Часть девятая. «Маканда».

72.

Нет ничего пошлее, чем видимость дружбы между бывшими врагами. Мы провели приятную, но до одури скучную неделю на вилле в Сорренто. Райский покой. Менопауза перед радикальным изменением сущности. Страсти отгремели; впереди – неизвестность. Я оказался на промежуточной станции, и в следующий поезд при желании можно было не садиться. Многим и не снился такой выбор. В подобных случаях даже психически устойчивые кадры благодарили высшую инстанцию. Помню, как сейчас:

– Господи Всемогущий! – произнес Бонд с искренней благодарностью. – Вот это везуха![25].

Жаль только, что в раю сломался терморегулятор. От прислуживающих мне ангелочков с плечевыми кобурами разит потом, чесноком и соусом для спагетти. «Графиня Фоско» перебралась ко мне со всем своим барахлом и выводком телохранителей. Более того, эта идиотка уже заказала билеты до Милана – жалкое создание свято верит, что после окончания курортного сезона увидит мой замок в Ломбардии!

Теперь ее крутолобые бычки шляются по вилле, пытаются помогать Верке и управляют катером, когда мне взбредает в голову покататься на водных лыжах. Это случается почти ежедневно. В свободное время они хлещут «бурбон» со льдом и смотрят по видео боевики для недоразвитых бойскаутов. Верка делает вид, что на дух их не переносит, и при встрече норовит пнуть ногой ниже пояса. Бычки только посмеиваются, терпеливо потирая ушибленные места. Зато по ночам старушка пользуется популярностью.

Фариа безуспешно пытается привить мне интерес к гольфу. Ближайшая площадка находится в десяти минутах езды от виллы. Имя Морелли действует безотказно – старика везде встречают как родного. Он является членом местного гольф-клуба. И, конечно же, у него самый высокий гандикап из возможных.

Но когда поднимается ветер, Фариа предпочитает виндсерфинг. В этом случае кто-нибудь из телохранителей ненавязчиво сопровождает его на моторной лодке. Дедушку явно забавляет вся эта комедия, однако жизнь приучила его играть по правилам. Дважды за ним прилетал вертолет с Сицилии и из Неаполя, после чего бычки зауважали его еще больше.

Бедняга Макс большую часть времени проводит в темной комнате с зашторенными окнами, где он часами сидит неподвижно, уставясь в стену. Сомневаюсь, что он когда-либо спит, а ест очень мало. Несколько раз я пытался заговорить с ним, и меня охватывал жуткий мандраж при виде его бессмысленной улыбки, которая неизменно возникала, предвосхищая любую другую реакцию. Он в состоянии промямлить лишь самые элементарные фразы типа «Добрый вечер!» или «Пожалуйста, проводите меня в туалет». Туалет он просит показать ему трижды в день. Забывает маршрут. По-моему, его голова представляет собой чисто декоративную деталь. Если вспомнить, что он – это я, лучше сразу же отбросить мысли о свершившейся перетасовке и поберечь извилины. Тем не менее он так и не позволил мне посмотреть, что там у него под повязкой.

Эльвира частенько навещает «сыночка» и подолгу просиживает с ним, поглаживая его по голове. В такие минуты она и сама похожа на слабоумную. Босс предоставил ей объект нереализованной любви. Опыт жестокий и бесперспективный, но пока себя оправдывает. К тому же это освобождает меня от выполнения супружеских обязанностей, что было бы довольно утомительно с учетом плачевного физического состоянии «графини».

Только поведение Зайки внушает некоторые опасения. Неугомонная стерва снова занялась дурацким компьютерным кодированием. Ее новый «ноутбук» еще мощнее прежнего, хотя и не доработан в «Маканде» для охоты за беглым товаром. Я хотел сделать ему маленький «брейк», но босс неожиданно заинтересовался неизученными способами дебилизации мирного населения. С Зайкой они сблизились очень быстро – у нее удивительный нюх на мужские гормоны, вернее, на их отсутствие.

Теперь нас часто можно видеть вместе – в кабинете или в хижине для чайной церемонии, сооруженной в саду хозяином виллы. Правда, чаем здесь и не пахнет. Зато «ноут» почти непрерывно малюет фракталы и выстраивает бесконечные последовательности символов, а специальное воспроизводящее устройство преобразует их в звуковые колебания.

В результате хижина наполняется непередаваемым воем и свистом, который явился причиной исчезновения птиц и насекомых в километровом радиусе. Слава Богу, что я не слышу большей части диапазона! Поскольку эта штуковина работала и ночью, однажды утром ко мне в спальню ввалилась похмельная Верка и предложила пойти взглянуть на берег. На русском это прозвучало бы примерно так:

– Ваше сиятельство, посмотрите, что вы наделали, мать вашу!

73.

Я не поленился встать и продрал глаза. Залив кишел дельфинами, как трюм траулера килькой. Впервые в жизни я видел столько млекопитающих сразу (если не считать скоплений двуногих на рынках и стадионах). Часть из них барахталась в пене прибоя и была близка к совершению массового самоубийства. Казалось, что черные лоснящиеся спины образуют колеблющуюся сушу, площадь которой едва ли не больше, чем поверхность воды. На пляжи высыпала половина Сорренто, какой-то придурок пытался протолкнуться на яхте в открытое море, а на горизонте маячили катера береговой охраны. В общем, Верка была права: шухер поднялся невероятный!

Насколько я мог судить, дельфины приплыли сюда с единственной целью – сдохнуть. Босс, конечно, сволочь, но не настолько большая, чтобы позволить им сделать это. По крайней мере, он предоставил меня самому себе, чего давно уже не случалось.

Когда я добежал до хижины, излучатель молчал. То есть он, понятное дело, кричал, но на частотах выше восемнадцати килогерц. Мои немузыкальные уши не воспринимали этих звуков. На экране пульсировал черно-фиолетовый цветок с бесконечным количеством нарождающихся в середине и отмирающих по краям лепестков. А еще изображение напоминало ротик негроида с выворачивающимися наизнанку губами, причем каждая губа была пористой губкой без объема…

С берега донеслись выстрелы. Кто-то проявил врожденный кретинизм. В хижину ворвалась непроспавшаяся Зоя и пыталась налечь на меня мускулистой грудью, спасая от уничтожения код, который был обнаружен «ноутом» среди бесчисленного многообразия случайных сочетаний.

Она, безусловно, обнаглела, но еще не до такой степени, чтобы активно нападать. Зато с воплями мольбы висла у меня на руках, на шее и чуть ли не на ногах, как только я протягивал соответствующую конечность к кнопке отключения.

Так мы топтались на татами, сплетаясь в эротические композиции, пока не появился Фариа и не занялся вычленением кода, после чего увековечил его на золотом диске. Вскоре диск оказался в нагрудном кармане моего халата прямо под инициалами S и F – старичок преподнес мне сей продукт высоких технологий без обычной сардонической ухмылки и с должным подобострастием. Я культурно отстранил Зою, возложив ладонь на ее вспотевшую от усердия физиономию, и отправился на пляж полюбоваться освобожденным стадом китообразных.

Дельфины устремились в открытое море, мешая друг другу и, очевидно, плохо ориентируясь в невообразимой давке. Все это несколько напоминало утренний исход клиентуры из вытрезвителя. По моему приказу бычки принялись сталкивать в воду тех, которые успели выброситься на берег. Оказалось, телохранители уже прикончили двух или трех дельфинов из пистолета. Скоты, мать их. Как будто в холодильнике не хватало мяса!..

Тут меня осенила неприятная догадка и я всерьез забеспокоился о «сыночке». Поспешно вернувшись в дом, я нашел Макса в том же темном склепике, где завелся неистребимый запах плесени. Завидев меня, он расплылся в улыбке и приветливо пожелал доброго утра. Рядом сидела Эльвира и оглаживала его, как возбужденную собаку.

На первый взгляд, все было в порядке; потом я заметил, что руки Эльвиры искусаны до багровых кровоподтеков, а в глазках запекся страх. Сила внушенного ей материнского инстинкта впечатляла.

То был единственный неприятный эпизод, а затем снова наступила тишь да гладь без Божьей благодати – и продолжалась вплоть до следующего уик-энда. В субботу мы всей компанией отправились в родные края, как перелетные птички, и с нами возвращался беглый выродок. Уже перед самым отъездом из Сорренто в Неаполь Зоя вручила мне дискету с файлом, полученным ею по электронной почте, поэтому ознакомиться с ним я смог только в самолете.

Файл содержал текст странного документа, предназначенного для постоянных и наиболее платежеспособных клиентов «Маканды». Документ был составлен так, что отпадала необходимость в соблюдении тайны. Я читал между строк. Фактически, это была лицензия на убийство.

74.

В аэробусе, принадлежавшем «Украинским авиалиниям», нас поначалу приняли то ли за труппу клоунов-авангардистов, то ли за сплоченный коллектив психов-передвижников.

Эльвира купила целый салон для курящих, и стюардессы порхали вокруг нас, словно бабочки над цветущей клумбой. Сеньор Бернуллески был игрив, будто наглотался экстракта «йохимбе». По случаю возвращения на историческую родину моя благоверная напялила себе на голову парик с полутораметровой косой. В сочетании с ее шестидесятилетней рожейпарик смотрелся просто убийственно. Во время взлета она сидела рядом со своим «бамбино», держа руку у него на пульсе. Я и сам слегка опасался приступа паники, но Макс вел себя спокойно и улыбался всем подряд, как кандидат в президенты во время предвыборной компании. В Неаполе его побрили и приодели, однако нормальным мужиком он все равно не выглядел.

Когда самолет набрал высоту, Фариа организовал курсы карточного ликбеза для охранников. Те искренне не врубались, зачем нужна такая тягомотина, как бридж, когда на свете существуют бура, покер и деберц. Верка, упакованная в шмотки от Версаче, разминалась коньяком, а мы с Зайкой напоминали парочку перетасованных трансвеститов, занятых подбором партнеров по компьютерной картотеке.

Наша наметившаяся духовная близость пришлась Эльвире не по вкусу. В один прекрасный момент она вскочила, уже не обращая внимания на уснувшего «сыночка», пинком выгрузила Зою из кресла и прильнула к своему приобретению, то есть ко мне. Я как раз дочитывал с экрана «ноута» послание из «Маканды». Эльвира тоже прочла пару страниц, и в ее глазках появился характерный жадный блеск. Неизлечимая сука. Я знал, что ЭТО не оставит ее равнодушной.

* * *

Совсем забыл сказать, что перед полетом босс умудрился обуть в лапти итальянских таможенников, а заодно и металлоискатель. Это было не лишним, потому что мы везли с собой не меньше четырех незарегистрированных пушек, а Верка прятала в лифчике два целлофановых пакета с «травой».

Все прошло гладко и в Борисполе. Какой-то лейтенант долго и с серьезным видом пялился на «беретту», лежавшего в раскрытом чемодане поверх летних костюмов и последних номеров «Уолл-стрит джорнел», но пистолета, по-моему, так и не увидел. Доберман, вынюхивавший наркотики, шарахнулся от Верки, как от поставщика сырья для мыловаренного завода.

На родине было попрохладнее, чем под южным солнцем, и моросил гнусный дождик. В аэропорту нас уже встречали. Колонна лоснящихся шестисотых боровов с людьми Эльвиры растянулась метров на двести. Приехали также деловые партнеры, терявшие большие бабки за каждый день простоя. Надо было видеть их физиономии, когда они поочередно подскакивали лобызнуть «крестную мать»! В замешательство не приходили только самые тупые. Я догадывался о причинах. Возникло слишком много новых персонажей, не упомянутых в программке. Ну Бернуллески, я и Верка – это еще куда ни шло. С большой натяжкой мы могли сканать под «иностранных друзей». Но Макс со своими идиотскими слюнями не лез ни в какие ворота. Фариа и босс прилагали определенные усилия, чтобы неадекватное поведение «графини Фоско» оставалось до поры до времени в рамках маленьких простительных странностей. А после того как жены, любовницы и наложницы современных хозяйчиков разглядели рожу Эльвиры в подробностях, я понял, что с пластическими операциями в этом кругу благожелателей покончено надолго.

Помимо всего прочего, я продолжал следить за Зоей. К ее уху приросла трубка сотового телефона, и звонила Зайка явно не в милицию и не соскучившемуся мужу. Где-то поблизости должны были находиться люди из «Маканды», если не сам Виктор – по случаю возвращения «блудного сына». Они не утруждали себя маскировкой. Несколько позже я заметил их на трассе – за нами следовал рефрижератор, размалеванный рекламой «агропромышленного концерна».

В Киеве вся компания сразу же закатилась в «Славутич», чтобы отпраздновать конец ссылки и возобновление широкомасштабной преступной деятельности. Предполагалось, что засранцы-иностранцы будут сражены наповал размахом и гостеприимством хозяев. Нас развлекал сводный бэнд кабацких музыкантов и нимфетки из недоношенного варьете «Звездная пыль»…

Спустя пару часов банкетный зал стоял на ушах. Когда сеньор Бернуллески, забравшись на стол, принялся отплясывать твист с беременной и налакавшейся до чертиков Эльвирой, я подумал, что Фариа чересчур уж перегибает палку.

Как это ни оскорбительно, нас приняли за своих в доску. Особенно Верку, которая спьяну принялась раздавать траву из своих накладных сисек, а потом уснула на коленях толстяка из мэрии. Нашему жизнерадостному зомби наливали чуть ли не больше всех, но это отразилось только на его брюках, после чего пришлось срочно посылать шестерку за новым костюмом.

Я старательно изображал рафинированного интеллигента в большом подпитии, исходил потом в нужных местах и регулярно наведывался в комнату с аббревиатурой «ОО», что, должно быть, означало «ограниченную ответственность». Одна Зоя не пила и оттого еще больше наливалась желчью.

Меня преследовало стойкое ощущение нереальности происходящего. Я был дрейфующей частицей изюма в слоеном пирожке липкого и неотвязного кошмара. Этот слой отличался почти непоколебимой стабильностью. Отстойник для заблудившихся – когда ты вроде бы избавился от всех иллюзий, вдруг оказывается, что ты намертво привязан к пустоте.

* * *

После окончания кутежа тела с подобающими почестями были погружены в «мерседесы» для транспортировки к местам постоянной жизнедеятельности.

До выхода из кабака я добрался самостоятельно. Верку и Эльвиру возложили на заднее сиденье по обе стороны от меня. Фариа сел рядом с водителем. «Сыночка» везли в другой машине под неусыпным наблюдением Зайки. Я предпочел бы постоянно быть поблизости от столь дорогого мне тела, но в целях конспирации не стал возникать.

Нам предстояло ехать всю ночь. Темно, тепло и уютно – прекрасные условия, чтобы вначале собраться с мыслями, а затем пораскинуть мозгами. Этим я и занимался, положив голову на Эльвирину ляжку и слушая тихое бормотание Криса Ри, доносившееся из акустических систем. «You must be evil» – уговаривал меня Крис. Напрасно уговаривал – я ничего не имел против. И все же мне мешал некий посторонний фактор. Его воздействие проявилось странным образом: казалось, будто сквозь дыру в затылке, которая изменяла положение подобно движущейся мишени, проникает ледяной ветер.

Повертев головой, я установил, откуда дует «сквозняк». Примерно в километре позади нас мчался объемный холодильник на колесах, набитый пустыми цинковыми гробами.

Из опасения, что латинос окажется нетерпеливым и захочет поиметь Макса сегодня же, я долго не мог заснуть. Безлунная ночь пролетела, как затянувшийся обморок. Наступил момент, когда вдруг исчезли встречные автомобили. Городов и деревень тоже не стало. Караван двигался в полной темноте по абсолютно прямой дороге, проложенной на еще невинной планете за миллион лет до нашей эры. Включенные фары ничего не освещали – словно глаз, который не может увидеть самого себя.

Мой водитель не шевелился и не моргал. Неподвижной оставалась и стрелка спидометра. Мы не истратили ни одного миллилитра горючего.

Перед тем как закрыть глаза и наконец забыться до утра, я услышал невнятный разговор внутри собственного черепа. Фариа что-то нашептывал боссу о призраках затерянного шоссе…

75.

Загородный дворец Эльвиры – это три не самые маленькие виллы Сорренто, поставленные одна на другую. Архитектура патологически безвкусная и оттого приобретает даже некий шарм. Я обозвал бы сей замысловатый стиль неоколониальным китчем. Все это хозяйство окружено шестью гектарами земли, обильно усеянной потугами на живописность. Вдобавок здесь ошивается своеобразный контингент: от садовников, вооруженных секаторами и «узи», до массажистов, татуированных, как члены «якудзы».

Мне предоставили спальню размерами с баскетбольный зал и кабинет, который мог бы сойти за кремлевский. «Сыночек» избрал место потемнее и попрохладнее, заявив о своих желаниях инфантильным воем. В конце концов он оказался значительно ниже уровня земли.

На могилку к Маме Эльвира не спешила и даже была не слишком озабочена тем, чтобы прибрать к рукам фамильный бизнес. Под влиянием босса в ней произошла радикальная переоценка ценностей, не на шутку испугавшая ближайшее окружение. В результате я, «сыночек», Виктор и загадочный плод инцеста получили в ее личном рейтинге наивысшие места.

Поскольку мне приходилось делать вид, что я ни сном, ни духом не ведаю о предоставляемых «агропромышленным концерном» специфических услугах, Эльвира тарахтела на эту тему ежечасно. Зайка, допущенная в святая святых в качестве друга семьи, изъяснялась многозначительными междометиями. От настойчивого стука по ушам я должен был проникнуться уверенностью в том, что еще не испытал в жизни самого интересного, включая такую штуку, после которой можно ложиться и умирать. Примерно на это же прозрачно намекал их поганый документ.

Эмиссар из «Маканды» явился вечером в день нашего возвращения. Им оказался какой-то тихий мирный адвокатишка, который вежливо прошептал нам пожелания своих хозяев, не допускающие возражений. Эти пожелания вполне совпадали с моими. Во всяком случае, арендаторы рассчитывали на скорейший возврат утерянного «инвентаря». Ну а я рассчитывал наконец отблагодарить их за все.

У адвоката была одна неприятная привычка – он все время подергивал плечиками и норовил незаметно почесаться. Потом до меня дошло, что причиной этого были насекомые, срочно мобилизованные боссом. Они искали «анхи» на теле гостя и в карманах его брюк. Но на сей счет он оказался стерилен.

Перед тем как попрощаться, адвокат положил на столик два именных «приглашения». Я полюбопытствовал. Это была малая часть досье на Эльвиру и «сеньора Фоско», включающая мои фотографии в «Трех семерках», сделанные скрытой камерой незадолго до заварушки. Имелось также цветное фото, на котором моя благоверная лично засовывала пистолетный ствол в рот одному высокопоставленному политикану, застреленному пару лет назад.

Эльвира отупела настолько, что даже зубами не скрипнула. Адвокат удалился, сохранив гениталии в неприкосновенности, а босс организовал военный совет с Бернуллески и Веркой. Внешне вся деятельность совета ограничилась тем, что я и Фариа неторопливо катали шары на антикварном столе времен Джугашвили, в то время как Верка готовила нам сухие мартини.

Мои опасения, что я окажусь лишним, пока не оправдались. По неясной причине босс держал меня в запасе – вероятно, для того, чтобы в случае поражения прооперировать виновнику лобные доли. Макс был еще одним кандидатом в жертвенные животные. Формально он оставался беглым пациентом психушки со статусом «чрезвычайно опасен». При наличии неопровержимого компромата не приходилось рассчитывать на покровительство Эльвиры.

Таков был расклад к началу долгожданного Судного дня, и я уже немного сожалел о том, что не пустил корни в Сорренто, не снял себе там какую-нибудь крутозадую бабенку и не прожил остаток своих дней, охлаждая бесполезный пыл в Тирренском море и закусывая ужин барбитуратами[26].

76.

День «X» выдался таким прозрачно-солнечным, что даже подыхать расхотелось. Листья трепетали, как губы девушки во время первого поцелуя, ветер сдувал черные мысли на сидящих сзади, а небо было голубым, словно незабудки на братской могиле.

В «линкольне» поместились четверо смелых, и еще осталось место для двух телохранителей. Плюс двенадцать человек в трех машинах сопровождения – ничего себе делегация! Я убедил Эльвиру взять с собой лучших людей, чтобы хоть как-то уравновесить этих чертовых зомби с дистанционным управлением. В общем, проявил косность мышления. Не исключено, что подобные меры предосторожности окажутся бесполезными и даже вредными. Жизнь текла, будто в дурацкой сказке, – неизвестно было, кто кем обернется.

Телохранители травили анекдоты о новых русских, старых евреях и вечнозеленом Штирлице. Живородящая акула бизнеса все еще пребывала в благотворном ослеплении. Я ей почти завидовал. Она жаждала поскорее попасть на свою последнюю вечеринку. «Сыночек» положил голову ей на плечо и сосал незажженную кубинскую сигару вместо пальца. Ни одного анекдота он так и не понял.

Когда мы въехали в город, я невольно пустил ностальгические слюни. Здесь прошла почти вся моя «нормальная» жизнь, выскользнувшая из рук, словно дохлая рыба. Так жил я сам и большинство тех, кого я знал, – надеясь, что когда-нибудь удастся схватить Бога за одно чувствительное место и тому придется раскошелиться. Но Бог всякий раз оказывался бесчувственным парнем, и чудес никогда не случалось – ни дешевых, ни дорогих.

Мы любили или ненавидели наши тела, брили рожи, имплантировали груди, полоскали рты, подрезали оттопыренные уши, подпиливали кривые переносицы и вставляли зубы, не подозревая, что самым уродливым в нас был ум. Кроме того, его уродство было почти неисправимым, и даже осознание этого факта – почти бесполезным…

Пока я тихо предавался самокопанию и уже вырыл приличную ямку в сером веществе, босс постарался, чтобы Эльвира не выглядела совсем отмороженной. Ослабление контроля ни к чему хорошему не привело. Моя суженая начала косо поглядывать на меня и на Макса, будто слегка засомневалась в нашей безмерной любви. К тому же ее самооценка приблизилась к реальной. Глянув в зеркало, чтобы попудрить носик, она испугалась. Похоже, в мозгах у нее стало двоиться. Неприятное ощущение – знаю по себе. Бороться с ним бесполезно; двойник искалеченного «я» прилипает намертво. Шизофрения быстро прогрессирует: какие-нибудь три-четыре часа, а еще лучше леденец Клейна – и добро пожаловать в «клуб путешественников»!

Тем временем мы въехали на территорию «Маканды». Охранники беспрепятственно пропустили всех – после проверки документов, идентификации портретов, отпечатков пальцев, осмотра оружия и прогона через детектор взрывчатки. Интересно, а чего они ожидали: что кто-то заявится сюда с атомной бомбой под мышкой?

Концерн обнаруживал тенденцию к успешному росту. По крайней мере, внешне. В мое отсутствие к югу от основного комплекса вырос пирамидальный небоскреб со слепыми светоотражающими окнами, сверкавший, как несбыточная мечта. Надо думать, что и зомбированный персонал плодился не меньшими темпами, чем кролики на ферме в штате Кентукки.

Теперь добровольное возвращение в это похоронное бюро уже казалось полным кретинизмом. От первобытного страха сжимались не вполне принадлежавшие мне потроха. Солнце подмигнуло в последний раз и скрылось за бетонным горизонтом.

Судя по тому, что подземный гараж был до отказа забит дорогими тачками, мы были далеко не единственными гостями. До начала «шоу» оставалось чуть больше часа. Чтобы переработать нас на удобрения, времени хватит с избытком.

Босс не подавал признаков присутствия. Что за скотская привычка – заводить в тупики и бросать на произвол судьбы! Меня поощряли к действию, культивируя презрение к себе. В первый раз у Фариа это получилось – из психушки я сорвался, но с тех пор мой инстинкт самосохранения ослабел настолько, что его можно было задуть одним неосторожным выдохом.

Зато я вдруг вспомнил, что где-то рядом должна быть Ирка, если, конечно, ее уже не пустили в расход. Такой потери я не перенес бы. Я уставился на Макса – тот все так же самозабвенно сосал сигару. Что ему Ирка? Пустой звук! Черт, до меня только сейчас по-настоящему дошло, что в лучшем случае это будет встреча двух безнадежных идиотов, которые даже не узнают друг друга.

Я потрепал Макса по щеке. Дескать, готовься, сын мой! Он вынул сигару изо рта и сказал: «Хочу в туалет!» В эту минуту я ненавидел его так сильно, как можно ненавидеть только самого себя.

«Потерпи немного», – процедила Эльвира не вполне материнским тоном. Да, в этом дерьмовом склепе уже начинал рушиться карточный домик надежд. Я сжал кулаки и ощутил колючую шерсть на ладонях. Поднес их к глазам – очередная шутка. И притом не моя. Фариа улыбался, глядя на меня в упор жестоким и безумным взглядом, словно летчик-камикадзе на американский крейсер.

Я тщетно высматривал дверь, ведущую в коридор, из которого можно было попасть в тайную комнату с алтарем, – мы находились в другой части гаража. Как будто я знал, что делать со всеми этими «моджо», «джу-джу» и прочим вудуистским барахлом! Кроме того, латинос мог сменить офис. Так что я сидел и не дергался, пока не настало время вылезать из «линкольна» и пожимать лапки персонала. Эти ребята были безукоризненно вежливы и выглядели нормальными высокооплачиваемыми чистоплюями. Не исключено, что они не до конца осознавали, на кого работают. На поверхности все выглядело красиво и пристойно. Обычное дело: то, что цветет снаружи пышным цветом, уже давно гниет изнутри.

Как я ни мечтал о солидном прикрытии, таскать за собой вооруженный отряд противоречило правилам заведения. Телохранителям пришлось развлекаться в баре и кегельбане при гараже. От делегации осталась могучая кучка со мной во главе. Оказалось, что Зайка будет нашим экскурсоводом.

По пути я предложил Максу посетить туалет, где он беззастенчиво справил малую нужду. После этого я снова попытался привести придурка в чувство и вернуть ему прежнее самосознание, но в результате выяснил только, что он зверски хочет мороженого. В баре он выбрал шоколадное.

Я ожидал, что мы двинемся наверх, к «номерам», но Зайка повела нас по роскошно украшенному туннелю, который представлял собой нечто среднее между скульптурной галереей и противоатомным убежищем.

Фариа был невозмутим. Верка закурила тщательно изготовленную папиросу с «травкой», демонстрируя трехсантиметровые накладные ногти. Макс безмятежно облизывал стаканчик с неаппетитной коричневой кашей. Эльвира семенила рядом со мной и наливалась злобой, как помидор соком.

Пешком мы прошли ровно столько, чтобы размять затекшие члены, а затем расселись а электромобиле с открытым кузовом на восьмерых, отделанным не хуже мерседесовского. Даже водитель не понадобился – эта штуковина имела радиолокатор и бортовой компьютер.

Мобил бесшумно покатил по ковровому покрытию между рядами нарциссирующих подростков с фиговыми листочками между ног и нимф-нудисток с целомудренными грудками. Я все пытался понять, на кого же рассчитан этот гротескный интерьер, но такие вещи, видимо, непостижимы в принципе.

Судя по расстоянию, которое преодолел электромобиль, он доставил нас под то самое новое здание, похожее на пирамиду, облитую жидким стеклом. Направление тоже совпадало – единственное, чем босс меня обрадовал за последние два часа, так это магнитным компасом, помещавшимся где-то в теменной области.

77.

Кабина лифта вознесла нас на другой уровень тихо и нежно, будто праведников в рай. Когда створки распахнулись, я с глубоким удовлетворением констатировал, что есть еще на свете больные люди и моя мания – не самый тяжелый случай.

Я не египтолог и даже не Индиана Джонс, но сразу догадался, что мы оказались внутри реконструированного древнеегипетского храма. Или дворца. Модерновые штришки вроде того же лифта или утробной музыки, издаваемой излучателями рассеянного звука, лишь придавали видению легкий шизоидный оттенок.

Пылали факелы, дым которых засасывался в вентиляционные отверстия. Повсюду курились благовония. Пахло специфически, как в сгоревшем парфюмерном цехе. Ряды колонн с капителями в виде бутонов лотоса уходили в темноту. В просветах между колоннами виднелись настенные фрески, начисто лишенные привычной перспективы. Сексуально взволнованные павианы, папирусные ладьи, львы с крокодильими головами, распластанные коршуны, просто диски с крыльями и огромная коллекция разновеликих человеческих фигур. Среди последних я узнал старых знакомых, резвившихся в загробных снах: Птицеголового, Собакоголового, Свиноголового. Был еще один, самый большой парень с двойной короной на голове, что делало его слегка похожим в полутьме на крутейшего Микки-Мауса. Даже если здесь применялась технология «биг-боард», размеры изображений впечатляли. Но не верилось, что «Маканда» сменила антураж только ради одноразового развлечения богатых придурков.

Я стал озираться по сторонам. Вдали брели какие-то полуголые личности – то ли намазанные маслом, то ли вспотевшие от долгого бега, – а в руках у них были не то кривые мечи, не то бумеранги. Час от часу не легче… После изучения интерьера я пришел к выводу, что сбежать отсюда трудно, если вообще возможно. Впрочем, хватит уже, набегался.

Настроившись действовать в случае провала как исламский фанатик-фундаменталист, я брел вслед за Зоей по закоулкам храма. Вряд ли она знала дорогу; наверное, руководствовалась знаками на стенах. Эльвира начала подавать звуковые сигналы, свидетельствовавшие о крайнем раздражении. Для начала она пару раз выматерилась себе под нос, а затем наехала конкретно на свою «секретаршу». Поскольку той основательно вбили в голову правило «клиент всегда прав», скандала не получилось. И напрасно. Что-то мне расхотелось участвовать в предстоящем забеге в ширину…

Вскоре мы попали в мрачноватую камеру с тремя глухими стенами – почти пустую, если не считать статуи или мумии, зеленой, как моя тоска, масляного светильника на полу и лежанки из тростника. Мумия выглядела удивительно натуралистично. Я принял бы ее за оригинал, попадись она мне на глаза в каком-нибудь музее.

Эльвира икнула, уставившись на нее. Мумия была лысой; это, да еще плохое освещение, помешало мне сразу узнать в ней Виктора. То, что из него вынули ливер, было отрадно (жаль, не довелось при этом присутствовать); с другой стороны, теперь я понимал еще меньше, чем раньше. Потом я увидел его единоутробного брата, который вошел в камеру скользящим шагом. Или очередной дубль, что не меняло сути дела.

Моя ненависть становилась безадресной, как плевок, размазанный по стеклу. По причине отсутствия волос на голове сытая рожа Виктора казалась довольно зловещей. Костюмчик сидел на нем безукоризненно, а золотая прищепка в виде «анха» придерживала галстук. Чтобы не уполз.

Не сомневаюсь, что и на этот раз он достал бы пушку быстрее меня.

Однако этот образчик клонирования уже не возбуждал моих низших чакр. Кстати, после появления Виктора Зайка смылась по-английски.

Он смотрел на Макса всего секунду, затем улыбнулся и патетически протянул руки к Эльвире. Та самодовольно захихикала. Они обнялись, будто близкие родственники, которым не светило в будущем делить наследство. Во время контакта с ее морщинистой шеей его ноздри трепетали на целлулоидном лице, с которого не сползала качественно приклеенная улыбка. Он в буквальном смысле слова вынюхивал что-то. Я тут же вообразил себе картинку в журнале для зоофилов: огромный черный дог-оборотень с влажным носом и взведенным членом положил лапы Эльвире на плечи…

– Тебя можно поздравить? – Виктор вскользь прикоснулся ладонью к ее семимесячному животу.

Эльвира кивнула без особого вдохновения. На уме у нее было совсем другое.

– Слушай, какого черта мы здесь делаем?

– Закончим формальности. Всего несколько минут… – Теперь Виктор соблаговолил обратиться к остальным: – Ваше сиятельство, мое почтение! Здравствуйте, господин Бернуллески! Госпожа Бернуллески, прекрасный вид! Ты! Иди ко мне! – Последнее относилось к Максу.

Тот подошел, благодушно улыбаясь. Виктор потрепал его по щеке – самый унизительный жест из всех, которые только можно придумать. Макс как раз досасывал остатки мороженого и принялся вытирать коричневые губы белоснежным платочком.

Улучив момент, Виктор накинул ему на шею петлю завязанного галстука.

И затянул. Слегка. Бывший «номер тридцать седьмой» стоял смирно. Он отдаленно напоминал мне больного бычка на родео.

– Ну что ж, думаю, всех нас можно поздравить! – заявил Виктор, изучая его вблизи. – Штраф аннулирован, – добавил он, многозначительно кивнув Эльвире. Та, по-моему, не знала, что делать дальше, и если бесилась, то про себя. «Да, «Маканда» крепко ее прищучила, – решил я. – Почти так же крепко, как босс». В общем, относительно Эльвиры я пребывал в идиотском заблуждении. И даже не посмотрел на ее руки.

Уж слишком гладко все шло – не нравилось мне это. На болтовню вышедшего в тираж дубля я не обращал внимания. Чертов фимиам забивал все другие запахи, даже вонь латиноса. Ориентироваться в приторно-сладкой темноте становилось все труднее.

– Веселитесь, – посоветовал Виктор. – Скоро начнется шоу. Мы присоединимся к вам через полчаса.

И увел Макса с собой.

Я не успел возразить. Эта сучка Эльвира с размаху воткнула мне в шею шприц с какой-то гадостью и вогнала поршень до упора.

78.

Полчаса – это всего лишь абстракция, символ в некорректном уравнении. По другую сторону знака равенства могут находиться секунды или годы.

* * *

…Ощущение было таким, словно меня мгновенно заморозили. Похоже на «флэш», но с огромным минусом. Я тщетно пытался сдвинуться с места или хотя бы сдвинуть с мертвой точки остекленевшее сознание. Голова налилась ледяной тяжестью, превратилась в задницу огромного Ваньки-встаньки, и я опрокинулся в сон – только мелочь весело зазвенела, посыпавшись из карманов.

* * *

Мне снилось, что у меня все о-кей. Прошел дождь из лунных дисков, и я начал движение прямо с того места, где Виктор обнюхивал Эльвиру. Надо было всего лишь раздвинуть руками желеобразный воздух и затолкать его в свои легкие. С этого момента я снова дышал, ходил, разговаривал…

«Шоу» быстро превратилось в хеппенинг в духе «театра жестокости» Арто, а хеппенинг оказался липким, как варенье, и уже не отпускал угодивших в него мух. Чем сильнее мы сопротивлялись наваждению, тем больше оно поглощало нас. Когда больных больше, чем здоровых, здоровым приходится совсем тяжко. Они лишены даже возможности отсидеться в психушке. Степень тупости или цинизма не имеет значения. Рано или поздно нарастающая угроза существованию заставляет действовать по правилам новой реальности. Впрочем, любое действие сводится к судорожным попыткам уцелеть.

Бесконечный сумеречный лабиринт дворца… Отдаленный и несмолкающий грохот барабанов… Гимны жрецов, чирикающих, словно издыхающие птицы… Удушливый кошмар, втиснутый в разветвленные каменные норы…

Третий день мистерий Осириса, хотя снаружи – неподходящий сезон умирания природы. Но спустя всего несколько тысяч ударов сердца о «снаружи» уже мало кто вспоминает.

Катарсис через преображение… Чумная философия, ищущая откровений и тайных мотивов на краю погибели… Толпы некрофилов и фетишистов, потерявших всякое представление о том, где остались их кормушки, погремушки и возлюбленные трупы, бродят среди собственных мумифицированных ночных страхов. Каждое тело – сегмент червя, переползающего внутри окаменевшей губки.

Время показывать истинные лица, но последняя маска – это кожа, а истинное лицо – улыбающийся череп. Или узор, который составляет намагниченная пыль, выстраиваясь вдоль силовых линий…

Я измерял на себе клинический эффект азартной игры «убей меня нежно». Для босса это всего лишь еще один сумбурный сон. Как выяснилось, он тоже стал жертвой коллективного бессознательного. Его занятие – бальзамировать покойников и целые измерения. Заново придавать им форму на компьютеризированных и электрифицированных подмостках четырехтысячелетней давности.

Подразумевается, что жизнь – страшная штука, но это доходит до самой печенки только тогда, когда ее вырезают ржавым кухонным ножом.

Уже через пару часов я заблудился в этом проклятом Луна-парке для жертв массового гипноза. Могучая кучка распалась на чахлые индивидуальности. Эльвиру я потерял во время жертвоприношения «безрогого козла». В приступе кровожадности она отстегнула несколько тысяч «зеленых» за то, чтобы лично перерезать ему глотку опасной бритвой (сумма включала в себя стоимость утилизации зомби). Фариа и Верка откололись чуть позже, смытые волной ритуального шествия с гробом, возглавляемого диксилендом, который наяривал импровизации на тему «Возьми пять».

Я рыскал в поисках Ирки или хотя бы Макса – иногда в кромешной тьме и непременно с риском для жизни. Питаться приходилось похищая с лобных мест мясо сомнительного происхождения; при этом поблизости частенько оказывались старые знакомые из «Националя» и «Трех семерок», которые живьем сдирали кожу с мечтательных девушек. У человечины всегда был горький привкус – вероятно, результат разлития желчи. В угарной атмосфере я пытался не забыть о диске с записью суицидального кода, который все еще обретался в моем нагрудном кармане. Я все искал, куда бы его вставить, – примерно так же, как генеральская вдова стремилась найти применение лишней свечке. Это стало почти навязчивой идеей.

Оторвавшись от банды амазонок, желавших испытать мою стойкость при помощи молодых побегов бамбука, я очутился в глухом уютном тупичке, где голодные крысы пищали, сношались и грызли кабели. Тут я наткнулся на компьютерный терминал, замаскированный под алтарь. Новые варвары уже заляпали его кровью и спермой, но микропроцессорный свинопас еще функционировал. Надо было только разобраться с идеограммами, обильно рассыпанными по экрану.

Через терминал осуществлялся доступ на другие уровни дворца; он же запускал в и без того замусоренный лабиринт голографических призраков.

После этого жить стало еще смешнее. Дублированию подверглись все, прошедшие через сканирующие ворота с изображением зеленой мумии. Началось настоящее паломничество к воскресающему фетишу. Ситуация вышла из-под контроля. Повсюду витали бессмертные копии, сотканные из фотонов, и от этого дворец напоминал питомник привидений при райской канцелярии, в котором вдобавок экономили электричество.

Я получил доступ к полной картотеке «номеров». Их общее количество возросло до ста двадцати. Я безмерно обрадовался, когда увидел на экране мою куколку, хотя и в сомнительном ракурсе. У Ирки был третий номер, что, судя по всему, означало скорый выход на заслуженный отдых.

Я сделал вызов. Состоялся краткий диалог с мертвой электронной головой, которая двигала губами почти так же, как Савелова. «Номер третий» была занята, но освобождалась через полтора часа.

Тогда я достал из кармана диск…

Приготовился…

Глубоко вдохнул…

Вставил в аккуратный прямоугольный ротик дисковода. Жри, скотина!..

Через полминуты вирус был в системе.

* * *

Вначале мало что изменилось. «Инкубационный период» занял несколько часов.

Призраки-двойники заменили выбывших из игры, что сильно затрудняло селекцию. В одной из бесчисленных спален мне на глаза попалась Верка, подцепившая папашу Гамлета и обучавшая его курению в затяжку. Я держался подальше от ворот, но где гарантия, что эти ворота – единственные?..

Жажда, сильнейшая жажда мучила меня после того, как я поел парного мяса. Долго бродил я, смурной и усталый, в тщетных поисках воды. И наконец услышал журчание ручья. Оказалось, фальшивое.

Завернув за угол, я наткнулся на человека, который сидел возле динамика, издававшего водопойные звуки. Придурок проткнул купол металлической трубкой и сосал через эту соломинку воображаемую жидкость. Утолял жажду. Судя по его виду, ему было лучше, чем мне. Я подыхал от обезвоживания и начинал догадываться, откуда свалился на мою голову умирающий итальяшка.

Потом я встретил Эльвиру – та осталась в одной набедренной повязке, над которой пузырился чудовищный живот. Она ловила руками бесплотный призрак несравненного удовлетворителя Ошогбо. Негр хохотал; его хохот был озвучен системой объемного звука. Зато моей старушке угрожала вполне реальная опасность – с тыла к ней подкрадывались два лысых макандовских затейника в жреческих балахонах, озабоченные извлечением плода из ее живота. Я отогнал их мухобойкой с мумификатором, однако с негром этот номер не прошел, и призрак у меня на глазах отымел беременную «графиню» по полной программе.

Блаженство – вскоре я напился! Двигаясь вдоль пластмассового русла ручья с хлорированной водой, я вышел к тому месту, где кучка аборигенов «Маканды», похожих на морлоков, занималась каннибализмом. Среди них была Ирка – грязная, без одежды, со шрамом от виска до скулы, но все такая же красивая. Она объедала человеческую кисть, напоминавшую куриную лапку.

Помню, я выдернул ее из тесного круга сидящих. Она не протестовала, но продолжала обсасывать косточку. Я не сумел различить, кто там лежал возле ног чавкающих зомби (зеленокожего парня уже не узнала бы и родная мама), однако на мизинец полуобглоданной кисти было надето кольцо с камнем – подарок Эльвиры.

Я взвыл и ударил Савелову по губам. В ответ она улыбнулась и наклонилась, чтобы тут же удовлетворить меня. Я схватил ее за волосы и потащил в темноту. Куда угодно, лишь бы подальше от каннибалов…

И притащил в тихое местечко, где пели птицы. Среди мертвых зарослей сидел вшивый маленький поэт и слушал в полузабытье. На высохших ветках торчали чучела кукушек и золотые канарейки-автоматы. Крутился восковой валик фонографа. Божественный скрип оглашал окрестности. Сирены звали: «Сюда! Сюда!».

Здесь мы прилегли отдохнуть на искусственной траве без запаха и сока. Я закрыл глаза. И снова стал свидетелем массового безумия – но на этот раз не дельфинов. Ко мне слетались серые ангелы, разгонявшие крыльями сны. Я медленно истлевал на мертвом берегу…

79.

Посреди черного океана белел островок, покрытый кафелем. На этот остров меня и вышвырнуло, только теперь уже некому было шептать обнадеживающую чепуху прямо во внутреннее ухо. Я остался один как перст, но почему-то эта независимость меня не обрадовала.

Подо мной материализовалось нечто среднее между стоматологическим креслом и электрическим стулом. Сидеть на нем было довольно удобно, если забыть о его назначении. Мои руки и ноги оказались пристегнутыми к подлокотникам, голова была начисто выбрита, а на лоб надвинут мученический венец, сплетенный из чего-то металлического, хорошо проводящего ток.

Я даже вспомнил название процедуры: спецобработка. Вроде электросудорожной терапии, но не совсем. Гораздо хуже, черт подери! Если вас при этом привязывают, вы имеете хорошие шансы вывихнуть челюсть, плечевые и прочие суставы, а то и переломать себе кости или позвонки. В довершение всего, электроды и мой скальп были абсолютно СУХИМИ.

Таким образом, на «пациента» я уже не тянул и куда больше смахивал на цыпленка, ощипанного и приготовленного для прожаривания в микроволновой печи. Ну что ж, в конце концов, это должно было произойти еще год назад…

Я оказался не единственным, кого собирались «обрабатывать». К гинекологическому креслу, установленному прямо напротив меня, была пришвартована Эльвочкина тушка; подол разорванного по швам платья для беременных был задран до самой груди; мохнатое отверстие под вспученным животом выглядело зловеще, словно черный туннель под горой, из которого могло выскочить все что угодно. Говоря по правде, только на это я еще и надеялся.

Но Эльвира находилась в сознании, и ее глазки буравили меня с прежней ненавистью. Душа этой стервы была свободна как никогда. Кто-то вынул из ее мозга адскую машинку.

Мою голову зафиксировали намертво. Я бросил взгляд вправо, рискуя остаться косым на всю недолгую жизнь. Похоже, это уже не имело особого значения.

К соседнему электростульчику была привязана Ирка – ее голые соблазнительные ножки я узнал бы из миллиона пар. Я дернулся, пытаясь освободиться. Кто-то засмеялся. Действительно, было немного смешно. Остро пахло нечистым человеческим телом. И звериным телом тоже.

– Какого хера он дергается? – брезгливо спросила Эльвира из недр своего благостного распятия.

– Пуганый придурок. Ветеран. – Я опознал голос Виктора.

– Кончил бы ты его побыстрее.

– Шеф не любит, когда разбазаривают материал.

– Граф, мать его! – завопила Эльвира, оскорбленная в лучших чувствах. – Гермафродит траханный! Хотела бы я видеть, как он сдохнет!

– Увидишь, – пообещал Виктор. – После процедуры.

– Слушай, а это не больно?

Ответить он не успел. Оба заткнулись, когда появился латинос.

Специфический запах помойки, сырой земли и козлятины усилился во много раз. Судорога буквально ввинтила меня в кресло. Все мыслишки исчезли. Остался страх – чистый, как стерилизованное лезвие хирургического скальпеля…

Лицо жреца рассыпалось на кусочки жирного мяса; я не мог собрать их воедино; казалось, что плоть ежесекундно меняет рельеф, словно потревоженный зыбучий песок. Помню только засаленные косы и два фетиша, один из которых вскоре оказался у Эльвиры между ног. Другой, очевидно, предназначался для Савеловой. Я не пытался увидеть, что этот заплесневелый сатир делает с нею. С меня хватило и звукового сопровождения…

Рука Виктора появилась в поле зрения и сунула мне в зубы резиновый валик телесного цвета со следами укусов. Кто-то уже измочалил его до меня. Судя по твердости резины, бедняга побывал на седьмом небе.

Виктор обнял меня за шею и зашептал на ухо:

– Я знаю, ты меня слышишь. Ты что, думал, пройдет этот номер? Этот дешевый маскарад, мать твою?! Видишь эту тупую куклу? Я вырежу из нее матку, а из твоей девки выплавлю оставшиеся мозги. А потом мы с нею будем любить друг друга до смерти. Угадай, кто умрет первым? Готовься, дуралей! ОН называет это изгнанием босса…

Поскольку во рту у меня была резиновая кость, которую я злобно грыз, мой ответ получился невнятным. Впрочем, никто и не пытался его стенографировать.

Виктор подошел к сименсовскому распредпункту.

И включил автоматический выключатель.

Прежде чем через меня прошла первая полуволна тока, Эльвира дико завыла. Ее ляжки разъехались еще шире, сочленения удерживающих приспособлений заскрежетали, кресло закачалось.

Меня начало трясти; зубы вонзились в резиновый кляп по самые десны.

Реакция Виктора была мгновенной. Он выхватил свою пушку и принялся палить Эльвире в живот. Поздно!

Из ее детородного органа вывалилось что-то черное, еще более зловонное, чем латинос, бесформенное, безразмерное. Чернильное пятно.

Если бы я мог, я расхохотался бы. Вот вам, скоты, подарочек от босса!

Вой Эльвиры захлебнулся в крови. Живот расползался, разорванный крупнокалиберными пулями; под кожей обнажился фарш необычного цвета. Вблизи это напоминало гениальную мазню Ван Гога.

Латинос заметался, превращаясь в какого-то стремительного зверя, субстанцией которого была одна лишь тень. Лучи света пронизывали его, будто картечь. Испещренный бликами потусторонний леопард тщетно пытался вырваться из ловушки…

Падал снег из черных хлопьев. Или куриных перьев. Стены, облицованные кафелем, сворачивались в ничто, открывая провалы в беззвездную библейскую ночь. И все это происходило в гробовой тишине. Пятно всасывало в себя рваную тень, заодно истязая ее сотнями ложноножек.

ОНО уже выплеснулось далеко за пределы кресла. Мертвое тело Эльвиры плавало в нем, будто издохший кит. Но тишина длилась недолго. Теперь закричала Ирка. Она выла, словно смертельно раненное животное. Я догадывался, в чем дело. Пятно подбиралось к ее ногам…

Виктор сделал шаг по направлению к двери, но безнадежно увяз в липкой луже. Его пушка дернулась в мою сторону. И вдруг почернела сжимавшая ее рука, белый воротничок рубашки посерел, оскаленные зубы стали черными, как старый телефон.

От моего сдавленного стона человеческая фигура рассыпалась в пепел. Только «анх» еще висел в пустоте – уже не сверкающий материальный предмет, а дыра, щель, влагалище суперродителя из другого измерения, приоткрытое для бегства. Однако этот путь просуществовал всего несколько мгновений.

Тут я почувствовал, что исчезли мои собственные ноги. Потом не стало бедер и того, что находилось между ними. Нижняя часть стула растворилась. Я опрокинулся на спину. Наступила анестезия.

Бестелесная и предельно неуязвимая тварь пожирала меня без хруста, не причиняя боли.

* * *

…Слизаны органы чувств. Сознание – голая плоскость, над которой лопаются пузыри абстракций. Последняя из них – тонущий в кислоте инвалид без рук и ног. В его легких еще остался воздух, но кислота уже разъела лицо и омывает мозг…

Кто разлил так много чернил?..

Метастазы расщепленного пространства…

Пятно на моей репутации…

Пятно на всю жизнь…

Пятно ВМЕСТО жизни…

ОНО заволакивало мир и его нелепые интерпретации. Поглотило Эльвиру, поглотило Виктора, латиноса, Ирку, свет и тени, бесследно поглотило все. Для приличия (?!) я немного побарахтался в НЕМ, а потом сдался. Зачем я рвался куда-то? Может быть, хотя бы ОНО не даст мне проснуться снова?

Но нет; бессонница – привилегия ангелов.

80.

Прошло уже полтора месяца с тех пор, как я нашел себя там, где хотел бы найти. Это место пока не подводит меня. Поздней осенью в Сорренто спокойно, тихо и, главное, уже не так жарко.

От Фариа или Верки ни слуху, ни духу. Довольно дурацкое положение: оглядываешься назад и думаешь, а жил ли ты вообще?

Вчера приходили полицейские. Интересовались, куда подевался некто по фамилии Сандуцци. Я послал их ко всем чертям. Откуда мне знать?! Я перерыл землю в подвале, но не нашел там ничего, кроме золотого портсигара с белой дрянью внутри и надписью на крышке «ci vedremo»[27]. Идите вы… вслед за полицейскими! Никого не хочу видеть. В моей записной книжке заполнена всего одна строка. Это телефон ватиканского специалиста по экзорцизму.

Я честно наводил справки о Морелли и Бернуллески. Оба отправились к праотцам пару лет назад. Утонули вместе с яхтой. Я отыскал их могилы в семейных склепах, но это фикция – тела так и не были найдены. О том, что существовала сеньора Бернуллески, никто никогда не слышал.

В общем, мне почти не о чем переживать. Все мои бумаги и счета в порядке, а Савелова – моя законная жена. Русская, если вы еще не догадались. Мечта, а не женщина! Правда, в постели немного холодновата, но со временем это должно пройти. Пусть сначала привыкнет к тому, что цветок ее жизни остался прежним, только кто-то пересадил его в новый горшок. Пришлось поведать ей кое-что сокровенное. Тут я немного поторопился – и чуть не спугнул птичку. Она пыталась бежать, но мои слуги ее догнали и привезли обратно.

Завтра ожидаю прибытия графомана, у которого начались большие неприятности на родине. Настолько большие, что ему очень повезет, если он доберется до Неаполя. Мое дело маленькое – шофер будет встречать его в аэропорту.

Вот и все. Считаю, мне исключительно повезло. Полтора месяца покоя и тишины – вполне достаточно, чтобы закончить записки сумасшедшего или, как обозвал эту писанину Фариа, мемуары ущербного либидо. Отдам их графоману – пусть делает с ними, что хочет. Я писал на русском – другого он не знает. И только когда закончил, подумал: неужели у него хватит наглости опубликовать и это?

Последняя новость: Ирка забеременела. Приятная неожиданность! Как говорил Элиот Ти Эс, «в моем конце – начало». Мы живем вместе – два одиноких полуодичавших психа, заточенные в вакуумированных колбах. Нам уже не достучаться друг до друга. Тень Макса витает в ее снах.

Я не решаюсь назвать себя человеком. И не заглядываю в будущее дальше, чем на восемь месяцев. И готов к тому, что однажды утром найду себя мертвым. Бегство кажется мне утомительным. Герцог настойчив, как сама смерть. Его приход неотвратим.

Меня уже мало что волнует по-настоящему. За исключением одного пустяка. Ирка будет рожать в госпитале Святой Анны. Говорят, там хорошие сестры-акушерки. Хочу быть поблизости, когда они извлекут на свет моего ребенка.

Апрель – сентябрь 1997 г.