Часть III. Там, где собака порылась.

Глава 1.

Нас утро встречает прохладой… Ой, извините, не заметил, что я уже в эфире. То бишь с вами разговариваю. Это я так, проснулся на главной площади поселения кентавров от того, что продрог. Нет, вы не подумайте, что я неженка какая-нибудь. Могу, между прочим, и в десятиградусный мороз на голом снегу спать. Пробовал однажды, ради эксперимента. Наверное, справился бы и с более холодной температурой, но подобные испытания что-то мне не очень понравились, и я решил их прекратить. Ну а сейчас я продрог просто от резкого перепада температуры. Все-таки вчера вечером плюс двадцать семь было, а сейчас – градусов пять тепла. Не больше. Горы, знаете ли!

Моим-то ментам все по фигу. Пока похмелье не начнется, они даже внутри айсберга спать будут. Я вчера, как обычно, не пил, поэтому и проснулся легко. Впрочем, в мое персональное общество трезвенников ненароком успели затесаться Геракл, проспавший все самое веселое, и Немертея, но они не считаются. Сын Зевса пристроился Жомову под бок, и наш доблестный омоновец, видимо, с перепою перепутав ущербного юношу с собственной женой, так придавил его собственной тушей, что утренней прохладе просто пролезть некуда было.

Немертея, понятное дело, приткнулась к моему Рабиновичу. А лежит-то как тихо, паразитка! Головку ему на плечо положила и сопит в две дырочки так мило, что мне даже захотелось подойти поближе, наклониться к уху этой девицы и поинтересоваться, который сейчас час. Причем очень громко.

Я уже почти решил осуществить задуманное и даже слюни от удовольствия распустил, словно сенбернар малолетний, но как представил, что за бучу устроит мой Сеня после такого невинного вопроса, так потребность в определении точного времени у меня тут же пропала. От скуки я решил прогуляться по окрестностям – поискать кентавров да пометить ту территорию, которую не обошел вчера, – и уже почти осуществил задуманное, как совершенно случайно наткнулся еще на одного члена Общества Трезвенников имени Меня, о котором спросонья совсем забыл.

Горыныч, раса которого использует алкоголь в качестве средства для борьбы с вредителями, вчера пить, естественно, отказался. Когда суматоха, вызванная разгоном кентавров и поимкой банды дебоширов в лице Геракла, намеренно троившегося в глазах моих ментов, стихла, все отправились спать. В том числе и наша самонаводящаяся керосинка. Где он лег, я не видел, но сейчас я нашел Горыныча около Андрюши Попова.

Да будет вам известно, что Ахтармерз – существо холоднокровное. То есть не пофигист, а просто очень быстро остывает или накаляется в соответствии с температурой окружающей среды. Когда мы в снежной Скандинавии находились, нам пришлось для Горыныча даже спальный мешок изобрести, чтобы, не дай пес, не охладить его до температуры обычной сосульки. А тут, в Греции, посреди лета, никто и подумать не мог о том, что наша пикирующая рептилия может замерзнуть.

Когда я на Ахтармерза наткнулся, он уже практически не подавал признаков жизни, уменьшившись до размеров отощавшего кота и тщетно пытаясь укрыться под боком Попова от утренних заморозков. Горыныча нужно было срочно спасать, и я, конечно, мог бы попробовать это сделать самостоятельно, но меня взбесила мысль о том, что мои менты, из-за которых невинно пострадал трехглавый второгодник, будут спокойно спать, пока я буду заменять в Греции службу спасения. Именно поэтому я оттащил Ахтармерза подальше от Попова, чтобы тот, проснувшись, не придавил его ненароком, и, встав в позу, поднял такую бучу, что от моих воплей на ближайшем перевале случился небольшой обвал. Конечно, у Попова получилось бы лучше, но, как говорит мой Рабинович, чем богаты, то от вас и спрячем.

То, что произошло после того, как я поднял тревогу, было вполне предсказуемо. Первым проснулся мой Сеня, поскольку был соответственно выдрессирован и прекрасно умел освобождаться ото сна по моему первому сигналу. Затем с места вскочил Ваня, спросонья принявший мой голос за утреннюю команду к побудке, поданную дежурным по роте.

Жители античной Греции просыпались в следующем порядке: сначала Немертея, которую Сеня, забыв, что спит не один, просто стряхнул с себя; следом пробудился Геракл, правда, по иной причине – Жомов, увидев, с кем обнимается, так виртуозно выматерился ему в ухо, что я пожалел об отсутствии у меня шариковой ручки, бумаги и способности к правописанию; ну и последним из греков разлепил зенки Гомер. Ему приснилась Троянская война, и он вскочил на ноги с криком: «Спасайтесь, люди, данайцы в городе!» Затем, видимо, для иллюстрации своих слов, поэт схватил вместо меча обглоданную берцовую кость и пару минут отбивался ей от невидимых врагов. Ровно до тех пор, пока случайно не зацепил своим необычным оружием Жомова, и Ваня, естественно, чисто рефлекторно не стукнул его по лбу, отправив обратно, досматривать крайне интересный сон.

Последним пробудился сильно перебравший вчера Андрюша и тут же принял участие в общем гвалте. Правда, в этот раз обошлось без порванных барабанных перепонок, разрушенных зданий и горных обвалов. И спасло нас от всех этих несчастий только то, что с похмелья у Попова пересохло в горле, и он скорее не орал, а просто хрипел. Через пару минут прослушивания этой оперы для психов с оркестром, я начал жалеть о том, что вообще затеял всеобщую побудку, и собрался самолично заняться спасением тела и души нашего летающего мерзлявого друга, но тут Сеня проявил чудеса сообразительности. Он наконец понял, что я от него хочу, и, заставив всех замолчать, бросился ко мне.

– Е-мое! Про Горыныча все забыли, – заорал он и, сорвав с себя китель (воистину благородный поступок!), укутал им замерзавшего Ахтармерза. – Тащите сюда все теплое, что найдете.

Его приказ исполнили, пожалуй, излишне буквально. Все члены экспедиции, за исключением Гомера, по мановению Жомова, вернувшегося на стены Трои, бросились врассыпную искать теплые вещи. Пока Сеня баюкал Горыныча на груди, Немертея принесла конскую попону, Андрюша вернулся с грудой полотняных мешков, Жомов ограничился экспроприацией шкур со входа в жилище Хирона, а догадливый Геракл попробовал использовать меня в качестве теплой вещи. Пришлось клацнуть зубами около его правой руки, после чего в коллекции Горыныча стало одной «теплой вещью» меньше. Правда, благодаря усилиям остальных, он и без этого через минуту стал похожим на комок вторсырья для текстильной промышленности с аккуратно вкрапленными в центр рептильими черепушками. И знаете, что сказала эта летающая балаболка после того, как слегка отогрелась? Ни за что не догадаетесь!..

– Извините за беспокойство, – смущенно пропищал Горыныч, шмыгая сразу всеми тремя носами.

– Да ладно, чего уж там, – хмыкнул в ответ Жомов, а мой Сеня поинтересовался:

– Ну, что? Отогрелся? Наружу будешь вылезать?

– Если позволите, я пока воздержусь, – раздался в ответ писк Ахтармерза. – Просто забросьте меня в колесницу. Я погреюсь еще пару минут.

Вот тут я, в буквальном смысле, от удивления чуть хвост себе не отгрыз. Нет, конечно, Горыныч и раньше отличался от всех нас повышенным вниманием к культуре речи, но такой версальской вежливости даже я от него не ожидал. Честное слово, я тогда подумал, что, может быть, если и моего альфа-лидера хорошенько поморозить, он тогда со мной нормальным языком разговаривать научится?

Идея показалась мне очень хорошей, и я пару минут с наслаждением смаковал ее, но в итоге все же был вынужден отказаться. Дело в том, что его светлость Рабинович уже неоднократно морозил себя без посторонней помощи во время ежегодных осенне-зимних пиков сексуальной активности, но к кардинальным изменениям его манер это ни разу не привело. Либо мой Сеня был морозостойким, либо для того, чтобы перевоспитать его, требовались средства посильнее обморожения. Гильотина, может быть?

Пока я размышлял, мои боевые товарищи, вместе с очнувшимся Гомером и Немертеей, погрузили Горыныча на борт колесницы и собрались поблизости держать военный совет. Собственно говоря, предметом обсуждения была лишь одна тема: отправиться в дальнейший путь сразу или поначалу пойти проститься с Хироном. Последнее, естественно, могло прийти в голову только нашей ненаглядной, чуткой, добросердечной правдолюбице. Остальным до старого кентавра, сгубившего себе жизнь и заодно осложнившего нам задачу поисков Зевса, было столько же дела, сколько глухому кобелю до мелодий Шопена.

– Вы к нему несправедливы, – с жаром проговорила Немертея после того, как Сеня поинтересовался, а не послать ли Хирона в экскурсию по лесоповалам Колымы. – Поймите, что каждого из нас грызут свои пороки – стремление к власти, жажда славы, потребность в любви – любые! И чем старше мы становимся, тем труднее противиться искушениям. Нам кажется, что с каждой минутой мы упускаем последний шанс попробовать что-то, ранее нам недоступное, и из-за этого совершаем ошибки. Хирон не виноват в том, что произошло. Он уступил своей слабости, совершенно не представляя того, к каким страшным последствиям она может привести.

– Во-во, – хмуро кивнул головой Рабинович. – Так одна излишне нервная жена и заявила на допросе у следователя: «Я же не знала, что топором убить можно!».

– Да как вы не понимаете?! – возопила не менее нервная титанида. – Хирон оказался просто орудием в руках коварных олимпийцев, давно мечтавших разделаться с кентаврами, этими наивными детищами титанов. Вы же не будете обвинять меч, поранивший вас, а лишь станете порицать руку, его державшую.

– А что, руке отдельно от тела обвинение выдвинуть можно? – тупо поинтересовался запутавшийся в казуистике Жомов. Немертея оторопела, Попов фыркнул, изо всех сил стараясь не рассмеяться, я спрятал морду, сделав вид, что у меня чешется нос, а Сеня уничижительно посмотрел на друга.

– Ваня ляпнет, как в воду сморкнется, – ехидно прокомментировал он жомовский вопрос и махнул рукой, признавая свое поражение перед титанидой. – Ладно. Пошли проведаем старого копытного дурака.

Я раздраженно гавкнул, но никто не обратил на меня внимания. Да я и не надеялся. Просто никак не пойму, почему у любого спора Рабиновича с каждой отдельно взятой женщиной финал получается одним и тем же? Вам не кажется, что все это наводит на одну совершенно определенную мысль? А именно, что мой Сеня – потенциальный подкаблучник?

Вот сказал и сам ужаснулся. Я как только представил, что мой Рабинович когда-нибудь надумает жениться, а его благоверная тут же заявит, что «собаке дома не место, выбирай: или я, или этот блохастый», так у меня сразу шерсть на загривке дыбом поднялась, а из горла вырвалось совершенно непроизвольное рычание. Рабинович обернулся.

– Ну, что еще, Мурзик? – раздраженно поинтересовался он.

Ну, зачем ты, мозговую косточку бульдог у тебя отбери, меня спрашиваешь? Все равно, что тебе ни говорю, понимать ничего не желаешь! Вот и сейчас он меня не понял. Посмотрел умными человеческими глазами и не нашел ничего лучшего, чем скомандовать мне «фу» и «рядом». Вот и поговори после этого с ним! Пришлось перестать возмущаться и, изобразив из себя послушного пса, последовать за хозяином. А какая мне разница? Все равно в ту же сторону иду. Так почему бы не сделать хозяину приятное, показав, что беспрекословно подчиняюсь его приказам?

Поднявшись к пещере Хирона, мои спутники сразу прошли внутрь, а я остановился на пороге и с высоты оглядел поселение, надеясь найти хоть какой-нибудь признак присутствия кентавров. Однако вокруг не было даже малейшего намека на движение. Даже характерный терпкий запах этих парнокопытных мутантов начал выветриваться! Похоже, перепуганные Гераклом кентавры действительно разбежались по окрестностям и вряд ли в ближайшем будущем решатся сюда вернуться. Придется Хирону, по крайней мере, некоторое время, побыть мэром города с населением численностью в одного человека… То есть я хотел сказать, в одного кентавра! Тяжело, понимаю. Но если ему мама в детстве не объяснила, что жадничать и прятать чужое плохо, пусть сейчас этому учится.

Сделав такие глубокомысленные выводы, я поспешил войти в пещеру к Хирону и, похоже, умудрился пропустить начало разговора. Когда я приспособился к полумраку, то увидел, что мой Сеня и Немертея снова застыли напротив Хирона, валявшегося на шкурах и жалеющего самого себя. Все прочие члены нашей экспедиции старались держаться от них подальше. Жомов потому, что знал, чем заканчиваются споры с женщинами, а остальные просто интуитивно понимали: лучше к бранящимся милым не подходить. Это в поговорке они только тешатся, а в жизни такие потехи часто заканчиваются нанесением тяжких телесных повреждений. Вот, помню, у нас случай однажды был. В отдел поступил вызов от соседей. Они сообщали, что за стенкой творится что-то ужасное… Ой, извините, потом расскажу. Похоже, начинается самое интересное!

– Я тебе еще раз повторяю, что нельзя упрекать Хирона в том, чего он не совершал, – повышая голос, заявила Немертея, совершенно не обращая внимания на то, что предмет их спора меланхолично жует пучок травы, даже не слушая спорщиков. – Лживые олимпийцы просто подставили его, чтобы прикрыть свои махинации. Разве не видишь, что великий Хирон безмерно страдает, переживая очередное предательство?

– Да мне по барабану его страдания. Пусть берет горн в зубы, флаг в руки и возглавит колонну вечных страдальцев, – завопил в ответ мой Рабинович. – Из-за этого старого плода греховной жизни хозяйской кобылы с пьяным конюхом, пристрастившегося к халявной выпивке, судьба нескольких миров висит на волоске.

– И пусть они сгинут в преисподней, эти миры, если в них живут такие бессердечные, бесчувственные и жестокие существа, как ты! – с жаром выпалила титанида, ткнув пальцем Сене в грудь.

– Ах, это я бессердечный и жестокий?!

Правильно, хозяин, тут она переборщила…

– Заткнись, Мурзик! – заорал в ответ Рабинович (вот она, людская благодарность!), а затем, сделав небольшую паузу, твердо заявил: – Хорошо. Пусть я жестокий и бессердечный. Тогда скажи мне, кладезь добродетелей, что же ты так много времени проводишь в моем обществе?

– Это я провожу время в твоем обществе? – изумилась Немертея. – Да это ты увиваешься за мной с того самого момента, как в первый раз увидел.

– Я?! – Сеня изобразил еще большую степень изумления. – Нужна ты мне, как собаке «томагочи»!

– Не нужна? – можно было подумать, что титанида обрадовалась. – Хорошо. Больше ты меня не увидишь! – и, круто развернувшись, бегом бросилась из пещеры.

– Скатертью дорога! – пожелал ей вслед Рабинович, и после этой фразы на несколько долгих секунд в пещере повисла тишина. Первым ее, то ли по глупости, то ли из-за отсутствия мозгов, решился нарушить Жомов.

– Сеня, ты все правильно сделал, – с чувством проговорил он. – С бабами только так, построже нужно быть.

– Да пошел ты… в школу, этику семейной жизни преподавать! – рявкнул на него неблагодарный Рабинович.

– Уйдите, люди. Я в печали, – неожиданно подал реплику обездоленный Хирон.

– И ты иди туда же! – приказал мой Сеня и, видимо, для того, чтобы показать дорогу, выбрался из пещеры.

Хирон сначала решил последовать совету моего хозяина и, вскочив на ноги, бросился следом. Но, не сделав и пяти шагов, кентавр неожиданно вспомнил о печали, грызущей его душу, и вернулся назад, всем своим видом показывая, как должна играть молодую жену на похоронах семидесятилетнего мужа-миллионера актриса из мексиканских телесериалов. Неодобрительно посмотрев на него, Андрюша Попов покачал головой и поспешил догнать Рабиновича. Остальные потянулись следом, предоставив Хирона мне. Я же, в свою очередь, пожелав кентавру порепетировать сцену вселенской грусти в драмкружке ближайшей средней школы, бросился догонять ушедших вперед спутников.

Когда я добрался до колесницы, выяснилось, что Немертея действительно ушла, забрав свои вещи. Ее запах все еще витал в воздухе, и мне, наверное, не составило бы труда взять след, но команды не последовало, а сам я не рвался на поиски этой взбалмошной девицы. Надеюсь, вы понимаете почему? Конечно, Немертея, как и все прочие пассии моего хозяина, нравиться мне не могла, но мое нежелание отправляться на ее поиски объяснялось не только этим. В первую очередь я был рад, что Сеня проявил наконец твердость характера, ну а мои пристрастия можно смело расположить следом.

Однако мой Рабинович почему-то не выглядел счастливым. Вместо того чтобы гордиться собой, он угрюмо сидел на большом валуне и швырял мелкие камешки в стену покинутого кентаврами жилища. Я остановился посреди дороги, удивленно уставившись на хозяина. Нет, у Рабиновича определенно проявляется синдром подкаблучника. Иначе с чего бы он стал горевать об ушедшей женщине, которая только тем и занималась, что всячески его третировала? Беда с ним.

– Ладно, сидя на заднице, до Олимпа не доберешься, – наконец поднялся с валуна мой Сеня, умудрившись при решительном тоне сохранить на лице угрюмое выражение. – Гомер, теперь вся надежда на тебя. Веди нас к Олимпу, а там сами как-нибудь разберемся.

Речь, достойная не кинолога, а самого породистого кобеля немецкой овчарки! Услышав ее, все члены экспедиции заметно оживились, собираясь в дорогу, и лишь один Попов заупрямился, не желая никуда трогаться не позавтракав. Подумав, я присоединился к его требованиям. Чуть позже к демонстрации протеста, отвергающей любую попытку сдвинуться с места на голодный желудок, подключились остальные, и Рабиновичу пришлось уступить.

– Господи, какие же вы все проглоты, – сердито пробормотал он и демонстративно отказывался присоединиться к трапезе ровно до тех пор, пока до его ноздрей не добрался запах жареной баранины и разогретых пшеничных лепешек.

К моему великому удивлению, завтрак проходил «на сухую». То бишь абсолютно без каких-либо признаков присутствия алкоголя, хотя, по моим наблюдениям (а глаз у меня наметан!), четыре седьмых нашей дружной компании должны были помирать со страшного похмелья. Однако никто не стонал от головной боли и не просил бутылочку-другую пива. Лишь Ваня, прислушавшись к своим ощущениям, с каким-то совершенно не свойственным ему сомнением предложил друзьям выпить по паре глоточков вина. Однако, встретившись с ледяным взглядом Рабиновича, потупил глаза и больше о выпивке не заикался. А я, сколько ни пытался придумать объяснение этому паранормальному явлению, так и не смог изобрести ничего вразумительного. Оставалось только списать сей факт на общее расстройство психики, связанное с долгим отсутствием в помещении нашего отдела внутренних дел, и выкинуть странное поведение ментов из головы.

Завтрак уже почти заканчивался, когда я вдруг почувствовал какой-то странный зуд за ушами. Первой моей мыслью, и самой ужасной при этом, было то, что я докаркался на свою голову и где-то стригущий лишай подцепить умудрился. Пытаясь рассмотреть загривок и понять, правдивы ли мои подозрения, я чуть голову себе передними лапами не открутил. Но, немного успокоившись, я вдруг осознал, что зуд этот вызван не какой-нибудь заразой, а чем-то другим. И, скорее всего, это было предчувствие…

Что вы смеетесь? Значит, если у вас рука чешется, то это к деньгам, нос – к выпивке и так далее, а у нас, у псов, такого быть не может? Еще как может. Конечно, раньше такого со мной не было, но, пошатавшись по всем этим параллельным мирам, можно и не такую паранормальную заразу подхватить. В общем, я понял, что сейчас что-то должно случиться. И это «что-то» не заставило себя долго ждать.

ХЛО-О-ОП!!!

Всего в каких-то двадцати сантиметрах от моего носа, как всегда из ниоткуда, возникла уменьшенная человеческая копия, оснащенная перепончатыми мушиными крыльями. Эльф завис в воздухе неподвижно. Несколько секунд он просто висел, старательно моргая глазами. Видимо, бедолага пытался привыкнуть к здешнему освещению. Ну, я и клацнул зубами, пытаясь его поймать. Честное слово, случайно вышло. Просто рефлекс, как у Вани Жомова, когда его кулаком нечаянно задевают. А эльф этого не понял.

– Да что же это, мать вашу козлиную, творится такое?! – заверещал он, отскакивая от моей морды. – Значит, уроды, опять ваши дурацкие ментовские шуточки вытворять удумали? Вчера морду набить пытались, а сегодня пса своего озверевшего на меня натравливаете? Так, клянусь матерью Оберона, это вам с рук не сойдет!

Естественно, после этого истошного писка не заметить эльфа было просто невозможно. Все остальные члены экспедиции одновременно, словно по команде, повернулись в сторону маленького нахала. Первым заговорил Рабинович.

– А, горевестник прибыл, – горько усмехнулся он. – Только в этот раз ты опоздал. Все самое страшное уже случилось. Так что можешь перестать стонать и уматывай отсюда хоть на хрен, хоть в гости к Оберону.

– Ах, так?! – возмутился крылатый дебошир. – Значит, мне мучайся, а вы еще и грубить будете? Все. Прощайте, козлики, тролль вас укуси. Я умываю руки…

– Эй, подожди! – рявкнул Попов, но эльфа уже и след простыл. Андрюша зло посмотрел на Рабиновича.

– Дурак ты, Сеня, – рявкнул он. – Мы же узнать хотели, кто может набрать столько энергии, чтобы умудриться контролировать врата в пространство мертвой пустоты.

– Плевать я хотел на это пространство, – огрызнулся в ответ Рабинович. – И вообще, хватит жрать, свинья перекормленная. Пора в дорогу собираться.

Попов обиделся и решил долго не разговаривать с Сеней. До тех пор, пока тот не извинится! А сборы в дорогу много времени не заняли, поскольку практически все вещи, исключая Горыныча, присоединившегося позже, со вчерашнего дня так и не покидали внутренностей колесницы. Жомов голодным взглядом посмотрел на бурдюки вина, подаренные Дионисом, но тащить их в наш античный автобус не решился. Тяжело вздохнув, он взобрался на свою лошадь и попытался, как и вчера, возглавить караван, но Сеня остановил его.

– Ваня, мы поедем сзади, – почти командным тоном приказал он. – Пусть Гомер показывает, куда ехать.

– Без проблем, – пожал плечами омоновец. – Только, если они меня пыль глотать заставят, я из них голенищ для кирзовых сапог наделаю.

Сеня великодушно согласился с этим предложением, и лишь тогда процессия тронулась в путь. Описывать нашу дальнейшую поездку я не буду, поскольку если мне скучно о ней говорить, то я представляю, какой пыткой для вас будет слушать.

Вы когда-нибудь пробовали читать милицейские протоколы допросов или объяснения участковых?.. Вот и не пытайтесь. Либо сойдете с ума, стараясь уяснить для себя хотя бы общий смысл большинства фраз, либо скончаетесь от тоски, не прочитав и половины. Те же из вас, кто обладает извращенным чувством юмора, к середине второго протокола умрут от смеха. В любом случае вариантов останется не так и много: либо психушка, либо страшная смерть. Я вам этого не желаю, поэтому и избавлю от подробностей нашего передвижения и сути диалогов, звучавших во время пути. Впрочем, только до того момента, когда начало темнеть.

Мой Сеня, после того как его пассия испарилась с нашего горизонта, словно одержимый стал. Он нас весь день гнал по направлению к Олимпу с таким остервенением, словно мы были армией Наполеона, а он Кутузовым, не опохмелившимся после совета в Филях. Мне-то что, я пес – к пробежкам привычный, а вот остальные члены нашей экспедиции явно были не готовы к такому марафонскому забегу.

Кстати, оказывается, эти самые забеги дремучие эллины придумали. Не скажу точно, как у них это получилось. То ли они с кем-то подрались, а потом бежали от врага, то ли наоборот. Мне лично больше Андрюшина версия понравилась, подредактированная Сеней. Он заявил, что после победы над врагом греки такую гулянку устроили, что вылакали абсолютно все запасы алкоголя, имеющиеся в наличии у маркитанток. А утром проснулись и ужаснулись. Да и немудрено – головы с похмелья трещат, а выпить нечего. Тут же, как это водится в любом цивилизованном обществе, скинулись по червонцу и послали гонца в ближайший ларек за «Клинским». Как назло, кто-то из греческих богов в это время устроил борьбу с торговыми точками на остановках и посносил все ларьки. Вот несчастному гонцу и пришлось плюхать до ближайшего работающего в это время магазина.

Хоть некоторые и говорят, что в Греции все есть, но, похоже, это «все» появилось немного позже. А тогда с торговлей спиртным в Элладе был явный перебой. Ну, посудите сами, разве это дело, когда мужику, чтобы опохмелиться, приходится идти аж за сорок с лишним километров? Мой Сеня и ста метров бы в таком состоянии не прошел, но гонец, видимо, очень сильно выпить хотел. Вот и ковылял потихонечку, пока до торговой точки не добрался. Понятное дело, назад он возвращаться не стал. Зато напился сам и гусарить начал: на войсковые деньги всю деревню напоил. Окрестные жители, ранее таких щедрот не видевшие, совершенно от счастья ошалели и решили с тех пор ежегодно праздники в честь этого события устраивать. То есть попросту выбирали одного «добровольца», поили его до потери сознания, а утром гоняли вокруг деревни, пока он сорок два километра сто девяносто пять метров на спидометр не наматывал. Догадываюсь, что большой радости он от такого праздника не испытывал. Хотя, кто его знает?! Может быть, после такого способа избавления от похмелья и глоток прокисшего пива ему дикое наслаждение доставлял.

Сразу хочу оговориться, предвидя ваши возможные расспросы, что я и понятия не имею, что стало с тем войском, которое так и не дождалось гонца с выпивкой. Да и о том, в каком состоянии нашли этого гонца после того, как до него обманутые вкладчики добрались, тоже сказать не могу. Тут уж догадывайтесь сами. Особенно легко это будет тем, кто хоть раз в подобной ситуации оказывался. Ну а непьющих отсылаю за консультацией к специалистам.

Впрочем, я отвлекся. Сеня весь день экспедицию терроризировал, почти не давая времени на отдых. Ни разу не возмутились этим только я, Горыныч, да железный Жомов. Геракл один раз попробовал начать хныкать, но его «папа» тут же провел воспитательную работу, использовав резиновую дубинку в роли кнута, а свой кулак в качестве пряника. Геракл умолк и больше о своей усталости не заикался. Тем более и занятие себе для развлечения нашел – всю дорогу выискивал способ надувания Горыныча при помощи соломинки.

Гомер оказался несколько более терпелив, в отличие от своего соотечественника. Довольно долго поэт стоически выносил все тяготы и лишения милицейской службы, но затем и он сломался – упал на дно колесницы, искусно изобразив голодный обморок вперемешку с эпилепсией, кататонией, пониженным уровнем гемоглобина, катарактой и слабоумием. На период его исключительно зрелищного театрального представления колесница стала неуправляемой, поскольку Попов, задолго до Гомера объявивший забастовку, к вожжам подходить наотрез отказался, а больше античным транспортом управлять было некому. Вот и пришлось Сене, как он ни кривился, объявить привал и дать возможность слабосильному поэту как следует отдохнуть.

– Зацепился за пень, да и стоит весь день, – проворчал Сеня, сползая со своей клячи. А затем, чтобы все поняли, о ком это он так ласково, добавил: – На дела Попу плевать, лишь бы было, что жевать!

– А ты, между прочим, можешь и отказаться от обеда, – великодушно предложил Андрюша, но мой Сеня такой щедрости не принял. Встроенное благородство не позволяло.

Раньше чем через полтора часа тронуться в путь у нас не получилось. Сеня бесился и бегал кругами, но сделать ничего не мог. Зато он отыгрался позже, заставив нашу экспедицию двигаться вперед почти до самого наступления темноты. Может быть, Рабинович и спать бы нам не позволил, но Гомер вновь решил проявить свой артистический дар, и пришлось моему хозяину клятвенно пообещать, что спать мы непременно будем. Вот только нужно было забраться на ближайший холм и выбрать место для ночлега. Что мы и сделали, на свою беду!

– Это что там за сборище? – удивленно поинтересовался Ваня, едва наш караван застыл на вершине холма.

Ему никто не ответил. Все стояли молча, напряженно пытаясь рассмотреть, что происходит внизу. А там горели костры, около которых двигались какие-то фигуры. Я, как вы знаете, отличным зрением не обладаю, но нюх меня еще никогда не подводил. Едва до нас донесся первый ветерок от подножия холма, как я сразу уловил запах меди, жаркого, конского табуна и еще чего-то не совсем понятного. Поначалу я решил, что мы догнали сбежавших от Хирона кентавров, но, разобрав недостающую часть ароматической гаммы, с удивлением понял, что внизу, у подножия холма, лагерем расположились женщины. И не просто женщины, а вооруженные женщины… Та-ак! Похоже, пришел конец нашему спокойному путешествию. Сеня, у которого был исключительный нюх на слабый пол, тоже это понял.

– Блин, да там целый батальон телок, чтоб мне премии лишиться! – заявил он, а поскольку все знали, что подобное пожелание было самым страшным, что только мог представить себе Рабинович, оспаривать его утверждение никто не стал. – Ну что же, вот сейчас и отдохнем. – То ли позабыв о Немертее, то ли решив таким образом отомстить ей, Сеня потер руки и направил свою клячу к подножию холма. – Де-еву-ушки-и-и! Радуйтесь. У вас гости.

Они и обрадовались. Несказанно. Едва наш караван, возглавляемый сластолюбцем Рабиновичем, который по совместительству еще считается и моим хозяином, спустился вниз, как тут же оказался окруженным толпой ликующих женщин. Одеты дамочки были самым разнообразным образом – от туник и кожаных жилеток до купальных костюмов и пучков травы в интимных местах – но в то же время у них было много общего. Во-первых, половая принадлежность. Во-вторых, выражение дикой радости на лицах. И, в-третьих, наличие натянутых луков в отнюдь не нежных руках.

– Мать наша, Гера, благодарим тебя за подарок к ужину! – разом завопили они, а затем самая наглая из женщин заявила, явно обращаясь к ментам:

– Спешиться и сдать оружие, если у таких идиотов, какими являются мужчины, оно имеется. Сопротивление бесполезно, хотя можете попробовать. Мы получим просто божественное удовольствие, начиняя вас стрелами. У вас пять секунд на раздумье. Время пошло.

– Будь я проклят! Это амазонки, – обреченно выдохнул Гомер и, выругавшись в жомовском стиле, чему я несказанно удивился, швырнул свой меч на землю. – Вы не имеете права применять ко мне насилие. Я тиринфскоподданный и требую вызова консула!

Женское воинство дико захохотало. Причем часть его, видимо, наиболее смешливая, даже выронила из рук луки, за что тут же заработала огромное количество нарядов вне очереди. Мои менты растерянно переглянулись, пытаясь найти какой-нибудь выход из создавшегося положения. Но поскольку против лука нет ответа, если нет бронежилета, пришлось и моим ментам сдаваться, а такой позор даже Сене перенести было трудно. Не говоря уже о Жомове. Тот от стыда, наверное, руки себе бы по локоть отгрыз, если бы амазонки их вовремя за спиной омоновца не связали.

Впрочем, участь быть связанным постигла не одного Жомова. Одуревшие су… Извиняюсь, самки рода человеческого опутали, в буквальном смысле этого слова, всех членов экспедиции, не исключая меня и Горыныча. Причем у последнего оказались связанными не только конечности. Амазонки собрали в аккуратный пучок и три головы Ахтармерза. Он принял пленение стоически, а вот я попытался сопротивляться. Даже укусил пару дамочек. Но Сеня, побоявшись, что меня пристрелят, приказал мне прекратить сопротивление. Я послушался и вскоре оказался привязан к ближайшему дереву. Причем привязан конкретно, поскольку амазонки дело знали и в качестве поводка использовали настолько толстую дубину, что перегрызть ее раньше чем через пару недель я просто не мог.

Обездвижив таким образом всю нашу экспедицию, дамочки, не стесняясь в выражениях, принялись обсуждать наше дальнейшее будущее. Вариантов было предоставлено великое множество, а самым мягким из них можно было считать принудительную кастрацию без применения наркоза. Про остальные и говорить не хочется!

– Ну, спасибо тебе, Сенечка, за ужин, отдых и ночлег, – наслушавшись ужасов, простонал Андрюша. – Моли бога, чтобы они выполнили хотя бы одно из своих обещаний. Потому что, если мы выберемся, я сделаю с тобой то же самое, но намного больнее!

– Я-то тут при чем? – изумился мой Рабинович и хотел добавить еще что-то, но не успел.

– В натуре, Сеня, лучше заткнись! – поддержал криминалиста Жомов, и это был, пожалуй, первый случай, когда мой хозяин остался один против двоих своих друзей.

На Рабиновича сразу стало страшно смотреть. Он поник головой, осунулся и даже как будто уменьшился в размерах. Таким я его еще никогда не видел. Даже в самые страшные дни на моей памяти, когда Рабинович неделю не мог понять, в каком именно магазине ему недодали полтора рубля сдачи, он и то выглядел лучше! Честное слово, хотя я и злился иногда на хозяина, но сейчас мне так стало его жалко, что захотелось взвыть на греческую луну или перегрызть глотку двум-трем террористам, вооруженным автоматами. Впрочем, не мне одному!

– Ладно, Сеня, не обижайся, в натуре, – извиняющимся тоном попросил Рабиновича Ваня. – Мы не со зла, а просто от расстройства. Ты не виноват. Мы сами тоже, как дураки, пожрать, выпить и отдохнуть с холма ломанулись. Правда, Андрюха?

– Угу, – буркнул тот себе под нос. – Сеня, ты только придумай, как нам отсюда выбраться, а уж я чмошником буду, если тебе дома после этого ящик пива не поставлю!

Мой Рабинович хотел ответить что-то язвительное, но, посмотрев на друзей, передумал. Вместо этого он улыбнулся им и наморщил лоб, видимо, пытаясь силой мысли разорвать путы или разметать бешеных женщин по белому свету. Сомневаюсь, что это у него бы получилось, но кое-что Сеня придумал.

– Слушай, Андрюха, давай, пока нас под прицелом не держат, рявкни во всю глотку, – предложил он. – Часть контузится, часть разбежится, а мы затем как-нибудь от веревок избавимся…

– Не получится, – буркнул Попов. – У меня уже полдня маковой росинки во рту не было. Глотка пересохла. Сейчас я не то что орать, нормально разговаривать не могу.

– Ну, может быть, попробуешь какую-нибудь присказку свою произнести, – попробовал Сеня еще один вариант. – Помнишь, как ты тогда с викингами лихо разобрался? Может, и сейчас получится…

Однако не получилось! Уж не знаю от чего, то ли из-за неподходящей атмосферы, то ли из-за особенностей греческого климата или из-за чего-то другого, но приобретенный в странствиях Андрюшин дар не срабатывал. Сколько он ни произносил всевозможных поговорок, прибауток и матерных пожеланий, ничего нового в окружающей нас обстановке не появлялось. Лишь Горыныч принялся дергаться и мычать. Но из-за того, что пасти были связаны в букетик, разобрать его мычание оказалось невозможным.

Мы все поникли и поняли, что обречены на какую-нибудь ужасную гибель. Сеня еще пытался хорохориться, предлагая различные бредовые варианты, вроде Божьего суда в Англии, но было очевидно, что и он выдохся. Ну, не было у нас возможностей для спасения!

А амазонки тем временем закончили обсуждение нашей участи. Правда, к единому мнению они не пришли и решили отложить вынесение окончательного вердикта до утра, но нам от этого легче не стало. Тем более, отправляясь спать, феминиствующие дамочки выставили поблизости караул из трех особ непередаваемо грозного вида. Решив хотя бы хорошо выспаться перед казнью, я улегся на мягкую траву и уже закрыл глаза, как вдруг уловил позади себя едва заметный шорох. Следом за ним до моих ноздрей донесся хорошо знакомый аромат и столь же узнаваемый голос прошептал на ухо Сене:

– Не двигайся и не подавай вида, что меня слышишь. Сейчас я постараюсь вас освободить!

Это была Немертея. И уж о чем я совершенно не мог подумать, так это о том, что я когда-нибудь обрадуюсь ее возвращению!

Глава 2.

– Сидите тихо и не подавайте вида, что меня слышите, – шепотом проговорила Немертея. – Сейчас я разрежу ваши путы, но вы не двигайтесь. А когда я подам знак, сразу бегите в лес. Там дриады, они вас спрячут.

Титанида действовала быстро и бесшумно, словно профессиональный диверсант. Три воинственные дамочки, сидевшие напротив арестантов, за костром, даже и не заподозрили, что их добычу кто-то собрался отнять, и продолжали свой бесконечный спор о том, что следует сделать с мужчинами вообще и с пойманными экземплярами в частности.

Сеня, если бы раньше не знал Немертею, ни за что бы не поверил, что она существо из плоти и крови. Но по-настоящему ее мастерство смог оценить только Жомов. Ваня застыл, как статуя, тщательно соблюдая правила игры, и весь обратился в слух, пытаясь разобрать хоть какой-нибудь звук, выдающий присутствие титаниды. А когда, так ничего и не услышав, почувствовал, как нож в ее руках освобождает его от веревок, так удивленно выпучил глаза, что стал похож на чернобыльского рака – огромного, бесцветного и от избыточной дозы радиации навсегда забывшего, где ему зимовать положено.

Немертея исчезла так же бесшумно, как и появилась. Менты сидели, не шевелясь, ожидая обещанного сигнала. Секунды, прошедшие с момента исчезновения титаниды, растягивались в года, превращаясь в бесконечность. Жомов первым начал терять терпение, собираясь плюнуть на все и самостоятельно заняться своим спасением, но в этот момент Немертея вышла из леса на противоположной стороне лагеря амазонок и встала в позу адвоката, готовящегося сразить наповал своей речью присяжных заседателей.

– Сестры! – громко провозгласила она, привлекая к себе всеобщее внимание. – Ужели забыты вами законы чести и справедливости? Ужели люди, пусть и противоположного пола, но не причинившие вам зла, из-за простой прихоти должны становиться презренной добычей и подвергаться страшным и жестоким карам? Одумайтесь! Своей жестокостью вы породите только ответную жестокость и навсегда запятнаете свои имена. Потомки проклянут вас за изуверства, а матери станут пугать вами своих дочерей. Вы этого добиваетесь?..

– Фуфло! Не слушайте эту сумасшедшую, – раздались в ответ выкрики, а одна из охранниц и вовсе заорала на вес лагерь:

– Скажи спасибо, что ты баба. Иначе бы сейчас вместе с этими уродами сидела.

– Иди отсюда и не вводи нас в искушение! – поддержала ее товарка. – А то ведь мы можем и забыть, что ты с нами одного пола.

– Ну что же, – с пафосом ответила Немертея, обращаясь к последней. – Если ты, Ипполита, не хочешь слушаться голоса разума и нести в мир справедливость и доброту, то когда-нибудь амазонки лишатся всего – родины, крова и «тампаксов». А ты, жестокая, вдобавок и своего волшебного пояса. Это будет позже, а пока же вы лишитесь своей добычи. – И повернулась к ментам: – Бегите, мужчины! Бегите. Ваши мучительницы не получат ничего и будут прокляты!

Повторять дважды свой призыв Немертее не пришлось. Мужчины вскочили на ноги, хотя их взгляды на дальнейшее развитие событий тут же разделились. Греки что есть силы помчались в спасительную темноту леса, прямо в заботливые руки маленьких дриад. Сеня бросился отвязывать Мурзика, Попов подхватил на руки Горыныча, пытавшегося что-то сказать, и застыл на месте, нерешительно переводя взгляд с улепетывающих греков на своих друзей, а Ваня Жомов не спеша отстегнул от пояса дубинку.

– Нет, хоть они и бабы, но мозги им вправить нужно срочно, – со знанием дела проговорил он. – Иначе потом мужики намучаются, когда кого-нибудь из этих мегер в жены возьмут.

– А стрелы? – растерянно поинтересовался Попов.

– Не боись, – успокоил его омоновец. – Сейчас дистанцию сократим и выстрелить по нам они не смогут.

– Ну и ладно, – кивнул головой Андрей. – Тогда дайте мне чем-нибудь горло промочить.

Однако сделать это оказалось не так просто. Амазонки, до этого оторопело смотревшие на чудом освободившихся пленников, завопили, как стая одуревших от воздержания кошек, и бросились вперед, спеша вернуть ментам на руки веревки. Первыми, естественно, около бывших пленников оказались их незадачливые стражницы.

Ваня долго не церемонился, отбив удар бронзового меча дубинкой так, что холодное оружие вылетело из рук взбесившейся амазонки и птицей унеслось выше деревьев, доставшись спящей в гнезде вороне в качестве сувенира. Та от такого подарка совершенно ошалела и, трижды каркнув, от счастья потеряла чувства, вывалившись из гнезда. Ну, а Ваня одной рукой развернул незадачливую воительницу и стукнул по мягкому месту так, что та против своей воли помчалась следом за мечом. Правда, на бреющем полете. Следующую стражницу омоновец нежно усыпил при помощи удара резиновой дубинкой по девичьему темечку, ну а третьей амазонкой занялись Рабинович с Мурзиком. Первый лишил ее чести, отобрав меч, а второй навсегда опозорил парочкой укусов в филейные части и заставил плача бежать через весь лагерь.

– Держи, Андрюша, – Жомов подобрал у костра брошенный амазонками бурдюк с вином и, хорошенько к нему приложившись, бросил Попову. Тот промочил горло и, облегченно вздохнул, готовясь к аудиоатаке.

– А ну, стоять, мать вашу! – рявкнул он навстречу волне разъяренных женщин, накатывавшейся на ментов.

Эффект он произвел как раз тот, который от него и ожидали. Часть амазонок оказалась сбита с ног, часть схватилась за голову, защищая уши, а остальные, совершенно одурев от счастья, бросились бежать в противоположном направлении. Вскоре на лесной опушке никого, кроме абсолютно невредимых ментов и контуженых амазонок, не осталось. Попов допил вино и принялся развязывать пасть Горынычу, Жомов обиженно смотрел по сторонам, чуть не плача от того, что вся драка так быстро закончилась, а Сеня вместе с Мурзиком направился разыскивать в куче девичьих тел невинно пострадавшую титаниду. Прекрасная спасительница вскоре была обнаружена, опознана и приведена в чувство двумя ласковыми оплеухами.

– Тело, погруженное в жидкость, вытесняет такой объем оной, каковым обладает само, – бессмысленно глядя на Рабиновича, произнесла Немертея, а затем, придя в себя, испуганно закрыла рот ладошкой.

– Ой, что же я наделала?! – пролепетала она. – Это же Архимед должен придумать и немного позже. – Затем умоляюще посмотрела на Рабиновича: – Пожалуйста, не говори никому, что я сейчас сказала. Да и вообще забудь мои слова.

– Ладно, – милостиво согласился Сеня. – Да я физику никогда и не любил.

Мир между ними был восстановлен. К тому времени как контуженая Немертея пришла в чувство, пристыженный Гомер вернулся из леса, таща за руку упирающегося Геракла. Сын Зевса, решивший, что они играют в прятки, никак не хотел возвращаться назад и обижался на поэта.

– Не ты водишь! – кричал он, брызгая слезами во все стороны. – Меня те тетеньки должны искать. А ты – предатель!

– Заткнись! – рявкнул на него Жомов, но на Геракла это не подействовало. Он стал орать еще громче, и тогда Немертея проявила завидное материнское чутье: сорвав пояс с Ипполиты, она сунула его в руки сыну Зевса, и он, увлекшись новой игрушкой, забыл о «предательстве» Гомера, который, в свою очередь, тут же решил в стихах увековечить сей факт для потомков, занеся его в собственные анналы.

Естественно, ночевать в лагере амазонок, ожидая, пока они придут в себя, снова соберутся вместе и придумают очередную гадость, никто не собирался. Сеня отдал распоряжение Гомеру с Гераклом набрать съестного и вина из запасов воительниц, а сам повел к колеснице Немертею, аккуратно поддерживая ее под руку. Жомов от безделья принялся приводить амазонок в чувство, надеясь, что кто-нибудь из этих прародительниц Орлеанской девы решится с ним подраться. Однако, вместо того чтобы доставить омоновцу удовольствие, воительницы, едва увидев его ухмыляющуюся физиономию, тут же разбегались в разные стороны. В итоге Ваня еще больше расстроился и оставил амазонок в покое, отправившись помогать Попову разгонять их лошадей. Ну а когда и с этим было покончено, греко-милицейский караван отбыл из становища амазонок и растворился в ночи.

Впрочем, ехали они не долго. Во-первых, была ночь, а фары для транспорта еще никто не придумал, что явно не способствовало успешному продвижению вперед. Во-вторых, все, не исключая Немертею, устали и страшно хотели есть. Ну а в-третьих, дриады от своего обещания, данного титаниде, не отказались и каким-то одним им ведомым способом устроили так, что расположившихся на лесной опушке людей найти никто не мог. Сеня проверил – со стороны даже костра видно не было!

Насытившись, все завалились спать и почивали почти до полудня, а затем продолжили свое путешествие. Немертея с Рабиновичем больше не ссорились и мило ворковали всю дорогу, рассказывая друг другу такую сущую ерунду, что утомившемуся от их болтовни Попову пришлось ласковым матом попросить обоих заткнуться. Сеня обиделся и хотел съездить другу по уху, но титанида не позволила. Ласково улыбнувшись Андрюше, она перебралась из колесницы на одну из запасных лошадей и поехала рядом с Сеней, немного отстав от каравана.

Так они и двигались до тех пор, пока Гомер не попросил Жомова, возглавлявшего пелетон, остановиться. Омоновец замер, удивленно оглядывая окрестности из-под ладони, отчего сразу стал похож на Илью Муромца с картины, написанной каким-то сумасшедшим художником, питавшим не совсем понятную слабость к милицейской форме. Рабинович с Немертеей быстро нагнали караван.

– Что случилось? – обеспокоенно поинтересовался Сеня.

– Не знаю, – повел широкими плечами омоновец. – Этот хрен с бугра, – от ткнул пальцем в сторону Гомера, – говорит, что мы приехали.

– Что-то я гор никаких не вижу, – оторопел Сеня, поворачиваясь к поэту, застывшему в колеснице с несчастным видом. – Ну, и куда ты завел нас, Сусанин Гомер?

– Не знаю. Раньше тут Олимп был, – развел руками оскорбленный таким сравнением поэт. – Вон, видите, даже табличка стоит.

У дороги действительно красовалась табличка с надписью: «Олимп. Жилище богов. Вход – 3 обола. Детям и ветеранам Второй Пунической войны – скидки!» Рабинович снова растерянно посмотрел по сторонам, тщетно пытаясь увидеть хоть намек на присутствие какого-нибудь холма, способного оказаться Олимпом, а затем горестно вздохнул и слез с кобылы.

– Все, приехали! – заявил он. – Распрягайте лошадей, хлопцы, и садитесь в круг. Думу думать будем…

Греки, уже приученные своей агорой сидеть кружочком, мгновенно выполнили пожелание Рабиновича и расположились на траве, почему-то выбрав центром собрания запыленную колесницу. Сене, издавшему еще один тяжкий вздох, пришлось Геракла с Гомером усаживать так, чтобы они все время находились перед глазами. Попова удалось выманить из античного транспорта только после того, как ему было позволено захватить с собой баранью грудинку. Жомов с отвращением посмотрел на него.

– Ну и сколько можно эту проклятую баранину жрать? – простонал он и мечтательно улыбнулся. – Эх, тушенки бы сюда соевой. У меня жена с ней так вкусно макароны делает. Или картошечку жареную!

– Да-а, картошки бы я сейчас, наверное, ведро сразу бы съел, – поддержал его Андрюша, не забывая уплетать баранину за обе щеки. – В следующий раз куда-нибудь отправимся, надо будет с собой мешочек взять. А то сиди тут и жди, пока Колумб в Америку поплывет.

– Может быть, вы заткнетесь или вам нужно помочь? – вспылил Рабинович. – Как вы вообще о брюхе своем можете думать, когда у нас абзац полный?! Геракл отупел, Гомер заблудился, Немертея на Олимпе никогда не была. Где мы это гребаное жилище богов теперь искать будем? Или вам все по хрену и вы готовы в этой дыре еще на пяток тысяч лет остаться, чтобы потом при помощи посольства домой вернуться?

Естественно, подобная перспектива никого из друзей не устраивала, но особо бурные протесты по поводу такого предположения Рабиновича выразили Мурзик и Горыныч. Первый разразился таким злобным рычанием, что Попов от неожиданности едва не подавился куском мяса, а Геракл заревел и попытался забраться на руки к Жомову. За что и был поставлен в угол. Между двух деревьев. Горыныч высказал свой протест несколько тактичнее.

– Я, конечно, понимаю, что задача перед нашей спасательной экспедицией стоит архисложная, но не думаю, что усилием коллективного разума ее нельзя разрешить, – слегка воспарив над травой, проговорил он. – Если устроить мозговой штурм, с точностью до пятого знака после запятой определив математические вариации направления дальнейшего развития событий, то…

– Что этот урод сказал? – прервав его, удивленно поинтересовался омоновец у окружающих.

– Нет, если мы опять переходим на личные оскорбления, то я вести дискуссию отказываюсь! – обиделся Ахтармерз. – Не желаю выслушивать ваши грязные инсинуации по поводу моей внешности и расистские выпады на тему…

– Заткнитесь все, – ласково попросил Сеня.

Жомов пожал плечами и, плюнув, для успокоения собственной души сломал парочку деревьев. Горыныч демонстративно отвернулся, а остальные стали ждать, какие предложения выдвинет самоназначенный караван-баши. Рабинович выдержал надлежащую случаю паузу и задал единственный уместный в этой ситуации вопрос:

– Как теперь найти дорогу на Олимп?

После чего над поляной повисла гнетущая тишина.

Собственно говоря, ситуация действительно была тупиковой. Единственным, кто мог бы помочь решить проблему попадания в жилище богов, был Геракл. Но у того, как известно, после некорректного поведения Телема память отшибло. Поэтому сын Зевса выбывал из кандидатов на должность проводника.

До последнего момента Сеня рассчитывал на Гомера, надеясь, что рассказы о пропаже целой горы окажутся либо вымыслом, либо небольшим преувеличением. Рабинович был твердо уверен, что у греков просто отшибло память и они забыли, какая из гор довольно большого массива между Пенеем и Алиакмоном называлась раньше Олимпом. Однако, наткнувшись на плоскую равнину вместо высокогорной гряды, Сеня свою уверенность растерял, и теперь в окрестных лесах ее не смог бы отыскать даже Мурзик.

Андрюша выдвинул предположение о том, что горы спрятали дриады. Точно так же, как совсем недавно они укрыли их от воинственной клики амазонок, спешащих на выборы верховного бога в Афины. Однако Немертея тут же отмела это предположение. По ее словам, дриады, дальние родственницы титанов, ни за что не стали бы мешать ей в поисках, а все они как одна отрицали свое участие в организации побега Олимпа с места его постоянной дислокации.

– Я думаю, что к укрытию жилища богов приложил руку тот же чародей, который устроил нам ловушку на дороге к Хирону, – заявила титанида, но ее слушать никто не стал.

Во-первых, сейчас никого не интересовала технология исчезновения горы с лица земли. А во-вторых, этого неизвестного чародея вряд ли удалось бы найти до того, как олимпийские боги выдадут ментам необходимую для поисков информацию. Жомов тут же предложил «припахать» самих богов показывать дорогу, и за неимением лучшего варианта было решено опробовать этот.

Для начала, помня появление быстроногого и ехидного Гермеса во время знакомства доблестной российской милиции с мужеподобной Зеной, Ваня с выражением безмерного сожаления на лице дважды выстрелил в воздух из пистолета. Все долго ждали какой-либо ответной реакции, но либо олимпийские боги оглохли, либо Гермес уже растрепал всем и каждому, кто именно теперь вместо Зевса производит гром на планете. Истошные крики Жомова с угрозами в адрес богов тоже не сработали, как и не помогла молитва, наспех сконструированная Поповым. Боги остались глухи, немы и, видимо, на время заработали себе полный паралич.

Поняв тщетность всех усилий, менты поникли головами. Греки тоже не выглядели веселыми, и даже Геракл, увидев хмурую физиономию своего «папочки», едва не разразился вновь горючими слезами. Попов, предвидя, чем все это может закончиться, пожалел несчастное дитя и заткнул ему рот почти нетронутой бараньей ногой, а затем посмотрел на Рабиновича.

– Сеня, есть идея, – несмело проговорил он. – Я где-то читал, что погруженные в транс люди часто вспоминают такое, чего ни за что не могли бы вспомнить в нормальном состоянии. Может быть, попробуем загипнотизировать Геракла? Глядишь, поможет.

– И кто это у нас тут дипломированный психиатр? – ехидно поинтересовался в ответ Рабинович. – Ты, что ли, Андрюша, будешь его гипнотизировать?

– Ну, а что? Давай я попробую. Видел уже, как это делается, – скромно потупил очи криминалист. – Меня даже самого один раз гипнотизировали.

– Флаг тебе в руки, – Сеня разрешил начать эксперимент.

Первым делом Андрюша принялся искать какой-нибудь блестящий предмет, который можно будет использовать в качестве маятника. Таковым оказалась потускневшая серебряная ложка. Гомера тут же заставили чистить ее до зеркального блеска, и, пока он этим занимался, Попов расхаживал по поляне взад-вперед, зачем-то разминая руки и что-то бормоча себе под нос. Наконец к начищенной ложке была привязана веревка, и Андрюша остановился напротив Геракла, приготовившись пробовать себя в новой роли – внештатного гипнотизера-любителя Олимпийского районного отдела внутренних дел.

– Ты засыпаешь. Твои мышцы расслабляются. По твоему телу разливается тепло, – утробным голосом провинциального Калиостро провозгласил он, раскачивая ложку перед носом Геракла. – Тебе хочется спать. Твои глаза слипаются. Ты не можешь сопротивляться сну…

Попов бубнил не переставая, продолжая махать своим импровизированным маятником, больше похожим на кадило. Все члены экспедиции внимательно наблюдали, вполголоса строя предположения о том, получится у Андрюши что-нибудь или нет. Минуты две Геракл сидел неподвижно, усиленно кося глазами вслед движению ложки, а затем захихикал и принялся ловить самопальный маятник руками. Попова это взбесило и, чтобы вернуть сыну Зевса надлежащую процедуре неподвижность, пришлось Жомову садиться позади своего подопечного и мертвой хваткой прижать его руки к телу.

Криминалист-гипнотизер продолжил обрабатывать Геракла. Бормоча всевозможную ерунду по поводу различных фаз сна прямо в лицо хихикающего Зевсова отпрыска, Попов неистово размахивал ложкой у его носа, но эффект эти манипуляции дали лишь один – Горыныч жалобно пискнул и, сделав оборот вокруг своей оси, плюхнулся на траву.

– Перестаньте, пожалуйста, – жалобно пролепетал он. – Я еще маленький. У меня вестибулярный аппарат плохо развит. Если продолжите махать ложкой, то меня стошнит. Сами ведь потом пожалеете.

Пришлось Андрюше, из сострадания к ближнему, на время прекратить свои попытки погружения Геракла в транс. Правда, он не отказался от мысли их продолжить, но тут в спор Попова с Рабиновичем вмешался омоновец. До смерти уставший смотреть на летающую перед носом ложку и нюхать запах баранины, мощными волнами вырывавшийся у Андрюши изо рта после каждого произнесенного слова, Ваня отпустил Геракла и поднялся на ноги.

– Все, хватит. Задолбали, – проговорил он, обращаясь к друзьям. – Посмотрел я на вас, теперь по-своему с Гераклом разберусь. Мой тесть, а он, между прочим, мужик умный, всегда говорил, что от чего заболел, тем и лечись. Вот сейчас я этого Зевсиного сына и вылечу одним махом, – и, прежде чем кто-нибудь успел возразить, Жомов что есть силы заехал в ухо ничего не подозревавшему Гераклу. Тот закатил глаза и рухнул на траву.

– По-моему, Ваня, ты дурак, – обреченно проговорил Рабинович, даже не потрудившись покрутить пальцем у виска. – Превышение служебных полномочий тебе, конечно, тут никто не пришьет, но труп одной из ключевых фигур греческих мифов будет на твоей совести.

Жомов недоверчиво посмотрел на друга, а потом нагнулся над поверженным сыном Зевса. Рядом в ту же секунду оказалась Немертея и, не обращая внимания на ревнивые взгляды Рабиновича, расстегнула застежку туники Геракла. Припав ухом к груди, титанида попросила тишины, пытаясь прослушать сердце полубога. Как ни странно, но оно билось!

– Ну, я же вам говорил, что с ним ничего не случится, – принялся врать Жомов, но фразу докончить не успел.

Прямо посреди ясного неба грянул гром, и поляну осветила молния. Гомер свалился ниц, Попов втянул голову в плечи, а Сеня с Жомовым удивленно уставились вверх. Там, прямо посреди ветвей опаленного дерева сидела громадная птица с женской головой и торсом, не прикрытым даже перьями. Науке неизвестно, куда смотрел Жомов, а вот Рабиновича голова не интересовала. Помесь птицы и девушки удивленно осмотрелась, а затем во все горло хрипло провозгласила:

– Будь я проклята, если еще раз соглашусь работать на полставки не по своей специальности. Вечно отправляют меня ко всяким уродам и при этом даже надбавки за моральный ущерб не начисляют.

Затем помесь прокашлялась и продекламировала уже совсем другим, удивительно мелодичным голосом:

– Если б имели мозги, вы бы их поломали, думая, как результата добиться в исканьях. Было же сказано: «Слушайте голос сердца!» Многих проблем удалось избежать вам тогда бы!

После этого странное существо на секунду застыло, а затем поинтересовалось у самой себя: «Ничего не забыла?» И, утвердительно ответив на свой же вопрос, тут же проделало фокус с громом и молнией, добавив дереву опаленных ветвей и растворившись в воздухе.

– Нет, я еще мог понять, когда тут кому-то удалось людей с лошадями скрестить, но чтобы женщину с птицей… – удивленно пробормотал Рабинович. – Интересно, а продукт получился живородящий или яйцекладущий? Слушай, Поп, а может быть, это твоя работа? Типа свистящего рака?

Андрюша открыл рот, собираясь приложить Рабиновича матом, но сказать ничего не успел, потому что в этот момент зашевелился и застонал Геракл. Все внимание тут же было обращено к сыну Зевса и Немертее, заботливо помогавшей ему принять вертикальное положение. Геракл сел и помотал головой, стараясь очнуться после нокаута.

– У кого-нибудь есть сотовый? Папе позвонить нужно, – деловито поинтересовался он, окончательно приходя в себя, а затем удивленно замер и, обведя присутствующих испуганным взглядом, растерянно поинтересовался: – А что я сейчас такое сказал?

– Неважно, – махнул рукой Рабинович, подходя поближе к Гераклу. – Ты помнишь, как тебя зовут? – Тот кивнул головой, продолжая удивленно смотреть в обеспокоенные лица вокруг. – А кто твой отец?

– Ну вот, и вы тоже издеваться надо мной начали, – меланхолично констатировал Геракл. – Сами же знаете, что мой папа – большая шишка на Олимпе. Что, мне теперь из-за этого и на людях показаться нельзя?

– Свершилось! – радостно завопила Немертея, подбегая к Жомову и восхищенно глядя ему в глаза. – Ты, как и положено настоящему герою, не только доблестный воин, но и великий врачеватель!

– Да ладно, чего уж там, – смутившись, покраснел Ваня. – Это не я. Это тесть…

– Жомов, у тебя жена дома, – ревниво посмотрев на них, напомнил другу Рабинович. Тот обреченно кивнул головой и пошел проверить лошадей. Сеня облегченно вздохнул и повернулся к Гераклу.

– Что тут вообще происходит? – удивленно поинтересовался тот. – Где мы и зачем вы меня сюда притащили?

Рабинович удивленно посмотрел на него, решив, что сын Зевса помешался окончательно, но все оказалось намного проще. Видимо, удар Жомова, поменявший полярность контактов в голове Геракла, заодно и отключил все воспоминания, связанные с путешествием. То, что было до встречи с Телемом, сын Зевса теперь помнил, а вот оставшийся промежуток с того момента до сегодняшнего дня – совершенно забыл.

Сеня посчитал, что пытаться подробно рассказывать Гераклу о всех приключениях, выпавших на их долю, будет нецелесообразно. Пообещав изложить всю историю в деталях позднее, Сеня кратко ввел полубога в курс дела и потребовал немедленно проводить всю экспедицию на Олимп.

– Не могу, – буркнул в ответ Геракл. – Простым смертным свободный вход туда запрещен, а после исчезновения папы даже экскурсии отменили.

– Может быть, попросить Ваню, чтобы он тебя еще разок стукнул? – оторопев, поинтересовался Рабинович. – Или давай я тебе в другое ухо дубинкой заряжу?!

– Спасибо, не нужно, – немного подумав, отказался Геракл и встал с земли. – Ладно, пошлите. Только, если вас с Олимпа выгонят или в каких-нибудь жаб превратят, на меня потом не жалуйтесь. Я вас предупредил!

Возражений не последовало, если, конечно, не считать возражением фразу Жомова о том, что еще неизвестно кто, кого и откуда выгонит. Геракл грустно посмотрел на членов экспедиции и в присущей ему манере, от которой менты уже успели отвыкнуть, опустив голову и ссутулив плечи, поплелся прямиком в лес. Лошадей и колесницу брать с собой он запретил, объяснив, что они просто не смогут пройти на Олимп – таможня не пропустит. А вот рассказать, куда же пропала сама гора, кто ее спрятал и почему ее никому не удается найти, он толком так и не смог. Менты устроили сыну Зевса перекрестный допрос, но тот либо еще не отошел от контузии, либо с детства был кретином, либо действительно практически ничего не знал. Иначе одного жомовского поигрывания дубинкой хватило бы для того, чтобы заставить говорить даже Зою Космодемьянскую.

В общем, доблестные российские милиционеры, хорошо натасканные на выбивании признаний у подозреваемых, пытали Геракла долго, но добились немногого. По словам полубога выходило, что даже сами обитатели Олимпа никак не могли понять, что происходит с их домом и с окружающим миром. Просто, проснувшись однажды утром, они обнаружили, что Большой Босс исчез. Значения этому не придали никакого, поскольку Зевс любил ходить налево, а вот пропаже Олимпа с лица земли удивились здорово.

Первым подобное чудо обнаружил персональный враг Жомова в данной вселенной – Гермес. Ему, как обычно, не сиделось дома. К тому же в то утро Гефест отдал ему модернизированные парой новых клепок крылатые сандалии, вот бог плутов и решил их быстренько обкатать. С Олимпа он выбрался довольно легко, пробежал пару сотен километров, а вот когда возвращался назад, тут и офигел – Олимпа на месте не оказалось!

Поначалу Гермес ударился в панику и стал истерично вопить, призывая проклятье на головы всех, кто посмел умыкнуть гору и тем самым лишить его крыши над головой. Но затем, устав орать, закрыл глаза и тут же почувствовал, как сандалии, натянутые на его тощие ноги, сами понесли его в нужном направлении. Так он и шел, не решаясь разлепить буркалы, пока не уткнулся носом в стену собственного дома. А затем, радостно завопив, бросился рассказывать остальным богам о происшествии.

Те, естественно, не поверили и бросились самолично убеждаться в том, что бог плутов не врет. Убедиться-то они убедились, но вот Гермес не сдержался и повытаскивал из их квартир честно нажитое за счет эллинов добро. Пропажу обнаружили, Гермесу набили морду (дважды Арес, затем Гефест и после этого снова Арес) и, поспорив немного о том, на фига Зевсу понадобилось устраивать такие приколы, разбрелись по своим делам.

– Ну а затем началась предвыборная кампания, и все перестали интересоваться тем, как Зевсу удалось спрятать целый горный массив, – меланхолично закончил долговязый Геракл свой рассказ. – Да и мне это, собственно говоря, по фигу. Я все равно на Олимпе редко бываю. Только за зарплатой прихожу, – Геракл остановился и принюхался. – Ага, нектаром пахнет. Значит, пришли. Отвернитесь, я код введу. Смертным его знать не положено.

Жомов, как и полагается образцовому сотруднику милиции, от которого свидетели пытаются скрыть важную информацию, собрался заехать в ухо обнаглевшему сыну Зевса, но Рабинович остановил его. Более того, только благодаря усилиям Сени Жомова удалось развернуть спиной к Гераклу. Остальные это сделали самостоятельно и пару минут внимательно разглядывали ближайшие деревья, пока полубог наконец не разрешил повернуться. Рабинович, первым увидевший, что совершенно ничего не изменилось и Геракл по-прежнему стоит посреди леса, хотел было потребовать объяснений, однако застыл, открыв рот. Неожиданно откуда-то сверху раздался громкий скрежет, и абсолютно из ниоткуда появился открытый лифт. То есть вход в лифт был, и совершенно осязаемый. Но, если смотреть чуть сбоку, где стоял Рабинович, никакого лифта уже видно не было. Удивленный Сеня даже попытался обойти кабину сзади и, оказавшись нос к носу с Гераклом, застывшим посреди леса, и не найдя даже следов присутствия лифта, растерянно присвистнул.

– Ни фига себе, – удивленно пробормотал он, с опаской возвращаясь назад. – На что только ни насмотрелся, но невидимых лифтов еще не встречал.

– Да ничего сложного, – малолетний второгодник из школы трехглавых керосинок презрительно хмыкнул, помогая кинологу разобраться в ситуации. – Обычное изометричное использование проекции четвертого измерения. Конечно, все сделано примитивно. Даже подстраховывающих хорд Ляпсуса нет, но для цивилизации приматов это уже серьезное достижение. Впрочем, может быть, тут не обошлось…

– Я не понял, вы лифт вызывали или нет? – прерывая разглагольствования Горыныча, раздался слегка нагловатый, певучий голос, и лишь тогда путешественники, зачарованно рассматривавшие необычное сооружение, заметили, что внутри его кто-то есть.

Этим «кем-то» оказалась маленькая, худенькая девушка, ростом около полутора метров. Одетая в темно-серый хитон, такого же цвета накидку и серебристые сандалии, она стояла около боковой стенки, уперев руки в бока. Девушку можно бы было назвать привлекательной, и вполне вероятно, что бабник Рабинович начал бы с ней заигрывать, если бы не несколько дефектов, сводящих на нет всю ее красоту.

Во-первых, из-под коротко стриженных пепельных волос лифтерши отчетливо выступали маленькие рожки. Во-вторых, ее уши были, пожалуй, излишне велики для такой миниатюрной головки. Ну, и в-третьих, серые зрачки ее глаз были настолько огромны, что казалось, будто белки совсем отсутствуют. И теперь, когда девушка подала голос, все перестали удивленно таращиться на странный лифт и не менее пристально начали пялиться на его содержимое. Впрочем, девицу это не смутило.

– Геракл, снимись с ручника и заходи внутрь, – потребовала она категоричным тоном. – А вообще, я буду вынуждена доложить начальству, что ты привел с собой к служебному лифту троих ментов, одного грека, титаниду и двух животных, породу одного из которых я не могу определить.

– Не понял. Нас посчитали? – оторопело поинтересовался Ваня. – Рабинович, что за беспредел? И вообще, кто она такая?

– Ореада. Горная нимфа, – вместо него ответил сын Зевса. – Конкретно эту зовут Полиада, и она состоит в спецподразделении камнегрызок, занимающихся охраной входов на Олимп, – а затем повернулся к ореаде: – Утухни, Поля. Меня еще, между прочим, привилегий никто не лишал, и я могу приводить на Олимп группу численностью до десяти человек.

– Человек, но не животных и титанид, – сварливо перебила его юная хранительница входов. – Про них в правилах ничего не сказано.

– Вот именно, что ничего не сказано, – обиженно буркнул Геракл. – А раз нет конкретного запрета, значит, проходить им можно. И вообще, прекрати со мной спорить, иначе пожалуюсь отцу, он тебя обратно на Кавказ переведет. Будешь вместе с моджахедами от налетов авиации прятаться.

– Найди папаньку сначала, – буркнула себе под нос Полиада, но вход в лифт освободила. – Ладно, заходите. Только учти, Геракл, это под твою ответственность, и начальству я все равно доложу.

– А мне плевать, – равнодушно ответил ей полубог и шагнул вперед. – Забирайтесь. Места всем хватит…

В лифте, внешне казавшемся не очень вместительным, действительно свободно расположились. Правда, Андрюше пришлось взять Горыныча на руки, а Мурзика достаточно плотно прижали в углу, но зато остальные чувствовали себя вполне комфортно. Исключая, пожалуй, Полиаду. В соседи ей достался Андрюша Попов вкупе с Ахтармерзом, а они для непривычного носа, заключенного в тесное помещение, вместе испускали излишне резкий аромат. Ореада, морщась, водила носом из стороны в сторону, пытаясь определить, от кого это так «приятно» пахнет. А когда справилась с этой непосильной задачей, своротила свое рогатое личико подальше от Попова. Тот сделал вид, что ничего не заметил.

Лифт поднимался вверх довольно-таки долго, и Сеня, поначалу пытавшийся посчитать хотя бы примерно, сколько этажей они проехали, в конце концов был вынужден оставить это бесполезное занятие, сбившись со счета на семьдесят седьмом или семьдесят восьмом этаже. А когда ему уже стало казаться, что поднимающее их устройство должно оказаться на орбите Луны, лифт наконец остановился. Дверки распахнулись, и Сеня оторопел – прямо перед ним был тот же самый лес, из которого они только что уехали.

– Не понял, – грозно проговорил он. – Это что, приколы в Греции такие? – и когда Геракл с ореадой удивленно посмотрели на него, добавил, кивнув головой в сторону открывшегося за дверями лифта пейзажа: – Мы же отсюда только что приехали!

– А-а, – меланхолично протянул сын Зевса. – Нет, мы поднялись на Олимп. А лес сделан точно таким же, как и внизу, в качестве защитной меры. Когда-то давно была пара случаев несанкционированного проникновения в обитель богов, и такую маскировку придумала Афина. Любой нарушитель, забравшись сюда, теряется и снова пытается воспользоваться лифтом. А запустив его во второй раз, оказывается внизу, поскольку лифт делает только две остановки. У подножия Олимпа нарушителя, естественно, уже ожидает охрана. Тут ему, как говорится, и крышка от унитаза!

– Понятно, – буркнул в ответ Сеня. – Но запомни, если ты нас дурачишь, пятнадцатью сутками уже не отделаешься. Вляпаем пару лет за дачу ложных показаний.

Рабинович выпустил из лифта Мурзика и вышел следом за ним. Затем под бдительным конвоем в лице Жомова, Попова и Горыныча на территорию обители богов выпихнули Геракла, и лишь после этого душную кабину покинули Немертея и Гомер. Пока они выбирались, Сеня уже успел осмотреть местность, а Мурзик поспешил застолбить территорию, отметившись на стволах двух деревьев и ноге мраморной статуи какого-то бородатого типа, охранявшего дорогу из камня, берущую начало от небольшой площадки справа от места высадки на Олимпе смешанного титано-зверино-людского десанта.

– Нам туда, – кивнув головой в сторону сверкающей белизной дороги, проговорил Геракл и, сгорбившись, пошел в указанном направлении.

– Что же, полдела сделано, – хмыкнул Сеня, направляясь следом. – Ну что, Зевс? Не долго тебе прятаться осталось…

Глава 3.

Если бы мне кто-нибудь сказал, что Рабинович вдруг станет увлекаться античной скульптурой, я бы, наверное, покусал подлеца за клевету. Ну, посудите сами, разве приличествует честному милиционеру заниматься такими глупостями, когда во всем мире наблюдается рост преступности и разгул насилия, дети приобщаются к наркотикам, а у нормального, красивого кобеля столько дел, что даже на встречу с московской сторожевой времени не остается?! Ан нет, оказывается, некоторые считают по-другому. И Сеня, страшно торопившийся на Олимп, оказавшись в жилище античных богов, вместо того чтобы немедленно начать поиски Зевса, принялся пялиться на статуи вдоль дороги. Чем буквально вогнал меня в ступор. Я даже забыл, что хотел как следует окрестности проверить, и застыл на обочине, будто пресловутую медузу Горгону узрел.

– Ну-ка, мужики, посмотрите! По-моему, с этим типом мы уже знакомы, – проговорил Рабинович, тыча пальцем в одну из статуй.

Ну, глаз-алмаз у моего Сени, да и только! Это же надо в трехметровой скульптуре узнать Гермеса?! Теперь можно бурными овациями наградить его за наблюдательность и какой-нибудь местный орден на пузо нацепить… Извините, это я слегка разозлился. Устал, наверное, и соскучился по родному коврику, любимой миске с дарственной надписью от Жомова и даже по соседскому наглому коту, который всегда норовит неожиданно выскочить из кустов и царапнуть меня по носу. В общем, я домой хочу, а мой драгоценный хозяин, вместо того чтобы быстренько уладить на Олимпе все дела, как это он умеет, и вернуться назад, в свою вселенную, стоит, как заблудившийся гаишник, посреди дороги и по сторонам пялится. Дескать, не понял, почему никто мне деньги привезти не спешит?!

Честно вам скажу, не понравилось мне на Олимпе. Подозрительно тут как-то и опасно. Только не пытайтесь расспросить, почему именно. Все равно не смогу ответить. И запахи тут какие-то неправильные – вы когда-нибудь видели дуб, который духами пахнет? – и звуки непонятные. Трава не шуршит, когда по ней идешь, а будто мелодию вам наигрывает! Да и животные себя отвратительно ведут. Кролик с таким царственным видом мимо прошествовал, что мне даже от одной мысли погнаться за ним противно стало. В общем, непривычно вокруг все. Вроде бы ничего угрожающего, а на душе – неспокойно. Будем считать это интуицией, а я к ней всегда прислушиваюсь.

Вдобавок к интуиции, мне не давали покоя мысли о вратах, ведущих в пространство мертвой пустоты, куда нас чуть не засосало на горном перевале, и человеке, который их открыл. Что-то я здорово сомневался в том, что этот неизвестный, едва не угробивший всю экспедицию, потерпев одну неудачу, так просто оставит нас в покое! Не знаю, может быть, он и предпринимал еще какие-то попытки остановить нас (например, появление амазонок на нашем пути могло быть делом его рук), но утверждать это не берусь. Следовательно, нужно было в любую секунду ждать следующей гадости с его стороны. Вот только эта мысль, похоже, терзала меня одного, а мои менты тем временем принялись изучать весь пантеон греческих богов.

Впрочем, не скажу, что это было совершенно бесполезным занятием. Все-таки, разыскивая Зевса, нам предстояло встретиться со многими, если не со всеми, обитателями Олимпа, а подозреваемых нужно знать в лицо. Впрочем, не думаю, что статуи вдоль дороги могли помочь опознанию, поскольку портретного сходства с натурщиками у них было немного. Тот же Гермес, например, в скульптурном варианте обладал намного более совершенным телосложением, да и физиономия казалась более привлекательной. Хотя, может быть, во время обоих недолгих встреч с нами этот божок просто с похмелья страдал. Такое ведь и у богов бывает!..

Тем временем, пока мои менты при помощи Геракла, Немертеи и Гомера пытались заочно познакомиться с олимпийцами, на дороге произошло одно довольно странное событие. С той стороны, где заканчивался лес и начиналось некое подобие города, состоявшего сплошь из дворцов, появилась довольно странная процессия. Двумя ровными колоннами к нам направлялись около тридцати мужчин с веревками на плечах и крюками в руках. Следом за ними два человека тащили деревянную повозку, а возглавлял процессию коренастый черноволосый мужик, одетый в сверкающие доспехи, судя по всему, золотые, и несший в руках точно такой же блестящий шлем. Не обращая на нас совершенно никакого внимания, вся процессия остановилась около одной из статуй. Расфуфыренный вояка отдал короткий приказ, и обе колонны рассыпались, принявшись опутывать трехметровую скульптуру веревками.

Жомов тронул Рабиновича за плечо.

– Сеня, по-моему, стоит вмешаться, – с сомнением в голосе проговорил он. – Хрен знает, кто они такие, но, если статую пытаются своровать у нас на глазах, наш долг пресечь преступление на корню. Мы же все-таки работники правопорядка…

– Значит, и здесь уже прихвостни Дики ошиваются? – разгневанно поинтересовался бронированный абориген, снизойдя наконец до того, чтобы заметить наше присутствие. – Только попробуйте вмешаться, бараны, и вы узнаете, что такое гнев Ареса. Потом вас даже родная мама от мясного рагу не отличит. – А затем повернулся к застывшим в ожидании подчиненным: – Взво-од, продолжать работу!

– Не понял, блин! Он оборзел совсем? – оторопел омоновец. – На кого этот лох наехал?

Помешать Жомову мой Сеня не успел, да и не пытался, а Ваня мешкать не стал. Двумя шагами омоновец преодолел пространство, отделявшее его от наглого бога (а это, как вы могли догадаться, был Арес), и, не слишком заботясь о джентльменском поведении, отвесил стоявшему спиной неразумному подлецу увесистый подзатыльник. Арес взвизгнул и врезался носом в собственную статую, мгновенно запутавшись в веревках. Несколько мгновений бог войны пытался освободиться, а затем истошно завопил, обращаясь к своим подчиненным, удивленно взиравшим на происходящее:

– Взять их, уроды! Разорвать на куски, отрубить головы, четвертовать и расфасовать в банки для кунсткамеры… Хотя нет! Взять живыми. Я их сам нашинкую.

Немного помедлив, похитители статуй переглянулись и ленивой походкой направились к нам, явно собираясь взять в кольцо. Менты, словно по команде, отстегнули от пояса дубинки, я угрожающе зарычал, чем слегка остановил наступление. Греки наши даже не двинулись с места. Гомер, закатив глаза, принялся бормотать, явно придумывая свой очередной стишок, Геракл равнодушно ковырялся в носу, прекрасно понимая, что именно сейчас произойдет, а Немертея растерянно смотрела по сторонам, пытаясь найти способ, как остановить очередное кровопролитие.

Впрочем, до кровопролития дело и так не дошло. Когда, приблизившись к нам на расстояние пары метров, слуги Ареса, подгоняемые истошными криками оного, решили наконец перейти в наступление, мы уже вполне были готовы их встретить. Ваня Жомов сгреб ближайшего к нему аборигена в охапку и легко, словно мягкую игрушку, запустил его в надвигающуюся толпу. Сеня огрел дубинкой пару человек, не попавших в радиус действия нового метательного оружия омоновцев, а Попов неуклюже бросился вперед, намереваясь добраться до замешкавшейся жертвы. Жертва в лице тощего сподвижника Ареса встречаться с толстым и злым милиционером явно раздумала и бросилась наутек, спрятавшись за статуей своего господина. В итоге этот урод остался единственным, кто устоял на ногах в скоротечной битве.

Я тоже внес в сражение свою лепту. Подкравшись к аборигену, испуганно глядевшему из-за статуи на ментов, я разочек гавкнул, чем привел грека в неописуемый восторг. Он подскочил на месте, хлопнул себя руками по бедрам и помчался в лес, издавая вопли, достойные потягаться с сиреной дежурного «уазика». Преследовать его мне было лень, и я позволил греку скрыться с места преступления, хотя у себя дома так бы никогда не сделал.

– Прекрасно! – вместо того чтобы закатить истерику, восхищенно произнес Арес, уставившись на Жомова. – Назови свое имя, солдат, номер воинской части и фамилию командира. Я отправлю приказ, чтобы тебя повысили в звании.

Жомов открыл было рот, чтобы, в силу привычки, выполнить приказ бога войны, но тут же его захлопнул, сообразив, что указания Ареса наш начальник отдела ни за что выполнять не станет. Да и не дойдут они до него, если, конечно, наш персональный эльф-хранитель чего-нибудь не придумает. Впрочем, поощрять нас было явно не в привычках Лориэля, поэтому повышения Жомову в любом случае ждать не следовало. Омоновец махнул рукой.

– Да пошел ты в «трюм», парашу чистить, – посоветовал он Аресу, а затем посмотрел на Сеню: – Что с этим уродом делать будем?

Ответить Рабинович не успел. Едва он открыл рот, чтобы выдать какие-то инструкции в отношении дальнейшей судьбы запутавшегося в веревках бога, как со стороны олимпийской «деревни» раздался звук рогов. Мы все обернулись в ту сторону и получили возможность лицезреть появление еще одной процессии. На этот раз аборигенов было больше, вооружены они были дубинками и передвигались бегом. Да и возглавлял их не мужчина, а женщина. Она стояла в колеснице, запряженной двумя тощими клячами, и истошно трубила в рог. Я, если честно, сразу ее не рассмотрел, поскольку никогда не мог визуально найти кардинальные различия одной человеческой самки от другой, но, судя по отстегнувшейся челюсти Рабиновича, приближавшуюся к нам дамочку он считал красивой. Впрочем, только до того момента, пока не смог получше разглядеть ее.

Вновь прибывшая дама обладала тонкой, почти девичьей фигурой, однако лицо, оснащенное маленькими крысиными глазками, огромным крючковатым носом и испещренное продольными и поперечными морщинами если и могло кого-нибудь привести в восторг, то только режиссера-сказочника Роу, а никак не Сеню Рабиновича. Пока дамочка осаживала коней, ее свита, не теряя времени, принялась разгребать завал из подручных Ареса и выстраивать их вдоль обочины дороги. Те, то ли не успев отойти от зверств милиции, то ли из-за врожденного безволия, совершенно не сопротивлялись. А вновь прибывшая возница посмотрела на бога войны.

– И скажи мне на милость, Арес, чем ты тут собрался заниматься? – каркающим голосом, совершенно соответствовавшим ее физиономии, произнесла она.

– Дика, мне надоело то, что моя статуя не занимает надлежащего ей почетного места, – несмотря на свое беспомощное положение, довольно нагло ответил ей бог войны. – Зевса я, конечно, трогать не собирался – пока! – но Афина с Герой и Посейдоном должны потесниться. Я думаю…

– Мне плевать, что ты думаешь, – перебив его, прокаркала та самая богиня, приспешниками которой нас совсем недавно обозвали. – До тех пор, пока я обязана следить за порядком на Олимпе, никто и ничего тут менять не будет. Ну а когда выберут нового верховного бога, делайте все, что хотите. После меня хоть потоп, – она сделала паузу и задумалась. – Или эти слова не я должна была сказать?

– Здравствуй, праведная Дика, – неожиданно подала голос Немертея, и я удивленно посмотрел на нее. – Верно ли я поняла твои слова? От Зевса по-прежнему нет никаких известий?

– Мне уже доложили, что ты прибыла на Олимп, – кивнула головой богиня правопорядка. – Наверное, опять с прошением об амнистии пришла? Только зря. Все равно сейчас этими делами некому заниматься. Приходи после выборов. Может быть, твое прошение кто-нибудь и рассмотрит.

Немертея хотела что-то возразить, но крючконосая богиня отвернулась от нее. Отдав приказ своей свите конвоировать людей Ареса на гауптвахту, Дика направила свою колесницу в сторону скопления дворцов, оставив бога войны беспомощно болтаться на веревках. Тот плюнул ей вслед, высказал парочку не слишком лестных и не совсем цензурных пожеланий, а затем повернулся к нам.

– Даю орден имени меня первой степени тому, кто меня освободит, – возвышенно пообещал он и, увидев сомнения на лицах ментов, добавил: – Обещаю прибавить к награде еще и именное оружие. Позолоченный кинжал… Ладно, золотой!

Я посмотрел на Рабиновича и буквально наяву увидел, как вращаются его шестеренки, старательно прокручивая предложение Ареса. Мой Сеня награды любил, а еще больше любил собственную выгоду. Лично мне нетрудно было догадаться, что хозяин пытается подсчитать, сколько прибыли он сможет получить в нашем мире, продав антикварный кинжал с собственноручной подписью древнегреческого бога. Но даже мне было ясно, что в подлинность такого автографа ни один эксперт не поверит. Рабинович тоже это сообразил и, хотя золотой клинок не копейки стоит, таскать его с собой Сеня не собирался и предоставил право на обладание ножом страстному любителю оружия – Жомову. Но перед тем как позволить Ване освободить Ареса от пут, Рабинович потребовал у плененного бога:

– В общем, так… Нам кое-что нужно у всей вашей шайки узнать. Долго мы на Олимпе не пробудем, но жить в это время нам где-то нужно. Если ты предоставишь нам комнаты, обеспечишь питанием и выпивкой, мы тебя освободим. Если нет, виси тут, пока кто-нибудь еще не появится. Естественно, свое обещание тебе тоже придется выполнить.

Несколько мгновений Арес раздумывал над словами Рабиновича. Как я понял, бог войны не слишком любил принимать гостей у себя дома и не горел желанием приютить в собственном дворце наряд российской милиции, но выбора у него не было. Доступ экскурсиям на Олимп был закрыт, поэтому вероятность того, что кто-нибудь воспользуется служебным лифтом, оказалась слишком мала. Арес мог провисеть на своей собственной статуе несколько дней, если не недель, а этого ему явно не хотелось. Тяжело вздохнув, бог войны принял предложение моего хозяина.

– Ладно, договорились, – кивнул головой Арес. – Все, что просите, вы получите. Только, чур, коллекционное оружие не трогать и на паркет не блевать.

Ну, уж это как получится! Извините, вырвалось само собой, поскольку неразлучную троицу милиционеров лучше меня, пожалуй, не знает никто. На мое фырканье внимания, естественно, никто не обратил, разве что Горыныч правой парой глаз покосился. Сеня великодушно согласился с условиями Ареса, и Жомов, что-то невнятно пробурчав под нос по поводу коллекционного оружия, отцепил бога войны от собственной статуи.

Арес быстро привел в порядок растрепанную амуницию и, недовольно покосившись на Геракла, строевым шагом направился в сторону олимпийской «деревни», а мы нестройно поплелись за ним. Бог войны, видимо, по привычке прикрикнул на нас, требуя подровняться и идти в ногу. Он даже успел пару раз выкрикнуть «левой, левой», прежде чем Ваня, абсолютно не переваривающий, когда всякие проходимцы пытаются им командовать, влепил Аресу подзатыльник. Тот обиделся и, выковыряв шлем из придорожной пыли, пару минут наводил на него лоск, не двигаясь с места, надув губы и кося глазами в сторону ментов. Затем горестно вздохнул, видимо, смирившись с варварскими замашками чужестранцев, и помаршировал дальше. Так мы и шли – Арес впереди, парадным маршем, а мы следом, нестройной толпой – пока не уперлись в фасад жилища бога войны.

Что и говорить, олимпийские боги любили размах! Дворец у Ареса был таким огромным, что, если бы его использовали в качестве приюта для бездомных собак, сюда можно было бы запросто собрать бродяжек со всей России. Ну, а наш губернатор просто поперхнулся бы от зависти и от расстройства разнес бы по кирпичику свою пригородную виллу. В общем, квартирка у Ареса была впечатляющая, но я бы в ней жить не стал. Хотя бы потому, что однажды утром не смог бы найти отхожее место и пришлось бы гадить в комнатах. А этого я не приемлю. Не в подворотне рос!

Еще одной, кроме размеров, особенностью жилища Ареса были многочисленные изображения хозяина на фасаде и поблизости. Рельефы, статуи и фрески просто заполонили собой все окружающее пространство. Причем практически каждая из них была подписана и снабжена инвентарным номером. А у некоторых, видимо, особо дорогих сердцу хозяина, произведений искусства стояла вооруженная стража. Сверкающий золотом почетный караул также располагался и на ступенях дворца. Увидев приближающегося Ареса, они застыли по стойке смирно и дружно, словно стая котов при армейской столовой, рявкнули:

– Славься, великий! Даруй достойным победу!

– Отставить!!! – истошно завопил Арес. – Что это за писк?

Согласен, Андрюша Попов или даже я могли бы прокричать приветствие погромче этих служивых, но, по-моему, бог войны откровенно придирался к своим подчиненным. Кричали они неплохо. До «спартаковских» фанатов им было, конечно, далеко, но все-таки это впечатляло. Однако Арес, видимо, решил отыграться на них за свой недавний позор, учиненный богу войны Дикой. Поэтому, продолжая раздавать своим бойцам ласковые прозвища вроде «трупоедов» и «персидского фарша», он отвешивал каждому караульному подзатыльник и успокоился только тогда, когда поднялся на вершину лестницы и отправил всех до единого на гауптвахту. Жомов одобрительно усмехнулся.

– А этот коротышка, – он ткнул своим огромным пальцем в сторону Ареса, – ничего мужик. Дисциплину у подчиненных держать умеет.

– Ты только нашему подполковнику его в пример не приведи, – тут же посоветовал ему Попов. – Иначе вместо фуршетов после работы будешь плац во дворе берцами шлифовать.

Ваня на пару секунд задумался и после усиленной мыслительной работы смог оценить всю плачевность перспектив, обрисованных Поповым. Довольная улыбка сбежала с его лица куда-то в сторону Сахалина и не возвращалась до тех пор, пока Арес не подвел нас к усыпанному яствами столу. Впрочем, обрадовали Ивана не они, а количество напитков, составлявших компанию шикарной закуске.

– Попробуй мне только нажрись, как свинья, – предостерег омоновца Рабинович, безошибочно истолковав его счастливую ухмылку.

– Нет, жрать, как свинья, у нас Андрюша будет, – еще счастливее оскалился Жомов. – Я буду пить, как верблюд.

– А затем писать, как пожарная лошадь, – язвительно закончил за него фразу Попов. – Жомов, ты же, гад, жрешь в два раза больше, чем я!

– Зато в четыре раза реже, – пожалуй, впервые на моей памяти не спасовал Иван.

Неизвестно, сколь долго препирались бы мои менты, тягаясь друг с другом в тяжелом солдатском остроумии, если бы я в этот момент не заметил, куда именно Арес решил рассадить наших спутников. Доблестные работники милиции, естественно, заняли почетные места рядом с хозяином, даже не спрашивая его разрешения. Немертею Арес усадил рядом с Сеней, а вот Гомера с Гераклом слуги бога войны отконвоировали в самый конец длиннющего стола. Причем Геракл оказался от хозяина дома даже дальше, чем античный поэт. Я этому несказанно удивился и гавкнул, призывая Рабиновича обратить внимание на такую разновидность гостеприимства. В этот раз Сеня не тормозил и понял мой возглас абсолютно правильно.

– Не понял, что за бардак? – гневно поинтересовался он и приказал, ткнув пальцем на места рядом с собой:

– А ну-ка, сажайте моих друзей сюда!

– Не положено! – отрезал Арес. – Смертные вообще не должны допускаться за один стол с богами. А этого выб… – бог войны поперхнулся, увидев выражение лица Немертеи. – Незаконнорожденного сына Зевса я и вовсе на порог бы не пустил, если бы он пришел сюда не с вами.

– Вот всегда так, – грустно вздохнул Геракл со своего места. – Пока папик тут правил, они особо возбухать не решались, а теперь меня и вовсе со свету сживут.

– А ну, не скули! – рявкнул на своего подопечного Жомов и показал Аресу огромный кулак.

– Видишь? – поинтересовался он. Бог войны, потупившись, кивнул. – Еще раз при мне кого-нибудь словесно оскорбишь, я тебе парочку хороших телесных повреждений организую! – А затем скомандовал грекам: – Эй, вы, «духи», садитесь рядом и ничего не бойтесь. А в следующий раз, если кто-нибудь докопается, скажите, что вы со мной…

После этого инцидент посчитали исчерпанным, и все, в том числе и я, приступили к поглощению пищи. Конечно, от олимпийских богов я ожидал большей цивилизованности, но миску мне под стол так никто и не поставил. Впрочем, обедать мне приходилось и в более негигиеничных условиях. Как в Англии, так и у викингов. Поэтому грызть баранью ногу, брошенную на мраморный пол Рабиновичем, мне было относительно приятно. По крайней мере, не нужно было опасаться, что ее блохи упрут! Я расслабился и постарался насладиться пищей, но не тут-то было. Дверь в пиршественную залу распахнулась, и на пороге появилась целая делегация.

– Арес, деточка, нехорошо от нас гостей прятать! – сладким голосом заявила какая-то дамочка из вновь пришедших. – Думаю, тебе следовало всех пригласить познакомиться со столь необычными чужестранцами.

– Мамочка, я как раз собирался за вами послать, – явно смутился бог войны. – Только хотел дать гостям сначала привыкнуть к окружающей обстановке.

Так, значит, первой на наш обед вломилась Гера. Ведь, насколько мне помнится из телесериалов про Геракла, именно она была матерью Ареса. А значит, и мачехой Геракла. Интересно будет посмотреть, поздороваются ли они, или Гера сразу вцепится своему пасынку в морду. Пардон, в лицо. А то ведь обидятся на меня псы за то, что я посмел человеческую физиономию мордой обозвать!

Ни того ни другого не случилось. Гера с Гераклом не обменялись и словом. Они просто сделали вид, что не видят друг друга. А вот Аресу от супруги пропавшего Зевса достался испепеляющий взгляд. Видимо, за то, что тот посмел посадить бастарда на одно из почетных мест. Бог войны в ответ беспомощно повел плечами. Дескать, извини, мама, против милиции не попрешь!

Если честно, от внешности Геры я ожидал большего. Мне казалось, что супруга у Зевса должна быть массивной. Значимой, так сказать! А она на поверку оказалась тощей дамочкой, практически лишенной каких-либо выпуклостей, характерных для человеческих самок. Следом за ней в залу ввалились и остальные греческие боги. Нам их представляли по очереди, но, если честно, запомнил я далеко не всех, поскольку уж слишком много жителей оказалось на Олимпе. Впрочем, моего Рабиновича, например, это абсолютно устроило.

– Прекрасно, – пробормотал он, глядя, как гости, ругаясь, пытаются занять места за огромным столом. – Раз тут собрались все, значит, можно и начать выяснять, кто именно виновен в пропаже Зевса. Как думаешь, Андрюша, с кого нам начать? – поинтересовался он у Попова. Наш эксперт-криминалист ответить не успел. Рядом с Сеней, словно из ниоткуда, возникла женщина. Ростом она была не выше метра пятидесяти, но зато компенсировала этот небольшой недостаток огромными объемами. Про таких говорят: «Поперек себя шире».

– Немертея, золотце, – сладко проворковала она, почему-то плотоядно глядя на Рабиновича. – Не подвинешься ли чуть-чуть? Я бы хотела поближе познакомиться с нашими очаровательными гостями.

– Афродита, солнышко, – в тон ей ответила титанида, и я едва не поперхнулся. Так вот ты какой безобразный, северный олень! – Найди себе другое место, а мне и здесь хорошо.

Богиня красоты злобно зашипела, но вынуждена была отойти от моего хозяина, а я увидел, как Сеня облегченно вздохнул и смахнул рукой пот со лба. Видимо, здешняя Афродита произвела и на него неизгладимое впечатление!

Гости между тем рассаживались, а я, покинув свое убежище, занял более удобную позицию для того, чтобы получше рассмотреть их аборигенские морды. Боги в зале Ареса подобрались всех размеров и расцветок. Вели они себя также по-разному, но в целом и общем напоминали обычных пациентов любой рядовой российской психушки. Сравнивать могу не с чужих слов, поскольку нам с Сеней доводилось разных чудиков туда пару раз доставлять. Расскажу как-нибудь на досуге, а сейчас мое внимание привлек один из жителей Олимпа, отличающийся от остальных особо буйным поведением.

В то время, когда прочие боги мужественно сражались за лучшие обеденные места под мрачным взором Ареса и тихое рычание тощей Геры, этот чудик скакал вокруг стола, размахивая уродливым коротким луком. Ростом он был ниже всех, но компенсировал этот недостаток неимоверной толщиной. Такой, что Попов по сравнению с ним казался просто идеалом стройности. К тому же прыгающий вокруг стола субъект был лыс, как пудель после стрижки. То есть волосы на его голове росли совершенно разрозненными клочками.

Мои менты покосились на него, Немертея вежливо поздоровалась, и после этого они перестали обращать внимание на толстяка. Но это и понятно. Они – люди, а я – пес. И бдительность мне досталась от рождения. Я просто не спускал глаз с взбесившегося уродца и, наверное, потому оказался единственным, кто видел, как он пристрелил Попова из лука!..

Андрюшу меньше всего интересовали прибывающие гости. Конечно, он то и дело косил глазом в их сторону, но подозреваю, что делал это отнюдь не из любопытства, а из опасения, что кто-нибудь из беспардонных богов в наглую стащит у него из-под носа лучший кусок.

Афродита, которую Немертея не пустила к Рабиновичу, а Гера, соответственно, к Жомову, презрительно фыркнула в сторону своих соперниц и примостилась рядом с Поповым. У этой безразмерной девицы, похоже, была течка… Что такое? Опять я не то сказал?! Ну, не знаю, как у вас, у людей, а у нас, у собак, когда сучка перед кобелем задницу поднимает, это именно так и называется. В общем, не будем спорить о терминологии, тем более что смысл и в том и в другом случае один и тот же: Афродита всем своим видом пыталась показать Попову, что он ей явно интересен. Однако не на того нарвалась!!! Нашего Андрюшу ничего, кроме пищи, не интересует. Ну, разве что выпивка.

Так вот, Афродита откровенно приставала к Попову, а наш криминалист в ответ уделял ей ровным счетом ноль внимания. Этот беспорядок в королевстве олимпийском узрел наш живчик-толстячок. Понаблюдал он за усилиями Афродиты пару минут, да и запустил стрелу прямо в сердце Попову. Андрюша дернулся и ткнулся носом в тарелку с жареными голубями…

Я заорал благим матом и рванулся вперед, пытаясь выдернуть поводок из-под стула Рабиновича. Уж не знаю, какое из моих действий – первое или второе – произвело на него большее впечатление, но Сеня вздрогнул и повернулся вправо. Увидев Попова со стрелой, торчащей из-под левой лопатки, он собрался было вскочить со стула, но тут Андрюша поднял морду из деликатесного блюда и, не обращая никакого внимания ни на стрелу в груди, ни на вожделенных голубей, ни на беспокойство соратников, совершенно по-идиотски улыбнулся и повернулся к Афродите.

– Девушка, вы просто божественно прекрасны, – совершенно не своим, каким-то писклявым голосом проговорил он. – Никого и никогда во вселенной не было еще красивей вас. Если вы позволите мне поцеловать вашу руку и показать моих аквариумных рыбок, я буду самым счастливым существом на свете.

Афродита жеманно улыбнулась, растянув жирные губы до ушей, чем поразительно напомнила мне счастливого бультерьера, а затем протянула свою жирную лапищу вперед, тыкая ее Попову под нос. Под моим оторопевшим взглядом Андрюша, словно откусывая кусок от самой вкусной в мире свиной грудинки, прилепился губами к лапе Афродиты и смачно начал ее лобызать. От этого зрелища у меня отвалилась нижняя челюсть до пола, едва не придавив передние лапы, а мои менты на пару минут, пока Попов продолжал целовать ручку богини красоты, казалось, и вовсе проглотили языки.

Честное слово, глазам своим я отказывался верить и до последнего момента надеялся, что Андрюша просто перепутал божественную ручку со своим деликатесным блюдом и сейчас откусит от нее кусок. Я даже зажмурился, представив, как сейчас заорет Афродита, но этого не произошло. Зато заорал мой Сеня:

– Поп, свинья жирная, ты что такое делаешь? – а затем поднялся со стула и грозно направился к толстому живчику. – Ты что с ним сделал, недоумок краснорожий?!

Тот, хихикая и пошлепывая себя по ягодицам, помчался от Рабиновича вокруг стола, не забывая по ходу показывать моему хозяину язык. Сеня, как это у нас заведено, бегать за преступником сам не стал. Он скомандовал мне «фас!» и, зная, что я от подлеца не отстану, остановился около Андрея, вознамерившись вытащить у него из спины стрелу.

Честно говоря, что именно происходило в следующие несколько секунд, сказать вам не могу, поскольку свидетелем этого не являлся. Я просто поспешил выполнить распоряжение хозяина, пытаясь поймать божка, виновного в помешательстве моего друга. Пока я под столом до толстяка добирался, тот каким-то образом оказался на полу. Причем, судя по тому, что он пребывал в состоянии «грогги», без чьей-то помощи тут не обошлось. Оседлав подлеца, я постарался по запаху определить, кто именно вмешался в задержание преступника, но этого делать не пришлось. Рядом с утихомирившимся живчиком лежал помятый серебряный бокал, а на противоположной стороне стола возвышался Жомов, сжимавший в руке резиновую дубинку… Понятно! Боги стали свидетелями действия ментовского резино-метательного оружия. Что ж, Ваня, спасибо за помощь!

Я рыкнул на чью-то руку, вытянувшуюся в направлении охраняемого мной полутрупа. Рука тут же исчезла из поля моего зрения, и я спокойно смог осмотреться, приготовившись отразить любую попытку вмешательства в действия наряда российской милиции. Таких попыток никем не предпринималось, поскольку все присутствующие на пиру внимательно следили за манипуляциями Рабиновича, а тот безуспешно пытался вытащить стрелу, пробившую насквозь тушу Попова. Мой Сеня дергал изо всех сил, но стрела не двигалась с места. Более того, сам Андрюша оказался единственным, кто никак не реагировал на манипуляции Рабиновича. Он сидел совершенно неподвижно и пялился осоловелыми глазами на Афродиту, словно сенбернар на кусок хлеба посреди обеденного стола.

Я второй раз уронил челюсть от удивления и пришел в себя, лишь почувствовав, что мой язык елозит по грязному хитону живчика. С отвращением трижды сплюнув, я вытер язык о шерсть у себя на морде и вновь, вместе со всеми, посмотрел на Рабиновича. Тот, осерчав, отвесил Андрюше подзатыльник.

– Поп, не етит твою не мать! Переключи рацию на прием. Тебя «подпол» вызывает! – заорал он прямо Андрюше в ухо. Тот не пошевелился и вообще ничем не показал, что слышит друга, продолжая бестолково пялиться на Афродиту.

– Бесполезно, – обращаясь к Сене, томно потянулась та. – Вы же смертные, хотя и чужестранцы. А еще ни одного смертного не удавалось спасти от стрел Эрота…

Ах, значит этот толстый урод – Эрот собственной персоной? Прототип римского Амура? Этакого маленького дитятки с крылышками за спиной? Ну они и извращенцы! А я, идиот, как же сам об этом не догадался?!

Сеня, похоже, был удивлен собственной недогадливостью еще больше, чем я своей. Несколько секунд он с выражением недоумения и одновременно брезгливости на лице рассматривал охраняемое мной божество, а затем попросил Жомова привести Эрота в чувство и притащить его к Попову, а я подумал, отчего же мы видим стрелу этого смертельно опасного для людей бога. Впрочем, долго голову над этой проблемой ломать не пришлось. Видимо, здесь, на Олимпе, стрелы Эрота вполне ощутимы и осязаемы для всех, кроме самой жертвы. Интересно, как же тогда олимпийцы держат в наморднике этого прохвоста? Или им его стрелы, что коту, засевшему на крыше, лай взбесившегося бульдога у подъезда?

Впрочем, выяснять это у меня ни времени, ни возможности не было. Ваня Жомов вежливо попросил меня слезть с контуженого бога и двумя хорошими оплеухами заставил его вернуться к реальности. Эрот пару секунд похлопал глазами, а затем, когда омоновец потащил его к Попову, снова захихикал. Правда, на этот раз не ехидно, а жалобно. Я презрительно фыркнул и отправился следом, чтобы не пропустить интересного зрелища.

– Так, блин, снайпер-самоучка, – обратился Рабинович к Эроту, беспомощно болтавшемуся в вытянутой клешне омоновца. – Или ты сейчас приведешь нашего друга в чувство, или я тебе пачку твоих собственных стрел в задницу запихаю.

– Так я не могу, – хихикая, отозвался тот. – Правилами не положено. – Жомов встряхнул толстячка так, что у того зубы клацнули. – Ладно, ладно. Сейчас сделаю. Только отпустите!

Вопросительно посмотрев на Рабиновича и получив утвердительный ответ, Ваня выпустил проказливого божка из рук. Тот поежился, поправил тунику и подошел к Попову со спины. Посмотрев по сторонам, Эрот попросил всех отвернуться. Все, естественно, так и разбежались это делать! Живчик обреченно вздохнул и, наклонившись к спине Попова, трижды плюнул через правое плечо, трижды дунул на стрелу и, пробормотав: «Изыди нечистая сила, останься чистый спирт!», легко выдернул свой метательный снаряд из спины нашего криминалиста. Тот дернулся и растерянно посмотрел по сторонам.

– Чего это вы все на меня уставились? – удивленно-обиженно поинтересовался он, а затем повернулся к Рабиновичу. – Сеня, только не нужно опять на меня стрелки перекидывать. Воздух за обедом не я один порчу!

Мой Рабинович, видимо, оказался настолько обрадованным возвращением Андрюши в лоно милицейской семьи, что не только не обиделся на довольно провокационное заявление криминалиста, но даже радостно засмеялся и похлопал того по плечу. Попов совершенно ошалело уставился на моего хозяина и одурел еще больше, когда Ваня Жомов повторил ту же манипуляцию. Мне тоже захотелось лизнуть очнувшегося Андрюшу прямо в нос, но я сдержался. По-моему, потрясений Попову на сегодня достаточно. Иначе он и аппетит потерять может… На пару минут! Но вот Жомов, похоже, решил аппетит испортить всем.

– Так, блин. Ты, чмо в консервной банке, – обратился он к оторопевшему Аресу. – Если еще раз твои гости позволят себе нарушение общественного порядка и тем более применение насилия в отношении сотрудников милиции, я всю эту шарашку отправлю сначала в «трюм», а потом в нокаут! Вопросы есть?

– Вопросов нет! – вскакивая и вытягиваясь по стойке смирно, завопил бог войны, а затем заверещал на Эрота: – Ты, шпиндель сопливый. Еще раз позволишь себе приставать к моим гостям, я из тебя не сына, а жену полка сделаю!

– Не смей на него кричать! Он еще маленький, – завопила в ответ толстая Афродита. Ни хрена себе младенец с личиком сорокалетнего мужика! – Я его мать… – батюшка мой, Полкан, еще одно откровение! – …и не позволю тебе, вонючий трупоед, оскорблять моего сына!

– А ты бы заткнулась, жирная потаскуха, когда находишься в чужом доме! – это, в свою очередь, тощая Гера вступилась за сыночка. – Пока еще законов гостеприимства никто не отменял…

– Это у вас тут гостеприимство? – ехидно поинтересовался со своего места кудрявый мужик с пивным брюхом. – Да вы еще бы к рыбе шампанского подали! Кто же форель с красным виноградным вином ест?

– Усохни, Вакх, – заявил, поднимаясь со стула, тощий и длинноволосый блондин. Та-ак, еще с одним божком познакомились. Интересно, намылит ли ему шею Геракл за тот случай с кентаврами? – Тоже мне знаток этикета нашелся. Да ты с бодуна даже одеколон хлестать можешь!

Ох, мать моя немецкая овчарка, что тут началось! Последнюю реплику подал не кто иной, как Аполлон. Уж не знаю, заступился ли он за Геру, как за свою бывшую союзницу в Троянской войне, или просто имел какой-то собственный зуб на Вакха, но досталось от него богу алкоголиков на полную катушку. За того вступилась Геката, без которой, как известно, ни одна свара на Олимпе не проходила. Следом заорала Дика, видимо, из справедливости стремившаяся создать паритет сил. К Дике присоединился Гефест, любящий больше всех среди богов грохот и крики, да погромче. Ну и только затем слово взял Попов.

– Мо-олчать!!! – рявкнул он, и, как это бывает всегда во время сольных выступлений нашего криминалиста, вокруг наступила тишина.

Боги оказались покрепче жителей Эллады и на пол не попадали. Они просто прочищали уши, удивленно глядя по сторонам. А вот стол в зале у Ареса оказался явно не способным выдержать мощь поповского рыка. Тем более орал Андрюша не куда-нибудь, а прямо в его направлении. Столешница треснула и, не без помощи стоявших на ней яств, обломилась. Блюда, естественно, вместе с питьем посыпались на пол. Часть гостей отскочила от обрушившегося стола в разные стороны. Радовали только две вещи. Во-первых, у стола оказалось намного больше, чем четыре ножки, и обвалился он не весь. Ну а во-вторых, я не оказался в зоне поражения.

В наступившей тишине слово взял Рабинович. Не знаю, как остальные, но я заметил, что с самого начала всеобщей божественной свары мой Сеня постоянно хмурил лоб. Это не от того, что крики олимпийцев его раздражают, хотя и такой фактор, несомненно, присутствовал. Но когда Рабиновича раздражают, он обычно не хмурит брови, а попросту спускает на всех кобеля. То бишь меня. В противном случае угрюмый вид означает только то, что его посетила какая-то гениальная идея. Ее-то он и изложил.

– Так, дамы и господа, – проговорил Сеня, поднимаясь из-за стола. – Я смотрю, вам тут энергию девать некуда? – он обвел глазами собравшихся. – В любое другое время я бы не стал с вами церемониться. Просто бы забрал всех в участок, и дело с концом! Но сейчас ситуация другая. Вы мне нужны тут все. В естественных, так сказать, условиях. Поэтому для избавления от избытка энергии с завтрашнего дня начнем какие-нибудь соревнования…

– Точно! – перебивая его, вскочил из-за стола бородатый Гефест. – Устроим соревнования и назовем их Олимпийскими играми.

Боги, не оценившие ни прелести Сениной идеи, ни нового слова в истории спорта, начали было недовольно роптать. Жомов, который вообще с трудом переваривал, когда обыватели не слишком воодушевленно реагируют на указания блюстителей порядка, собрался внушить уважение к слову сотрудника милиции двумя-тремя хорошими ударами, но ему помешали.

– Прекрасная идея! – рявкнул полностью лысый и тучный Посейдон, поднимаясь из-за стола и потрясая огромной вилкой, именуемой трезубцем. – Мы действительно устроим завтра Олимпийские игры, а их результаты победители смогут использовать в своей предвыборной агитации.

А вот это для богов было куда как соблазнительно. За столом разом наступила тишина, а затем Гера выразила общую волю:

– Что же, Олимпийские игры, значит – Олимпийские игры!

Глава 4.

К вечеру трое доблестных сотрудников милиции вкупе с двумя греками изрядно набрались. После всеобщего дебоша, безвременно прерванного рыком Попова, столы восстановили, закуску заменили, а алкоголя притащили столько, что хватило бы не только на сборище олимпийских богов, но и еще на пару российских участков внутренних дел. Боги на выпивку оказались слабоваты и ближе к вечеру целыми гроздьями стали падать под стол. Прислужники Ареса принялись разносить их по домам, и единственными, кто покинул его дворец на собственных ногах, оказались Аполлон, который сбежал с середины пиршества, сославшись на то, что ему нужно заняться закатом солнца вручную, да Вакх. Второй попросту сдался. Он еле уполз из залы, заявив, что его ждут неотложные дела, хотя по глазам было видно, что бог алкоголя просто боится оказаться перепитым простыми смертными. Хотя какие же они простые? Они же – русские менты!

Впрочем, несмотря на бегство, Вакх успел заслужить уважение Жомова. Ваня, таща под мышкой еле живого Попова, заявил, что Вакх – неплохой мужик, но в следующий раз он не смоется, пока доблестный омоновец ему не докажет, кто из них двоих больше выпить может. Рабинович, отчаянно цепляясь за поводок Мурзика, кивнул, соглашаясь с предложением Ивана. Что и неудивительно, поскольку у Сени в таком состоянии только два варианта общения – либо он абсолютно со всем соглашается, либо без разговоров бьет в морду. Второе полностью исключалось, так как бить морду было некому. Разве что слугам, разводившим ментов по комнатам. Но вышколенный персонал дворца Ареса был нем как рыба. Да и Сеня по ним кулаком все равно бы не попал.

Утром, естественно, случившееся вчера вечером вспоминалось с трудом. У всех ментов головы трещали с похмелья, но больше всего мучились греки. Гомер тоненько стонал и, держась за голову, сквозь зубы клялся никогда в жизни не писать никаких хвалебных стихов в честь Вакха (история знает, насколько он сдержал свое обещание!), а меланхоличный Геракл и вовсе впал в кататонию. Он молча лежал на своем ложе и не сводил глаз с трещинки на потолке.

Добросердечный Горыныч, видя страдания друзей, попытался предложить собственное средство излечения от алкогольного отравления. Он сказал, что в его мире синдромы, схожие с похмельем, тоже иногда наблюдаются. Но только у тех индивидуумов, которые выбрали целью своей жизни борьбу с вредителями. По его словам, чтобы не страдать утром после случайного (вы слышали? он за кого ментов принимает?!) попадания алкоголя в кровь, следует принять внутрь лекарственное средство, состоящее из чашетычек вуангуса, лепроподов смердоверса и противерий тошнавила.

От одних только названий этих составляющих лекарственного препарата к горлу всех друзей, в том числе и непробиваемого Жомова, подступила дурнота. Ну, а когда Ахтармерз объяснил, что в этом мире их можно заменить натертыми когтями пещерной совы, фекалиями фавна и шерстью домашней кошки, все, в том числе и Мурзик, бросились искать подходящую посуду, способную принять в себя содержимое их желудков. После чего самым ласковым желанием любого из присутствующих было медленное и нежное пропускание самозваного лекаря через мясорубку. Спасла Ахтармерза Немертея. Она вошла в комнату, держа в руках огромный кувшин с вином, и ласково улыбнулась.

– Я понимаю ваши мучения, мои неразумные друзья, и хочу облегчить их, тогда как любая другая на моем месте принялась бы читать вам нотации, – мило проворковала она, хотя вряд ли кто-нибудь из ментов мог бы сейчас отличить ласковое мяуканье от зловещего карканья. – Однако я надеюсь, что когда-нибудь, однажды утром, вы поймете, что употребление алкоголя ни к чему хорошему не приводит, и согласитесь с моим жизненным принципом, который гласит, что трезвость – норма жизни!

– Совершенно с вами согласен, сударыня, – кивнул Ахтармерз всеми тремя головами по очереди. Рабинович простонал, не обращая на него внимания.

– Солнышко, Немертеюшка, дай что-нибудь попить, – жалобно попросил он, глядя на титаниду умоляющими глазами.

– Пожалуйста. Ведь именно за этим я сюда и пришла, – улыбнулась она. – Найдите кубки кто-нибудь. Я принесла виноградного вина.

– Ви-и-ин-а?! – почти ликующе завопил Жомов и, мгновенно вскочив со своего ложа, бросился к титаниде. – Дай я тебя, красавица…

– Жомов! – грозный рык Рабиновича остановил омоновца на полуслове и на полдороге.

Ваня пристыженно опустил голову и вернулся на свое место, в то время как Гомер притащил со столика в углу поднос с кубками. Немертея умело разлила содержимое кувшина по питейным емкостям, уменьшив его едва на четверть. Менты радостно чокнулись и выпили тост за здравие своей спасительницы, а Жомов с безмерной тоской подумал, что дома ему никогда не доведется получить с похмелья выпивку из рук женщины – жена и теща ему скорее зубы в глотку скалкой и сковородкой вобьют, чем принесут опохмелиться!

Единственным человеком изо всей честной компании, отказавшимся было выпить, неожиданно оказался Геракл. Впрочем, друзья заметили этот факт только после третьего кубка, когда вина на дне кувшина осталось на два пальца. Удивленно переглянувшись друг с другом, менты дружно перебрались к кровати мученика. Жомов держал в руках кубок с вином.

– Геракл, ты чего такой смурной? – ласково, насколько это только может сделать омоновец, проговорил он. – Выпей рюмашку, сразу полегчает.

– Уйдите, люди, я в печали, – мрачно проговорил сын Зевса, почти не разжимая губ.

– Да ладно, ты чего, братан?! – Жомов нежно похлопал полубога по плечу, едва не сломав ему ключицу вместе с кроватью. – Все когда-нибудь первый раз напиваются до потери сознания. Ничего страшного в этом нет. Не убил же никого…

– Ничего вы не понимаете! – неожиданно взорвался Геракл. Менты даже отпрянули от него, поскольку совершенно не ожидали от закоренелого меланхолика такого бурного поведения. А полубог даже вскочил на кровати. – Вам все равно, что здесь происходит. Вы же никогда не были незаконнорожденными, – продолжал орать он. – Когда папик еще был здесь, хамить мне в лицо никто не решался, а теперь даже нос в сторону воротят при моем приближении. Я для них ноль, пустое место. Даже хуже пустого места! Я для них изгой, не достойный слизывать пыль с подошв их сандалий. Дайте сюда кубок, выпить хочу! – закончил сын Зевса без всякого перехода.

Прежде чем менты успели выйти из оцепенения, Геракл вырвал из рук Жомова емкость с вином и мелкими глотками осушил ее до дна. Друзья смотрели, как он пьет, не отрывая глаз от кубка. Причем по выражению их лиц можно было подумать, что полубог отобрал у ментов последнюю радость в жизни, а именно возможность проверять документы у первого встречного. Первым вышел из ступора Жомов.

– Так, блин, век мне полной рюмки в руках не держать, если я сейчас не подвину на чьем-нибудь чайнике носик, – грозно проговорил он, а затем посмотрел на Геракла. – Короче, парень, ты мне только скажи, кому нужно жвалы на место подправить, и я все сделаю. Сам детдомовский, поэтому знаю, как без батьки хреново живется. В общем, не было еще такого, чтобы какие-то свиньи при мне безнаказанно сироту обижали! Так кто на тебя вчера наехал? Хавальник в порошок изотру…

– Не положено, – похоже, после выпитого к сыну Зевса вернулось обычное меланхолическое настроение. – Ты смертный, а я полубог и герой. Поэтому в мои дела тебе не положено вмешиваться.

– Ну и хрен с тобой! – и Ваня, обиженный тем, что его благородный порыв остался невостребованным, схватил кувшин с вином и единолично осушил его до дна.

– Во хамло, – удивленно присвистнул Попов. – На такое только омоновская рожа способна!

– Ты у меня еще пожужжи, свинорыл трясопузый, – возмутился его претензиями Жомов. Андрюша возгорелся желанием парировать реплику фразой с применением бычьих регалий, на что Ваня всегда жутко обижался, но миротворец Рабинович не позволил разгореться скандалу.

– Цыц, петухи олимпийские! – рявкнул он. – С бухаловом завязываем. По крайней мере, до тех пор, пока Зевса не найдем. Нас, между прочим, дела ждут. Богов в порядок приводить кто будет?

– Так, значит, все-таки подеремся?! – обрадованно воскликнул отходчивый Ваня, но Рабинович обломал его и в этом.

– Никаких драк, – твердо заявил он. – Пошли соберем их вместе и устроим Олимпийские игры. Пусть дурь друг из друга вышибут, а мы потом за них как следует возьмемся. И так уже до хрена времени потеряли!

При упоминании о потерянном времени на глаза верных соратников кинолога навернулись слезы грусти. Хотя, может быть, это от запаха перегара в комнате у них глаза защипало? Жомов вспомнил покинутый им осиротевший тир. Андрюше традиционно взгрустнулось о рыбках. Рабинович с ужасом понял, что совсем позабыл о том, в каком размере ему была выдана премия ко Дню милиции. А о чем подумали Мурзик с Горынычем – если подумали вообще, они ведь не страдали с похмелья! – так и осталось тайной, покрытой пылью веков. Из глубин грустных воспоминаний всех вытащил Геракл.

– А что, я тоже в этих соревнованиях поучаствую, – неожиданно заявил он. – Будет неправильным, если я, всенародный герой, первые Олимпийские игры пропущу!

Возражать ему никто не стал, поскольку всем его заявление было абсолютно по фигу. Вместо того чтобы попытаться как-то отговорить тщедушного Геракла от авантюры, Жомов решил, что подобная разминка пойдет ему на пользу, и даже подтолкнул к двери полубога, когда все остальные отправились наружу собирать в кучу его родню.

Сонм олимпийских богов долго искать не пришлось. Все они в полном составе, включая дурковатого Эрота и отсутствовавшего на вчерашнем пиршестве Гермеса, восседали за пустым столом в пиршественной зале дворца Ареса, с нетерпением ожидая появления организаторов первых Олимпийских игр. Но если Эрот, увидев Жомова, поспешил спрятаться за спиной своей мамочки Афродиты, то бог торговли нагловато посмотрел на омоновца.

– Так я и думал, – ехидно заявил он. – Именно эти расфуфыренные идиоты и могли придумать затею с соревнованиями! – А затем обвел взглядом стол: – А вы, милые родственнички, еще большие дураки, если согласились в них участвовать.

На него тут же заорали со всех концов стола, а Ваня Жомов рванулся было вперед, чтобы добраться наконец до горла вожделенной жертвы, но Сеня успел остановить его. Что именно он наплел Жомову, разобрать во всеобщем гвалте было невозможно, но, видимо, его слова звучали убедительно. Иначе теперь, в замкнутом помещении, Гермеса даже его крылатые башмаки не спасли бы. Ну, а Рабинович, разобравшись с омоновцем, заорал на ухо Андрюше, прося уменьшить громкость окружающих. Правда, в этот раз он попросил использовать мощь поповских легких не более чем на четверть. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы наступила тишина, а будущие участники соревнований остались без контузий.

– Итак, граждане, приступим, – заявил Рабинович, торжественно выходя в центр помещения. – Для начала определим судейскую коллегию, которая займется выявлением победителей. Председателем ее назначаюсь я, а остальными судьями приказываю назначить моих друзей. Гомер будет в качестве историка-стенографиста, а Немертея назначается председателем женской коллегии. Возражения есть?

– Есть, – поднялась с места Афродита, не сумевшая простить Немертее вчерашний облом с Рабиновичем. – Я, конечно, согласна с тем, что предложенная тобой титанида считается известной правдолюбицей, – язвительно произнесла она. – Но согласись, было бы странно, если бы дочь побежденных стала судьей победителей.

– Судить вас буду не я, судить вас станет история, – гордо заявила Немертея и собралась толкнуть одну из своих знаменитых речей, но Рабинович осадил девушку.

– Хорошо, – примиряюще поднял он руки вверх, при этом не убирая с губ хитроватой улыбочки. – Ты, Афродита, можешь сама быть судьей. Но предупреждаю, что члены коллегии участвовать в соревнованиях не имеют права. Таким образом, ты лишишься возможности доказать своим избирателям собственное превосходство над другими кандидатами.

Богиня красоты тут же заткнулась, не прельщенная перспективой упустить какие-либо преимущества в предвыборной гонке. Сеня уже было надумал перейти ко второму пункту повестки дня, но ему снова помешали. На этот раз вмешательство произошло со стороны того человека, от которого он меньше всего подобного ожидал. А именно – заговорил Ваня Жомов.

– Короче, Сеня, я из коллегии судей выхожу, – твердо заявил он, плотоядно пожирая глазами Гермеса. – Я собираюсь поучаствовать в соревнованиях и кое-кому доказать, что он большой кусок коровьего дерьма.

– Ты что, офонарел совсем? – зашипел на него Рабинович. – Какое участие? Какие соревнования? Богам, а не тебе разрядка требуется…

– Мне тоже разрядка требуется, – не унимался омоновец. – И, Сенечка, если ты мне попробуешь запретить участвовать, то я прямо сейчас тут всем уродам хребты переломаю. Мне плевать, что ты потом Зевса найти не сможешь, но я, панком буду, на этих богах оторвусь.

Пришлось Рабиновичу, скрепя сердце, согласиться с ультиматумом Жомова. Горестно вздохнув, он перешел ко второму пункту повестки дня общего собрания. Предстояло решить, какие именно виды спорта будут представлены на столь знаменательном событии, как Первые Олимпийские игры. Сеня спортивным болельщиком никогда не являлся, Попову происходящее было абсолютно до лампочки, а Ваню в данный момент ничего, кроме бокса, не интересовало. Поэтому выбор видов спорта пришлось делать Рабиновичу, а он ничего умнее, кроме бега, стрельбы из лука и, естественно, бокса, придумать не мог. Хотел предложить еще поиграть в футбол, но посчитал, что обучать олимпийцев и этому виду спорта будет выше его сил.

На том и порешили, напоследок исключив бокс из женских видов спорта. Сеня собирался и вовсе запретить богиням участвовать в соревнованиях, но вовремя вспомнил о том, какими мегерами могут быть неудовлетворенные во всех смыслах этого слова дамы, и решил не высказывать вслух своей последней идеи. Оставалось только решить, как именно будут проходить соревнования, и Рабинович тут же снял вопрос с повестки дня, «изобретя» олимпийскую систему, в которой, как известно, проигравшие выбывают. Ну а наградой победителям должны стать всемирная слава и персональная статуя. Медалей к этому соревнованию решили не выпускать.

Далее стали распределять, кто из богов в каких соревнованиях будет участвовать. Первым вскочил с места, видимо, на правах хозяина дома, Арес и записал себя во все три вида программы. Но узнав, что Жомов собрался боксировать, тут же снял свою заявку с этого вида спорта. Остальные оказались не столь жадными до славы и взвалили на свои плечи не более одного состязания. Исключение составил Геракл, который, видимо, решил доказать всем свое право называться олимпийцем. Он стал единственным, кто составил компанию Аресу и в стрельбе из лука, и в беге на среднюю дистанцию.

Таким образом, в противниках у Вани оказались Гефест, Вакх и Посейдон. Причем первые два дрались друг против друга, а победитель должен был оспаривать титул чемпиона с победителем пары омоновский костолом – морской разбойник. Жомов, мечтавший поколотить Гермеса, жутко разозлился, требуя от последнего выйти и разобраться, как мужчина с мужчиной, но тот лишь хитро улыбнулся и пригласил омоновца побегать вместе с ним. Ваня этого не любил, поэтому ему пришлось стиснуть зубы и драться с тем, кого он бить не собирался. Впрочем, теперь Жомову было все равно, кто станет его противником. Главное, чтобы дали о кого-нибудь кулаки почесать.

Если бы боги знали, что собой представляет Ваня Жомов, они бы ни за что не согласились с его участием в играх. А так они решили, что легко справятся с простым смертным. Арес, конечно, мог бы кое-что порассказать, но, естественно, делать этого не стал, с удовольствием дожидаясь момента, когда парочка претендентов на титул верховного бога будет сокрушена рукой простого российского мента.

Собственно говоря, подробно описывать боксерские поединки нет необходимости. Любой, кто хочет узнать, как это происходило, может посмотреть на драку первоклашек в школьном дворе. Гефест и Вакх бестолково махали кулаками довольно долго, но первый же удар бога мастеров отправил предводителя алкоголиков в десятисекундное путешествие по пьяным грезам. Сеня со знанием дела определил нокаут и объявил Гефеста победителем.

Жомов с Посейдоном возился не долго. Если бы в то время уже фиксировались рекорды, то бой омоновца с богом вод был бы признан самым скоротечным и до сих пор им бы оставался. Сразу после удара Попова в серебряный таз, заменявший гонг на этих соревнованиях, Ваня отличным хуком отправил Посейдона в нокаут на более длительный срок, чем это смог сделать Гефест в бою против Вакха. Таким образом, вторая схватка не продлилась и секунды, а бог морей получил удовольствие наслаждаться забытьем на добрый десяток минут.

Если бы боги могли учиться, они бы с удовольствием стали людьми. Увы, олимпийцам этого было не дано, и Гефест не воспринял омоновца всерьез, заявив, что всегда считал Посейдона слабаком и рохлей, который без помощи своего трезубца не мог бы и комара прихлопнуть. Итог получился плачевным: бог мастеров продержался на ринге не дольше своего соотечественника, а дамочки, наблюдавшие за соревнованиями, все до единой подарили свои сердца доблестному победителю – российскому омоновцу.

Остальные соревнования и вовсе не стоит описывать. Достаточно будет просто назвать их победителей. Состязание по стрельбе, к удивлению ментов, еще помнивших вчерашний выстрел в спину Попова, выиграл Аполлон. Эрот стал вторым, но это уже не считалось. Ну а в беге чемпионом стал Эол, бог ветров, оставив Гермеса, вынужденного преодолевать дистанцию без своих крылатых сандалий, далеко позади.

Среди женского населения Олимпа победительницами стали Артемида в стрельбе, что было вполне предсказуемо, и маленькая разноцветная Ирида в беге, вырвавшая победу в жесткой борьбе с Нефелой, богиней облаков.

Но самое интересное произошло чуть позже, когда олимпийские мастера в считаные минуты умудрились изготовить статуи всех победителей. И Жомова в том числе. Несчастный Геракл, которому не удалось даже приблизиться хотя бы к одному из чемпионов, решил оставить на статуе омоновца свое имя для потомков. Задуманная им надпись должна была звучать так: «Я, Геракл, был учеником этого чемпиона». Однако сын Зевса был не в ладах с азбукой и мог писать только одно-единственное слово – свое имя. Его он на статуе Жомова и нацарапал, совершенно не намеренно введя в заблуждение потомков.

Конечно, результатами Самых Первых Олимпийских игр далеко не все были довольны. Некоторые даже собирались поднять бунт и требовали проверки чемпионов на допинг, однако Немертее вместе с Дикой удалось доказать всем справедливость результатов. Вот так и получилось, что основные претенденты на звание верховного бога получили большой минус в своих рейтингах. Рабинович довольно ухмыльнулся. Что же, теперь они, разочарованные соревнованиями, станут охотнее «стучать» на своих соотечественников, что позволит быстрее найти виновника пропажи Зевса.

В целом затея Рабиновича оправдалась далеко не на сто процентов. Олимпийские боги, затеявшие после официального оглашения результатов соревнований еще большую бучу, чем это делали обычно, довольно быстро успокоились. То ли действительно физические упражнения им оказались крайне полезны, то ли просто стали придумывать какие-то новые каверзы друг другу, история об этом не знает. Известно лишь то, что, получив в победители Самых Первых Олимпийский игр совсем не тех, кого считали фаворитами, боги призадумались и, чтобы лучше осмыслить происшедшие изменения, а заодно и понять, что делать с падающими рейтингами, стали объединяться в небольшие группки. Исключением стала лишь Артемида, единственная из фаворитов предвыборной гонки, которой удалось стать победительницей игр. Богиня охоты ни к кому не примыкала и вообще держалась так, будто она уже без пяти секунд президент. Верховная богиня то бишь.

Сразу после того как итоги игр были подведены, Рабинович решил приступить к допросу подозреваемых. Для начала следовало отсеять из сонма богов тех, кто никак не был заинтересован в исчезновении Зевса, ибо даже малолетнему двоечнику Ахтармерзу было ясно, что бог, поспособствовавший пропаже Громовержца с Олимпа, явно метил на его место. Как добросовестный мент, Сеня тут же потребовал себе список кандидатов, выдвинувших свою кандидатуру на выборы. Ими оказались Арес, Артемида, Афина, Афродита, Аполлон, Вакх, Гефест, Гера и Посейдон.

Гермес также пытался баллотироваться, но остальные претенденты встали на дыбы и заявили, что если бог плутов, воров и лжецов попробует дурить избирателей черным пиаром, то они, не обладающие такими предвыборными технологиями, просто оторвут ему голову и отправят ее для замены Минотавру. Гермес вроде бы воспринял это нормально и продолжил выполнять свои обязанности, но Рабинович подозревал, что в душе он с удовольствием бы перегрыз остальным глотку. В общем, в списке главных подозреваемых Сеня его оставил. Таким образом их стало десять, и можно было приступать к допросам.

Естественно, обязанности между ментами Рабинович распределил по-своему. Сам с Жомовым решил поиграть в следователей, а Андрюшу заставил вести протоколы. Ошеломленный Попов тут же потребовал объяснить, почему этой трудоемкой работой должен заниматься он. Сеня ухмыльнулся и заявил, что Андрюша единственный, у кого есть хотя бы техническое образование, а они с Жомовым и в слове «дом» сделают четыре ошибки. Нельзя сказать, что это объяснение слишком сильно удовлетворило эксперта, но грубая лесть свое дело сделала, и возражений со стороны Попова больше не последовало. Более того, Андрей тут же потребовал предоставить ему письменные принадлежности. Их принесли.

– Это что такое? – криминалист удивленно уставился на довольно толстые листы, пахнувшие выделанной кожей.

– Пергамент, сэр, – тоном вышколенного камердинера, но голосом престарелого евнуха ответил слуга.

– Ладно, сойдет, – буркнул Попов. – А чем на этом писать?

– Сию секунду, сэр, – ответил слуга и, засунув в рот кончик тростниковой трубочки, принялся ее жевать. Под удивленным взглядом Андрюши закончив свое грязное дело, слуга вытер результат о тунику и протянул его Попову.

– Готово, сэр, – поклонился он.

– Ты охренел? – наивно поинтересовался Андрюша.

– Никак нет, сэр, – отказался признать очевидное слуга. – Не извольте беспокоиться, сэр.

– Убью! – истошно завопил криминалист, буквально припечатывая несчастного к стенке. – Быстро тащи мне нормальные письменные принадлежности!

Слугу из комнаты во дворце Ареса не ветром, а рыком Попова сдуло. Он отсутствовал несколько минут и вернулся назад, неся в руках кусок доски, обмазанный какой-то гадостью, и серебряную штуковину, заточенную с одного конца и превращающуюся в округлую лопаточку на другом. Он протянул эти вещи Андрюше, однако тот отказался их брать.

– Ты что мне принес? – Попов уже не орал. Он шипел, а это значило, что скоро во дворце начнут рушиться стены.

– Восковую дощечку и стилос, сэр, – внутренне трясясь от страха, но стараясь сохранить невозмутимый вид, ответил ему евнух-мажордом.

Дальнейшее описать просто невозможно. Попов буянил, матерился, закатывал истерики, отказываясь работать, но в итоге успокоился и потребовал принести ему гуся. Приказ был исполнен и ни в чем не повинный гусь тут же лишился половины перьев. С дикими криками несчастная птица вырвалась из рук садиста и умчалась в неизвестном направлении, а Попов изобрел перья для письма. Вот так гуси Олимп спасли. Куда уж до них римским!

Теперь, когда Андрюша был готов стенографировать, Рабиновичу предстояло выбрать тактику допросов. Но сколько он ни морщил свой могучий ум, ничего, кроме банальной схемы, «злой и добрый следователь» придумать не мог. Себе он, естественно, отвел роль доброго, предоставив Ванечке возможность от души давить на подозреваемых. Разве что членовредительством не заниматься. Однако из этой затеи снова ничего не получилось, поскольку все, на что оказался способен Жомов, это корчить зверские рожи. А единственным вопросом, который он умел задавать, оказался традиционный: «А в рыло?».

Сеня долго мучился и с подозреваемыми, и с Жомовым, но ни к чему хорошему это не привело. Конечно, каждый из богов наговорил кучу гадостей про своих противников, трижды во время допроса называл имена самых разных богов, похитивших Зевса, приводил массу причин, по которым они это могли сделать, начиная от выпоротой в детстве попки, кончая обещанием лишить наследства, но ни к чему хорошему это так и не привело. К вечеру, окончательно измотавшись, трое ментов остались с тем же, с чем и начинали допрос, – с дыркой от бублика! Попов не выдержал.

– Слушай, Сеня, давай я признаюсь, что похитил Зевса, и мы закончим это издевательство, – со стоном попросил он. – Я больше не могу. У меня от голода желудок уже прямую кишку переваривать стал.

– Вообще-то диета тебе бы не помешала, – буркнул Рабинович. – Но, если честно, я и сам уже выдохся. Все. На сегодня закончили. Завтра что-нибудь еще придумаем.

– Э-эх, знаний нам не хватает, – горестно вздохнув, неожиданно для всех заявил Ваня Жомов. Друзья изумленно уставились на него, а бравый омоновец закончил свою мысль: – Домой вернемся, в школу прапорщиков пойду.

– Беда вымучит, беда и выучит, – совершенно не скрывая ошеломления, констатировал Рабинович. – Кончит Ваня третий класс, станет прапором у нас. – И, не давая оскорбленному в лучших чувствах Жомову что-либо возразить, махнул рукой: – Ладно, идемте отдыхать!

Глава 5.

Новое утро нового дня в кущах Олимпа выдалось еще ужаснее предыдущего. Трое коллег, вернувшись вчера из «комнаты допросов», попытались устроить совещание с остальными членами экспедиции. Естественно, инициатором этого проекта был мой Сеня. Он и оказался единственным, кто проявил хоть какую-нибудь активность. Первое время поддержать его старалась Немертея, пытаясь помочь Сене рассказом о своих достижениях. Эта правдолюбица под моим чутким надзором целый день путешествовала по окрестностям и расспрашивала всех и каждого, по-своему пытаясь выяснить, куда подевался Зевс. Узнать ей ничего не удалось, но, честное слово, я ее стал чуть больше уважать за то, что она выполняла настоящую милицейскую работу.

В общем, никто из нас за вчерашний день не смог приблизиться к осуществлению цели экспедиции ни на миллиметр. Более того, ни у кого (даже у меня!) не было ни одной мысли о том, что мы сможем сделать сегодня. Все сидели мрачно-понурые, и никто не желал друг с другом разговаривать. Титанида было завела свою вечную песнь о том, что «справедливость неизбежно восторжествует и рано или поздно мы вернем Зевса на его трон», но расстроенный «сухим законом» Ваня довольно беспардонно оборвал ее, а Сеня, к моему жуткому удивлению, даже не вступился за свою пассию. Видимо, уж слишком серьезную думу он думал!

– Сеня, слушай, хватит мучиться, – наконец прервал затянувшееся молчание Жомов. – Давай-ка дерябнем по соточке, а то без поллитры тут ни хрена не разберешься! Только лбы себе порасшибаем, а стену так и не пробьем…

– Что ты сказал? – заорал Рабинович, вскакивая с места. Господи, даже я испугался!

– Выпить нужно, – ошалело заморгал глазами Ваня.

– Нет, не то! – рявкнул Сеня, дико вращая глазами. Мать моя Жучка, да что же такое с хозяином творится? – Последнюю фразу повтори.

– Лбы, говорю, расшибем, – бравый омоновец, казалось, сейчас полностью утратит способность к пониманию окружающей действительности.

– Вот именно, лбы! – радостно завопил мой хозяин, забегав по комнате и не переставая размахивать руками. – Помните, что именно было сказано нам в первом пророчестве Пифии? – Сеня с жаром и оговорками процитировал то, что все и так давно знали. – Теперь понимаете, где лежит разгадка?

– Ты хочешь сказать, что помочь нам Аид сумеет? – обрадованно поинтересовалась Немертея, в то время как остальные растерянно хлопали глазами.

– Может быть, кто-нибудь пояснит, что здесь происходит? – немного оскорбленно поинтересовался Ваня, который вправе мог считать себя героем дня.

Конечно, это мог бы сделать и я, поскольку, едва Сеня упомянул о Дельфийском оракуле, сразу сообразил, куда он клонит. Однако сами знаете, что меня люди не поймут, поэтому я милостиво предоставил слово Андрюше. Тот вмиг растолковал, что Аид – это повелитель одноименного царства мертвых, а Стикс – это речка, которая отделяет его от живых. И если верить Пифии, то именно Аид может быть как-то замешан в деле об исчезновении Зевса. Тем более что он считается его антиподом… Гав! Даже сам не понял, что сейчас сказал!

В общем план мероприятий на сегодня был разработан. Нам нужно было смотаться к покойничкам, «птицею прыгнуть (интересно, кто будет играть роль птички? уж не Горыныч ли?) над Стиксом», вышибить пару зубов Аиду, и вся проблема будет решена. Не знаю, как кому, но лично для меня эта задумка отвратительно пахла. И не от того, что нам придется общаться с трупами разных сроков годности! Просто не нравилось мне предстоящее путешествие. Не знаю, почему именно. Однако мой Рабинович за нее ухватился, словно утопающий за соломинку, и немедленно протрубил всеобщий сбор.

Предоставив другим возможность упаковывать вещички, Рабинович принялся трясти Немертею и Геракла на предмет того, каким образом можно в максимально короткие сроки добраться до владений Аида, и ответ, озвученный Гераклом, был прост и лаконичен – умереть!

– Сгнившую оливку тебе в рот! – рявкнула на него титанида. – Разве можно такое предлагать живым людям?

– Ну, уж извините, гражданочка, ничего другого в ассортименте не имеем, – обиделся за оливу сын Зевса. – Впрочем, можете попросить моего братца-психомпа. Может быть, он сделает исключение из правил и доставит вас туда живыми на собственном транспорте.

– Сделает, – убежденно заверил его Жомов. – А кто такой психомп?

– Это твой старый приятель, который башмаки любит перьями украшать, – напомнил ему Попов. – Гермес.

– Ну-у, этот точно сделает! – плотоядно ощерился омоновец. Бог ты мой, да его с такой пастью можно смело на выставку собак вести!

Однако проблема оказалась не столь просто разрешимой. Когда мы всей толпой ввалились во дворец бога плутов, он наотрез отказался нас принять. Обиделся, видимо, за вчерашний допрос с излишним пристрастием со стороны Вани. Вот только он не учел, что российские менты просто так по домам не шляются и от них нельзя избавиться, сославшись на занятость и попросив зайти позже. Не прокатят у вас такие номера, господин Гермес!..

Все случилось именно так, как я и предполагал. Ранимого Ваню крайне расстроил отказ бога плутов встретиться с нами. Не долго думая, он вышиб ногой массивную дверь и, схватив за шиворот перепуганного слугу, двумя тумаками вежливо убедил его проводить нас в покои хозяина. Отказаться тот попросту не мог, и через пару минут мы с Жомовым прижали Гермеса к стенке. Бог плутов, славящийся своей хитростью и изворотливостью, может быть, и успел бы удрать на своих крылатых сандалиях, но он никак не ожидал, что здесь, на Олимпе, кто-нибудь осмелится вломиться к нему в дом. Дурак, раз надеялся на это!

– Ну, шкура, повезешь нас к Аиду? – прорычал Жомов, дыша в лицо Гермесу хроническим перегаром.

– Не имею права, – пискнул в ответ тот. – По закону ни один живой человек не имеет права вступать в царство мертвых, ибо там свои порядки. И как Зевс не властен над мертвыми, так и Аид не может командовать живыми. В противном случае весь миропорядок разрушится к Кроновой бабушке!

– Слушай ты, умник перьеногий, – посоветовал ему Иван. – Для меня существуют только три закона – Уголовный кодекс Российской Федерации, Устав Вооруженных сил и Конституция страны. На остальные я плевал долго и прицельно. Ну а если ты сейчас будешь продолжать упрямиться, я тебя придушу, как… – Жомов на секунду помедлил, подыскивая нужное сравнение, и увидел крылатые сандалии подследственного. – Во! Как куренка. Ясно?

– Не знаю, я еще во двор не выходил, – попытался прикинуться дурачком Гермес. Я брезгливо укусил его за болтающуюся в воздухе ногу (фу, ну и запашок!). Бог плутов истошно заорал: – Ладно, ладно. Сдаюсь! Довезу я вас до входа, а там с пограничниками сами разбирайтесь.

– Ну, уж с ними мы общий язык найдем, – заверил его омоновец и, отпустив, забрал крылатые сандалии. – Получишь обратно, когда окажемся на месте.

Гермес, естественно, расстроился, но спорить с Жомовым без транспортных средств ему было несподручно. Он бы, конечно, попытался использовать для бегства от нас собственную колесницу, но Ваня предотвратил и эту попытку, заранее пристегнув к себе бога воров наручниками. Тот удивленно осмотрел новое для себя устройство и умоляюще попросил:

– Будьте так добры, не показывайте эти штучки Дике, иначе ее хмыри всех моих подчиненных переловят! А я уж для вас расстараюсь.

– С преступным миром мы сделок не заключаем, – категорично отрезал Сеня (во какой правильный!). – Но мы подумаем, что можно для тебя сделать.

Пока они там препирались, я тщательно обследовал транспортное средство, на котором нам предстояло совершить путешествие в Аид. Собственно говоря, кроме многочисленных крылышек, нарисованных на бортах колесницы, от нашей она ничем не отличалась. Да и два коня, впряженные в нее, также выглядели совсем обычно, если не считать тех же маленьких крылышек, расположенных у них чуть выше копыт. Поначалу я посчитал их декоративными наростами. Но едва наша команда оказалась внутри колесницы, кони взяли небольшой разбег и… легко поднялись в воздух, летя исключительно при помощи птичьих инструментов для полетов, отращенных на ногах. Ау, господа ученые! А где же законы физики и термодинамики?

Конечно, хотелось бы вам рассказать, как выглядит античная Греция с высоты птичьего, а точнее, конского полета, но сделать это, к сожалению, не могу. Во-первых, я даже по крышам лазаю неохотно, а уж к краю парящей колесницы и вовсе подходить бы не решился. А во-вторых, внизу все равно ни кота драного разобрать было нельзя. Весь путь от Олимпа до Аида мы проделали среди плотных облаков, ничего не видели и вдобавок вымокли, как последние блудные коты. Мне даже отряхиваться, как после купания, пришлось, когда мы наконец приземлились.

Вход в Аид ничем особенным не отличался – пещера как пещера, и ничего больше. Гермес, психомп наш ненаглядный, попытался было смотаться, указав нам на эту дыру в скале, но Ваня Жомов его так просто не отпустил. Он заявил, что бог плутов получит свои порхающие ботинки только тогда, когда приведет нас к пограничникам.

– Как скажете, – пожал плечами Гермес. – Только пеняйте потом на себя. Я вас предупреждал, что со стражем вы договориться не сможете.

– Ну, это мы еще посмотрим, – зловеще усмехнулся Ваня.

Если честно, каюсь, сразу я не сообразил, о каком именно страже идет речь. Моим ментам это тоже простительно, но ведь наши греки знали все и молчали! Видимо, считали, что и мы просто обязаны быть в курсе дела. Лишь Немертея зябко поежилась после слов Гермеса о страже и сделала такое движение, будто пыталась удержать Рабиновича от необдуманного поступка. При этом в ее глазах была такая тоска и боль, что я чуть не ошалел: это откуда у су… гав, ты! опять …женщины преданность такая?!

Едва мы ступили под своды пещеры, как в нос мне дохнуло отвратительным смрадом. Настолько резким, что я даже чихнул и удивился, почему я его на свежем воздухе не чувствовал? Ведь такая вонь должна была бы на пару километров вокруг входа все пропитать! Мои спутники так же перекосились от отвратительного запаха и попытались закрыть носы. Исключение составлял лишь Гермес, который шел вперед как ни в чем не бывало. Видимо, у бедолаги напрочь отсутствовало обоняние!

Несколько минут мы шли вперед в полумраке, освещаемые лишь тем светом, что лился от входа, а затем впереди я увидел глаза. Три пары красных, словно у кролика-альбиноса, буркал, не мигая, таращились на нас из темноты. Мои спутники слегка сбавили шаг, пытаясь приготовиться к любым неожиданностям, а затем, когда нас почти оглушил жуткий рык, раздавшийся из глубины пещеры, они и вовсе остановились.

– Ну, вот вам и стражник, – заявил Гермес, едва отзвуки рыка затихли где-то в глубине пещеры. – Не думаю, что Цербер вас пропустит, но делать ставку на свое утверждение не берусь. Хрен вас знает!

Я его уже не слушал. Цербер. Именно он, и никто другой, являлся стражем входа в греческую преисподнюю. Должен я был об этом догадаться – телевизор-то часто смотрю – ан нет! Развесил уши, словно щенок сопливый перед болтливой болонкой. Драть тебя арапником, Мурзик Рабинович, нужно. Слегка припадая к земле, я угрожающе глухо зарычал в ответ на вызов пса Аида и сделал несколько шагов вперед. Иди ко мне, косточка моя мозговая!

И тут Цербер предстал перед нами в полной красе. Здоровый, гад, с породистого дога ростом. Все три башки оскалены, слюна из пастей течет, а на холках змеи болтаются. Я на секунду замер, раздумывая, не устроить ли ему дуэль с нашим трехглавым керогазом, но тут же отказался от этой мысли. Все-таки все мои постоянные соратники уже внесли свой вклад для выполнения поставленной перед нами задачи, один я лишь под ногами мешался. Нет уж, разобраться с этой пародией на пса – мое личное дело. И выполнять его за себя никому не позволю! Молча, без единого звука, я прыгнул вперед, а мгновением раньше заорал Сеня:

– Ваня, стреляй!

Выстрел грохнул, когда я уже был в воздухе. Жомов, молодец, в последний момент успел поднять ствол пистолета вверх, и пуля ушла в потолок пещеры, заскакав рикошетами от стен. То, что промазал Ваня, это понятно: меня боялся подстрелить. Но вот как я оказался позади Цербера, поначалу объяснить не мог. Ровно до тех пор, пока не заметил светящегося Горыныча. Ну, спасибо, товарищ, удружил! Телекинез наконец освоил.

Опустившись на пол пещеры, я на мгновение потерял ориентацию. То же самое произошло и с моим противником. Ни грохот выстрела, ни визги рикошетов его не испугали. Он лишь жутко удивился, когда я исчез из поля его зрения, но быстро понял, где я нахожусь, и резко развернулся. Правильно! Вот он я, и сейчас ты, позор рода собачьего, узнаешь, что такое настоящая атака милицейского пса.

Хоть у меня и было лишь несколько мгновений, я приготовился к броску спокойно, зная, что Ваня теперь не рискнет стрелять, боясь меня поранить. Теперь уже никто не вмешается, пока один из нас не схватит за горло другого. Конечно, у него три пасти против моей одной, но мы и не с такими сворами встречались. Еще раз грозно зарычав, я рванулся вперед, и тут снова произошло невероятное: я опять промазал! Не понимая, что именно в этот раз мне могло помешать, я удивленно замотал головой, и тут же понял, что именно произошло. Завизжав, словно покусанная шавка, Цербер круто развернулся и бросился к выходу из пещеры, спасаясь от моих зубов. И это называется страж?!

Я так расстроился от того, что не удалось доказать всем, чего я стою на самом деле, что едва не завыл от досады. Что же это, граждане, за беспредел такой? Единственный серьезный враг во всей Греции нашелся, и тот деру дал!

А Цербер, совершенно не обращая внимания на мое возмущение, мчался к выходу из пещеры. Мои спутники отскочили в сторону, освобождая ему дорогу, а Ваня снова вскинул пистолет, намереваясь пристрелить убегающее чудовище, но снова вышел Жомову облом. Пробегая мимо замешкавшегося Геракла, Цербер случайно зацепил его за тунику острым зубом шипастого ошейника и волоком потащил за собой. Ваня с досады выругался матом и бросился выручать воспитанника. Великолепным прыжком омоновцу удалось поймать Геракла за ноги уже за пределами пещеры. Под их двойным весом добротная туника полубога порвалась, и оба наездника оказались на земле. А когда они вернулись назад, Гомер их встретил хвалебным стихом. Встав в позу оратора, он продекламировал:

– Знайте ж, потомки, всю правду о доблести этой. Новому подвигу не было случаев равных. Ибо сегодня Геракл разобрался с Цербером и, уцепив за ошейник, на улице с ним оказался.

Я-то понял, что поэт попробовал шутить, а вот до остальных это не дошло. На него начали орать все, и в первую очередь мой Сеня. Он немедленно потребовал у Гомера извиниться передо мной за столь наглую ложь, иначе обещал поэту привязать его к позорному столбу и закидать гнилыми помидорами. Гомер, оскорбленный непониманием, уныло поплелся ко мне с извинениями. Я ободряюще оскалился, а этот придурок решил, что теперь я его буду кусать. Да на фиг ты мне нужен! Я же говорил, что от греков у меня начинается икота!

ХЛО-ОП!!!

Ну, началось. Вот уж кого-кого тут не хватало, так это нашего маленького любимца! Соскучились мы все без его ценных инструкций, метких замечаний и высококультурного языка. Естественно, это мое личное мнение, но я не думаю, что остальные придерживались иной точки зрения. Но эльфа наши чувства волновали меньше всего. Он появился в воздухе прямо возле головы Сени Рабиновича и, не говоря ни слова, зарядил моему хозяину в ухо маленьким кулачком. Рабиновича этот удар, естественно, с ног не свалил, но удивился Сеня изрядно.

– Ты ошалел, псих? – развернувшись к Лориэлю, задумчиво поинтересовался он.

– Это я псих? – вопя благим матом, изумился маленький нахал. – Да это вы все чокнутые, козлы поганые, мать вашу! Какого хрена вы в Аид приперлись, троллиные объедки вам в глотку?! Вам что, было поручено Церберов по степи гонять? Вы чем, морды ментовские, заниматься должны?

– Ну, ты базары-то фильтруй! – обиделся на него Ваня Жомов, который и так был расстроен от того, что ему не дали как следует пострелять.

– Я тебе щас отфильтрую! – нагло заявил эльф. – Вы на Олимпе следствие должны вести, а какого хрена оттуда удрали? Да за оставление поста я на вас рапорт Оберону напишу, уроды тупорылые, мать вашу!

– Может быть, объяснишь, в чем дело? – спокойно поинтересовался мой Сеня, уже давно решивший не обращать на ругань Лориэля никакого внимания.

– В чем дело, говоришь? Я тебе сейчас объясню, – вытаращился эльф на моего хозяина. – Пока вы дурью маялись и турпоездку по Элладе устраивали, необратимые последствия уже начались. Сейчас вы, бараны, тут прохлаждаетесь, а там, на Олимпе, между прочим, египтяне наших мочат. Если не успеете Олимпийцам помочь, кранты и вашей миссии, и вам самим…

Как всегда, оборвав фразу на половине, Лориэль исчез абсолютно незаметно. Несколько секунд мы стояли неподвижно, переваривая новое известие, а затем все задвигались и заорали. Общий смысл фраз был один – мчаться на помощь Олимпийцам, но имелось и иное мнение. Это Гермес, проявив недопустимую для нормального бога трусость, отказывался везти нас на Олимп. Однако после того как Ваня железной дланью схватил его за горло, бог плутов поработать возницей согласился, и мы полетели обратно к обители греческих богов.

Едва мы вырвались из облаков, как стало очевидно, что битва и вправду разыгралась нешуточная. Гремел гром, сверкали молнии, ветер бешено завывал, вырывая деревья с корнями. С небес низвергались целые моря воды, сильно приправленные огромными градинами, и все это озвучивалось совершенно невообразимыми звуками. В общем, апокалипсис в том виде, в каком его нам рисует американское кино. Любой другой испугался бы, но нам было не привыкать, и мы с ходу врубились в жуткую сечу.

Если честно, я совершенно не разбираюсь в египетской мифологии, поэтому назвать вам имена всех их богов, принимавших участие в битве, попросту не могу. Кое-кто мне был известен по фильмам, а про остальных узнавайте сами. Скажу только, что армия, выстроившаяся напротив наших Олимпийцев, выглядела куда как необычно. Люди с головами животных, животные с головами людей, просто животные и просто люди стояли стеной, постепенно оттесняя Олимпийцев с обороняемых позиций. Мне одного взгляда было достаточно, чтобы понять, насколько плохо дело у наших. Поэтому медлить мы не имели права.

Впрочем, и сделать многого не могли. Метательных снарядов для дубинок моих ментов, естественно, заготовлено не было, а бросаться в буйство стихий с голыми руками было бы верхом безрассудства. Единственным нашим оружием, способным принести хоть какую-нибудь пользу в битве, оказались пистолет Жомова да летающий надувной огнемет в лице Горыныча. Но и это нам не помогло. Все патроны Ваня быстро расстрелял, не принеся, впрочем, особого вреда неприятелю, а огневую мощь Ахтармерза нам применить так и не удалось, поскольку он был вынужден сконцентрировать все свои силы на защите Олимпийцев от ударов орудий египетского войска. Но мы все знали, что Горыныча надолго не хватит.

– И-е-эх, – горестно вздохнул Арес, рядом с которым мы и заняли места в строю. – Были бы здесь Мерлин с Зевсом, или бы Перуном кто-нибудь мог воспользоваться, да силенок ни у кого не хватает…

– Кто? Чем? – одновременно заорали Рабинович с Жомовым, зажимая олимпийского бога войны с двух сторон. Тот понял, что проговорился, и прикусил язык, но было поздно.

– Ах ты, крыса продажная! – возмутился Сеня. – Я с тобой после битвы разберусь. Тащи Ване этот Перун. Сейчас посмотрим, кто тут шишку держит!

Мы с Жомовым тут же отконвоировали бледного Ареса в замок Зевса за уникальным оружием, способным метать молнии, затем вернулись назад и приступили к работе. По команде Рабиновича Горыныч снимал с нас защиту, а Ваня выпускал по врагу залп молний. Трех таких циклов оказалось вполне достаточно, чтобы обратить в бегство египетских оккупантов. Обрадованные Олимпийцы тут же бросились их преследовать, а мы плотной стеной обступили Ареса.

– Колись, гад! – грозно потребовал от бога войны Сеня, и тому ничего не оставалось делать, кроме как выложить нам всю правду.

Оказывается, однажды на Олимп наведался сухонький старичок и попросил встречи с Зевсом. В тот день не было никаких экскурсий по обители богов, все входы были перекрыты, а охрана не докладывала о вторжении. Дежурный бог, а им был именно Арес, жутко удивился появлению старика и, съедаемый любопытством, проводил его к своему папаньке. Они довольно долго беседовали тет-а-тет, а потом Зевс внезапно исчез.

– С чего ты решил, что гость был Мерлином? – грозно поинтересовался мой Сеня.

– Да он сам себя так называл, – воздел руки к небу Арес. – Клянусь здоровьем мамочки.

– Ладно, верим. По описанию проходит, – согласился с ним Рабинович. – Ну и куда они свалили?

– Я только слышал, что Мерлин звал его в свой мир, в далекое будущее, где он застрял во времени, – совсем сжавшись от грозного голоса моего хозяина, прошептал бог войны. – Мерлин просил папаньку помочь ему выбраться из сложившейся ситуации, а взамен пообещал дать какое-то оружие, которое сделает Зевса абсолютным владыкой нашего мира.

– Так почему ты, урод, никому не сказал об этом? – продолжал давить на него Рабинович.

– Ну, я решил, что Мерлин обманул папаньку и тот сгинул или находится в плену, – краснея, словно первоклассник, которого застали подглядывающим через щелочку в женскую уборную, сознался Арес. – Вот я и решил, что смогу занять его место. Тем более что и мама обещала меня поддержать…

ХЛО-ОП!!!

Ну, это совсем уже наглость! Второе пришествие эльфа народу я не переживу. Это что же за напасть такая? Я теперь его отвратную морду по сто раз на дню должен видеть?.. Впрочем, меня никто не слушал. Все уставились на Лориэля, который едва держался в воздухе, сгибаясь от тяжести какого-то украшения, равного примерно трети его размера.

– Так, блин, Рабинович, марш сюда, – скомандовал он, с трудом отлетая подальше от толпы. Я поразился – ни хрена себе! Маленький уродец себя большим боссом возомнил? Однако мой Сеня почему-то поплелся следом за ним. Я хозяина не оставил.

– В общем, так… Оберон попросил меня передать тебе эту штуку и, если что-нибудь выяснилось, транспортировать в любое место и время, которое тебе нужно, – сердито проворчал он. – У тебя карт-бланш. Вся энергия вселенных в твоем распоряжении. Радуйся, урод!

– А зачем ты меня в сторону отозвал? – спокойно поинтересовался Сеня, никак не реагируя на оскорбления.

– Потому что кулончик этот является аномальным компасом. Он поможет тебе отыскать Мерлина, но привести его в действие можно только определенным набором слов. Вот только если их услышит кто-нибудь посторонний, они потеряют силу и прибор будет бесполезным, – увидев удивленные глаза не удовлетворенного такой отмазкой Рабиновича, Лориэль язвительно закончил: – Извини, таковы магические законы!

– Ладно, принято, – усмехнулся мой Сеня и взял кулон в руки. – Говори свои слова и отправляй нас туда, откуда взял.

Я зажмурил глаза и поджал уши, чтобы не видеть и не слышать ничего…

Глава 6.

В этот раз после очередного межвселенского перелета менты пришли в себя удивительно легко. Не было ни удручающих провалов в памяти, ни потери сознания, ни всех прочих спецэффектов перехода, включая похмельную сухость во рту. Просто только что блаженная троица восседала на вершине Олимпа, а теперь – бац! – и они в самом обычном кабаке. Сидят за столиком и зенками моргают, будто какая-то сволочь у них из-под носа только что совершенно незаметно кружки с пивом увела. Ну, вот так вот взяла и оборзела сволочь, у ментов пиво скоммуниздила!

– Ты гляди-ка, эльфы на глазах технику совершенствуют, – удивленно хмыкнув, пробормотал Рабинович. – Скоро для переходов двери какие-нибудь изобретут. Наподобие того служебного лифта на Олимп. – Сеня перевел глаза на омоновца. – Так что ты, Ваня, не удивляйся, если когда-нибудь у тебя под носом нарушитель просто возьмет и испарится. Знай, тут эльф свою руку приложил…

– Я ему приложу! – возмутился Жомов. – Я к этому борзюку мухокрылому свою руку приложу. Будет тогда переводной картинкой в жвачке работать. – А затем удивленно огляделся по сторонам: – Мужики, а мы где?

– В Караганде, – совершенно уверенно заявил Рабинович. Попов тоненько захихикал.

– Какая на хрен Караганда. – возмутился омоновец. – Сеня, опять твои штучки? Мы же должны… – Иван вдруг осекся. – Опять прикалываетесь, гады?

– Что в сердце варится, на лице не утаится, – Сеня возвел очи к потолку. – А у Вани и мыслей в башке, что слонов в горшке! – А затем зашипел, видя, что посетители забегаловки начали на них оглядываться: – Жомов, идиот, ты хоть по сторонам посмотри. Мы же в том самом кабаке, куда иногда после службы «догоняться» ходим!

Иван удивленно оглянулся. Все трое действительно сидели за своим любимым столиком в кафе под жутко остроумным названием «Рюмочная». И это самое кафе действительно должно было находиться неподалеку от их участка внутренних дел. Правда, Жомова грызли сомнения – ремонт, что ли, тут сделали? И столики не того цвета, и картина другая на стене висит. Да и дверь, ручку которой омоновец по пьянке самолично не раз отрывал, теперь в обратную сторону открывается. Впрочем, сомневался Ваня не долго. Стоило только ему увидеть за стойкой знакомого бармена, который, опасаясь очередного погрома, уже заслал к столику ментов официантку с халявной выпивкой, как омоновец тут же успокоился.

– В натуре, приехали, – облегченно выдохнул он, как обычно, мгновенно забыв подтрунивания Рабиновича, а затем заметил приближающуюся официантку. – Ну что, Сеня, пропустим по маленькой да пойдем этого Мерина проклятого искать.

– Не Мерина, а Мерлина, – зашипел на него Рабинович. – И выпивки никакой не будет, пока дело не закончим.

– Да ты чего, Рабин, офонарел? – удивился Ваня. – Дай сначала горло с дороги промочить. К тому же что о нас люди подумают, если мы от халявной выпивки отказываться станем?

Сеня понял, что погорячился. Действительно, если разок отказаться от предложенной барменом водки, можно в момент лишиться подобающего уважения. К тому же оный бармен мог раззвонить на всю округу, что трое ментов больше халяву не берут, тогда придется и на День милиции за свои собственные, кровные денежки выпивку с закуской покупать!

Скрепя сердце, Рабинович был вынужден согласиться с требованием Жомова. Правда, разгуляться соскучившемуся по родным кабакам омоновцу он не дал. Налив из принесенной официанткой бутылки водки ровно по рюмке каждому, Сеня тут же спрятал поллитру во внутренний карман. Ваня попробовал было возмутиться, но уж тут Рабинович был тверд, как кремень в китайской зажигалке. Жомов обиделся и целых десять минут с кинологом не разговаривал. А Попов, пока они препирались, под шумок слопал все три бутерброда, принесенных девушкой на закуску. Впрочем, против этого никто как раз и не возражал. Жри, Андрюша, сколько хочешь. Не жалко. Все равно полчаса назад обедали!

– Ладно, умник еврейский, – процедил Жомов, добросовестно выдержав все положенные десять минут молчания. – И где, на хрен, мы этого дебильного Мерлина искать будем?

– А для этого, быдло славянское, у нас эльфийское начальство имеется! – обиделся Сеня и торжественно достал из-за пазухи цепочку, на которой висел кулон размером примерно с ноготь большого пальца. – Вот эту штучку мне на Олимпе Лориэль дал, когда меня в сторону от вас, олухов, отвел. Вам-то, идиотам, доверить ценный прибор он никак не мог!

Жомов с Поповым удивленно уставились на Рабиновича, требуя немедленного объяснения. Тот от души поломался, стараясь показать, какой он умный, ценный и незаменимый работник. Друзья от него не отставали, а торопыга Жомов даже пообещал Сене, что набьет ему морду. Рабинович обиделся и начал посылать криминалиста с омоновцем в различные интимные места. Причем делал это до тех пор, пока не посчитал их извинения удовлетворительными. Ну а затем попросту пересказал недавнюю беседу с Лориэлем. Естественно, приукрашенную, ибо сам себя не похвалишь – хрен и от начальника отдела похвалы добьешься!

Жомов с Поповым слушали его бахвальства, не перебивая. Андрюша хитро прищуривался в самых трагических местах, однако вслух своего недоверия не выражал. Кто-кто, а он прекрасно знал, что стоит перебить хвастающегося Рабиновича, и снова начнется перепалка. В этом случае выяснение истины могло затянуться на пару часов, а Попову не терпелось поскорее покончить с задержанием Мерлина-рецидивиста и вернуться домой, к маминым щам и любимым рыбкам. В произвольной последовательности! Именно поэтому Андрюша сделал надлежащую скидку, решив считать за правду лишь одну десятую слов Рабиновича. Получилось вот что: кулончик на цепочке не есть украшение; данный прибор называется «аномальный компас»; он указывает на любые проявления, а поскольку Мерлин в нашем мире и есть настоящая аномалия, то укажет и на него. Амба! Остальное – художественно-фантастическое изложение Рабиновичем беседы с блудным эльфом.

– Работает он просто, – наконец перешел на нормальный язык кинолог. – Вот это колечко вокруг шара вращается и острым шипом указывает на аномальный предмет. Следуя в нужном направлении, мы упремся прямо в Мерлина. Ну а с тем, как заставить старого хрыча выдать нам краденого Зевса, мы и без посторонней помощи справимся.

– Это точно! – радостно рассмеялся Жомов, потирая кулаки. – Правда, старость уважать нужно, поэтому калечить его не буду, – и с сомнением посмотрел на друзей. – Ну, разве что пару ребер сломаю… И нос еще. Он ему все равно на хрен не нужен.

– Нос на хрен ему действительно не нужен, – великодушно согласился с ним Сеня и поднялся из-за стола. – Ладно. Давайте посмотрим, как эта эльфийская хреновина работает!

Странный приборчик на самом деле работал. Шип на конце серебристого кольца несколько раз покачнулся, а затем уверенно указал в сторону стойки бара. Менты удивленно переглянулись. За стойкой возвышался знакомый бармен, следом за ним стройными рядами красовались бутылки, а позади разномастных емкостей с алкоголем нерушимо стояла глухая стена. Впрочем, последнее утверждать со стопроцентной уверенностью было бы глупо, особенно когда в вашем арсенале имеется стенобитная машина марки «Жомов-1»!

– Ну, и куда? – удивленно поинтересовался вышеозначенный таран. – Тебя, Сеня, либо обманули с приборчиком, что невозможно, учитывая твою национальность, либо этот бармен и есть Мерлин. Не похож, правда, но за время нашего отсутствия все могло случиться. Сейчас я его поспрошаю!

– Стой, придурок! – со стоном выдохнул Рабинович. – А ты не можешь предположить, что Мерлин находится просто несколько дальше того пространства, которое находится у тебя перед глазами?

– Это за стенкой, что ли, стоит? – обрадовался омоновец. – Так, мужики, окружаем. Вы бар справа обходите, я слева. Никуда он не уйдет!

– Стой, идиот!!! – несколько изменил Сеня свою предыдущую реплику, но было поздно.

Омоновца, взявшегося за выполнение задания, удержать было уже невозможно, разве что за это бы взялись несколько других омоновцев. Не обращая внимания на выкрики друзей и разбежавшихся по углам посетителей (порядки знают – раз менты орут, значит, сейчас бить будут!), Ваня рванулся на улицу. Друзьям не оставалось ничего другого, как последовать за ним. Мурзик выбрался из кабака последним, обреченно таща собственный поводок в своих же зубах.

Жомов несказанно удивился, когда увидел Андрюшу с Рабиновичем не впереди, а позади себя. Он обругал их ласковым матом и бросился было догонять скрывшегося за углом Мерлина, но Сеня в этот раз успел поймать его за бушлат. Ваня удивленно обернулся и потребовал от друга объяснений, а Сеня без слов показал ему на компас: тот вновь указывал назад. В то место, где располагалась стойка бара!

– Слушай, Сеня, а может быть, Мерлин каким-то своим магическим способом принял облик бармена? – растерянно поинтересовался Попов.

– Чего не знаю, Андрюша, того не знаю, – развел руками кинолог. – Давай вернемся и посмотрим, что будет дальше.

Менты, не сговариваясь, повернулись вокруг своей оси и направились снова в теплое нутро кафе. Переступив порог, Сеня сразу уставился на стрелку компаса, а она, подлая, продолжала придерживаться выбранного ранее направления. Правда, в этот раз шип указывал не на бармена, переместившегося в другой угол, а прямо на стеллаж с бутылками. Ну, прямо не компас, а нос алкоголика какого-то!

– Похоже, Сеня, приборчик и впрямь бракованный, – разочаровано пробормотал эксперт. – Дело дрянь. С этой штукой мы Мерлина никогда не найдем.

Рабинович промолчал. Он задумчиво теребил нос, переводя взгляд со стрелки на стойку и наоборот. Ничего от этих тяжелых взглядов не менялось, и друзья уже начали терять терпение, но тут Сеня вдруг хлопнул себя ладонью по лбу и бросился к стойке. Жомов с Поповым, не сговариваясь, решили, что их верный товарищ и соратник свихнулся, решив перебить все бутылки на стеллажах, и бросились его ловить. Однако этого не потребовалось. Рабинович, прежде чем его поймали, успел кликнуть бармена и потребовать с полки бутылку «Смирновки». Тщательно изучив ее, он протянул бутылку друзьям.

– Сами посмотрите, – потребовал он. – Водка не поддельная. А разве не аномалия, видеть продукцию такого качества в этой забегаловке?

Жомов, а затем и Попов повторили операцию Рабиновича со «Смирновской», и вынуждены были признать правоту кинолога. Причем по обоим пунктам. И водка была не поддельная, и быть ее в дешевой «Рюмочной» просто не могло. Получалась настоящая аномалия! Прибор Лориэля работал, вот только к Мерлину он ни на шаг ментов не приблизил. Да, сами посудите, сколько таких аномалий друзьям придется перебрать, прежде чем до Мерлина добраться смогут? Тысячу? Десять? Миллион?.. А если учесть, что трезвый с утра в субботу тесть Жомова также имеет полное право считаться аномалией, то число возможных стимуляторов действия компаса вырастает и вовсе до бесконечности! Иголку в стоге сена слепому и безрукому баянисту найти проще, чем ментам Мерлина в российских аномалиях.

Рабинович пригорюнился и, круто развернувшись, пошел из предательского кафе прочь. Попов тут же последовал за ним, и даже Жомов было поставил бутылку на стойку бара и устремился следом. А затем резко остановился, выполнил команду «кругом» и почти строевым шагом вернулся обратно.

– Так, значит, где ты эту водку взял? Она у нас по делу об убийстве проходит, – тыча в нос бармену бутылкой «Смирновской» грозно заявил он. – Ладно. По старой дружбе в участок тебя не поведу. Сами там отпечатки пальцев с пузыря снимем и разберемся.

Жомов так ласково хлопнул бармена огромной лапищей по плечу, что несчастный мужик едва не растянулся на полу, а Ваня развернулся и, довольный своей сообразительностью, поспешил догнать друзей. Бармену ничего другого не оставалось, как смотреть омоновцу вслед и беззвучно разевать рот, словно он был аквариумной рыбкой, оказавшейся в переполненной пепельнице. А что еще в такой ситуации сделаешь?!

Сеня тем временем ушел далеко вперед, почему-то двигаясь в сторону, совершенно противоположную собственному дому, и даже настойчивые увещевания Мурзика не могли свернуть его с выбранного пути. Поначалу Жомов с Поповым думали, что у их друга есть какая-то определенная цель, но одного взгляда на его лицо было достаточно, чтобы разувериться в этом. Глаза у Сени были пустыми, рот скривился точно так, как это бывало в детстве, когда мать в наказание за плохой поступок запрещала ему играть с любимой милицейской фуражкой, а кончик носа безвольно обвис, делая порядочного еврея похожим на какого-то сибирского клеста.

Но хуже всего было то, что Сеня допустил вопиющее нарушение формы одежды: куртка нараспашку, воротник кителя не застегнут на две пуговицы, а на пузо свешивается цепочка с идиотским эльфийским медальончиком. Вот это уже точно ни в какие ворота не лезло, и Попов с Жомовым поняли, что их идейный вдохновитель иссяк, словно нефтяная скважина в Поволжье или газовый кран на Украине после очередного конфликта Кучмы с Россией. Омоновец с криминалистом тут же почувствовали себя обездоленными и брошенными, словно семь гномов, у которых какая-то сволочь увела Белоснежку!

– Сень, ты чего? – осторожно поинтересовался Жомов.

– Чего-чего, а ничего, – буркнул в ответ вместо Рабиновича Андрюша. – Теперь ему Мурзика в участок не позволят приводить. Да к тому же ППС…

– Заткнись, карьерист жирный! – рявкнул в ответ Сеня, однако реплика друга привела его в чувство. – Тебе бы, конечно, на месте зама здорово бы понравилось. Сиди себе и жиреть продолжай. Даже толстый зад от стула поднимать не нужно, чтобы с пробирками возиться.

– А кто тебе сказал, что я не хочу с пробирками возиться? Может быть, это самое любимое занятие в моей жизни? – заорал Попов во весь голос, но ожидаемого эффекта это не произвело – с Рабиновича даже фуражка не слетела, лишь стая ворон покинула ближайшее дерево, обиженно жалуясь на судьбу, да прохожие стали на них оборачиваться. Попов, привыкший решать все споры своими децибелами, грустно усмехнулся, вспомнив, что в этом мире они не производят столь ошеломляющего эффекта, а потом тихо поправился: – Ну, или почти самое любимое. После кормления рыбок, конечно, – а затем вдруг жалобно попросил: – Сеня, ты бы придумал что-нибудь. Не очень мне все это нравится.

– Угу. Сейчас Мурзику прикажу след взять, – проворчал в ответ Сеня, и пес укоризненно посмотрел на него. Дескать, совсем сбрендил хозяин. Запах Мерлина я, естественно, помню, но как я его в огромном вонючем городе отыщу?

– Слушай, Сеня, а ведь это идея! – радостно воскликнул Ваня. – Действительно, пусти Мурзика по следу, да и дело с концом. Он у тебя пес сообразительный…

– Дурак ты, Жомов, и ботинки не чистишь! – рявкнул в ответ Рабинович, чем заставил омоновца стыдливо поежиться по поводу справедливого замечания. – Даже если учесть, что мы знаем, откуда начать поиски Мерлина, то с момента его появления прошло уже столько времени… – Сеня неожиданно замолчал на полуслове. – Постойте.

– И я так думаю, – ехидно согласился с ним Андрюша так, будто самостоятельно пришел к гениальному выводу. – Это мы хрен знает сколько по всяким там дурацким мирам шатаемся, а тут еще и суток не прошло. Конечно, уже много людей там проходило, но, может, есть смысл хотя бы попробовать?

– Мужики, вы о чем? – оторопело вмешался в их рассуждения Жомов.

– О хоккее с мячом! – весело рявкнул Рабинович и, оставив омоновца переваривать смысл этой фразы, помчался в обратном направлении, наконец-то забрав поводок из зубов верного пса.

Ваня, хоть и не отличался быстротой мышления, все же успел сообразить, что задумали его друзья, прежде чем они успели вернуться к «Рюмочной». А еще через пару минут все четверо, включая пса, оказались примерно в том месте, где когда-то, несколько часов или веков назад, встретили трех неформалов с холодным оружием на поясе.

Сеня приказал Мурзику взять след, отчаянно надеясь, что пес поймет, что именно нужно делать. Эту команду пришлось повторить несколько раз, поскольку Мурзик смотрел на хозяина, словно на последнего идиота. Особенно красноречивым взгляд пса стал тогда, когда Рабинович принялся жестами изображать из себя аглицкого колдуна. Наконец Мурзик не выдержал и, уступив настойчивости хозяина, осторожно начал вынюхивать замусоренный тротуар.

Несколько минут пес выписывал по тротуару замысловатые петли, изредка пофыркивая, когда на дороге попадались свежие окурки. Трое ментов уже начали терять терпение, а в глазах Рабиновича вновь стало проявляться невиданное ранее отчаяние, как вдруг Мурзик уверенно натянул поводок и устремился вперед, в сторону отделения внутренних дел, увлекая неразлучную троицу за собой.

– Ну, а я тебе что говорил?! – ликующе завопил Жомов, хлопая Сеню по плечу. – Сразу пса на след поставить нужно было, а не всяким там эльфийским хреновинам доверяться.

– Заткнись, – отмахнулся от него кинолог, искренне надеясь, что Мурзик приведет их куда нужно.

В этот момент он меньше всего думал о том, что через пару минут окажется около отдела, откуда их все с позором выперли не более часа назад. По местному времени, конечно. Не заботились об этом и остальные члены команды, однако неизбежное должно было случиться: пробегая мимо отдела, они едва не сшибли с ног его новоявленного начальника, экс-дежурного, экс-лейтенанта, а ныне подполковника Матрешкина. Тот на секунду оторопел от такой наглости, а затем завопил что было мочи:

– Вы почему тут кругами нюхаете и себя в форму одежды не привели? Я вам час на возведение себя в порядок давал. Он уже прошел. Поэтому… – И удивленно поинтересовался в спину удалявшихся «подчиненных»: – Вы куда? Я с вами разговариваю или где?

– Да пошел ты… Клизму теще ставить! – рявкнул в ответ Рабинович, даже не оборачиваясь.

От такой наглости «подполковник» совершенно потерял дар речи, а когда обрел его вновь, ругаться было поздно: трое нарушителей уставных взаимоотношений уже галопом скрылись за ближайшим углом. Наверняка он долго матерился им вслед и грозил всяческими карами, но ментам это было безразлично. Во-первых, Матрешкина они уже не слышали, а во-вторых, плевать на него хотели. Поскольку скоро все должно было встать на свои места и Жомов смог бы осуществить свою розовую мечту, набив узурпатору морду. Если, конечно, ему было плевать на выговор с занесением в личное дело и понижение в звании.

Мурзику и вовсе были безразличны выкрики Матрешкина, хотя благодаря более тонкому слуху он, конечно же, мог слышать их еще долго. Не обращая ни на что внимания, пес уверенно шел по следу, вселяя надежду в души троих друзей. А след Мерлина здорово петлял по городу. Похоже, колдун со товарищи успел вдоволь нагуляться по улицам странного «сарацинского поселения» за то время, пока менты блуждали по иным мирам.

Но гонка по следу блудного волшебника продолжалась не слишком долго. Примерно через полчаса, описав изрядный крюк и вернувшись почти к тому самому месту, откуда были начаты поиски, пес вывел своего хозяина с друзьями к зданию, пользующемуся среди обывателей еще более дурной славой, чем отдел внутренних дел, и находящемуся на два квартала севернее – региональному управлению ФСБ! Прямо перед высокими ступеньками, ведущими к входу, Мурзик беспомощно заскулил и завертелся на месте, а трое ментов застыли, разинув рты.

– Приехали, – констатировал Попов.

– Что и следовало ожидать, – согласился с ним Рабинович.

– А хрен ли вы еще хотели? – резюмировал Жомов.

Мурзик тактично промолчал.

Несколько минут трое ментов столбами стояли перед входом в серое здание ФСБ, думая совершенно об одном и том же. Можно было и сразу догадаться, что если Мерлину со спутниками как-то и удалось пробраться мимо их отдела внутренних дел, то уж ФСБ разгуливать пришельцам по городу просто физически не могло позволить. Теперь оставались только два вопроса: куда сотрудники ФСБ подевали колдуна с рыцарями и почему Мерлин до сих пор может влиять на происходящее не только в этом мире, но и в других параллельных вселенных? Или спецслужбы в России действительно стали такой ерундой, как о них говорят на кухнях оголтелых коммунистов?

– Пойдем? – предложил Рабинович.

Его поняли без дальнейших разъяснений и молча согласились. Не сговариваясь, трое сотрудников милиции одной шеренгой направились по лестнице к входу в управление ФСБ. У дверей они немного замешкались, решая, кому идти вперед, а пока раздумывали, эту проблему снял с повестки дня Мурзик. Пес уверенно, словно к себе домой, прошел в распахнутую омоновцем дверь, и его хозяину не оставалось ничего другого, как вступить в святая святых спецслужб следом за ним.

Дежурный, увидев вошедших в управление ментов, удивленно вытаращил глаза. Причем их размер увеличился еще вдвое после того, как он разглядел на Жомове омоновскую форму. Трое друзей уверенно направились к нему, и дежурному стоило больших трудов вернуть своей пропитой роже знаменитое хладнокровие контрразведчика.

– Что вы хотели? – не поднимаясь со своего места, грозно поинтересовался он.

– Мы ищем троих странных людей, – Сеня весьма живописно описал Мерлина со спутниками. – Есть основания полагать, что они находятся в вашей конторе.

– Ну, вы загнули! – нагло расхохотался в ответ дежурный. – Вообще-то мы справок не даем, но лично для вас я сделаю исключение. Таких уродов тут нет, не было и, надеюсь, никогда не будет. Могу подсказать, что искать их вам нужно на каком-нибудь маскараде. А судя по виду этого быка, – он самодовольно кивнул головой в сторону Жомова, – именно туда вам и надо!

– Что ты сказал? – возмутился в ответ омоновец, но Рабинович удержал его.

– Ладно, извините за беспокойство, – вежливо проговорил он. – Мы подумаем над вашим предложением.

При помощи Попова Сеня потащил упирающегося Жомова к выходу из управления. Всю дорогу их сопровождал истеричный хохот дежурного, и Рабинович едва сдерживался от того, чтобы не вернуться и самому не заехать наглецу между глаз, несмотря на все возможные последствия. Пытаясь унять собственный жар, Сеня, нагнув голову, предпринял еще одну попытку вывести разъяренного омоновца на улицу, и тут взгляд его упал на кулончик Лориэля: наружное колечко бешено вращалось! Рабинович застыл.

– Андрюша, отпусти его. Пусть разберется, – скомандовал он. – Мерлин здесь!

Попов от неожиданности превратился в статую, и Иван, воспользовавшись предоставленной свободой, рванулся вперед. Дежурный слишком поздно понял, что происходит, и не успел проглотить свой смех. Жомов самостоятельно забил его ему в глотку. Правда, прежде чем потерять сознание, до сигнала тревоги дежурный дотянуться успел. Профессионал все-таки.

– Андрюха, Ваня, продержитесь тут немного! – завопил Рабинович, бросаясь вместе с Мурзиком внутрь здания. – Сейчас я эту сволочь английскую достану.

– Будь спок, Сеня, действуй, – радостно осклабился омоновец, которого, как известно, хлебом не корми, только дай с кем-нибудь подраться. – И насчет времени не беспокойся!

Последнему Рабинович не очень-то и верил. Все-таки, матушка Россия это вам не древняя Англия и не параллельная Греция какая-нибудь. Тут без подручных средств даже громиле Жомову долго не продержаться, а уж про миролюбивого Андрюшу и говорить не стоило. Именно поэтому Сеня мчался вперед со всех ног, стараясь не только не грохнуться на пол, но и держать в поле зрения стрелку аномального компаса. По пути ему попадались перепуганные сотрудники управления и удивленно интересовались у милиционера, что же случилось, но Рабинович их вопросы игнорировал, продолжая мчаться вперед. Впрочем, долгого забега и не потребовалось. Уже на втором этаже Сеня уперся длинным носом в одну из дверей, пинком открыл ее и ввалился внутрь. Стрелка эльфийского компаса точно указывала на единственный стол в кабинете, и Рабинович поднял глаза в указанном направлении. А там сидел худенький старичок в строгом синем костюме.

– Нашли все-таки? – это прозвучало лишь наполовину вопросом, а остальное посыпалось совершенно без пауз. – Небось без Оберона не обошлось? Этот шум-гам внизу тоже вы устроили? Небось друзья твои там стараются?

– Вот что, хрен старый, – угрожающе проговорил Сеня, приближаясь к столу. – Я не знаю, как ты сюда попал, что ты тут делаешь и какое положение занимаешь, но из-за тебя мы такого натерпелись, что голову твою можно сию минуту отворачивать напрочь. Радуйся, что ты нам еще нужен и поэтому немного поживешь. Правда, если с моими друзьями сейчас внизу что-нибудь случится, плевать я хотел на все свои обещания и моральные принципы, если не сломаю твою старческую шею.

– Успокойся. Я все-таки маг, – одновременно и самодовольно и обреченно заявил Мерлин и поднялся из-за стола. – Пошли вниз. Сейчас я все улажу.

– Не вздумай сбежать, – предупредил его Рабинович. – Мой пес и твоим жестким мясом не побрезгует.

Мурзик презрительно фыркнул, выражая свое отношение к словам хозяина, а колдун слабо улыбнулся.

– Не волнуйтесь, сэр, не убегу, – проговорил он, открывая дверь. – Раз уж мой план провалился и вы на меня вышли, то теперь Оберон от меня не отстанет.

Расспрашивать, в чем именно состоял план Мерлина, Рабинович не стал. Сейчас лично для него главной задачей было спасти друзей из той заварушки, которую они устроили на входе в управление ФСБ. А поскольку новый Мерлин, кем бы он здесь ни был, явно не являлся большой шишкой, Сеня совершенно не представлял, как ему удастся спасти Жомова с Поповым минимум от разжалования и увольнения из органов без выходного пособия, а максимум – от тюрьмы.

Впрочем, сомнения его длились недолго. Едва Мерлин под конвоем Рабиновича оказался в нешироком фойе, где шла настоящая Куликовская битва, как старик просто взмахнул рукой, и все прекратилось. Сотрудники управления начали разбредаться по своим местам, оставив на полу нескольких поверженных товарищей и скованного наручниками Попова, а сильно потрепанный Жомов удивленно застыл, совершенно не понимая, почему такая классная драка вдруг прекратилась. Рабинович подтолкнул Мерлина к нему.

– Ваня, присмотри за этим старым махинатором, – попросил он омоновца. – А я пока Андрюшу от наручников освобожу.

– Странно, – имея в виду ненормальное прекращение потасовки, проговорил Рабинович и поднял криминалиста с пола. – По-моему, ты, Мерлин, тут явно что-то наколдовал. Как тебе удалось? Мне же говорили, что в нашем мире волшебство не действует.

– Ну, во-первых, это не совсем ваш мир, – спокойно ответил старый колдун. – А во-вторых, магия действует везде. Правда, в некоторых местах ее проявление ощущается сильнее, но…

– Потом с этим разберемся, – оборвал его кинолог и заглянул в лицо Андрюше.

Попов выглядел довольно сильно помятым. Он оказался не только скованным, но еще и слегка контуженным. Сене пришлось слегка поддерживать его, когда они вчетвером прошествовали к выходу из управления. При этом, для пущей безопасности, Ваня пристегнул Мерлина собственными наручниками к своей поцарапанной, но не ставшей от этого менее могучей лапище.

– Сеня, гад, – пробормотал Попов, потирая разбитую губу. – С тебя теперь по литру водки нам на каждого за то, что мы весь огонь на себя приняли.

– Без базара, – мгновенно согласился Рабинович, и Андрюша, явно не ожидавший такого, горько пожалел, что не попросил сразу целый ящик.

– Куда денем этого урода, – поинтересовался у них Жомов, слегка пришпоривая шкодливого старика.

– Пока ко мне, а там разберемся, – как всегда, указал курс Рабинович.

До Сениной квартиры друзья добрались без приключений. Правда, прохожие любопытно косились на ментов, конвоировавших по улицам сухонького старикашку, но удовлетворять свое любопытство никто из них не стал. Нет у нас еще дураков, чтобы добровольно с милицией связываться! Поднявшись по лестнице, Рабинович открыл дверь и пропустил друзей вперед. Жомов тут же усадил Мерлина в центр комнаты на жесткий стул и начал перекрестный допрос. Впрочем, Мерлин, судя по всему, ничего скрывать и не собирался.

В первую очередь ментов должно бы было интересовать местонахождение Зевса. Но на деле было не так. Сначала друзья хотели выяснить, что именно произошло в их мире, как Мерлин оказался сотрудником ФСБ, чего он хотел добиться похищением Зевса и почему вообще не очутился снова в своей Англии, после того как менты вернулись домой.

Все оказалось и сложно и просто одновременно. После того как Мерлин понял, что они оказались в совершенно новом мире, он тут же сообразил, что изобрел какое-то новое волшебство, позволяющее не только повелевать течением времени, но и свободно перемещаться в пространстве. Именно поэтому, когда их троих вместе с королем Артуром и Ланселотом схватили сотрудники спецслужб, Мерлин глотнул своего зелья, надеясь вернуться назад, запастись кое-какими магическими атрибутами, а затем вернуться и спасти рыцарей, столь необходимых ему в своем времени.

Однако из-за того, что их тройка была разрушена, старого колдуна выкинуло совсем не туда, куда он рассчитывал. Мерлин оказался в какой-то сюрреальной вселенной, где каждый камень знал ответ на любой вопрос. Если его, конечно, правильно задать. Как позже выяснил колдун, этот мир оказался чем-то вроде справочной службы, и Мерлин, не рискуя экспериментировать со своим зельем дальше, провел там довольно много времени (он сказал, минимум два десятка лет по местному летосчислению), прежде чем научился с этой справочной правильно обращаться.

Колдун узнал для себя много нового и интересного. Он хотел править каким-нибудь миром, но вскоре выяснил, что во всех вселенных уже властвуют могучие маги, открытое сражение с которыми может закончиться для него плачевно. Ну а поскольку, кроме колдовства, он ничего не знал, то пришлось возвращаться назад, в наш почти полностью материальный мир, наше время и пытаться перекроить эту вселенную так, чтобы в ней главенствующими стали магические силы, а не технический прогресс. Мерлин планировал начать операцию, расположившись где-нибудь в солнечной Калифорнии, но из-за того, что трое ментов все время где-то болтались, лазейкой для проникновения в их мир оставалось только то место, где все шестеро когда-то встретились. Увы, Мерлину пришлось с этим смириться.

Старый колдун все тщательно рассчитал. Похитив Зевса, он дал толчок к необходимым изменениям в искомой вселенной. Они бы вызвали за собой цепную реакцию и перекроили бы нужный ему мир по требуемому образцу, где он бы стал единственным и абсолютным владыкой. Ну а контору ФСБ он выбрал только потому, что она являлась идеальным местом, где, однажды тщательно проверив человека, больше не задают ему вопросов. С магическими талантами Мерлина и данными из справочной вселенной ему не составило труда пройти эту проверку и оказаться зачисленным в штат. Теперь осталось только чуть-чуть подождать, и безграничная власть сама бы пришла к нему в руки. Однако тут помешали менты. Он старался всеми силами предотвратить их вмешательство в свои дела, но против трех лучших представителей российской милиции оказался бессилен.

Впрочем, поражение не слишком расстроило колдуна. Казнить или закинуть его в какую-нибудь глухомань повелитель эльфов не посмеет, поскольку это снова бы непоправимо нарушило межвселенский баланс. Конечно, собственной вселенной ему теперь не править, и Оберон позаботится, чтобы Мерлин был лишен возможности куда-нибудь перемещаться из своего времени, но с его новыми знаниями он и там станет самым великим и незаменимым. Ну а это, согласитесь, все же лучше, чем быть заурядным колдуном у простака короля!

Все это Мерлин довольно подробно и изложил. Причем говорил он так, словно не лишился только что возможности воплотить в жизнь свои грандиозные планы, а просто слегка недосолил куриный бульон. Жомов усмехнулся, подводя итог.

– Да ты, мужик, не то что хуже Гитлера, тебе и моя теща в подметки не годится, – возмущенно фыркнул он. – Уж у нее планов и самолюбия до небес, а у тебя…

– Хрен с твоей тещей, Ваня, – перебил его Попов, который примерно к середине пространной речи колдуна совершенно утратил интерес к ее техническим подробностям. – Давайте побыстрее Зевса отыщем и Лориэлю на руки передадим. А то мне за рыбками ухаживать надо…

– Ох, Андрюша, отравлю я когда-нибудь воду в твоем аквариуме, чтобы ты нас больше рыбками не доставал, – тяжело вздохнул Рабинович. – Но в одном ты прав, Зевса пора вернуть на место. – Он посмотрел на Мерлина: – Ну, где этот греческий бог?

– Там же, где и сэр Артур с сэром Ланселотом, – улыбнулся колдун. – В самом лучшем месте, где их можно было спрятать и как сотруднику ФСБ в некоторой степени контролировать. – Мерлин выдержал паузу, а потом изрек: – В сумасшедшем доме!

Менты переглянулись, удивляясь, как сами не могли об этом догадаться. Действительно, ну куда еще деваться человеку, который обзовет вас на улице нечестивцем, представится королем Артуром и вызовет на рыцарский поединок? Естественно, в сумасшедший дом. И ему этот путь не только покажут, но и даже помогут добраться – Россия всегда добрыми людьми славилась!

– Ладно, насчет Артура и Ланселота я согласен, – кивнул головой Рабинович. – Но как ты с Зевсом справился? Он же не просто какой-нибудь маг. Он бог, и сил у него намного больше!

– В его мире, согласен, – продолжал улыбаться неудавшийся покоритель вселенной. – Но смею заметить уважаемым сэрам, что в вашем мире все еще преобладает техногенное начало, и Зевс из примитивной Греции здесь полностью потерял свою силу. Ну а затем, когда он мог бы стать мне опасен, я бы вернул его назад. Исправить что-либо Зевс был бы не в силах.

Рабинович, вспомнив интервенцию чужих богов на Олимп, согласно кивнул головой. Действительно, вернувшегося назад Зевса ждали бы плачевные перспективы. Примерно такие же, какие он оставил поверженным титанам. Если не похуже что. В общем, молись, вселенная, на своих спасителей и ставь им памятники на каждом углу.

– Только хрен от вас чего дождешься, – отвечая своим мыслям, пробормотал Рабинович себе под нос. А вслух сказал: – Ладно, мужики, не хрена здесь рассиживаться. Пошли Зевса выручать.

– А с этим маньяком на пенсии что делать будем? – Жомов кинул головой в сторону Мерлина.

– С собой возьмем, а то натворит еще чего-нибудь, пока мы отсутствуем, – теперь пришла Сенина очередь улыбаться. – К тому же он нам и поможет Зевса из психушки вызволить.

– Ничего не выйдет, – отрицательно покачал головой Мерлин. – Пока еще я могу здесь колдовать только один раз в день. Сегодняшний лимит уже исчерпан. Подождите до завтра, тогда я вам помогу.

– Щаз-з-з, – зашипел на него Рабинович. – Мы подождем, а к завтрашнему дню все настолько изменится, что мы с тобой уже и справиться не сможем. Без тебя Зевса вытащим. Но с нами ты все равно пойдешь. Мне так спокойнее.

Сеня, окончательно выведенный из оцепенения первыми успехами и точными координатами конечной цели операции, включил шарики в мозгу на полные обороты. Одну гениальную идею по штурму дурдома сменяла другая, ту немедленно вытесняла третья, которую в спину уже толкала четвертая. Наконец, где-то на втором десятке, Рабинович остановился, решив, что умственной деятельности на сегодня вполне достаточно.

– Слушай, Андрюша, – Сеня намеренно акцентировал свое внимание на толстяке. – Как ты думаешь, если здесь считается, что ОМОН расформировали три года назад, то за кого примут человека, разгуливающего по городу в омоновской форме?

– За психа, – мгновенно уловил его мысль Попов. – За конченого психа, за буйнопомешанного!

– Не понял! – зарычал со своего места кандидат на место в дурдоме.

– Все ты понял, Ваня, – сладким голосом заверил его Рабинович. – Ты псих. Конченый псих. Крайне опасный для окружающих псих.

– Ты охренел совсем? Рыло начистить? – оскорбленный до глубины души предательством друзей, Жомов подскочил с любимого кресла. – Мне, конечно, западло, но сейчас кто-то договорится.

– Я и говорю, что псих! – поставил диагноз кинолог. – Будем тебя лечить…

Примерно через полчаса дежурный «уазик», взятый в аренду за бутылку водки у старшины, затормозил около ворот городской психлечебницы. Из него выбрались трое ментов и сухонький старичок. Двое ментов поменьше ростом повели здорового третьего к воротам, а старик возглавил процессию, косясь на гордо шествовавшего рядом злющего пса. Здоровый милиционер в раритетной омоновской форме усиленно старался вырваться, но это у него почему-то не получалось. А тощий пенсионер остановился у проходной и ткнул в окошко удостоверение ФСБ.

– Открывайте, – потребовал он. – У нас тут сумасшедший. Возомнил себя омоновцем и пытается разгонять демонстрации.

Дверь тут же отворилась, и тощий охранник отскочил в сторону, испуганно поглядывая на буйствующего гиганта. Жомов скорчил ему жуткую рожу, при виде которой парню захотелось стать кирпичом в стене и никогда оттуда не выбираться. Сеня с Поповым потащили его к зданию психушки, стараясь не спускать глаз с идущего впереди Мерлина – мало ли что этот новоявленный Наполеон может выкинуть! Слегка отошедший от испуга охранник тут же бросился к телефону, чтобы сообщить главврачу о вновь прибывшем пациенте, и, когда вся процессия дошла до дверей, они сами открылись, впуская посетителей внутрь.

– С собаками нельзя! – новый охранник попытался было воспротивиться вторжению Мурзика в лечебное учреждение, но получил отпор.

– Это исключительный случай, – урезал его Рабинович. – Наш псих без пса совсем звереет.

Подтверждая эти слова, Жомов угрожающе зарычал на санитара, и тот, хоть и привыкший уже почти ко всему, решил в этот раз судьбу не испытывать. Он дал конвою с «больным» пройти внутрь помещения, затем закрыл дверь и лишь после этого бросился вперед, показывая дорогу к главврачу. А тот даже не поднялся со своего кресла, когда посетители вошли в кабинет.

– Вот, доктор, редкий случай, – пояснил Сеня, насильно усаживая омоновца на один из стульев. – Думает о себе хрен знает что. Уж лучше бы Бонапартом себя считал, чем честь нашего мундира позорить.

– Так-так-так, – многозначительно проговорил врач. – Значит, омоновцем себя возомнил? Действительно, интересная патология. И давно это у него?

– Полчаса назад на улице выловили, – пояснил Рабинович. – Сразу к вам повезли. Вы уж с ним разберитесь.

– Разберемся, не беспокойтесь, – заверил его психиатр. – И не с такими работать приходилось. Вот сейчас поместим его в палату и начнем разбираться.

– Он буйный, доктор, – Сеня продолжал гнуть свою линию. – У вас для таких отдельные палаты имеются?

– Вы с ума сошли? – совершенно искренне изумился психиатр. – Откуда у нас места столько, чтобы каждому буйному одиночку предоставлять? В отдельных палатах у нас только платные психи сидят.

– А бесплатные где? – язвительно поинтересовался Рабинович.

– А бесплатные по городу ходят, – в тон ему парировал врач. – Некоторые вон даже в милиции умудряются служить.

– Это ты про меня сказал? – возмутился Жомов, забыв, какую именно роль ему предстоит играть. Сеня дал ему тычка, а доктор ласково улыбнулся.

– Ну что вы, батенька, – заверил он. – Вы совершенно нормальны, как и все здесь. Это просто фигуральное выражение, и ничего больше.

– Слушайте, доктор, к вам недавно ФСБ сюда троих пациентов доставило, – Рабинович переменил тему разговора. – Один называет себя королем Артуром, другой – Ланселотом Озерным, ну а третий и вовсе верит в то, что он Зевс. Можно на них взглянуть?

– Это еще зачем? – психиатр настороженно посмотрел на него поверх очков.

– Видите ли, дело в том, что у нас есть основания предполагать, что один из них может являться опасным преступником, решившим выдать себя за сумасшедшего, – пояснил ему Попов, перехватив у Сени инициативу (ну надо же и младшему лейтенанту слово вставить!). – Так вы покажете их нам?

– С удовольствием. Они все в одной палате сидят. Кстати, и вашему омоновцу в ней место найдется, – вмиг решил проблему доктор и театрально вздохнул: – Что с миром творится?! Только за последние сутки четвертого психа привозят, и все буйные. Такого у меня еще не было.

Видимо, главврач нажал ногой какую-то кнопку под столом, поскольку после этих слов дверь отворилась, и на пороге, сгорбившись в три погибели, появился такой громадный санитар, по сравнению с которым Ваня смотрелся, словно курсор на мониторе.

– Чего такое? – тупо поинтересовался российский голиаф.

– Пойдем, Коля, проводим гостей в палату к Зевсу, – скомандовал доктор.

Мальчик Коля отступил в сторону, пропуская главврача и посетителей вперед, а сам пристроился чуть сзади и правее Жомова. Ваня задумчиво посмотрел на него, словно прикидывая, как громко этот большой шкаф будет падать, но нашел в себе достаточно ума, чтобы не высказывать вслух эти мысли. А доктор тем временем уже остановился у одной из дверей длинного коридора.

– Нам сюда, – объяснил он и распахнул дверь. – Входите.

В некогда двухместной палате впритирку друг к другу стояли четыре койки. Три из них были заняты, а четвертая с распростертыми объятиями ждала Жомова. Менты остановились на пороге, рассматривая будущих сожителей Ивана. Короля Артура с сэром Ланселотом они узнали сразу, несмотря на то что обоих постригли наголо, побрили и переодели в больничные пижамы. Вид четвертого – толстого, маленького, бритого старичка – им ни о чем не говорил, но Мерлин едва заметно кивнул головой, подтверждая, что именно он и является Зевсом.

– Ну что, мужики, приступаем? – скорее приказал, чем спросил Рабинович. Двое его друзей утвердительно кивнули. – Тогда с богом!

Жомов круто развернулся и попытался своим лучшим хуком свалить стоявшую сзади гориллу в больничном халате. Горилла удивленно хрюкнула и непонимающе посмотрела на омоновца. Тот повторил свой прием. Результат был тот же. Правда, в этот раз санитар ждать третьего удара не стал, а просто приподнял немаленького Жомова над полом и начал вытрясать из него душу.

Доктор заорал, вызывая охрану, но Сеня тут же выключил и его звук, и его самого верным «демократизатором». Следом за врачом одновременно завопили все три пациента, и Рабиновичу пришлось их успокаивать аналогичным способом. Попов же и Мурзик, впервые видя бедственное положение Жомова, попытались прийти омоновцу на помощь, но их усилия свалить санитара были тому, что слону дробина. Сеня поначалу также решил Ване помочь, но затем вспомнил, что работа прежде всего. Подскочив к бездыханному Зевсу, он, как и учил Лориэль, прижал аномальный компас к волосатой груди олимпийского бога.

ХЛО-ОП!!!

Эльф, как всегда, появился из ниоткуда. Несколько мгновений он висел в центре палаты, пытаясь сориентироваться во времени и пространстве, а затем удивленно уставился на то, как больничная горилла пытается превратить Жомова в мешок с костями.

– Так ему, так! Мочи козла! – завопил он, видимо, не забыв щелбан, полученный от омоновца. – Выруби этого быка комолого, а я тебя потом в награду с пещерным троллем познакомлю.

– Ты не оборзел, пискун безмозглый? – изумился Рабинович. – На цирк прилетел полюбоваться?

– А-а, это ты, – пискнул Лориэль так, словно не ожидал здесь увидеть Рабиновича. – Если просто так вызвал, урод длинноклювый, будешь всю жизнь только с самками гоблинов спать! – и тут увидел лежавшего на полу Зевса. – Вот это круто! – искренне изумился он. – Никогда бы не подумал, что такие придурки, как вы, что-нибудь нормально сделать могут.

Сеня настолько изумился этой своеобразной похвале, впервые сорвавшейся с уст хамоватого эльфа, что даже не успел ничего съязвить в ответ. А Лориэль воспарил под самый потолок, рассыпал вокруг себя ослепительные голубые искры и исчез. Рабинович хотел выматериться из-за того, что эльф не сказал, что теперь делать с Зевсом, но заткнулся на полуслове – в палате никого не было! Исчез Зевс, испарились Артур с Ланселотом, да и от Мерлина не осталось и следа. Лишь доктор, застонав, поднялся с пола да его горилла в халате удивленно смотрела на помятого Жомова.

– Извините, господа, что вы тут делаете? – изумленно поинтересовался главврач.

– Доктор, видимо, от долгого общения с больными у вас и у самого крыша съехала, – ехидно поставил диагноз Рабинович. – Вы же сами вызвали наряд милиции, сказав, что в вашем учреждении беспорядки. Затем привели нас в пустую палату, грохнулись в обморок, а теперь спрашиваете, как мы тут оказались.

– Извините, я себя действительно что-то плохо чувствую, – совершенно ошалело посмотрел на ментов врач. – Не знаю, что на меня нашло, но это явно был ложный вызов. Вот, возьмите за беспокойство, и забудем обо всем, – психиатр не глядя вытащил из кармана купюру и сунул ее в руки Рабиновича. Это были сто баксов, и Сеня чуть не поперхнулся от удивления.

– Коля, проводи господ к выходу, – скомандовал тем временем врач, и его верный санитар тут же поспешил исполнить приказ.

– Ну, что? Теперь можно и выпить? – предложил друзьям Попов.

– Я не против. Тем более что у меня и бутылка «Смирновки» есть, – все еще хрипя, согласился с предложением Жомов. – Кстати, Сеня, что там тебе доктор дал?

– Так мне дал, а не вам, – попробовал отмазаться умный еврей, проходя через больничный двор.

– Не-ет, ты колись, – поддержал омоновца Попов.

– Даже и не думай, что вам от этого перепадет, – заверил друга Рабинович. – Морды полопаются…

Так, споря, они и шли к машине, а удивленный персонал клиники вместе с завистливыми психами провожал их долгим взглядом…