала сестричка. — Не могу туда идти.

Я положил руку ей на плечо:

— И не надо. Зачем, спрашивается?

Она продолжала неотрывно глядеть в темноту:

— Не знаю. Может, там и правда… ничего такого. По крайней мере, сейчас.

— Хотел бы я все-таки понять — что происходит?

— Пошли, — сказала наконец Бекки. — Покажу тебе. — А потом добавила:

— Просто кошмар.

— О чем ты?

— Ладно, пойдем, — снова увильнула от ответа она и повела меня куда-то в сторону кладовой.

Я с трудом сдержался, чтобы не заорать в голос, но все же послушно последовал за ней. В голове замелькали картины, достойные фильма ужасов, и я ничего не мог поделать. «Просто она услышала какой-то шум и перепугалась, — уговаривал я себя. — Девчонки вечно психуют».

В кладовой горел свет. Мы прошли мимо всяких швабр с ведрами, мимо полки с чистящими порошками и кучи складных стульев. Затем Бекки отыскала в стене потайную щеколду. Ей не пришлось долго возиться — уже через секунду часть стены подалась вперед и перед нами открылась небольшая узкая лестница, ведущая вниз.

Здесь тоже работало верхнее освещение, и было видно, что коридор упирается в железную дверь. Казалось, что скрытая комната, которая была за этой дверью, находится внизу, но на самом деле она располагалась даже выше основного уровня — просто земля в этом месте давала сильный уклон. Окон здесь не было, так что у того, кто видел из окна конторы странно выпирающий угол, создавалось впечатление, будто это часть нашей половины дома — если, конечно, кому-то приходило в голову над этим задуматься. И, наоборот, наши гости, выглядывая из окна гостиной, думали, что это угол здания конторы. Впрочем, с тех пор, как в начале года умерла мама, гости к нам заглядывали не часто.

Я спустился следом за Бекки по лестнице, а затем подошел к двери.

— Ну что — действуем по старой схеме? — шепотом спросил я.

В ответ она лишь покачала головой и сама толкнула дверь.

Я вошел следом за ней и оказался в комнате, где находилась транскомп-установка. Здесь тоже горел свет и повсюду царил страшный беспорядок. Бекки уселась на металлический складной стул, протянула мне пакет и заплакала.

Я огляделся и увидел пятно на полу, неподалеку от главного пульта. Мне ближе подходить не потребовалось — достаточно было потянуть носом воздух. Обоняние у меня необычайно острое — особенно в такие вечера. Я сразу определил, что недавно здесь побывал мой отец и что пятно на полу — кровь. Впрочем, это бы я определил даже в полной темноте. А еще здесь витал тот самый запах чужого, который чувствовался наверху.

Я пригляделся к транскомпу и моментально распознал, в каком месте поломка. Установка все еще работала и тихонько гудела, но при этом светился только один огонек индикатора. Видимо, когда по ней ударили, где-то коротнуло. Я подошел и выключил ее из сети.

Бортовой журнал валялся на полу. Я поднял его, расправил загнувшиеся страницы и прочел последнюю запись, которую папа сделал чуть больше часа назад. Ничего вразумительного он не написал — во всяком случае, даже намеком не сообщил, в какую зону отправился. Я поставил журнал на нужную полку и заглянул в ящик стола, где отец обычно держал револьвер. Ящик был слегка приоткрыт, и, конечно же, никакого револьвера там не было. Что ж, так я и думал.

После этого я заглянул в пакет, который сунула мне Бекки, и сразу же нашел то, что искал. Ну, что я говорил? Я осторожно извлек оружие, опустил взведенный курок и со щелчком открыл барабан. По запаху я уже давно понял, что из револьвера стреляли. Интересно, интересно, хотя… Ну да, так и есть. Один выстрел. Я снова захлопнул барабан и стал раздумывать, что же мне делать с револьвером — положить на место в ящик или оставить при себе до тех пор, пока все не прояснится.

— Где ты нашла револьвер? — спросил я у Бекки.

— На полу, — сказала она, — вон там. — И указала в дальний конец комнаты.

— А что это ты тут делала?

— Сначала я сидела, как обычно, в своей комнате и медитировала, как вдруг у меня возникло чувство, что здесь происходит нечто ужасное. И тут раздался выстрел. Я сразу бросилась вниз и сперва немного постояла под дверью. Но больше не было никаких звуков. Тогда я открыла дверь и пошла по коридору. Везде было пусто — так же, как и сейчас, — только валялся этот револьвер. — Она снова указала в угол комнаты.

— И что ты тогда сделала?

— Подняла его с пола и засунула в бумажный пакет — чтобы не оставлять отпечатков. Я подумала, если встречу что-нибудь страшное, он может мне пригодиться. Потом я опять поднялась наверх, домой, и заперла общую дверь в контору. И пошла на кухню ждать тебя.

— Значит, ты знала, что стреляли здесь? — уточнил я. — Но как ты догадалась? Наверняка звук был приглушенный. Стрелять ведь могли и где-нибудь на улице.

Бекки покачала головой.

— Том тогда как раз пошел на другую половину, — пояснила она. — Перед уходом он говорил, что собирается туда. И через пять минут после этого я услышала выстрел. Ему как раз бы хватило времени, чтобы спуститься вниз, все подключить и сделать запись в журнале.

Я облизал пересохшие губы и кивнул. Том Вили — это мой отец. Бекки он не отец, и поэтому она называет его по имени, а не «папа» или как-нибудь еще. Так уж у них повелось.

— Он тебе не сказал, что собирается здесь делать?

— Нет.

— Может, ему кто-нибудь звонил или заходил — перед тем как он ушел?

— Я не слышала никаких телефонных звонков, — ответила Бекки, — да и в дверь тоже не звонили. А что?

— Просто пытаюсь вычислить, где на него напали — по эту сторону или по ту.

— Н-да. Я и не подумала об этом.

— На самом деле сразу возникает куча вопросов, — произнес я. — Во-первых, чья это кровь там, на полу? Отца? Или кого-то другого?

— Мне кажется, это кровь Тома, — сказала Бекки. — Если бы он ранил того, второго, то зачем ему было сбегать? Остался бы с раненым пленником или с трупом, в конце концов. Ага!.. Может, он убил его, прихватил тело и отправился куда-нибудь, чтобы избавиться от улик?

— Не думаю, — возразил я. — В таком случае папа уже давно вернулся бы обратно. С тех пор прошло больше часа.

— А может, они попали под действие поля прямо во время схватки и их переместило? — спросила Бекки. Я махнул в сторону пульта:

— А кто же тогда сломал машину, если они оба переместились?

— Точно. Что-то я туго соображаю, — призналась Бекки. — Так что же нам теперь делать? Я бросил взгляд на лестницу:

— А вот это ты верно сообразила. Неплохо бы нам что-нибудь сделать. А все загадки обсудим после. Пошли.

— Куда?

— Поднимемся наверх. Пусть здесь все останется как есть. Надо разбудить Голема.

— А мое присутствие обязательно? — спросила Бекки. — Что-то мне не очень хочется.

— Понимаю, — вздохнул я. — Ладно, не бойся, он просто взглянет на тебя, когда я нажму на кнопку, — увидит, что это ты, и оставит в покое.

— Но Том однажды сделал так и…

— Просто надо менять программу при каждом включении, вот и все. Ты же знаешь, он работает только на нас. Я хочу привести его сюда — пусть охраняет. Тебе больше не придется спускаться сюда самой.

— Понятно, только… Ну ладно, давай уж покончим с этим поскорее.

Мы выключили свет, закрыли дверь и начали подниматься по лестнице.

— У тебя лицо грязное, — сказала Бекки.

— Думаю, этого Голем не заметит, — бодро ответил я.

Глава 2.

На обратном пути в окне, которое выходило на фасад, мы выставили табличку «ЗАКРЫТО». Я подумал, что завтра наверняка забуду это сделать, — судя по всему, денек предстоял не из легких. Еще хорошо бы скорее добраться до телефона и позвонить миссис Делл, секретарше. Пусть свяжется со всем персоналом и скажет, чтобы пока не приходили.

Вслед за этим мне сразу же пришла в голову еще одна мудрая мысль — надо просмотреть ежедневник и выяснить, не записан ли кто на завтра. Если да, то им тоже следует позвонить и отложить посещение на другой день.

Вот черт! Сразу столько дел навалилось — и как пить дать что-нибудь еще упустил.

Мы вернулись в жилую часть дома и закрыли за собой дверь. Затем поднялись на второй этаж и зашли в папину спальню. Бекки осталась стоять у двери, а я прошел через комнату к туалету и решительно закатал ковровую дорожку.

В небольшом углублении я нащупал железное кольцо и потянул его на себя. Дверца в полу со скрипом открылась, и я услышал, как Бекки воскликнула:

— Ой, мамочки!

Я не стал ее стыдить. Если честно, я и сам до сих пор немного побаиваюсь нашего Голли, хотя мне пришлось достаточно с ним возиться и я отлично знаю, что, если делать все правильно, он вполне безопасен.

Это я придумал называть его Голли, чтобы не было ощущения, будто общаешься с персонажем фильма ужасов. Росту в нем всего-то чуть больше пяти футов, зато второго такого крепыша вы вряд ли сыщете — если, конечно, не имеете привычки прогуливаться в странных и опасных местах. У него бесцветная синтетическая кожа, нет ни волос, ни даже бровей. С шеей ему тоже, прямо скажем, не повезло, а вот руки и ноги вполне приличного размера. Отдаленно Голли напоминает мне одного злобного коротышку — мистера Клина. По-настоящему он, конечно, не живой — просто очень сильный, ловкий и ничего не боится. Все Центры по перемещению держат у себя хотя бы одного такого — на всякий случай.

Я опустился на колени и снял укрывавший его прозрачный полиэтилен. Разумеется, он при этом и не пошевелился. Он ведь даже не дышит. Затем я расстегнул «молнию» на черном комбинезоне, и на груди Голли открылась панель.

Когда я нажал кнопку с надписью «ПУСК», он открыл ярко-голубые глаза, принял сидячее положение, а затем встал. Если не трогать его, он так и будет стоять сколько угодно, пока не дашь ему какую-нибудь другую команду.

Я нажал кнопку с надписью «ПРОПУСК». Внутри панели что-то щелкнуло.

— Ну вот, Бекки, — сказал я. — Теперь ты на минутку подойди сюда.

Она ничего не ответила, а обернувшись, я увидел, что она стоит без движения и не спускает с Голли глаз.

— Я не смогу, — пробормотала сестренка. — Лучше подведи меня сам.

— Пожалуйста, — отозвался я, подошел и взял Бекки за руку.

Затем подвел ее к нужному месту, и все это время она цепко держала мою ладонь. Как только прозвучал знакомый щелчок и я отпустил кнопку, Бекки вырвала руку и стремительно вернулась на прежнюю позицию.

— Теперь мы в безопасности, — сказал я и нажал «ХОД». — Он знает, что это мы.

После этого я взял Голли за руку — на ощупь она все равно что прорезиненный плащ — и слегка ее сжал. В ответ на мое пожатие он выбрался из своей камеры и прошел следом за мной несколько шагов в направлении двери. Там я его и оставил, а сам вернулся, чтобы закрыть люк и поправить ковер. Когда я вышел вместе с Голли из комнаты, Бекки уже ждала нас в коридоре.

Он топал за мной, как ребенок за мамашей, бесшумно ступая своими босыми ногами. При этом на губах его блуждала странная улыбочка. Бекки старалась ни в коем случае не оказаться рядом с Голли.

Когда мы спустились в холл первого этажа, я услышал стук, явно доносящийся из-за металлической двери. Я вспомнил, что, когда возился наверху с Голли, тоже слышал этот шум, но не придал ему особого значения.

Почему-то мне даже не приходило в голову, что тот, из-за кого мы затеяли весь этот сыр-бор, может стучать. Украдкой пробираться куда-нибудь — это пожалуйста. Но чтобы стучать!

Поэтому я крикнул:

— Кто там?

— Билл Джитер, — ответили из-за двери, — из службы по уборке помещений. Я вошел с черного хода и не сразу заметил табличку у входа. Просто хотел узнать, нужно ли завтра приходить на работу.

— Не нужно, — отозвался я, лихорадочно соображая, чем бы это объяснить. — Кажется, намечается какая-то реконструкция. Знаете, вы и сегодня можете не убирать. Все равно завтра с утра намусорят.

Последовала короткая пауза.

— Но я надеюсь, мне все-таки заплатят за выход на работу, — произнес голос за дверью.

— Хорошо, — отозвался я. — Простите, что не известили вас.

— И вы меня тоже, — угрюмо ответил Билл и скрипнул ручкой ведра. — Только вы уж им скажите — пусть позвонят, когда снова выходить.

— Скажу, — пообещал я и еще раз извинился. Снова раздался скрип ведра, а затем звук удаляющихся шагов. Я вздохнул:

— Да уж, всего не предусмотришь… Бекки бросила взгляд на Голли.

— Ну так что? — спросила она.

— Надо подождать, пока они все оттуда уберутся, — сказал я. — А потом уже запускать его туда.

Открыв дверь шкафа, я завел туда Голли и снова закрыл дверь.

— А ты думаешь, там еще кто-нибудь остался? — спросила Бекки.

— Может быть — там, куда мы не стали подниматься, — ответил я. — А может, нет. Но идти туда самому и проверять — не хочу. Лучше подождем, пока все точно разойдутся, тогда Голли поднимется туда и сам все проверит. Если там кто-нибудь есть, он его схватит — кто бы это ни был.

— Или что бы это ни было, — уточнила Бекки. — Ты, кстати, так и не объяснил мне, почему ты думаешь, что там еще кто-нибудь остался — ведь прошло довольно много времени.

— Транскомп был сломан, верно? Это можно было сделать, только находясь по эту сторону. Значит, кому-то пришлось остаться, чтобы сломать его. А это, в свою очередь, означает, что сам «кто-то» уже не смог им воспользоваться — так?

— Кто-то или что-то, — снова добавила Бекки. — Теперь понятно. Значит, либо оно до сих пор находится там, либо успело выбраться наружу.

— Именно, — сказал я и сам того не заметил, как отправился на кухню. Я же до сих пор не поел и был жутко голоден.

— А где же тогда Том? — спросила Бекки.

— Думаю, он был ранен, но смог уйти через машину, — ответил я. — А тот, другой, по каким-то причинам не сумел последовать за ним. Тогда он со злости поломал установку, чтобы уж никто не смог ею воспользоваться.

— И теперь он бродит где-то здесь?

— Да.

— Но зачем?

— Не знаю, — ответил я, открывая холодильник. — Однако смею тебя уверить, помыслы его отнюдь не чисты.

Я открыл отделение для мясных продуктов и нащупал пакетик с гамбургером.

— А не могло быть наоборот? — спросила Бекки.

— То есть?

— То есть нападающий сбежал через установку, а раненый Том упал на пульт и повредил его. А потом он отполз и… и… — Она замялась.

Я покачал головой:

— Не правдоподобно. Тогда бы он давно приполз сюда или дополз до ближайшего телефона. Или же мы бы сами нашли его там. Какой ему смысл куда-то уползать и прятаться?

— Ну да. — Бекки задумчиво кивнула. — Пожалуй, ты прав. Если только этот «кто-то» тоже не сбежал через установку, захватив с собой и Тома.

— Так ты говоришь, пришла сюда сразу, как услышала выстрел? — спросил я.

— Сразу.

— Ты не слышала, чтобы кто-нибудь уходил?

— Нет.

Я озадаченно поднял брови и откусил гамбургер.

— Ты что, с ума сошел — он же сырой! — воскликнула Бекки.

— Мне так больше нравится.

— Ото! Да это у тебя никакая не грязь на лице… Это…

Тут мы услышали, как открылась и захлопнулась входная дверь. Почти одновременно, не сговариваясь, Бекки и я посмотрели на коричневый бумажный пакет, который лежал на столе.

Но уже через секунду я услышал громкий крик и понял, что все в порядке. Дело в том, что это был не просто крик. Это был воинственный клич, который издают бойцы, когда нападают, — ки-я!

Я сразу выбежал из кухни и поспешил в холл.

— Не бойся, Барри! — закричал я на ходу и тут же услышал очередное «ки-я!». — Барри! Я сейчас!

Я прибежал как раз вовремя: Барри изо всех сил тузил Голли по животу. Разумеется, ничего страшного не произошло. Я же не вводил в действие систему ответного боя. Поэтому Голли просто стоял в шкафу и терпеливо сносил удары.

— Успокойся, Барри, все в порядке, — сказал я. — Разве у вас не держат Големов?

— Так это Голем? — спросил Барри, отступая назад, чтобы получше рассмотреть свою жертву. — Я только слышал про них, а сам никогда не видел.

— Да, это Голем, — подтвердил я. Барри поднял с пола свою белую куртку.

— Вот, собирался повесить… — пояснил он. — Просто он… гм… слегка удивил меня. А что он, собственно, тут делает — в шкафу?

Барри одного роста со мной, только намного шире меня в плечах. Волосы у него прямые, каштанового цвета — чуть светлее моих, — а глаза цвета ореха. Двигается он грациозно — как какой-нибудь танцор, но я своими глазами видел, как он разбивал ладонью кирпичи.

— Просто мы ждали, пока разойдутся уборщики. Хотим послать его в соседний отсек.

— Мусорной машины у входа нет, — доложил Барри.

— Прекрасно, — сказал я. — Значит, они уже уехали. В таком случае пора начинать.

Я взял Голли за руку и вывел его из шкафа, предварительно нажав на «ПРОПУСК» для Барри. После этого я повел Голема к металлической двери.

— А зачем тебе все это нужно? — спросил Барри.

— Сейчас закончу и все тебе расскажу. Я открыл дверь и завел Голли внутрь. Затем поставил его на ступеньку лестницы и нажал на кнопку «ПАТРУЛЬ». Мой палец на секунду завис над кнопкой с командой «УБИТЬ», затем перешел к кнопке «ЗАХВАТ» и нажал ее. После этого я отступил в сторону и проследил, как Голли спускается по лестнице.

— Ого, тебе бы не мешало побриться, — сказал Барри.

— А? — вздрогнул я и потер подбородок. — Я же брился в прошлом месяце. — Однако лицо у меня действительно обросло. — Это все чертово полнолуние… — проворчал я.

— Так зачем ты послал туда этого… эту штуковину? — спросил Барри.

— Пойдем на кухню, — предложил я. — Я буду доедать и рассказывать. У нас еще столько дел На обратном пути мы прошли через приемную. Я снова бросил взгляд на портрет Леонардо, и меня вдруг потянуло к раздумьям…

Когда-то давно, в середине восемнадцатого века, французские поселенцы остановили экспансию английских колонизаторов на запад Америки Если бы Англия не выиграла Семилетнюю войну, то вполне возможно, что карта Северной Америки была бы совсем другой — на востоке бы красовалась Новая Англия, в серединке — Новая Франция, а ближе к западу — Новая Испания.

А давайте предположим, что Англия проиграла бы Семилетнюю войну, — что бы сейчас было на том месте, где стоит ваш дом? Как бы назывался ваш город?

Или предположим, что крошечному, но весьма удачливому войску Кортеса внезапно не повезло и ему так и не удалось завоевать ацтеков…

Или что Россия передумала продавать Америке Аляску…

Или что Чарльз Мартель потерпел поражение в битве при Type в восьмом веке и войска мусульман ворвались в Европу. Случись так, и, возможно, мы бы сейчас изучали Коран, а не Библию…

А могла бы вообще начаться атомная война, и никого бы не осталось в живых…

Или представим, что не было Крестового похода и самих крестоносцев…

А что было бы, если бы последний ледниковый период продлился чуть дольше или, наоборот, — закончился раньше? Или если люди развили бы в себе совершенно иные возможности — не те, что у них есть сейчас? К примеру, выучились не считать, а колдовать…

А вот если предположить, что все эти возможности уже существуют — так же как и другие, о которых мы даже не подозреваем? Что, если где-то есть целый мир, в котором все устроено именно так? Даже много миров, которые существуют параллельно, вместе, бок о бок. И в каждом из этих миров поворотные моменты истории заканчивались по-разному.

А дальше представим, что существует некое устройство для перемещения в эти миры и можно запросто покрутить ручку настройки и поймать другую реальность, а потом и переместиться в нее — прямо в параллельной мир. Если их так много, этих миров, то наверняка хотя бы в одном из них — а может, и не в одном — изобрели такое устройство.

Допустим, что это случилось здесь, у нас, — скажем, в эпоху Возрождения. И уже тогда стало понятно, что открытый доступ в другие миры означал бы крах для всей цивилизации. Зато доступ ограниченный открывал чудесные возможности…

Просто представим себе это. Пусть в каждом таком мире будет лишь маленькая горстка посвященных в тайну перемещения. Скажем, по одной семье на отдельно взятую реальность. Им одним будут доверены средства для перемещения, и им придется поддерживать связь между мирами. Разумеется, из-за необходимости содержать все в тайне им приходится выдавать себя за обычных людей, а свои базы — маскировать под научные институты и банки идей…

Вам, конечно же, сразу придет в голову, что с годами все эти избранные семьи должны породниться между собой — ведь они будут часто видеться друг с другом.

Так вот, скажу вам больше: принято даже нечто вроде программы по обмену студентами — для детей.

Заметьте, я сказал — предположим.

Барри явился к нам из ну о-очень крутого местечка. Моя сестренка Бекки — я уже говорил — ведьма. Братец Дейв сейчас проживает в замке. А еще у меня есть дядя по имени Джордж, который просто оборотень.

Что касается меня, то мне уже много где довелось побывать. Правда, пока я еще не принимал участие в студенческом обмене. Вот вернется Дейв — тогда придет и моя очередь.

Глава 3.

Параллельные миры мы называем обычно зонами — так проще, когда настраиваешь транскомп на определенное поле перемещения. Кстати, название «транскомп» происходит от слова «транспорт», что означает перемещение, и слова «компьютер». В свое время компьютеры изрядно облегчили все связанные с перемещением процессы. Должен заметить, что у нас он появился еще задолго до начала в нашем мире всеобщего компьютерного бума, поэтому названием «транскомп» пользуются уже несколько поколений.

Вообще-то не только одни компьютеры в других зонах изобрели раньше, чем здесь. Голли тоже пришел к нам из другой зоны — той, что издавна славилась своими неповторимыми андроидами, то есть роботами, созданными по образу и подобию людей.

Со множеством миров нас связывают теплые и давние отношения. Такие у нас называются белыми зонами. Но есть и другие — там мы ограничиваемся лишь тем, что имеем своих постоянных наблюдателей. Большинство из них открыты недавно, и мы еще недостаточно их изучили, чтобы понять, можем ли мы чем-нибудь помочь. Либо же они явно находятся на такой стадии развития, что сотрудничество принесет больше вреда, чем пользы. Такие мы называем серыми зонами.

Кроме того, есть несколько миров, в которых дела обстоят совсем уж неважно — там попросту не осталось никого в живых. Эти у нас называются мертвыми зонами. Впрочем, о таких зонах тоже полезно знать — чтобы впредь не делать ошибок. Особенно тем, кто живет в серых зонах. А вообще мы очень строго следим, чтобы миры не «заражались» друг от друга ничем дурным.

И последняя категория — черные зоны. Таких всего три. А раньше вообще была только одна. Обитатели таких миров не гнушаются грубым вмешательством в ход развития других зон, эксплуатацией их жителей и ресурсов, кражей технологий. Очень может быть, что именно им обязаны своим появлением мертвые зоны. И это, как ни странно, замкнутый круг. Ведь первая черная зона появилась благодаря стараниям зон белых. Они так рьяно взялись помогать молодой, неокрепшей цивилизации, что буквально забросали ее новыми технологиями — включая технологию перемещения. Последствия этого оказались ужасными — неразвитая культура просто не вынесла такого натиска. История с появлением черной зоны послужила уроком для всех остальных. С тех пор мы стараемся быть очень щепетильными в подобных делах.

Что касается меня, то мне приходилось бывать и в серых, и в мертвых, и почти что во всех белых зонах. Подобные посещения являются обязательными для нашего образования — я говорю конкретно о семьях вроде моей Кроме того, мы изучаем историю каждого из миров — вот почему я так гладко рассказываю, когда дело касается каких-нибудь поворотных исторических моментов или развития параллельных миров. Нет, вы вдумайтесь: историю даже одной страны выучить — это вам не фунт изюма съесть, а тут приходится заучивать их пачками! Самое ужасное, что часто они до смешного похожи одна на другую Вот когда выучиваешься жонглировать фактами из прошлого!

Врать не буду: в черных зонах мне не приходилось бывать ни разу Но это вполне естественно — наш мир не поддерживает с ними никаких отношений. Впрочем, думаю, тайная агентура работает как у них, так и у нас.

Как раз об этом мы говорили на кухне после того, как Барри выслушал наш взволнованный рассказ о происшедшем. Первое, что пришло в голову: во всей этой истории замешана какая-нибудь черная зона. Возможно, им удалось подключиться к нашим приборам и дождаться их запуска. Барри предположил, что они могли захватить где-нибудь в белой зоне оператора по перемещениям и выпытать у него технические сведения о связи с нами. Барри также не исключал возможности, что отец стал невольным пленником «черных».

На мое возражение, что они не могли забрать его с собой, потому что установка вышла из строя, Барри ответил, что похититель мог иметь при себе и переносное устройство для перемещения. В этом случае ничто не мешало ему повредить наш транскомп и переместиться вместе с пленником, используя свой собственный прибор Таким образом похититель получал «фору», временно лишив нас связи с белыми зонами.

А ведь об этом я и не подумал. Наши прошлые догадки попросту меркли перед этим страшным открытием.

Ясно было одно: все эти происки, если они существовали, были направлены не против конкретного человека, а против нашей зоны в целом. Ведь такие попытки предпринимались и раньше. Тем не менее у меня немного отлегло от сердца — все-таки легче сознавать, что твой папа не умер, а просто пропал. Всегда остается надежда его разыскать, хотя я и не представляю, как это сделать, если он попал в плен в какую-нибудь черную зону…

Все время, пока мы разговаривали, я, не переставая, ел. Понимаю, это звучит чудовищно, но ничего не могу с собой поделать Иногда у меня становится прямо какой-то зверский обмен веществ — сейчас как раз такой случай.

— Значит, что мы имеем? Либо он воспользовался нашей установкой, либо нет. Барри кивнул.

— Если нет, тогда нам нипочем не догадаться, где он, — продолжал я.

— А если он все же воспользовался ею, тогда на индикаторе должна остаться зона! — радостно воскликнул Барри.

— Если, конечно, ее не сдвинули при поломке, — вставила Бекки. — Не ты ли объяснял мне недавно, какая там чувствительная настройка?

Я кивнул.

— Но ведь зоны редко располагаются близко друг от друга. Если поблизости со стрелкой окажется какая-нибудь четко выраженная частота, этого будет достаточно.

— И все же некоторые зоны расположены подряд, — возразил Барри.

Я бросил в мусорное ведро пластиковый подносик. Наконец-то мне удалось хоть немного утолить голод.

— Больше разговоров, — проворчал я. — Не проще ли будет пойти и посмотреть?

— Ну так давайте пойдем и посмотрим, — живо отозвался Барри и потянулся к бумажному пакету на столе.

— Пусть сначала Голли закончит обход, — сказал я.

— Да я и сам не побоюсь туда пойти.

— Не сомневаюсь, — уверил его я. Удивительно, как только ему до сих пор не надоело изображать из себя этакого мачо с волосатой грудью. Скоро будет уже пять месяцев, как он живет у нас, и все это время так и ищет, с кем бы подраться. — Послушай, в конце концов это его работа, а кроме того, я все равно должен идти звонить миссис Делл. — Я снова потер подбородок. — Да и побриться бы не мешало… А ты пока можешь что-нибудь съесть. Тебе ведь потребуется много сил.

На мгновение Барри задумался, а потом с улыбкой кивнул.

— Пожалуй, ты прав, — сказал он. — Ладно, давай иди звони. А я поднаберусь калорий.

Так я и сделал. В ходе разговора с миссис Делл выяснилось, что у нее имеется даже список завтрашних клиентов, и она обещала всех их предупредить. Когда же она поинтересовалась, надолго ли мы закрываемся, я сразу и не сообразил, что ей ответить. Сказал, что сообщим ей об этом позже. Разумеется, миссис Делл сразу поняла, что дело здесь нечисто, и задала новый вопрос, который уж совсем поставил меня в тупик, так как в семейные тайны ее до сих пор не посвящали.

— Что случилось, Джим? — спросила она. — Что у вас там происходит?

— Это… гм-м… — И тут я вспомнил одно поистине волшебное слово. — Это военная тайна! — отрезал я.

— А-а… — протянул голос на другом конце провода. — Что ж, надеюсь, все у вас наладится.

— Возможно, в скором времени. Но точно ничего сказать не могу.

— Вам не требуется моя помощь?

— Нет, — твердо сказал я. — Спасибо. Мы очень ценим вашу преданность делу. Позвоним, как только все прояснится. До свидания.

Я повесил трубку и с облегчением вздохнул. Миссис Делл сама обо всем позаботится.

Затем я поднялся к себе в комнату и достал электрическую бритву, которую отец подарил мне на день рождения. Я пользовался ею всего несколько раз, но теперь, как только взглянул на себя в зеркало, сразу понял, что пришло время воспользоваться ею еще раз. Надо же, утром, когда я чистил зубы, всего этого безобразия не было… Впрочем, чего удивляться, — полнолуние. В последнее время я стал замечать, что луна действует на меня все сильнее и сильнее. Во всяком случае, я всегда был склонен связывать подобные явления именно с ней.

Я уже закончил бриться и взял в руки крем «после бритья», который мне тоже подарили и который я терпеть не могу из-за противного запаха, как вдруг услышал чей-то вопль. Звук шел явно из соседнего помещения. В три прыжка я преодолел коридор, после чего с проворством горного козла сбежал по лестнице. Голос был мужской, а поскольку Големы не умеют издавать никаких звуков вообще, это могло означать только одно: Голли «удивил» еще кого-то и теперь осуществляет команду «ЗАХВАТ». Уборщики разошлись, следовательно, это должен быть он — тот, кого мы ищем. Наверное, ходил там, вынюхивал, пытался влезть в секретные папки или в сейф в поисках полезной информации. Ну конечно! А что еще делать лазутчику из черной зоны, как не пытаться украсть секреты, чтобы узнать, каким образом мы собираемся учить их общество противостоять эксплуатации?

Поэтому-то я и несся. Разумеется, не из-за того, что мне так уж не терпелось полюбоваться на пришельца. Просто нужно было поспеть раньше, чем Барри. Может, я не слишком справедлив к нему, но, как мне кажется, в воинственном обществе, в котором он вырос, весьма и весьма суровые законы. Вдруг ему втемяшится в голову, что он должен стоять не на жизнь, а на смерть, защищая меня и Бекки? Ведь тогда у нас не останется никаких шансов увидеть нашего пленника живым. И потом, в отсутствие Дейва и папы я здесь главный. Я замещаю почетную должность хозяина дома, и сейчас самое время напомнить всем об этом.

Раздался новый вопль. Я услышал даже сопровождавшие его не совсем пристойные комментарии. Звук доносился откуда-то сверху и одновременно из задней части дома.

Когда я наконец вбежал в нижний коридор, Барри был уже у двери и открывал ее. В левой руке он держал знакомый бумажный пакет. Бекки рядом с ним не было. Я со всех ног бросился к нему.

— Барри! — крикнул я. — Подожди!

Но он уже успел юркнуть в дверь. Я ворвался следом за ним и повернул в коридор, который ведет в заднюю часть дома. Со второго этажа донесся очередной взрыв негодования, и на этот раз голос показался мне каким-то подозрительно знакомым.

Коридор снова повернул, и за углом я увидел Барри. Он красноречиво сжимал в правой руке бумажный пакет и как раз собирался взбежать по лестнице.

— Эй, Барри! — во всю глотку заорал я. — Я здесь за главного, пока нет отца! И я говорю — стой! Он только слегка замедлил шаги и оглянулся.

— Стоять — я тебе сказал! — еще раз гаркнул я. Только тогда он со вздохом остановился и посмотрел мне в глаза:

— Как бы тебе это объяснить, Джим… Словом, я лучше разбираюсь в таких вещах.

— Очень возможно, если полагаться только на силу, — отозвался я, наконец-то настигнув его у лестницы. — Но этого делать лучше не стоит. Иначе ты просто выдашь нас — и все.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил он, в то время как я начал подниматься по ступенькам.

— Я хочу сказать, что пташка все-таки упорхнула. Я не чувствую больше того запаха, и потом — я узнал голос. И ты бы узнал, если бы получше прислушался. Так что спрячь свою пушку и не совершай опрометчивых поступков — мне же потом за тебя отдуваться, все объяснять.

— Ну да, Джим, конечно, — сразу стушевался он. — Да я ничего такого не…

Я обогнал его, свернул налево и в несколько мгновений оказался наверху лестницы. Я шел по направлению к библиотеке, которая служила также главным конференц-залом. Именно оттуда исходил звук.

Входная дверь была распахнута, внутри горел свет.

Возня уже стихла, и теперь тот самый голос, который я узнал, от ругательств и криков перешел к мольбам:

— Ну отпустите меня, пожалуйста. Мне больно. Ну почему вы ничего не отвечаете? Я же…

Вбежав в комнату, я сразу увидел Голли, который мертвой хваткой держал свою добычу. Он уложил несчастного лицом на стол, одной лапищей скрутил ему за спину правую руку, а другой одновременно прижимал к столу его плечо.

Такая поза прекрасно меня устраивала — чего нельзя было сказать о пленнике. Впрочем, меня она устраивала только по одной причине — я мог совершенно незаметно подойти к Голли, расстегнуть «молнию», нажать кнопку «ПРОПУСК» и застегнуть «молнию» обратно. Все это я проделал просто с рекордной скоростью.

Голли в ту же секунду отпустил пленника, и я ласково похлопал его по плечу.

— Доктор Вейд! — вкрадчиво произнес я. — Это я, Джим Вили. Простите, что все так получилось, но…

— Что же такое делается-то, а? — вскричал доктор и, морщась от боли, разогнулся.

Тут он заметил Голли и начал тихо пятиться, придерживаясь за край стола. Затем вскинул вперед руку с указующим перстом.

— Вот этот человек напал на меня! — провозгласил он.

— Да, сэр. Наш охранник, — пояснил я. — Тут произошли кое-какие неприятности, вот мы и направили его проследить.

— Но я же сказал ему, что являюсь сотрудником института, что у меня в бумажнике лежит удостоверение. Он даже слушать ничего не хотел…

— Просто он не понимает по-английски, — со всей искренностью сказал я. — Лучшего мы за такой короткий срок, сами понимаете, не нашли.

— Но вы должны были как-нибудь побеспокоиться наперед, чтобы он не нападал на почтенных людей…

— Ну уж насчет этого мы побеспокоились, — заверил я, сразу не сообразив, что он может не так меня понять. — Вывесили у входа табличку «ЗАКРЫТО».

— Но не у заднего входа, — поднял палец доктор. — Как раз от той двери у меня имеется ключ. И если еще кому-то из сотрудников вздумается прийти в такой час, то они пойдут именно через тот вход.

— Простите, — еще раз извинился я. — Разумеется, вы правы. Я сейчас же спущусь и вывешу еще одну табличку. Признаю, это мое упущение. Как я об этом не подумал… Но мне просто в голову не могло прийти, что в такое время нас может навестить гость.

Доктор поправил очки и пригладил рукой темные с проседью волосы. Это был высокий долговязый мужчина — математик из лаборатории в Лос-Аламосе. Также он возглавлял один из проектов, которые финансировал институт, поэтому действительно имел полное право находиться здесь, когда ему заблагорассудится.

— А что же за неприятности тут у вас произошли? — спросил он, заметно смягчившись.

— Кто-то пытался проникнуть в здание, — без запинки ответил я. — И, вероятно, его спугнули.

Доктор посмотрел куда-то через мое плечо. Я оглянулся и увидел Барри, который молча стоял в дверях.

— А вас-то, мальчишек, как сюда занесло? — насторожился он.

— Дело в том, что отца вызвали по делам — еще до того, как все это случилось, — объяснил я. — Но, мне кажется, на нашем месте он именно так бы и поступил.

— Хм-м… Будем надеяться, он скоро вернется.

— Конечно, — отозвался я.

— А не связана ли его отлучка с делами охраны?

— Ну да. Скорее всего, — ответил я.

Доктор Вейд расправил воротничок на рубашке и принялся собирать в папку рассыпавшиеся по полу бумаги.

— Что ж, вы сделали все правильно — вызвали охранника и закрылись от посторонних, — сказал он. — Хотя, я думаю, это был всего лишь какой-нибудь городской бродяжка. Наверняка его уже и след простыл. Кстати, я приехал сюда с самой Горы — привез заметки с последнего собрания, а также собирался просмотреть все материалы. — Он постучал согнутым пальцем по своей увесистой папке. — Я намеревался занять одну из спален наверху и оставаться там до тех пор, пока не закончу с просмотром. Честно говоря, мне бы совсем не хотелось менять своих планов. Я сильно сомневаюсь, что тот, кто сюда рвался, вернется опять. Но даже если он вздумает… — Доктор с многозначительной улыбкой оглянулся на Голли. — Уверен, я буду в полной безопасности.

Ну что я мог ответить? Конечно, все это было мне не по душе, но я отступил перед его возрастом и чином.

— Разумеется, вам решать, — начал я, — только…

— Вот и прекрасно, — сказал он, сжав мне рукой плечо. — Обратный путь, прямо скажем, неблизкий, а ночевать в машине еще более опасно, чем сидеть здесь.

— Хотите, я сварю вам кофе?

— Нет, спасибо. У меня с собой термос. Я проследил за его взглядом и увидел на стуле возле двери небольшой дорожный чемоданчик.

— Странные, право, вещи со мной творятся, — посетовал доктор, подхватывая со стула чемодан. — Получается, что я запомнил не все, о чем говорили на собрании. — Он помахал папкой. — Наверное, я задремал, когда раздавали эти формулы.

— Формулы? — переспросил я.

— Да, вот тут их целая страница, и ни одной из них я не помню. Прямо наваждение какое-то. Надо скорее их просмотреть. Ну ладно, Джим, до свидания. И ты, Барри.

С этими словами он вышел из библиотеки, а мы остались стоять вместе со своим Големом и с полным ощущением собственной беспомощности.

Глава 4.

Прямо в библиотеке мы изготовили еще одну табличку и вывесили ее у черного хода. Голли мы снова отправили патрулировать, зная, что доктора Вейда он больше не побеспокоит. Затем удостоверились, что почтенный математик расположился в своей комнате наверху, и, решив, что он уже вряд ли захочет вылезать оттуда, со спокойной душой вернулись на нашу половину дома.

Бекки ждала на кухне.

Первое, что выпалил Барри, когда мы переступили порог, было:

— А ты уверен, что это действительно доктор Вейд?

— Да, — ответил я. — Вполне.

— Ведь среди «черных» полно оборотней.

— Знаю, но это точно не «черный». Уж запах-то они вряд ли научились подделывать. А запах доктора я хорошо знаю. К тому же тот, чужой, дух уже почти выветрился.

— Так, значит, ходить там уже не опасно? — спросила Бекки.

— Уверен на все сто.

— Что будем делать? — разом встрепенулся Барри.

— Сейчас все вместе пойдем в комнату, где стоит транскомп.

— Зачем?

— Мы забыли кое-что проверить.

— Что именно? — спросила Бекки. Ни слова не говоря, я повернулся и вышел из кухни, а они устремились за мной.

— Мне все больше и больше кажется, что папа сбежал при помощи поля, — сказал я. — А тот, с кем он дрался, не успел. Я тогда сразу его учуял — по всем коридорам несло. Правда, сейчас он уже тоже смылся.

— Ты думаешь? — задумчиво произнес Барри. — И мы не знаем, куда они оба подались… К тому же у нас сломана машина.

Мы свернули по коридору направо.

— Все одно к одному… Теперь самое главное вычислить, куда отправился папа. Если он действительно переместился, то надо все-таки попробовать определить зону по настройке.

— Угу, — кивнул Барри. — Допустим… — пробормотал он себе под нос и вдруг вскинул на нас взгляд. — А что, если тот тип специально сбил настройку, чтобы запутать нас?

— Зачем бы ему это понадобилось? — возразил я. — Если уж он сломал машину, то наверняка рассчитывал, что мы не станем ею пользоваться. И потом, как мне показалось, он делал все впопыхах.

Мы зашли в кладовую, включили свет и подошли к откидной панели в стене, а через секунду уже спускались по ступенькам.

В комнате я не обнаружил никаких видимых изменений. Транскомп был в том же виде, в каком мы его оставили. Я подбежал к панели прибора и посмотрел, на какой зоне установлена стрелка. Сперва я даже не поверил своим глазам и полез в ящик стола за картой. Подошел Барри и тоже склонился над циферблатом.

— Это черная зона, — с ходу определил он. — Думаю, третья.

Я кивнул, потому что на сей раз он был прав.

— Так-то это так, — сказал я, — но ведь наша установка не рассчитана на такие зоны, значит, этому должно быть другое объяснение. И я подозреваю, в чем тут дело. — Я протянул руку к циферблату и несколько раз сильно стукнул по нему костяшками пальцев. Стрелка опустилась. — Видишь? — торжествующе сказал я. — Значит, она могла сдвинуться во время удара.

— Но теперь-то она встала на место? — спросил Барри. — А может, просто сломалась? Я снова уткнулся в карту:

— Да нет, плотность нормальная. Вполне может быть та зона, что была до удара.

— И какая же?

— Мертвая.

— Угу…

Барри подошел к панели настройки и вернул стрелку в прежнее положение. Затем примерился и подбил корпус циферблата снизу. На этот раз индикатор подпрыгнул вверх.

— Попало? — спросил он.

— Да. Теперь белая зона.

— Угу…

— Понятно, понятно, к чему ты клонишь, — сказал я. — Стрелка могла перепрыгнуть на черную зону как сверху, так и снизу, верно?

— Вот-вот, — ответил он. — Никаких других зон рядом не видно?

— Нет.

— Надо же, — сказала Бекки, вырывая у меня карту, — а мне казалось, я хорошо знаю этот участок.

— Я лично бывал в обеих зонах, — сказал Барри. — Да и ты наверняка тоже.

— Нет, — отозвался я. — Я был только в мертвой.

— Хм… А я думал, ты облазил все белые зоны…

— Все, кроме одной, — уточнил я. — И это как раз та самая.

— Как же получилось, что ты не попал туда?

— Просто там живет мой дядя Джордж.

— И что?

— Он оборотень, и я, по-видимому, пошел в него. У них там весьма благоприятная среда для этих дел, и дядя запретил моим родственникам пускать меня туда, пока я не вырасту и не научусь сознательно управлять своим организмом. Они ужасно боятся, что я обращусь в волка и убегу в лес.

— Так вот почему на тебя так действует полная луна?

— Ну да.

Некоторое время Барри барабанил пальцами по столу, затем сказал:

— Получается, что это как раз та зона, в которую он мог переместиться, — если там живет его брат.

— Не брат, а шурин, — поправил его я. — Это мой дядя по маминой линии. Но в принципе ты прав. Это вполне вероятно.

— А с другой стороны, — вмешалась в разговор Бекки, — мертвая зона — это отличное место для тех, кто хочет скрыться.

— Ну, допустим, — согласился я. — А зачем?

— Что зачем?

— Зачем ему скрываться? Ему главное было сбежать отсюда. Эти типы тоже свое дело сделали — пробрались на секретную территорию. Вряд ли их интересовал кто-то конкретно. Отец просто попался им под руку. Им нет никакого резона за ним гоняться. Не за этим же они сюда перемещались.

— А если… — начала Бекки.

— Что — если?

— Если за всем этим стоит нечто большее? — закончила она.

— Почему ты так решила?

— Не знаю, просто мне так кажется, — упрямо повторила Бекки. — Кажется — и все!

Я пожал плечами. Мало ли что кому кажется.

— Что бы там тебе ни казалось, мы все равно не сможем отправиться следом за Томом, — сказал Барри. — А пусть бы и смогли, это бы все равно ничего не изменило. Потому что никакие «черные» ему уже не страшны — даже если они притащились специально за ним.

Бекки вдруг указала рукой на циферблат.

— «Черный» тоже видел, где стрелка, и мог сообразить все не хуже тебя, — произнесла она.

Барри прикусил нижнюю губу и задумался.

— Ну ладно, — сказал он наконец. — Принимается. Если мы все же отправимся следом за ним, будем иметь в виду, что у него на хвосте могут сидеть агенты «черных». Правда, на мой взгляд, это маловероятно, но лишняя осторожность никогда не помешает. Разумеется, пока это все теория, — добавил он. — Сначала еще надо переместиться. Тебе случайно не приходилось копаться в этой установке, Джим?

— Немного, — ответил я. — Так, по мелочам. Но папа всегда брал меня с собой, когда делал что-нибудь серьезное. И по ходу все объяснял.

— Мне дома тоже случалось этим заниматься, — промолвил Барри. — Предлагаю для начала отстроить ее.

Я подключил транскомп к сети и указал Барри на сиротливо горящий огонек индикатора.

— Думаю, на прием он так или иначе работает, — сказал я. — Повреждена только передача.

— Да, но нам-то от этого не легче.

Я снова вырубил сеть и стал отвинчивать сломанную панель. Когда я вытащил ее, Барри только покачал головой:

— Ого-го…

— Если не сказать больше, — поддакнул я.

— Придется основательно попотеть…

— И сколько это займет времени? — спросила Бекки.

— Будем сидеть хоть до утра, — сказал Барри. — Даже если придется заменять все до одной детали.

— А у вас они есть — запасные детали?

— Не уверен, что все, — ответил я.

— А если еще придется влезать внутрь, тогда получится и того дольше, — сказал Барри.

— Это уж точно, — кивнул я. — Надо будет все прозванивать.

— Кому-нибудь из вас уже приходилось этим заниматься? — поинтересовалась Бекки.

— Мне — нет, — честно ответил я. Барри тоже покачал головой.

— В таком случае это слишком долгий путь. И слишком ненадежный, — добавила она.

Барри хохотнул — без всякого намека на юмор.

— Если у тебя есть идея получше, можешь высказать ее нам, — ласково произнес он.

— Поищем другой способ для перемещения, — предложила Бекки.

— Скажешь еще тоже, — махнул рукой Барри. — Либо у нас есть исправный транскомп — либо нет. Другого не дано.

Бекки смерила его долгим тяжелым взглядом. В конце концов он не выдержал и отвернулся.

— А почему ты, собственно, так уверена, что у нас не получится? — спросил он.

Впервые за этот вечер Бекки улыбнулась:

— Сейчас вопрос вовсе не в том, получится у вас или не получится. Нам главное выиграть время. А если бы нашелся другой путь перемещения? Вы бы знали, где искать Тома?

— В белой зоне? — уточнил Барри. — Это просто. Спросили бы у местных — Кендаллов, — где он может быть. Он же обязательно проходил через их установку. Вот в мертвой зоне — другое дело, там спрашивать некого. Но там он может быть на секретной станции или где-нибудь поблизости от нее. Да ты сама знаешь. Разве ты не…

— Я не об этом, — перебила его Бекки. — Представь, что вы попали в какие-то другие места, может быть, очень далеко от транскомпов. Смогли бы вы сориентироваться на незнакомой местности? Я спрашиваю, потому что могла бы сама переместить вас — просто в другую зону, без всякой установки. Барри посмотрел на нее, прищурив глаза.

— Ты это серьезно? — спросил он. Затем, увидев, как вытянулось при этом ее лицо, поспешно продолжил:

— Ну… да. Наверное, смогли бы. Зря, что ли, мы мотались по этим мирам каждый год, изучали все эти карты, зубрили историю? Надо будет — дорогу найдем. Ты, главное, перемести нас туда, если сумеешь, а мы уж разберемся, что к чему.

Бекки перевела взгляд на меня. Я кивнул ей.

— Не знаю, что ты там задумала, — сказал я. — Но хотелось бы знать — если ты отправишь нас отсюда, ты сможешь вернуть нас обратно?

— Нет. Только если бы я тоже оказалась там, — ответила она. — Как только вы перейдете в другое место, я сразу потеряю ваш след. Но вы же сами сказали, что на прием наш транскомп работает. Вы просто включите его перед тем, как я вас перемещу, и установите на прием. А потом попросите, чтобы с того транскомпа вас выслали обратно.

— Но мы должны быть точно уверены, что он работает в режиме приема, — сказал я. — Если горит индикатор и слышно гудение — это еще не значит, что все исправно.

Бекки пожала плечами:

— Ну, это уже по вашей части. Выясняйте.

— И то верно, — кивнул я. — Что ж, выясним. Ты лучше расскажи, каким образом собираешься нас перемещать?

Бекки отвернулась.

— Не знаю, получится ли у меня, — сказала она. — Но я хочу попробовать. Это Старый способ.

— То есть?

— Ну, подумай, как люди раньше перемещались, когда еще не было компьютеров?

— В принципе компьютер не так уж необходим, — согласился я. — С ним просто удобнее. А в старину приходилось писать кучу каких-то бумажек, вручную настраиваться на нужную зону, и все такое…

— Ну, это не такая уж старина, — сказала Бекки. — Я говорю про настоящую Старину. Как люди обходились, когда еще не было электричества и нельзя было просто нажать нужную кнопку?

— Тогда они использовали другие источники энергии, — ответил я. — Ветряные и водяные мельницы. Всякое такое. И перенимали опыт более развитых зон.

— О-о-о! — простонала Бекки. — И как же они ухитрились с теми связаться, чтобы перенять этот опыт?

— Значит, все было наоборот. Те связались с нами первые.

— То есть настроились на нашу несуществующую установочку и нажали кнопочку, да?

— Точно не могу сказать, но они как-то вышли на Основателя и научили его…

— Скажи лучше, что не знаешь.

— Ну, не знаю.

— Существуют другие источники энергии — кроме ветряных и водяных мельниц, — отчеканила Бекки. — И мы попробуем переместиться так, как это делалось еще до Основателя. То есть Старым способом.

Барри смотрел на нее, вытаращив глаза, а правая его рука сама собой выписывала в воздухе какие-то таинственные знаки. Но Бекки даже не обратила на это внимания.

— Значит, вы тут проверяйте приемник, — решительно заявила сестренка, — а я пока пойду кое-что подготовлю.

С этими словами она повернулась и вышла из комнаты.

— Да она точно ведьма! — еле слышно пробормотал Барри.

В ответ я только пожал плечами. Я прекрасно знал это и без него.

Глава 5.

Пока мы проверяли машину, я размышлял о зонах и о том, что они друг для друга значат. Есть, например, зоны, которые находятся с нами примерно на одном технологическом уровне — ну, может, чуть впереди или чуть позади — неважно. Некоторые по развитию идут намного впереди нас. Другие, наоборот, отстают, и у них феодальный строй только-только начинает меняться на индустриальный. И вот мы — я имею в виду семьи, подобные нашей, — просто до опупения изучаем все эти варианты развития в надежде избежать уже сделанных кем-то ошибок, предвидеть всякие кризисы, без которых не обходится ни одна культура, и, по возможности, сгладить поворотные моменты.

Если говорить на языке коммерции, то нашим товаром являются идеи. Должен заметить, что институт не всегда находился на территории юго-запада Америки. С каждым новым поколением наша семья переезжала в другой центр — туда, где мы могли принести больше пользы. К примеру, был случай, когда наши предки после многочисленных семейных советов пригласили представителя из зоны высоких технологий, соответствующим образом подготовили его и заслали в Дублин — это было начало девятнадцатого века. Там он познакомился с неким горе-математиком по фамилии Гамильтон, они стали регулярно встречаться за рюмкой, и в одной из таких пьяных бесед представитель как бы невзначай коснулся вопроса символизации векторов в трехмерном пространстве. В результате спустя несколько лет появилась работа Гамильтона на эту тему, а ею, в свою очередь, воспользовался знаменитый физик Гейзенберг. Разумеется, попойки пагубно сказались на печени нашего коллеги, зато весьма искусно и вовремя подвели человечество к созданию атомной теории.

Сейчас мы базируемся под Лос-Аламосом, и работают у нас в основном ученые из местной лаборатории — вроде доктора Вейда. Наш институт является в прямом смысле копилкой для идей. То есть мы заключаем со своими сотрудниками контракты, по которым они могут получать дополнительные деньги за то, что поставляют нам свои идеи в письменном виде. А заодно мы незаметненько подбрасываем им пару-тройку своих идей — не совсем связанных с тем, над чем они работают, зато способных натолкнуть их на нужную мысль.

Разумеется, все это надо осуществлять с большой осторожностью, учитывая многочисленные подводные камни, которые может уготовить нам история. Важно правильно выбрать идею и не ошибиться со временем, когда ее следует внедрять. Такие ошибки слишком дорого обходятся. К примеру, наша зона — насколько я знаю из разговоров взрослых — переживает сейчас далеко не лучшие времена.

На первый взгляд все это может показаться чем-то вроде арифметики, где все понятно и легко предсказать каждое следующее действие. Но дело обстоит далеко не так. В иных белых зонах встречаются феномены, которые просто не поддаются логическому объяснению. А уж если обратиться к истории — она просто изобилует странными личностями и совершенно мистическими событиями. До сих пор исследователи ломают головы, чтобы понять их…

Взять хотя бы случай, который произошел с моими родителями семь лет назад. Прибывают они в одну зону. Там сплошной феодализм, аграрное хозяйство, низкие технологии… Одним словом — замки, поместья, дворяне, крепостные… И все в таком роде.

Как раз обсуждался вопрос о том, не настало ли время немного развить у них прядильное и ткацкое ремесло — это бы позволило заметно поднять экономику. (Впоследствии вопрос так и не решился.) И тут в самый ответственный момент у хозяина начинается приступ мигрени. Он говорит, что хорошо бы съездить к одной бабуле здесь неподалеку. Мол, она всегда славилась своим умением исцелять. Вроде бы она просто повивальная бабка и торговка травами, но при этом у нее какие-то паранормальные способности. Поехали. Приезжают, а старушка-то померла, да еще при каких-то весьма темных обстоятельствах. Виновных, конечно, не нашли, зато нашли кое-что поинтереснее. Недалеко от дома в кустах была обнаружена девочка, которая плакала и говорила, что у нее умерла бабушка. Соседи сказали, что девочка действительно жила вместе со старушкой, но внучка она ей или нет — они не знают. Во всяком случае, других родных девочки им видеть не приходилось. Звали эту девочку Бекки — вся в слезах, она повисла на моей маме и больше уже не хотела ее отпускать. Вот так у меня появилась сестренка.

При мне Бекки никогда не вспоминает о своем прошлом. Впрочем, в нашей семье вообще считается хорошим тоном ничего мне не рассказывать. Вот с мамой она, возможно, делилась воспоминаниями раннего детства — у них с самого начала сложились какие-то особые отношения. Мне же остается довольствоваться лишь случайными словечками, которые иной раз срываются у Бекки с языка. Вообще она часто ведет себя странно и загадочно — никогда не знаешь, что у нее на уме.

Взять хотя бы сегодня — ни с того ни с сего начала говорить о какой-то Старине, о том, что умеет перемещаться без всякой установки… Ничего не хочу сказать. С учебой у Бекки все благополучно — если не считать того, что в школе у нее почти нет подруг. Но эти ее привычки — пялиться на свечу и все такое — вряд ли так уж полезны для здоровья. Это мое мнение. Теперь вы понимаете, почему я считаю ее ведьмой. И можете записать меня в полные кретины, но я не хочу даже вникать в то, что она собирается с нами делать. Ну ее с этими колдовскими штучками!

Голос Барри вывел меня из раздумья.

— Кажется, с приемником все в порядке, — сказал он. — Но видишь ли, в чем штука — если мы переместимся, любой, кому известна наша частота, сможет переброситься к нам или что-нибудь заслать.

Я понимающе кивнул:

— Если это друзья, то почему бы и нет? Ведь «черные» уже побывали здесь — и смылись восвояси. Можно на всякий случай оставить на дежурстве Голли.

— Что ж, неплохая идея, — отозвался он. — А ты не в курсе, что именно собирается делать Бекки?

— Нет.

Я еще раз проверил приемник. Как и сказал Барри, все работало нормально.

— К сожалению, я не знаю, ни как это будет происходить, ни сколько времени продлится. Поэтому пойду-ка я пока приведу Голли и посажу на дозор, как цепного пса. А ты сиди здесь и дожидайся Бекки — на случай, если она вернется раньше меня. Годится?

— Ну конечно, — отозвался Барри и, перехватив мой взгляд, поспешно спрятал руки в карманы. Но я все-таки успел заметить, что они дрожат. И почти сразу же догадался почему.

Барри прибыл к нам из зоны, в которой время от времени происходили весьма странные вещи. Я знал, что он очень суеверен, но никогда не думал, что настолько. Кажется, Бекки вызывала у него просто панический ужас.

Уходя, я улыбнулся ему и дружески похлопал по плечу, надеясь хоть как-то ободрить.

— Держи оборону! — сказал я напоследок и зашагал по ступенькам.

Пока я бродил по многочисленным коридорам и лестницам в поисках Голли, меня неотвязно преследовала мысль о том, насколько беспочвенны страхи Барри. Конечно, Бекки ведет себя очень уверенно — как человек, который нисколько не сомневается в своих возможностях. Создается полное впечатление, будто она знает нечто такое, чего мы не знаем и знать не можем… или думает, что знает? Ведь если разобраться, где она могла этому научиться? Она была еще слишком мала, когда умерла ее бабка, чтобы перенять от нее такие сложные познания. Другое дело, что Бекки могла постигнуть все это путем самообучения. К примеру, во время своих медитаций со свечой она выходила с кем-нибудь — или с чем-нибудь — на связь, и оно научило ее всяким колдовским штукам… Да, здесь есть над чем призадуматься. Если замешана еще какая-то сила, помимо разума самой Бекки, то нет никаких гарантий, что эта сила добрая.

Меня вдруг разобрал беспричинный смех, и я несколько раз хихикнул. Видимо, просто не выдержали нервы — слишком уж тревожными были догадки, а кроме того, меня все время грызла мысль о пропавшем отце.

Бекки всегда была мне сестрой — по крайней мере большую часть моей жизни и ее тоже — если уж на то пошло. Случалось, конечно, нам с ней повздорить, но я не припомню случая, чтобы она всерьез меня обидела. Она никогда не принадлежала к тому типу людей, в присутствии которых вдруг свертывается молоко или начинают выть собаки — про таких еще говорят, что у них дурной глаз. Нет, если наша Бекки и обладает какими-то особенными знаниями, то она способна применить их только для нашей пользы. Уж я-то ее хорошо знаю…

Тут я уловил слабый машинный запашок, который всегда исходит от Голли, и он привел меня в небольшую студию записи. Разумеется, Голли был там. Медленно, но верно он обследовал все щели и закутки. Я подошел к нему, он меня узнал, после этого я открыл щиток у него на груди и изменил программу. Затем взял его за руку и вывел из комнаты.

— Пойдем-ка, Голли, — сказал я. — Дам тебе другую работу.

Когда мы вернулись к транскомп-установке, Бекки еще не было, но она появилась вскоре после того, как я завел Голли охранную программу и поставил его у двери. Сестренка ворвалась с полной наволочкой какого-то барахла и так испугалась при виде Голли, что вскрикнула и едва не выронила свой тюк — но в последний момент все же успела подхватить.

— Скажи мне на милость, зачем ты притащил сюда это? — Она указала на Голли.

— Ну прости меня, не подумал, — пробормотал я. Бекки нахмурилась и отошла от Голема подальше.

— А если бы я все это расколотила? Об этом ты подумал? — продолжала возмущаться она.

— Я же сказал: извини.

— Ну ладно. Извинение принято, — проворчала Бекки. — Включили приемник?

— Да, — отозвался Барри, который стоял у стены и следил за каждым ее движением.

— Прекрасно.

Бекки взялась за дело. Сначала она расчистила себе место посреди комнаты, для чего сдвинула в угол один из стульев, корзинку для бумаг и пачку журналов. Затем на освободившемся пятачке положила свой тюк, а сама опустилась рядом на колени. Первым делом Бекки извлекла оттуда свечу и подсвечник — свечу она тут же приладила на место и поставила перед собой на пол. Потом достала спички, зажгла свечу и подняла голову.

— Кто-нибудь, пожалуйста, выключите свет, — попросила она.

Барри кивнул, дотянулся до стены и щелкнул выключателем.

— И закрой дверь, — добавила Бекки, — чтобы не проникал свет из прохода.

Барри толкнул дверь, и та захлопнулась. Бекки снова запустила руку в наволочку, достала еще несколько свечей и блестящих подставок и занялась их установкой. Ни на секунду не отвлекаясь от своего занятия, она спросила:

— Итак, вы хорошо представляете себе, что будете делать в случае, если мне удастся вывести вас к этим двум зонам?

— Ну, в мертвой зоне, — ответил я, — самое главное — разыскать транскомп. Насколько мне известно, он спрятан в фундаменте разрушенного здания. Очень может быть, что папа скрывается где-нибудь неподалеку. Или оставил там записку. Если же я не найду записки, то придется быстренько обежать окрестности на предмет его следов. В случае если что-нибудь обнаружится, — пойду по следу. А если нет, — то сразу вернусь обратно, и будем считать, что эта зона вне подозрений.

— У меня все по той же схеме, — продолжил Барри. — Даже проще, потому что есть у кого спросить. Выйду на Кендаллов и узнаю у них, не проходил ли Том через их установку. Если проходил, то, возможно, там у них и остался…

Плотно сжав губы и не сводя глаз с пламени, Бекки поднимала с пола тоненькие свечки и зажигала их одну от другой.

— Ну нет, так не пойдет. — Ее руки продолжали двигаться. — Слишком уж у вас все просто. Я ведь говорила, что могу переместить вас лишь приблизительно, в направлении станций. И я совсем не уверена, что попаду точно в яблочко. Поэтому придется рассчитывать только на собственные силы, если вас куда-нибудь занесет.

Бекки зажгла очередную свечу. В мерцающем свете ее лицо казалось старше и было почти неузнаваемо.

— И насколько же далеко нас может занести? — поинтересовался Барри. — Честно говоря, мне бы не хотелось оказаться где-нибудь на другом континенте или посреди океана.

— Да нет, такого точно не будет, — уверила его Бекки. — Я могу ошибиться максимум на двадцать-тридцать миль — никак не больше.

— Ну, это другое дело, — кивнул Барри. — Окрестности-то я хорошо знаю. Однажды мне пришлось провести там больше месяца.

Я представил себе мысленно карту разрушенного города с множеством топографических значков, на заучивание которых я в свое время убил столько времени. Вспомнил ориентиры, по которым можно найти дорогу.

— Я тоже справлюсь, — ответил я.

Бекки все продолжала зажигать свечи, выстраивая их в одну линию слева от себя. Теперь по стенам и по панелям приборов плясали тени. Голли выглядел в этом освещении настоящим монстром — или уж как минимум восковой фигурой последнего. Даже тихий и безобидный гул приемника, который до этого никто не замечал, казался теперь зловещим сопровождением к какому-нибудь фильму, где по сценарию вот-вот должна разразиться катастрофа.

— Ну, — удовлетворенно сказала Бекки, — теперь идите сюда.

Сначала она заставила нас сесть на пол лицом друг к другу — так, что из нас троих получился равносторонний треугольник. Затем достала из своей наволочки три дамских зеркальца и установила их по сторонам треугольника, между нами. При этом каждое зеркало было повернуто строго к одному из нас. Семь свечек она выстроила зигзагом посередине, и каждая из них размножилась в зеркалах. Почему-то в комнате сразу стало холоднее — даже несмотря на тепло от язычков пламени.

— М-м… А нам не придется делать ничего такого? — спросил я.

— Просто смотрите на меня — и все, — убаюкивающе сказала Бекки. — А когда я попрошу вас что-нибудь сделать — попозже, — то делайте. Это совсем не трудно.

Она снова запустила руку в мешок, и оттуда раздалось мелодичное позвякивание. Бекки высыпала перед собой на пол целую пригоршню каких-то медных стержней, а затем добавила к ним два небольших зубчатых колеса — кажется, тоже медных. С виду обычные шестеренки, только толстые в обхвате и с очень мелкими зубчиками.

Мурлыкая что-то себе под нос, Бекки принялась раскладывать медные стерженьки между свечами и при этом соблюдала какой-то особый порядок. Палочек было всего девять: длина их колебалась от четырех до десяти дюймов, толщина была одинаковая — в карандаш, а на кончике у каждой я заметил выгравированную змейку. Бекки раскладывала их ужасно долго и даже принялась напевать что-то вслух, но по-прежнему так тихо, что я ничего не мог разобрать.

Я наблюдал за ее руками, мелькающими среди свечей. Я наблюдал за игрой света на медных стерженьках. Я видел, как все это отражается в зеркале. Постепенно мой мозг погружался в ее заунывное пение.

Затем Бекки взяла в каждую руку по колесику, прижала их друг к другу так, чтобы совпали зубчики, и принялась медленно вращать их то в одну, то в другую сторону. Туда — обратно, туда — обратно. При этом они тихонько позвякивали в такт ее пению… И вдруг — все огоньки свечей разом слились в одно смазанное яркое пятно. Вспышка длилась всего одно мгновение, и при этом я услышал какой-то новый звук — пронзительный, похожий на чей-то плач. Затем все стихло. И вдруг — опять вспышка и опять звук.

— Что это? — спросил Барри. Бекки сверкнула на него глазами, и он замолчал. Не берусь сказать, сколько времени все это продлилось, но с каждым разом промежутки между вспышками становились все короче и короче. Наконец Бекки положила колеса, все еще сцепленные, на пол и продолжила вращать их одной только правой рукой, а левой в это время выложила из стерженьков новый узор.

— Барри, — сказала она после этого. — Встань… — И я краешком глаза увидел, что он встает. — Повернись, — продолжала Бекки. — А сейчас иди…

Он пошел — я услышал, как он сделал несколько шагов. Потом — тишина.

Теперь я один пялился на вспышки, слушал звяканье меди и пронзительный вой. Временами мне казалось, что Бекки где-то далеко-далеко.

Но вот ее левая рука начала выкладывать из палочек новый узор. Она снова запела, и у меня перед глазами все поплыло. Казалось, я вижу один только яркий свет.

— Теперь встань, — велела Бекки, и ее голос прозвучал словно издалека. Я подчинился, и тогда она сказала:

— Повернись.

Я выполнил поворот кругом, и в воздухе передо мной закружились тысячи золотых пылинок — таких же ярких, как вспышки, которые я видел до этого. Их были целые мириады, и они окружили меня, точно рой мошек…

— Иди, — сказала Бекки, и я пошел.

Глава 6.

Я ступал медленно и осторожно, опасаясь, что вот-вот на что-нибудь наткнусь. Однако через некоторое время я понял, что сделал уже гораздо больше шагов, чем вмещала комната, — в каком бы направлении я ни пытался ее пересечь. Так. Значит, я уже не в комнате.

Перед глазами была все та же неразбериха — даже еще хуже. Мелькающие огоньки стали ярче и больше числом, и теперь уже никак не подумаешь, что они мерещатся. Одновременно с этим я обратил внимание, что иду по каким-то неровностям. Это был явно не пол.

Впереди меня висело огромное световое поле, и именно к нему я шел. В руках и ногах я ощущал какое-то странное покалывание — странное и в то же время до боли знакомое.

До ушей еле-еле, но все еще доносилось пение Бекки, и я смутно сознавал, что должен идти и не останавливаться, пока не доберусь до сияющего впереди света или не перестану слышать ее голос. Кажется, восприятие у меня нарушилось — я был словно на грани между сном и явью. Во всяком случае, я не смог бы даже приблизительно сказать, сколько времен и я вот так шел.

И еще я понял, откуда мне знакомы все эти ощущения — легкое покалывание, головокружение, золотые мушки перед глазами… Такое обычно бывает, когда перемещаешься с помощью транскомпа. Но там это длится какие-то секунды, а сейчас я испытывал то же самое гораздо дольше.

Я все шел, шел, и свет впереди все увеличивался и приближался. Где-то далеко еще слышался затухающий, но такой необходимый мне сейчас голос Бекки. И вот свет приблизился настолько, что заполнил все пространство у меня перед глазами. Теперь он рос сам по себе, независимо от скорости моих шагов. Через секунду я почувствовал, как свет налетел на меня, и в этот же момент…

Последовала короткая, ужасающе яркая вспышка — я словно куда-то прорвался, — и все разом изменилось.

Ноги продолжали сами собой идти, однако теперь я, вне всякого сомнения, шагал по земле — по какой-то тропинке, затененной с обеих сторон деревьями. Световое поле рассыпалось, обернувшись звездами и еще каким-то сиянием, маячившим сквозь ветви справа от меня. Было слышно, как ветер шевелит листву. Временами раздавались вскрики ночных птиц и жужжанье насекомых.

Мой чувствительный нос едва не лопался от запахов. Пахло здесь все — влажная земля, прелые листья, пробивающиеся тут и там ростки… Порывы ветра доносили слабые запахи животных — некоторые я узнал, некоторые — нет. Кроме того, остро ощущалась близость воды.

Все это было более чем странно. Я-то ожидал увидеть пейзажи «ядерной зимы», разрушенные дома, заржавевшие остовы машин, пыль и битое стекло. Вместо этого я шел по мирной лесной тропинке, явно не тронутой никакими атомными ветрами. Находиться здесь было, конечно, куда приятней, но означать это могло только одно: Бекки ошиблась. Я попал совершенно не туда, куда рассчитывал. Я…

Нет, только не это!

Ряд деревьев справа от меня вдруг оборвался, и я увидел, что яркий свет, который пробивался сквозь листву все время, пока я шел, — не что иное, как полная луна. В ту же секунду у меня бешено зачесались руки, а на лбу выступил холодный пот. Почему-то я начал задыхаться, хотя шел достаточно медленно, и при этом меня все больше охватывало неприятное беспокойство. Теперь я понял, что произошло.

Я тут же представил себе Барри — сейчас он, наверное, бродит по руинам опустевшего города. Потому что именно его Бекки перенесла в мертвую зону вместо меня. А вот меня Бекки забросила как раз туда, куда я меньше всего хотел попасть и куда меня не хотели пускать до тех пор, пока я не вырасту и не научусь управлять своим организмом (который, судя по всему, уже начинал проявлять себя). Мало того, что я попал не в ту зону, — я угодил в нее как раз в самое неподходящее время!

Тяжело дыша, я остановился и поднес руки к лицу. Все участки, которые я недавно так тщательно выбрил, снова заросли щетиной. Внезапно обе мои ноги свело судорогой — боль охватила сначала икры, затем стремительно переметнулась в ляжки. Я скорее наклонился, чтобы растереть их, и тут почувствовал, как мне прострелило плечи.

В довершение всего я, кажется, еще и окосел, потому что теперь мой нос маячил прямо у меня перед глазами и при свете луны казался непомерно длинным и смуглым. Но и это было еще не все. У меня вдруг начали сами собой хрустеть суставы — даже когда я не двигался. Затем появилась острая боль внизу спины.

Я попытался вспомнить, что мне известно о таких явлениях. Ведь существуют инструкции для тех, кто имеет склонность к подобным состояниям. Сборники советов — как это легче перенести или вообще избежать этого путем самоконтроля. Увы, ничего конкретного я не помнил — только общие слова насчет того, что, прежде чем пробовать овладеть техникой контроля, надо сперва хотя бы раз испытать это состояние. Хорошенькое дело… Едва я чуть оклемался после древнего обряда перемещения, как меня уже ждут новые сюрпризы. Веселая выдалась ночка!..

Я решил, что мне следует расслабиться и смириться с происходящим. Так легче будет вникнуть в свои ощущения.

То ли помогло растирание, то ли боль в ногах прошла сама собой, но судороги прекратились. Однако, когда я захотел выпрямиться, меня поджидала неожиданность: я не мог этого сделать. Такое обычно бывает, если потянешь мышцу спины. Никакой боли, просто не разгибаешься — и все.

Прекрасно сознавая, что происходит, я принялся лихорадочно расстегивать ремень и обнаружил, что руки мои уменьшились и заросли шерстью, а от пальцев остались жалкие культяпки. Нет, если уж все равно не миновать превращения, то надо срочно освободиться от одежды. А то представьте — стоит этакий здоровенный псина в джинсах, футболке и теннисных тапочках!

Чтобы справиться с этой задачей, мне пришлось лечь на бок. Едва я закончил, тело пронизала такая судорога, что от боли я стал кататься по земле. Теннисные тапочки слетели с ног сами, потому что это, кажется, были уже не ноги, а лапы. А напоследок в районе копчика обнаружилось некое интересное образование, которым мне страстно захотелось повилять.

Я сразу же подумал — вот это будет номер, если мне вдруг точно так же внезапно приспичит перевоплотиться обратно. Во что тогда одеваться? А если еще поблизости окажутся дамы… Я бросился скорее собирать свою одежду с намерением связать ее в узел, который потом смог бы тащить в зубах. Увы, слишком поздно — мои руки перестали быть руками. Сколько я ни старался придать своей одежде вид аккуратного узелка, она лишь бесформенной массой свисала у меня из пасти. Нести ее в таком виде было совершенно бессмысленно — она бы только волочилась по земле и задевала за корни.

Думая обо всех этих мелких неудобствах, я все же старался не забывать о главном. Важно было прочувствовать и запомнить, что несет с собой каждый новый приступ боли, каждая судорога.

Изменения происходили стремительно. Меня бросало то в жар, то в холод, у меня трещали и вытягивались кости. Было несколько моментов, когда мне показалось, что я смог бы как-то управлять этим процессом, но я не решился. Так ведь можно ненароком и испортить все дело. А кому охота становиться оборотнем-уродцем? Поэтому я лежал и не рыпался, предоставив судьбе распоряжаться самой. Один раз, когда меня уж слишком сильно прихватило, я вскрикнул. Вернее, хотел вскрикнуть, но вместо этого у меня получился самый настоящий вой. «Нет, это все-таки заложено в генах, — решил я. — Генетика — никуда от нее не денешься…».

Однако чем дальше я превращался, тем больше мои рассуждения попахивали голой теорией. Я знал — метаморфозы наверняка должны коснуться и моего разума, хотя и не был уверен, что смогу их верно распознать.

Совершенно определенно, у меня нарушилось чувство времени — мне казалось, что все превращение заняло не более пяти минут, а между тем луна на небе успела порядком подняться. Конечно, это могло мне и померещиться, ведь теперь сам я был ниже (так как стоял на четвереньках), а значит, и видел хуже. А вот слух у меня, наоборот, на удивление обострился. Где листик прошуршит, где какая-нибудь букашка чихнет, зверь когтем поскребет или птица крылом помашет — все это, не спросясь, так и лезло ко мне в уши. Еще никогда в жизни мне не приходилось слышать такого богатого стереоэффекта. А уж мой нюх, и без того отменный, теперь достиг полного совершенства. Достаточно было легкого дуновения ветерка, чтобы я с точностью определил, где протекает ручей. Я мог бы безошибочно сказать вам, под каким кустом и когда пробегал кролик или куда спряталась бродившая неподалеку лиса…

Я сделал первый нерешительный шаг. Потом второй. Такое странное ощущение… Я снова шагнул, стал думать о том, какой лапой мне теперь двигать, — и тут же споткнулся. Встал, поднялся, опять шагнул… И опять споткнулся. От досады я даже задрал морду кверху и завыл. При этом я сам немного испугался своего голоса — слишком уж неожиданно получилось. Само собой вырвалось. Зато я понял, что если я могу выть сам собой, то, значит, и идти должен не задумываясь — тогда все получится. Просто надо расслабиться и махнуть на все рукой… то есть правильнее сказать — лапой. Довериться своим инстинктам. Наверное, разум в таких случаях только мешает.

Я попробовал задушить в себе мыслительные процессы — и тут же, как миленький, побежал трусцой. Впрочем, радоваться было рано: неизвестно, какие еще страшные сюрпризы ждут меня впереди. Потому что скорее всего превращение еще не закончилось; вернее, закончилась только физическая его часть.

Подтверждение моей догадки не заставило себя ждать. Стоило мне перестать думать и отдать свой разум на откуп новому телу, как меня начали посещать весьма и весьма странные мысли. Не припомню, чтобы я думал о чем-то подобном раньше. Словом… я почувствовал острое желание поохотиться.

Голова моя невольно потянулась к земле, и я стал энергично крутить туда-сюда своим длинным носом, пытаясь напасть на какой-нибудь след. Когда след мне попадался, я тут же определял, кому он принадлежит и когда был оставлен. Я поднимал морду вверх и втягивал запахи, которые носит ветер. Рыская между деревьями, я явственно представлял, как за кем-нибудь гоняюсь. Где-то в глубине моей памяти еще теплилась мысль о том, что раньше у меня была другая цель. Но это происходило как раз в той части мозга, которую я выключил, чтобы перестать спотыкаться. Теперь она была почти полностью подавлена. Я хотел только одного — охотиться, а все остальное не имело никакого значения.

Казалось, одна моя половина словно бы заснула, тогда как другая, — о существовании которой я даже не подозревал, — проснулась и теперь вступала в свои права. Как будто я сплю и вижу сон. А может, все наоборот: моя прошлая жизнь была сном, а сейчас наступила явь?

Сон…

Я вприпрыжку бегу сквозь ночь, полную изумительных запахов и звуков… По склону холма, затем по берегу какого-то ручья. Останавливаюсь, пробую на вкус холодную черную воду. Кругом стоит такая темень, что ничего не разобрать. Зато от земли исходит отчетливый запах всякой мелкой живности. Я беру какой-то след, бегу по нему, потом теряю, принимаюсь за новый… Я бесшумен, словно призрак, даже в темноте нет мне преград. Разум больше не нужен — я живу ощущениями. Я стал частью окружающей меня ночи. Я весь превратился в голод, жажду погони и охотничий пыл.

Вот впереди кто-то бежит… Почуял меня… Удирает… Ну и пусть, все равно это моя ночь. Я слышу даже песню, которую поет в небе луна… И нет ни времени, ни пространства — только я один лечу навстречу этому миру, а он летит навстречу мне… Сумрачная жажда охоты поглотила меня — это сладкое наваждение, когда разум спит, когда чувства выползают из самых темных закоулков, чтобы попировать на празднике смерти… Эй вы! Слышите — я несу смерть на остриях своих клыков! Я сам — смерть в собачьем обличье! Ночь — это мое время!

Но время исчезло, а ночь подхватила меня и унесла далеко-далеко… Я стал хищником, все остальные — жертвами. Не помню, скольких мелких тварей мне удалось поймать. Когда я ел их, они пищали, а на зубах у меня скрипел мех. И мне казалось, что я делаю все правильно, что так и надо. Можете не верить, но мне действительно так казалось…

Один раз среди ночи охотничий восторг так переполнил меня, что из моей пасти сам собой вырвался громкий протяжный вой. И в ту же секунду я услышал, как вдалеке кто-то завыл мне в ответ. Это привело меня в такое смятение, что я даже толком не понял, что со мной происходит. И хотя ответный клич больше не повторился, я еще долго медлил, прежде чем снова взял след.

Воспоминания той ночи грешат темными пятнами и провалами, как всегда бывает, когда пытаешься восстановить сон или день, заполненный однообразной работой. Случалось, я уставал и останавливался, чтобы отдышаться. Несколько раз жадно пил из ручьев и мелких лесных водоемов. Но даже когда мое тело отдыхало, а ноги не вели меня по следу, я продолжал мысленно охотиться. Только ближе к восходу мой охотничий пыл начал понемногу стихать. В воздухе появились новые запахи — запахи, означавшие близость человеческого жилья. Впрочем, пока расстояние позволяло особо не беспокоиться.

Я остановился на какой-то прогалинке и замер, прислушиваясь. Посмотрели бы вы на меня в тот момент: бока ходят ходуном, язык высунут, уши настороженно торчат… Тогда я был убежден — если можно сказать такое о волке, — что нет на свете существа, которое смогло бы приблизиться ко мне незаметно. Эх, до чего же глубоко мы порой заблуждаемся! Теперь-то я понимаю, что если хочешь стать образованным оборотнем, то одной ночью в лесу не обойдешься.

Он зашел с подветренной стороны, причем совершенно беззвучно. Просто удивительно, как такая махина смогла подкрасться, не задев моего сверхчувствительного слуха, — пусть даже я не такой уж опытный. Когда я наконец учуял, что я не один, уже подступало утро — на траву выпала роса, а на небе затеплился первый луч рассвета.

Где-то позади меня раздались мягкие шаги. Я тут же вскочил и насторожился. Совсем рядом послышалось глухое рычание, странным образом напоминавшее человеческую речь, а именно — мое собственное имя. И вдруг я увидел прямо перед собой волка — огромного, серого, с горящими желтыми глазами. Бежать? Я решил, что это бесполезно, потому что он все равно нагонит меня и тогда нападет сзади, что еще хуже. Драться? Эта мысль тоже не вызывала у меня особого воодушевления. Впрочем, кажется, другого выхода у меня не было. Зачем бы он тогда подкрадывался ко мне, если не с целью напасть?

Ну что ж — драться так драться. Я как раз отдохнул, накопил силы — хуже было бы, если бы он перехватил меня набегу…

Я воинственно зарычал и бросился на противника, причем метил зубами прямо в шею. Однако ему достаточно было повести одним плечом — и я уже валялся на земле. В ту же секунду я почувствовал у себя на горле его зубы — к счастью, они не сжимались. Мой дремавший разум на мгновение проснулся, и в памяти у меня промелькнул абзац из учебника о субординации среди волков. Там говорилось, что побежденный должен подставить победителю свою глотку — и тот больше не имеет права нападать. Я замер без движения. Хотя, с другой стороны, что еще я мог сделать? Оставалось надеяться, что этот волк учился по тому же учебнику, что и я.

Я продолжал лежать без движения, в то время как противник сдавливал клыками мою шею. Не знаю, сколько это продолжалось, но наконец сжатие прекратилось и я увидел прямо перед собой остроносую морду. Снова послышалось рычание, напоминавшее человеческую речь: «Джеймс…».

И вдруг этот волк стал вести себя как-то совершенно не по-волчьему. Сначала он несколько раз поднялся на задние лапы, а передние при этом старался поднять высоко вверх. Затем начал кататься по земле и выбрасывать лапы в разные стороны. И тут я догадался, в чем дело. Постепенно он становился все больше и больше похож на человека, более того — хорошо мне знакомого человека…

Тогда я тоже попробовал рычать и одновременно произносить слова. «Дядя Джордж!» — попытался прорычать я. Не уверен, что у меня получилось; тем не менее он улыбнулся и кивнул мне.

— Вижу, вижу — пришла пора преподать тебе несколько уроков, — сказал дядя. — Что ж, начнем с одного из быстрых способов перевоплощения обратно.

Я послушно кивнул головой… то есть мордой. Все-таки хорошо, когда в семье есть хоть один специалист этого дела.

Глава 7.

Едва я закончил перевоплощаться обратно, как сразу же почувствовал, насколько сильно замерз и устал.

— Пошли, — сказал дядя Джордж и взял меня за руку. — У меня есть телега недалеко отсюда. Доедем до усадьбы.

Мы двинулись, петляя между деревьями.

— Может, у тебя найдется какое-нибудь одеяло, — с трудом проговорил я, чувствуя, что зубы у меня начинают стучать. — Что-то мне нездоровится.

— Понимаю, понимаю, мой мальчик. Конечно, я взял для тебя теплые вещи.

Я с трудом дышал, поэтому мог идти, только опираясь на дядю Джорджа. Ноги мои насквозь промокли от росы. Затем тяжелое дыхание сменилось неудержимой зевотой — я зевал и зевал и не мог остановиться.

— Нехватка кислорода, — пояснил дядя. — Тебе нужен свежий воздух. Возможно, дело в том, что я слишком поторопился, когда мы меняли облик. Хотя и без спешки эта процедура не из приятных.

— А сам-то ты не устал? — выдохнул я.

— Мне-то что, я ведь умею этим управлять.

— Придется тебе и меня поучить.

— Всему свое время, — ответил он.

Наконец мы добрались до телеги. При виде нас смирная коричневая лошадь скосила глаз и всхрапнула. Теперь нам предстояло одеться. С трудом держась на ногах, я облачился в рубашку и брюки, которые захватил для меня дядя Джордж. Его огромный синий плащ болтался на мне, как на вешалке.

Когда оба мы были одеты, дядя Джордж подал мне руку, чтобы подсадить в телегу. Думаю, сам бы я сейчас с этим не справился. — Ты знал, что я здесь… — промычал я, устраиваясь поудобнее в телеге и укрываясь плащом.

— Угу, — буркнул он и тихонько натянул поводья. Мы поехали, и больше у меня уже не было сил задавать вопросы. Мысли путались и ускользали — сколько ни старался, я не мог перевести их в слова. Оставалось только думать. Я думал, думал, пока не начал куда-то улетать… Потом я уснул.

И мне приснился сон — какие-то странные и непонятные обрывки. Кстати, у меня есть один приятель, который работает кассиром в банке. Так вот, он рассказывал мне, что, когда только начал работать там, его преследовали так называемые «сны кассира» — ему все время снилось, как он стоит за стойкой и отсчитывает деньги. Думаю, нечто похожее происходит со всеми, кто занимается каким-либо монотонным трудом. Но мой сон был куда более необычный, потому что выражение «видеть сон» подошло бы к нему не в полной мере. Во сне я снова стал волком, снова рыскал по лесам, но, сами понимаете, в темноте я мало что мог увидеть, поэтому я невольно ощущал во сне все запахи, слышал все звуки. Если у меня и мелькало что-нибудь перед глазами, то прямо под самым носом — трава, корни деревьев, камни или просто голая земля. И вдруг я почуял какой-то знакомый запах — я даже еще не знал точно, кто это, но я уже гнался за ним… Я несся так стремительно, что уже не различал мелькавших мимо меня деревьев. Запах становился все сильнее. Теперь я знал, кому он принадлежит. Я выбежал на какую-то полянку и там, за деревом, я увидел ее. Это была моя мать…

И тут я понял, что лежу в телеге, услышал мерный топот лошадиных копыт. Я уже не спал, но и нельзя сказать, чтобы до конца проснулся. Не знаю, как долго я пробыл в таком полусне. Затем я почувствовал, что уже больше не мерзну. Когда я открыл глаза, уже вовсю светило солнце. По его расположению я понял, что проспал не меньше двух часов.

Теперь мы ехали не по ухабистой лесной тропинке, а по более ровной дороге. Деревья поредели и сменились кустарником. Судя по всему, мы забрались на какую-то возвышенность, потому что, оглянувшись назад, я увидел раскинувшийся внизу лесной массив. Он был похож на ярко-зеленое море, по которому, словно дрейфующие острова, лениво плыли темные тени облаков. Я снова повернулся вперед и увидел, что мы подъезжаем к большому белокаменному особняку с черепичной крышей. Как и положено, дом располагался на горе и был окружен высокой крепостной стеной. Дорога вела прямо к парадным воротам. Ворота эти были закрыты.

— Ну вот, мы почти дома, — сказал дядя Джордж, даже не оглянувшись на меня. — Пить хочешь?

Я тут же понял, что хочу, но не успел ответить, как дядя уже подал мне бутылку с водой. Отхлебнув несколько приличных глотков, я закрыл пробку и отдал бутыль.

— Спасибо, — выдохнул я и стал с любопытством оглядывать место прибытия. Когда мы подъехали чуть ближе, я услышал какой-то низкий бубнящий звук, похожий на гул множества голосов.

Я перевернулся в более удобное положение и немного обследовал свое тело. Удивительно — больше у меня нигде ничего не ныло и не тянуло. Пока я спал, все боли исчезли. Усталость тоже как рукой сняло — я даже не верил, что могу чувствовать себя настолько хорошо.

Когда мы наконец-то подъехали к воротам, дядя Джордж помахал двум вооруженным охранникам, и они впустили нас внутрь.

— Доброе утро, — сказал он. — Есть добрые новости?

— Нет, — ответил тот, что стоял слева. — Но и дурных вроде как тоже.

— Прекрасно.

Сразу за воротами я увидел военный лагерь. Судя по всему, когда-то на этом месте была мирная зеленая лужайка. Теперь же траву на ней немилосердно вытоптали. Кругом сновали люди, которые чистили оружие, натирали до блеска шлемы, приводили в порядок нагрудные щитки и налокотники. Тут и там дымили походные кухни, распространяя густые ароматы бульона и чая. Справа — обедали, слева — обучались рукопашному бою.

— Что, ожидается какое-то нападение? — спросил я.

— И да, и нет, — как всегда уклончиво ответил дядя.

Еще во время редких приездов дяди Джорджа к нам я заметил, что он не отличается многословием. Если он и говорил что-то, то никогда нельзя было понять, что именно он хочет сказать. И все же я знал, что в случае необходимости дядя Джордж может выразить свои мысли предельно ясно. Значит, сейчас был просто не тот случай.

Мы свернули на какую-то узкую дорожку, которая привела нас на задворки усадьбы. Дядя остановил телегу у конюшни, слез, после чего передал ее на попечение конюха, который тут же вышел нам навстречу. Спрыгнув с телеги, я бодро зашагал следом за ним по украшенной флагами вязовой аллее, которая вела к задней стороне усадьбы.

— Есть хочешь? — спросил дядя, как только мы вошли в дом.

Я кивнул. На самом деле я не просто хотел есть — я прямо умирал с голода.

— Я тоже, — сказал он. — Пойдем, покажу тебе комнату, где ты сможешь умыться и привести себя в порядок, пока кухарка соберет нам поесть. Встретимся вон там, за большим столом, — добавил он, указывая через раскрытую дверь куда-то направо. — И поторопись.

Комната, в которую он меня привел, была ничуть не больше той, что я занимал у себя дома, зато выглядела гораздо опрятней. Я распахнул ставни, с удовольствием вдохнул свежий воздух и полюбовался видом из окна, который состоял из нескольких могучих деревьев и пары дворовых построек Затем я наполнил водой таз, снял рубашку и начал мыться. Потом я решил, что помыться мне лучше всего полностью, и скинул с себя все остальное. Я извел на себя несколько тазиков воды и добрую пригоршню шампуня, после чего как следует растерся полотенцем. Затем открыл платяной шкаф, о котором говорил мне дядя, и стал подыскивать себе одежду.

Напоследок я тщательно причесал волосы, вычистил ногти и прополоскал рот. Только после этого я отправился в небольшую комнату, расположенную за кухней.

Еще издали я услышал знакомые голоса. Один из них принадлежал моей тете, Мерил, а другой…

— Барри! — воскликнул я сразу же, как зашел. Он поднялся из-за стола и слегка улыбнулся мне:

— Слышал, что с тобой приключилось. Я кивнул.

— Выглядишь вполне сносно, — добавил он.

— Ты тоже, — сказал я, на что Барри ответил кривой усмешкой.

Обняв для приличия тетю Мерил — высокую темноволосую даму с чуть заметным шрамом над левой бровью, — я уселся за стол и стал накладывать себе на тарелку еду. Затем по очереди оглядел присутствующих.

Барри положил вилку и сказал:

— Я прибыл сюда еще вчера. Когда я увидел, что попал в разрушенный город, то сразу понял, что Бекки ошиблась и перепутала сигналы. Было ужасно темно, поэтому я не сразу сориентировался. Но потом все-таки сообразил, что нахожусь абсолютно в другом конце города. Пришлось два часа топать пешком до места, где спрятан транскомп.

— Ну и?.. — не выдержал я. — Не было там… Барри покачал головой.

— Не было ни Тома, ни каких-либо следов его пребывания, — ответил он. — Я посветил себе спичками, когда спустился в бункер, — там везде был свежий нетронутый слой пыли. На земле следов я тоже не обнаружил — кроме своих собственных. В общем, похоже, что в последнее время в этих местах никто не появлялся. Ну, тогда я настроил транскомп и перебросился сюда, чтобы сообщить, что тебя следует искать где-то здесь.

Дядя Джордж кивнул:

— Мне лично все стало ясно. Нетрудно было догадаться, что после перемещения ты окажешься примерно на том же расстоянии от нас, что Барри — от транскомпа в том центре, куда забросила его Бекки.

— Понятно, — спокойно произнес я. — Значит, папа не был в мертвой зоне. Но тогда, выходит, он должен быть здесь? Так он здесь — или нет?

Дядя Джордж отвернулся. На несколько секунд повисло молчание, а потом тетя Мерил отрицательно покачала головой.

— Боюсь, придется тебя огорчить, — промолвила она. — К нам он тоже не перемещался.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил я. — Мы же рассчитали единственно возможные варианты. Либо та зона — либо эта.

— Видишь ли… нет, — пробормотал Барри. — Первоначальное положение стрелки оказалось верным. Я нахмурился:

— Не понимаю. Даже если это и так, мы же заблокированы от черных зон. Невозможно перейти туда через наши машины.

Он посмотрел на тетю Мерил.

— На самом деле это не совсем так, — мягко возразила она. — С помощью определенной настройки возможно. Дело в том, что существуют пиратские установки.

— Пиратские транскомпы? — переспросил я. — Впервые о таком слышу.

— У тебя еда стынет, — вставил дядя Джордж.

— Я не хочу есть.

— Хочешь, хочешь, — сказал он. — Ешь, а мы пока разъясним тебе немного, что к чему.

Я начал есть, и голод тут же захватил надо мной власть. Теперь меня было уже не остановить.

— Твой отец переместился в третью черную зону, — начала рассказ тетя Мерил. — Раньше это была белая зона, но несколько лет назад «черным» удалось подчинить ее себе.

Я кивнул, продолжая жевать. Разумеется, я знал об этом.

— Но они захватили ее не полностью, — продолжала тетя. — Возникло движение сопротивления, появились партизанские отряды. У них есть свои собственные транскомпы, и мы поддерживаем с ними связь. С первых дней завоевания белые зоны, как могут, помогают им.

— Папа тоже об этом знал? — спросил я.

— Да. Он долгое время поддерживал связь с одним из таких отрядов. Скорее всего «черным» в конце концов удалось перехватить его сигнал. Они уже многие годы охотятся за частотами белых центров. Кстати, у них тоже есть свои пиратские станции — почти во всех белых зонах. Но этого им мало. Ведь доступ к самой станции — а значит, и к делам центра — открывает новые возможности для их подрывной деятельности.

— Вы просто убили меня этой новостью, — сказал я.

— «Черные» очень долго пытались вычислить ваш код, — продолжала тетя, — и это им все-таки удалось. Судя по всему, произошло вот что: кто-то переместился к вам на станцию, и Том вступил с ним в схватку, а потом сбежал на одну из пиратских установок…

— Так, значит, если вы знаете частоту этой установки, мы сможем переместиться туда и освободить его?

— Не все так просто, — ответила тетя. — Как только Том перебросился туда и рассказал, в чем дело, они неминуемо должны были засекретиться и изменить сигналы. Судя по всему, они так и сделали, потому что, сколько мы ни пытались пробиться к ним по старому коду, у нас ничего не получилось.

— Но это может означать и то, что все они погибли, а установка просто взорвана! — выкрикнул я. — Наверное, «черные» сначала вышли на партизанский код, а потом путем перехвата поймали сигнал отца. После этого они заслали в нашу зону лазутчика — чтобы разобрался с отцом, — а сами напали на партизан и уничтожили их…

— Да нет же, — успокоил меня дядя Джордж. — По частоте можно определить лишь общее направление, а не сам источник сигнала. «Черные» могут и не знать их точный код — они ведь только перехватывают, а не перемещаются. Все, что в их силах, — это перехватить спектр поступающих сигналов. В конце концов, не только ваша станция подверглась…

— Постойте-постойте, — перебил я его, откладывая в сторону вилку. — Если я правильно понял, то это нечто вроде войны?

— Пожалуй, — кивнула тетя. — Подпольная борьба велась с первых дней завоевания, и все это время белые зоны поддерживали повстанцев. Но настоящий конфликт разгорелся только сейчас.

— А что, собственно, такое произошло?

— Просто повстанцы последнее время заметно окрепли, — пояснила она. — Им удалось захватить довольно большие территории, включая крупные промышленные города. Стало ясно, что, если так пойдет дальше, они обязательно добьются своего. Разумеется, «черные» в первой зоне всполошились и бросились спешно уничтожать все связи повстанцев с «белыми». Кроме того, нам теперь самим приходится думать, как бы они на нас не напали.

Некоторое время я молча вглядывался в лицо Барри.

— Ты знал это? — спросил я.

— Ну, знал, — ответил он.

— И почему же, интересно, ты не сказал об этом мне?

— Меня просили не говорить.

— Кто просил?

— Родители. И твой отец тоже.

— А почему они запрещали тебе об этом говорить?

— Не знаю.

Я снова посмотрел на тетю Мерил.

— Ну так почему же? — спросил я. — Почему вы вообще все от меня скрываете?

— Давай-ка доедай, — велел дядя Джордж.

— Нет, я хочу знать почему!

— Я сказал: доедай, — повторил он. — Потом поговорим.

Я еще раз обвел всех настороженным взглядом и понял, что по крайней мере сейчас мне от них ничего не добиться. И я снова взял в руки вилку…

Глава 8.

Нет, похоже, мне суждено до конца дней своих жить среди тайн, которые так и останутся нераскрытыми. В принципе к такому положению вещей я привык с детства — как и другие дети в подобных семьях. Не спорю, это вполне логично. Мы же ходим в школу, заводим себе друзей в тех городах, где базируемся, то есть общаемся с людьми точно так же, как и все остальные. И если бы я в раннем возрасте узнал обо всех делах нашей семьи, я мог бы по глупости проболтаться — и поставил бы своих родственников в неудобное положение. Поэтому, когда я был маленький, мне особо ничего не рассказывали — хотя я и догадывался, что вокруг меня происходит что-то необыкновенное. Дети всегда чувствуют это, даже если не понимают. Вот тогда у меня и началась эта «секретная» паранойя.

Всю жизнь мне доверяли что-либо только в случае крайней необходимости. Как я уже говорил, в детстве меня это нисколько не удивляло, хотя иногда я все же задавался вопросом — а так ли строго подходят к этому в других семьях? Помню, как родители часто обрывали разговор, если в комнате появлялся я, и украдкой шептали друг другу: «Потом» или: «Подожди — вот он уйдет». Согласитесь, это любого разозлит — если с ним обращаться, как с какой-то бесчувственной куклой.

И вот теперь опять!

Я все понимаю. Случилось что-то действительно из ряда вон выходящее, если даже лужайку перед домом Кендаллов отдали под военный лагерь. Но раз уж мне все равно рассказали про повстанцев в черной зоне, про то, что папа сейчас у них, — почему бы не открыть карты до конца?

Завтрак закончился в полном молчании. Я ждал, что, может быть, кто-нибудь соизволит хотя бы объяснить мне причину такого поведения. Однако никто не произнес ни слова, пока все не закончили есть, и тогда дядя Джордж сказал:

— Далеко не забредай.

— Хорошо, — согласился я. — Но почему?

— Просто не надо — и все.

— Ладно, погуляю где-нибудь за домом.

Он кивнул.

Я хлопнул задней дверью и вышел на аллею. Мне хотелось побыть одному — я так и заявил Барри, когда он порывался пойти вместе со мной. Через некоторое время я вышел к небольшому ручью, уселся на тенистом берегу и принялся швырять в воду камешки.

Это уже даже больше, чем привычка, — все от меня скрывать. Вот родители Барри, например, рассказали ему про войну в третьей зоне, а мой отец не только не посвятил меня, но еще и Барри велел молчать. О чем это говорит? Просто родители Барри доверяют ему, а мой отец мне — нет. Но ведь если ты хочешь узнать, можно ли доверять какому-то человеку, нужно же сначала доверить ему хоть что-нибудь и посмотреть!.. Я бросил следующий камешек с особенным жаром — так, что он ударился о какой-то выступ среди ручья и рикошетом отскочил на другой берег.

Вообще-то я терпеть не могу всякие мрачные раздумья по поводу собственной неполноценности. Охота была тратить время на такую чушь! Конечно, раньше меня иногда посещали подобные мысли, но я всегда старался их отогнать, так как понимал, что скрытность родителей полностью оправдана. Только все они словно сговорились относиться ко мне как к недоумку. Барри, значит, можно все знать — мне ничего. Бекки с мамой тоже вечно о чем-то шептались — и боялись, как бы я не услышал. Дейву тоже — уж в этом я не сомневаюсь — известно побольше моего…

Не знаю, сколько часов я просидел на берегу этого дурацкого ручья — и никто не пришел за мной, никто даже не окликнул. Иногда я вставал и переходил на другое место, потому что в том кончались камушки. Небо все больше зарастало тучами. Ну давай же, полей меня — мысленно подзадоривал я. Однако дождь так и не пошел. Зато вполне ощутимо понизилась температура воздуха и поднялся ветер.

Я посидел еще немного и вдруг, потянувшись за очередным камушком, заметил на другом берегу ручья какое-то странное белое пятно. Приглядевшись, я понял, что это всего лишь облачко тумана, которое, словно легкий занавес, повисло между двух стволов. Надо же, я и не заметил, как оно появилось. И почему-то только одно облачко — в других местах воздух был совершенно прозрачен. Странно… Может, там какой-нибудь болотистый участок? Но тогда почему эту дымку до сих пор не разогнало ветром?

На всякий случай я швырнул прямо в середину тумана камушек — никаких изменений.

В конце концов я устал бороться с собственным любопытством и отправился искать место, где можно перейти ручей. Ниже по течению я увидел несколько торчащих над водой валунов и по ним благополучно перешел на другую сторону. Затем вернулся по берегу немного назад и сразу же увидел ту самую дымку. Туман как туман. Ничего особенного. Наверное, уж совсем у меня дела плохи, если я начал бродить по кустам и разглядывать облачка тумана.

Тем не менее я подошел поближе.

Я бы не сказал, что это было болото. Никаких посторонних запахов я тоже не уловил. Сам туман был густой и белый. Я протянул в него руку и сразу ощутил холод. Впрочем, руку я видел. Я слегка подвигал пальцами — туман и не думал расходиться. Когда я уже собрался убрать руку обратно, мне вдруг показалось, что я слышу чье-то отдаленное пение. Я застыл на месте, пытаясь определить, откуда оно доносится — если оно действительно есть, а не плод моего воображения.

Пение стихло. Я сделал шаг назад и опустил руку, как вдруг снова услышал тот же голос.

Ну и дела. Теперь я не сомневался, что из тумана действительно доносятся какие-то звуки — откуда-то из самой его гущи и, видимо, издалека. Странно было другое — эти звуки казались мне удивительно знакомыми. Впрочем, чему тут удивляться? Просто я забыл, в какой зоне я нахожусь. Здесь же может произойти все, что угодно. Наверняка это какое-нибудь местное магическое явление. Главное теперь — определить, хорошее это явление, плохое или просто никакое. Вдруг это ловушка, которая, как только войдешь внутрь, сразу захлопнется? А может, наоборот, — что-нибудь ужасно полезное и интересное?

И почему такой до боли знакомый голос? Это больше всего разжигало мое любопытство — и я решился снова протянуть в туман руку.

Пение сразу же зазвучало более отчетливо — и вдруг я узнал его…

— Бекки! — радостно вскричал я и рванулся на голос. — Бекки! Это ты? Где ты?

Я вошел в этот сумрак, который справа и слева казался молочно-белым, а впереди сгущался в какую-то грязно-серую тьму. Казалось, тьма тянется невероятно далеко, за пределы поместья. Я не различал в ней ни силуэтов деревьев, ни границы между землей и небом. Сделав еще один шаг, я снова позвал Бекки. Теперь и мой собственный голос звучал странно — словно бы я говорил в подушку.

— Эй, Джим! — раздался где-то недалеко голос Бекки. — Это ты, Джим?

— Да, — отозвался я. — Что ты там делаешь?

— А ты где?

— Просто я гулял за домом дяди Джорджа и тети Мерил и зашел в туман, — объяснил я. — И вдруг услышал твой голос.

— Дальше не ходи, — сказала Бекки. — Только разговаривай.

— Про что разговаривать?

— Да про что угодно. Это совершенно неважно. Я тут заблудилась. Искала тебя — и заблудилась… Ну вот, кажется, удалось подойти чуть поближе.

— Так-так, по-моему, тоже ты теперь ближе.

— Давай говори что-нибудь, а я попробую выйти на голос.

Я начал, не задумываясь, выбалтывать все, что было у меня на уме, — просто чтобы ей было слышно. Наверняка Бекки и не слушала, что я там несу, так как она снова принялась петь. Я даже сам себя толком не слушал — было бы странно, если бы я всего этого не знал.

Ее пение становилось все громче, и вскоре я уже не сомневался, что сестренка где-то рядом. Я стал изо всех сил вглядываться в сумрак и в конце концов слева от себя увидел какой-то смутный силуэт. Я вытянул обе руки и крикнул:

— Бекки! Сюда!

Она сделала еще один шаг — и через секунду я уже держал ее руки в своих.

— Ну вот, а теперь иди обратно тем же путем, что пришел сюда.

Мне хватило пары шагов, чтобы оказаться в том месте, где я стоял до этого, — то есть перед стеной тумана. Бекки вышла следом за мной и тут же бросилась мне на шею. Я обнял ее, и туман немедленно стал рассеиваться.

— Прости, — прошептала она. — Прости меня.

— Ты насчет чего? — спросил я.

— Я же все перепутала и отправила вас с Барри не туда, куда надо. Я еще недостаточно хорошо научилась…

— Да уж ладно тебе, — успокоил я ее. — Главное, все получилось. Теперь мы оба здесь, у Кендаллов. Самое худшее позади.

— А ты… ты менял облик? — спросила Бекки.

— Ну да.

— Наверное, плохо было?

Впервые за все время я задумался над этим вопросом.

— Скорее это было… ну, что ли, несколько неожиданно, — ответил я. — Нет, я бы не сказал, что это было совсем уж плохо. Знаешь, мне бы все равно пришлось рано или поздно пройти через это. И потом, дядя Джордж говорит, что научит меня управлять превращением. Думаю, мне стоит пожить здесь в свой студенческий год и обучиться всем тонкостям.

— Я так боялась, что с тобой что-нибудь случится! Я покачал головой:

— Да нет же, со мной ничего такого не случилось. Только вот ни одному из нас не удалось найти папу.

— Я знаю. Он в черной зоне, — сказала Бекки. — Тот тип, с которым он дрался, хотел действительно проникнуть в нашу зону, но Тому удалось его подстрелить — слегка подстрелить, — после чего сам он сразу переместился. Затем «черный» сломал нашу установку и…

— Продолжай, продолжай! — не вытерпел я. — Только откуда ты все это знаешь?

— Уборщики, — ответила она. — Они появились вскоре после того, как вы отбыли.

— Но ведь они уже… — начал я и в ту же секунду понял, что она хочет сказать.

— Тот человек, видимо, и был «черным» агентом, — продолжала она. — Это его кровь ты тогда учуял. Вероятно, у него есть сообщники в городе, которые в курсе всех наших дел, — они-то и научили его, что надо сказать, чтобы скрыться незамеченным. У них было продумано все до мелочей.

— Почему ты так решила? И почему ты так уверена, что те, другие, — настоящие?

— А я их узнала. Я как раз смотрела в окно, и тут они подъехали на своей обычной машине. Вспомни — мы же не видели, какая была машина у первых уборщиков, да и голос того, что разговаривал с нами через дверь, я тоже никогда не слышала. Кстати, тем, вторым, я тоже поведала твою легенду о некой реконструкции. А еще я вспомнила, что ты тогда говорил про кровь. Поэтому, когда они уехали, я включила везде свет и обошла помещение. Так вот, на заднем крыльце я обнаружила несколько засохших пятен крови — и на стоянке тоже.

— А почему ты думаешь, что он переместился к нам через транскомп — и напал на папу?

— Не знаю, — сказала Бекки. — Но могу поклясться, что это связано с войной в черной зоне. Обстановка там сейчас накалилась, и «черные» пытаются создать беспорядки в других зонах, чтобы «белые» не могли помогать партизанам.

Все время, пока мы говорили, я держал Бекки в объятиях, но тут я резко отстранил ее и посмотрел ей в глаза. Я ведь не говорил ей об этом — даже когда нес всякую околесицу, подавая голос из тумана. Я говорил о чем угодно — о том, что мне никто не доверяет, что все все от меня скрывают, — но ни словом не обмолвился о партизанах. Так, значит, она тоже знала! Знала и молчала!

Я стиснул зубы с такой силой, что они скрипнули.

— Джим, да что с тобой?

— Все, все до одного знали — кроме меня! — выкрикнул я. — Даже ты! Что же это получается? Значит, тебе он рассказывает, а мне — нет?

— Ничего мне Том не рассказывал! — в тон мне проорала Бекки. — Я сама обо всем узнала! Сперва он даже не знал, что я знаю!

— Что значит — сперва? — спросил я. Она осеклась и посмотрела на меня немного испуганно.

— Просто потом я призналась ему, что знаю. Вот то и значит.

— Ну и что же он? Что он тебе сказал? — спросил я.

— Сказал, чтобы никому не рассказывала.

— И все?

— Угу.

— Ладно, ладно, — проворчал я. — Не умеешь врать — не берись.

— Ну, может быть, он не совсем так выразился, — опустила глаза Бекки, — но по смыслу было то же самое.

— Бекки, — сурово произнес я. — Скажи мне точно, что именно он тебе сказал. Она отстранилась от меня.

— Послушай, я не хочу больше говорить об этом, — пробормотала сестренка. — И вообще, я упомянула про эту войну только потому, что ты проболтался о ней, когда разговаривал сам с собой в тумане. А теперь хватит об этом. Ладно?

— Нет, не ладно, — не унимался я. — Я хочу знать. Мне надоело чувствовать себя изгоем в своей семье. Какое он имеет право мне не доверять?

— Ну хорошо, я дословно передам тебе, что сказал Том. Да, он действительно не говорил мне: «Держи язык за зубами». Он просто сказал: «Не рассказывай Джиму».

Бекки отвернулась.

— Правда он так сказал?

— Правда.

— Но почему?! Если он доверяет мне, почему не хочет, чтобы я тоже обо всем этом знал?

— Этого я тебе не могу сказать.

— Почему?

— Он взял с меня слово.

Я вздохнул, после чего изо всех сил шлепнул ладонью по стволу дерева. И вдруг все мои прежние домыслы как-то сами собой выстроились в стройную картину.

— Послушай, а это как-то связано с тем, что там происходит сейчас?

— Да, — ответила Бекки.

— В таком случае, — сказал я, — все клятвы отступают на второй план. Он в опасности — и ему нужна помощь. Когда он брал с тебя обещание, он же не рассчитывал, что дело так обернется. А теперь ситуация изменилась. Я должен знать все, иначе я не смогу ему помочь…

Бекки глубоко задумалась. Лицо ее поочередно отразило несколько стадий сомнения, и только после этого она заговорила снова.

— Знаешь, почему он не хотел тебе ничего говорить? — спросила она. — Потому что на самом деле Агата жива.

Агата… Так зовут мою мать.

Глава 9.

Так… Спокойно, Джим, спокойно.

Теперь я разрешаю себе думать о матери — еще недавно не разрешал. Мы с ней были очень привязаны друг к другу, поэтому думать о ней в прошедшем времени… Словом, это для меня невыносимая мука. Они с дядей Джорджем — брат и сестра, хотя и совершенно не похожи. Дядя Джордж маленького роста, плотный и русоволосый, мама же была высокой, стройной брюнеткой. Кроме того, дядя Джордж — оборотень, а мама — нет. Дядя Джордж — молчаливый и скрытный, а мама всегда была улыбчивой и открытой. У них в семье любили шутить, что мама забрала всю общительность, отпущенную на троих отпрысков — дядю Джорджа, Дэлу и ее саму. И при этом она вовсе не была какой-то пустышкой или неженкой. У себя в зоне мама занималась наукой и математикой, а также, как и все в их семье, очень любила природу и свежий воздух. Все отпуска она проводила в походах — лазая по скалам или плавая на каноэ. Еще она отлично стреляла из лука и была дважды чемпионкой среди женщин по стрельбе из пистолета… Должен признаться, что поначалу я страшно ревновал, когда она взяла к нам жить Бекки и между ними завязалась какая-то непонятная мне дружба.

Однажды, около года назад, мама отправилась в другую зону. Такие визиты для нас не редкость — мы всегда поддерживаем отношения между семьями. Но на этот раз ее отсутствие затянулось дольше обычного. Ее не было уже несколько месяцев. А отец все твердил:

«Ничего страшного. Не волнуйтесь». Но я, конечно же, волновался — можно подумать, я не видел, как он сам переживает. И один раз, когда я снова спросил его про маму, он ответил:

— Произошел несчастный случай. Она больше не вернется.

Сколько я ни пытался выпытать у него подробности, он только отмахивался: «Я не хочу об этом говорить», или «Мне нечего больше сказать», или «Не будем об этом»… Да, если уж отец замкнется, то дяде Джорджу с его молчаливостью до него далеко!

Словом, что именно случилось с моей матерью, я так и не узнал — пришлось просто поверить в то, что ее больше нет. А кому, скажите, понадобилось бы меня обманывать?

Я посмотрел на Бекки — мою соперницу и одновременно соратницу, готовую делить со мной все радости и потери, — и меня захлестнуло целое море противоречивых мыслей и чувств.

— Не понимаю, — произнес я наконец. — Неужели вам было мало просто ничего не говорить мне? Решили еще и нарочно ввести меня в заблуждение… Почему, почему ты знала, а я нет?!

Бекки направилась к поваленному дереву. Я пошел за ней.

— Сначала Том пытался кормить меня теми же сказками, что и тебя, — промолвила она, — но я очень быстро раскусила, что это не правда, и сказала ему об этом. И вот тогда он попросил меня не говорить тебе.

— А он объяснил почему?

— Да. Он боялся, что ты вычислишь код и будешь пытаться ей помочь сам — а это бы только сорвало операцию. Том решил, что это единственный выход, чтобы быть спокойным и держать ситуацию под контролем. Ну, а если все получится — это был бы для тебя приятный сюрприз.

— А если нет — я бы уже и так знал худшее, да? Она что, с повстанцами?

— Да. Не думаю, что отцу все это очень нравится — так же, как и всем остальным, — но боюсь, что у него не было особого выбора. Она приняла это решение во время своей последней поездки.

— Почему?

— Собралась целая группа добровольцев — со всех белых зон. Большинство из них — специалисты по…

— По стрельбе?

— Да, и это тоже. Но не только. Ведь Агата вместе со своей сестрой долгое время жила в этой зоне по студенческому обмену. Она хорошо знает язык, ей там нравится, а ее сестра вообще вышла там замуж и осталась насовсем. И теперь…

— Ничего не понимаю, — перебил ее я. — Про Дэлу я, разумеется, знал, но я никак не думал, что это та самая зона… Она что — сама говорила тебе об этом, да?

— Так, между делом упоминала.

Бекки подошла к поваленному дереву и села. Только теперь я заметил, какой у нее усталый вид. Я опустился рядом с ней и принялся отламывать от ствола сучки, а затем кромсать их на все более мелкие кусочки.

— Понимаешь, дело не только в ее мастерстве стрелка, — продолжала Бекки. — Это как раз не самое главное.

— А что же тогда главное?

— Ну… то же самое, что и у меня. Понимаешь? Да, кажется, я понял, но… Я даже не сразу нашелся, как об этом сказать. Впрочем, когда не знаешь, что сказать, лучше всего говорить прямо.

— Выходит, моя мать — ведьма? — спросил я. Бекки пожала плечами:

— Она никогда не любила это слово. Дело в том, что на языке древних религий оно имеет какое-то особое значение и предполагает особый статус. У нас его нет. Мы… мы просто умеем чувствовать и улавливать определенные сигналы — я уверена, именно поэтому она тогда вышла на меня. Ей нужен был кто-нибудь, чтобы передать свои знания.

— И как же тогда вас прикажешь называть?

— Да как хочешь, так и зови. В некоторых местах пользуются словом «чародейка»… Тому, конечно, все известно. Но вообще мы по обычаю сохраняем тайну. Особенно важно, чтобы «черные» не пронюхали, кто мы на самом деле. Тогда они быстро найдут способ от нас избавиться — как избавились от моей бабушки. Не любят они нас.

— Но почему?

— Потому что не понимают. И боятся. Ведь почти все мы на стороне «белых».

Мы помолчали немного, затем Бекки продолжила:

— В последнее время партизанам удалось освободить много городов. Люди там целиком перешли на их сторону. Сейчас у них две армии, и они снова готовятся к наступлению. Все надеются, что переломный момент достигнут и скоро судьба зоны будет окончательно решена…

— Мне уже приходилось слышать эти сведения, — перебил ее я. — Не далее как сегодня. Но, насколько я понял, никаким окончательным решением там даже и не пахнет. И именно поэтому здесь полная лужайка солдат. А честно тебе сказать — так мне кажется, — дела у них обстоят неважно. Похоже, «белые» собираются отправить им на подмогу еще одну группу.

— Ты прав, — ответила Бекки, — и не просто группу, а группу с особой миссией.

— Как я понимаю, это будет очень скоро. Она кивнула.

— Да, уже скоро.

Я обломил последний сучок.

— И откуда только ты так много знаешь? — вырвалось у меня.

— Агата мне сообщает, — сказала Бекки, — когда мы с ней разговариваем. Кое-что я вижу, то есть чувствую, сама — в тот момент, когда оно происходит, а иногда и до этого.

— Так, значит, ты общаешься с мамой?!

— Угу. Иногда удавалось даже встретиться.

— Это все с помощью твоих свечек?

— Вроде того.

— А когда ты последний раз выходила с ней на связь?

— Сегодня ночью. Сначала я попыталась пробиться к ней, но она меня не пустила. Закрыла проход. Тогда я решила, что лучше перемещусь сюда. Но я уже была такая вымотанная, что начала плутать.

— А она… у нее все в порядке?

— Думаю, да. Правда, дела у них действительно неважные. Пока еще я не выяснила до конца, в чем загвоздка, но буду пытаться. Кажется, они должны что-то сделать, но они окружены…

— Они в опасности?

— Наверное.

— Что же нам делать?

— Пока не знаю. Нужно хорошенько все обдумать.

— А тебе не кажется, что следует пойти и рассказать все дяде Джорджу и тете Мерил?

— Нет, — сказала Бекки. — Они и без нас сообразят, что делать, когда придет время. А сейчас им все равно ничего не добиться. Выхода нет, полная блокада… — Она вдруг запнулась. — Блокада… Блокада… Блокировка! Ну да, конечно!

Она радостно вскинула взгляд и улыбнулась.

— И что? — спросил я.

— Блокировка! — воскликнула Бекки. — Мне кажется, именно в этом все дело! Но надо еще проверить.

— Ничего не понимаю…

— Потом поймешь, — перебила меня она. — Вот что, Джим. Мне нужна твоя помощь.

— Что я должен сделать?

— Сходить и принести мне поесть. Я ужасно голодна. И еще притащи какую-нибудь миску — только чистую.

— А почему ты не можешь пойти со мной в дом и поесть нормально?

— Ни за что! — заявила Бекки. — Тогда у нас ничего не получится. Они обязательно помешают нам — ведь они знают, кто я такая.

— Помешают? Чему же они помешают?

— Пока еще точно не знаю. Потом все объясню. Но, как бы там ни было, не говори никому, что я здесь.

Я посмотрел вверх на клочок пасмурного неба, неровно очерченный верхушками деревьев.

— Наверное, дождь пойдет, — заметил я.

— Ну, значит, я промокну, — вздохнула Бекки. — Так ты точно никому не скажешь?

— С какой это стати я стану кому-то говорить?

* * *

Дядя Джордж застал меня за поисками еды и миски. Когда он спросил меня, чем я занимаюсь, я вполне честно ему ответил:

— Вот ищу что-нибудь поесть.

— Ладно, когда поешь, зайди в библиотеку — нам надо потолковать, — сказал он.

Свершилось! Наконец-то он сподобился объяснить мне, что происходит. Может, хоть теперь мне удастся сложить из всех этих обрывков цельную картину.

— Пойдем лучше сейчас, — предложил я. — Перекусить я могу и попозже.

Он согласно кивнул, и мы отправились в библиотеку.

Скажу сразу: рано я радовался. Разговор наш был весьма далек от проблемы войны в черной зоне и судьбы моих родителей. Почему-то именно сейчас дядя Джордж решил преподать мне пространный урок оборотневедения.

Впрочем, надо отдать должное, урок был совершенно захватывающим. Я просто в рот ему смотрел все время, пока он объяснял и показывал. Я узнал, например, что настоящий оборотень умеет перевоплощаться тогда, когда ему это понадобится, и полная луна совершенно не нужна. Еще я узнал, что превратиться можно не только в волка, хотя это и самое простое. Хороший оборотень способен принять практически любой облик — разумеется, в рамках собственной массы и после определенной тренировки.

Слушать дядю Джорджа было так интересно, что я совершенно потерял счет времени и не заметил, как пролетела добрая пара часов. Наконец он закончил и добавил:

— Наверное, теперь уже и перекусывать ни к чему — и так обед скоро.

Какой же я кретин! Я сразу же вспомнил про Бекки, которая сидела там одна — голодная и холодная — и ждала, пока я принесу ей миску.

— Нет, я все-таки чуть-чуть перехвачу, — бросил я на ходу, пока шел к двери.

Дядя Джордж несколько странно взглянул на меня, а затем сказал:

— А я-то думал, ты захочешь задать мне еще какие-нибудь вопросы.

— А разве я получу на них ответ?

— Пока нет, — ответил он. Я пожал плечами:

— Ну вот, собственно, так я и думал.

— Потерпи еще немного, — вздохнул он, провожая меня глазами. — Пойми, есть причины, чтобы не говорить тебе.

Я кивнул:

— Не сомневаюсь. Ну что, я пошел?

Дядя Джордж открыл было рот, чтобы что-то сказать, но потом, очевидно, передумав, закрыл его и просто пожал плечами. Я повернулся и вышел из комнаты.

По дороге в кладовую я размышлял — а может, в последний момент он действительно чуть не сказал мне больше, чем собирался сначала? Наверное, жалеет меня… Да какая теперь разница? Самое главное я все равно уже знаю.

Однако надо торопиться. Я вбежал в кладовую, быстро отрезал для Бекки по куску хлеба и сыра, а потом еще захватил пару яблок. Завернув все это в льняную салфетку, взял с полки небольшую миску и уже собрался идти, как вдруг услышал доносящиеся со двора знакомые выкрики. Я спрятал еду и миску под рубашку и вышел из дома.

Барри я обнаружил за конюшней, где он облюбовал себе ровную площадку. Насколько я знаю, то, чем он занимался, называется «ката» — попросту говоря, разминка, во время которой он изо всех сил махал руками и ногами, перемежая все это криками «ки-я!». Должен признаться, довольно красивое зрелище.

Впрочем, мои мысли занимало сейчас совсем другое: говорить или не говорить ему про Бекки? С одной стороны, я не знал, что она там задумала и к чему это все приведет. С другой стороны, Барри был нам не чужой и с самого начала принимал во всем участие — то есть был готов помочь. Смущало меня лишь одно: вдруг он вобьет себе в голову, что его долг — рассказать про Бекки Кендаллам?

Почему я принял тогда именно такое решение?.. Потом я думал об этом. Может, я просто доверял ему? Или все дело в том, что мне пришлось пройти мимо него по пути к Бекки и он заинтересовался, куда я иду?

Глава 10.

Пока мы с Барри шли к тому месту в лесу, я рассказал ему про Бекки и про то, что узнал.

— Мне было очень тебя жаль, — хотел извиниться Барри, — но Том попросил меня не говорить об этом. Понимаешь, он мой шеф…

— Понимаю, — сказал я.

— Он думал, что ты будешь крутить ручку до последнего, пока не выйдешь на их частоту. И тогда переместишься к ней и…

— Правильно он думал, — вставил я.

–..и наломаешь там дров.

— И это тоже запросто, — согласился я.

— Но я рад, что ты теперь все знаешь.

Я молча кивнул. Мне было не по себе, потому что мы уже подходили к тому месту, где я оставил Бекки. Я очень быстро нашел поваленное дерево, однако там никого не было. Тогда я огляделся вокруг — Бекки как сквозь землю провалилась. И только спустя несколько секунд я сообразил, что некий предмет, который я поначалу принял за валун или пень, и был ею. Бекки сидела на корточках и не двигалась.

— Послушай, — окликнул я ее. — Ты уж меня прости, но раньше я просто не мог вырваться…

— Знаю — я все вычислила, — подняв голову, сказала она. — Давай мне еду и постарайся не наступить на мой рисунок. Привет, Барри.

Подойдя поближе, мы увидели, что Бекки окружила себя со всех сторон сложным узором из переплетенных линий, которые она нацарапала прямо на земле. Возле ее правой руки лежала какая-то сырая на вид палочка, а с левой стороны возвышалась кучка таких же сухих.

Барри остановился и стал с подозрением и опаской разглядывать все эти художества. Я аккуратно, стараясь не наступать, прошел между линиями и отдал Бекки все, что принес. Завтрак она взяла, а миску вернула со словами:

— Иди и вымой ее в ручье. Потом наполнишь на две трети водой и принесешь сюда.

Пока я ходил к ручью, где-то вдалеке несколько раз громыхнуло, но дождь все не начинался. Я вернулся к Бекки, которая еще продолжала есть, и осторожно, стараясь не расплескать на рисунок, поставил перед ней миску с водой. И тут мой желудок, — видимо, почувствовав близость еды, — властно дал о себе знать. Как же я забыл — сам-то я тоже не обедал. Эх, надо было брать больше!

Бекки протянула мне пустую салфетку и яблочные огрызки.

— Убери, пожалуйста, — попросила она.

— Хорошо, — сказал я. — А потом что?

— А потом жди, — ответила Бекки. — Вон там. — Она махнула рукой в сторону, где сидел в траве Барри.

Сначала я зашвырнул огрызки в кусты, а салфетку сложил и засунул в карман. Затем пристроился на корточках рядом с Барри, и мы стали ждать.

— Что она делает? — прошептал он.

— Похоже, просто пялится на миску с водой, — сказал я.

Это продолжалось довольно долго, но идиллию прервал раздавшийся со стороны дома звон колокольчика — звонили к обеду. Почти сразу же мы услышали, как позвали сначала меня, а потом Барри. Это был голос тети Мерил.

Барри тихонько выругался себе под нос и поднял на меня вопросительный взгляд.

— Нам время идти — скачал я.

— Знаю, — ответил он. — Но они ведь могут отправиться нас искать?

— Давай подождем и тогда увидим.

Через несколько минут тетя позвала снова. И опять мы не подали никаких признаков жизни. Но уже вскоре Бекки скомандовала:

— Идите сюда.

Мы встали и осторожно прокрались к ней по лабиринту рисунков. Продолжая сидеть и даже не повернув головы в нашу сторону, Бекки сказала:

— Теперь я поняла, что произошло. Положение совершенно безвыходное…

— Что ты имеешь в виду? — спросил Барри, когда пауза начала перерастать в неловкое молчание.

— Страсти разгорелись вокруг главной установки — это нечто вроде электростанции, — пояснила Бекки. — Повстанцы находятся как раз рядом с нею, и если им удастся ее захватить — победа обеспечена. Тогда в их власти будет целая область. Но для этого надо вырваться из кольца «черных» сил, которые зажали их там и не выпускают. Обе стороны отлично сознают, насколько важен исход этой схватки. И обе ждут подкрепления. К кому подкрепление подоспеет раньше — тот и победит.

Снова послышался звон колокольчика. И снова выкрикнули наши имена. На этот раз голос тети Мерил звучал весьма раздраженно.

— А где находится армия подкрепления «черных»? — спросил я.

— Они уже в пути и везут с собой артиллерию.

— А где наши?

— Наши ждут — рассыпаны по всем белым зонам, — ответила Бекки, и я сразу вспомнил о военном лагере перед домом. — Но они не могут переместиться туда чтобы помочь им — Послышался новый раскат грома, на кусты и деревья с шумом налетел ветер. — Дело в том, что «черные» глушат все сигналы с их транскомпа, — продолжала Бекки, отвечая на мой вопросительный взгляд. — Они узнали частоты, на которых работает пиратская установка, и теперь блокируют их своей собственной машиной.

— Так, значит, «черные» победят — как только к ним подоспеет помощь… — вымолвил Барри.

— Если только никто не выведет из строя их приемник, — процедила сквозь зубы Бекки.

— Но мы же не можем никого туда послать, когда зона блокирована, — сказал я. — Получается замкнутый круг — прямо по Хеллеру. Ловушка-22.

— Я в состоянии нас перебросить, — тихо сказала Бекки. — Так же, как переместилась сюда.

— Но ведь, кажется, этот путь мама тоже заблокировала, — возразил я.

— Нет, она заблокировала только путь к ней самой. Не может же она закрыть от меня всю эту чертову зону.

— Значит, говоришь, мы можем туда переместиться… — прищурился на нее Барри. — Ну и что, ты полагаешь, сумеют сделать трое ребятишек против хорошо вооруженного войска? Не представляю, как бы мы смогли добраться до этого приемника.

— Там сейчас уже ночь, — пояснила Бекки. — Я могу спрятать нас в темноте так, что они не смогут нас обнаружить — по крайней мере какое-то время.

Снова послышался шум листвы, но на этот раз никакого ветра не было.

Странно — ни один из них не обратил на это внимания. Я решил тоже ничего не говорить. А вообще, если честно, предложение Бекки казалось мне несколько сомнительным — только я никак не мог понять почему.

— Бекки, — сказал я наконец, — ты что-то от нас скрываешь.

Впервые за все время она подняла голову и посмотрела мне в глаза. И тут я увидел, что в глазах у нее стоят слезы.

— Я рассказала вам все самое важное. Если нам удастся переместиться прямо к ним в лагерь и вывести из строя приемник, то партизанский транскомп снова заработает. Тогда повстанцы получат подкрепление и кучу всякой боевой техники. Если мы успеем проделать это все до того, как прибудет «черное» подкрепление, партизаны прорвут блокаду и выиграют сражение. Ведь если они получат помощь, то захватить станцию для них не составит никакого труда. Конечно, бои продолжаются и в других местах, но этот рубеж — самый важный. Если они освободят эту территорию — всей войне конец. Останется только восстановить разрушенное и навести порядок…

— Это-то все мне понятно, — вставил я. — Но я говорю о другом. Ведь там мама и папа.

— Да. Наверное, Том успел переброситься туда прямо перед тем, как начали глушить.

— Но как же мама со своими чарами — а они у нее небось посильнее, чем у тебя? Разве она не может точно так же сделать кого-нибудь из повстанцев невидимыми, чтобы они разобрались с этим несчастным приемником?

— Они и ее глушат, — сказала Бекки.

— Как же это можно — глушить чародейство, а, Бекки?

— На одно чародейство всегда находится другое чародейство, — ответила сестренка. — Ей и без того приходится защищаться. Сделай она малейшую ошибку — они же просто испепелят ее. Нет, по этой части там полная блокада.

— Не знал, что среди «черных» тоже есть такие.

— Их не очень много. И все же нашлось несколько изменников, которые работают на «черных». Одного из них специально взяли на эту операцию, потому что знали, что у повстанцев есть человек, который владеет чарами.

— И сколько же времени может продлиться такая дуэль? — спросил я.

— Пока один из чародеев не ошибется, — ответила Бекки.

— Я имею в виду, сколько сумеет продержаться мама?

— Не знаю. — Она покачала головой. — Мне лично никогда не приходилось этим заниматься. Наверное, это зависит от того, насколько сильны у каждого из них чары.

— Если я правильно понял, — заметил я, — ты вроде способна с помощью каких-то заклинаний перенести нас в лагерь в черную зону. Но ведь у них есть своя чародейка, разве она не сумеет перехватить нас, когда мы появимся?

— Во-первых, не чародейка, а чародей, — поправила меня Бекки. — Кстати, по-моему, он откуда-то из этих мест. А во-вторых, я рассчитываю, что он настолько поглощен поединком с Агатой, что может и не почувствовать нашего приближения. Но даже если и почувствует, то ему придется отвлечься от Агаты, чтобы перехватить нас. Некоторое время я смогу защищать нас своим полем — за это время Агата как раз с ним разберется.

— Послушай, Бекки, — сказал Барри, — если уж ты берешься перебросить нас, то почему бы тебе не попробовать привести туда всех этих солдат которые на лужайке? Если бы они попали в тыл к врагу или зашли с фланга, партизанам точно бы удалось прорваться. И «черные» были бы окружены.

— Да нет, — ответила Бекки. — Я просто не обладаю такой силой. Одно дело — переместить небольшую группу и совсем другое — оперировать огромными массами. В моих силах перебросить всего несколько человек…

— И вот еще что мне пришло в голову, — перебил ее я. — Допустим, мы перенесемся в лагерь противника и даже сломаем им машину. Но вот вопрос: как мы оттуда выберемся?

Бекки отвернулась.

— Главное будет продержаться до тех пор, пока партизаны не пойдут в наступление, — ответила она. — Мы можем спрятаться… или убежать… в зависимости от обстоятельств.

— Понятненько, — вздохнул я, вдруг почувствовав, как у меня пересохло во рту.

В общем-то, она могла и не отвечать на этот вопрос — я заранее знал, что услышу в ответ.

Барри только улыбнулся и кивнул. Тоже мне — мистер Ледяное Спокойствие. У них это любят: мол, вернемся со щитом — или на щите… Даже песни про это сочиняют. Что до меня, так мне совершенно ясно: даже если мы и проникнем туда и все у нас получится, нам все равно не суждено остаться в живых Другое дело, что, если мы этого не сделаем, тогда погибнут мои родители.

Только не говорите мне, что я должен проявлять благородство и самоотверженность и думать о судьбе всей зоны. Да, я не благородный и не самоотверженный. Что для меня какая-то абстрактная «зона»? Единственные люди, о которых я беспокоюсь по-настоящему, — это мои родные. К святости я не стремлюсь и вообще считаю, что весь этот героизм — сплошная глупость. Поэтому я сказал:

— Что ж, ничего лучшего я придумать не могу.

— Тогда нам надо поскорее трогаться, — заявила Бекки. — А то вот-вот пойдет дождь и размоет все мои значки. — Она окинула взглядом свои художества.

— Хорошо бы как-нибудь сообщить о себе тете Мерил и дяде Джорджу, — заметил я.

— Если у нас все получится, то они очень скоро узнают обо всем сами, — сказал Барри и достал из кармана складной нож. — Пожалуй, пока мы здесь, срежу-ка я какое-нибудь деревце. Если обрезать сучки, получится отличная штука.

Бекки взглянула вверх на наползающие тучи:

— Ладно, только давай побыстрей.

Барри слегка углубился в лес, и я проводил его взглядом.

На руку мне упала первая капля, потом вторая упала на щеку. Рядом в кустах послышался какой-то шорох, но я подумал, что это ветер.

— Крутая же ты девчонка, Бекки, — сказал я, но она ничего мне не ответила.

Вместо этого она начала раскладывать сухие палочки возле одного из своих рисунков. И принялась тихонько, едва слышно, напевать.

Некоторое время я смотрел на нее. Узор, который сестренка выкладывала из палочек, был немного похож на тот, что она выкладывала из медных стерженьков, когда перемещала меня в первый раз. Во всяком случае, я заметил в нем некоторые общие фигуры. Когда она закончила, то встала и оценивающе оглядела проделанную работу — при этом она не прекращала тихо и заунывно напевать. Немного погодя ее пение стало сопровождаться каким-то странным клацающим звуком — сначала я даже не понял, как она его производит.

Чуть позже появился Барри, уже вооруженный, и встал рядом со мной. Лицо его было еще даже более бесстрастным, чем обычно, взгляд полон решимости. — Ну все, — объявил он. — Я готов. Бекки ничего не ответила — только пение ее стало громче, а клацанье теперь еще и перемежалось с каким-то скрежетом. Потом я понял, что это было: в левой руке у нее я заметил два небольших гладких камушка. Их-то она и терла друг об друга, а иногда и стукала ими в такт своей песне. И вдруг я почувствовал близость чего-то легкого, дрожащего…

Я рывком повернул голову налево, и у меня вырвался невольный вздох. Это был туман! Он вернулся на свое прежнее место между деревьями. Поначалу зыбкий и негустой, он на глазах набухал влагой и уплотнялся.

Только сейчас я заметил, что один из рисунков Бекки простирается как раз в сторону места, над которым висела теперь дымка, — словно дорожка, ведущая в туман.

На меня снова упали дождевые капли, вокруг нас уже вовсю бушевал ветер, но этому туману было все нипочем.

Наконец Бекки поднялась с земли и пошла по кругу, осторожно ступая между узорами. Нам она жестом велела идти за ней след в след.

Я пристроился за Бекки, а Барри — за мной. Мы двигались против часовой стрелки, петляя, словно в каком-то лабиринте. Все это время Бекки не переставала скрежетать камушками и петь. Иногда ее пение тонуло в порывах ветра и шуме дождя, который теперь уже поливал вовсю. И вот мы сделали последний круг и оказались как раз напротив дорожки, ведущей в туман. Краем глаза я заметил справа от себя какое-то движение. Но уже через три шага напрочь забыл об этом.

Мы вошли в туман — сразу звуки грозы почти что стихли и перестал капать дождь. Ощущения были примерно те же, что и в прошлый раз. Мы шли и шли, и казалось, жалкое белое облачко, в которое мы забрели, не в состоянии вместить такие просторы. Земля под ногами стала мягкой, как трясина. Бекки продолжала петь, но каким-то другим, будто чужим, голосом. Кроме ее песни, я ничего больше не слышал — даже собственного дыхания.

Вокруг нас плотной стеной стоял жемчужно-серый сумрак. Прямо перед собой я с трудом различал спину Бекки, а позади себя даже не слышал, а лишь смутно ощущал шаги Барри. И все-таки пробираться сквозь эту муть всем вместе было гораздо легче, чем шагать в ярком свете, но одному.

Наконец белая стена перед нами начала растворяться, а потом и вовсе исчезла. Теперь мы шли по лесу. Стояла глубокая ночь. Прошло еще какое-то время, прежде чем Бекки подняла руку и остановилась.

— Что там? — шепотом спросил я.

— Пришли, — сказала она.

Глава 11.

Мы присели на землю, и Бекки тихонько развела руками листву, чтобы показать нам, куда именно мы пришли.

Прямо перед нами был военный лагерь. Тут и там стояли палатки, валялись на земле свернутые походные матрасы, горели костры и ходили дозором вооруженные охранники. Вдалеке, слева от нас, громоздилось еще какое-то строение — по всей видимости, партизанский объект. Должен сказать, что по виду он ничуть не напоминал электростанцию — во всяком случае, я таких не видел. Это было гигантское сооружение, обнесенное забором из проволоки и состоящее из множества высоких, хрупких на вид башенок — каждую из них окружал ореол голубого света. Между ними располагались более приземистые постройки в форме кубов. Связывали же всю конструкцию воедино протянутые от одного здания к другому спиралевидные канаты. Кое-где были видны одинокие фигурки людей — видимо, охранников.

Я посмотрел направо — совсем вдалеке маячила горная гряда. На пологих склонах тоже наблюдались признаки жизни: горели костры, бродили патрульные. Скорее всего там обосновались повстанцы. Возможно, где-то среди них были и мои родители…

Бекки слегка пошевелилась и отвлекла нас с Барри от созерцания окружающего пейзажа. Я вопросительно взглянул на нее и обнаружил, что она внимательно смотрит налево, куда-то вдаль. Я, конечно, тоже стал смотреть туда и поначалу не заметил ничего особенного.

Но затем, когда я несколько раз обшарил взглядом пространство, лежащее за лагерем, я увидел какие-то движущиеся черные точки.

— Наверное, это их дополнительные войска… — послышался шепот Барри. — Похоже, они решили подтянуть туда артиллерию.

Бекки снова пошевелилась.

— Надо срочно к ним внедряться, — сказала она.

— Скорее всего «черные» постараются поберечь патроны для дневного времени, — заметил Барри. — Гораздо удобнее, когда видишь, во что ты стреляешь.

— Даже если так, нам все равно некогда ждать. Мои чары лучше всего действуют ночью — да и повстанцам надо получить подмогу как можно быстрее. И потом, нужно еще время, чтобы перебросить войска и объяснить им, что к чему…

— Пожалуй, ты права, — согласился Барри. — Так что же делать?

— Сейчас мне понадобится полная тишина — минут на десять, — произнесла Бекки. — Я должна выставить защитное поле. Я скажу, когда все будет готово, — и тогда сразу же идем в лагерь.

— А ты знаешь, в какой из палаток находится их машина? — спросил я.

— Нет, — ответила она. — Придется поискать.

— Мне кажется, надо смотреть в тех, которые стоят на более возвышенном месте, — высказал предположение Барри. — Может быть, вот в этой, большой, ближе к краю.

— Ну что ж, тогда с нее и начнем, — решила Бекки.

Мы встали с колен и, отойдя немного назад от своего наблюдательного пункта, вышли на небольшую полянку. Там Бекки снова уселась на землю. По виду можно было подумать, что она просто глубоко задумалась. Я расположился слева от нее, Барри — справа. Некоторое время мы просто сидели и ждали — как вдруг я начал что-то чувствовать.

Лес как будто ожил вокруг нас. Теперь тень от деревьев окутывала наши тела, словно тончайшей паутиной. Нет, эта штука была даже тоньше, чем обычная паутина. Она скорее напоминала легкий ветерок — если бы он вдруг стал просто тканью. По-настоящему, конечно, никакого ветра не было.

Тут Бекки встала.

— Возьмите меня за руки.

Мы так и сделали, и она повела нас между стволами.

Я не ощущал на теле ничего реального, и в то же время зрение у меня явно изменилось. Теперь источники света, — например, костры — я видел размыто, нечетко, а неосвещенные места, наоборот, словно искрились лунным светом. Разумеется, никакой луны на небе не было.

Шли мы молча, и я слышал каждый удар собственного сердца. Чем ближе мы подходили к лагерю, тем чаще и громче становилось мое дыхание — мне даже приходилось сдерживать его. Когда мы пересекали границу, я мысленно приготовился к тому, что нас окликнут часовые… Но нет, благополучно. Так. Значит, когда мы подойдем к первой палатке… Сейчас кто-нибудь выйдет и…

Опять ничего.

Мы продолжали идти. Несколько раз мы останавливались и пропускали каких-то людей, — кажется, никто из них нас не заметил.

Удивительно — я и не думал, что Бекки такой специалист своего дела. Я решил, что больше никогда не буду над ней подшучивать. Однако, как я понял, заклинание на маскировку не давало стопроцентной гарантии, и поэтому Бекки старалась вести нас всякими окольными путями, избегая слишком больших скоплений людей. Один раз мы прошли мимо какого-то солдата, который, казалось, смотрел на нас во все глаза, — но он только потряс головой и потер уши, провожая нас взглядом. Возможно, он обладал повышенной по сравнению с другими чувствительностью. Мы постарались поскорее скрыться из поля его зрения.

Пока мы шли, я обдумывал наши дальнейшие действия. Если приемник окажется действительно в той палатке, которую мы выбрали, то после того, как мы разберемся с ним, нам лучше уходить в ту же сторону, в какую мы двигаемся сейчас, то есть в дальний конец лагеря. Тогда нам останется пересечь только небольшой открытый участок с левого фланга — и снова начнется лес.

Слева вдалеке прогремел взрыв. Следом за ним почти сразу грянул другой. Эхо последнего еще звенело в воздухе, а мы уже поняли, что это значит, — хотя никто из нас не произнес ни слова. Обстреливали склон горы, причем стреляли с левой стороны, так что снаряды летели прямо над лагерем. Мы ускорили шаг. Надо как можно быстрее разыскать этот несчастный приемник!

Наконец мы дошли до заветной цели. Со стороны было очень похоже, что это именно та палатка, которую мы искали. На переднем острие крыши торчало нечто вроде антенны, а возле задней стенки стоял небольшой работающий генератор. Бекки остановила нас, чтобы немного осмотреться на месте.

Прозвучало еще несколько взрывов. Если те первые удары можно было считать пробными, то теперь огонь велся достаточно методично. Похоже, «черные» начали обстрел.

При таком шуме разговаривать шепотом никак не получалось, а кричать друг другу мы попросту боялись — таким образом мы могли привлечь к себе внимание даже невидимые.

Возле входа в палатку, опираясь на ружье, стоял часовой. Барри толкнул в плечо сначала меня, потом Бекки, а затем указал поочередно на часового и на свое самодельное оружие. Мы с Бекки переглянулись и одобрительно кивнули. Другого способа пройти через пост часового я, например, не видел. Если бы мы просто сбоку проделали в палатке дыру, это даже скорее привлекло бы всеобщее внимание. Бекки — так же жестами — показала, что мы должны обязательно двигаться вместе, не расцепляя рук, иначе ее заклинание перестанет действовать. Барри кивнул, и мы пошли.

Артиллерийский огонь ни на минуту не прекращался, тут и там со склонов гор поднимались облачка серого дыма. Насколько он был разрушительным, я в точности не знал. Единственное, что я смог определить — по частоте ударов и источникам вспышек, — это что бой ведется сразу по трем направлениям.

Пока мы осторожно подкрадывались к полусонному часовому, я уже мысленно представлял себе, что сейчас будет. Я нисколько не сомневался, что Барри с легкостью его уложит — причем достаточно мягко, чтобы не причинить сильного вреда. Не напрасно же он всю жизнь тренировался. Но что нам делать с этим бедолагой, когда он упадет? Не можем же мы бросить его лежать у входа в качестве живой рекламы своего налета на палатку? Значит, его следует немедленно затащить внутрь. Придется действовать быстро. И еще надо будет обязательно оставить кого-нибудь сторожить вход на случай, если в палатку войдет враг. Пусть даже для этого придется расцепить руки и стать снова видимыми. Да, если это не та палатка, то вся наша операция будет, по-видимому, сорвана… И даже если это окажется нужная палатка, мы все равно не знаем, сколько там внутри сидит народу…

Бекки остановилась и слегка обняла нас с Барри за плечи, чтобы мы остановились тоже. Затем подтолкнула друг к другу наши головы, и в результате ее губы оказались прямо возле наших ушей. После этого она заговорила, стараясь перекрыть голосом грохот орудий:

— Послушайте, что-то мне здесь не нравится! Что-то такое есть в этой палатке… что-то нехорошее.

— Но что? — осторожно спросил Барри.

— Не знаю, — ответила Бекки. — Палатка именно та, что нужно. Но там… понимаете, там вроде какая-то ловушка. Я прямо чувствую, как оттуда исходит опасность…

Мы с Барри переглянулись. Опасность? Но мы ведь заведомо шли на опасность, так что ничего нового она нам не сообщила. И потом…

— А разве у нас есть другой выбор? — спросил Барри.

Бекки помолчала, затем кивнула.

— И все-таки там что-то странное… — добавила она.

— Думаю, в любом случае мы уже исчерпали все меры предосторожности, — сказал я.

Она снова кивнула, и мы решили действовать по плану.

Пока мы подкрадывались к часовому, я думал, что вот сейчас было бы как раз неплохо, если бы их дурацкая артиллерия громыхала подольше и посильнее — тогда наша операция потонет в шуме.

Когда мы подошли ближе, часовой забеспокоился и начал озабоченно смотреть по сторонам. Несколько раз его взгляд скользил прямо по нас, но так и не мог ни за что зацепиться. Мы подобрались еще ближе. И вдруг Барри сделал выпад. Он так быстро взмахнул своей штуковиной, что я не успел ничего сообразить Получив удар в область за правым ухом, часовой стал медленно оседать на землю, тогда как Барри уже успел нырнуть в палатку.

Времени на раздумья не было. Барри сейчас навряд ли потребуется моя помощь, поэтому я решил действовать по плану — то есть прежде всего избавиться от свидетелей. Поэтому я подхватил часового под мышки и стал затаскивать его внутрь. Бекки тем временем подобрала ружье и протиснулась следом. Я еще не успел разогнуть спину и повернуться, как услышал звуки потасовки.

Быстро опустив часового на пол, я обернулся и окинул взглядом помещение. В глубине стоял стол, на котором я увидел прибор, отдаленно напоминающий тот транскомп, что был у нас дома. Судя по мигающим лампочкам, он работал. Перед ним на стуле сгорбился какой-то человек в коричневом костюме — видимо, оператор. Он был без сознания Возле стола и шла потасовка — Барри дрался со вторым обитателем палатки, который защищался от него лопатой. Оба кружились, словно в танце, уворачиваясь от ударов друг друга. Внезапно Барри бросился на пол и резко подхватил противника под колени — это был один из его излюбленных приемчиков. Когда тот упал, Барри нанес ему серию ударов по шее и по животу. После этого противник затих.

— Браво, — раздался вдруг голос откуда-то из дальнего угла палатки. — Такой молодой — кто б мог подумать…

Бекки только что положила на пол ружье и уже направилась к транскомпу, но этот уверенный, насмешливый голос заставил нас обоих застыть на месте и обернуться. Вскоре мы увидели и его обладателя — он пружинисто поднялся с походной кровати, которой мы раньше не заметили.

Босой, в черных брюках и того же цвета рубашке с расстегнутым воротом. На открытой волосатой груди я заметил какой-то медальон. Я бы не сказал, что такой уж атлет — скорее незнакомец был даже хрупкого телосложения. Ростом, может, чуть повыше, чем Барри. Длинные черные волосы сзади собраны в хвостик, в левом ухе поблескивала серебряная сережка. У него были очень темные, почти черные глаза, а когда он поднял руки, я увидел, что пальцы у него унизаны перстнями.

Когда Барри сделал к нему шаг, при этом воинственно помахивая своей палкой, у Бекки вырвался сдавленный крик.

— Это он… — явственно прозвучал в тишине ее голос, и я вдруг осознал, что артиллерийский огонь почти смолк.

— Кто? — спросил я.

— Тот, кого я видела…

Вслед за этим раздался какой-то хруст и треск — и на наших глазах оружие распалось надвое прямо в руках у Барри. Мужчина двинулся на Барри, и тот с размаху швырнул в него два обломка, которые остались у него в руках Однако незнакомец отмахнулся от них, как будто это были назойливые мухи, и продолжал спокойно надвигаться на Барри.

Только сейчас до меня дошло, о ком говорила Бекки. Это и был тот самый завербованный «черными» волшебник, которого, как утверждала сестренка, немедленно испепелят мамины чары, стоит только отвлечь его внимание от поединка с ней. Однако сейчас его внимание было явно сосредоточено на Барри, тем не менее он чувствовал себя при этом прекрасно. Неужели ему удалось победить маму, неужели он убил ее?

От этой мысли у меня сами собой сжались кулаки, и мне захотелось самому броситься на этого гада. Однако Барри опередил меня.

Он сделал стремительный выпад, который он, кажется, называл при мне «удар с разворотом». Но еще когда он был в воздухе, чародей спокойно отступил в сторону — словно прочитал его мысли Более того, он успел поднять руку и слегка дотронуться до вытянутой ноги Барри — даже не ударить, а только коснуться. После этого Барри рухнул на спину и больше не шевелился.

Мужчина улыбнулся и поднял голову. Посмотрел на Бекки. Потом на меня.

–..А зовут его Ворон! — сказала Бекки. — Разбивай машину! — крикнула она мне.

Пока сестренка произносила все это, она успела поднять руки и теперь держала их перед собой. Мужчина снова перевел на нее взгляд.

— Какие мы быстрые, — сказал он и тоже поднял руки.

— Что с Агатой? — спросила Бекки.

Некоторое время он молча сверлил ее взглядом, как будто взвешивал про себя, не будет ли слишком опрометчиво сказать ей правду. Затем ответил:

— Не знаю. Наш контакт оборвался, как только начали обстрел. Может, ее ранило. А может, и убило. Во всяком случае, я ее больше не чувствую.

И тут я почти физически ощутил, как между ними повисло в воздухе страшное напряжение, как будто они сцепились в поединке по армреслингу. Только при этом они стояли на приличном расстоянии друг от друга и состязались обеими руками.

Я начал потихоньку продвигаться поближе к транскомпу. Мужчина — теперь я знал, что его зовут Ворон, — бросил на меня взгляд, в котором читалось явное намерение мне помешать. Однако почти сразу он сморщился и снова повернул голову к Бекки. Я сделал еще один шаг, смутно осознавая, что только что избежал чего-то поистине ужасного. Тем не менее каждое движение давалось мне с трудом.

— А ты сильная, детка, — заметил мужчина. — Бекки, да? Но ты уже подустала — заметно подустала…

— Так же, как и вы! — заявила Бекки.

— Но я ведь все равно сильнее, да и знаю побольше твоего.

Он сделал шаг вперед. Бекки отступила. С обоих ручьями лил пот.

Я поискал глазами какой-нибудь предмет, подходящий для того, чтобы разбить транскомп. Вон там есть лопата — но она лежит слишком близко к Ворону… И тогда я решил, что единственно верным решением будет просто скинуть машину со стола. Я уперся в нее обеими руками и подтолкнул. Машина не сдвинулась с места. Она была жутко тяжелая…

Ну хорошо же. Бекки снова отступила — Ворон продолжал на нее надвигаться. В это время я ухватился за край стола и попытался приподнять его. Он приподнялся лишь чуть-чуть, самую малость. Барри пошевелился и застонал.

Тогда я повернулся к столу спиной и снова ухватился за край. Затем согнул колени, слегка присел и изо всех сил попытался разогнуть ноги.

Бекки опять отступила — на этот раз к самой стене. Прижавшись к ней, она подняла руки к лицу и стала тихо всхлипывать. Ворон засмеялся.

— Неплохо, детка, неплохо, — сказал он и вышел вперед, — но и недостаточно хорошо…

Мне казалось, что руки у меня выскочат из суставов, но ножки стола начали наконец отделяться от земли. Ворон, кажется, заметил это, потому что он тут же отвернулся от Бекки и вперил свой взгляд в меня. Я сразу почувствовал тогда, что он хочет меня убить, поэтому налег на стол еще сильнее. Где-то на полу снова зашевелился Барри — кажется, он пытался встать, но был еще слишком слаб, чтобы прийти мне на помощь.

И вдруг… Полог палатки откинулся, и внутрь одним прыжком влетел здоровенный серый волчище.

Я сделал последнее отчаянное усилие. Стол наконец поддался, и транскомп с грохотом рухнул на пол. В это время Ворон уже лежал лицом вниз, а возле его шеи клацали огромные клыки и раздавалось глухое рычание дяди Джорджа.

Глава 12.

Насколько я понял, в ту ночь мы все погибли, а потом нас там же и похоронили. Но я отлично помню, как убегал через дыру, которую прогрыз дядя Джордж в дальнем конце палатки; на одной руке у меня висел Барри, на другой — Бекки. В это время как раз начался очередной артиллерийский обстрел. Сначала мы кое-как добрались до деревьев, где можно было немного укрыться, а потом перебежками рванули в сторону гор.

Почти до самого рассвета мы ползли вверх по склону. Затем свернули направо и двинулись к расположению партизан. А когда уже совсем утром мы все-таки дошли до них — началось наступление на лагерь «черных».

Мы стояли и смотрели, как длинными шеренгами по склонам спускаются тысячи и тысячи воинов, которые, видимо, собрались сюда со всех белых зон. Вскоре обстрел прекратился, зато теперь до нас с поразительной ясностью доносились все звуки боя.

Не знаю, сколько мы так простояли, но в конце концов лагерь «черных» был взят. После этого наши войска сразу же двинулись к энергетическому объекту. Вид у станции был совершенно нежилой — будто ее населяли гномы, которые прячутся от дневного света. Впрочем, и сдали объект почти без борьбы. Видимо, все это время защитники станции наблюдали за ходом сражения и решили, что положение их безвыходно.

Только сейчас, когда исход битвы был уже ясен, я почувствовал, насколько мне жарко — на небе уже вовсю светило солнце. По высоте его я понял, что мы проторчали на склоне несколько часов, хотя для нас они пролетели как одно мгновение.

Мы немного не дошли до расположения партизан, — вернее, до места, где еще вчера они располагались, поэтому теперь снова зашагали по склону горы. Чем ближе мы подходили к лагерю повстанцев, тем чаще нам попадались на пути воронки от снарядов и груды развороченных камней. Дядя Джордж уже принял свой обычный человеческий облик и натянул какую-то одежду, которую нашел в разрушенной палатке.

Запах моих родителей мы с ним учуяли одновременно. Оба рванули вперед и обогнули каменный выступ… Там прямо на земле, прислонившись спиной к большому валуну, сидел мой папа — на голове его белели бинты. Рядом, завернутая в одеяло, спала мама.

Мы с Бекки скорее бросились к ним и почти свалились в их объятия. Барри чуть отстал, но на лице его была счастливая улыбка.

Дядя Джордж прищурился на маму, затем на отца.

— Хлопотная выдалась ночка… — сказал он.

* * *

Ни Барри, ни Бекки сильно не пострадали от поединка с Вороном. Даже моя мама с честью вынесла дуэль с чародеем, хотя и сильно устала. Впрочем, поводов для усталости у нее было предостаточно и без него.

Мне она шепнула очень тихо, что решилась на обман, потому что думала — так для меня будет лучше. На это я возразил ей — я достаточно большой, чтобы разобраться в любой ситуации.

В ответ она лишь согласно кивнула. Дядя Джордж уже успел рассказать ей про все, что мы сделали.

— Больше — никаких секретов, — заверила меня она. — Обещаю.

Ну что я мог ей сказать? Что я доволен? Для меня это был просто урок взросления — больше ничего.

— Главное, теперь ты в безопасности, — улыбнулся я. Наконец-то мы могли поговорить с дядей Джорджем. Оказалось, что еще во время нашего урока оборотневедения он заподозрил неладное. А уж когда мы не явились на призывы к обеду, он и вовсе решил, что пора обследовать окрестности. Приняв самый что ни на есть незаметный облик, он нашел нас и стал вести наблюдение. Стоило ему увидеть среди нас Бекки, как он сразу понял, что мы собрались делать. Поэтому, когда дело пошло к перемещению, он просто прокрался следом за нами — сначала по узорам на земле, потом — по туману.

Папа попросил Бекки рассказать ему всю историю с самого начала. Я-то думал, он расстроится из-за того, что тому «черному» все-таки удалось уйти, но он почему-то больше всего забеспокоился, когда сестренка упомянула про доктора Вейда.

— Доктор действительно говорил, что у него в папке появился какой-то новый материал?

— Да, — ответил я. — Он прямо весь дрожал — так ему хотелось поскорее его просмотреть.

Папа поднял глаза к небу и что-то замычал себе под нос, как делал обычно, когда пытался прикинуть что-то в уме. Затем перевел взгляд на маму:

— Значит, примерно утром он должен отбыть домой… Очень может быть, что он еще там, — тем более если поздно лег спать.

Она кивнула:

— Понятно. Я готова.

Они оба встали.

— Пошли Надо спешить.

Они бросились к транскомпу, и дядя Джордж согласился побыть немного в роли оператора, а заодно посмотреть, не прибывают ли еще наши. Проверив несколько частот, он сказал, что приток сил продолжается. Перед тем как я переместился, дядя стиснул мне плечо.

— На днях надо встретиться — хочу дать тебе еще несколько уроков, — произнес он.

— Ну конечно, — ответил я. — Спасибо тебе за все. И дядя Джордж улыбнулся — первый раз в жизни я увидел, как он улыбается.

* * *

Можно было и не торопиться. Когда мы вернулись домой, доктор Вейд еще спал. Таким образом, у нас как раз оставалось время, чтобы помыться (а некоторым — и побриться) и приступить к приготовлению плотного завтрака.

Все получилось так, как мы рассчитывали. Доктор проснулся, когда все было уже почти готово. Меня послали к нему на другую половину, чтобы я пригласил его к завтраку. Доктор охотно согласился. Кажется, он пребывал в прекрасном расположении духа.

— Получилась необычайно плодотворная поездка, — сказал он.

— Да что вы говорите! Рад слышать. Встретимся внизу, — ответил я.

Во время завтрака доктор просто сиял от счастья Торопливо и без интереса выслушав папины объяснения — включая рассказ о неприятном инциденте, происшедшем с его шевелюрой и приведшем к частичному ее упразднению, — доктор тут же принялся обсуждать с ним некие уравнения, которые он случайно откопал вчера у себя в папке и которые, по его словам, объясняли некий феномен под названием «мозаика частиц». Я, честно говоря, не понял, что он имел в виду: то ли он говорил о чисто теоретической концепции энергетических уровней в физике частиц, то ли о способе использования ее в производстве оружия или для добычи чистой энергии. Бекки, Барри и я быстренько управились с завтраком и смылись, оставив доктора пить кофе с родителями.

Потом, когда я случайно проходил мимо двери — ну хорошо, не случайно, меня просто заело любопытство, — я видел, как доктор Вейд сидел, откинувшись, на стуле, глаза его были закрыты, а мама что-то тихо и настойчиво шептала ему на ухо. А в это время папа выуживал из папки доктора новый материал.

До сих пор не могу забыть, как доктор бормотал, когда собирался уезжать:

— Никак не могу освободиться от ощущения, что я что-то забыл. Но вот что это, не помню.

— Ну, значит, ничего интересного, — утешал его папа. Я правильно догадался — тот лазутчик прибыл из черной зоны, чтобы насадить нам одну очень важную физическую концепцию, до которой наша зона еще не дозрела и которая могла бы принести нам вред. Очередная попытка обмануть время. Может быть, все бы и обошлось, но в вопросах социального конструирования мы всегда придерживались того же правила, что и сами «черные», — своего рода «правила большого пальца», выведенного из опыта других зон.

Да, других зон… Таких же, как та, на которой мы погибли.

Дело в том, что параллельные миры возникают, когда развитие определенной зоны доходит до поворотной точки. Некоторые ученые даже уверены, что каждый такой момент порождает не два параллельных мира, а бесконечное множество. Другое дело, что не все из них мы можем уловить с помощью нашей аппаратуры. Иные отличаются друг от друга столь незначительно, что настроиться на их частоту почти невозможно. Так же невозможно определить, по какому принципу выбираются эти главные поворотные моменты истории. Совершенно темный лес.

Словом, мы попали как раз на такой перелом. Это был момент зарождения новой зоны.

Теперь появилась еще одна белая зона — в ней партизанам удалось захватить электростанцию и выиграть войну с «черными».

Но осталась и третья черная зона. Там, согласно сообщениям разведывательной службы, партизанский транскомп был разрушен прямым попаданием снаряда и никакой помощи не последовало. Родители мои погибли во время взрыва. Бекки, Барри и меня смерть настигла во вражеском лагере — и вместе с нами дядю Джорджа. Было ли это делом рук Ворона или ему кто-то помог — так и осталось тайной. Я лично думаю, что сам бы он не справился.

Интересное это ощущение — сознавать, что где-то есть мир, в котором ты умер. А если не умер? Тогда я бы точно отправился в спасательную экспедицию.

А если бы мне это удалось? Думаю, это было бы еще более странное ощущение — встретиться с самим собой. Интересно, что бы я себе сказал? И кому бы из нас принадлежали тогда мои стереозаписи?

А Бекки? Что бы мы стали делать с еще одной Бекки? Или Барри? Или если бы у нас было две мамы и два папы?

Насколько я знаю, в других известных зонах таких двойников нет. Все они разошлись в путях своего развития много-много лет назад. Ученые считают, что раньше, в самом начале, двойники существовали, но постепенно, спустя столетия, все совпадения сгладились.

Думаю, я не один такой в новой белой зоне — многие живут и знают, что в третьей черной зоне у них есть двойники. И если снова вспыхнет борьба за эту зону, я думаю, все они будут среди добровольцев. Сколько же неожиданных встреч и узнаваний произойдет, если это случится! Надеюсь, я и сам побываю там — когда там опять будет белая зона — и положу цветочки на свою могилу. Вернее, на наши могилы.

Можно долго философствовать о всемирном равновесии добра и зла и тому подобном. Только белых зон все равно больше, чем черных, а философские концепции — особенно те, которые содержат мораль… Чем дальше в них вникаешь, тем больше всяких неясностей. Я ведь уже говорил, что хочу стать ученым, а значит, работать в таких областях, где факты в конечном итоге побеждают догадки.

Кстати, пора бы и о конечном итоге…

Уже совсем стемнело — да и луна скоро выйдет.

Пойти, что ли, чуток повыть?

МАСТЕР СНОВ.

1.

Как ни приятно это было с кровью и всем прочим, Рендер сознавал, что дело идет к концу.

Значит, каждая микросекунда должна быть исправлена на минуту, - решил он - и, может быть, следовало бы повысить температуру... Где-то на периферии всего, тьма остановила свое наступление.

Нечто вроде крещендо подсознательного грома остановилось на яростной ноте. Эта нота была квинтэссенцией стыда и боли.

Рендер отвернулся от окна и подошел к громадному яйцу, гладкому и сверкающему, лежавшему возле его стола. Оно бросило отражение, которое смазало горбинку с носа Рендера, сделало его глаза серыми блюдцами, трансформировало волосы в прочерченный молнией горизонт; красноватый галстук стал широким языком вампира.

Рендер улыбнулся, потянулся через стол и нажал вторую красную кнопку.

Яйцо со вздохом утратило свою непрозрачность. В середине его появилась горизонтальная трещина. Через просвечивающую теперь скорлупу Рендер увидел, как Эриксон гримасничает и плотнее сжимает веки, борясь с возвращением сознания и всем тем, что оно содержит. Верхняя половина яйца поднялась вертикально к основанию, показав узловатого, розового Эриксона в нижней раковине. Когда глаза Эриксона открылись, он не смотрел на Рендера. Он встал на ноги и принялся одеваться. Рендер воспользовался этим временем, чтобы проверить колыбель. Он снова наклонился над столом и стал нажимать кнопки: температурный контроль, полный ряд - ПРОВЕРЕНО; экзотические звуки - он поднял наушники - ПРОВЕРЕНО на колокольчики, жужжание, на ноты скрипки и свист, на крики и стоны, на шум дорожного движения и звук прибоя; цепь обратной связи, содержащую собственный голос пациента, который был уловлен ранее в анализе - ПРОВЕРЕНО; общий звук, брызги влаги, запах - ПРОВЕРЕНО; цветные молнии, стимулянты вкуса...

Рендер закрыл яйцо и выключил его. Втолкнул агрегат в стенной шкаф, ладонью захлопнул дверцу. Лента зарегистрировала нужную последовательность.

- Садитесь, - сказал он Эриксону.

Тот сел, суетливо дергая шеей.

- У вас полный отзыв, - сказал Рендер, - так что мне не требуется суммировать происшедшее. От меня ничто не скрылось. Я был там.

Эриксон кивнул.

- Смысл эпизода должен быть вам ясен.

Эриксон снова кивнул и, наконец, обрел голос. - Но это действительно было? - спросил он. - Я имею в виду, что вы конструировали сон и все время контролировали его. Я ведь не просто видел это во сне - ну, как если бы нормально спал. Вы сумели сгрудить на столе все происшедшее для чего-то, на что вы хотели указать - верно это?

Рендер медленно покачал головой, стряхнул пепел в южное полушарие своей шарообразной пепельницы и встретился взглядом с Эриксоном.

- Это правда, что я изменил Формат и модифицировал формы. Но вы наполнили их эмоциональным содержанием, продвинули их к статусу символов, соответствующих вашей проблеме. Если бы сон не был действительной аналогией, он не вызвал бы такой реакции. Он был бы лишен тревожного рисунка, который зарегистрировала лента.

- Вы анализировались уже много месяцев, - продолжал Рендер, - и все, что я узнал, не могло убедить меня, что ваша боязнь быть убитым не имеет никаких фактических оснований.

Эриксон уставился на него. - Тогда какого же дьявола эта боязнь у меня есть?

- Потому что, - ответил Рендер, - вам очень хотелось бы стать объектом убийства.

Эриксон улыбнулся. К нему начало возвращаться хладнокровие.

- Уверяю вас, доктор, я никогда не помышлял о самоубийстве и не имею никакого желания перестать жить. - Он закурил. Руки его дрожали.

- Когда вы пришли ко мне тем летом, вы уверяли, что боитесь покушения на свою жизнь. Но вы затруднялись сказать, почему кто-то хотел бы убить вас...

- Мое положение! Нельзя быть членом палаты представителей и не иметь врагов!

- Однако, - возразил Рендер, - вы, похоже, ухитрились не иметь их. Когда вы позволили мне поговорить с вашими детективами, я узнал, что они не откопали никакого указания, что ваши опасения имеют хоть какое-то реальное основание. Никакого.

- Они смотрели слишком близко - или не там, где надо. Видимо, они что-то пропустили.

- Боюсь, что нет.

- Почему?

- Повторяю: потому что ваши ощущения не имеют никакого реального базиса. Будьте честны со мной: имели ли вы информацию откуда бы то ни было, что кто-то так ненавидит вас, что хочет убить?

- Я получаю множество угрожающих писем...

- Как все члены палаты представителей... и все письма, направленные вам в течение прошлого года, расследовались, и было установлено, что это работа чокнутых. Можете вы предложить мне хоть ОДНО доказательство, подтверждающее ваши заявления?

Эриксон рассматривал кончик своей сигары.

- Я пришел к вам по совету одного коллеги. Пришел к вам, чтобы вы порылись в моем мозгу и нашли что-то в этом роде, чтобы моим детективам было с чем работать. Может, я кого-то сильно оскорбил, или неудачно применил закон, имея дело с...

- ...и я ничего не нашел, - сказал Рендер, - ничего, кроме причины вашего недовольства. Сейчас, конечно, вы боитесь услышать ее и пытаетесь отвести меня от объяснения моего диагноза...

- Нет!

- Тогда слушайте. Потом можете комментировать, если хотите, но вы любопытствовали и тратили здесь время, не желая принять то, что я предлагал вам в десятке разных форм. Теперь я хочу сказать вам прямо, в чем дело, и делайте с этим, что хотите.

- Прекрасно...

- Во-первых, вы очень хотели бы иметь множество врагов обоего пола...

- Это смешно!

- ...потому что это единственная альтернатива возможности иметь друзей...

- У меня куча друзей!

- ...потому что никто не хочет быть полностью игнорируемым, быть тем, к кому никто не имеет по-настоящему сильных чувств. Любовь и ненависть высшие формы человеческих отношений. Не имея одной и не в силах добиться ее, вы желаете другой формы. Вы так сильно желали ее, что убедили себя в ее существовании. Но на эти вещи есть психический ценник. Подлинная эмоциональная нужда, отвечая телу суррогатом желания, не приносит реального удовлетворения, а дает тревогу и дискомфорт, потому что в этих делах психика должна быть открытой системой. Вы не ищете человеческих отношений вне себя самого. Вы закрыты. То, в чем вы нуждаетесь, вы творите из материала собственного "я". Вы человек, очень сильно нуждающийся в крепких связях с другими людьми.

- Дерьмо!

- Примите это или откажитесь, - сказал Рендер. - Я советую вам принять.

- Я платил вам полгода, чтобы вы обнаружили, кто хочет убить меня. А вы теперь говорите, что я все выдумал, чтобы удовлетворить желание иметь кого-то, ненавидящего меня.

- Ненавидящего или любящего. Правильно.

- Это абсурд! Я встречаю так много людей, что ношу в кармане записывающий аппарат и камеру на лацкане, чтобы я мог запомнить их всех...

- Я говорю не о том, чтобы встречаться со множеством людей. Скажите, этот последовательный сон много значил для вас?

Эриксон молчал в течение нескольких тиканий больших настенных часов.

- Да, - наконец сознался он. - Много. Но все равно, ваша интерпретация этого дела - абсурд. Но допустим, просто ради спора, что ваши слова справедливы; что я должен делать, чтобы избавиться от этих снов?

Рендер откинулся в кресле.

- Пустите энергию, которая произвела это, по новому пути. Встречайтесь с некоторыми людьми не как член палаты, а просто как Джо Эриксон. Делайте с другими то, что можете - что-нибудь не относящееся к политике, скажем, в чем-то соревнуйтесь - и вы создадите несколько настоящих друзей или врагов, желательно друзей. Я все время советовал вам делать это.

- Тогда скажите мне еще кое-что.

- Охотно.

- Допустим, вы правы; так почему я никогда не любил и не ненавидел никого, и меня никто? Я занимаю ответственный пост в правительстве; я все время встречаюсь с людьми; почему же я такой... нейтральный?

Хорошо знакомый теперь с карьерой Эриксона, Рендер отогнал свои истинные мысли на этот счет, потому что они не имели оперативной ценности. Он хотел бы процитировать Эриксону замечание Данте насчет тех душ, которые, не имея добродетелей, отрицают небо, а по недостатку существенных пороков отрицают также и ад; они поднимают паруса и идут, куда несет их ветер времени, без направления, без реального представления, к какому порту они прибьются. Такова была долгая и бесцветная карьера Эриксона, карьера мигрирующей преданности, политических перемен. Но вместо этого Рендер сказал:

- В наше время все больше и больше людей оказывается в таких обстоятельствах. Это происходит из-за растущей сложности общества и обезличивания индивидуума в социометрической единице. В результате даже влечение к другим особам становится более вынужденным. Сейчас таких много.

Эриксон кивнул, и Рендер внутренне улыбнулся.

- Иногда нужна грубая линия, а затем нотация, - подумал он.

- У меня впечатление, что вы, может, и правы, - сказал Эриксон. Иногда я и в самом деле чувствую то, что вы только что описали - единица, нечто безличное...

Рендер глянул на часы.

- То, что вы будете делать, выйдя отсюда - конечно, решать вам. Я думаю, что вы еще потратите время и остановитесь на анализе подольше. Теперь мы оба знаем причину ваших жалоб. Я не могу водить вас за ручку и подсказывать, как вам вести жизнь. Я могу указать, могу посочувствовать, но без глубокого зондирования. Договоритесь о встрече, когда почувствуете необходимость поговорить о вашей деятельности и соотнести ее с моим диагнозом.

- Я приду, - кивнул Эриксон. - Черт побери этот сон! Он захватил меня. Вы делаете их такими же живыми, как сама жизнь... даже еще более живыми... Наверное, я не скоро забуду его.

- Надеюсь на это.

- О'кей, доктор. - Эриксон встал и протянул руку. - Я, вероятно, вернусь через пару недель. Я сделаю честную попытку к общению. - Он ухмыльнулся при этих словах, от которых обычно хмурился. - В сущности, начну немедленно. Могу я угостить вас выпивкой внизу, за углом?

Рендер пожал влажную руку, утомленную действием, как у ведущего актера после очень удачной игры, и почти с сожалением сказал:

- Спасибо, но у меня назначена встреча.

Он помог Эриксону надеть пальто, подал ему шляпу и проводил до двери.

- Ну, спокойной ночи.

- Спокойной ночи.

Когда дверь бесшумно закрылась, Рендер снова прошел к своей крепости красного дерева и бросил сигарету в южное полушарие. Он откинулся в кресле, заложил руки за голову и закрыл глаза.

- Конечно, он более реален, чем жизнь, - сказал он в пространство. Я создал его.

Улыбаясь, он снова просмотрел шаг за шагом последовательный сон, желая, чтобы кто-нибудь из его учителей мог быть свидетелем. Сон был хорошо сконструирован, мощно выполнен и точно соответствовал данному случаю. Но ведь он Рендер, Творец, один из двухсот особых аналитиков, чья психика позволяла входить в невротические системы и выносить оттуда только эстетическое удовлетворение имитацией отклонения - Здравомыслящий Мастер.

Рендер расшевелил свои воспоминания. Его самого тоже анализировали и, как гранитно-волевого, ультрапрочного аутсайдера, заставляли переносить ядовитый газ фиксации, и он проходил невредимым через химеры искажений, заставляя темную Мать Медузу закрывать глаза перед кадуцеем его искусства.

Его собственный анализ не был таким трудным. Девять лет назад (как давно это было!) он добровольно подвергся инъекции новина в самую болезненную область своей души. Это было после автокатастрофы, когда погибли Рут и их дочь Миранда, и он хотел отстранения. Возможно, он не хотел вновь обрести переживания; возможно, его собственный мир теперь базировался на определенной жесткости чувств. Если так, то он достаточно разбирался в путях мозга, чтобы понять это, и, видимо, решил, что такой мир имеет свои преимущества.

Его сыну Питеру было теперь десять лет. Он учился в хорошей школе и писал отцу каждую неделю. Письма постепенно становились грамотными, показывали признаки раннего развития, которое Рендер мог только одобрить. Он должен взять мальчика на лето с собой в Европу.

Что касается Джил - Джил Де Вилл (какая же вычурная, смешная фамилия - он и любил ее за эту фамилию), то она все больше и больше интересовала его. Он иногда задумывался, не признак ли это преждевременной старости. Его привлекал ее немузыкальный голос, ее внезапный интерес к архитектуре, ее беспокойство по поводу неизлечимой родинки на правой стороне ее во всех других отношениях красивого носа. По-настоящему, следовало бы немедленно позвонить ей и отправиться на поиски нового ресторана, но почему-то не хотелось.

Он уже несколько недель не был в своем клубе "Куропатка и Скальпель" и сейчас чувствовал желание поесть за дубовым столиком одному, в построенной на разных уровнях столовой с тремя каминами, под искусственными факелами и кабаньими головами, напоминающими рекламу джина. Итак, он сунул свою перфорированную членскую карточку в прорезь телефона на столе, и позади голосового экрана дважды прожужжало.

- Алло, "Куропатка и Скальпель", - сказал голос, - чем могу служить?

- Говорит Чарльз Рендер, - сказал он. - Я хотел бы столик примерно через полчаса.

- На сколько человек?

- На меня одного.

- Очень хорошо, сэр. Значит, через полчаса. Рендер? Р-е-н-д-е-р?

- Правильно.

- Спасибо.

Он выключил связь и встал. Снаружи день уже исчез. Монолиты и башни теперь бросали вдаль собственный свет. Мягкий снег, похожий на сахар, падал вниз и превращался в капли на оконных стеклах.

Рендер влез в пальто, выключил свет, закрыл внутреннюю дверь. На книге записей миссис Хиджс лежала записка.

"Звонила мисс Де Вилл", прочел он. Он скомкал записку и бросил в мусоропровод. Придется позвонить ей завтра и сказать, что работал допоздна над лекцией.

Он выключил последний свет, надел шляпу, вышел и запер за собой наружную дверь. Лифт спустил его в подземный гараж, где была припаркована его машина.

Там было холодно, и его шаги громко звучали по цементу. Под ярким светом его Спиннер С-7 казался гладким серым коконом, из которого вот-вот появятся буйные крылья. Два ряда антенн, веером склоняющихся вперед над капотом, усиливали это впечатление. Рендер прижал большой палец к дверце.

Усевшись, он коснулся зажигания, и раздалось жужжанье одинокой пчелы, проснувшейся в большом улье. Дверца бесшумно закрылась, когда он поднял рулевое колесо и закрепил его на месте. Покрутившись по спиральному скату, он подъехал к двери перед выходом наружу.

Когда дверь с грохотом поднялась, он включил экран назначения и повернул ручку, которая меняла передачу карты. Слева направо, сверху вниз он сменил секцию за секцией, пока не нашел часть Карнеги-авеню, которую желал. Он пробил эти координаты и опустил руль. Кар включил монитор и выехал на окраинное шоссе. Рендер закурил.

Оттолкнув свое сиденье обратно в центр, он оставил все стекла прозрачными. Приятно было откинуться и смотреть на машины, пролетающие мимо как рой светлячков. Он сдвинул шляпу на затылок и посмотрел вверх.

Было время, когда он любил снег, когда снег напоминал ему романы Томаса Манна и музыку скандинавских композиторов. Но теперь в его мозгу был другой элемент, от которого он никак не мог полностью отделаться. Он так отчетливо видел облачка молочно-белого холода, кружившиеся вокруг его старой машины с рулевым управлением, текущие в ее оплавленное огнем нутро, чтобы почернеть там; видел так ясно, как будто он идет по известковому дну озера к машине - затонувшему обломку - и он, водитель, не может раскрыть рта и заговорить - боится утонуть; и он знает, что когда бы ни увидел падающий снег - это где-то белеют черепа. Но девять лет вымыли большую часть боли, поэтому он также сознавал, что ночь приятна.

Он быстро ехал по широким дорогам, проносился по широким мостам, чья гладкая поверхность, сверкающая под фарами, была соткана из листьев дикого клевера, нырял в туннель, где тускло светящиеся стены расплывались как мираж. В конце концов он затемнил окна и закрыл глаза.

Он не мог вспомнить, дремал он или нет, и это означало, что скорей всего дремал. Он почувствовал, что кар замедляет ход, и подвинул сиденье вперед. Почти тотчас же раздалось жужжание отключения. Он поднял руль, въехал в паркинг-купол, остановился у ската и оставил кар в секции, получив талон от обслуживающего бокс робота, который торжественно мстил человеческому роду, прокалывая картонный язык всем, кого обслуживал.

Как всегда, шум был приглушен, как и освещение. Помещение, казалось, поглощало звук и превращало его в тепло, успокаивало нос и язык вкусными запахами, гипнотизировало ухо живым потрескиванием в трех каминах.

Рендер был рад, что ему оставили его любимый столик в углу, справа от меньшего камина. Меню он знал наизусть, но рьяно изучал его, потягивая манхеттен и делая заказ соответственно аппетиту. Занятия по формированию всегда возбуждали в нем волчий голод.

- Д-р Рендер...

- Да? - он поднял глаза.

- Д-р Шалотт желает поговорить с вами, - сказал официант.

- Не знаю никакого Шалотта, - сказал Рендер. - Может, нужен Вендер? Это хирург из Метро, он иногда обедает здесь...

Официант покачал головой.

- Нет, сэр, Рендер. Вот взгляните - он протянул карточку 3х5 дюймов, на которой было отпечатано заглавными буквами полное имя Рендера. - Д-р Шалотт обедает здесь почти каждый вечер за последние две недели и всегда спрашивает, не пришли ли вы.

- Хм... - задумался Рендер. - Странно. Почему он не позвонил мне в офис?

Официант сделал неопределенный жест. - Ну, ладно, скажите, пусть подойдет, - сказал Рендер, допивая манхеттен - и принесите мне еще стаканчик.

- К несчастью, д-р Шалотт не видит, - объяснил официант. - Может быть, вам легче...

- Да, конечно. - Рендер встал, оставляя любимый столик с сильным предчувствием, что сегодня к нему не вернется. - Проводите.

Они прошли между обедающими и поднялись на следующий уровень. Знакомое лицо сказало "Привет!" от столика у стены, и Рендер ответил приветливым кивком ведущему семинар для учеников, которого звали не то Юргенс, не то Джеркинс, или еще как-то в этом роде.

Он вошел в меньшую по размерам столовую, где были заняты только два столика. Нет, три. Один стоял в углу у дальнего конца затемненного бара, частично скрытый древним рыцарским костюмом. Официант вел Рендера туда.

Они остановились перед столиком, и Рендер уставился на темные очки, которые тут же откинулись вверх. Д-р Шалотт оказалась женщиной чуть старше тридцати. Низкая бронзовая челка не вполне скрывала серебряное пятно на лбу, похожее на кастовую метку. Рендер затянулся дымом, и голова женщины слегка дернулась, когда вспыхнул кончик его сигареты. Она, казалось, смотрела прямо в его глаза. Он почувствовал себя неловко, хотя знал, что она могла увидеть лишь то, что ее крошечный фотоэлектрический элемент передал в соответствующий участок коры мозга по имплантированной тонкой как волос проволочке, направленной к этому излучателю-конвертеру: горящую сигарету.

- Д-р Шалотт, это д-р Рендер, - сказал официант.

- Добрый вечер, - сказал Рендер.

- Добрый вечер, - ответила она. - Меня зовут Эйлин, и я страшно хотела встретиться с вами. Вы не пообедаете со мной?

Ему показалось, что голос ее слегка дрогнул.

- С удовольствием, - сказал он, и официант выдвинул ему стул.

Рендер сел и заметил, что женщина уже пьет. Он напомнил официанту о своем втором манхеттене.

- Вы уже получили заказ? - спросил он у официанта.

- Нет.

- Дайте два меню... - начал он, но прикусил язык.

- Только одно, - улыбнулась женщина.

- Не надо, - поправился он и процитировал меню.

Они сделали заказ. Она спросила:

- Вы всегда так?

- То есть?

- Держите все меню в голове?

- Только некоторые, - сказал он, - для тяжелых случаев. Так о чем вы хотели поговорить со мной?

- Вы врач нейросоучастник, - сказала она. - Творец.

- А вы?

- Я резидент психиатрии, Стейт Псик. Мне остался год.

- Значит, вы знали Сэма Рискомба.

- Да, он помог мне получить назначение. Он был моим советником.

- А мне - близким другом. Мы вместе учились у Меннинджера.

Она кивнула.

- Я часто слышала от него о вас - это одна из причин, почему я хотела встретиться с вами. Он подбодрял меня идти дальше в моих планах, несмотря на мой гандикап.

Рендер внимательно оглядывал ее. она была в темно-зеленом вельветовом платье. На корсаже с левой стороны была приколота брошь, вероятно, золотая, с красным камнем - возможно, рубином, контур оправы которого был помят. А может быть, это были два профиля, смотрящие друг на друга через камень? В этом было что-то смутно знакомое, но не мог сейчас вспомнить. Камень ярко блестел в слабом освещении.

Рендер взял у официанта свою выпивку.

- Я хочу стать врачом-нейросоучастником, - сказала она. Если бы она обладала зрением, Рендер подумал бы, что она в упор смотрит на него в надежде получить ответ по выражению его лица. Он не сразу понял, что она хочет ему сказать.

- Приветствую ваш выбор и уважаю ваши стремления, - сказал он, пытаясь выразить в голосе улыбку. - Дело это нелегкое, и не все желающие становятся учеными.

- Я знаю. Я слепа от рождения и мне нелегко было идти так далеко.

- С рождения? - повторил он. - Я думал, что вы недавно потеряли зрение. Значит, вы на последнем курсе и прошли медицинскую школу без глаз... Просто поразительно.

- Спасибо, но это не совсем так. Я слышала о первых нейросоучастниках - Бартельметце и других - когда была еще ребенком, и тогда же решила, что хочу стать им. И с тех пор моя жизнь управлялась этим желанием.

- Как же вы работали в лабораториях? - допытывался он. - Не видя образец, не глядя в микроскоп... А читать все это?

- Я нанимала людей читать мне мои записи. Я все записывала на ленту. Все понимали, что я хочу идти в психиатрию, и специально договаривались в лабораториях. Лабораторные ассистенты вскрывали трупы и все мне описывали. Я все знаю на ощупь... И память у меня вроде как у вас на меню. - Она улыбнулась. - Качество феномена психосоучастия может определить только сам врач в тот момент вне времени и пространства, когда он стоит среди мира, созданного из ткани снов другого человека, узнает неевклидову архитектуру заблуждения, а затем берет пациента за руку и свертывает ландшафт... Если он может отвести пациента обратно в обычный мир - значит, его суждения здравы, его действия имеют ценность.

Из "Почему нет психометриста в этой службе"... "Чарльз Рендер, Д.М.", - отметил Рендер.

- Наш обед на подходе, - сказал он, поднимая свой стакан, в то время как перед ним ставили быстро зажаренное мясо.

- Это одна из причин, по которой Я хотела встретиться с вами, продолжала она, тоже подняв стакан, когда к ней подвинули блюдо. - Я хочу, чтобы вы помогли мне стать Творцом. - Ее туманные глаза, пустые, как у статуи, вновь обратились к нему.

- У вас совершенно уникальное положение, - начал он. - Еще никогда не бывало нейросоучастника, слепого от рождения - по очевидным причинам. Мне надо бы рассмотреть все аспекты ситуации, прежде чем советовать вам что-либо. Но давайте сначала поедим. Я проголодался.

- Ладно. Но моя слепота не означает, что я ничего не увижу.

Он не спросил ее, что она имеет в виду, потому что перед ним стояла первоклассная грудинка, а рядом бутылка шамбертена. Когда она подняла из-под стола левую руку, он заметил, что она не носит колец.

- Интересно, идет ли еще снег, - начал он, когда они пили кофе. - Он шел чертовски сильно, когда я въезжал в купол.

- Надеюсь, что идет, - сказала она, - хотя он рассеивает свет и я совершенно ничего не вижу. Но мне приятно чувствовать, как он падает вокруг и бьет в лицо.

- Как же вы ходите?

- Моя собака Зигмунд - сегодня я дала ей выходной - она улыбнулась может вести меня куда угодно. Это мутированная овчарка.

- Ого! - Рендер заинтересовался. - Он говорит?

Она кивнула.

- Эта операция прошла у него не так успешно, как у других. В его словаре приблизительно 400 слов, но, мне кажется, ему больно говорить. Он вполне разумен. Вы как-нибудь с ним встретитесь.

Рендер немедленно начал размышлять. Он разговаривал с такими животными на недавней медицинской конференции и был поражен комбинацией их способности рассуждать с преданностью хозяевам. Перемешанные как попало хромосомы с последующей тонкой эмбриохирургией давали собаке мозг со способностями, большими, чем у мозга шимпанзе. Затем потребовалось еще несколько операций для производства вокальных способностей. Большая часть таких экспериментов кончалась неудачей, а примерно дюжина годовалых щенков, у которых все прошло успешно, были оценены в сто тысяч долларов каждый. Тут он сообразил, что камень в броши мисс Шалотт - подлинный рубин. И он начал подозревать, что ее вступление в медицинскую школу базировалось не только на ее академических знаниях, но и на солидном доходе выбранного ею колледжа. Но может, это и не так, упрекнул он себя.

- Да, - сказал он, - вы могли бы сделать диссертацию на собачьих неврозах. Этот сын овчарки-самки когда-нибудь упоминал о своем отце?

- Он никогда не видел своего отца, - ответила она спокойно. - Он вырос вдали от других собак. Его поведение вряд ли можно назвать типичным. Не думаю, что вы когда-нибудь изучали функциональную психологию собаки-мутанта.

- Вы правы, - согласился он. - Еще кофе?

- Нет, спасибо.

Решив, что пора продолжить беседу, он сказал:

- Итак, вы хотите стать Творцом...

- Да.

- Терпеть не могу разрушать чьи-то высокие стремления. Ненавижу. Если же они вовсе не имеют реальной основы, тогда я безжалостен. Таким образом - честно, откровенно и со всей искренностью - я не вижу, как это можно устроить. Может быть, вы и хороший психиатр, но, по моему мнению, для вас физически и умственно невозможно стать нейросоучастником. По моим понятиям...

- Подождите, - сказала она, - давайте не здесь. Я устала от этого душного помещения. Увезите меня куда-нибудь, где можно поговорить. Я думаю, что смогла бы убедить вас.

- Почему бы и не поехать? У меня уйма времени. Но, конечно, выбираете вы. Куда?

- Слепой виток?

Он подавил смешок при этом выражении, она засмеялась открыто.

- Прекрасно, - сказал он, - но мне хочется пить.

Тут же выросла бутылка шампанского в пестрой корзинке с надписью "Пейте, пока едите в машине". Он подписал счет, несмотря на протесты мисс Шалотт, и они встали. Она была высокой, но он выше.

Слепой виток. Одно название для множества мест, вокруг которых идет машина с автоуправлением. Пронестись по стране в надежных руках невидимого шофера, с затемненными окнами, в темной ночи, под высоким небом, атакуя дорогу под похожими на четырех призраков жужжащими пилами, начать со стартовой черты, закончить в том же месте, так и не узнав, куда вы едете и где были - это, вероятно, возбуждает чувство индивидуальности в самом холодном черепе, дает познание себя через добродетель отстранения от всего, кроме чувства движения, потому что движение сквозь тьму есть высшая абстракция самой жизни - по крайней мере, так сказал один из главных комедиантов, и все смеялись.

И в самом деле, феномен под названием "слепой виток" первым стал превалирующим (как можно было предполагать) среди некоторых молодых членов общества, когда управляемые дороги лишили их возможности пользоваться своими автомобилями какими-нибудь более индивидуалистическими способами, которые заставляли хмуриться начальство контроля национального движения. Надо было что-то делать.

И сделали.

Сначала гибельная реакция вызвала инженерный подвиг отключения радиоконтроля машины после того, как она вышла на управляемое шоссе. Это кончилось тем, что кар исчезал из поля зрения монитора и переходил обратно под управление пассажиров кара. Монитор, ревнивый, как бог, не мог терпеть отрицания его запрограммированного всеведения и метал громы и молнии на контрольную станцию, ближайшую к точке последнего контакта, чтобы выслали крылатых серафимов на поиски ускользнувшей машины.

Но часто серафимы прибывали слишком поздно, потому что дороги имели хорошее покрытие и удрать от преследования было сравнительно просто.

Зато другие машины вынужденно вели себя так, словно бунтарей вообще не существовало.

Запертый на медленно идущей секции шоссе, нарушитель подвергался немедленной аннигиляции в случае превышения скорости или сдвига с правильной схемы движения, даже при теоретически свободном положении, потому что в ранние дни мониторного контроля это вызывало частые аварии.

Позднее мониторные приборы стали более искушенными и механизировали обгон, уменьшив аварийные инциденты, следующие за таким действием. Но вмятины и ушибы оставались.

Следующая реакция была основана на очевидности. Мониторы пропускали людей туда, куда те желали, только потому, что люди говорили, куда они хотят ехать. Человек, наугад нажимающий кнопки координат, не сообразуясь с картой, либо оставался на стоянке, где вспыхивало табло: ПРОВЕРЬТЕ ВАШИ КООРДИНАТЫ, либо оказывался внезапно отогнанным в любом направлении. Позднее люди нашли некое романтическое очарование в том, что предлагало скорость, неожиданные зрелища и свободные руки. Таким образом, все узаконилось. Стало возможным проехать так по двум континентам, если достаточно денег и избыток выносливости.

Как и всегда в таких делах, практика распространялась вверх по возрастным группам. Школьные учителя, ездившие только по воскресеньям, пользовались дурной репутацией как отстаивающие преимущества подержанных машин. Таков путь к концу мира, говорил комик.

Конец это или нет, но кар, предназначенный для движения по управляемым дорогам, был эффективной единицей движения, укомплектованной туалетом, шкафом, холодильным отделением и откидным столиком. В нем также можно было спать - двоим свободно, четверым в некоторой тесноте. Случалось, впрочем, что и троим было тесно.

Рендер вывел машину из купола в крайнее крыло и остановился.

- Хотите натыкать какие-нибудь координаты? - спросил он.

- Вы уж сами. Мои пальцы знают слишком много.

Рендер нажал кнопки наобум. Спиннер двинулся на скоростную дорогу. Рендер потребовал увеличить скорость, и машина пошла на линию высокого ускорения.

Фары спиннера прожигали дыры в темноте. Город быстро уходил назад; по обеим сторонам дороги горели дымные костры, раздуваемые случайными порывами ветра, прячущиеся в белых клубах, затемняемые ровным падением серого пепла. Рендер знал, что его скорость составляет лишь 60 процентов той, какая могла быть в ясную, сухую ночь.

Он не стал затемнять окна, а откинулся назад и смотрел в них. Эйлин "смотрела" перед собой. Минут десять-пятнадцать они ехали молча.

Город съеживался до квартала, когда они мчались по нему. Через некоторое время стали появляться короткие секции открытой дороги.

- Что вы видите снаружи? - спросила Эйлин.

- Почему вы не просили меня описать ваш обед или рыцарские доспехи возле вашего столика?

- Потому что первый я ела, а вторые ощупала. А тут совсем другое дело.

- Снаружи все еще идет снег. Уберите его - и слева от вас чернота.

- А еще что?

- Слякоть на дороге. Когда она начнет замерзать, скорость упадет до черепашьей, пока мы не минуем полосу снегопада. Слякоть похожа на старый черный сироп, начавший засахариваться.

- Больше ничего?

- Нет, леди.

- Снегопад сильнее, чем был, когда мы вышли из клуба?

- Сильнее, по-моему.

- У вас есть что-нибудь выпить?

- Конечно.

Они повернули сиденья внутрь кара. Рендер поднял столик, достал из шкафчика два стакана и налил.

- Ваше здоровье.

- Оно зависит от вас.

Рендер опустил свой стакан и ждал следующего ее замечания. Он знал, что двое не могут играть в Сократа, и рассчитывал, что будут еще вопросы, прежде чем она скажет то, что хотела сказать.

- Что самое прекрасное из того, что вы видели? - спросила она.

Да, - подумал он, - я правильно угадал. И вслух сказал:

- Погружение Атлантиды.

- Я серьезно.

- И я тоже.

- Вы стараетесь усложнять?

- Я лично утопил Атлантиду. Это было года три назад. О, боже, как она была красива! Башни из слоновой кости, золотые минареты, серебряные балконы, опаловые мосты, малиновые знамена, молочно-белая река между лимонно-желтыми берегами. Там были янтарные шпили, старые как мир деревья, задевающие брюхо облаков, корабли в громадной гавани Ксанду, сконструированные так изящно, как музыкальные инструменты. Двенадцать принцев королевства собрались в двенадцатиколонном Колизее Зодиака, чтобы слушать играющего на закате грека тенор-саксофониста. Грек, конечно, был моим пациентом-параноиком. Этиология дела довольно сложная, но именно это я ввел в его мозг. Я дал ему на некоторое время свободное правление, а затем расщепил Атлантиду пополам и всю погрузил на пять фатомов. Он снова заиграл, и вы, без сомнения, слушали бы его, если вообще любите такие звуки. Он здоров. Я периодически вижу его, но он уже больше не последний потомок величайшего менестреля Атлантиды. Он просто хороший саксофонист конца ХХ-го столетия.

Но иногда, оглядываясь назад, на тот апокалипсис, который я сработал в его видении величия, я испытываю чувство потери красоты - потому что на один момент его ненормальная интенсивность чувств была моей, а он чувствовал, что его сон был самой прекрасной вещью в мире.

Он снова наполнил стаканы.

- Это не совсем то, что имела в виду, - сказала она.

- Я знаю.

- Я имела в виду нечто реальное.

- Это было более реально, чем сама реальность, уверяю вас.

- Я не сомневаюсь, но...

- Но я разрушил основание, которое вы положили для вашего аргумента. О'кей, я прошу прощенья. Беру свои слова назад. Есть кое-что, что могло бы стать реальным.

Мы идем по краю большой чаши из песка. В нее нападал снег. Весной он растает, вода впитается в землю или испарится от солнечного жара. И останется только песок. В песке ничего не вырастет, разве что случайный кактус. В песке никто не живет, кроме змей, немногих птиц, насекомых и пары бродячих койотов. В послеполуденные часы все эти существа будут искать тени. В любом месте, где есть старая изгородь, камень, череп или кактус, могущие укрыть от солнца, вы увидите жизнь, съежившуюся от страха перед стихиями. Но цвета невероятны, и стихии более красивы, чем существа, которые они уничтожают.

- Поблизости такого места нет, - сказала она.

- Если я говорю, значит есть. Я видел его.

- Да... вы правы.

- И не имеет значения, лежит ли это прямо за нашим окном или нарисовано женщиной по имени О'Киф, если я это видел?

- Подтверждаю истинность диагноза, - сказала Эйлин. - Вы хотите говорить со мной о нем?

- Нет, пойдем дальше. - Он снова наполнил стаканчики.

- У меня ущербны глаза, но не мозг, - сказала она.

Он зажег ей сигарету и закурил сам.

- Я увижу чужими глазами, если войду в чужой мозг?

- Нейросоучастие основано на факте, что две нервные системы могут разделить тот же импульс, те же фантазии... контролируемые фантазии.

- Я могла бы производить терапию и в то же время испытывать подлинные визуальные впечатления.

- Нет, - сказал Рендер. - вы не знаете, что значит быть отрезанной от всей области раздражителя! Знать, что монголоидный идиот может испытывать нечто такое, чего вы никогда не узнаете, и что он не может оценить это, поскольку он, как и вы, еще до рождения осужден судом биологической случайности - это не правосудие, а чистый случай. Вселенная не изобретает справедливость. Человек - да. Но, к несчастью, человек должен жить во вселенной.

- Я не прошу вселенную помочь мне; я прошу ВАС.

- Мне очень жаль.

- Почему вы не хотите помочь мне?

- Сейчас вы демонстрируете мою главную причину.

- А именно?

- Эмоции. Это дело очень много значит для вас. Когда врач в фазе с пациентом, он нарко-электрически отгоняет большую часть собственных телесных ощущений. Это необходимо, потому что его мозг должен полностью погрузиться в данную задачу. Необходимо также, чтобы его эмоции подверглись такой же временной отставке. Полностью убрать их, конечно, невозможно. Но эмоции врача возгоняются в общее ощущение хорошего настроения, или, как у меня, в артистическую мечтательность. А у вас будет слишком много "видения". И вы будете в постоянной опасности утратить контроль над сном.

- Не согласна с вами.

- Ясное дело, не согласны. Но факт, что вы постоянно будете иметь дело с ненормальностью. О силе невроза не имеет понятия девяносто девять, запятая и так далее процентов населения, потому что мы не можем адекватно судить об интенсивности собственного невроза - мы отличаем один от другого только когда смотрим со стороны. Вот почему не-нейросоучастник никогда не возьмется лечить полного психа. Немногие пионеры в этой области сегодня сами все на излечении. Это вроде втягивания в водоворот. Если врач теряет высший контроль в интенсивной работе, он становится творимым, а не творящим. Синапсы действуют вроде атомной реакции, когда нервные импульсы искусственно увеличены. Эффект передачи почти мгновенен.

Пять лет назад у меня была клаустрофобия; потребовалось шесть месяцев, чтобы победить эту штуку - и все из-за крошечной ошибки, случившейся за неизмеримую долю секунды. Я передал пациента другому врачу. И это только минимальное последствие. Если вы сглупите в сценарии, девочка, вы на всю жизнь попадете в лечебницу.

Наступала ночь. Город остался далеко позади, дорога была открытая, чистая. Между падающими хлопьями все больше сгущалась тьма. Спиннер набирал скорость.

- Ладно, - согласилась она, - может вы и правы. Но я все-таки думаю, что вы можете мне помочь.

- Как?

- Приучить меня видеть, тогда образы потеряют свою новизну, эмоции спадут. Возьмите меня в пациенты и избавьте меня от страстного желания видеть. Тогда то, о чем вы говорили, не приложится. Тогда я смогу заняться тренировкой и все внимание отдам терапии. Я смогу возместить зрительное удовольствие чем-то другим.

Рендер задумался. Наверное, можно. Но трудно. И это могло войти в историю терапии. Никто не был настолько квалифицирован, чтобы взяться за такое дело, потому что никто никогда и не пытался.

Но Эйлин Шалотт тоже была редкостью - нет уникумом, поскольку она, вероятно, была единственной в мире, соединившей необходимую техническую подготовку с уникальной проблемой.

Он допил свой стакан и снова налил себе и ей.

Он все еще обдумывал эту проблему, когда вспыхнули буквы: ПЕРЕКООРДИНИРОВАТЬ. Кар вышел на обходную дорогу и остановился. Рендер выключил зуммер и надолго задумался.

Мало кто слышал, чтобы он хвастался своим уменьем. Коллеги считали его скромным, хотя бесцеремонно отмечали, что в тот день, когда лучший нейросоучастник начал практиковать, стал днем, когда больного гомо сапиенса стал лечить некто неизмеримо меньший, чем ангел.

Оба стакана остались нетронутыми. Рендер швырнул пустую бутылку в задний бункер.

- Вы знаете? - сказал он наконец.

- Что?

- Пожалуй, стоит попробовать.

Он наклонился, чтобы дать новые координаты, но она уже сделала это. Когда он нажал кнопки и машина повернулась, Эйлин поцеловала Рендера. Ниже очков щеки ее были влажными.

2.

Самоубийство расстроило его больше, чем следовало бы, и миссис Ламберт позвонила накануне и отменила встречу, так что Рендер решил потратить утро на размышления. Он вошел в офис хмурый, жуя сигару.

- Вы видели?.. - спросила миссис Хиджс.

- Да. - Он бросил пальто на стол в дальнем углу комнаты, подошел к окну и уставился в него. - Да, - повторил он. - Я ехал мимо с прозрачными стеклами.

- Вы его знали?

- Я даже не знаю его имени. Откуда мне знать?

- Мне только что звонила Прайс Толли, секретарша в инженерной компании на 86-м. Она сказала, что это был Джеймс Иризари, дизайнер, офис которого дальше по коридору. Далеко падать! Он, наверное, был уже без сознания, когда ударился? Его отнесло от здания. Если вы откроете окно и выглянете, то увидите - слева...

- Неважно, Бинни. Ваша приятельница имеет какое-нибудь представление, почему он это сделал?

- Нет, вообще-то. Его секретарша выскочила в коридор с воплем. Похоже, она вошла в его кабинет насчет какого-то чертежа как раз когда он перемахнул через подоконник. На столе лежала записка: "У меня было все, чего я хотел. Чего ждать?" Занятно, а? Я не хочу сказать - смешно...

- Угу. Что-нибудь известно о его личных делах?

- Женат. Пара детишек. Хорошая профессиональная репутация. Куча работы. Разумный, как всякий другой. Он мог позволить себе иметь офис в этом здании.

- О, господи! И вы узнали все это здесь, или в другом месте?

- Видите ли, - она пожала пухлыми плечами - у меня в этом улье повсюду друзья. Мы всегда болтаем, когда нечего делать. А Прайс к тому же моя золовка...

- Вы хотите сказать, что если я нырну в это окно, то моя биография через пять минут пойдет по кругу?

- Вероятно. - Она скривила в улыбке яркие губы. - Отдаешь и получаешь взаимно. Но ведь вы сегодня этого не сделаете, а? Знаете, это будет повторение, произойдет нечто вроде спада, и это не получит такой огласки, как в единичном случае.

- Вы забываете о статистике, - заметил Рендер. - В медицинской профессии, как и в юридической, такое случается примерно втрое чаще, чем в других областях работы.

- Ну да! - она, похоже, расстроилась. - Уходите от моего окна! Иначе я перейду работать к д-ру Хансену. Он растяпа.

Рендер подошел к ее столу.

- Я никогда не знаю, когда вас принимать всерьез, - сказала она.

- Я ценю ваши заботы. В самом деле ценю. Дело в том, что я никогда не был склонен к статистике - наверное, за четыре года нервная игра должна была сказаться.

- Хотя нет, о вас писали бы все газеты - задумалась она. - Все репортеры спрашивали бы меня о вас... Слушайте, зачем это делают?

- Кто?

- Кто угодно.

- Откуда я знаю, Бинни? Я всего лишь скромный возбудитель души. Если бы я мог точно указать общую подспудную причину и вычислить способ предупреждения таких вещей - это было бы куда лучше моих бросков к новым границам. Но я не могу этого сделать по одной простой причине: не могу придумать.

- Ох!

- Примерно тридцать пять лет назад самоубийство считалось в США девятой причиной смерти. Теперь она шестая для Северной и Южной Америки. В Европе, я думаю, седьмая.

- И никто так и не узнает, почему Иризари выбросился?

Рендер отставил стул, сел стряхнул пепел в ее маленький сверкающий подносик. Она тут же опорожнила его в корзинку для бумаг и многозначительно кашлянула.

- О, всегда можно поразмыслить, - сказал он, - и человек моей профессии подумает. Во-первых, посмотрит, не было ли личных черт, предрасполагающих к периодам депрессии. Люди, держащие свои эмоции под жестким контролем, люди, добросовестно и, может быть, с некоторым принуждением занимающиеся мелкими делами... - он снова скинул пепел в ее подносик и следил, как она потянулась было вытряхнуть пепел, но быстро отдернула руку. Он оскалился в злой усмешке. - Короче говоря, нечто типичное для людей тех профессий, которые требуют скорее индивидуального, чем группового действия - медицина, закон, искусство.

Она задумчиво смотрела на него.

- Не беспокойтесь, - хохотнул он, - я чертовски радуюсь жизни.

- Но сегодня вы несколько унылы.

- Пит звонил. Он сломал лодыжку на уроке гимнастики. Они должны были внимательнее смотреть за такими вещами. Я думаю перевести его в другую школу.

- Опять?

- Может быть. Посмотрим. Директор хотел позвонить мне вечером. Мне вовсе не нравится перемещать мальчика, но я хочу, чтобы он кончил школу в целом виде.

- Мальчики не вырастают без одного-двух несчастных случаев. Такова статистика.

- Статистика не судьба, Бинни. Каждый делает свою.

- Статистику или судьбу?

- То и другое, я думаю.

- Я думаю, если что-то должно случиться, то оно и случится.

- А я нет. Я думаю, что человеческая воля при поддержке здравого смысла в какой-то мере управляет событиями. Если бы я так не думал, я не занимался бы этим своим рэкетом.

- В машинном мире вы знаете причину и эффект. Статистика - это проверка.

- Человеческий мозг не машина, и я не знаю причины и эффекта. И никто не знает.

- У вас звание химика. Вы ученый, док.

- Так что я троцкистский уклонист, - улыбнулся он, - а вы когда-то были преподавательницей балета. - Он встал и взял свое пальто.

- Кстати, мисс Де Вилл звонила, просила передать: "Как насчет Сент-Морица?".

- Слишком ритуально, - сказал он. - Лучше Давос.

Самоубийство расстроило Рендера больше, чем следовало бы, поэтому он закрыл дверь своего кабинета, закрыл окна, включил фонограф и только одну настольную лампу.

"Как изменилось качество человеческой жизни - записал он - после промышленной революции?".

Он перечитал фразу. С этой темой его просили выступить в субботу. Как обычно в таких случаях, он не знал, что говорить, потому что сказать он мог многое, а ему давался только час.

Он встал и начал ходить по кабинету, наполненному теперь звуками Восьмой симфонии Бетховена.

- Сила вреда, - сказал он, щелкнув по микрофону и включив записывающий аппарат - развивалась в прямой связи с технологическим продвижением. - Его воображаемая аудитория притихла. Он улыбнулся. Человеческий потенциал для разработки простого вреда умножился масс-продукцией; его способность вредить психике через личные контакты распространилась в точной пропорции с усилением легкости общения. Но все это - предметы общего знания, а не то, что я хочу рассмотреть сегодня. Я хотел бы поговорить о том, что я называю аутопсихомимикрией самогенерирующиеся комплексы тревоги, которые на первый взгляд кажутся подобными классическим образцам, но в действительности представляют радикальный расход психической энергии... - он сделал паузу, чтобы положить сигару и сформулировать следующую фразу. - Аутопсихомимикрия самопродолжающийся комплекс имитации - почти всегда дело, привлекающее внимание. Например, джазист полжизни действовал в возбуждении, хотя никогда не пользовался сильными наркотиками и с трудом вспоминает тех, кто пользовался - потому что сегодня все стимуляторы и транквилизаторы очень слабые. Как Дон Кихот, он шел за легендой, и одной его музыки было бы достаточно, чтобы снять его напряжение.

Или мой корейский военный сирота, который жив и сейчас благодаря Красному Кресту, ЮНИСЕФ и приемным родителям, которых никогда не было. Он так отчаянно хотел иметь семью, что выдумал ее. И что дальше? Он ненавидел воображаемого отца и нежно любил воображаемую мать, потому что он был высокоинтеллигентным парнем и слишком сильно стремился к полуистинным традиционным комплексам. Почему?

Сегодня каждый достаточно искушен, чтобы понимать освященные веками образцы психического расстройства. Сегодня многие причины для этих расстройств устранены - не радикально, как у моего теперь взрослого сироты, но с заметным эффектом. Мы живем в невротическом прошлом. Почему? Потому что наше настоящее направлено на физическое здоровье, безопасность и благополучие. Мы уничтожили голод, хотя сирота в глуши охотнее примет пачку пищевых концентратов от людей, которые о нем заботятся, чем горячую еду из автоматического устройства.

Физическое благополучие теперь является правом каждого человека. Реакция на это встречается в области ментального здоровья. Благодаря технологии причины многих прежних социальных проблем исчезли, и с ними ушли многие причины психических бедствий. Но между черным вчера и светлым завтра огромное серое сегодня, полное ностальгии и страха перед будущим, что не выражается в чисто материальном плане, а представлено упрямыми поисками исторических моделей тревоги.

Коротко прожужжал телефон. Рендер не услышал его за Восьмой.

- Мы боимся того, чего не знаем, - продолжал он, - а завтрашний день полностью неизвестен. Область моей специализации в психиатрии тридцать лет назад еще не существовала. Наука способна так быстро развиваться, что становится подлинным неудобством - я бы даже сказал - бедствием для общества, и логическое следствие - полная механизация всего в мире...

Он проходил мимо стола, когда телефон снова зажужжал. Рендер выключил микрофон и приглушил Восьмую.

- Алло!

- Сент-Мориц.

- Давос.

- Чарли, ты страшно упрям!

- Как и ты, дорогая Джил.

- Мы так и будем спорить об этом?

- Не о чем спорить.

- Так заедешь за мной в пять?

Он поколебался.

- Ладно, в пять.

- Я сделала прическу. Хочу снова удивить тебя.

Подавив смешок, он сказал:

- Надеюсь, приятно удивить? О'кей, до встречи. - Он подождал ее "до свидания" и выключил связь.

Он сделал окна прозрачными, выключил свет на столе и посмотрел на улицу.

Небо серое, медленно падают хлопья снега, спускаются вниз и теряются в беспорядке...

Открыв окно и высунувшись, он увидел место, где Иризари оставил не земле свою последнюю отметку.

Он закрыл окно и дослушал симфонию. Прошла неделя с тех пор, как он сделал слепой виток с Эйлин. Встреча назначена через час.

Он вспомнил как ее пальцы прошлись по его лицу, легко, как листья или тельца насекомых, изучая его внешность по древнему методу слепых. Воспоминание было не очень приятным - непонятно почему.

Далеко внизу пятно вымытой мостовой было пусто; под тонким налетом белизны оно было скользким, как стекло. Сторож при здании поспешно вышел и набросал на пятно соли, чтобы кто-нибудь не поскользнулся и не покалечился.

Зигмунд был ожившим мифом Фенриса. После того как Рендер велел миссис Хиджс впустить их, дверь стала открываться, потом вдруг распахнулась, и пара дымчато-желтых глаз уставилась на Рендера. Глаза сидели в странно уродливой собачьей голове.

У Зигмунда не было низкого собачьего лба, идущего слегка покато от морды; у него был высокий грубый череп, отчего глаза казались посаженными даже глубже, чем сидели на самом деле. Рендер слегка вздрогнул от вида и размера этой головы. Все мутанты, которых он видел, были щенятами, а Зигмунд был вполне взрослым, и его серо-черная шерсть имела тенденцию вставать дыбом, и из-за этого он казался больше, чем нормальный образец породы.

Он посмотрел на Рендера совсем не по-собачьи и проворчал нечто очень похожее на "Привет, доктор".

Рендер кивнул и встал.

- Привет, Зигмунд. Входи.

Собака повернула голову, понюхала воздух в комнате, как бы решая, вверить или нет опекаемую этому пространству. Затем он утвердительно наклонил голову и прошел в открытую дверь. Весь его расчет длился не более секунды.

Следом за ним вошла Эйлин, легко держа двойной поводок. Собака бесшумно шла по толстому ковру, опустив голову, словно подкрадывалась к чему-то. Глаза ее не покидали Рендера.

- Значит, это и есть Зигмунд? Ну, как вы, Эйлин?

- Прекрасно... Да, я страшно хотела прийти и встретиться с вами.

Рендер подвел ее к креслу и усадил. Она отстегнула двойной карабин от собачьего ошейника и положила поводок на пол. Зигмунд сел рядом, продолжая внимательно смотреть на Рендера.

- Как дела в Стейт Псик?

- Как всегда. Могу я попросить сигарету, доктор? Я забыла свои.

Он вложил ей сигарету в пальцы, поднес огонь. На Эйлин был темно-синий костюм, стекла очков тоже отливали синим. Серебряное пятно на лбу отражало свет лампы. Она продолжала смотреть в одну точку, когда он убрал руку. Ее волосы длиною до плеч казались немного светлее, чем в тот вечер; сегодня они были похожи на новенькую медную монету.

Рендер сел на угол стола.

- Вы говорили мне, что быть слепой не значит ничего не видеть. Тогда я не просил вас объяснить это. Но сейчас хотел бы попросить.

- У меня был сеанс нейросоучастия с д-ром Рискомбом до того, как с ним произошел несчастный случай. Он хотел приспособить мой мозг к зрительным впечатлениям. К несчастью, второго сеанса не было.

- Понятно. Что вы делали в тот сеанс?

Она скрестила ноги, и Рендер заметил, что они красивой формы.

- Главным образом, цвета. Опыт был совершенно потрясающий.

- Хорошо ли вы их помните? Когда это было?

- Около шести месяцев назад... и я никогда не забуду их. С тех пор я даже думаю цветными узорами.

- Часто?

- Несколько раз в неделю.

- Какого рода ассоциации их приносят?

- Никакие специально. Просто они входят в мой мозг вместе с другими стимуляторами - в случайном порядке.

- Например?

- Ну, вот сейчас, когда вы задали мне вопрос, я увидела его желтовато-оранжевым. Ваше приветствие было серебряным. А сейчас, когда вы просто сидите и слушаете меня и ничего не говорите, я ассоциирую вас с глубоким синим, почти фиолетовым.

Зигмунд перевел взгляд на стол и уставился на боковую панель.

Слышит ли он, как крутится кассета магнитофона? - думал Рендер. - А если слышит, то знает ли, что это такое и для чего служит? Если так, собака, без сомнения, скажет Эйлин; Хотя та и сама знает об этой общепринятой практике, но ей может не понравиться, что Рендер рассматривает ее случай как лечение, а не как механический адаптационный процесс. Он поговорил бы с собакой частным образом насчет этого, если бы думал, что это что-то даст. Он внутренне улыбнулся и пожал плечами.

- Тогда я сконструирую элементарный фантастический мир, - сказал он наконец, - и введу вам сегодня кое-какие базисные формы.

Она улыбнулась. Рендер посмотрел вниз, на миф, скорчившийся рядом с ней и вывесивший язык через частокол зубов. Он тоже улыбается? - подумал Рендер.

- Спасибо, - сказала она.

Зигмунд поколотил хвостом.

- Вот и хорошо. - Рендер положил сигарету. - Сейчас я достану "яйцо" и проверю его. А в это время - он нажал незаметную кнопку - немного музыки может подействовать расслабляюще.

Она хотела ответить, но увертюра Вагнера смахнула слова. Рендер снова прижал кнопку. Настала тишина, и он сказал:

- Ох-ох. Думал, следующий Распай. - И он коснулся кнопки еще дважды.

- Вы могли бы оставить Вагнера, - заметила она. - Я люблю его.

- Не стоит, - сказал он, открывая шкаф - я бы воздержался от этой кучи лейтмотивов.

В кабинет вкатилось громадное яйцо, вкатилось бесшумно, как облако. Когда Рендер подтянул его к столу, он услышал тихое ворчанье и быстро обернулся. Зигмунд как тень уже метнулся к его ногам и уже кружил вокруг машины и обнюхивал ее, напружинив хвост и оскалив зубы.

- Полегче, Зиг, - сказал Рендер. - Эта машина не кусается и ничего плохого не делает. Это просто машина, как, скажем, кар, телевизор или посудомойка. Мы ей воспользуемся сегодня, чтобы показать Эйлин, как выглядят некоторые вещи.

- Не нравится, - громко сказала собака.

- Почему?

Зигмунд не ответил, вернулся к Эйлин и положил голову на ее колени.

- Не нравится, - повторил он, глядя на нее.

- Почему?

- Нет слов. Пойдем домой?

- Нет, - ответила она. - Ты свернешься в углу и вздремнешь, а я свернусь в машине и тоже вздремну... или вроде этого.

- Нехорошо, - сказала собака, опуская хвост.

- Иди, - она погладила собаку, - ляг и веди себя как следует.

Зигмунд пошел, но заскулил, когда Рендер затемнил окна и коснулся кнопки, трансформирующей его стол в сиденье оператора.

Он заскулил еще раз, когда яйцо, включенное теперь в розетку, раскололось в середине и верх отошел, показывая внутренность яйца.

Рендер сел. Его сиденье начало принимать контуры ложа и наполовину вдвинулось под консоль. Рендер сел прямо - ложе двинулось обратно и снова стало креслом. Он коснулся стола, и половина потолка отошла, изменила форму и повисла в виде громадного колокола. Рендер встал и обошел яйцо. Распай говорил о соснах и тому подобном, а Рендер достал из-под яйца наушники. Закрыв одно ухо и прижав микрофон к другому, он свободной рукой играл кнопками. Лиги прибоя утопили поэму; мили дорожного движения перекрыли ее; обратная связь сказала: "...сейчас, когда вы просто сидите и слушаете меня и ничего не говорите, я ассоциирую вас с глубоким синим, почти фиолетовым".

Он включил маску и проверил: р_а_з_ - корица, д_в_а_ - сгнивший лист, т_р_и_ - сильный мускусный запах змей... и вниз через третий, и вкус меда, уксуса, соли, и вверх через лилии и мокрый бетон, и предгрозовой запах озона, и все основные обонятельные и вкусовые сигналы для утра, дня и вечера.

Ложе, как полагалось, плавало в ртутном бассейне, стабилизированное магнитами стенок яйца. Рендер поставил ленты.

Все было в отличном состоянии.

- О'кей, - сказал Рендер, поворачиваясь, - все проверено. Эйлин как раз клала очки поверх своей сложенной одежды. Она разделась, пока Рендер проверял машину. Его взволновала ее тонкая талия, большие груди с темными сосками, длинные бедра. Она отлично сложена для женщины ее роста - подумал он. Но, глядя на нее, он понимал, что главное препятствие, конечно в том, что она его пациентка.

- Готова, - сказала она.

Он подвел ее к машине. Ее пальцы ощупали внутренность яйца. Когда он помогал ей войти в аппарат, он увидел, что ее глаза яркого цвета морской волны. И этого он тоже не одобрил.

- Удобно?

- Да.

- О'кей, устраивайтесь. Сейчас я закрою. Приятного сна.

Верхняя часть яйца медленно опустилась. Яйцо стало непрозрачным, затем ослепительно блестящим. Рендер был смущен своими испорченными рефлексами. Он двинулся обратно к столу.

Зигмунд стоял, прижавшись к стене. Рендер потянулся погладить его, но пес отдернул голову.

- Возьми меня с собой, - проворчал он.

- Боюсь, что этого сделать нельзя, дружище, - сказал Рендер. - К тому же, мы в сущности никуда не уходим. Мы подремлем прямо здесь, в этой комнате.

Собака похоже не успокоилась.

- Зачем?

Рендер вздохнул. Спор с собакой был, пожалуй, самой нелепой вещью, какую он мог себе представить в трезвом виде.

- Зиг, - сказал он, - я пытаюсь помочь ей узнать, на что похожи разные вещи. Твоя работа, бесспорно, прекрасна - водить ее в этом мире, которого она не видит, но ей нужно знать, как он выглядит, и я собираюсь показать ей.

- Тогда я не буду нужен ей.

- Нужен. - Рендер чуть не засмеялся. Патетичность собаки была такой почти абсурдной, что Рендер не мог не помочь. - Я не могу исправить ее зрение, - объяснил он. - Я просто собираюсь передать ей некоторое абстрактное видение - ну, вроде даю ей ненадолго взаймы свои глаза. Усек?

- Нет, - сказал пес. - Возьми мои.

Рендер выключил музыку и показал на дальний угол.

- Ляг там, как велела Эйлин. Это не очень долго, и когда все кончится, ты по-прежнему будешь водить ее. Идет?

Зигмунд не ответил, повернулся и пошел в угол, опустив хвост.

Рендер сел и опустил купол - операторский вариант яйца. Перед ним было девяносто белых кнопок и две красные. Мир кончался в темноте под консолью. Рендер ослабил узел галстука и расстегнул воротничок. Он достал шлем из гнезда и проверил его. Затем надел на нижнюю часть лица полумаску и опустил на нее забрало шлема. Правая рука его была на перевязи; постукивающим жестом он выключил сознание пациентки.

Творец не нажимает сознательно белые кнопки. Он внушает условия. Тогда глубоко имплантированные мышечные рефлексы выполняют почти незаметное давление на чувствительную перевязь; та скользит в нужное положение и заставляет вытянутый палец двинуться вперед. Кнопка нажата. Перевязь движется обратно.

Рендер чувствовал покалывание в основании черепа; пахло свежескошенной травой.

Он вдруг поднялся в громадный серый проход между мирами...

Через какое-то, показавшееся долгим, время Рендер почувствовал, что стоит на странной земле. Он ничего не видел, только ощущение присутствия информировало его о том, что он прибыл. Такого полного мрака он еще ни разу не видел.

Он пожелал, чтобы мрак рассеялся. Ничего не произошло. Часть его мозга снова проснулась, а часть, которую он не реализовал, спала; он вспомнил, в чей мир он вошел. Он прислушался к Эйлин. Услышал страх и ожидание. Он пожелал цвет. Сначала красный.

Он почувствовал соответствие. Значит, эхо было.

Все стало красным; он находился в центре бесконечного рубина.

Оранжевый, желтый...

Он оказался в куске янтаря.

Теперь зеленый, и он добавил к нему соленые испарения моря. Синий и вечерняя прохлада.

Он напряг мозг и произвел все цвета сразу. Они закружились громадными перьями.

Затем он разорвал их и заставил принять форму. Раскаленная радуга выгнулась через темное небо.

Под собой он обнаружил коричневый и серый. Эти цвета появились полупрозрачными, мерцающими, исчезающими пятнами.

Где-то ощущение страха, но не было и следа истерии, поэтому он продолжал творить.

Он создал горизонт, и мрак утянулся за него. Небо чуть заголубело, и он пустил в него стадо темных облаков. Его усилия создать расстояние и глубину натолкнулись на сопротивление, поэтому он подкрепил картину очень слабым звуком прибоя. Когда он расшвырял облака, от аудитории медленно пришла концепция расстояния, и он быстро воздвиг высокий лес, чтобы подавить поднимающуюся волну акрофобии.

Паника исчезла.

Рендер сфокусировал свое внимание на высоких деревьях - дубах, соснах, секвойях. Он раскидал их вокруг как копья, в рваных зеленых, коричневых и желтых нарядах, раскатал толстый ковер влажной от утренней росы травы, разбросал с неравными интервалами серые булыжники и зеленоватые бревна, перепутал и сплел ветви над головой, Бросил однообразные тени через узкую долину.

Эффект был потрясающий. Казалось, весь мир вздрогнул с рыданием, а затем стих.

Сквозь тишину он чувствовал ее присутствие. Он решил, что лучше будет быстро закончить с фоном и создать осязаемые центры, подготовить поле действий. Позднее он может изменить, исправить или улучшить результаты травмы в последующих сеансах, но для начала многое было необходимым.

С самого начала он понял, что тишина - это не отстраненность Эйлин: она приблизила себя к деревьям, траве, кустам и камням; олицетворила себя в их формах, связалась с их ощущениями, звуками, ароматами...

Легким ветерком он пошевелил ветви деревьев. За пределами видимости создал плещущие звуки ручья.

Пришло ощущение радости. Он разделял его.

Она переносила все исключительно хорошо, и он решил расширить опыт. Он пустил свой мозг блуждать среди деревьев. И вот он рядом с ручьем и ищет Эйлин.

Он плыл по воде. Он еще не обрел формы. Плеск превратился в журчание, когда он толкнул ручей на глубокое место над камнями. По его настоянию вода стала выговаривать слова.

- Где вы? - спросил ручей.

- З_д_е_с_ь! _З_д_е_с_ь! _З_д_е_с_ь!

- И__ з_д_е_с_ь! - повторили деревья, кусты, камни, трава.

- Выбирайте одно, - сказал ручей, расширился, обогнул скалу и стал спускаться по склону к голубому бассейну.

- Н_е__ м_о_г_у, - ответил ветер.

- Вы должны. - Ручей влился в бассейн, покружился на поверхности, затем успокоился и отразил ветви и темные облака. - Скорее!

- П_р_е_к_р_а_с_н_о, - отозвалось дерево. - _М_и_н_у_т_к_у.

Розовый туман поднялся над озером и потянулся к берегу.

- Давайте, - зазвенел он.

- С_ю_д_а...

Она выбрала маленькую иву; она качалась на ветру и тянула ветки к воде.

- Эйлин Шалотт, - сказал Рендер, - смотритесь в озеро. Ветер усилился, ива наклонилась. Рендеру нетрудно было вспомнить ее лицо, ее тело. Дерево крутилось, как будто не имело корней. Эйлин стояла в тумане взрыва листьев и со страхом смотрела в глубокое голубое зеркало мозга Рендера, в озеро. Она закрыла лицо руками, но все-таки смотрела.

- Смотрите на себя, - сказал Рендер.

Она опустила руки и посмотрела вниз, а затем стала медленно поворачиваться, изучая себя со всех сторон.

- Я чувствую, что выгляжу вполне приятно, - сказала она наконец. - Я чувствую это, потому что вы так хотите, или это так и есть? - Она все время оглядывалась вокруг, ища Творца.

- Это так и есть, - сказал Рендер отовсюду.

- Спасибо.

Взметнулся белый цвет, и Эйлин оказалась одетой в узорчатое шелковое платье. Далекий свет стал чуть ярче. Нижний слой облаков окрасился нежно-розовым.

- Что там происходит? - спросила Эйлин, глядя туда.

- Я хочу показать вам солнечный восход, - сказал Рендер, - но я, вероятно, чуточку испорчу его, потому что это мой первый профессиональный солнечный восход при таких обстоятельствах.

- Где вы? - спросила она.

- Всюду.

- Пожалуйста, примите форму, чтобы я могла видеть вас.

- Идет.

- Вашу естественную форму.

Он пожелал очутиться рядом с ней на берегу - и очутился.

Испуганный лязгом металла, он оглядел себя. Мир исчез на миг, но тут же стабилизировался. Рендер засмеялся, но смех замер, когда он подумал кое о чем.

На нем были доспехи, стоявшие рядом со столиком в "Куропатке и Скальпеле" в вечер его встречи с Эйлин.

Она потянулась и потрогала костюм.

- Броня возле нашего стола, - узнала она, пробежав пальцами по пластинам и застежкам. - Я ассоциировала его с вами в тот вечер.

- ...и немедленно сунули меня в него, - комментировал Рендер. - Вы волевая женщина.

Броня исчезла. Рендер был в своем серо-коричневом костюме, в свободно завязанном галстуке цвета свернувшейся крови и с профессиональным выражением лица.

- Смотрите, каков я на самом деле, - он слегка улыбнулся. - Ну, вот и восход. Я хотел использовать все цвета. Следите.

Они сели на зеленую парковую скамейку, появившуюся позади них, и Рендер указал направление.

Солнце медленно проводило свои утренние процедуры. Впервые в этом частном мире оно выплыло снизу, как божество, отразилось в озере, разбило облака, и ландшафт задымился под туманом, поднимающимся от влажного леса.

Пристально, напряженно вглядываясь прямо в восходящее светило, Эйлин долгое время сидела неподвижно и молча. Рендер чувствовал, что она очарована.

Она смотрела на источник всего света; он отражался в сияющей монете на ее лбу, как капли крови.

Рендер сказал:

- Вот солнце, а вот облака - он хлопнул в ладоши, и облака закрыли солнце, и прокатился тихий рокот. - А это гром. - закончил он.

Пошел дождь, разбивая озеро и щекоча их лица; он резко стучал по листьям и с мягким звуком капал с ветвей вниз; он мочил одежду и приглаживал волосы, стекал по шее, слепил глаза и превращал землю в грязь.

Вспышка молнии покрыла небо и гром прогремел еще и еще.

- А это летняя гроза, - говорил Рендер Вы видите, как дождь воздействует на растительность и на нас.

- Слишком сильно, - сказала она. - Уберите его, пожалуйста. Дождь тут же прекратился, солнце пробило тучи.

- Мне чертовски хочется закурить, - сказала Эйлин, - но я оставила сигареты в другом мире.

В ее пальцах тут же появилась уже зажженная сигарета.

- У нее, наверное, слабый вкус, - странным тоном сказал Рендер, внимательно посмотрел на Эйлин и добавил: - Я не давал вам эту сигарету; вы сами взяли ее из моего мозга.

Дым спирально пошел вверх и исчез.

- ...Это означает, что я сегодня второй раз недооценил притяжение этого вакуума в вашем мозгу - того места, где должно было быть зрение. Вы исключительно быстро ассимилировались с этими новыми впечатлениями. Вы даже собираетесь продлить ощупывание их. Будьте осторожны. Сдержите этот импульс.

- Это как голод, - сказала она.

- Наверное, нам лучше сейчас закончить сеанс.

Одежда их высохла. Запели птицы.

- Нет, подождите! Прошу вас! Я буду осторожна. Я хочу увидеть многое.

- Будет следующий визит, - сказал Рендер, - но я полагаю, что кое-что можно устроить и сейчас. Есть что-нибудь, что вы особенно хотели бы увидеть?

- Да. Зиму, снег.

- О'кей. - Творец улыбнулся. - Тогда закутайтесь в этот мех...

После ухода пациентки день прошел быстро. Рендер был в хорошем настроении. Он чувствовал себя опустошенным и снова наполненным. Он провел первое испытание без страданий от каких-либо последствий. Удовлетворение было сильнее страха. И он с удовольствием вернулся к работе над своей речью.

- ...и что есть сила вреда? - вопросил он микрофон и сам же ответил: - Мы живем радостью и болью. Можем огорчаться, можем бодриться, но хотя радость и боль коренятся в биологии, они обуславливаются обществом. И они имеют цену.

Огромные массы человечества, лихорадочно меняющие положение в пространстве через города планеты, приходят к необходимости существования ряда полностью нечеловеческого контроля над их передвижениями. Каждый день этот контроль проклевывает себе путь в новые области - водит наши кары, наши самолеты, интервьюирует нас, диагностирует наши болезни, и я не рискую морально осуждать это вторжение. Этот контроль становится необходимым. В конце концов он может оказаться целительным.

Однако я хочу указать, что мы часто не знаем наших собственных ценностей. Мы не можем честно сказать, что означает для нас та или иная вещь, пока мы не удалим ее из наших жизненных условий. Если ценный предмет перестает существовать, психическая энергия, связанная с ним, высвобождается. Мы ищем новые ценности, в которые вкладываем эту энергию сверхъестественные силы, если угодно, или либидо, если не угодно. И нет такой вещи, исчезнувшей три, четыре, пять десятилетий назад, которая много значила сама по себе; и нет новой вещи, появившейся за это же время, которая много вредила бы тем, кто заменил ею утраченное, или тем, кто в какой-то степени управляет ею. Общество, однако, придумывает много вещей, и когда вещи меняются слишком быстро, то результат непредсказуем. Интенсивное изучение душевных болезней часто вскрывает природу стрессов в обществе, где появились болезни. Если схемы тревоги падают на особые группы и классы, значит, по ним можно изучить какое-то недовольство общества. Карл Юнг указывал, что когда сознание неоднократно разочаровывается в поиске ценностей, оно начинает искать бессознательность; потерпев неудачу и в этом, оно пробивает себе путь в гипотетическую коллективную бессознательность. Юнг отметил в послевоенных анализах бывших нацистов, что чем больше они хотят восстановить что-то из руин своей жизни - если они пережили период классического инконоклазма и увидели, что их новые идеалы также опрокинуты - тем больше они ищут в прошлом и втягиваются в коллективную бессознательность своего народа. Даже сны их были на основе тевтонских мифов.

Это, в менее драматическом смысле, происходит сегодня. Есть исторические периоды, когда групповая тенденция повернуть мозг внутрь себя, повернуть назад сильнее, чем в другие времена. Мы живем в период донкихотства в первоначальном значении этого слова. Это потому, что сила вреда в наше время - это возможность не знать, отгородиться, и это более не является исключительным свойством человеческих существ...

Его прервало жужжание. Он выключил записывающий аппарат и коснулся фон-бокса.

- Чарльз Рендер слушает.

- Это Пол Гертер, - прошепелявил бокс. - Я директор Диллингской школы.

- Да?

Экран прояснился. Рендер увидел человека с высоким морщинистым лбом и близко посаженными глазами.

- Видите ли, я хочу еще раз извиниться за случившееся. Виною была неисправная часть оборудования...

- Разве вы не в состоянии приобрести приличное оборудование? Ваши гонорары достаточно высоки.

- Оно было _н_о_в_о_е. Заводской брак..

- Разве никто не следил за классом?

- Следил, но...

- Почему же он не проверил оборудование? Почему не оказался рядом, чтобы предупредить падение?

- Он был рядом, но не успел: все произошло слишком быстро. А проверять заводской брак не его дело. Я очень извиняюсь. Я люблю вашего мальчика. Могу заверить вас, что ничего подобного больше не случится.

- В этом вы правы, но только потому, что завтра утром я возьму его и переведу в такую школу, где выполняются правила безопасности. - И легким движением пальца Рендер закончил разговор.

Через несколько минут он встал и подошел к шкафу, частично замаскированному книжной полкой. Он открыл его, достал дорогую шкатулку, содержавшую дешевенькое ожерелье и фотографию в рамке; на ней были изображены мужчина, похожий на Рендера, только моложе, и женщина с высоко зачесанными волосами и маленьким подбородком; между ними стояла улыбающаяся девочка с младенцем на руках. Как всегда, Рендер несколько секунд нежно смотрел на ожерелье, затем закрыл шкатулку и убрал снова на многие месяцы.

Б_у_м! _Б_у_м! - гремел турецкий барабан. Ч_и_к - ч_и_к - ч_и_г_а ч_и_к_ - тыквы.

Возникли цвета - красный, зеленый, синий и божественно-величественный желтый - вокруг удивительных металлических танцоров.

- ЛЮДИ? - спросила крыша.

- Роботы? - непосредственно снизу.

- СМОТРИ САМ! - по полу, тихо...

Рендер и Джил сидели за микроскопическим столиком, к счастью, поставленном у стены, под нарисованными углем карикатурами на неизвестных личностей. Среди субкультур четырнадцатимиллионного города было слишком много деятелей. Морща нос от удовольствия, Джил не сводила глаз с центральной точки этой особой субкультуры, время от времени поднимая плечи к ушам, чтобы подчеркнуть молчаливый смех или слабый протест, потому что исполнители были СЛИШКОМ людьми - черный робот провел пальцами по лбу серебряного робота, когда они расходились.

Рендер делил свое внимание между Джил, танцорами и скверно выглядевшим пойлом, больше всего походившим на плохой коктейль с водорослями (по которым в любой момент мог подняться Кракен, чтобы утащить на дно какой-нибудь беспомощный корабль).

- Чарли, я все-таки думаю, что это люди!

Рендер выпутал свой взгляд из ее волос и прыгающих колец-сережек и осмотрел танцоров на площадке, которая была ниже места, где стоял столик.

Без этих металлических корпусов это могли быть люди. Если так, их танец был исключительно ловким. Хотя производство легких сплавов не было проблемой, все равно нужен был какой-то трюк, чтобы танцор, закованный с головы до ног в броню, мог прыгать так свободно и как бы без усилий, и продолжительное время, да еще без раздражающего звяканья и лязга. Беззвучно...

Они скользили, как две чайки: одна покрупнее, цвета полированного антрацита, а вторая как лунный свет, падающий через окно на закутанный в шелк манекен.

Даже когда они соприкасались, звука не было... А может, и был, но заглушался ритмами джаза.

Б_у_м - б_у_м! _Ч_и_г_а - ч_и_к!

Танец медленно перешел в танец апачей. Рендер взглянул на часы. Слишком долго для нормальных артистов - решил он. Видимо, это роботы. когда он снова взглянул на них, черный робот оттолкнул от себя серебряного футов на десять и повернулся к нему спиной.

Звука столкновений металла не было.

Интересно, сколько стоит такая система? - подумал Рендер.

- Чарли, не было никакого звука! Как они это делают?

Свет снова стал желтым, потом красным, синим, зеленым. Белый робот отполз назад, а черный крутил шарнир своего запястья кругом и кругом, держа в пальцах зажженную сигарету. Раздался хохот, когда он машинально прижал ее к своему гладкому безротому лицу. Серебряный робот атаковал черного. Черный бросил сигарету и снова повернулся к партнеру. Неужели он снова оттолкнет серебряного? Нет...

Медленно, как длинноногие восточные птицы, они снова начали свой танец со множеством поворотов.

Что-то в глубине Рендера забавлялось, но он сам не мог понять, что тут забавного. Поэтому он стал смотреть на Кракена на дне стакана.

Джил вцепилась в его бицепс, привлекая его внимание к площадке. Пока световое пятно терзало спектр, черный робот поднял серебряного высоко над головой и закружился с ним, выгнув спину и сложив ноги ножницами - сначала медленно, а потом быстрее и быстрее. Затем он завертелся с невероятной скоростью, и полосы спектра вращались все быстрее.

Рендер потряс головой, чтобы прояснить ее.

Они двигались так быстро, что просто ДОЛЖНЫ были упасть - люди они или роботы. Но они не упали. Они слились в одну серую фигуру. Затем стали замедлять вращение. Все медленнее, медленнее... Остановились.

Музыка смолкла. Затем темнота, наполненная аплодисментами. Когда свет загорелся снова, оба робота стояли как статуи, лицом к публике. Затем медленно, очень медленно поклонились.

Аплодисменты усилились. Роботы повернулись и ушли.

Снова зазвучала музыка, свет стал ярким. Поднялся шум голосов. Рендер убил Кракена.

- Что ты об этом думаешь? - спросила Джил.

Рендер сделал серьезное лицо и сказал:

- Кто я - человек, воображающий себя роботом, или робот, воображающий себя человеком? - Он ухмыльнулся и добавил: - Не знаю.

Она шутя стукнула его за это по плечу, и он заметил ей, что она пьяна.

- Нет, - протестовала она. - Разве чуточку. Не так, как ты.

- Все же, я думаю, тебе нужно показаться врачу. Например, мне. Лучше сейчас. Давай уедем отсюда.

- Не сейчас, Чарли. Мне хочется посмотреть на них еще раз. Ну, пожалуйста.

- Если я еще выпью, я не буду способен видеть их.

- Тогда закажи чашку кофе.

- Фу!

- Ну, пива.

- Я и без этого буду страдать.

На площадке народ начал танцевать, но ноги Рендера как свинцом налились. Он закурил.

- Итак, ты сегодня разговаривал с собакой?

- Да. Это как-то смущает...

- Она хорошенькая?

- Это кобель. И безобразный.

- Дурачок, я имею в виду хозяйку.

- Ты знаешь, что я никогда не говорю о делах, Джил.

- Но ты же сам сказал мне насчет ее слепоты и насчет собаки. Я только хочу знать, хорошенькая она или нет.

- Ну... и да и нет. - Он сделал неопределенный жест. - Знаешь...

- Повторить то же самое, - сказала она официанту, внезапно возникшему из смежного озера тьмы; он поклонился и столь же быстро исчез.

Пропадают мои добрые намерения, - вздохнул Рендер. - Посмотрим, как тебя будет обследовать пьяный дурак - вот и все, что я могу сказать.

- Ты быстро протрезвеешь. Ты всегда так. Гиппократ и все такое.

Он фыркнул и посмотрел на часы.

- Завтра я должен быть в Коннектикуте. Взять Пита из этой проклятой школы.

Джил вздохнула. Она уже устала от этой темы.

- Мне кажется, ты слишком уж нянчишься с ним. Любой парнишка может сломать ногу. Это часть роста. Мне было семь лет, когда я сломала запястье. Несчастный случай. И школа не виновата, что такие вещи случаются.

- К дьяволу, - сказал Рендер, беря свою темную выпивку с темного подноса, принесенного темным человеком. - Если они не могут хорошо работать, я найду тех, кто может.

Она пожала плечами.

- Ты босс. А я знаю только то, о чем читаю в газетах. И ты все-таки сидишь в Давосе, хотя знаешь, что в Сент-Морисе встретил бы лучшее общество?

- Мы же собирались прокатиться, верно? Я предпочел прокатиться в Давос.

- Значит, я не каждый вечер выигрываю?

Он погладил ее по руке.

- Со мной ты всегда в выигрыше, милочка.

Они выпили, закурили и держались за руки, пока люди расходились с танцевальной площадки и снова тянулись к своим крохотным столикам, а цвета закружились, окрашивая облака дыма от цвета ада до солнечного восхода и обратно, и барабан ухнул: БОМ!

Ч_и_г_а - ч_и_г_а!

- О, Чарли, они опять идут сюда!

Небо было чистое, как кристалл. Дороги чистые. Снегопад прекратился.

Джил сонно дышала. С-7 выбирался через городские мосты. Если бы Рендер сидел спокойно, он убедил бы себя, что пьяно только его тело, но как только он поворачивал голову, мир вокруг начинал танцевать. И тогда он воображал себя спящим и Творцом всего этого.

В какой-то миг это было правдой. Он улыбнулся, задремывая. Но в следующий миг он проснулся и уже не улыбался.

Вселенная взяла реванш над его самонадеянностью. За один миг триумфа над беспомощностью, которой он хотел помочь, он снова должен был заплатить видением дна озера; и когда он опять двинулся к гибели на дне мира - как пловец, как неспособный говорить, он слышал откуда-то с высоты над Землей вой Фенриса Волка, готовящегося пожрать луну; и услышав, он понял, что вой этот так же похож на трубный глас правосудия, как дама рядом похожа на луну. В каждой малости. Во всех отношениях. И его охватил страх.

3.

Он был собакой.

Но не обычной собакой.

Он выехал за город сам по себе.

По виду крупная немецкая овчарка, если не считать головы - он сидел на переднем сиденье, смотрел в окно на другие кары и на все, что видел вокруг. Он обгонял другие кары, потому что ехал по высокоскоростной полосе.

День был холодный, на полях лежал снег; деревья были в ледяных куртках, и все птицы в небе и на земле казались удивительно черными.

Его голова была больше, чем у любой другой собаки, исключая, может быть, ирландского волкодава. Глаза темные, глубоко сидящие, а рот был открыт, потому что пес смеялся. Он ехал дальше.

Наконец кар перешел на другую полосу, замедлил ход, перешел на крайнюю правую и через некоторое время свернул и проехал несколько миль по сельской дороге, а затем свернул на тропинку и припарковался за деревом. Машина остановилась и дверца открылась. Собака вышла и закрыла дверцу плечом. Увидя, что свет погас, пес повернулся и пошел через поле к лесу.

Он осторожно поднимал лапы. Он осматривал свои следы. Войдя в лес, он несколько раз глубоко вздохнул, встряхнулся, залаял странным, несобачьим лаем и пустился бегом.

Он бежал меж деревьев и скал, перепрыгивал через замерзшие лужи, узкие овражки, взбегал на холмы и сбегал по склону, проносился мимо застывших кустов в радужных пятнах, вдоль ледяного ложа ручья.

Он остановился, отдышался и понюхал воздух.

Он открыл пасть и засмеялся - он научился этому от людей.

Затем он глубоко вздохнул, закинул голову и завыл - этому он от людей не учился. Он даже не знал точно, где он научился этому.

Его вой прокатился по холмам, и эхо было подобно громкой ноте горна.

Его уши встали торчком, пока он прислушивался к этому звуку.

Затем он услышал ответный вой, похожий и не похожий на его вой. Совсем похожего не могло быть, потому что его голос не был вполне собачьим. Он прислушался, принюхался и снова завыл.

И снова пришел ответ, теперь уже ближе...

Он ждал, нюхая воздух, который нес сообщение.

К нему на холм поднималась собака, сначала быстро, потом перешла на шаг и, наконец, остановилась в сорока футах от него. Вислоухая крупная дворняжка...

Он снова принюхался и тихо заворчал. Дворняга оскалила зубы. Он двинулся к ней. Когда он был примерно в десяти футах, она залаяла.

Он остановился. Собака стала осторожно обходить его кругом, нюхая ветер. Наконец, он издал звук, удивительно похожий на "хелло". Дворняжка заворчала. Он шагнул к ней.

- Хорошая собака, - сказал он.

Собака склонила голову набок.

- Хорошая собака, - повторил он, сделал еще шаг к ней, еще один и сел. - Оч-чень хорошая собака.

Собака слегка вильнула хвостом. Он встал и подошел к ней. Она обнюхала его. Он ответил тем же. Она замахала хвостом, обежала его дважды, откинула голову и лайнула. Потом двинулась по более широкому кругу, время от времени опуская голову, а затем бросилась в лес.

Он понюхал землю, где только что стояла собака, и побежал следом. Через несколько секунд он догнал ее, и они побежали рядом.

Из-под кустика выскочил кролик. Он догнал кролика и схватил его своими громадными челюстями. Кролик отбивался но спина его хрустнула, и он затих.

Некоторое время он держал кролика, оглядываясь вокруг. Собака подбежала к нему, и он уронил кролика к ее ногам.

Собака посмотрела не него с надеждой. Он ждал. Тогда она опустила голову и разорвала маленький труп. Кровь дымилась на холодном воздухе. Собака жевала и глотала, жевала и глотала. Наконец и он опустил голову и оторвал кусок. Мясо было горячее, сырое и дикое. Собака отпрянула, когда он схватил кусок, рычанье замерло в ее глотке.

Он был не очень голоден, поэтому бросил мясо и отошел. Собака снова наклонилась к еде.

Потом они еще несколько часов охотились вместе. Он всегда превосходил дворнягу в искусстве убивать, но всегда отдавал добычу ей.

Они вместе загнали семь кроликов. Последних двух не съели. Дворняга села и посмотрела на него.

- Хорошая собака, - сказал он.

Она вильнула хвостом.

- Плохая собака, - сказал он.

Хвост перестал вилять.

- Очень плохая собака.

Она опустила голову. Он повернулся и пошел прочь. Она пошла за ним, поджав хвост. Он остановился и оглянулся через плечо. Собака съежилась. Он несколько раз пролаял и завыл. Уши и хвост собаки поднялись. Она подошла и снова обнюхала его.

- Хорошая собака, - сказал он.

Хвост завилял.

Он засмеялся.

- М_и_к_р_о_ц_е_ф_а_л, _и_д_и_о_т.

Хвост продолжал вилять.

Он снова засмеялся. Собака покружилась, положила голову между передних лап и посмотрела на него. Он оскалил зубы, прыгнул к собаке и укусил ее за плечо.

Собака взвизгнула и пустилась наутек.

- Дурак! - зарычал он. - Дурак!

Ответа не было. Он снова завыл; такого воя не издало бы ни одно земное животное. Затем он вернулся к кару, открыл носом дверцу и залез внутрь.

Он нажал кнопку и машина завелась. Он лапой набрал нужные координаты. Кар задом выбрался из-за дерева и пошел по тропе к дороге, быстро выбрался на шоссе и исчез.

Где-то гулял человек.

В это холодное утро ему следовало бы надеть пальто потеплее, но он предпочел легкое пальто с меховым воротником.

Заложив руки в карманы, он шел вдоль охранного забора. По ту сторону забора ревели кары.

Он не поворачивал головы.

Он мог бы выбрать множество других мест, но выбрал это.

В это холодное утро он решил гулять.

Он не хотел думать ни о чем, кроме прогулки.

Кары неслись мимо, а он шел медленно, но ровно.

Он не видел никого, кто шел бы пешком.

Воротник его был поднят от ветра, но от холода не спасал.

Он шел, а утро кусало его и дергало за одежду. День поддержал его в своей бесконечной галерее картин, неподписанных и незамеченных.

Канун Рождества.

...В противоположность Новому Году:

Это время семейных сборищ, пылающих дров, время подарков, особых кушаний и напитков.

Это больше личное, чем общественное время; время сосредоточиться на себе и семье, а не на обществе; время замерзших окон, ангелов в звездной оболочке, горящих поленьев, плененной радуги и толстых Санта-Клаусов с двумя парами брюк - потому что самые маленькие, садящиеся к ним на колени, легко грешат; и время кафедральных окон, снежных бурь, рождественских гимнов, колоколов, сцен с яслями, поздравлений от далеко и не очень далеко живущих, передач Диккенса по радио, время падуба и свеч, пуанцетий и вечнозеленых растений, снежных сугробов, огней, елок, сосен, Библии и средневековой Англии, "О маленький город Вифлеем", время рождения и обещания, света и тьмы, ощущения до осознания, осознания до свершения, смены стражи года, время традиций, одиночества, симпатий, сочувствия, сентиментальности, песен, веры, надежды, милосердия, любви, желания, стремления, страха, осуществления, реализации, веры, надежды, смерти; время собирать камни и время разбрасывать камни, время обнимать, получать и терять, смеяться, танцевать, умирать, возвращаться, молчать, говорить; время разрушать и время строить, время сажать и время вытаскивать посаженное...

Чарльз Рендер, Питер Рендер и Джил Де Вилл праздновали сочельник вместе.

Квартира Рендера помещалась на самом верху башни из стали и стекла. Здесь царила определенная атмосфера постоянства. Ряды книг вдоль стен; в некоторых местах полки прерывались скульптурами; примитивная живопись в основных цветах занимала свободные места. Маленькие зеркала, вогнутые и выпуклые, теперь обрамленные ветвями падуба, висели в разных местах.

На каминной доске лежали поздравительные открытки. Горшечные растения - два в гостиной, одно в кабинете и целый куст в спальне - были осыпаны блестками и звездочками. Лилась музыка.

Пуншевая чаша была из драгоценного розового камня в ромбовидной оправе. Она стояла на низком кофейном столике грушевого дерева в окружении бокалов, сверкающих в рассеянном свете.

Настало время развернуть рождественские подарки...

Джил развернула свой и закуталась в нечто похожее на полотно пилы с мягкими зубьями.

- Горностай! - воскликнула она. - Какой величественный! Какой прекрасный! О, спасибо, дорогой Творец!

Рендер улыбнулся и выпустил кольца дыма.

Свет упал на мех.

- Снег, но теплый! Лед, но мягкий... - говорила Джил.

- Шкурки мертвых животных, - заметил Рендер, - высокая награда за доблесть охотника. Я охотился за ней для тебя, я исходил вдоль и поперек всю землю. Я пришел к самым красивым из белых животных и сказал: "Отдайте мне ваши шкурки", и они отдали. Рендер могучий охотник.

- У меня есть кое-что для тебя, - сказала она.

- Да?

- Вот. Вот тебе подарок.

Он развернул обертку.

- Запонки, - сказал он. - Тотемические. Три лица одно над другим золотые. Ид, эго и суперэго - так я назову их. Самое верхнее лицо наиболее экзальтированное.

- А самое нижнее улыбается, - сказал Питер.

Рендер кивнул сыну.

- Я не уточнил, какое самое верхнее, - сказал он мальчику. - А улыбается оно потому, что имеет собственные радости, каких вульгарное стадо никогда не поймет.

- Бодлер? - спросил Питер.

- Хм, - сказал Рендер. - Да, Бодлер.

- ...чертовски неудачно сказано.

- Обстоятельство, - сказал Рендер, - это дело времени и случая. Бодлер на Рождество - дело чего-то старого и чего-то нового.

- Звучит, как свадьба, - сказал Питер.

Джил вспыхнула над своим снежным мехом, а Рендер как бы не заметил.

- Теперь твоя очередь открыть свои подарки, - сказал он сыну.

- Идет. - Питер разорвал пакет. - Набор алхимика, - заметил он, - как раз то, что я всегда хотел - перегонный куб, реторты, водяная баня и запас жизненного эликсира. Мощно! Спасибо, мисс Де Вилл.

- Пожалуйста, называй меня Джил.

- Хорошо. Спасибо, Джил.

- Открой и второй.

- О'кей. - Он сорвал белую бумагу с падубом и колокольчиками. Сказочно! Вторая вещь, которую я всегда хотел: нечто заимствованное и нечто голубое: семейный альбом в голубом переплете и копия отчета Рендера сенатскому подкомитету протоколов о социопатическом неумении приспособиться к обстановке среди правительственных служащих. А также комплект трудов Лофтинга, Грэхема и Толкиена. Спасибо, папа. Ох! Еще! Таллис, Лорели, Моцарт и добрый старый Бах. Мою комнату наполнят прекрасные звуки! Спасибо, спасибо вам. Что я дам вам взамен? Так, мелочь... Как вам это? - Он протянул один пакет отцу, другой Джил.

Оба раскрыли свои пакеты.

- Шахматы. - Рендер.

- Пудреница с пудрой и румянами. - Джил.

- Спасибо. - Рендер.

- Спасибо. - Джил.

- Не за что.

- Почему ты пришел с флейтой? - спросил Рендер.

- Чтобы вы послушали.

Питер собрал флейту и заиграл.

Он играл о Рождестве и святости, о вечере и пылающей звезде, о горячем сердце и здравице, о пастухах, королях, о свете и о голосах ангелов.

Закончив, он разобрал флейту и убрал ее.

- Очень хорошо, - сказал Рендер.

- Да, хорошо, - сказала Джил. - Очень...

- Спасибо.

- Как школа? - спросила Джил.

- Хорошая, - ответил Питер.

- Много было беспокойства с переходом?

- Нет.

- Потому что я хороший ученик. Папа меня здорово учил, очень здорово.

- Но тут будут другие учителя...

Питер пожал плечами.

- Если знаешь учителя, то знаешь только учителя. А если знаешь предмет, то и знаешь его. Я знаю много предметов.

- А ты знаешь что-нибудь об архитектуре? - спросила вдруг Джил.

- Что именно вы хотите знать? - спросил Питер с улыбкой.

- Раз ты задал такой вопрос, значит ты кое-что знаешь об архитектуре.

- Да, - согласился он. - Я недавно изучал ее.

- В сущности, я именно это и хотела узнать.

- Спасибо. Я рад, что вы думаете, что я кое-что знаю.

- А зачем ты изучал архитектуру? Я уверена, что она не входит в учебный план.

- Нихиль хоминум... - он пожал плечами.

- О'кей, я просто поинтересовалась. - Она быстро взглянула на свою сумочку и достала сигареты. - И что ты о ней думаешь?

- Что можно думать об архитектуре? Она как солнце: большая, яркая и она тут. Вот примерно и все - если только вы не хотите получить что-то конкретное.

Она снова покраснела.

- Я имею в виду - она тебе нравится?

- Инвариантно, если она старая, и издали, или, если новая, а я внутри, когда снаружи холодно. Я утилитарен в целях физического удовольствия и романтичен в том, что относится к чувствительности.

- Боже! - сказала она и поглядела на Рендера. - Чему ты учил своего сына?

- Всему, чему мог и насколько мог.

- Зачем?

- Не хочу, чтобы ему когда-нибудь наступил на ноги кто-то размером с небоскреб, набитый фактами и современной физикой.

- Дурной тон - говорить о человеке, как будто его тут нет, - сказал Питер.

- Правильно, - сказал Рендер, - но хороший тон не всегда уместен.

- По-твоему, человек и извиняться не должен?

- Это каждый решает сам для себя, иначе это не имеет смысла.

- В таком случае, я решил, что не требую ни от кого извинения, но если кто-то желает извиниться, я приму это как джентльмен, в соответствии с хорошим тоном.

Рендер встал и поглядел на сына.

- Питер... - начал он.

- Можно мне еще пунша? - спросила Джил. - Он очень вкусный.

Рендер потянулся к чаше.

- Я подам, - сказал Питер, взял чашу и встал, опираясь локтем на спинку кресла.

Локоть соскользнул. Чаша упала на колени Джил. По белому меху побежала полоса земляничного цвета. Чаша скатилась на софу, выливая на нее остатки пунша.

Питер, сидя на полу, вскрикнул и схватился за лодыжку. Зажужжал телефон. Рендер сказал что-то по-латыни, взял одной рукой колено сына, а другой лодыжку.

- Здесь больно?

- Да!

- А здесь?

- Да! Везде больно!

- А тут?

- Сбоку... Вот!

Рендер помог ему встать и держал его, пока мальчик тянулся за костылями.

- Пошли. Опирайся на меня. Внизу, в квартире доктора Хейделла любительская лаборатория. Я хочу еще раз просветить ногу рентгеном.

- Нет! Это не...

- А что будет с моим мехом? - спросила Джил.

Телефон зажужжал снова.

- Черт бы вас всех побрал! - буркнул Рендер и включил связь. - Да! Кто это?

- Ох, это я, босс. Я не вовремя?

- Бинни! Послушайте, я не собирался рычать на вас, но тут случилось черт знает что. Поднимитесь сюда. К тому времени, как вы придете, тут все придет в порядок...

- О'кей, если вы считаете, что это можно. Только я на минутку. Я иду в другое место.

- Понятно. - Он выключил связь. - Останься здесь и прими ее, Джил. Мы вернемся через несколько минут.

- А что делать с мехом? И с софой?

- Успеется. Не переживай. Пошли, Пит.

Он вывел сына в коридор. Они вошли в лифт и направили его на шестой этаж. На пути вниз они встретили другой лифт, поднимавший Бинни наверх.

- Питер, почему ты ведешь себя, как сопливый подросток?

Пит вытаращил глаза.

- Видишь ли, я скороспелый, а что касается сопливости... - он высморкался.

Рендер вздохнул.

- Поговорим позднее.

Дверь открылась.

Квартира д-ра Хейделла находилась в конце коридора. Большая гирлянда из вечнозеленых растений и сосновых шишек висела над дверью, окружая дверной молоток. Рендер поднял молоток и постучал.

Изнутри доносились слабые звуки рождественской музыки. Через минуту дверь открылась. Перед ними стоял д-р Хейделл, глядя на них из-за толстых очков.

- Добро пожаловать, певцы гимнов! - проговорил он низким голосом. Входите, Чарльз и...

- Мой сын Питер, - сказал Рендер.

- Рад встретиться с тобой, Питер. Входи и присоединяйся к празднеству. - Он распахнул дверь и посторонился.

Они вошли в праздничный взрыв, и Рендер объяснил:

- У нас маленькое несчастье. Питер недавно сломал лодыжку, а вот сейчас опять упал на нее. Я хотел бы воспользоваться вашим рентгеновским аппаратом, чтобы проверить ногу.

- Конечно, пожалуйста, - сказал маленький доктор. - Пройдите сюда. Очень грустно слышать об этом.

Он провел их через гостиную, где в разных местах сидели семь или восемь человек.

- Счастливого Рождества!

- Привет, Чарли!

- Счастливого Рождества, док!

- Как идет промывка мозгов?

Рендер автоматически поднял руку и помахал в четырех разных направлениях.

- Это Чарльз Рендер, нейросоучастник, - объяснил Хейделл остальным, и его сын Питер. Мы вернемся через несколько минут. Им нужна моя лаборатория.

Они вышли из комнаты, сделали два шага по вестибюлю. Хейделл открыл дверь в свою изолированную лабораторию. Лаборатория стоила ему много времени и средств. Потребовалось согласие местных строительных властей, подписей больше чем для целого госпиталя, согласие квартирного хозяйства, которое в свою очередь упирало на письменное согласие всех других жильцов. Как понял Рендер, для некоторых жильцов требовалось экономическое уговаривание.

Они вошли в лабораторию, и Хейделл пустил в ход свою аппаратуру. Он сделал нужные снимки, быстро проявил их и высушил.

- Хорошо, - сказал он, изучив снимки. - Никакого повреждения и перелом прекрасно заживает.

Рендер улыбнулся и заметил, что руки его дрожат. Хейделл хлопнул его по плечу.

- Итак, возвращаемся и пробуем наш пунш.

- Спасибо, Хейделл. - Попробую. - Он всегда звал Хейделла по фамилии, потому что они оба были Чарльзами.

Они выключили оборудование и вышли из лаборатории.

Вернувшись в гостиную, Рендер пожал несколько рук и сел с Питером на софу.

Он потягивал пунш, а один из мужчин, с которым он только сейчас встретился, - д-р Минтон - начал разговаривать с ним.

- Вы Творец, да?

- Да.

- Меня всегда интересовала эта область.

На прошлой неделе в госпитале мы как раз разговаривали об отказе от этого.

- Вот как?

- Наш постоянный психиатр заявил, что нейротерапия не более и не менее успешна, чем обычный терапевтический курс.

- Я вряд ли поставил бы его судьей, особенно, если вы говорите о Майке Майсмере, а я думаю, вы говорите именно о нем.

Д-р Минтон развел руками.

- Он сказал, что собрал цифры.

- Изменение пациента в нейротерапии это качественное изменение. Я не знаю, что ваш психиатр подразумевал под "успешным". Результаты успешны, если вы ликвидируете проблему пациента. Для этого есть различные пути, их так много, как и врачей, но нейротерапия качественно выше некоторых, вроде психоанализа, потому что она производит умеренные органические изменения. Она действует непосредственно на нервную систему под патиной реальности и стимулирует центростремительные импульсы Она вызывает желаемое состояние самосознания и направляет неврологическое основание для поддержки этого состояния. Психоанализ же и смежные с ним области чисто функциональны. Проблема менее склонна к рецидиву, если она упорядочена нейротерапией.

- Тогда почему вы не пользуетесь ей для лечения психотиков?

- Раза два это делалось. Но вообще-то это слишком рискованное дело. Не забывайте, что "соучастие" - ключевое слово. Участвуют два мозга, две нервные системы. Это может обернуться в свою противоположность антитерапию, если схема отклонения слишком сильна для контроля оператора. ЕГО состояние самосознания может ухудшиться, ЕГО неврологический фундамент измениться. Он сам станет психотиком, страдающим органическим повреждением мозга.

- Наверное, есть какая-то возможность выключить обратную связь? спросил Минтон.

- Пока нет. Этого нельзя сделать, не пожертвовав некоторой эффективностью оператора. Как раз сейчас над этим работают в Вене, но до решения еще очень далеко.

- Если вы найдете решение, то, вероятно, сможете зайти в более значительные области душевных болезней. - сказал Минтон. Рендер допил свой пунш. Ему не понравилось подчеркнутое слово "значительные".

- А пока, - сказал он после паузы, - мы лечим то, что МОЖЕМ, и лучшим способом, какой знаем, а нейротерапия - лучшее из того, что мы знаем.

- Кое-кто утверждает, что вы в действительности не лечите неврозы, а угождаете им - удовлетворяете пациентов, давая им маленькие миры, в которых их собственные неврозы свободны от реальности, миры, где они командуют как помощники Бога.

- Не тот случай, - сказал Рендер. - То, что случается в этих маленьких мирах, не обязательно приятно пациенту. И он почти ничем не командует; командует Творец - или, как вы сказали, Бог. Вы познаете радость и познаете боль. В основном в этих случаях больше боли, чем радости. - Он закурил и получил вторую чашу пунша. - Так что я не считаю эту критику ценной, - закончил он.

- А она широко распространяется.

Рендер пожал плечами.

Он прослушал рождественский гимн и встал.

- Большущее спасибо, Хейделл, - сказал он, - мне пора.

- Что вы торопитесь? - спросил Хейделл. - Оставайтесь подольше.

- Рад бы, но у меня наверху люди, так что я должен вернуться.

- Да? Много?

- Двое.

- Давайте их сюда. Я тут устроил буфет, и всего более чем достаточно. Накормлю и напою их.

- Идет, - сказал Рендер. - Ну и прекрасно. Почему бы вам не позвонить им отсюда?

Рендер так и сделал.

- Лодыжка Питера в порядке, - сообщил он.

- Замечательно. А как насчет моего манто? - спросила Джил.

- Забудь пока о нам, я займусь им позднее.

- Я попробовала теплой водой, но оно все еще розоватое...

- Положи его обратно в коробку и больше не морочь мне голову! Я же СКАЗАЛ, что займусь им.

- Ладно, ладно. Мы через минуту спустимся. Бинни принесла подарок для Питера и кое-что для тебя. Она собирается к сестре, но сказала, что не спешит.

- Прекрасно. Тащи ее вниз. Она знает Хейделла.

- Отлично. - Она выключила связь.

Канун Рождества.

В противоположность Новому Году:

Это скорее личное время, чем общественное; время сосредоточиться на себе и семье, а не на обществе; это время многих вещей: время получать и время терять; время хранить и время выбрасывать; время насаждать и время вырывать посаженное...

Они ели в буфете. Большинство пило горячий ренрико с корицей и гвоздикой, фруктовый коктейль и пахнущий имбирем пунш. Разговаривали об искусственных легких, о компьютерной диагностике, о бесценных свойствах пенициллина. Питер сидел, сложив руки на коленях, слушал и наблюдал. Его костыли лежали у ног. Комната была полна музыки.

Джил тоже сидела и слушала.

Когда говорил Рендер, слушали все. Бинни улыбалась, взяв еще стаканчик. Рендер говорил как диктор и с иезуитской логикой. Ее босс человек известный. А кто знает Минтона? Только другие врачи. Творцы знамениты, а она секретарша Творца. О Творцах знает всякий. Подумаешь быть специалистом по сердцу или по костям, анестезиологом или по внутренним болезням! А ее босс был мерилом славы. Девушки вечно спрашивали ее о нем, о его магической машине...

"Электронный Свенгали", так назвал их "Тайм", и Рендеру было отведено три столбца - на два больше, чем другим (не считая Бартельметца, конечно).

Музыка сменилась легкой классической, балетом. Бинни почувствовала ностальгию, ей вновь хотелось танцевать, как она танцевала в давние времена. Время года, компания вкупе с музыкой, пуншем и декорацией заставили ее ноги медленно притоптывать, а мозг - вспоминать свет, сцену, полную цвета и движения, и себя. Она прислушалась к разговору.

- ...если вы можете передавать им и воспринимать их, значит, можете и записывать? - спрашивал Минтон.

- Да, - ответил Рендер.

- Я вот что подумал: почему не напишут больше об этих ангельских вещах?

- Лет через пять - десять, а может и раньше - напишут. Но сейчас использование прямой записи ограничено - только для квалифицированного персонала.

- Почему?

- Видите ли... - Рендер сделал паузу, чтобы закурить - если быть полностью откровенным, то вся эта область под контролем, пока мы не узнаем о ней побольше. Если это дело широко обнародовать, его могут использовать в коммерческих целях... и, возможно, с катастрофическими последствиями.

- Что вы имеете в виду?

- Я имею в виду, что мог бы взять вполне стабильную личность и построить в ее мозгу любой вид сна, какой вы могли бы назвать, и множество таких, что вы назвать не сможете - сон с градацией от насилия и секса до садизма и извращений, сон о заговоре с полным участием истории или ограниченный самим безумием; сон о немедленном выполнении любого желания. Я даже мог ввести визуальное искусство, от экспрессионизма до сюрреализма, если хотите. Сон о насилии в кубистической постановке - нравится? Прекрасно. Можете даже стать лошадью Герники. Я мог бы записать все это и проиграть вам или кому угодно множество раз.

- Вы Бог!

- Да, Бог. Я мог бы сделать Богом и вас тоже, если бы вы захотели, мог бы сделать вас Создателем и оставить вас на полные семь дней. Я управляю чувством времени, внутренними часами и могу растянуть реальную минуту в субъективные часы.

- Рано или поздно такие вещи произойдут, не так ли?

- Да.

- И каковы будут результаты?

- Никто не знает.

- Босс, - тихо сказала Бинни, - вы могли бы снова вернуть к жизни воспоминания? Могли бы воскресить что-то из прошлого и дать ему жизнь в мозгу человека, и чтобы все это было бы реальным?

Рендер прикусил губу и как-то странно поглядел на нее.

- Да, - сказал он после долгой паузы, - но это не было бы добрым делом. Это поощряло бы жизнь в прошлом, которое теперь не существует. Это нанесло бы ущерб умственному здоровью. Это регресс, атавизм, невротический уход в прошлое.

Комната наполнилась звуками "Лебединого озера".

- И все-таки, - сказала Бинни, - я хотела бы снова стать лебедем.

Она медленно встала и сделала несколько неуклюжих па - отяжелевший, подвыпивший лебедь в красновато-коричневой одежде. Затем она покраснела и поспешно села, но засмеялась, и все засмеялись с ней.

- А куда вы хотели бы вернуться? - спросил Минтон Хейделла.

Маленький доктор улыбнулся. - В один летний уикэнд моего третьего года в медицинской школе, - сказал он. - Да, я истрепал бы эту ленту за неделю. А как насчет тебя, сынок? - спросил он Питера.

- Я слишком мал, чтобы иметь какие-то хорошие воспоминания, - ответил Пит. - А вы, Джил?

- Не знаю... Я думаю, я хотела бы снова стать маленькой девочкой, и чтобы папа - я имею в виду моего отца - читал мне воскресными зимними вечерами. - Она взглянула на Рендера. - А ты, Чарли? Если бы ты не был в данный момент профессионалом, в каком времени ты хотел бы быть?

- В этом самом, - с улыбкой ответил он. - Я счастлив как раз там, где я есть, в настоящем, которому принадлежу.

- Ты и в самом деле счастлив?

- Да, - сказал он и взял еще бокал пунша. - Я и в самом деле счастлив. - Он засмеялся.

Позади него послышалось тихое посапывание. Бинни задремала.

А музыка кружилась и кружилась, и Джил смотрела на Рендеров - то на отца, то на сына. Лодыжка Питера снова была в гипсе. Сейчас мальчик зевал. Она смотрела на него. Кем он будет через десять-пятнадцать лет? Вспыхнувшим гением? Мастером какой-нибудь еще неисследованной величины? Она смотрела на Питера, а он следил за отцом.

- ...но это могло быть подлинной формой искусства, - говорил Минтон, - и я не понимаю, чего ради цензура...

Она посмотрела на Рендера.

- Человек не имеет права быть безумным, - сказал Рендер, - и никто больше не имеет права на самоубийство...

Она коснулась его руки. Он вздрогнул, как бы проснувшись, и отдернул руку.

- Я устала, - сказала она. - Ты не отвезешь меня домой?

- Чуть позже, - ответил он. - Дай Бинни еще немножко подремать. - И он снова повернулся к Минтону.

Питер повернулся к Джил и улыбнулся.

Она внезапно почувствовала, что и в самом деле очень устала. А ведь раньше она очень любила Рождество.

Бинни продолжала похрапывать; время от времени слабая улыбка мелькала на ее лице. Видимо, она танцевала.

Где-то человек по имени Пьер кричал, вероятно, потому, что он больше не был человеком по имени Пьер.

Я? Я жизненный, как говорит ваш еженедельник Тайм. Подхожу к удару по морде, Чарли. Нет, не по ТВОЕЙ морде! По моей! Понятно? Вот так. Такое выражение всегда приходит к человеку, когда он смотрит на заголовок, уже прочтя статью от начала до конца. Но тогда уже поздно. Да, конечно, они желают добра, но ведь понятно...

Пришли мальчика с кувшином воды и тазиком, ладно? "Смерть Биту", как это называют. Говорят, что человек может работать с тем же битом много лет, обходя кругом обширную и сложную социологическую структуру, известную как "контур", и роняя этот бит в новые девственные уши при всяком удобном случае. О, живущая смерть! Когда-то мировые телекоммуникации толкали это инвалидное кресло по склону бесчисленных выборов. Теперь оно прыгает по камням Лимбо. Мы входим в новую, счастливую и энергичную эру... Так вот, все твои люди отправились в Хельсинки и Тиерра дель Фуэго, скажи, слышал ли ты такую штуку: речь идет об одном старинном комике, которого называли "бит". Однажды вечером он участвовал в радиопостановке и, по своему обыкновению, выдал бит. Хороший был бит, солидный и к месту, полный смысла, равновесия и антитезиса. К сожалению, после этого он лишился работы, потому что этот бит дошел до каждого. В отчаянии он взобрался на перила моста и уже собирался броситься вниз, как его остановил голос: "Не бросайся вниз, в темный текучий символ смерти и слезай с перил". Обернувшись, он увидел странное создание, к слову сказать, безобразное, все в белом, смотревшее на него и улыбавшееся беззубым ртом. "Кто ты, странное улыбающееся создание в белом?" - спросил он. "Я Ангел Света", ответило создание. - "Я пришла, чтобы остановить тебя от самоубийства". Он покачал головой. "Увы, - сказал он, - я должен покончить с собой, потому что мой бит полностью устарел". Она подняла руку и сказала: "Не отчаивайся, мы, Ангелы Света, способны творить чудеса. Я могу дать бито втрое больше того, чем может быть использовано за короткий слабый виток существования смертных". "Тогда, умоляю, скажи, что я должен сделать для этого". "Спать со мной", - ответила она. "Но в этом что-то неправильное, неангельское". "Ничуть, - возразила Ангел, - почитай внимательно Старый Завет и узнаешь об ангельских отношениях". "Ладно", - согласился он, и они ушли. Он сделал свой бит, несмотря на тот факт, что она едва ли была самой привлекательной из Дочерей Света. На следующее утро он встал и закричал: "Проснись! Проснись! Пора уже отдать мне вечный запас битов". "Давно ли ты занимаешься битами?" - спросила она. "Тридцать лет". "А сколько лет тебе?" "Сорок пять". "Не многовато ли, чтобы верить в Ангелов Света?"засмеялась она. Он ушел и, конечно, сделал еще бит. А теперь дай мне немного спокойной музыки. Вот хорошо. Вообще-то она заставляет морщиться, и знаешь почему? Где ты в наше время слышишь спокойную музыку? В кабинете дантиста, в банке, в магазине и тому подобных местах, где всегда приходится долго ждать обслуживания. Ты слышишь успокаивающую музыку, когда подвергаешься всевозможным массивным травмам. И что в результате? Успокаивающая музыка становится самой беспокоящей вещью в мире. И она всегда вызывает у меня голод, потому что ее играют в тех ресторанах, где медленно обслуживают. Ты ждешь еды, а тебе играют эту проклятую музыку. Да... Ну, где мальчик с кувшином и тазиком? Я хочу вымыть руки...

Ты слышал насчет пилота, который был на Центавре? Он обнаружил там расу гуманоидов и стал изучать их обычаи, нравы, табу. Наконец, он коснулся воспроизводства. Изящная молодая девица взяла его за руку и отвела на завод, где собирали центаврийцев. Да, именно собирали - торсы шли по конвейеру, к ним привинчивали суставы, в черепа бросали мозги, внутрь тела заталкивали органы, приделывали к пальцам ногти и т.д. Он выразил изумление, и она спросила: "Почему? А как это делают на земле?" Он взял ее за нежную ручку и сказал: "Пойдем за холмы, и я продемонстрирую". Во время демонстрации она вдруг истерически захохотала. "В чем дело? спросил он. - Почему ты смеешься?" "Потому что, - ответила она, - таким способом мы делаем кары"... Выключи меня, Бэби, и продай немного зубной пасты!

"... Эй! Это я, Орфей, должен бы разорванным на куски такими, как вы! Но в одном смысле это, пожалуй, подходяще. Что ж, приходите, корибанты, и творите свою волю над певцом!

Темнота. Вопль.

Тишина.

Аплодисменты!

Она всегда приходила рано и входила одна; и всегда садилась на одно и то же место. Она сидела в десятом ряду в правом крыле, и единственной досадой для нее были антракты: она не могла знать, когда кто-нибудь захочет пройти мимо нее.

Она приходила рано и оставалась до тех пор, пока театр не погружался в тишину.

Она любила звук культурного голоса, поэтому предпочитала британских актеров американским.

Она любила музыкальные спектакли не потому, что очень любила музыку, а потому что ей нравилось чувство волнения в голосах. Поэтому же ей нравились стихотворные пьесы.

Ее вдохновляли древнегреческие пьесы, но она терпеть не могла "Царя Эдипа".

Она надевала подкрашенные очки, но не темные. И никогда не носила трость.

Однажды вечером, когда должен был подняться занавес перед последним актом, темноту прорезало световое пятно. В него шагнул мужчина и спросил:

- Есть ли в зале врач?

Никто не отозвался.

- Это очень важно, - продолжал он. - Если здесь есть доктор, просим немедленно пройти в служебный кабинет в главном фойе.

Он оглядывался вокруг, но никто не шевельнулся.

- Благодарю, - сказал он и ушел со сцены.

Затем поднялся занавес, и снова возникли движение и голоса. Она подождала, прислушиваясь. Затем встала и двинулась вверх по крылу, ощупывая стену пальцами. Выйдя в фойе, она остановилась.

- Могу я помочь вам, мисс?

- Да, я ищу служебный кабинет.

- Вот он, слева от вас.

Она повернулась и пошла влево, слегка вытянув вперед руку. Коснувшись стены, она вела по ней рукой, пока не нащупала дверь. Тогда она постучала.

- Да? - дверь открылась.

- Вам нужен врач?

- Вы врач?

- Да.

- Быстрее! Сюда!

Она пошла по звуку его шагов внутрь и в коридор, параллельный крылу зала. Она услышала, что человек поднимается по лестнице, и последовала за ним.

Они дошли до костюмерной и вошли в нее.

- Вот он.

- Что случилось? - спросила она, вытянув руку и коснувшись человеческого тела.

Послышался булькающий звук и кашель без дыхания.

- Это рабочий смены, - сказал мужчина. - Я думаю, он подавился ириской. Он вечно жует их. Видимо, она застряла в горле, и вытащить нельзя.

- Вы вызвали скорую?

- Да, но вы посмотрите на него, он же весь посинел! Не знаю, успеют ли они.

Она откинула голову пострадавшего и ощупала горло внутри.

- Да, какое-то препятствие. Я тоже не могу его извлечь. Дайте мне короткий, острый нож - простерилизованный. Быстро!

- Сию минуту, мэм.

Она осталась одна. Нащупала пульс сонной артерии. Положила руки на напряженную грудь больного, откинула его голову еще больше назад и нащупала горло.

Прошла минута с небольшим. Звук поспешных шагов.

- Вот... Мы вымыли лезвие спиртом...

Она взяла нож в руки. Вдалеке послышалась сирена скорой помощи, но она не была уверена, что врачи успеют вовремя.

Поэтому она проверила нож кончиком пальца, а затем повернулась к тому, чье присутствие рядом ощущала.

- Не думаю, что вам стоит смотреть. Я собираюсь сделать ему срочную трахеотомию. Это неприятное зрелище.

- Ладно, я подожду за дверью.

Удаляющиеся шаги...

Она разрезала.

Вздох, затем поток воздуха. Затем мокрое... пузырящийся звук.

Она повернула голову больного. Когда врач "скорой" появился через дверь сцены, ее руки снова лежали спокойно, потому что она знала: человек будет жить.

- ...Шалотт, - сказала она врачу. - Эйлин Шалотт, Стейт Псик.

- Я слышал о вас. Но вы...

- Да, но людей я читаю лучше, чем что-либо.

- Да, вижу. Значит, мы можем встретиться с вами в Стейт?

- Да.

- Спасибо, доктор. Спасибо вам, - сказал менеджер.

Она вернулась на свое место в зрительный зал.

Последний занавес. Она сидела, пока зал не опустел.

Сидя здесь, она все еще чувствовала сцену.

Сцена для нее была центральной точкой звука, ритма, чувства движения, некоторых нюансов света и тьмы - но не цвета; это был центр особого рода блеска для нее: место пульса, конвульсии жизни через цикл страстей и восприятий; место, где страдающий способный и благородный, страдал благородно, место, где даровитые французы ткали легкую ткань комедий, место, где черная поэзия нигилистов продавала себя за доступную цену тем, кто над ней насмехался, место, где проливалась кровь, и крики имели хорошую дикцию, а песни звенели, и где Аполлон и Дионис ухмылялись из-под крыльев, где Арлекин постоянно ухитрялся извлечь капитана Спецлюфера из его штанов. Это было место, где любое действие можно было имитировать, но где за всеми действиями реально стояли лишь две вещи: счастье и горе, комическое и трагическое, то есть любовь и смерть - две вещи, называемые человеческим состоянием; это было место героев и не вполне героев; это было место, которое она любила, и она видела там только одного человека, лицо которого она знала, он шел по поверхности этого места, осыпанный символами... Поднять руки против моря тревог, злой встречи в лунном свете, и обратить это в их противоположность, призвать силу мятежных ветров и создать ревущую битву между зеленью моря и лазурным сводом... Какая же это искусная работа - человек! Бесконечных способностей, форм, движения!

Она знала его во всех его ролях, того, кто не мог существовать без зрителей. Он был жизнью.

Он был Творцом.

Он был Действующим и Двигающим.

Он был более велик, чем герои.

Мозг может содержать множество вещей. Он учится. Но он не может научиться не думать.

Эмоции качественно остаются теми же всю жизнь; стимулятор, на который они отвечают - предмет количественных вариаций, но ощущения - это основа дела.

Вот почему театр выжил: это культурный перекресток; он содержит Северный и Южный полюсы человеческого состояния; эмоции падают в его притяжение, как железные опилки.

Мозг не может научиться не думать, но ощущения падают предназначенным узором.

Он был ее театром.

Он был полюсами мира.

Он был всеми действиями.

Он был не имитацией действий, но самими действиями. Она знала, что он очень способный человек, и зовут его Чарльз Рендер.

Он Творец.

В мозгу содержится много вещей.

Но ОН больше любой другой вещи.

Он был всегда.

Она чувствовала это.

Когда она встала и пошла, ее каблуки гулко стучали в опустевшей тьме.

Пока она поднималась по крылу, звуки ее шагов снова и снова возвращались к ней.

Она шла по пустому театру, уходила от пустой сцены. Она была одна.

У верха крыла она остановилась.

Как далекий смех внезапно обрывается шлепком, упала тишина.

Она не была теперь ни зрительницей, ни актрисой. Она была одна в темном театре.

Она разрезала горло и спасла жизнь.

Вечером она чувствовала, слушала, аплодировала.

А сейчас все исчезло, и она одна в темном театре.

И ей стало страшно.

Человек продолжал идти вдоль шоссе, пока не дошел до определенного дерева. Там он остановился, держа руки в карманах, и долго смотрел на дерево. Затем повернулся и пошел обратно, откуда пришел.

Завтра будет другой день.

- О, увенчанная скорбью любовь моей жизни, почему ты покинул меня? Разве я не красива? Я давно любила тебя, и все тихие места слышат мои стенания. Я любила тебя больше себя и страдала от этого. Я любила тебя больше жизни со всей ее сладостью, и сладость стала гвоздичной и миндальной. Я готова оставить эту свою жизнь для тебя. Почему ты должен был уехать на ширококрылом, многоногом корабле за море, взяв с собой свои лавры и пенаты, а я здесь одна? Я бы сделала себя костром, чтобы сжечь пространство и время, разделяющие нас. Я должна быть с тобой всегда. Я пошла бы на это сожжение не тихо и молча, но с рыданиями. Я не обычная девушка, чтобы чахнуть всю жизнь и умереть пожелтевшей и с потухшими глазами: во мне кровь Принцев Земли, и моя рука - рука воина в битве. Мой поднятый меч разрубает шлем моего врага, и враг падает. Я никогда не была покорной, милорд. Но мои глаза болят от слез, а мой язык - от воплей. Заставить меня увидеть тебя, а затем никогда больше не показать тебя - это преступление хуже убийства. Я не могу забыть ни свою любовь, ни тебя. Было время, когда я смеялась над любовными песнями и жалобами девушек у реки. А теперь мой смех вырван, как стрела из раны, и я без тебя одинока. И не взыскивай с меня, любимый, потому что я любила тебя. Я хочу разжечь костер моими воспоминаниями и надеждами. Я хочу сжечь мои уже горящие мысли о тебе, положить их тебе как поэму на лагерный костер, чтобы ритмичные фразы превратились в пепел. Я любила тебя, а ты уехал. Никогда в жизни я не увижу тебя, не услышу музыку твоего голоса, не почувствую трепета от твоего прикосновения. Я любила тебя, и я покинута и одинока. Я любила тебя, а мои слова попадали в глухие уши, и сама я стояла перед невидящими очами. Разве я не красива, о ветры Земли, омывающие меня, раздувающие мои костры? Почему же он покинул меня, о жизнь сердца в моей груди? Я иду теперь к пламени моего отца, чтобы быть лучше принятой. Из всех любовников прошлого никогда не было такого, как ты. Пусть боги благословят тебя и поддержат, пусть не слишком строго судят они тебя за то, что ты делал. Знай, я сгорю из-за тебя! Костер, будь моей последней любовью!

Когда она качнулась в круге света и упала, раздались аплодисменты. Затем зал потемнел.

Через мгновение свет снова загорелся, и другие члены клуба "Искусство и миф" встали и выступили вперед, чтобы поздравить ее с доходчивой интерпретацией. Они говорили о значении народного мотива от сати (Сати обычай самосожжения вдовы вместе с телом мужа) до жертвоприношения Брунгильды.

Хорошо, основа - костер, - решили они. "Костер... моя последняя любовь" - хорошо: Эрос и Танатос в финальном очищении взрыва пламени.

Когда они высказывали свою оценку, в центр зала вышли маленький сутулый мужчина и его похожая на птицу и по-птичьи идущая жена.

- Элоиза и Абеляр, - объявил мужчина.

Вокруг почтительное молчание.

Высокий мускулистый человек средних лет с блестящим от пота лицом подошел к нему.

- Мой главный кастратор, - сказал Абеляр.

Крупный мужчина улыбнулся и поклонился.

- Ну, давайте начнем...

Хлопок - и упала тьма.

Глубоко закопанные, как мифологические черви, силовые линии, нефтепроводы и пневматические трубы тянутся через континент. Перистальтически пульсирующие, они глотают землю. Они несут масло и электричество, воду и уголь, посылки, тюки и письма. Все эти вещи, идя через них под землей, извергаются в местах назначения, и машины, работающие в этих местах, принимают их.

Они слепые, и уползают подальше от солнца; они не имеют вкуса и не переваривают землю; они не имеют ни обоняния, ни слуха, Земля - их каменная тюрьма. Они знают только то, к чему прикасаются, и прикосновение - это их постоянная функция.

Такова глубоко закопанная игрушка червя.

В новой школе Рендер поговорил со штатным психологом и осмотрел оборудование физического воспитания. Он также осмотрел квартиры учащихся и был удовлетворен.

Но сейчас, когда он снова оставил Питера одного в учебном заведении, он чувствовал какое-то недовольство. И сам не знал, почему. Все, казалось, было в полном порядке, как и в первое его посещение. Питер вроде бы был в хорошем настроении. Даже в исключительно хорошем.

Рендер вернулся в свой кар и выехал на шоссе - громадное дерево без корней, ветви которого покрывали два континента, - думал и удивлялся, что не находит ответа своему недовольству. Руки его лежали на коленях, ландшафт прыгал вокруг него вверх и вниз, потому что он ехал по холмам.

Рука снова поднялась к панели.

- Алло?

- Эйлин, это Рендер. Я не мог позвонить вам раньше, но слышал, что вы сделали трахеотомию в театре.

- Да. Я сделала доброе дело - я и острый нож. Откуда вы звоните?

- Из кара. Я только что отвез Питера в школу и теперь возвращаюсь.

- Да? Как он? Как его лодыжка?

- Отлично. Мы тут слегка напугались на Рождество, но все обошлось. Расскажите, как это случилось в театре, если это вас не смущает.

- Разве врача смущает кровь? - она тихо засмеялась. - Так вот, было уже поздно, перед последним актом...

Рендер откинулся, закурил и с улыбкой слушал.

Местность снаружи стала гладкой равниной, и кар катился по ней, как кегельный шар, точно по канавке.

Он проехал мимо гуляющего человека.

Под проводами высокого напряжения и над захороненными кабелями он снова шел рядом с главной ветвью дороги-дерева, шел сквозь заснеженный воздух и радиопередачу.

Мимо неслись кары, и некоторые пассажиры видели его.

Руки он держал в карманах, голову опустил, потому что не смотрел ни на что. Воротник пальто был поднят, и тающий небесный налог - снежные хлопья - приклеивались к полям его шляпы. Он был в галошах. Земля была мокрая и грязноватая.

Он с трудом тащился - случайный заряд в поле громадного генератора.

- ...обедаем вечером в К и С ?

- Почему бы и нет? - сказал Рендер.

- Скажем, в восемь?

- В восемь. Договорились.

Некоторые из них падают с неба, но большинство выбиваются из дорог...

Кары высадили своих пассажиров на платформы в больших машинных ульях. Возле киосков кольцевой линии подземки стояли на стоянках аэротакси.

Но люди шли в выставочный зал пешком. Здание было восьмиугольное. Крыша напоминала перевернутую супницу. Восемь нефункциональных треугольников из черного камня осуществляли декорацию каждого угла снаружи.

Супница была избирательным фильтром. Сейчас она высосала всю голубизну серого вечера и слабо светилась, белая, белее выпавшего вчера снега. Внутри потолок был безоблачным летним днем, но без солнца.

Люди шли под этим небом среди экспонатов, как темный поток среди скал.

Они двигались волнами и редкими водоворотами. Они клубились, сбивались, журчали и бормотали. Иногда оживлялись...

Они ровно выливались из припаркованных машин за голубым горизонтом.

Закончив обход, они возвращались к выходу во внешнюю часть.

Во внешней части была выставка, организованная ВВС. Она работала две недели по двадцать четыре часа в сутки и привлекала посетителей со всего мира.

Это была выставка достижений Человека в космосе.

Руководителем выставки был двухзвездный генерал со штатом из дюжины полковников, восемнадцати лейтенант-полковников, многих майоров, капитанов и бесчисленных лейтенантов. Генерала даже никто не видел, кроме полковников и работников "Выставки, Инк.". Компании "Выставки, Инк." принадлежал выставочный зал рядом с космопортом, и она устраивала все как надо для тех, кто снимал зал.

Как входишь в Холл Поганок, как его кто-то окрестил, сразу же направо идет Галерея.

В Галерее были фото во всю стену, так что посетитель почти мог войти в них, потеряться в громадных стройных горах за Лунной Базой Ш, выглядевших так, словно они качаются от ветра, только никакого ветра там не было; войти в купол-пузырь подводного города; провести рукой по холодным частям наблюдательного мозга и почувствовать, как в нем щелкают быстрые мысли; войти в грубую пустыню под зеленоватым небом, обойти высокие стены Портового комплекса - монолитные, серо-голубые, построенные на бог весть каких развалинах, войти в крепость, где в марсианском складе люди двигались как призраки, ощутить текстуру гласситовых стен, которые произвели сенсацию во всем мире; пройти акр меркурианского ада, посмотреть на цвета - пылающий желтый, серо-коричневый и оранжевый, и, наконец, затеряться в Большом Ледяном Боксе, где ледяной гигант сражается с огненным существом, и где каждое отделение запечатано и отделено, как в подводной лодке или транспортной ракете, и по тем же причинам; или пройтись, заложив руки в карманы, посчитать цветные полосы на стенах, похожих на опалы, увидеть солнце как сверкающую звезду, поежиться, выпустить пары и признать, что все эти места крайне удивительны, и фото тоже хороши.

После Галереи шли гравитационные комнаты, где человек поднимался по лестнице, пахнувшей свежеспиленным деревом. Наверху он мог выбрать любую гравитацию: лунную, марсианскую, меркурианскую - и спускаться обратно на уменьшенной воздушной подушке, вроде лифта, познав на миг ощущение переноса личного веса на выбранный мир. Платформа опустилась, посадка приглушена... будто упал в сено или в перину.

Дальше идут латунные перила по пояс вышиной. Они идут вокруг Фонтана Миров. Наклонись и смотри...

Вычерпанные из света бездонные озера мрака...

Это планетарий.

Миры в нем качаются на магнитных силовых линиях. Они двигаются вокруг горящего лучистого шара - солнца. Расстояние от одного до другого снижено, и они холодно и бледно сияют во мраке; Земля - изумруд и бирюза; Венера молочный янтарь; Марс - оранжевый шербет; Меркурий - масло; Нептун свежеиспеченный хлеб.

В Фонтане Миров висели пища и богатство. Жаждущие и вожделеющие наклонялись над латунными перилами и смотрели. Это вызывало болезненные мечты.

Другие бросали взгляд и проходили мимо, чтобы увидеть реконструкцию декомпрессионной комнаты на Лунной_базе_1 в натуральную величину, или услышать представителя промышленности, сообщающего малоизвестные факты насчет конструкций пресс-шлюзов и энергии воздушного насоса. Можно было также проехаться через холл в карах на подвесной монорельсовой дороге, или посмотреть двадцатиминутный фильм. Можно было подняться на свежеобрушенную стену-утес в скейлботах и орудовать захватами-клешнями, какими пользуются во внеземных горных разработках.

Но алчные оставались на одном месте. Они стояли дольше, смеялись меньше. Они были частью потока, образующего заводи...

- Думаешь направиться куда-нибудь?

Мальчик повернул голову, двинувшись на костылях, и посмотрел на обратившегося к нему лейтенант-полковника. Офицер был высокого роста, с загорелыми руками и лицом, с темными глазами; маленькие усики и тонкая коричневая дымящаяся трубка больше всего бросались в глаза после его свежей, хорошо сшитой униформы.

- Почему? - спросил мальчик.

- Ты как раз в том возрасте, когда планируют будущее. Карьеру надо нанести на карту заранее. В тринадцать лет человек может промахнуться, если он не думает вперед.

- Я читаю литературу...

- Без сомнения. В твоем возрасте все читают. Но сейчас ты видишь модели и думаешь, что это модели настоящего. Но между ними большая разница, громадная. Ты не поймешь этого ощущения, лишь читая буклеты.

Наверху прошуршал монорельсовый кар. Офицер показал на него трубкой.

- Даже ЭТО не та вещь, что едет над Большим Ледяным Каньоном, заметил он.

- Тогда это недостаток тех, кто пишет буклеты, - сказал мальчик. Любой человеческий опыт должен быть описан и интерпретирован достаточно хорошим писателем.

Офицер искоса взглянул на него.

- Повтори-ка это еще раз, сынок.

- Я сказал, что если ваши буклеты не говорят того, что вы хотите от них, то это не вина материала.

- Сколько тебе лет?

- Десять.

- Ты чертовски умен для своего возраста.

Мальчик пожал плечами, поднял костыль и показал им в направлении Галереи.

- Хороший художник мог бы сделать вам в пятьдесят раз лучшую работу, чем эти большие глянцевые фото.

- Это очень хорошие фото.

- Конечно, хорошие. Отличные. И, вероятно, дорогие. Но любая из этих сцен у настоящего художника была бы бесценной.

- Пока что здесь нет места художникам. Сначала идут землекопы, а культура потом.

- А почему бы не сделать наоборот? Набрать нескольких художников, а они помогут вам найти кучу землекопов.

- Хм, - сказал офицер, - интересная точка зрения. Не прогуляешься ли со мной немного? Посмотришь еще кое-какие достопримечательности.

- Что ж, - сказал мальчик, - почему бы и нет? Правда, прогуляться не совсем подходящее слово...

Он качнулся на костылях, поравнялся с офицером, и они пошли мимо экспонатов.

Скейлботы ползли по стене, клешни цеплялись.

- Дизайн этих вещей основан на структуре ног скорпиона?

- Да, - ответил офицер. - Один блестящий инженер украл этот трюк у Природы. Именно ТАКОГО сорта мозги мы и стремимся привлечь.

Мальчик кивнул.

- Я жил в Кливленде. Там в низовьях реки пользовались штукой под названием Холан-конвейер для разгрузки судов с рудой. Эта вещь основана на принципе ноги кузнечика. Какой-то смышленый молодой человек с мозгом, какой вы хотите привлечь, лежал однажды во дворе, обрывал ноги кузнечикам, и вдруг его осенило: "Эй, - сказал он, - это может пригодиться". Он разодрал еще несколько кузнечиков, и родился Холан-конвейер. Как вы сказали, он украл трюк, который Природа потратила на существ, всего лишь скачущих по полям и жующих табак. Мой отец однажды взял меня в путешествие по реке, и я увидел эти конвейеры в действии. Это громадные металлические ноги с зазубренными концами, и они производят самый ужасно-неземной шум, какой я когда-либо слышал - словно призраки всех замученных кузнечиков. Боюсь, что у меня не тот сорт мозга, какой вы хотели бы привлечь.

- Ну, - сказал офицер, - похоже, что у тебя мозг иного рода.

- Какого иного?

- Такого, о котором ты говорил: тот, что будет видеть и интерпретировать, и сможет сказать людям здесь, дома, на что это похоже там.

- Вы взяли бы меня как хроникера?

- Нет, мы взяли бы тебя для другого. Но это не должно было бы остановить тебя. Сколько людей тянется к Мировым войнам с целью написать военный роман? Сколько военных романов написано? А сколько из них хороших? Очень мало. Ты мог бы начать свою подготовку с этого конца.

- Возможно, - сказал мальчик.

- Пойдем сюда? - сказал офицер.

Мальчик кивнул и пошел вслед за ним в коридор, а затем в лифт.

Лифт закрыл дверь и спросил, куда их отвезти.

- На нижний балкон, - сказал офицер.

Едва заметное ощущение движения, затем дверь снова открылась. Они оказались на узком балконе, идущем вокруг края супницы. Он был закрыт гласситом и тускло светился.

Под ним лежали огороженные площадки и часть поля.

- Несколько машин скоро взлетят, - сказал офицер. - Я хочу, чтобы ты увидел, как они поднимаются на колесах огня и дыма.

- Колеса огня и дыма, - улыбаясь, повторил мальчик. - Я видел эту фразу в куче ваших буклетов. Вы по-настоящему поэтичны, сэр.

Офицер не ответил. Ни одна из металлических башен не шевелилась.

- Вообще-то, они далеко не ходят, - сказал наконец офицер. - Они только перевозят материалы и персонал орбитальных станций. Настоящие большие корабли здесь никогда не садятся.

- Да, я знаю. Это верно, что один парень совершил утром самоубийство на вашей выставке?

- Нет, - сказал офицер, не глядя на него, - это был несчастный случай. Он шагнул в помещение марсианской гравитации до того, как платформа была на месте и установлена воздушная подушка. Он упал в шахту.

- Почему же не закрыли этот отдел выставки?

- Потому что вся защитная аппаратура функционировала правильно. Предупреждающий свет и охранные перила работали нормально.

- Тогда почему вы назвали это несчастным случаем?

- Потому что он не оставил записки. Вот! Смотри, сейчас один поднимется! - Он показал трубкой.

Бурлящий пар появился у основания одного из стальных сталагмитов. В его центре вспыхнул свет. Затем загорелось под ним, И волны дыма растеклись по полю и поднялись высоко в воздух.

Но не выше корабля... потому что он теперь двигался.

Почти незаметно он поднялся над грунтом. Вот сейчас движение уже было заметным...

И вдруг он оказался высоко в воздухе, в громадном потоке пламени.

Он был как фейерверк, потом стал вспышкой, и, наконец, звездой, быстро удаляющейся от них.

- Ничего похожего на ракету в полете, - сказал офицер.

- Да, вы правы.

- Ты хотел бы следовать за ним? Следовать за этой звездой?

- Да. Когда-нибудь я это сделаю.

- Мое обучение было очень тяжелым, а сейчас требования даже более суровы.

Они следили, как взлетели еще два корабля.

- Когда вы в последний раз сами улетали? - спросил мальчик.

Офицер промолчал.

- Я, пожалуй, пойду. Мне еще надо сделать письменную работу для школы, - сказал мальчик.

- Возьми несколько новых наших буклетов.

- Спасибо, я все их собираю.

- О'кей. До свиданья, парень.

- До свиданья. Спасибо за показ.

Мальчик пошел обратно к лифту. Офицер остался на балконе, пристально глядя вдаль. Трубка его давно погасла.

Свет, движущиеся, борющиеся фигуры. Затем темнота. - О, сталь!

Такая боль, словно вошли лезвия! У меня много ртов, и все они блюют кровью!

Тишина.

Затем аплодисменты.

4.

...Плоское, прямое, унылое. Это Уинчестерский кафедральный собор, как говорит путеводитель. "Своими колоннами от пола до потолка, так похожими на древесные стволы, он добивается жесткого контроля над пространством. Потолок плоский; каждый пролет между колоннами сам собой являет уверенность и стабильность. Собор как бы отражает дух Вильгельма Завоевателя. Презрение к сложности и страстная преданность другому миру делает собор соответствующей обстановкой для некоторых легенд Мэлори...".

- Обратите внимание на украшенные зубцами капители, - сказал экскурсовод. - Своей примитивной вырезкой они предваряют то, что позднее станет общим мотивом...

- Фу! - сказал Рендер, но тихо, потому что находился в храме с группой.

- Ш-ш-ш! - сказала Джил Де Вилл (Фотлок - ее настоящая последняя фамилия).

Но Рендер был так же поражен, как и утомлен. Хоть он и снимал шляпу перед хобби Джил, но оно так действовало на его рефлексы, что он предпочел бы сидеть под восточным приспособлением, капающим воду на голову, чем ходить по аркадам и галереям, переходам и туннелям и, задыхаясь, подниматься по высоким трясущимся лестницам башен.

Так что он водил глазами по всему, сжигал все, закрывал глаза и строил все заново из дымящегося пепла памяти, чтобы позднее изобразить в видении пациентки, которая может увидеть все это только таким способом. Этот собор был ему менее неприятен, чем другие здания. Да, он должен привести его ей.

Камера в его мозгу фотографировала все окружающее, пока Рендер шел с другими, перекинув плащ через руку, а его пальцы нервно тянулись за сигаретами. Он удерживался от открытого игнорирования гида, понимая, что это было бы надиром всех форм человеческого протеста. Так что он шел по Уинчестеру и думал о двух последних сеансах с Эйлин Шалотт.

Он снова бродил с ней.

"...ГДЕ ПАНТЕРА ХОДИТ ТУДА-СЮДА ПО ВЕТКЕ ДЕРЕВА...".

Они бродили.

"ГДЕ ОЛЕНЬ ЯРОСТНО ПОВОРАЧИВАЕТСЯ К ОХОТНИКУ...".

Они остановились, когда она подняла руки к вискам, раздвинула пальцы и искоса взглянула на него; губы ее разжались, как если бы она хотела спросить.

- Олени, - сказал он.

Она кивнула, и олень подошел. Она ощупала его рога, уши, похлопала по морде.

- Да, - сказала она.

Олень повернулся и пошел прочь, а пантера прыгнула на спину и вцепилась в его шею.

Эйлин видела, как олень дважды ударил кошку рогами, а затем умер.

"...ГДЕ ГРЕМУЧАЯ ЗМЕЯ ГРЕЕТСЯ НА СОЛНЦЕ, РАСТЯНУВШИСЬ НА КАМНЕ...".

Эйлин смотрела, как змея свивалась и ударяла. Затем она ощупала погремушки змеи и повернулась к Рендеру.

- Зачем ЭТИ вещи?

- Вы должны знать не только идиллию, - сказал он и указал.

"...ГДЕ АЛЛИГАТОР СПИТ РЯДОМ С ОЗАБОЧЕННЫМ ЗАЛИВОМ...".

Она коснулась плоской кожи. Животное зевнуло. Она изучила его зубы, строение челюстей.

Вокруг них жужжали насекомые. Москит сел на ее руку и ужалил. Она хлопнула по нему и засмеялась.

- Я продвигаюсь? - спросила она.

Он улыбнулся и кивнул.

- Вы хорошо держитесь.

Он хлопнул в ладоши, и лес и болото исчезли.

Они стояли босиком на зыбком песке; солнце и его отражение светили им с поверхности воды над их головами. Стайка ярких рыб проплыла между ними, морские водоросли мчались взад и вперед, полируя течение.

Их волосы поднялись и тоже колыхались как водоросли, и одежда шевелилась. Следы морских раковин разных форм и цветов лежали перед ними, вели мимо коралловых стен, по обкатанным морем камням, и открывались беззубые, безъязыкие рты гигантских моллюсков.

Она остановилась и поискала что-то между раковин. Когда она выпрямилась, в ее руках была громадная, тонкая как яичная скорлупа трубка; на одном конце ее был завиток, он шел к углублению, похожему на гигантский отпечаток большого пальца, и винтом отходил обратно, чтобы соединиться с другим концом через лабиринты тонких, как спагетти, трубочек.

- Это, - сказала она, - раковина Дедала.

- Какая раковина Дедала?

- Разве вы не знаете легенду, милорд, как величайший из ремесленников, Дедал, скрывался однажды и был найден королем Миносом?

- Что-то смутно вспоминаю...

- Минос искал Дедала по всему древнему свету, но бесполезно, потому что Дедал своим искусством мог изменять себя почти как Протей. Но в конце концов советник короля придумал, как обнаружить Дедала.

- И как же?

- Посредством раковины, вот этой самой.

Рендер взял ее творение в руки и осмотрел.

- Король послал ее по разным городам, - продолжала она, - и предложил большую награду тому, кто протянет нитку через все комнаты и коридоры этой раковины.

- Кажется, вспоминаю...

- Вспоминаете, КАК это было сделано, или зачем? Минос знал, что только один человек может найти способ сделать это: искуснейший из ремесленников, и знал также, что гордость Дедала заставит его пытаться сделать невозможное и доказать, что он может сделать то, чего не может никто.

- Да, - сказал Рендер, - он ввел шелковую нитку в один конец и ждал, когда она появится из другого. Крошечная петля, затянутая вокруг тела ползающего насекомого. Он заставил насекомое войти в один конец, зная, что оно привыкло к темным лабиринтам, и что сила этого насекомого далеко превосходит его размеры.

- ...И он завязал раковину и получил награду, и был пленен королем.

- Пусть это будет уроком всем Творцам: творить надо мудро, но не слишком хорошо.

Она засмеялась.

- Но он, конечно, потом убежал.

- Ясное дело.

Они поднялись по коралловой лестнице. Рендер вытащил нитку, поднес раковину к губам, и дунул. Под морем прозвучала одна нота.

"ГДЕ ВЫДРА ПИТАЕТСЯ РЫБОЙ...".

Гибкий, торпедообразный пловец вторгся в косяк рыбы и стал жадно глотать. Они ждали, пока выдра закончила еду и вернулась на поверхность, а затем продолжали подниматься по витой лестнице.

Сначала их головы поднялись над водой, потом плечи, руки, и вот они встали, сухие и теплые, на узком берегу. Они вошли в рощу неподалеку и пошли вдоль ручья.

"ГДЕ ЧЕРНЫЙ МЕДВЕДЬ ИЩЕТ КОРНИ И МЕД, ГДЕ БОБР ШЛЕПАЕТ ПО ГРЯЗИ ВЕСЛОПОДОБНЫМ ХВОСТОМ...".

- Посмотрите на бобра и медведя. Пчелы отчаянно жужжали вокруг черного мародера, грязь плескалась под ударами хвоста грызуна.

- Бобр и медведь, - сказала она. - Куда мы теперь пойдем?

- "МИМО САХАРНОГО ТРОСТНИКА, МИМО ЖЕЛТЫХ ЦВЕТОВ ХЛОПЧАТНИКА, МИМО РИСА НА НИЗКОМ ВЛАЖНОМ ПОЛЕ", - ответил он и зашагал дальше. - Смотрите на растения, на их форму и цвет.

Они шли все дальше.

- "...МИМО ЗАПАДНОЙ ХУРМЫ, - сказал Рендер, - МИМО ДЛИННОЛИСТНОЙ КУКУРУЗЫ, МИМО НЕЖНЫХ ЦВЕТОВ ФЛОКСА...".

Она встала на колени, изучала, нюхала, трогала, пробовала на вкус.

Они шли через поля, и она чувствовала под ногами черную землю.

- Я пытаюсь что-то вспомнить, - сказала она.

- "МИМО ТУСКЛОЙ ЗЕЛЕНИ РЖИ, - сказал он, - КОГДА ОНА КОЛЫШЕТСЯ НА ВЕТРУ".

- Подождите минутку, - сказала он, - я вспоминаю, но медленно. Подарите мне желание, которое я ни разу не высказала вслух.

- Взобраться на горы, - сказал он, - "С ОПАСНОСТЬЮ ЗАДОХНУТЬСЯ".

Так они и сделали. - Скалы и холодный ветер. Здесь высоко. Куда мы идем?

- Наверх. На самую вершину.

Они влезли туда в безвременный миг и остановились на вершине горы. Им казалось, что они поднимались много часов.

- Расстояние, перспектива, - сказал он. - Мы прошли через все то, что вы видите перед собой.

- На такую гору я однажды взбиралась, не видя ее.

Он кивнул. Ее внимание снова привлек океан под голубым небом.

Через некоторое время они стали спускаться с другой стороны горы. Снова Время дернулось и изменилось вокруг них, и вот они уже у подножия горы и идут вперед.

- "...ГУЛЯЮЩИЙ ЧЕРВЬ ПРОКЛАДЫВАЕТ ПУТЬ ПО ТРАВЕ И ПРОБИВАЕТСЯ СКВОЗЬ ЛИСТЬЯ КУСТА".

- Вспомнила! - воскликнула она, хлопая в ладоши. - Теперь я знаю!

- Так где мы? - спросил Рендер.

Она сорвала травинку и сжевала ее.

- Где? Ну, конечно, "ГДЕ ПЕРЕПЕЛ СВИСТИТ В ЛЕСАХ И В ПШЕНИЧНОМ ПОЛЕ".

Перепел засвистел и пересек им дорогу, а за ним строго по линии шествовал его выводок.

Они шли по темнеющей тропе между лесом и пшеничным полем.

- Так всего много, - сказала она, - вроде каталога ощущений. Дайте мне еще строчку.

- "...ГДЕ ЛЕТУЧАЯ МЫШЬ ЛЕТАЕТ В КАНУН СЕДЬМОГО МЕСЯЦА", - сказал Рендер и поднял руку.

Эйлин быстро опустила голову, чтобы мышь не налетела на нее, и темная фигура исчезла в лесу.

- "ГДЕ БОЛЬШОЙ ЗОЛОТОЙ ЖУК ПАДАЕТ СКВОЗЬ ТЬМУ...", - сказала она, и жук, похожий на метеорит в двадцать четыре карата, упал к ее ногам. Он лежал секунду, как окрашенный солнцем скарабей, а затем пополз по траве у края тропы.

- Вы вспомнили теперь, - сказал он.

- Да.

Канун Седьмого месяца был холодным, на небе появились бледные звезды. Полумесяц наклонился над краем мира, и его пересекла еще одна летучая мышь. Где-то в траве застрекотал сверчок.

- Мы пойдем дальше, - сказала она.

- Далеко?

- Туда, "ГДЕ РУЧЕЙ ОТРЫВАЕТ КОРНИ СТАРОГО ДЕРЕВА И НЕСЕТ НА ЛУГ", ответила она.

- Ладно, - сказал он и наклонился к гигантскому дереву, мимо которого они шли. Между его корнями пробивался родник, питающий ручей, вдоль которого они недавно шли. Он звенел, как эхо далеких колокольчиков. Он вился между деревьев, зарывался в землю, кружился и перерезал свой путь к океану.

Она пошла по воде Вода изгибалась и пенилась вокруг нее, брызгала дождем, сбегала по спине, по груди, по рукам и ногам.

- Идите сюда, магия ручья прекрасна, - сказала Эйлин.

Но Рендер покачал головой и ждал. Она вышла, встряхнулась и тут же высохла.

- Лед и радуга, - заметила она.

- Да, но я забыл, что там следующее.

- Я тоже, но помню чуть дальше: "ПЕРЕСМЕШНИК ИЗДАЕТ СВОЕ НЕЖНОЕ БУЛЬКАНЬЕ, ХИХИКАНЬЕ, ВИЗГ, ПЛАЧ.".

И Рендер сморщился, услышав пересмешника.

- Это не мой пересмешник, - сказал он.

Она засмеялась.

- Какая разница? Во всяком случае он появился немедленно.

Рендер покачал головой и отвернулся. Она снова встала рядом с ним.

- Простите. Я буду более осторожной.

- Прекрасно. - Он пошел дальше. - Я забыл следующую часть.

- Я тоже.

Они оставили поток далеко за собой и шли по пригибающейся траве, по ровной безграничной равнине, и все, кроме пика солнечной короны, исчезло с горизонта.

- "ГДЕ ТЕНИ ПРИ ЗАХОДЕ СОЛНЦА УДЛИНЯЮТСЯ ПО БЕСКОНЕЧНОЙ ОДИНОКОЙ ПРЕРИИ..." Я вспомнил: это место, "ГДЕ СТАДА БИЗОНОВ МЕДЛЕННО РАСПРОСТРАНЯЮТСЯ НА КВАДРАТНЫЕ МИЛИ...".

Темная масса слева постепенно обрела форму. Выделился громадный бизон американских прерий. Не на родео, не на выставке рогатого скота, не на обратной стороне никелевой монетки, а здесь стояли эти животные, опустив рогатые головы, покачивая мощными спинами - знак Торо, неудержимое плодородие весны, исчезающее в сумерках в былое, в прошлое - вероятно, туда, "ГДЕ СВЕРКАЮТ КОЛИБРИ".

Рендер и Эйлин шли по великой равнине, луна плыла над ними. Наконец они дошли до противоположного конца страны, где большие озера, другие ручьи, мосты и другой океан. Они прошли через опустевшие фермы, сады и двинулись вдоль воды.

- "ГДЕ ШЕЯ ДОЛГОЖИВУЩЕГО ЛЕБЕДЯ ИЗГИБАЕТСЯ И ПОВОРАЧИВАЕТСЯ", сказала она, глядя на своего первого лебедя, плывущего по озеру в лунном свете.

- "ГДЕ ХОХОЧУЩАЯ ЧАЙКА НОСИТСЯ ПО БЕРЕГУ, - ответил он, - И СМЕХ ЕЕ ПОЧТИ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ".

И в ночи раздался смех, но он не был ни смехом чайки, ни смехом человека, потому что Рендер никогда не слышал, как хохочет чайка. Журчащие звуки он сотворил из сырого ощущения холодного вечера.

Он велел вечеру снова стать теплым. Он осветил тьму, заставил ее звенеть серебром. Смех начал замирать и исчез совсем. Сотворенная чайка унеслась в океан.

- Ну, - объявил он, - на этот раз почти все.

- Но здесь гораздо больше, - возразила она. - Вы держите в голове меню обедов, как же вы не помните еще кое-чего об этом? Я помню что-то насчет куропаток, укладывающихся на ночлег кольцом, головами наружу, и о цапле в желтой короне, питающейся крабами на краю болота, и о кузнечиках на орешнике, и...

- Это много, даже слишком, - сказал Рендер.

Они прошли через рощу лимонных и апельсиновых деревьев, по местам, где кормится цапля, мимо орехового дерева, где поют кузнечики, там, где куропатки спят кольцом, головами наружу.

- В следующий раз вы покажете мне всех животных?

- Да.

Она свернула по узкой тропке к фермерскому дому, открыла дверь и вошла. Рендер, улыбаясь, шел за ней.

Чернота.

Полная чернота, мрак абсолютной пустоты. Внутри дома не было ничего.

- В чем дело? - спросила он.

- По сценарию эта экскурсия не планировалась, - ответил Рендер. - Я хотел опустить занавес, а вы решили, что шоу должно продолжаться. На этот раз я воздерживаюсь от какой-либо поддержки.

- Я не всегда могу контролировать это, - сказала она. - Простите. Давайте закончим. Я овладела импульсом.

- Нет, пойдем дальше. Свет!

Они стояли на вершине холма, и летучие мыши летали мимо узкого металлического серпа луны. Вечер был холодный. От груды мусора доносилось грубое карканье. Деревья были металлическими столбами с приклепанными к ним ветками. Трава под ногами из зеленого пластика. У подножия холма тянулось гигантское пустое шоссе.

- Где мы? - спросила она.

- Это ваша "Моя Песня" со всем крайним нарциссизмом, каким вы могли бы набить ее. Все было правильно... до известной точки. Но вы толкнули ее излишне далеко. Теперь я чувствую, что становится необходимым некоторое равновесие. Я не могу позволить себе играть в игрушки каждый сеанс.

- Что вы собираетесь делать?

- Пойдем гулять, - он хлопнул в ладоши.

- "ГДЕ ЧАША ПЫЛИ ПРОСИТ ВОДЫ..." - сказал голос неизвестно откуда, и они, закашлявшись, пошли.

- "...ГДЕ СИЛЬНО ЗАГРЯЗНЕННАЯ РЕКА НЕ ЗНАЕТ ЖИВОГО СУЩЕСТВА, СКАЗАЛ ГОЛОС, - И ПЕНА ЕЕ РЖАВОГО ЦВЕТА...".

Они шли вдоль вонючей реки; Эйлин зажала нос, но запах все равно чувствовался.

- "...ГДЕ ЛЕС ПОГУБЛЕН, И ЛАНДШАФТ ЕСТЬ ПРЕДДВЕРИЕ АДА...".

Они шли среди пней, спотыкались об остатки ветвей, и под их ногами хрустели сухие листья. Испуганно косящаяся луна свисала с черного купола на тонкой нитке. Под листьями трещала земля.

- "...ГДЕ ЗЕМЛЯ КРОВОТОЧИТ В ОПУСТЕВШИХ ГОРНЫХ ВЫРАБОТКАХ...".

Вокруг них лежали покинутые механизмы. Горы земли и камня сиротливо лежали в ночи. Громадные бреши в земле были наполнены похожими на кровь разрастаниями.

- "...ПОЙ, МУЗА АЛЮМИНИЯ, КОТОРАЯ ВНАЧАЛЕ УЧИЛА ЭТОГО ПАСТУХА, КАК МУЗЕЙ И ПРОЦЕСС ВОССТАЮТ ИЗ ХАОСА - ИЛИ, ЕСЛИ ТЕБЯ БОЛЬШЕ ВОСХИЩАЕТ СМЕРТЬ, СОЗЕРЦАЙ ВЕЛИЧАЙШЕЕ КЛАДБИЩЕ!".

Они вернулись назад, на вершину холма, чтобы посмотреть оттуда. Кругом было множество тракторов, бульдозеров, копателей, кранов. Грудами лежал искореженный, проржавевший, разломанный металл. Вокруг лежали рамы, плиты, пружины, балки. Брошенные орудия. Ненужные машины.

- Что это? - спросила она. - Металлический лом. Об этом Уолт не пел о вещах, которые идут по его траве и выдирают ее с корнем.

Они пошли мимо мертвых механизмов.

- Эта машина срыла индейский могильник, а эта спилила старейшее на континенте дерево. Вот эта прорыла канал, отклонивший реку, что обратило зеленую долину в пустыню. Эта ломала стены домов наших предков, а эта поднимала плиты для чудовищных башен, заменивших эти дома...

- Вы пристрастны, - сказала она.

- Конечно. Вы должны всегда стараться видеть широко, если хотите сделать что-то мелкое. Помните, я показывал вам пантеру, гремучую змею, аллигатора? Помните, что я ответил, когда вы спросили: "Зачем ЭТО?".

- Вы сказали, что я должна знать не только идиллию.

- Правильно, и, поскольку вы снова жаждете перехватить инициативу, я решил, что чуть больше боли и чуть меньше удовольствия могут укрепить мое положение. Вы уже наделали ошибок.

- Да, я знаю. Но это изображение механизмов, мостящих дорогу в ад...

Они обошли кучу банок, бутылок и матрацных пружин. Он остановился перед металлическим ящиком и открыл крышку.

- Посмотрите, что спрятано в брюхе этого бака на целые столетия!

Фантастическое сияние наполнило темную полость мягким зеленым светом.

- Чаша Святого Грааля, - объявил он. - Это энантиадромия, моя дорогая. Круг, возвращающийся на себя. Когда он проходит через свое начало, начинается спираль. Откуда мне знать? Грааль мог быть спрятан в машине. Со временем все меняется. Друзья становятся врагами, зло становится благодеянием. Но у меня еще есть время, и я расскажу вам маленькую легенду, как и вы угощали меня легендой о греке Дедале. Ее рассказал мне пациент по имени Ротман, изучающий каббалу. Чаша Грааля, которую вы видите, есть символ света, чистоты и святости и небесного величия; каково ее происхождение?

- Никто не знает.

- Да, но есть традиция, легенда, которую Ротман знал: Чашу Грааля отдал Мельхиседек, израильский первосвященник, предназначив ее для Мессии. Но где Мельхиседек взял ее? Он вырезал ее из громадного изумруда, найденного им в пустыне. Этот изумруд выпал из короны Шмаэла, Ангела Тьмы, когда тот был сброшен с небес. Кто знает, какова вообще суть Чаши Грааля? Энантиадромия. Прощай, Грааль. - Он закрыл крышку, и все оделось мраком.

Затем, идя по Уинчестерскому кафедральному собору с плоским потолком и обезглавленной (Кромвелем, как сказал гид) статуей справа, он вспоминал следующий сеанс. Он вспомнил свой почти невольную позу Адама, когда называл всех проходящих перед ними животных. Он чувствовал себя приятно буколическим, когда, вызубрив старый ботанический текст, творил и называл полевые цветы.

Так что они были вне городов, вдали от машин. Ее эмоции были все еще мощными при виде простых, осторожно вводимых объектов; чтобы рискнуть ввести ее в сложную и хаотическую дикость, он должен был медленно строить ее город.

Что-то быстро пронеслось над собором, вызвав звонкий гул. Рендер на секунду взял Джил за руку и улыбнулся, когда она посмотрела на него. Джил, склонная к красоте, обычно прилагала много труда для ее достижения, но сегодня ее волосы были просто зачесаны назад и связаны пучком, глаза и губы не накрашены; маленькие белые уши были открыты и казались какими-то заостренными.

- Обратите внимание на зубцы капителей... - прошептал он.

- Фу! - сказала Джил.

- Ш-ш-ш! - зашикала стоявшая рядом маленькая женщина.

Позднее, когда они шагали обратно к своему отелю, Рендер спросил:

- О'кей, Уинчестер?

- О'кей.

- Рада?

- Рада.

- Значит, можем вечером уехать.

- Идет.

- В Швейцарию...

- А может, мы сначала потратим день-два на осмотр старых замков? В конце концов, они же сразу через Пролив, а пока я буду осматривать, ты можешь попробовать все местные вина...

- Ладно.

Она посмотрела на него с некоторым удивлением.

- Что? Никаких возражений? - Она улыбнулась. - Где твой боевой дух? Ты позволяешь мне вертеть тобой?

- Когда мы галопом неслись по потрохам этого старинного храма, я услышал слабый стон, а затем крик: "Ради бога, Монтрезор!" Я думаю, это был мой боевой дух, потому, что голос-то был мой. Я уступаю призраку, даже неустановленному. Давай поедем во Францию. Вот и все!

- Дорогой Ренди, это всего на пару дней...

- Аминь, - сказал он, - хотя мазь на лыжах уже сохнет.

Они уехали. На третий день утром, когда она говорила ему о замках в Испании, он вслух размышлял, что в то время как психологи пьют и только злятся, психиатры пьют, злятся и ломают вещи. Приняв это как завуалированную угрозу Веджвудскому фарфору, который она коллекционировала, она согласилась с его желанием кататься на лыжах.

Свободен! - чуть не выкрикнул Рендер.

Сердце его билось где-то в голове. Он резко наклонился и свернул влево. Ветер бил в лицо, жег и царапал щеки душем ледяных кристаллов.

Он был в движении. Мир кончился в Вейссфилдже, и Дорфталь вел вниз и прочь от его портала.

Его ноги были двумя мерцающими реками, несущимися по твердым, изгибающимся плоскостям; они не мерзли на ходу. Вниз. Он плыл. Прочь от всего мира. Прочь от удушающей нехватки интенсивности, от избалованности благосостоянием, от убийственной поступи вынужденных развлечений, рубящих досуг, как Гидру.

Летя вниз, он чувствовал сильное желание оглянуться через плечо, не создал ли мир, оставшийся позади, грозное воплощение его самого, тень, которая погонится за ним, Рендером, поймает и утащит обратно в теплый и хорошо освещенный гроб в небе, где он будет лежать, отдыхать и беседовать с алюминиевым приводом, управляющим его волей, и с гирляндой чередующихся токов, успокаивающих его дух.

- Я ненавижу тебя, - выдохнул он сквозь стиснутые зубы, и ветер унес его слова; затем он засмеялся, потому что всегда анализировал свои эмоции, как сущность рефлексов, и добавил: - Беги, Орест, безумец, преследуемый фуриями...

Через некоторое время склон стал более пологим. Рендер достиг низа трассы и остановился.

Он закурил и пошел обратно на вершину, чтобы снова спуститься по причинам нетерапевтическим.

В этот вечер он сидел перед камином в большом помещении, чувствуя, как тепло пропитывает его усталые мышцы. Джил массировала ему плечи, пока он разыгрывал Роршаха. Он потянулся за блестящим стаканчиком, который тут же был выхвачен у него звуком голоса, донесшегося откуда-то через холл Девяти Сердец.

- Чарльз Рендер? - сказал голос (только это прозвучало как "Шарльс Рундер").

Его голова тут же дернулась в том направлении, но в его глазах плясало слишком много остаточных изображений, чтобы он мог выделить источник зова.

- Морис? - спросил он. - Бартельметц?

- Угу, - пришел ответ, и затем Рендер увидел знакомое лицо, посаженное прямо на плечи, на красный с синим мохнатый свитер, безжалостно натянутый на винный бочонок. Человек пробивал себе путь в их направлении, ловко обходя разбросанные лыжные палки, сваленные в кучу лыжи и людей, которые, подобно Джил и Рендеру, пренебрегали стульями.

- Вы еще больше потолстели, - заметил Рендер. - Это нездорово.

- Вздор, это все мышцы. Ну, как вы, что у вас нового? - он посмотрел на Джил, и она улыбнулась ему.

- Это мисс Де Вилл, - сказал Рендер.

- Джил, - уточнила она.

Он слегка поклонился и, наконец, выпустил большую руку Рендера.

- ...А это профессор Морис Бартельметц из Вены, - ярый последователь всех форм диалектического пессимизма и весьма замечательный пионер нейросоучастия, хотя, глядя на него, этого не подумаешь. Я имел счастье быть его учеником.

Бартельметц кивнул, соглашаясь с ним, принял фляжку, которую Рендер достал из пластиковой сумки, и наполнил до краев складной стаканчик.

- Ага, вы все еще хороший врач, - сказал он. - Вы сразу же диагностировали случай и дали правильное предписание. На здоровье!

- Дай бог не последнюю, - сказал Рендер, наливая себе и Джил.

Они сели на пол. Пламя ревело в громадной кирпичной трубе камина, кряжи обгорали по ветвям, по сучьям, по годовым кольцам. Рендер подкладывал дрова.

- Я читал вашу последнюю книгу года четыре назад, - небрежно сказал Бартельметц.

Рендер кивнул.

- Вы занимались в последнее время какой-нибудь исследовательской работой?

- Да, - ответил Рендер, - отчасти. - Он взглянул на Джил, которая дремала, прижавшись щекой к ручке огромного кожаного кресла. По лицу ее пробегали малиновые тени. - Я натолкнулся на довольно необычного субъекта и начал некую сомнительную операцию, которую надеюсь со временем описать.

- Необычный? В каком смысле?

- Слепая от рождения, во-первых.

- Вы пользуетесь Яйцом?

- Да. Она хочет быть Творцом.

- Черт побери! Вы сознаете возможные последствия?

- Конечно.

- Вы слышали о несчастном Пьере?

- Нет.

- Это хорошо. Значит все было удачно засекречено. Пьер преподавал философию в Парижском университете и писал диссертацию об эволюции сознания. Прошлым летом он решил, что ему необходимо исследовать мозг обезьяны, чтобы сравнить менее тошнотворный мозг со своим, я полагаю. Во всяком случае, он получил незаконный доступ к Яйцу и к мозгу нашего волосатого кузена. Как далеко он зашел, подвергая животное стимулирующей клавиатуре - так и не выяснено, но предполагают, что такие вещи не могут немедленно передаваться от человека к обезьяне - звуки уличного движения, например, и тому подобное - и что-то испугало животное. И с тех пор Пьер находится в обитой мягким камере, и все его реакции - реакции испуганной обезьяны.

Таким образом, поскольку он не закончил своей диссертации, он, вероятно, может дать достаточно материала для кого-нибудь другого. Рендер покачал головой. - Сюжет похож, - тихо сказал он, - но в моем нет ничего драматического. Я нашел исключительно стабильного индивидуума - психиатра, человека, уже потратившего немало времени на обычные анализы. Она хочет стать нейросоучастником, но ее останавливает страх перед зрительной травмой. Я постепенно предоставляю ей полный ряд зрительных феноменов. Когда я закончу, она полностью привыкнет видеть и сможет отдать все свое внимание терапии, не будет, так сказать, ослеплена видением. Мы уже провели четыре сеанса.

- И?..

- Все идет прекрасно.

- Вы в этом уверены?

- Да, насколько можно вообще быть уверенным в таких вещах.

- М-м-м, - протянул Бартельметц. - Скажите, вы находите ее исключительно волевой? Скажем, возможен ли навязчиво-принудительный рисунок чего-либо, в который ее можно ввести?

- Нет.

- Ей когда-нибудь удавалось перехватить у вас контроль над фантазиями?

- Нет!

- Врете, - просто сказал Бартельметц.

Рендер закурил и улыбнулся.

- Старый отец, старый мастер, возраст не уменьшил вашей проницательности. Я мог бы соврать любому но не вам. Да, правильно, ее очень трудно держать под контролем. Она не удовлетворяется тем, что видит. Она хочет Творить. Это вполне понятно - и мне, и ей - но сознательное понимание и эмоциональное восприятие, кажется, никогда не совпадают. В некоторых случаях она начинает доминировать, но мне удается почти немедленно снова брать контроль. В конце концов, над клавиатурой-то я хозяин.

- Хм... Вы знакомы с буддийским текстом "Катехизис Шанкары"?

- Боюсь, что нет.

- Тогда я расскажу вам о нем. Он основан - отнюдь не для терапевтических целей - на истинном эго и мнимом эго. Истинное эго бессмертная часть человека и должна отправиться в Нирвану - так сказать, душа. Мнимое же эго - нормальный мозг, опутанный иллюзиями - сознанием вас, меня и всех, кого мы когда-либо знали профессионально. Ясно? Ясно. Дальше: ткань этого мнимого эго составлена из скандх, как они называют. Сюда включаются ощущения, восприятия, способности, самосознание и даже физическая форма. Крайне ненаучно. Да. Но все это не то же самое, что неврозы, мнимые жизни мистера Ибсена или галлюцинации - нет.

Каждая из пяти скандх есть часть оригинальности, которую мы называем личностью, а затем наверх выступают неврозы и все прочие неприятности, следующие за ними и дающие нам работу. О'кей? О'кей. Я прочел вам эту лекцию, потому что нуждаюсь в драматическом ограничении того, что сейчас скажу, а я хочу сказать кое-что драматическое.

Посмотрим на скандхи, как они лежат на дне водоема; неврозы рябят на поверхности воды; "истинное эго", если оно есть, закопано глубоко в песке на дне. Так. Рябь заполняет пространство между объектом и субъектом. Скандхи - часть субъекта, основная, единственная ткань его существа. Итак, вы согласны со мной?

- Со многими оговорками.

- Хорошо. Теперь, когда я установил свою границу, я буду ею пользоваться. Вы играете со скандхами, а не с простыми неврозами. Вы пытаетесь выправить у этой женщины всеобъемлющую концепцию ее самой и мира. Для этого вы пользуетесь Яйцом. Это то же самое, что играть с психотиками или с обезьяной. Все вроде бы идет хорошо, но... в какой-то момент вы можете сделать что-то, показать ей какое-то зрелище или какой-то способ видеть - что переломится в ее личности, сломает скандху и - пфф! словно пробито дно водоема. В результате - водоворот, который унесет вас... куда? Я не хочу иметь вас в качестве пациента, молодой человек, молодой мастер, поэтому я советую вам не продолжать этот эксперимент. Яйцо нельзя использовать в такой манере.

Рендер швырнул сигарету в огонь и начал загибать пальцы:

- Во-первых, вы делаете мистическую гору из мелких камешков. Я всего лишь направляю ее сознание на прием дополнительной области восприятия. Во многом это простая передача работы других чувств.

Во-вторых, ее эмоции были крайне интенсивны вначале, потому что это была действительно травма, но мы уже прошли эту стадию. Теперь это для нее просто новинка. Скоро станет привычным.

В-третьих, Эйлин сама психиатр, она опытна во всех этих делах и прекрасно знает деликатную природу того, что мы делаем.

В-четвертых, ее чувство личности и ее желания, или ее скандхи, или как вы их там зовете, тверды, как Гибралтарская Скала. Вы же понимаете, какая напряженность требовалась от слепой, чтобы получить образование, какое она получила? Нужна была стальная воля, эмоциональный контроль и аскетизм тоже...

- ...А если что-то из этих сил сломается в безвременный момент тревоги - Бартельметц грустно улыбнулся - пусть тени Зигмунда Фрейда и Карла Юнга будут рядом с вами в долине мрака...

- И в-пятых, - неожиданно добавил он, глядя в глаза Рендеру, - она привлекательна?

Рендер отвернулся к камину.

- Весьма разумно, - вздохнул Бартельметц. Я не могу сказать, то ли вы покраснели, то ли на вашем лице отблеск пламени. Боюсь, однако, что вы покраснели, и это означает, что вы сознаете, что сами можете стать источником возбуждающего стимулятора. Вечером я зажгу свечу перед портретом Адлера и буду молиться, чтобы он дал вам силы успешно соревноваться с пациенткой в вашей дуэли.

Рендер посмотрел на Джил, которая все еще спала, протянул руку и поправил ее локоны.

- Во всяком случае, - сказал Бартельметц, - если вы будете продолжать и все пойдет хорошо, я с великим интересом прочитаю о вашей работе. Я говорил вам когда-нибудь, что я лечил нескольких буддистов, но так и не обнаружил "истинного эго"?

Оба мужчины рассмеялись.

Оно похоже и не похоже на меня, это существо на поводке, маленькое, серое, невидящее, пахнущее страхом. Рыкни - и оно задохнется в своем ошейнике. Голова его пуста как отверстие, из которого появляется обед, когда Она нажмет кнопку. Говори с ним - оно ничего не понимает, хотя и похоже на меня. В один прекрасный день я убью его... Зачем?... Тут поворот.

- Три ступеньки. Вверх. Стеклянные двери. Ручка справа.

Зачем? Вперед. Лифт. Внизу сады. Там приятно пахнет. Трава, сырая земля и чистый воздух. Я вижу. Птицы - правда, запись. Я вижу все. Я.

- Лифт. Четыре ступеньки.

Вниз. Да. Хочется сделать громкий шум в горле - глупое чувство. Чисто, спокойно, много деревьев. Богиня сидит на скамье, жует листья, пахнущие свежестью. Не может видеть их, как я. Может, теперь что-нибудь?.. Нет.

- Следи за ступеньками.

Вперед. Направо, налево, направо, налево деревья и трава. Зигмунд видит. Гуляет... Доктор с Машиной дает ей свои глаза. Рыкни - он не задохнется. Запаха страха нет.

Выкопать в земле глубокую яму, похоронить глаза. Богиня слепа. Чтобы видеть, есть Зигмунд. Теперь ее глаза наполнены, и он боится зубов. Заставит ее видеть и возьмет ее высоко в небо, глядеть оттуда. Оставит меня здесь, оставит Зигмунда одного, невидящего... Я выкопаю в земле глубокую яму...

Джил проснулась утром после десяти. Она не повернула головы, чтобы узнать, встал ли уже Рендер. Он всегда встает рано. Она протерла глаза, потянулась, повернулась на бок и приподнялась на локте. Посмотрела на часы на ночном столике и потянулась за сигаретой и зажигалкой.

Закурив, она увидела, что пепельницы нет. Без сомнения, Рендер унес ее, потому что не одобрял куренья в постели. Вздохнув, она вылезла из постели и потянулась за халатом.

Она терпеть не могла процесса вставания, но, уже встав, позволяла дню начаться и продолжать без пропусков регулярный процесс событий.

- Черт бы его взял, - улыбнулась она. Ей хотелось бы позавтракать в постели, но было уже слишком поздно.

Размышляя, что ей надеть, она заметила в углу пару чужих лыж. На одну из них был насажен листок бумаги.

"Присоединишься ко мне?" - спрашивали каракули.

Она отрицательно затрясла головой и почувствовала печаль. Она дважды в жизни вставала на лыжи и боялась их. Она сознавала, что следовало бы попробовать снова, что это разумно хороший спорт, но ей тяжело было даже вспоминать об отвратительном рывке вниз, рывке, который в обоих случаях быстро переносил ее в сугроб, и не хотелось снова ощутить головокружение, охватывавшее ее при тех двух попытках.

Так что она приняла душ, оделась и пошла вниз завтракать.

Все девять каминов уже ревели, когда она, проходя мимо большого холла, заглянула туда. Несколько краснолицых лыжников уже подносили руки к пламени центрального камина. Народу было немного. На подставках стояло лишь несколько пар мокрых ботинок, на вешалках висели яркие шапочки, возле двери стояли на своем месте влажные лыжи. Несколько человек сидели в креслах в центре холла, читали газеты, курили, болтали. Она не увидела никого из знакомых и прошла дальше, в столовую.

Когда она шла мимо регистрационного стола, ее окликнул старик, работавший там. Она улыбнулась и подошла.

- Письмо, - сказал он и протянул ей конверт. - Выглядит важным.

Это был объемистый коричневый конверт, пересылавшийся три раза, как она заметила, и обратный адрес был адресом ее поверенного.

- Спасибо.

Она села у большого окна и посмотрела на заснеженный сад и на винтовую тропу вдали, усеянную фигурами с лыжами на плечах. Затем она разорвала конверт.

Да, это был финал. Письмо адвоката сопровождалось копией решения суда о разводе. Она только недавно решила положить конец законной связи с мистером Фотлоком, чье имя она перестала носить пять лет назад, когда они расстались. Теперь она имела вещь, с которой не вполне знала, что делать. Ее дорогой Ренди, наверное, чертовски удивится. Надо будет придумать какой-нибудь невинный способ довести до него эту информацию. Ну, для этого еще будет время. Хотя надолго откладывать не стоит... Ее тридцатый день рождения висел, как черная туча над апрелем, а апрель через четыре месяца. Ладно... Она тронула губы помадой, сильнее напудрила родинку и закрыла "косметичку".

В столовой она увидела д-ра Бартельметца, сидевшего перед огромной горой яичницы, цепочек сосисок, тостов и полупустой бутылкой апельсинового сока. На спиртовке стояла кастрюля с кофе. Он слегка наклонился вперед и работал вилкой, как ветряная мельница лопастью.

- Доброе утро, - сказала Джил.

Он поднял глаза.

- Мисс Де Вилл... Джил... доброе утро. - Он кивнул на стул напротив себя. - Присоединяйтесь, пожалуйста.

Она села и сказала подошедшему официанту:

- Мне то же самое, но на 90% меньше. - И снова повернулась к Бартельметцу: - Вы видели сегодня Чарльза?

- Увы, нет, а я хотел продолжить нашу дискуссию, пока его мозг еще на ранней стадии пробуждения и, Значит, более уступчивый. К несчастью, он из тех, кто входит в день где-то в середине второго акта.

- А я обычно прихожу в антракте и спрашиваю краткое содержание, сказала Джил, - так что почему бы не продолжить дискуссию со мной? Я всегда уступчива, и мои скандхи в хорошем состоянии.

Глаза их встретились.

- Ага, - сказал он медленно, - так я и думал. Что ж - хорошо. Что вы знаете о работе Рендера?

- М-м-м... Он особый специалист в высокоспециальной области, мне трудно оценить некоторые вещи и говорить о них. Я хотела бы иногда заглядывать в мозг других людей, посмотреть, что они думают - обо МНЕ, конечно, но не думаю, чтобы я оставалась там надолго. Особенно - она шутливо поежилась - в чьем-то мозгу с проблемами. Наверное, я либо слишком сочувствовала бы, либо боялась, либо еще что-нибудь, и тогда, в соответствии с прочитанным, возникло бы нечто вроде симпатической магии, и это могло бы стать МОИМИ проблемами. Но у Чарльза проблем не бывает, во всяком случае, он никогда не говорил мне об этом. Но позднее я задумалась. Эта слепая девушка и ее собака-поводырь, кажется, слишком сильно занимают его.

- Собака-поводырь?

- Да, собака, служащая ей глазами, одна из хирургических мутантов.

- Как интересно... Вы когда-нибудь встречались с этой женщиной?

- Никогда.

- Так. - Он задумался. - Иногда врач сталкивается с пациентом, чьи проблемы так родственны его собственным, что сеанс становится чрезвычайно острым. Так всегда бывало со мной, когда я лечил коллегу-психиатра. Возможно, Чарльз видит в этой ситуации параллель чему-то, тревожащему его лично. Я не смотрел его личный анализ, не знаю всех путей его мозга, хотя он долгое время был моим учеником. Он всегда был замкнутым, о чем-то умалчивал; при случае мог быть весьма авторитетным. Что еще его занимает в последнее время?

- Как всегда, его сын Питер. Он переводил мальчика из школы в школу пять раз за пять лет. - Ей подали завтрак, и она придвинулась к столу. - И он читает обо все случаях самоубийства и без конца говорит о них.

- С какой целью?

Она пожала плечами и принялась за еду.

- Он никогда не упоминал - почему, - сказала он, снова взглянув на Бартельметца. - Может, он пишет что-нибудь...

Бартельметц покончил с яичницей и налил себе кофе.

- Вы боитесь этой его пациентки?

- Нет... Да, боюсь.

- Почему?

- Боюсь симпатической магии, - сказала она, слегка краснея.

- Под это определение может подходить очень многое.

- Это верно, - признала она. - Мы с вами объединились ради его благополучия и пришли к согласию в том, что именно представляет угрозу. Не могу ли я просить вас об одолжении?

- Можете.

- Поговорите с ним еще раз. Убедите его бросить это дело.

Он смял салфетку.

- Я намерен это сделать после обеда. Я верю в ритуальную ценность спасительных побуждений. И сделать их надо.

Дорогой отец-идол,

Да, школа прекрасная, лодыжка моя заживает, и с моими одноклассниками у меня много общего. Нет, я не нуждаюсь в деньгах, питаюсь хорошо и не имею затруднений с новым учебным планом. О'кей?

Здание я не буду описывать, поскольку ты уже видел эту мрачную вещь. Землю не могу описать, потому что сейчас она под холодными белыми пластами. Бррр! Правда, меня восхищает искусство зимы, но я не разделяю твоего энтузиазма к противоположности лета, кроме как в рисунках или эмблеме на пачке мороженого.

Лодыжка ограничивает мою подвижность, а мой товарищ по комнате уезжает на уикэнды домой - то и другое является настоящим благословением, потому что у меня теперь удобный случай схватиться за чтение. Что я и делаю.

Питер.

Рендер наклонился и погладил огромную голову. Голова стоически приняла это, а затем перевела взгляд на австрийца, у которого Рендер попросил огонька, и как бы говорила: "Должен ли я терпеть такое оскорбление?" Человек улыбнулся, щелкнул гравированной зажигалкой, и Рендер заметил среди заглавных букв маленькую "ф".

- Спасибо, - сказал Рендер и обратился к собаке: - Как тебя зовут?

- Бисмарк, - проворчал пес.

- Ты напомнил мне другого такого же, некоего Зигмунда, компаньона и гида моей слепой приятельницы в Америке.

- Мой Бисмарк - охотник, - сказал молодой человек, - но здесь нет ни оленей, ни больших кошек.

Уши собаки встали торчком, она смотрела на Рендера гордыми, горящими глазами.

- Мы охотились в Африке, в северных и южных частях Америки. И в центральной Америке тоже. Бисмарк никогда не теряет след. Никогда не промахнется. Он прекрасный зверь, и зубы у него как будто сделаны в Золингене.

- Ты счастливчик, что у тебя такой охотящийся компаньон.

- Я охочусь, - прорычал пес. - Я преследую... Иногда убиваю...

- Вы не знаете такой же собаки - Зигмунда, или женщины, которую он водит - мисс Эйлин Шалотт? - спросил Рендер.

Человек покачал головой.

- Нет. Бисмарка я получил из Массачусетса, но сам я никогда не бывал в Центре и незнаком с хозяевами других мутантов.

- Понятно. Ну, спасибо за огонек. Всего вам доброго.

- И вам всего доброго.

- Всего доброго...

Рендер зашагал по узкой улице, засунув руки в карманы. Вторая попытка Бартельметца чуть не заставила его наговорить лишнего, о чем он сам потом пожалел бы. Проще было уйти, чем продолжать разговор. Поэтому он извинился и не сказал, куда идет - он и сам не знал.

Повинуясь внезапному импульсу, он вошел в лавочку и купил часы с кукушкой, бросившиеся ему в глаза. Он был уверен, что Бартельметц примет подарок в правильном смысле. Он улыбнулся и пошел дальше. Интересно, что за письмо для Джил, с которым клерк специально подошел к их столику в столовой? Оно три раза переадресовывалось и было отправлено юридической фирмой. Джил даже не вскрыла его, а улыбнулась, поблагодарила старика-клерка и сунула письмо в сумочку. следовало бы кое-что узнать о его содержании. Его любопытство так возбуждено, что она, конечно, пожалеет его и скажет.

Ледяные столбы неба, казалось, внезапно закачались перед ним. Подул резкий северный ветер. Рендер сгорбился и упрятал голову в воротник. Сжимая часы с кукушкой, он поспешно двинулся обратно.

В эту ночь змея, державшая свой хвост, рыгала, Фенрис Волк прокладывал путь к луне, маленькие часы сказали "ку-ку", и завтра пришло, как последний буйвол Манолета, тряся рогами ворота и мыча обещание втоптать поток львов в песок.

Рендер обещал себе отдохнуть от излишней сентиментальности.

Позже, много позже, когда они прыгали по небу в крейсере, похожем на коршуна, Рендер смотрел вниз на потемневшую землю, думая о ее полных звезд городах, смотрел на небо, где все они отражались, смотрел вокруг себя, на людей, мелькавших на экранах, на автоматы с кофе, чаем и спиртными напитками, которые посылали свои флюиды исследовать внутренность людей и заставлять их нажимать кнопки, а затем смотрел на Джил, которую старинные здания заставляли ходить в их стенах, и знал: она чувствует, что он смотрит на нее, и чувствует, что его сиденье требует превращения в ложе чтобы он уснул.

5.

Ее кабинет был полон цветов, ей нравились экзотические ароматы. Иногда она зажигала курения. Ей нравилось промачивать ноги в теплых лужах, гулять в снегопад, слушать слишком много музыки, может быть, излишне громкой, выпивать каждый вечер пять или шесть различных ликеров (обычно неприятно пахнущий анисовый, иногда с капелькой полынного). Руки у нее были мягкие, слегка веснушчатые, с длинными сужающимися к концам пальцами. Колец она не носила.

Ее пальцы снова и снова ощупывали выпуклости цветка рядом с ее креслом, пока она говорила в записывающий аппарат.

- ...основные жалобы пациента при поступлении - нервность, бессонница, боли в животе и периоды депрессии. У пациента имелась запись прежних поступлений на короткое время. Он был в этом госпитале в 1955 г. с маниакально-депрессивным психозом пониженного типа, и снова вернулся сюда 2.3.96. 9.20.97 он поступил в другой госпиталь. Физическое обследование показало кровяное давление 170/100. На день обследования 12.11.98 он был нормально развит и хорошо упитан. В это время пациент жаловался на постоянную боль в пояснице, и были отмечены некоторые умеренные симптомы отхода от алкоголя. Дальнейшее физическое обследование не выявило патологии, за исключением того, что сухожилия пациента реагируют преувеличенно, но одинаково. Эти симптомы явились результатом отхода от алкоголя. При поступлении он не показал себя психотиком, у него не было ни заблуждений, ни галлюцинаций. Он хорошо ориентировался в пространстве, времени и личности. Его психологическое состояние было определено: он был в какой-то мере претенциозным, экспансивным и в достаточной степени враждебным. Его считали потенциальным нарушителем порядка. Поскольку он был по специальности поваром, его назначили работать на кухне. Тогда его общее состояние показало явное улучшение. Больше сотрудничества, меньше напряженности. Диагноз: маниакально-депрессивная реакция (всегда ускоряющая неизвестный стресс). Степень психиатрического ухудшения средняя. Признан правомочным. Продолжать лечение и госпитализацию.

Она выключила аппарат и засмеялась. Этот звук испугал ее: смех феномен общественный, а она была одна. Она снова включила запись и грызла уголок носового платка, пока мягкие, скользящие слова возвращались к ней. После первого же десятка их она перестала слушать.

Когда аппарат замолчал, она выключила его. Она была очень одинока. Она была так чертовски одинока, что лужица света, возникшая, когда она стукнула себя по лбу и повернулась лицом к окну, вдруг стала самой важной вещью на свете. Она хотела чтобы это был океан света, или чтобы она сама стала совсем крошечной - все равно, лишь бы этот свет втянул ее в себя.

Вчера минуло три недели...

Слишком долго, думала она, я должна ждать. Нет! Невозможно! А что, если он умрет, как Вискомб? Нет! Не может быть! С ним ничего не может случиться. Никогда. Он всесилен и защищен. Но.. но придется ждать три недели... Без зрения - вот что это значит. Но разве воспоминания потускнели? Разве они ослабели? Как выглядит дерево? Или облако? Я не помню! Что такое - красное? Что такое - зеленое? Боже! Это уже истерия! Я слежу за ней, но не могу прекратить ее! Надо принять лекарство. Лекарство!

Плечи ее затряслись. Лекарства принимать она не стала, но сильнее прикусила платок, пока ее острые зубы не прорвали ткань.

- Берегись, - сказала она личному блаженству - тех, кто жаждет справедливости, потому что МЫ желаем удовлетворения. И берегись кротких, ибо МЫ будем пытаться унаследовать Землю. И берегись...

Коротко прожужжал телефон. Она убрала платок, сделала спокойное лицо и повернулась к телефону.

- Алло?

- Эйлин, я вернулся. Как вы?

- Хорошо, даже вполне хорошо. Как прошел ваш отпуск?

- О, не жалуюсь. Я давно собирался и думаю, что заслужил отдых. Слушайте, я привез кое-что показать вам - например, Уинчестерский кафедральный собор. Хотите прийти на этой неделе? Я могу в любой вечер.

СЕГОДНЯ. НЕТ. Я ОТЧАЯННО ХОЧУ ЭТОГО. ЭТО МОЖЕТ СТАТЬ ПРЕПЯТСТВИЕМ ДЛЯ МЕНЯ, ЕСЛИ ОН УВИДИТ...

- Как насчет завтрашнего вечера? - спросила она. - Или послезавтра?

Завтра будет прекрасно, - ответил он. - Встретимся в "К и С" около семи?

- Да, это будет очень приятно. Тот же столик?

- Почему нет? Я закажу его.

- Идет. Значит, завтра увидимся.

- До свидания.

Связь выключилась.

В ту же минуту в ее голове внезапно закружились цвета и она увидела деревья - дубы, сосны и сикоморы - большие, зеленые с коричневым и серым; она увидела комья облаков, протирающих пастельное небо, и пылающее солнце, и озеро глубокой, почти фиолетовой синевы. Она сложила свой изорванный носовой платок и выбросила.

Она нажала кнопку рядом со столом, и кабинет наполнился музыкой. Скрябин. Затем нажала другую кнопку и снова проиграла надиктованную ей пленку, но почти не слышала ни того, ни другого.

Пьер подозрительно понюхал еду. Санитар снял ее с подноса и вышел, заперев за собой дверь. Салат ждал на полу. Пьер осторожно подошел к нему, захватил горсть и проглотил.

Он боялся.

ТОЛЬКО БЫ СТАЛЬ ПЕРЕСТАЛА ГРОХОТАТЬ, СТАЛЬ О СТАЛЬ, ГДЕ-ТО В ЭТОЙ ТЕМНОЙ НОЧИ... ТОЛЬКО БЫ...

Зигмунд встал, зевнул и потянулся. На секунду задние ноги волочились, а затем он стал внимательным и встряхнулся. Она, наверное, скоро пойдет домой. Он поглядел вверх, на часы, висящие на человеческом уровне, чтобы проверить свои ощущения, а затем подошел к телевизору. Встав на задние лапы, он одной передней оперся на стол, а другой включил телевизор.

Как раз время сводки погоды; может быть, дороги обледенели.

"Я проезжал через всемирные кладбища, - писал Рендер, - обширные каменные леса, которые каждый год удлиняются.

Почему человек так ревниво охраняет своих мертвых? Не потому ли, что это монументально демократичный путь увековечения, высшее утверждение вредящей силы, то есть жизни, и желание, чтобы она продолжалась вечно? Унамуно уверял, что это именно так. Если да, то за последний год значительно больший процент населения желает бессмертия, чем когда-либо раньше в истории...".

Чик-чик, чига-чик! Как ты думаешь, это все-таки люди? Вряд ли, слишком уж они хороши.

Вечер был звездным. Рендер завел С-7 в холодный подвал, нашел свое место и поставил машину.

От бетона шла холодная сырость, она вцеплялась в тело, как крысиные зубы. Рендер повел Эйлин к лифту. Их дыхание облаками шло перед ними.

- Холодновато, - заметил он.

Она кивнула.

В лифте он отдышался, размотал шарф и закурил.

- Дайте и мне, пожалуйста, - сказала она, почувствовав запах табака.

Он подал ей.

Они поднимались медленно, и Рендер прислонился к стенке, вдыхая смесь дыма и кристаллизованной влаги.

- Я встретил еще одну мутированную овчарку в Швейцарии. Такая же большая, как Зигмунд. Только это охотник, как и пруссак.

- Зигмунд тоже любит охотиться, - заметила Эйлин. - Два раза в год мы ездим в Северные леса, и я отпускаю его. Он пропадает несколько дней и возвращается вполне счастливым. Он никогда не рассказывает, что делал, но никогда не приходит голодным. Я думаю, что ему нужен отдых от людей, чтобы остаться стабильным. И думаю, что я права.

Лифт остановился. Они вышли в холл, и Рендер снова повел ее.

Войдя в кабинет, он ткнул термостат, и по комнате заструился теплый воздух. Их пальто он повесил тут же, в кабинете, и выкати из гнезда Яйцо. Включив его в розетку, он начал превращать стол в контрольную панель.

- Как вы думаете, это долго продлится? - спросила она, пробегая кончиками пальцев по гладким, холодным изгибам Яйца. - Все, я имею в виду, полная адаптация к зрению.

Он задумался.

- Не имею представления. Пока не знаю. Мы начали очень хорошо, но еще очень многое нужно сделать. Месяца через три я смогу сделать предположения.

Она задумчиво кивнула, подошла к столу и обследовала кнопки легкими, как десять перышек, пальцами.

- Осторожно! Не надавите ни на одну.

- Не буду. Как по-вашему, долго ли мне придется учиться оперировать ими?

- Учиться три месяца. Шесть, чтобы стать достаточно опытной для использования их на ком-то; и еще шесть - под постоянным наблюдением, прежде, чем вам можно будет доверить самостоятельную работу. Всего вместе - больше года.

- Ох-ох! - она села в кресло.

Рендер коснулся сезонов, фаз дня и ночи, дыхания сельской местности и города, элементов, открыто бегущих по небу и всех танцующих сигналов, которыми он пользовался для построения миров. Он разбил час времени и попробовал примерно семь веков.

- О'кей, все готово.

Это произошло быстро и с минимумом советов со стороны Рендера. На секунду все стало серым. Затем мертвенно-белый туман. Затем он сам собой разошелся, как от порыва ветра, хотя Рендер не чувствовал ветра.

Он стоял рядом с ивой у озера, а Эйлин полускрывали ветви и решетки теней. Солнце клонилось к закату.

- Мы вернулись, - сказала она. - Я все время боялась, что это так и не произойдет, но я снова вижу все и вспоминаю.

- Хорошо, - сказал он. - Посмотрите на себя.

Она посмотрела в озеро.

- Я не изменилась.

- Нет.

- А вы изменились, - продолжала она, глядя на него. - Вы стали выше, и есть какая-то разница...

- Нет, - ответил он.

- Значит, я ошиблась, - быстро сказала она. - Я еще не все понимаю, что вижу.

- Ясно.

- Что мы будем делать?

- Смотрите.

На ровной дороге она увидела кар. Он шел издалека, прыгал по горам, жужжал у подножия холмов, кружился по прогалинам и расцвечивал их голосом в серое и серебро синхронизированной силы, и озеро дрожало от звуков. Кар остановился в сотне футов за кустарником; это был С-7.

- Пошли со мной, - сказал Рендер, взяв Эйлин за руку. - Поедем.

Они прошли меж деревьев, обогнули последний куст. Она дотронулась до гладкого кокона, до его антенны, до окон - и окна сразу просветлели. Она посмотрела через них внутрь кара и кивнула.

- Это ваш Спиннер.

- Да. - Он открыл дверцу. - Садитесь. Мы возвращаемся в клуб. Сейчас самое время. Воспоминания свежи и будут в меру приятны или нейтральны.

- Приятны, - сказала она, садясь в машину.

Он захлопнул дверцу, обогнул кар и сел. Она смотрела, как он набирает воображаемые координаты. Кар прыгнул вперед и ровным ходом пошел мимо деревьев. Рендер чувствовал возрастающее напряжение, поэтому не менял сценария. Эйлин поворачивалась на вращающемся сиденье и осматривала внутренность кара, а затем снова уставилась в окно. Она смотрела на убегающие назад деревья. Рендер увидел рисунок тревоги и затемнил окна.

- Спасибо, - сказала она. - Мне вдруг стало слишком много видения все несется мимо, как...

- Понятно, - сказал Рендер, поддерживая ощущение движения. - Я так и предполагал. Но вы становитесь выносливее. Теперь расслабьтесь, - добавил он через минуту, и где-то была нажата кнопка.

Эйлин расслабилась, и они ехали все дальше и дальше. Наконец, кар замедлил ход, и Рендер сказал:

- А теперь один непродолжительный взгляд в окно.

Он пустил в ход все стимуляторы, которые способствовали удовольствию и расслаблению, и выстроил вокруг кара город. Она смотрела сквозь просветленные окна на профили башен и монолитные блоки жилищ, затем увидела три кафетерия, дворец развлечений, аптеку, медицинский центр из желтого кирпича с алюминиевыми кадуцеями над аркой, сплошь застекленную школу, сейчас пустую, еще аптеку и множество каров, припаркованных или несущихся мимо, и людей, входящих и выходящих, идущих мимо домов, садящихся и вылезающих из каров; и было лето, и предзакатный цвет фильтровался на цвета города и одежды людей, идущих по бульвару или стоящих на террасах и балконах, разговаривающих на улице, женщину с пуделем, ракеты, сновавшие высоко в небе.

Затем мир исчез. Рендер поддерживал абсолютный мрак, приглушил все ощущения, кроме чувства движения.

Через некоторое время появился тусклый свет; они все еще сидели в Спиннере, окна снова стали непрозрачными.

- Боже! - сказала она. - Мир так наполнен! Я в самом деле видела все это?

- Я не хотел дойти до этого сегодня, но вы хотели. Похоже, что вы были готовы.

- Да, - сказала она, и окна вновь просветлели. Она быстро повернулась.

- Все исчезло, - сказал он. - Я только хотел, чтобы вы бегло взглянули.

Она смотрела. Снаружи теперь было темно, и они ехали по мосту. Двигались они медленно. Других машин не было. Под ними была плоскость, а в небе множество звезд; они освещали дышащую воду, уходящую под мост. Косые подпоры моста спокойно проходили мимо.

- Вы это сделали, и я вам очень благодарна, - сказала она. - Кто же вы?

Видимо он хотел, чтобы она спросила об этом.

- Я Рендер. - Он засмеялся.

Они продолжали путь по темному, пустому теперь городу и, наконец, подъехали к клубу, в большой паркинг-купол. Там он тщательно исследовал все ее ощущения, готовый убрать мир в нужный момент, но этого не потребовалось.

Они вышли из кара и пошли в клуб, который он решил не переполнять людьми. Они сели за свой столик недалеко от бара в маленькой комнате с комплектом доспехов рядом и заказали ту же еду, что и раньше.

- Нет, - сказал он, оглядев себя, - это не мое.

Доспехи снова оказались рядом со столом, а Рендер - в своем сером костюме с черным галстуком и серебряным зажимом из трех лепестков.

Оба засмеялись.

- Я не тот тип, чтобы носить жестяной костюм, и хотел бы, чтобы вы перестали видеть меня в нем.

- Простите, - она улыбнулась, - я сама не знаю, зачем и как я это сделала.

- Я знаю, и склонен к уточнению. Итак, я еще раз предупреждаю вас. Вы осознаете факт, что все это иллюзия. Я принял этот способ для вас, чтобы получить полную выгоду. Для большинства же моих пациентов это реальность, которую они переживают. Это производит контр-травму или символическую последовательность, даже более сильную. Но вы знаете параметры игры и, хотите вы или нет, это дает вам другой вид контроля, не тот, с каким я обычно имею дело. Прошу вас, будьте осторожны.

- Простите, я не хотела этого.

- Я знаю. Нам принесли еду, которая у нас была.

- Уф! Выглядит она страшно. Неужели мы ели эту дрянь?

- Да, - фыркнул он. - Вот нож, вот вилка, а это ложка. Вот ростбиф, картофельное пюре, горошек, а это масло...

- Боже!

- Это - салат, это - речная форель - ммм! Это картофель фри, это бутылка вина... Ну-ка посмотрим, я ведь не платил за него - римский Конти, и бутылка Икема для... Эй!

Комната закачалась.

Он оголил стол, уничтожил ресторан. Они снова оказались на прогалине. Сквозь просвечивающую ткань мира он видел, как рука двигалась по панели. Кнопки были нажаты. Мир снова стал осязаемым. Их пустой столик стоял теперь у озера, и была летняя ночь, и скатерть казалась очень белой при ярком свете луны.

- Как глупо с моей стороны, - сказал он. - Ужасно глупо. Я, видимо, ввел их одновременно. Актуальный основной вид, словесный стимулятор могли потрясти особу, видящую это впервые. Я так увлекся Творчеством, что забыл о пациенте. Приношу свои извинения.

- Я уже в порядке. В самом деле.

Он вызвал холодный ветер с озера.

- ...А это луна, - добавил он жалобно.

Она кивнула. Она носила крошечную луну в центре лба, и эта луна сияла, как и та, над ними, и заливала серебром волосы и платье Эйлин.

На столе стояла бутылка Конти и два стаканчика.

- Откуда это?

Она пожала плечами. Он налил вино в стаканчики. Оно может оказаться безвкусным, - сказал он.

- Нет. Вот... - она подала ему вино.

Он пригубил и понял, что вино имеет вкус - фруктовый, как бы давили сок из винограда, выращенного на островах Благословения, гладкого, мясистого, а хмель выжат из дыма горящего мака. Он с самого начала понял, что его рука, вероятно, перегородила дорогу сознанию, симфонизируя чувственные сигналы и контрпередачу, и это привело его совершенно неосознанно сюда, к озеру.

- Так уж вышло, заметил он, а теперь нам пора возвращаться.

- Так скоро? Я еще не видела кафедрального...

- Да, так скоро.

Он хотел, чтобы мир кончился, и мир кончился.

- Здесь холодно, - сказала она, одеваясь, - и темно.

- Я знаю. Сейчас Я смешаю чего-нибудь выпить и уберу машину.

Он глянул на запись, покачал головой и пошел к своему бару.

- Это не совсем Конти, - заметил он, протягивая руку за бутылкой.

- Ну и что ж? Я не возражаю.

В данный момент он тоже не возражал. Они выпили, он убрал Яйцо, помог Эйлин надеть пальто, и они вышли.

Пока они спускались в лифте в подвал, ему хотелось, чтобы мир снова исчез, но мир не исчезал.

"В стране приблизительно 1 миллиард 800 миллионов жителей и 500 миллионов личных автомобилей. Если человек занимает 2 квадратных фута поверхности земли, а машина примерно 120, то становится очевидным, что в то время как люди занимают 2 миллиарда 160 миллионов квадратных футов нашей страны, экипажи занимают 67,2 миллиарда квадратных футов, то есть примерно в тридцать один раз большее пространство, чем человеческий род. Если в данный момент половина Этих автомобилей в действии и содержит в среднем по два пассажира, то соотношение больше чем 47 к одному в пользу каров. Как только страна станет одной мощеной плоскостью, люди либо вернутся в моря, откуда вышли, либо станут жить под поверхностью земли, либо эмигрируют на другие планеты, и тогда, возможно, технологической эволюции будет позволено продолжаться по линиям, которые проложили для нее статистики.".

Сибил К. Делфи, Заслуженный профессор в отставке,

Начало речи в Учительском колледже штата Шетовер, Ута.

Папа, я доковылял из школы до такси, а на такси в космопорт, ради тамошней выставки АФ - Снаружи, как она называется. (О'кей, я преувеличил ковыляние, хотя оно требует дополнительного внимания).

Все тут нацелено на привлечение молодежи к пятилетней зацепке, как я понял. Но это сработало. Я хочу присоединиться. Я хочу уйти Наружу. Как ты думаешь, возьмут меня, когда я подрасту? Я имею в виду - возьмут Наружу, а не на какую-нибудь работу за разбухшим столом. Как думаешь - возьмут?

Я думаю, да.

Там был важная шишка - полковник, он увидел шкета, шатающегося вокруг и прижимающего нос к ихним стеклам, и решил дать ему подсознательную рекламу. Мощно! Он провел меня по Галерее и показал все достижения АФ, от Лунной базы до Марсопорта. Он прочел мне лекцию о Великих Традициях Службы и водил меня в полицейскую комнату, где Служба занималась шутками и соревновалась друг с другом в штуках, где "все решается умением, а не мускулами", делали скульптуры из подкрашенной воды прямо в воздухе... Здорово!

Но если по-серьезному, я хотел бы быть там, когда они понесутся на Пять Внешних и дальше. Не потому, что в проспектах наврано или не продумано, а просто я думаю, что кто-нибудь более чувствительный мог бы вести хронику в правильном смысле. Помнишь грубого пограничного наблюдателя Френсиса Паркмена - Мэри Остин, кажется. Так вот, я решил туда податься.

Этот мужик из АФ, благодарение богам, не имел покровительственного тона. Мы стояли на балконе и следили за взлетающими кораблями, и он говорил мне, что если я буду напряженно учиться, я когда-нибудь поведу их. Я не стал говорить ему, что я не такой уж недоумок и получу диплом раньше, чем буду достаточно взрослым для применения его где бы то ни было, даже в Службе этого полковника. Я просто посмотрел, как корабли взлетают, и сказал: "Через десять лет я буду смотреть вниз, а не наверх". Затем он рассказал, какой трудной была его собственная тренировка, но я не спросил, чего ради он связался с таким вшивым назначением, как у него. Теперь, подумав, я рад, что не спросил. Он гораздо больше походил на человека из их рекламы, чем кто-нибудь из их реальных людей. Надеюсь, я никогда не буду походить на типа из рекламы.

Спасибо тебе за монету, и за теплые носки, и за струнные квинтеты Моцарта, которые я слушаю прямо сейчас. Я хотел бы получить разрешение побывать на Луне, вместо того, чтобы ехать на лето в Европу. Может быть?.. Возможно?.. Вдруг?.. Ну, если я смахну тот новый тест, который ты для меня придумал?.. Но в любом случае, пожалуйста, подумай насчет этого.

Твой сын Пит.

- Алло, Психиатрический Институт.

- Я хотела бы записаться на обследование.

- Минуточку. Я соединю вас со Столом записи.

- Алло, Стол записи.

- Я хотела бы записаться на обследование.

- Минуточку... Какого рода обследование?

- Я хочу увидеть д-ра Шалотт, Эйлин Шалотт. Как можно скорее.

- Сейчас... Я посмотрю ее расписание. Вас устроит следующий вторник, два часа?

- Прекрасно.

- Ваше имя, пожалуйста.

- Де Вилл. Джил Де Вилл.

- Хорошо, мисс Де Вилл. Значит, в два часа, во вторник.

- Спасибо.

Человек шел рядом с шоссе. По шоссе шли кары. На линии высокого ускорения они мелькали, как расплывающиеся пятна.

Движение было слабое.

Было 10.30 утра, и холодно.

Меховой воротник у человека был поднят, руки засунуты в карманы, сам он наклонялся на ветру. По ту сторону ограды дорога была сухой и чистой.

Утреннее солнце закрыли тучи. В грязном свете человек видел деревья за четверть мили.

Шаг его не менялся. Глаза не отрывались от деревьев. Мелкие камешки хрустели под ногами.

Дойдя до деревьев, он снял пальто и аккуратно сложил его. Он положил пальто на землю и полез на дерево.

Когда он долез до ветви, которая тянулась над оградой, он посмотрел, нет ли приближающихся каров, затем схватил ветвь обеими руками, опустился вниз, повиснув на мгновение, и упал на шоссе.

Это была идущая на восток половина шоссе, шириной в сто ярдов. пока нет, и пошел к центральному острову. Он понимал, что может не достичь его. В это время дня кары шли по линии высокого ускорения со скоростью приблизительно 160 миль в час. Но он шел.

Кар прошел позади него. Он не оглянулся. Если окна были затемнены, как это обычно бывает, то пассажиры даже не знали, что он пересек их путь. Потом они, вероятно, услышат об этом и осмотрят перед и зад машины, нет ли признаков наезда.

Кар прошел перед ним. Окна были прозрачные. На мгновение предстали два лица, раскрывшие рты в виде буквы "О", а затем исчезли. Его собственное лицо ничего не выражало. Оно не изменилось. Еще два кара пролетели мимо. Окна были темными. Он прошел по шоссе ярдов двадцать.

Двадцать пять...

Ветер или что-то еще под ногами сказали ему, что идет кар. Он даже не взглянул, но углом глаза заметил идущую машину. Походки не изменил.

У Сесила Грина окна просвечивали, потому что ему так нравилось. Левая рука его была под ее блузкой, юбка ее была скомкана на коленях, а его правая рука лежала на рычаге, опускающем сиденья. Вдруг девушка откинулась назад, издав горловой звук.

Его рука дернулась влево.

Он увидел идущего человека.

Он увидел профиль, так и не повернувшийся к нему полностью. Он увидел, что человек не изменил походки.

А затем он уже не видел человека.

Легкое дребезжание, и ветровое стекло начало само очищаться. Сесил Грин ехал дальше. Он затемнил окна.

- Как?.. - спросил он, когда она снова была в его объятиях, и всхлипнул.

- Монитор не задержал его...

- Он, видимо, не коснулся ограды...

- Наверное, он спятил!

- Все равно, его должны были задержать в самом начале пути.

Лицо могло быть любое... Мое?

Испуганный Сесил опустил сиденья.

- Привет, ребятки. Это крупный план большой, жирной, запачканной табаком улыбки, которой вы только что были вознаграждены. Но хватит юмора. Сегодня вечером мы отойдем от нашего необыкновенного неофициального формата. Мы начнем с тщательно придуманного драматического представления по последней арт-моде.

Мы собираемся играть Миф.

- Только после основательного проникновения в душу и болезненного самоанализа мы решили сыграть для вас сегодня именно ЭТОТ миф.

- Да, я жую табак - с краснокожим, подлинной фабричной маркой на пачке.

- Теперь, когда я буду скакать по сцене и плеваться, кто первый установит мою мифическую агонию? Не увлекайтесь фонами. Пуск!

- Ладно, леди и джентльмены и все прочие: я - Титан бессмертный, одряхлел и превратился в кузнечика. Пуск!

- Для моего следующего номера нужно больше света.

- Больше чем сейчас. Пуск!

- Еще больше света...

- Слепящий свет!

- Очень хорошо. Пуск!

- Теперь - в моей пилотской куртке, солнечных очках, шелковом шарфе вот!

- Где мой хлыст?

- Ладно, все установлено.

- Эй, вы, шелудивые! Пошел! Хо! Хо! Вверх! Вверх, в воздух, бессмертные лошади! Поднимайтесь туда!

- Больше света!

- Эй, лошади! Быстрее! Выше! Папа и мама смотрят, и моя девушка внизу! Давай-давай! Не позорьтесь на этой высоте! Еще!

- Какого дьявола ЭТО лезет ко мне? Оно похоже на молнию... ааааах!

- Ух. Это был Фаэтон в слепом витке на солнечной колеснице.

- Вы все, наверное слышали старую поговорку: только бог может быть един в трех лицах. Так вот, этот миф называется "Аполлон и Дафнис". Да убейте вы эти юпитеры!..

Чарльз Рендер писал главу "Некрополь" для первой своей книги за четыре года - "Недостающее звено человечества". После своего возвращения он освободил себе послеобеденное время каждого вторника и четверга для работы над ней, закрывался в своем кабинете и заполнял страницы хаотическим обычным письмом.

"У смерти множество вариантов, в противоположность умиранию..." писал он, когда зажужжал интерком коротко, длинно и опять коротко.

- Да? - спросил он, повернув выключатель.

- К вам... посетитель.

Рендер встал, открыл дверь и выглянул.

- Доктор... помоги...

Рендер сделал три шага и опустился на колено.

- В чем дело?

- Едем, она... больна.

- Больна? Как? Что случилось?

- Не знаю. Поедем.

Рендер пристально вгляделся в нечеловеческие глаза.

- Что за болезнь? - настаивал он.

- Не знаю, - повторил пес. - Не говорит. Сидит. Я... чувствую, она больна.

- Как ты добрался сюда?

- Вел машину. Знаю ко-ор-ди-наты... Оставил кар снаружи.

- Я сейчас позвоню ей.

- Не стоит. Не ответит.

Зигмунд оказался прав.

Рендер вернулся в кабинет за пальто и врачебным чемоданчиком. Он глянул в окно и увидел, что кар Эйлин припаркован у самой грани, где монитор освободил его от своего контроля. Если никто не возьмет на себя управление, кар автоматически перейдет на длительную стоянку. Другие машины будут объезжать его.

Машина так проста, что даже собака может водить ее, - подумал Рендер. Лучше спуститься, пока не явился крейсер. Кар уже, наверное, отрапортовал, что стоит здесь. А может, и нет. Может, несколько минут еще есть в запасе.

- Ладно, Зиг, поехали. Они опустились в лифте на первый этаж, вышли через главный вход и поспешили к кару.

Мотор все еще работал вхолостую.

Рендер открыл пассажирскую дверцу, и Зигмунд прыгнул внутрь. Рендер втиснулся было на сиденье водителя, но собака уже набирала лапой координаты и адрес.

Похоже, что я сел не на то сиденье, - подумал Рендер. Он закурил, а кар уже несся в подземном проходе. Выйдя на противоположной стороне, кар на мгновение остановился, а затем влился в поток движения. Собака направила кар на скоростную линию.

- Ох, - сказала собака. - Ох.

Рендеру захотелось погладить ее голову, но, взглянув на нее, увидел оскаленные зубы и решил отказаться от этого намерения.

- Когда она начала действовать необычно? - спросил он.

- Пришла домой с работы. Не ела. Не отвечала, когда я говорил. Просто сидела.

- Раньше такое бывало?

- Нет.

Что могло стрястись? Может, просто был тяжелый день. В конце концов, Зигмунд всего лишь собака, как ему определить? Нет. Он бы знал. Но что же тогда?

- А как было вчера и сегодня утром, когда она уходила из дому?

- Как всегда.

Рендер попытался еще раз позвонить ей, но ответа по-прежнему не было.

- Ты сделал это, - сказала собака.

- Что ты хочешь сказать?

- Глаза. Зрение. Ты. Машина. Плохо.

- Нет, - сказал Рендер.

- Да. - Собака снова повернулась к нему. - Ты хочешь делать ей хорошо?

- Конечно.

Зигмунд снова уставился вдаль.

Рендер чувствовал себя физически приятно возбужденным, а умственно инертным. У него были такие ощущения с самого первого сеанса. В Эйлин Шалотт было что-то, нарушающее порядок: комбинация высокого интеллекта и беспомощности, решительности и уязвимости, чувствительности и горечи.

"Не находил ли я это особо привлекательным? Нет. Просто это контрпередача, черт ее возьми!".

- Ты пахнешь страхом, - сказала собака.

- Значит, меня пугает цвет, - сказал Рендер. - Сверни на другую полосу.

Серией поворотов они замедлили ход, снова перешли на быстрый, опять на медленный. Наконец, кар поехал по узкой части дороги, свернул на боковую улицу, проехал еще с полмили, негромко щелкнул чем-то по стоянку позади высокого кирпичного жилого дома. Щелчок, видимо, был сделан специальной следящей системой, которая включалась, когда монитор отпускал кар, потому что кар прополз через стоянку, вошел в свое прозрачное стойло и остановился. Рендер выключил зажигание.

Зигмунд уже открыл дверцу. Рендер прошел за ним в здание и поднялся в лифте на пятидесятый этаж. Затем собака прошла по коридору и нажала носом пластинку на двери. Дверь приоткрылась на несколько дюймов. Собака распахнула ее плечом и вошла. Рендер вошел следом и закрыл за собой дверь.

Комната была большая, стены приятно неукрашенные, окраска их скомбинирована ненавязчиво. Один угол занимала большая библиотека пленок; рядом стоял чудовищный комбинированный радиоприемник. Перед окном большой кривоногий стол, вдоль правой стены - низкая софа; рядом с ней закрытая дверь, по-видимому, ведущая в другие комнаты. Эйлин сидела в мягком кресле в дальнем углу у окна. Зигмунд встал возле кресла.

Рендер перешел комнату и достал из портсигара сигарету. щелкнув зажигалкой, он держал пламя, пока Эйлин не повернула голову.

- Сигарету? - спросил он.

- Чарльз?

- Да.

- Спасибо, да. Закурю. - Она протянула руку, приняла сигарету и поднесла к губам.

- Общественный вызов. Так случилось, что я был по-соседству.

- Я не слышала ни звонка, ни стука.

- Может, вы задремали. Мне открыл Зигмунд.

- Да, возможно, что задремала. Который час?

- Почти 4.30.

- Значит, я дома больше двух часов... Видимо, очень устала...

- Как вы себя чувствуете?

- Прекрасно. Чашку кофе?

- Не откажусь.

- Бифштекс пойдет с ним?

- Нет, спасибо.

- Бикарди в кофе?

- Неплохо бы.

- Тогда извините, я на одну минутку.

Она вышла в дверь рядом с софой, и Рендер мельком увидел там большую сверкающую автоматическую кухню.

- Ну? - шепнул он собаке.

Зигмунд покачал головой.

- Не то.

Рендер кивнул. Он положил пальто на софу, аккуратно сложил его на чемоданчике, сел рядом и задумался.

"Не слишком ли большой ломоть видения я бросил ей зараз? Может, она страдает от депрессивных побочных эффектов - скажем, угнетения памяти, нервной усталости? Может, я каким-то образом вывел из равновесия ее сенсорно-адаптационный синдром? Незачем было спешить. Неужели я так чертовски жаждал описать это? Или я это делал по ее желанию? Могла ли она повлиять на меня, сознательно или бессознательно? или я оказался настолько уязвимым?

Она окликнула его из кухни, чтобы он нес поднос. Он поставил его на стол и сел напротив Эйлин.

- Хороший кофе, - сказал он, обжигая губы.

- Удачная машина, - ответила она, поворачивая лицо на его голос.

Зигмунд растянулся на ковре неподалеку от стола, положил голову между передних лап, вздохнул и закрыл глаза.

- Я подумал, - сказал Рендер, - не было ли каких-нибудь постэффектов в последний сеанс - вроде увеличения синэстезиатических опытов, снов, включающих формы, галлюцинаций или...

- Да, - сказала она ровно - сны.

- Какого рода?

- Последний сеанс. Я видела его снова и снова во сне.

- С начала до конца?

- Нет, особого порядка событий не было. Мы ехали по городу или через мост, или сидели за столиком, или шли к кару - вот такие всплески, очень живые.

- Какие ощущения сопровождали эти... всплески?

- Не скажу. Они все перепутались.

- А каковы ваши ощущения теперь, когда вы вспоминаете их?

- Такие же перемешанные.

- Вы не были испуганы?

- Н-нет. Не думаю.

- Вы не хотели бы отдохнуть от сеансов? Вам не кажется, что мы действуем слишком быстро?

- Нет. Отнюдь. Это... ну, вроде как учиться плавать. Когда вы, наконец, научились, вы плаваете до изнеможения. Затем вы ложитесь на берегу, хватаете ртом воздух и вспоминаете, как все было, а ваши друзья болтаются рядом и ругают вас за перенапряжение - и это хорошее ощущение, хоть вам и холодно, и во всех ваших мускулах иголки. Я, во всяком случае, думаю именно так. Я так чувствовала себя после первого сеанса и после последнего. Первый Раз - он всегда особенный... Иголки исчезают, и я снова обретаю дыхание. Господи, я совершенно не могу остановиться сейчас! Я чувствую себя отлично.

- Вы всегда спите днем?

Десять красных ногтей двинулись через стол, когда она потянулась.

- ...Устала, - она улыбнулась, скрывая зевок. - Половина штата в отпуске или болеет, и я всю неделю напрягала мозги. Я чуть не ползком уходила с работы. Но сейчас все в порядке, я отдохнула. - Она взяла чашку обеими руками и сделала большой глоток.

- Угу, - сказал Рендер, хорошо. Я немножко беспокоился о вас и рад видеть, что причин для этого нет.

- Беспокоились? Вы же читали записи д-ра Вискомба о моем анализе и об испытании в Яйце, как же вы можете думать, что обо мне нужно беспокоиться? Ха! У меня оперативно-полезный невроз, касающийся моей адекватности как человеческого существа. Он фокусирует мою энергию, координирует мои усилия к достижению. Это повышает чувство личности...

- У вас дьявольская память, - заметил Рендер. - Почти стенографический отчет.

- Конечно.

- Зигмунд сегодня тоже беспокоился о вас.

- Зиг? Как это?

Собака смущенно шевельнулась, открыла один глаз.

- Да, - проворчала она, глядя на Рендера. - Он нужен, приехать домой.

- Значит, ты снова водил кар?

- Да.

- После того, как я тебе запретила?

- Да.

- Зачем?

- Я ис-пугался. Ты не отвечала, когда я говорил.

- Я в самом деле устала. А если ты еще раз возьмешь кар, то я буду закрывать дверь так, чтобы ты не мог входить и выходить по своему желанию.

- Прости...

- Со мной все в порядке.

- Я вижу.

- Никогда больше не делай этого.

- Прости.

Глаз собаки не покидал Рендера; он был как зажигательное стекло. Рендер отвел взгляд.

- Не будьте жестоки к бедному парню, - сказал он. - В конце концов, он думал, что вы больны, и поехал за врачом. А если бы он оказался прав? Вы должны поблагодарить его, а не ругать.

Успокоенный Зигмунд закрыл глаз.

- Ему надо выговаривать, когда он поступает неправильно, - закончила Эйлин. - Я полагаю, - сказал Рендер, отпив кофе, что никакой беды не случилось. Раз уж я здесь, поговорим о деле. Я кое-что пишу и хотел бы узнать ваше мнение.

- Великолепно. Пожертвуете мне сноску?

- Даже две или три. Как по-вашему мнению, общая основа мотиваций, ведущих к самоубийству, различна в разных культурах?

- По моему, хорошо обдуманному мнению - нет. Разочарования могут привести к депрессии или злобе; если же они достаточно сильны, то могут вести и к самоуничтожению. Вы спрашиваете насчет мотиваций: я думаю, что они остаются в основном теми же самыми. Я считаю, что это внекультурный, вневременной аспект человеческого состояния. Не думаю, что он может измениться без изменения основной природы человека.

- Ладно. Проверим. Теперь, как насчет побудительного элемента? Возьмем человека спокойного, со слабоменяющимся окружением. Если его поместить в сверхзащищенную жизненную ситуацию - как вы думаете, будет она подавлять его или побуждать к ярости в большей степени, чем если бы он не был в таком охраняющем окружении?

- Хм... В каком-то другом случае я бы сказала, что это зависит от человека. Но я вижу к чему вы ведете: многие расположены выскакивать из окон без колебаний - окно даже само откроется для вас, потому что вы его об этом попросите - это возмущение скучающих масс. Но мне не нравится это замечание. Я надеюсь, что оно ошибочное.

- Я тоже надеюсь, но я думаю также о символических самоубийствах функциональных расстройствах, которые случаются по самым неубедительным причинам.

- Ага! Это ваша лекция в прошлом месяце: аутопсихомимикрия. Хорошо сказано, но я не могу согласиться.

- Теперь и я тоже. Я переписал всю часть "Фанатос в сказочной стране глупцов", как я назвал ее. На самом деле инстинкт смерти идет почти по поверхности.

- Если я вам дам скальпель и труп, можете вы вырезать инстинкт смерти и дать мне ощупать его?

- Нет, - сказал он с усмешкой в голосе, - в трупе все это уже израсходовано. Но найдите мне добровольца, и он своим добровольным согласием докажет мои слова.

- Ваша логика неуязвима, - улыбнулась Эйлин. - Выпьем еще кофе, ладно?

Рендер пошел в кухню, сполоснул и налил чашки, выпил стакан воды и вернулся в комнату. Эйлин не шевельнулась, Зигмунд тоже.

- Что вы будете делать, когда прекратите работать Творцом? - спросила она.

- То же, что и большинство: есть, пить, спать, разговаривать, посещать друзей и недрузей, ездить по разным местам, читать...

- Вы склонны прощать?

- Иногда. А что?

- Тогда простите меня. Сегодня я поспорила с женщиной по фамилии Де Вилл.

- О чем?

- Она обвинила меня в таких вещах, что лучше бы моей матери и не родить меня. Вы собираетесь жениться на ней?

- Нет. Брак - это вроде алхимии. Когда-то он служил важной цели, но теперь - едва ли.

- Хорошо.

- А что вы ей сказали?

- Я дала ей карту направления, где было сказано: "Диагноз: Сука; Предписание: Лечение успокаивающими средствами и плотный кляп.".

- О, - сказал Рендер с явным интересом.

- Она разорвала карту и бросила мне в лицо.

- Интересно, зачем это все?

Она пожала плечами, улыбнулась.

- "Отцы и старцы, - вздохнул Рендер, - я размышляю, что есть ад?".

- "Я считаю, что это страдание от неспособности любить", - закончила Эйлин. - Это Достоевский, верно?

- Подозреваю. Я включил бы его в лечебную группу. Это был бы РЕАЛЬНЫЙ ад для него - со всеми этими людьми, действующими, как его персонажи и радующимися этому.

Рендер поставил чашку и отодвинулся от стола.

- Полагаю, что вы теперь должны идти?

- Должен, в самом деле.

- Нельзя ли поинтересоваться: вы пойдете пешком?

- Нет.

Она встала.

- Ладно. Сейчас надену пальто.

- Я могу доехать один и отправить кар обратно.

- Нет! Меня пугает идея пустых каров, катающихся по городу. На меня это будет давить недели две. Кроме того, вы обещали мне кафедральный собор.

- Вы хотите сегодня?

- Если смогу уговорить вас.

Рендер встал, размышляя. Зигмунд поднялся тоже и встал рядом с Рендером, глядя вверх, в его глаза. Он несколько раз открывал и закрывал пасть, но не выдал ни звука. Затем он повернулся и вышел из комнаты.

- Нет! - голос Эйлин вернул его назад. - Ты останешься здесь до моего возвращения.

Рендер надел пальто и затолкал чемоданчик в дальний карман.

Когда они шли по коридору к лифту, Рендер услышал слабый, далекий вой.

В этом месте, как и во всех других, Рендер знал, что он хозяин всего.

Он был как дома в тех чужих мирах без времени, в тех мирах, где цветы спариваются, а звезды сражаются в небе и падают на землю, обескровленные, где в морях обнаруживаются лестницы вниз, в глубину, из пещер возникают руки, размахивающие факелами, чье пламя похоже на жидкие лица - все это Рендер знал, потому что посещал эти миры на профессиональной основе в течение большей части десятилетия. Одним согнутым пальцем он мог выделить колдунов, судить их за измену королевству, мог казнить их, мог назначать их преемников.

К счастью, это путешествие было только из вежливости...

Он шел через прогалину, разыскивая Эйлин. Он чувствовал ее пробуждающееся присутствие повсюду вокруг себя.

Он продрался сквозь ветви и остановился у озера. Оно было холодное, голубое, бездонное, в нем отражалась та стройная ива, которая стала станцией прибытия Эйлин.

- Эйлин!

Все листья на иве разом пожелтели и попадали в воду. Дерево перестало качаться. В темнеющем небе раздался странный звук, вроде гудения высоковольтных проводов в морозный день.

На небе вдруг появилась двойная шеренга лун. Рендер выбрал одну, потянулся и прижал ее. Остальные тут же исчезли, и мир осветился. Гуденье в воздухе смолкло.

Он обошел озеро, чтобы получить субъективную передышку от действия отбрасывания и отражающего удара. Он пошел к тому месту, где хотел поставить собор. Теперь на деревьях пели птицы. Ветер мягко пролетел мимо. Рендер очень сильно чувствовал присутствие Эйлин.

- Сюда, Эйлин. Сюда.

Она оказалась рядом с ним. Зеленое шелковое платье, бронзовые волосы, изумрудные глаза, на лбу изумруд. Зеленые туфли скользили по сосновым иглам.

- Что случилось? - спросила она.

- Вы были испуганы.

- Чем?

- Может, вы боитесь кафедрального собора. Может, вы ведьма? - он улыбнулся.

- Да, но сегодня у меня выходной.

Он засмеялся, взял ее за руку, они обошли зеленый остров, и там, на травянистом холме был воздвигнут кафедральный собор, поднявшийся выше деревьев; он дышал нотами органа, в его стеклах отражались солнечные лучи.

- Держитесь крепче, - сказал он. - отсюда гиды начинают обход.

Они вошли. - "...с колоннами от пола до потолка, так похожими на громадные древесные стволы, собор достигает жесткого контроля над своим пространством..." - сказал Рендер. - Это взято из путеводителя. Это северный придел...

- "Зеленые рукава", - сказала она. - Орган играет "Зеленые рукава".

- Верно. Вы не можете порицать меня за это.

- Я хочу подойти ближе к музыке.

- Прекрасно. Вот сюда.

Рендер чувствовал, что что-то не так, но не мог сказать, что именно. Все держалось так основательно...

Что-то быстро пронеслось высоко над собором и произвело звучный гул. Рендер улыбнулся, вспомнив теперь: это было вроде ошибки в языке: он на миг спутал Эйлин с Джил - да, вот что случилось.

Но почему же тогда...

Алтарь сиял белизной. Рендер никогда и нигде не видел такого. Все стены были темными и холодными. В углах и высоких нишах горели свечи. Орган гремел под невидимыми пальцами.

Рендер понимал, что что-то тут неправильно.

Он повернулся к Эйлин Шалотт. Зеленый конус ее шляпы возвышался в темноте, таща клок зеленой вуали. Ее горло было в тени, но...

- Где ожерелье?

- Не знаю. - Она улыбалась. Она держала стаканчик, отливающий розовым. В нем отражался ее изумруд.

- Выпьете? - спросила она.

- Стойте спокойно, - приказал он.

Он пожелал, чтобы стены обрушились. Они поплыли в тени.

- Стойте спокойно, - повторил он повелительно. - Не делайте ничего. Постарайтесь даже не думать. Падайте, стены! - закричал он, и стены взлетели в воздух, и крыша поплыла по вершине мира, и они стояли среди развалин, освещенных единственной свечой. Ночь была черна как уголь.

- Зачем вы это сделали? - спросила она, протягивая ему стаканчик.

- Не думайте. Не думайте ни о чем. Расслабьтесь. Вы очень устали. Как эта свеча мерцает и гаснет, так и ваше сознание. Вы с трудом держитесь в бодрствующем состоянии. Вы едва стоите на ногах. Ваши глаза закрываются. Да здесь и смотреть не на что.

Он пожелал, чтобы свеча погасла. Но она продолжала гореть.

- Я не устала. Пожалуйста, выпейте.

Он слышал сквозь ночь органную музыку. В другое время он не узнал бы ее сразу.

- Мне нужно ваше сотрудничество.

- Пожалуйста. Все, что угодно.

- Смотрите! Луна! - показал он.

Она взглянула вверх, и из-за черной тучи вышла луна.

- И еще, и еще...

В темноте прошли луны, как нитка жемчуга.

- Последняя будет красной, - сказал он.

Так и было.

Он вытянул указательный палец, откинул руку в сторону, вдоль поля зрения Эйлин, и хотел коснуться красной луны.

Рука его заболела; ее жгло. Он не мог шевельнуть ею.

- Очнитесь! - завопил он.

Красная луна исчезла, и белые тоже.

- Пожалуйста, выпейте.

Он вышиб стаканчик из ее руки и отвернулся. Когда он снова повернулся к ней, она по-прежнему держала стаканчик.

- Выпьете?

Он повернулся и полетел в ночь.

Это напоминало бег сквозь высокий - выше пояса - снежный сугроб. Это было неправильно. Он усложнил ошибку этим бегом - он уменьшил свою силу, а силу Эйлин увеличил. И это вытянуло из него энергию, высушило его.

Он стоял во мраке.

- Мир движется вокруг меня, - сказал он. - Я - его центр.

- Пожалуйста, выпейте, - сказала она, и он очутился на прогалине, рядом с их столиком у озера. Озеро было черное, а луна серебряная, и висела она высоко, он не мог до нее дотянуться. На столе мигала единственная свеча, и ее свет делал волосы и платье Эйлин серебряными. На лбу Эйлин была луна. На белой скатерти стояла бутылка Конти рядом с широкогорлым винным стаканчиком. Он был полон, и розовые пузырьки пенились по краю. Рендера мучила жажда, а Эйлин была прекраснее всех, кого он когда-либо видел, и ожерелье ее сверкало, и с озера дул холодный ветер, и было здесь что-то, что он должен был вспомнить...

Он шагнул к ней, и его доспехи слегка зазвенели. Он потянулся к стаканчику, но его рука болезненно застыла и упала вдоль тела.

- Вы ранены!

Он медленно повернул голову. Из открытой раны на бицепсе лилась кровь, стекала по руке и капала с пальцев. Броня была проломлена. Он заставил себя отвернуться.

- Выпей, любимый, это излечит тебя. Я подержу стаканчик.

Он смотрел на нее, пока она подносила стаканчик к его губам.

- Кто я? - спросил он.

Она не ответила, но ответило что-то из плещущей воды озера:

- Т_ы_ Р_е_н_д_е_р, _Т_в_о_р_е_ц.

- Да, я вспоминаю, - сказал он, и, повернувшись мысленно к той лжи, которая могла сломать всю иллюзию, заставил себя сказать:

- Эйлин Шалотт, я ненавижу вас.

Мир закачался и поплыл вокруг него, вздрагивая, как от рыданий.

- Чарльз! - взвизгнула Эйлин, и мрак упал на них.

- Очнитесь! Очнитесь! - кричал он, и его правая рука болела и горела и кровоточила в темноте.

Он стоял один на белой равнине, безмолвной и бесконечной, склоняющейся к краям мира. Она испускала собственный свет, и небо было не небом, а пустотой, ничем.

Ничто. И он был один. Его собственный голос эхом возвращался к нему с конца мира: "...ненавижу вас", - говорило эхо, - "...ненавижу вас". Он упал на колени. Он был Рендером. Он хотел закричать.

Над равниной появилась красная луна, бросающая призрачный свет на всю протяженность равнины. Слева поднялась стена гор, и такая же - справа.

Он поднял правую руку, поддерживая ее левой, вытянул указательный палец и потянулся к луне.

С черных высот пришел вой, страшный плачущий крик - получеловеческий, весь - вызов, отчаяние и сожаление. Затем Рендер увидел его, шагающего по горам, сбивающего хвостом снег с самых высоких пиков - последнего волка-оборотня Севера, Фенриса, сына Локи, бушующего в небе.

Фенрис прыгнул в воздух и проглотил луну. Он приземлился неподалеку от Рендера; его огромные глаза горели желтым огнем. Он крался к Рендеру на бесшумных лапах через холодные белые поля, лежавшие между горами, и Рендер отступал от него, поднимаясь и опускаясь по холмам, через трещины и ущелья, мимо сталагмитов и башенок, под ледниками, вдоль замерзших рек, все вниз и вниз, пока жаркое дыхание зверя не обдало его, и хохочущая пасть не раскрылась над ним.

Рендер увернулся, и его ноги стали двумя сверкающими реками, уносящими его прочь.

Мир отскочил назад. Рендер скользил по склонам. Вниз. Быстрее... Прочь...

Он оглянулся через плечо.

Вдалеке серая тень неслась за ним. Рендер чувствовал, что зверь легко сузит разрыв, если захочет. Надо двигаться быстрее.

Мир под ним зашатался. Повалил снег. Он бежал вперед, к расплывчатому, разбитому контуру. Он прорывался сквозь пелену снега, который, казалось, шел теперь вверх, с земли.

Он приближался к разбитому предмету. Приближался, как пловец неспособный открыть рот и заговорить из боязни утонуть, так и не узнав.

Он не мог оценить свое продвижение вперед; его несло, как прибоем, к обломкам, и, наконец, он остановился рядом с ними.

Некоторые вещи никогда не меняются. Это вещи, которые давно перестали быть предметами и остались исключительно как никогда не регистрированные случаи вне порядка элементов, называемого Временем.

Рендер стоял здесь и не беспокоился, что Фенрис может прыгнуть на него сзади и съесть его мозг. Он закрыл глаза, но не мог перестать видеть. Сейчас не мог. Большая часть его самого лежала мертвой у его ног.

Раздался вой. Серая тень мелькнула мимо Рендера. Злобные глаза и кровожадная пасть укоренялись в искореженном каре, прогрызая сталь, стекло, нащупывая внутри...

- Нет! Зверь! - закричал Рендер. - Мертвые священны! МОИ мертвые священны!

В его руке появился скальпель, и он умело полосовал сухожилия, бугры мускулов напряженных плеч, мягкое брюхо, веревки артерий.

Рыдая, он расчленял чудовище, часть за частью, и оно исходило кровью, пачкая машину и останки в ней адским звериным соком; кровь капала и лилась, пока вся равнина не покраснела и не скорчилась.

Рендер упал поперек разбитого капота, и тут было мягко, тепло и сухо. Он рыдал.

- Не кричи, - сказала она.

Он крепко ухватился за ее плечо. Рядом было черное озеро под луной Веджвудского фарфора. На их столике мигала единственная свеча. Эйлин держала стаканчик у его губ.

- Пожалуйста, выпейте это.

- Да, давайте.

Он глотнул вина; оно было сама мягкость и легкость. Оно горело в нем, и он чувствовал, что его сила возвращается.

- Я...

- РЕНДЕР, ТВОРЕЦ, - плеснуло озеро.

- Нет!

Он повернулся и снова побежал, глядя на обломки. Он хотел уйти обратно, вернуться...

- Ты не можешь.

- Могу! - закричал он. - Могу, если постараюсь...

Желтое пламя свилось кольцами в густом воздухе. Желтые змеи. Они обвились вокруг его лодыжек. Затем из мрака выступил его двухголовый Враг.

Мелкие камни прогрохотали мимо него. Одуряющий запах ввинчивался в нос и в голову.

- Творец! - промычала одна голова.

- Ты вернулся для расплаты! - сказала другая.

Рендер вглядывался, вспоминая.

- Не платить, Томиель, - сказал он. - Я побью тебя и скую тебя именем Ротмана, да, Ротмана, каббалиста. - Он начертил в воздухе пентаграмму. Уходи в Клипхот. Я изгоняю тебя.

- Клипхот здесь.

- ...Именем Камаэла, ангела крови, именем воинства Серафимов, во имя Элоима Гебора приказываю тебе исчезнуть!

- Не сейчас, - засмеялись обе головы.

Враг двинулся вперед. Рендер медленно отступал, его ноги связывали желтые змеи. Он чувствовал, что за ним разверзается пропасть. Мир зигзагом уходил в сторону. Рендер видел отделяющиеся куски.

- Сгинь!

Гигант заревел в обе глотки. Рендер споткнулся.

- Сюда, любимый!

Она стояла в маленькой пещере справа. Он покачал головой и попятился к пропасти.

Томиель потянулся к нему. Рендер повалился на край.

- Чарльз! - взвизгнула она, и с ее воплем сам мир качнулся в сторону.

- Значит, Уничтожение, - ответил он, падая. - Я присоединюсь к тебе в темноте.

Все пришло к концу.

- Я хотел бы видеть д-ра Чарльза Рендера.

- К сожалению, это невозможно.

- Но я прискакал сюда, только чтобы поблагодарить его. Я стал новым человеком! Он изменил всю мою жизнь!

- Мне очень жаль, мистер Эриксон, но, когда вы позвонили утром, я сказал вам, что это невозможно.

- Сэр, я член Палаты представителей Эриксон... и Рендер однажды оказал мне большую услугу.

- Вот и вы окажите ему услугу - уезжайте домой.

- Вы не можете говорить со мной таким тоном!

- Могу. Пожалуйста, уходите. Может быть, в следующем году...

- Но несколько слов могут заинтересовать...

- Приберегите их.

- Я... Я извиняюсь...

Как ни прекрасна была была порозовевшая от зари, брызгающая, испаряющаяся чаша моря - он знал, что это вот-вот кончится. Тем не менее...

Он спустился по лестнице высокой башни и вышел во внутренний двор. Он прошел через беседку роз и посмотрел на соломенную постель в центре беседки.

- Доброе утро, милорд, - сказал он.

- И тебе того же, - сказал рыцарь.

Его кровь смешивалась с землей, цветами, травой, брызгала на его доспехи, капала с пальцев.

- Никак не заживает?

Рыцарь покачал головой.

- Я пустой. Я жду.

- Ваше ожидание скоро кончится.

- Что ты имеешь в виду? - рыцарь сел.

- Корабль. Подходит к гавани.

Рыцарь встал и прислонился к замшелому стволу дерева. Он смотрел на огромного бородатого слугу, который продолжал говорить с грубым варварским акцентом:

- Он идет, как черный лебедь по ветру. Возвращается.

- Черный, говоришь? Черный?

- Паруса черные, лорд Тристан.

- Врешь!

- Хотите сами увидеть? Ну, смотрите. - Слуга сделал жест.

Земля задрожала, стены упали. Пыль закружилась и осела. Отсюда был виден корабль, входящий в гавань на крыльях ночи.

- Нет! Ты солгал! Смотри - они белые!

Заря танцевала на воде. Тени улетали из парусов корабля.

- Нет, глупец! Черные! Они ДОЛЖНЫ быть черными!

- Белые! Белые! Изольда! Ты сохранила веру! Ты вернулась! - Он побежал к гавани.

- Вернитесь! Вы ранены! Вы больны! Стоп...

Паруса белели под солнцем, которое было красной кнопкой, и слуга быстро потянулся к ней.

Упала ночь.

1.

De nada (исп.) — не стоит, пустяки, не за что.

2.

Memento mori (лат.) — Помни о смерти. Таким приветствием обменивались при встрече члены основанного в 1664 г. в нормандском аббатстве Ла Трапп во Франции ордена траппистов, более всего известные тем, что принимали обет молчания. В обиходе выражение употребляется и как напоминание о неотвратимости смерти, скоротечности жизни, а также вообще обо всех и всяческих грядущих угрозах и неприятностях.

3.

Здесь киска (вкупе с автором) шутят. Дхоли (dholes, или по-латыни Cuoorutilus) — свирепые дикие собаки, обитающие в Индии и охотящиеся стаями (за подробностями можно обратиться, например, к бессмертному «Маугли» Редьярда Киплинга). Гули же (на латинице ghoules) — в мусульманской мифологии джинны женского рода, особо враждебные людям; отличаются тем, что, меняя внешний облик, заманивают путников, а затем съедают. В английском языке это слово имеет и еще ряд значении: кладбищенский вор, садист, растленный тип, любитель отвратительного или страшного. По-английски dholes и ghoules фонетически близки, ну а джинны-оборотни могут переродиться в кого угодно, хоть в индийских «красных собак» — на то они и джинны…

4.

У кого-то из них — у кота ли, у пса ли — с латынью, похоже, не все в порядке, потому что carpe baculum переводится как «лови (хватай) палку». Впрочем…

5.

Et cum spiritu tuo (лат.) — И с духом твоим.

6.

Benedicte (лат.) — Благословен [будь]. Эти две последние реплики представляют собой перефразированное окончание католической службы.

7.

Vice versa (лат.) — в дословной переводе означает «обратной чередой» и употребляется в значениях «наоборот», «обратным порядком», «обратно». Вопрос, таким образом, сводится к проблеме, кто чей хозяин: нож — Джека или Джек — ножа.

8.

Хэлловин (хэллоуин, англ. Halloween) — канун Дня Всех Святых (англ. Hallowmas). День Всех Святых празднуется 1 Ноября, а Хэлловин — вечером 31 октября. Поскольку традиционно считается, что в канун Дня Всех вятых на свободу выходит разномастная нечистая сила, хэлловин — праздник ряженых, розыгрышей и шутовства, но при этом обязательно страшного, пугающего.

9.

Вот и выяснилось, что с латынью и у кота, и у пса все в порядке. Суть же, как всегда, в проблеме непонимания.

10.

Слегка измененная строчка стихотворения из «Сказок Матушки Гусыни»:

Идут на горку Джек и Джилл, Несут в руках ведёрки. Свалился Джек и нос разбил, А Джилл слетела с горки

11.

С самого начала (лат.).

12.

Рыльце водосточной трубы в виде фантастической фигуры – в готической архитектуре.

13.

Сумчатое травоядное животное, обитает в Австралии.

14.

Вулкан в центральном Эквадоре.

15.

Цитата из сказки Л.Кэррола «Алиса в Стране Чудес».

16.

Cogito ergo sum (лат.) – «Пока мыслю, существую» – афоризм Декарта.

17.

Зеркальный человек (нем.).

18.

Волнение (нем.).

19.

Собачья позиция (лат.).

20.

Мандала – символ единения в философии Юнга.

21.

Полые вены (лат.).

22.

Нижняя полая вена (лат.).

23.

Очевидный (лат.).

24.

Моя вина (лат.).

25.

Завтра (исп.).

26.

«…Снарки, в общем, безвредны, но есть среди них… (Тут оратор немного смутился) …есть и Буджумы». – Льюис Кэррол «Охота на Снарка», пер. Г. Кружкова.

27.

1 стоун – 6,35 кг.

28.

Ах ты, черт возьми!

29.

Арройо — высохшее русло реки.