Безумцы. Сборник.

БЕЗУМЦЫ.

СВИДЕТЕЛЬ ШРАЙБЕР: ГРУППЕНФЮРЕР СС ПРОФЕССОР ГЕБГАРДТ ПРОИЗВОДИЛ ОПЕРАЦИИ ЧЕРЕПА РУССКИМ ВОЕННОПЛЕННЫМ И ЗАТЕМ УМЕРЩВЛЯЛ ЛИЦ, ПОДВЕРГШИХСЯ ОПЕРАЦИИ, ДЛЯ ТОГО ЧТОБЫ ИМЕТЬ ВОЗМОЖНОСТЬ УСТАНОВИТЬ ПАТОЛОГИЧЕСКИЕ ИЗМЕНЕНИЯ, ДЕФОРМАЦИЮ КОСТЕЙ… СВИДЕТЕЛЬ ПАХОЛЛЕГ: НЕКОТОРЫЕ ЭКСПЕРИМЕНТЫ ВЫЗЫВАЛИ У ЛЮДЕЙ ТАКОЕ ДАВЛЕНИЕ В ГОЛОВЕ, ЧТО ОНИ СХОДИЛИ С УМА… В СВОЕМ БЕЗУМИИ ОНИ РАЗРЫВАЛИ СЕБЕ ЛИЦО И ГОЛОВУ НОГТЯМИ… Из материалов Нюрнбергского процесса над главными военными преступниками

ОТ АВТОРА.

Тот памятный вечер Кирилл Карцов провел дома. Уже давно стемнело и за окном стихли шумы улицы, а он все сидел у стола. Радио донесло перезвон курантов. В Москве была полночь. Здесь же, на Каспии, истек первый час новых суток…

Карпов встал, походил по комнате, вернулся к столу и пододвинул к себе развернутую газету. Это был обычный номер западногерманского «Курир» — восемь полос убористого текста и контрастных фото, оттиснутых на тонкой шелковистой бумаге, несколько страниц рекламы, затем вкладыш с продолжением какого-то романа. Большая статья в правом нижнем углу первой полосы была заключена в черную рамку.

Газета была годичной давности, но оказалась у Карцова только теперь, да и то по чистой случайности. Утром он зашел ко мне в редакцию договориться о предстоящих спусках под воду: Карцов не только врач, но и подводный исследователь, и на завтра были назначены погружения в районе затонувшего в древности города.

Подводные пловцы работают парами, охраняя друг друга, как это делают в бою истребители. При погружениях я — напарник Карцова. Вот он и заглянул ко мне, чтобы заранее все уточнить.

Обложившись газетами, я сидел за составлением обзора. Здесь были издания социалистических стран, номера французской «Монд» и лондонских «Таймс» и «Обсервер», бюллетени агентств. Разговаривая, я рылся в подшивках, затем отпер шкаф и выволок толстую пачку газет из архива.

Тут-то Карцов и увидел «Курир». Он так и впился глазами в статью в правом нижнем углу первой полосы газеты.

Он в совершенстве знает немецкий, но поначалу не сама статья в траурной рамке взволновала его. Фотография, заверстанная в центре статьи, — вот от чего он не мог отвести глаз.

— Кто это? — осторожно спросил я.

— Абст.

Меня как пружиной подбросило. Я схватил подшивку, вгляделся в заголовок статьи с фотографией. Невероятно! Очевидно, в сутолоке дел я просмотрел этот номер газеты.

— Некролог, — пробормотал я, опускаясь на стул. — Как же так?..

Карцов не ответил. С минуту он сидел неподвижно. Потом встал, направился к двери.

— Возьми ее, если хочешь, — сказал я. Он обернулся.

— Возьми газету, — подтвердил я, — тебе она нужнее.

Он вернулся, сложил «Курир», сунул себе в карман.

Потом Карцов долго бродил по улицам города, больше часа провел на Приморском бульваре. Он сидел у самой кромки воды, привалившись к спинке скамьи, расслабив вытянутые ноги.

Как бы ни был он утомлен, стоило ему оказаться у моря — и отступала усталость. Но сейчас он глядел на Каспий и не видел ни бухты, ни горбатого острова на горизонте, ни буксиров и катеров, которые в эту пору во множестве снуют от причала к причалу.

А день догорал. Аллею пересекали синие тени. И ветер, который не унимался с утра, теперь притих, будто притомился. Два скутера, вздыбив носы, промчались вдоль каменистого парапета бульвара и унеслись в море. Оглушительный треск форсированных лодочных моторов вернул Карцова к действительности. Поднявшись со скамьи, он зашагал домой.

Сейчас он в своем кабинете. И с немецкой газеты на него смотрит Артур Абст.

Вот какой некролог напечатан по поводу смерти этого человека.

НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ ИЛИ ПРЕСТУПЛЕНИЕ? ГИБЕЛЬ КАПИТЭНА ЦУР ЗЕЕ[1] АРТУРА АБСТА. МЫ ОБНАЖАЕМ ГОЛОВЫ ПЕРЕД ПАМЯТЬЮ ГЕРОЯ. ВЕДЕТСЯ СТРОГОЕ РАССЛЕДОВАНИЕ. Телеграф принес скорбную весть. У восточных берегов Австралии погиб капитэн цур зее в отставке доктор Артур Абст — ветеран войны, кавалер многих орденов и медалей, видный ученый и турист. Полгода назад доктор Абст начал длительное путешествие. Его тридцатитонный тендер[2] «Зееволъф» пересек Атлантику и некоторое время крейсировал у берегов США. Ненадолго задержавшись во Флориде, яхта приняла на борт супругу хозяина, которая проводила июль в Майами. Затем «Зееволъф» спустился к югу и прошел Панамский канал. Оказавшись в Тихом океане, он взял курс на Австралию. Гавайи, острова Гилберта и Санта-Крус — таковы этапы этого сложного перехода. Миновав Новые Гебриды, доктор Абст пересек с востока на запад Коралловое море. Он был у цели: перед бушпритом «Зеевольфа» простирался Большой барьерный риф. Начинался прилив, и огромные валы с грохотом дробились о коралловые стены этого величайшего чуда природы. Здесь, у Большого рифа, где неповторимы богатства океанской флоры и фауны, Артур Абст решил совершить несколько спусков под воду. И первый же день стал для него роковым. Ясным солнечным утром доктор Абст надел акваланг и ушел на глубину. Через несколько минут он закончил пробное погружение, и тогда с борта яхты ему подали легкий подводный буксировщик с укрепленной на нем кинокамерой. Опробовав их, пловец нырнул. Солнце поднималось все выше. Супруга доктора фрау Бригита читала на палубе. Единственный матрос яхты сидел неподалеку и дремал. Был штиль. Лишь легкая зыбь колебала поверхность моря. Казалось, ничто не предвещало несчастья. А оно надвигалось. Прошло минут десять, потом еще столько же. Бригитой Абст стало овладевать беспокойство. Минуты бежали, и тревога росла, хотя было известно, что трехбаллонный акваланг Артура Абста позволяет находиться под водой длительное время. Истекло три четверти часа. Фрау Бригита отбросила книгу и приказала матросу принести ей респиратор, чтобы спуститься к доктору. Матрос подал ей маску и ласты, помог надеть баллоны. Но фрау Бригита не покинула яхту, ибо в это мгновение доктор Абст всплыл. Он едва держался на воде и знаками просил о помощи. Матрос кинулся в море, подтянул пострадавшего к яхте. С борта ему помогала фрау Бригита. Когда Артура Абста подняли на палубу, он был без сознания. Фрау Бригита поспешила в каюту за кофеином, матрос же стал делать хозяину искусственное дыхание, ибо предполагалось, что доктор отравился углекислотой, содержавшейся в плохо отфильтрованном воздухе акваланга. Шприц был вынесен. И тут случилось непоправимое. Едва игла коснулась кожи пострадавшего, он судорожно изогнулся, перевалился через низкий планшир и скрылся под водой. Длительные поиски результата не дали — в этом месте, у границы материковой отмели, коралловая стена рифа отвесно уходит на огромную глубину. Так погиб ветеран и герой войны, исследователь и спортсмен доктор Артур Абст. Пучина хранит тайну гибели благородного сына нации. Ведется строгое расследование.

Карцов откладывает газету. Артур Абст!.. Сколько же ему было в войну? Что-то около тридцати. Тридцать или немногим больше. Значит, сейчас было бы под пятьдесят?.. Да, на фотографии — человек хорошо сохранившийся, но уже немолодой. У него расчесанные на пробор блестящие темные волосы, высокий лоб, чуть скошенный к темени. Нос, подбородок, овал лица безупречны. Однако все портит отвисшая, будто безвольная, нижняя губа. Даже на снимке видно, какая она вялая и мокрая. А в маленьких зрачках Абста затаилась холодная, расчетливая жестокость.

Перед Карцовым встает финал их боя.

Зеленый мерцающий сумрак.

Кровь, вытекающая из раны в бедре, здесь, на пятнадцатиметровой глубине, тоже зеленоватая.

И — Абст, который прекратил сопротивление и погружается…

Карпов не раз собирался поведать людям об Абсте. Все пережитое в «1-W-1» — подводном логове Абста — плюс трофейные документы абвера[3] и СД,[4] с которыми ему довелось ознакомиться, — все это создавало картину достаточно полную.

Он брался за перо. Но отвлекали дела, казавшиеся более срочными, и записи возвращались в ящик стола. К тому же Карцов был убежден, что до конца рассчитался с Абстом. Оказалось, ошибался: каким-то образом Абст уцелел и умер только недавно.

Но, быть может, не стоит ворошить прошлое? Сколько вокруг нового, интересного!..

Нет, стоит!

К западу от Эльбы определенные круги вовсю превозносят нацистов — и гитлеровских, образца 1933 года, и современных. Ведь объявили же Абста чуть ли не национальным героем!

Абст уже никому не причинит зла. Однако у него много единомышленников, которые живы, действуют, рвутся к ядерному оружию, к власти.

Надо рассказывать людям о черных делах нацистов, обрушивать на них удар за ударом, пока не исчезнет с лица земли последний приверженец свастики.

Эти записи, во многом составленные по воспоминаниям Кирилла Карцова, можно считать нашим ответом на некролог в «Курир».

Часть первая. «1-W-1».

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

Дверь, очень высокая и массивная, с бронзовым щитом вверху, на котором переплелись метровые буквы А и Г — вензель нацистского фюрера, бесшумно поддалась под нажимом руки офицера СС. Не шелохнулись верзилы часовые у входа. В черных мундирах и вороненых стальных шлемах, в ослепительно белых перчатках и с белоснежными подсумками на поясе, они застыли как истуканы, вдавив приклады винтовок в пол между расставленных ног.

Офицер посторонился, пропуская в кабинет человека. Тот вошел, со стуком свел каблуки, вскинул руку и прокричал приветствие.

— Подойдите, — сказал Гитлер, сидевший в противоположном конце кабинета.

Печатая шаг, посетитель пересек помещение.

— Можете сесть. — Гитлер движением руки показал на кресло, стоявшее поодаль от стола.

Человек опустился на краешек кресла. Неподвижный, прямой, он сидел в позе почтительного ожидания, и каждый его мускул был напряжен, готовый мгновенно сработать.

Гитлер многое знал о посетителе. В справке, доставленной Герингом, значилось: барон Вернер Магнус Максимилиан фон Браун, возраст 27 лет, место рождения Восточная Пруссия — Вирзиц; его отец — барон Магнус Александр Максимилиан фон Браун, гауптман[5] королевской прусской армии в отставке, имперский комиссар в отставке, член правления имперского банка, судья ордена ионитов;[6] мать — Эмми Милита Цецилия, урожденная фон Квисторп, дочь ротмистра прусской королевской армии, почетного рыцаря ордена ионитов.

Столь же имениты были представители ранних поколений этой династии. В справке подчеркивалось: фон Брауны получили баронство в XVII веке и с тех пор поставляют фатерлянду военных, дипломатов, промышленников, финансистов. Вернер фон Браун изменил давней традиции семьи, став инженером и исследователем. Направление его деятельности — двигатели и летательные аппараты, основанные на принципе ракеты.

Восстанавливая в памяти все эти сведения, Гитлер с любопытством смотрел на фон Брауна. У инженера было овальное лицо, цепкие глаза.

Сейчас они не мигая глядели на хозяина кабинета.

— Давно занимаетесь исследованиями? — спросил Гитлер.

Ответил Герман Геринг. Он встал из-за картографического стола, где рассматривал бумаги, привычно коснулся пальцем лацкана своего френча из белой замши.

— Мой фюрер, — сказал Геринг, — делу, которым вы заинтересовались, инженер фон Браун отдал уже семь лет. Он начинал в лаборатории Рудольфа Небеля.

Гитлер понимающе кивнул. Небель! Кто в Германии не знал этого имени! Талантливый инженер Рудольф Небель самозабвенно работал над созданием ракетных двигателей.

— Кстати, где сейчас Небель?

Геринг брезгливо поджал губы:

— Мой фюрер, Вернер фон Браун и не подозревал, что все эти годы работал бок о бок с евреем!

— Так Небель — еврей? — воскликнул Гитлер.

— Он считался арийцем. Мы все были убеждены в этом. Однако пришло время, и ложь обнаружилась.

— Каким образом?

— Обычная история, мой фюрер: кто-то подал разоблачительное заявление. А Небель занимался военными исследованиями. В них были заинтересованы вооруженные силы. Разумеется, служба безопасности не могла допустить, чтобы важная работа находилась в ненадежных руках. Словом, началось всестороннее тщательное расследование…

— Где же теперь Небель? — повторил свой вопрос Гитлер.

— Увы, он мертв! — Геринг вздохнул, поглядел в потолок. — Подвергнутый превентивному заключению в концентрационном лагере, Рудольф Небель сделал попытку бежать и был застрелен бдительным часовым.

Во время этого диалога Вернер фон Браун, вскочивший на ноги, как только поднялся Гитлер, стоял навытяжку и не сводил с Гитлера настороженных глаз. Он многое мог бы добавить к информации рейхсминистра Геринга: донос на Небеля был составлен и послан в СД им, фон Брауном.

Гитлер прошел к картографическому столу. Геринг кивнул инженеру, и тот поспешил туда же, на ходу вынимая из портфеля бумаги. Вскоре они были разложены на столе, и Геринг приступил к объяснениям.

Воспользовавшись минутой, фон Браун оглядел помещение, в котором находился. Все здесь поражало размерами — сам кабинет, похожий на зал, гигантский письменный стол фюрера, гобелен за его креслом во всю стену, трехметровый портрет Фридриха II на другой стене, ковер во весь пол, огромный диван перед массивным камином, огромный глобус в углу. Под стать всему был и стол для карт, над которым сейчас склонились Гитлер и Геринг, — толстенная мраморная доска, слоновьи ноги…

Геринг, поминутно трогая врезавшийся в шею тугой крахмальный воротничок сорочки, с увлечением рассказывал об идее фон Брауна.

Внезапно Гитлер остановил его.

— Но это очень похоже на летающую торпеду, которую предложил Бунзе,[7] — воскликнул он.

Фон Браун покачал головой:

— Позволю себе возразить, мой фюрер. Идея Гейнца Бунзе великолепна, но то, что он предлагает, не ракета в полном смысле слова. Наши проекты имеют и другие различия. А главное — мои снаряд возьмет намного больше взрывчатки, будет летать на больших высотах и в несколько раз быстрее, покроет гораздо большее расстояние до цели. Вот здесь, на полях чертежа, сделаны все расчеты, правда предварительные. Вы найдете и сравнения двух систем.

Все трое вновь принялись за чертежи.

Прошло четверть часа. Гитлер поднял голову, привычно скрестил на груди руки, обняв ладонями собственные плечи.

— Конечно, — сказал он, — во всем этом должны разобраться специалисты. Но сама идея мне нравится… Вы говорите, снаряд помчится быстрее звука?

— Да, мой фюрер, он будет молча набрасываться на свою жертву.

— Так атакуют волки, — задумчиво проговорил Гитлер. — Они мчатся беззвучно, как тени… Глупые псы захлебываются от лая. А волки действуют молча.

Он повернулся и пошел к письменному столу. Опустившись в обтянутое красным сафьяном кресло, ласково поглядел на фон Брауна.

— Вы будете техническим руководителем проекта. Создание проектных институтов, лабораторий, исследовательского центра — все это ляжет на вас. Вам же предстоит подбор людей и планирование очередности работ. Я поручу вам строить воздушные торпеды Бунзе и собственные ракеты. Ваш шеф — господин рейхсмаршал Геринг. Он окажет всю необходимую помощь. Вы довольны?

— О, мой фюрер!

— Спешите, фон Браун: события нарастают.

— Я понимаю, мой фюрер…

— Сказав, что события нарастают, я имел в виду следующее. Завтра Чехословакия перестанет существовать как государство. На очереди Польша. За ней — другие… Спешите, фон Браун!

Гитлер смолк. Выпрямившись в кресле, он положил на стол кулаки и замер, устремив взор в пространство. Он уже видел танковые дивизии вермахта, врывающиеся в горящие польские города, германские пикировщики над Осло, Брюсселем, Антверпеном, слышал грохот немецких танков, накапливающихся возле русской границы… Ошалевшие от первых удач нацизма обыватели самозабвенно орут: Fьhrеr macht alles ohne Krieg![8] Увы, время легких побед подходит к концу. Впереди большая война.

Стрелки бронзовых квадратных часов, стоявших за спиной Гитлера на дубовом секретере, сошлись вверху. Часы стали бить. Начались новые сутки — 15 марта 1939 года.

С последним ударом часов неслышно отворилась дверь. Вошел адъютант — штандартенфюрер[9] Брандт.

— Что? — спросил Гитлер.

— Они здесь, мой фюрер.

По знаку Геринга фон Браун собрал бумаги и вышел.

— Как они выглядят? — спросил Гитлер. Адъютант доложил: прибывшие растеряны, мрачны.

— Здесь ли рейхсминистр фон Риббентроп?

— Да, фюрер, — сказал адъютант. — Он сам доставил их с вокзала.

— Адмирал Канарис?

— И он на месте.

— Хорошо. — Гитлер помедлил. — Впустите их.

Адъютант растворил створки двери и провозгласил:

— Господин президент Эмиль Гаха, господин министр Хвалковский, войдите!

Порог кабинета переступил изможденный старик. За ним, отстав на шаг, двигался пожилой человек с портфелем. Оба были в черных костюмах и черных галстуках. Адъютант не преувеличивал: президент Чехословацкой республики и министр иностранных дел его кабинета выглядели как люди, прибывшие на похороны.

Затем появился Иоахим фон Риббентроп: неслышно скользнул в кабинет, обменялся взглядом с Гитлером и занял место неподалеку от него.

Пока адъютант пододвигал кресла чехословацким представителям, в помещение вошел и адмирал Канарис. Вскинув руку в официальном приветствии и получив в ответ милостивый кивок Гитлера, он уселся близ окна, выходившего в зимний сад.

В дни описываемых событий Фридрих Вильгельм Канарис находился в расцвете сил и в зените своей карьеры. Глава всесильной военной разведки — абвера, которую сведущие люди в Германии считали государством в государстве, он был одним из тех немногих в стране лиц, кого побаивался сам Гиммлер.

От своего отца, дортмундского промышленника, в чьих жилах немецкая кровь была смешана с греческой, он унаследовал хитрость и изворотливость. Доля крови эллинов сказалась на внешности адмирала — невысокого роста, плотный, подвижный, с крупноносым, румяным лицом, он мало походил на немца, но был бы вполне на месте за стойкой кофейни где-нибудь в Салониках или Пирее. Ему исполнилось пятьдесят один год.

Он рано поседел, и свою шевелюру, о которой весьма заботился, называл не иначе как самым ценным фамильным серебром рода Канарисов, восходившего якобы к сановникам Древней Греции.

Сейчас, сидя в своем углу, Канарис с интересом наблюдал за происходящим. Разыгрывался финал драмы, начатой еще полгода назад. Тогда, в сентябрьские дни 1938 года, в летней резиденции Гитлера — Берхтесгадене, в Годесберге и Мюнхене происходили события поистине удивительные. То и дело приземлялись самолеты с опознавательными знаками Англии и Франции. Они доставляли высокопоставленных представителей правительств этих стран и обильную корреспонденцию.

Почта была адресована Гитлеру. К нему же направлялись и посланцы Лондона и Парижа, чтобы уладить конфликт между Германией и Чехословакией. Но Гитлер был непреклонен. Не утруждая себя аргументами, он твердил: западные районы Чехословакии должны быть отторгнуты от этой страны и переданы Германии. В противном случае — война.

Канарис мысленно усмехнулся. Что ж, Гитлер знал, что делает. Уже давно был разорван Версальский договор. Страна не только восстановила военную промышленность, но превратила ее в крупнейшую в Европе, создала сильную армию, флот, авиацию. И тогда фюрер слопал Саарскую область. Затем он ввел войска в демилитаризованную Рейнскую зону.

Далее была молниеносно присоединена Австрия… Все это была проба сил и проверка характера, решимости, воли «хозяев» Европы — Англии и Франции. И расчеты Гитлера оправдались. Правительства обеих стран сделали вид, что не произошло ничего особенного.

Фюрер осмелел. Он действовал в полном соответствии с французской поговоркой, утверждающей, что аппетит приходит во время еды. И по его заданию был разработан дерзкий «план Грюн» — проект захвата Чехословакии. План расчленили на два этапа — так легче было примирить с ним французов и англичан. Фюрер снова победил: полгода назад «большая четверка» — Чемберлен, Даладье, Муссолини и Гитлер продиктовали Чехословакии свое решение: Судетская область передается Германии со всем находящимся там имуществом. Кроме того, Чехословакии предложили удовлетворить территориальные претензии со стороны буржуазных Польши и Венгрии.

В те полные напряжения дни многие из окружения Гитлера опасались, что чехи и словаки возьмутся за оружие. Их страна была связана пактами взаимопомощи с Советским Союзом и Францией, и русское правительство твердо заявило, что готово оказать военную помощь Чехословакии, даже если Франция совершит предательство. Но президент Эдуард Бенеш был настроен капитулянтски и к русским не обратился. Он полагал, что в этом случае в Чехословакии подняли бы голову «левые». А «своих» коммунистов он ненавидел куда сильнее, чем германских нацистов.

Так были отданы Судеты.

Эмигрировавшего за океан Бенеша сменил на посту президента Чехословакии Эмиль Гаха.

И вот пришел и его черед.

Канарис видел: сейчас Гитлер держится иначе, чем в сентябре 1938 года. Он спокоен, полон достоинства, даже корректен. Еще бы!

Чехословакия, у которой отторгнуты районы с крупными военными заводами, перестала существовать западная оборонительная линия и деморализована армия, — это уже другая Чехословакия!..

Разговор начал Гаха.[10].

Сидя на краешке кресла, беспомощный, жалкий, он робко заявил, что благодарен Адольфу Гитлеру за приглашение приехать и за встречу с ним, которая, несомненно, будет иметь важное значение для судеб чехов и словаков. Ему известны претензии Германии, он готов обсудить вопрос о некоторых территориальных уступках в пользу великого западного соседа.

Выслушав, Гитлер ответил. Он весьма сожалеет, что вынужден был просить господина Гаху приехать — президент стар, ему уже за семьдесят. Но это необходимо. Эмиль Гаха принесет большую пользу своему народу, ибо…

Здесь Гитлер, сделав паузу, встал с кресла.

— Ибо, — сказал он, — вот-вот иссякнет терпение Германии, и она начнет интервенцию!

Канарис вновь подавил улыбку. Несколько часов назад отряды СС[11] перешли границу и ворвались в чешские города Моравска Острава и Витковичи. Фактически оккупация началась. О вторжении известно всем, кроме разве Гахи и Хвалковского, которые в это время были на пути в Берлин.

Отправляясь на свидание с германским канцлером, Гаха был готов к самому худшему. И все же слова Гитлера ошеломили его. Задыхаясь, он пытался расстегнуть пуговицы жилета, но руки плохо повиновались.

Его министр иностранных дел дрожащими руками отщелкивал замки портфеля и выкладывал на стол какие-то документы.

А Гитлер был спокоен. Быть может, президент все еще надеется на вмешательство великих держав? Какая чепуха! Лондон и Париж, занятые своими делами, и не думают о Чехословакии. Там равнодушны к ее судьбе.

Доказательства? Их сколько угодно. Впрочем, высокий гость и сам отлично понимает, что дело обстоит именно так. Он, Гитлер, сожалеет о случившемся, ибо верит в честность и прямодушие господина Гахи и господина Хвалковского. Но, увы, не таковы остальные чехи. Поэтому никакие территориальные уступки не устроят Германию. С восточной опасностью следует покончить раз и навсегда. И это будет сделано сегодня же.

— Сегодня! — простонал Гаха.

— Да! Мое слово неизменно, и я уже дал его германскому народу. Моя армия вступит в Чехословакию в шесть часов утра. В это же время имперский воздушный флот займет чешские аэродромы.

Гаха открыл было рот, чтобы ответить, но Гитлер сделал знак Канарису.

Адмирал встал, расправил плечи.

— Я должен информировать господина Гаху и господина Хвалковского, — медленно проговорил он. — Против каждого чехословацкого батальона имеется германская дивизия полного состава. Высокие гости должны уяснить, что сопротивление бессмысленно.

— Сопротивление преступно, — прибавил Гитлер. — Прольется море крови вашего народа, господин президент. Надеюсь, бедствие будет предотвращено.

— Что же нам делать? — прошептал Гаха, поднимаясь на трясущихся ногах.

Герман Геринг, уже давно нетерпеливо ерзавший в кресле, встал, вскинул стиснутые кулаки. Его искаженное злобой лицо было цвета моркови. Казалось, воротничок сорочки вот-вот перережет набрякшую кровью шею.

— Что делать? — прорычал он. — Убираться в отставку, вот что. Ко всем чертям! Вместе со всем вашим правительством!

— А время не ждет, — сказал Гитлер, постукивая ногтем в такт секундной стрелке часов, которая уже начала отсчитывать второй час новых суток.

К президенту приблизился Риббентроп. Элегантный, изящный, полная противоположность грубому Герингу, он раскрыл перед Гахой папку из белой лакированной кожи.

Гаха прочитал:

«Президент чехословацкого государства вручает с полным доверием судьбу чешского народа в руки фюрера германской империи…».

Гаху стала бить дрожь. Риббентроп протянул перо, ободряюще улыбнулся.

И Гаха не выдержал.

Взяв перо, он подписал приговор своему государству и народу.

ГЛАВА ВТОРАЯ.

В городах Германии толпы фашиствующих молодчиков бесновались вокруг трибун, с которых выкрикивали речи функционеры НСДАП.[12] Повсюду — из окон, с балконов и крыш, с телеграфных столбов и деревьев — свешивались нацистские флаги: длинные полотнища цвета запекшейся крови с белым кругом и черной свастикой посредине. Газеты кричали о новой великой победе гения фюрера: перестала существовать враждебная Чехословакия, вместо нее создан протекторат Бемен унд Мерен[13] и «свободное» словацкое государство.

Сам фюрер, только что вернувшийся из Праги, принимал многочисленных посетителей в своей берлинской резиденции.

Это было длинное приземистое здание, расположенное к юго-западу от рейхстага и Бранденбургских ворот. Старый друг Гитлера архитектор Альберт Шпеер строил его по высочайшему повелению и денег не жалел. Итальянский мрамор и мелкозернистый гранит Боснии, испанская бронза, ценнейшие сорта дерева из Африки и обеих Америк — все было к его услугам. На строительство согнали лучших каменотесов, резчиков, полировщиков. Глава восточного княжества прислал для кабинета Гитлера огромный ковер. Правители и царьки некоторых других стран, заискивавшие перед Германией, тоже не пожелали остаться в стороне — в Берлин потоком шли картины, скульптуры, экзотические растения…

А здание получилось нелепое. Снаружи оно смахивало на казарму, внутри же казалось обителью разбогатевшего бюргера, где все назойливо лезет в глаза.

Такой была пресловутая новая имперская канцелярия, гордость фюрера.

Сегодня сюда со всех концов города двигались вереницы автомобилей. Они подкатывали к главному подъезду здания, выходившему на Фоссштрассе, и останавливались возле массивного четырехколонного портика с бронзовыми изваяниями по углам. Обе скульптуры изображали обнаженных атлетов. Один — с коротким тевтонским мечом, — по мысли скульптора, олицетворял вермахт; другой держал в руке горящий факел и назывался «партия».

Из машин с индексами ОКВ, ОКХ, ОКМ, ОКЛ[14] и с флажками СС вылезали генералы и адмиралы — выбритые до синевы, надушенные, в парадных мундирах, при орденах и парадном оружии. Сопровождаемые адъютантами, они поднимались по ступеням портика, проходили между двух часовых с карабинами на плече и исчезали в здании.

Здесь их встречали офицеры полка личной охраны Гитлера.

Оказавшись в живом коридоре из детин двухметрового роста, в стальных касках, с кинжалами и парабеллумами на поясе, гости — гордые, чопорные военачальники — мгновенно теряли спесь. Они покорно сдавали оружие, ибо с кортиками и тесаками к Гитлеру не пускали, и группами следовали дальше. Миновав приемную и круглый зал, посетители вступали в стометровую мраморную галерею, к центру которой примыкали апартаменты фюрера. Каждую группу сопровождал эскорт эсэсовцев, печатавший шаг по гулкому мраморному полу.

К противоположному углу здания, где был вход для штатских, устремлялись «оппели», «мерседесы» и «хорхи» берлинской знати. Полированные бока машин, ордена мужчин и драгоценности дам — все это сверкало и искрилось в лучах по-летнему яркого солнца.

Гитлер встречал посетителей, стоя в глубине кабинета. Те осторожно входили, почтительно пожимали протянутую им руку и спешили принести свои поздравления. В ответ Гитлер наклонял голову, произносил несколько приличествующих случаю слов и отступал на шаг. Это был знак, по которому адъютанты выпроваживали посетителей, чтобы тотчас впустить новых.

Паломничество к фюреру продолжалось несколько часов. И все это время с Гитлером находился Канарис. Устроившись в дальнем углу кабинета, почти невидимый, он внимательно наблюдал за происходящим.

Несколько дней назад Канарис сопровождал Гитлера в его поездке в столицу нового протектората. На улицах Праги, по которым следовал кортеж канцлера фашистского рейха, царил порядок. Магазины торговали. В скверах играли дети.

Да, с тех пор как они пересекли бывшую границу с Чехословакией, никто ни словом, ни действием не оскорбил оккупантов. Но сколько горечи, гнева, страдания было в глазах людей, толпившихся за шеренгами полицейских!..

Размышления Канариса прервало появление новых посетителей. Это были генерал и дама. Сопровождал их мальчик лет четырнадцати.

Сделав несколько шагов, группа остановилась. Генерал вытянулся и выкрикнул приветствие. Его супруга присела в глубоком книксене. Одновременно она рукой подтолкнула сына. Одетый в форму «гитлерюгенд», тот вышел вперед и остановился перед хозяином кабинета.

— Мой фюрер, — сказал мальчик высоким ломким голосом, — я хочу исполнить вам боевую песнь молодых немцев!

Гитлер скрестил на груди руки, оглядел генеральского отпрыска с головы до ног и разрешающе кивнул.

Тот запел:

Мы — солдаты будущего, Все, кто против нас, Падут от наших кулаков. Фюрер, мы принадлежим вам!

— Хорошая песня, — сказал Гитлер. — Кто сочинил ее?

— Имперский руководитель «гитлерюгенд» Бальдур фон Ширах, — отчеканил мальчишка.

— Ты знаешь и другие такие песни?

— О да, мой фюрер.

— Исполни, — сказал Гитлер.

— «Люди, к оружию», — провозгласил юнец.

Гитлер слушал, склонив голову набок. Его лицо стало свирепым, когда прозвучала последняя строфа:

Германия, проснись! Смерть еврейству! Народ, к оружию![15]

Мальчик умолк. Голенастый, с широкими мягкими коленями, торчащими из-под коротких штанишек, белобрысый и розовощекий, он замер перед Гитлером, не сводя с него восхищенных глаз.

Адъютант, который все это время стоял у двери, подал посетителям знак. Славная семейка покинула кабинет.

На этом прием был закончен.

Гитлер прошел к столу, расслабленно опустился в кресло и закрыл глаза.

— Мой фюрер, — сказал Канарис, — прошу уделить несколько минут.

— Что-нибудь серьезное?

— Полагаю, да.

Канарис приблизился. На стол легла пачка фотографий. Первая изображала человека в резиновом костюме в обтяжку и с дыхательным аппаратом на груди. Широко расставив ноги в литых каучуковых ластах, пловец стоял на берегу моря и глядел в объектив. На следующем фото двое пловцов в таких же костюмах сидели верхом на торпеде, целиком погруженной в воду.

Еще десяток снимков был сделан под водой: пловец в резиновом костюме и с дыхательным прибором буксирует сигарообразный подрывной заряд; тот же человек прикрепляет заряд к килю корабля; двое легких водолазов возятся с разобранной управляемой торпедой — ее кормовая часть лежит на дне, зарядное отделение подвешено к корабельному винту.

Гитлер склонился над снимками.

— Наши? — спросил он, разглядывая фотографии.

— Итальянцы, мой фюрер, — ответил с гордостью Канарис. — Тайна, которую они берегут пуще глаза.

— Торпеды… — Гитлер поднял голову, в раздумье пожевал губами, прищурился. — Вижу, вам они очень нравятся?

— Управляемые торпеды, которые вместе с людьми уходят под воду и движутся к цели, невидимые и неслышные. — Канарис положил руки на стол, подался вперед. — Они легко проникают в тщательно охраняемые базы противника и топят военные корабли, танкеры… Взрывы сотрясают воздух и воду, по морю разливается горящая нефть, пожары охватывают десятки других судов. Повсюду смятение, ужас, смерть!..

Канарис умолк. Он был убежден: вот сейчас в глазах Гитлера вспыхнут огоньки бешенства, рука вдавит кнопку звонка. Вбежавшему адъютанту будет приказано вызвать командующего военно-морским флотом Редера. И тогда на голову незадачливого адмирала, проворонившего важную военную новинку итальянцев, обрушится страшный гнев фюрера.

Что ж, адмирал Канарис не стал бы возражать — Эриха Редера, в короткий срок сделавшего блестящую карьеру в ОКМ, он весьма недолюбливал.

Долго тянулась минута, в продолжение которой Гитлер разглядывал фотографии. Канарис с бьющимся сердцем стоял возле стола, не сводя глаз с фюрера.

— Чепуха, — вдруг сказал Гитлер — Чепуха, Канарис!

И, собрав снимки, веером отшвырнул их на край стола.

Канарис молчал. Он был ошеломлен.

— Не узнаю вас, — продолжал Гитлер. — Неужели вы полагаете, что эти игрушки помогут нам покорить Польшу, а затем и Россию?

— Мой фюрер, я думал…

— Тогда, быть может, Францию?

— И не Францию, — возразил Канарис. — Я не ее имел в виду.

— Кого же?

— Англию, мой фюрер. Англия — это острова…

Гитлер рассеянно поглядел на разведчика.

— Острова? Разумеется! Но они будут взяты воздушным десантом, или десантом с моря, или задушены блокадой — я не решил еще как. Однако при всех обстоятельствах флот Британии должен оказаться здесь! — Гитлер выставил руки с растопыренными пальцами, медленно сжал их в кулаки. — Я захвачу его, Канарис, а не отправлю на дно, как этого добиваетесь вы. Постарайтесь понять, что без британского флота нам никогда не поставить на колени Америку!.. Что же касается нового могущественного оружия нации, сверхоружия, оружия победы, то оно будет! Я ценю вашу предусмотрительность и энергию, но торпеда, которую мы создадим, это воздушная торпеда, летающая!

Возникла пауза.

Гитлер сидел, постукивая по столу пальцами.

— Америка!.. — прошептал он. — Ее атакуют со всех сторон: немцы, итальянцы, японцы. — Неожиданно он встал, всем корпусом повернулся к собеседнику: — Однако самое важное — Россия. Запомните, адмирал, Россия — это противник номер один!

Снова возникла пауза. Гитлер стоял, глядя в пространство, занятый какими-то своими мыслями.

Вот, словно очнувшись, он показал подбородком на фотографии и почти ласково спросил:

— Ну, а если мой друг Муссолини проведает, что вы шарили у него в карманах? Храни вас боже, господин Канарис. Случись такое — и за вашу жизнь я не дам и пфеннига!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

Покинув резиденцию Гитлера, Канарис сел в поджидавший его автомобиль.

— К Александерплац, — приказал он шоферу.

Водитель включил мотор и тронул машину. Он давно работал с руководителем абвера, знал все его привычки. Отданное распоряжение означало: прежде чем вернуться в главную квартиру военной разведки, помещавшуюся на Тирпицуфер, шеф проведет часок другой в одном из уютных кафе, каких много в районе центральной площади Берлина.

Машина подъехала к Александерплац. Канарис поднял трость и коснулся ею плеча шофера. Тот подал к тротуару, притормозил и, выскочив из кабины, распахнул заднюю дверцу.

— Поезжайте. — Канарис вылез и кивнул на кафе с полосатыми маркизами на витринах. — Я буду здесь.

Садясь за руль, шофер видел: адмирал неторопливо направляется к кафе.

Машина скрылась за поворотом. Тогда Канарис, следивший за ней уголком глаза, свернул и пошел вдоль тротуара. В коротком широком пальто, какие в ту пору только входили в моду в Берлине, в твердой касторовой шляпе с загнутыми вверх куцыми полями, он был неотличим от тысяч фланеров, заполнявших улицы германской столицы в тихие предвечерние часы.

Показалось такси.

Канарис поднял трость, подзывая машину.

Поездка была длительной — таксомотор пересекал огромный город. Постепенно шумные магистрали сменились тихими улочками с уютными домиками в палисадниках. Затем потянулись корпуса заводов.

Канарис сидел бледный от волнения, стиснув пальцами лежавшую на коленях трость. То, что произошло в кабинете Гитлера, казалось непостижимым. Выложив на стол фюрера добытые фотографии, он был убежден, что действует наверняка. И вдруг — такой поворот!

Что же это такое — летающие торпеды, о которых упомянул Гитлер?

Тренированная память разведчика подсказала два имени: Вернер фон Браун и Магнус фон Браун. Это братья. Первый — инженер, второй — химик и пилот люфтваффе. Старший брат, Вернер, — автор анонимного доноса на своего руководителя в исследовательском центре — Небеля.

Об этом доносе абвер узнал одновременно с СД. Была проведена молниеносная проверка — военная разведка и контрразведка обслуживают вооруженные силы страны, в том числе и исследовательские центры вермахта. Проверка дала двойной результат. Был установлен автор заявления и выяснено, что он лжет. Все же абвер опоздал. СД действовала быстрее. Она устранила Небеля. Тот не был евреем. Но он был «плохим немцем» — критически относился к нацизму. Не то что фанатически преданный режиму фон Браун…

Канарис вздохнул и откинулся на автомобильном диване. Итак, фюрер отдал предпочтение летающим торпедам. Что ж, ему виднее. Хотя следовало бы использовать и то и другое…

Такси поравнялось со станцией пригородного электропоезда. Адмирал вылез, передал шоферу деньги — ровно столько, сколько значилось на счетчике, аккуратно прихлопнул за собой дверцу и направился к станционным кассам. Здесь он задержался, разглядывая расписание.

Он ждал, чтобы отъехало такси.

А шофер, которому не хотелось возвращаться порожняком, медлил. Прошло несколько минут. Убедившись, что в этом рабочем районе пассажира не заполучить, водитель тронул автомобиль.

Тогда Канарис отошел от касс и неторопливо двинулся к темневшему на горизонте лесу. Он не сделал и сотни шагов, как с ним поравнялся старенький «оппель». Дверца отворилась. Канарис сел в машину, и «оппель» резво побежал по дороге.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

Солнце клонилось к горизонту, когда «оппель» выехал на берег большого озера. Возле деревянной пристани покачивался катер. В кокпите,[16] привалившись к штурвалу, сидел человек в сером свитере, спортивных брюках и круглой вязаной шапочке.

Это был Артур Абст.

Завидев автомобиль, он вскочил с места, помог Канарису перебраться на борт судна.

— Надеюсь, все хорошо? — спросил он, включив мотор.

Канарис покачал головой, отвернулся. Умело сманеврировав, Абст вывел катер на чистую воду и взял курс к далекому лесистому острову.

— Что же все-таки произошло? — спросил он. Канарис стал рассказывать о недавней аудиенции.

Еще в первую мировую войну, когда младший офицер разведки германского военно-морского флота Вильгельм Канарис создавал на побережье Африки тайные базы снабжения германских подводных лодок, еще в те годы рука об руку с ним активно работал его коллега, тоже матерый разведчик и диверсант, Эгон Манфред Абст.

Закончив дела в Африке, оба разведчика получили новое назначение. Канарис сделался военным дипломатом, Манфред Абст — его помощником. Оба работали в Мадриде, в германском посольстве. Но вскоре счастье изменило Абсту. Во время одной из операций близ Гибралтара английские часовые подстрелили его. Перед смертью Манфред Абст поручил Канарису заботы о своем малолетнем сыне Артуре.

Так судьба свела этих двух людей. Канарис присматривал за Артуром Абстом, пока тот воспитывался в лицее и затем изучал медицину в университете Кельна.

Абста отличала энергия, умение наблюдать. Он овладел несколькими языками, отлично плавал, стрелял, проявил музыкальные способности. Он никогда не терял над собой контроля, многое умел, но ничем не увлекался всерьез, кроме психиатрии и нейрохирургии…

После сокрушительного поражения Германии в мировой войне 1914–1918 годов Канарис не впал в уныние. Он знал: пройдет немного времени — и прусский дух вновь во весь голос заговорит в немцах. А тогда первое, что потребуется Германии, это хорошо поставленная разведывательная служба.

Так оно и случилось.

1935 год Вильгельм Канарис встретил на весьма ответственном посту во вновь организованной военной разведке третьего рейха. К этому времени относятся и первые самостоятельные шаги Артура Абста, теперь уже молодого медика и офицера разведки.

Собственно, дебют Абста был и дебютом абвера, выполнявшего важнейшее поручение Гитлера. Службе Канариса было приказано организовать мятеж против правительства Испании, создать условия для военной интервенции в эту страну, свергнуть кабинет Ларго Кабальеро и привести к власти своего человека.

Глава абвера лично разработал детали трудного дела. И один из немногих, кого он посвятил в эту строжайшую тайну, был Артур Абст.

Абст держал экзамен как разведчик. И он не ударил лицом в грязь.

В тот год, подбирая кандидата на пост будущего испанского диктатора, Канарис вспомнил о старом знакомце, некоем офицере колониальных войск Испании Франсиско Франко, человеке решительном и надежном. В свое время Франко неплохо поработал а Северной Африке, действуя в пользу Германии и во вред Англии и Франции…

Дальнейшие события развертывались, как в кинематографе. Пока Артур Абст, посланный в германском бомбардировщике на Болеарские острова, занимался там поисками Франко, в Марокко объявился еще один кандидат на пост испанского каудильо. Ну, да он недолго прожил на свете. Проявив чудеса оперативности, Абст сумел-таки отыскать Франсиско Франко, обо всем с ним договориться и незамедлительно доставить его в Африку. Что же касается злосчастного второго претендента, то он вскоре погиб при невыясненных обстоятельствах. И это тоже было заслугой Абста. Точнее, Абста и Франсиско Франко.

Теперь все было в порядке. Канарис распорядился ввести в действие тщательно подготовленный план «Руге».[17] И 18 июля 1936 года радиостанция в Сеуте передала в эфир странную фразу: «Над всей Испанией небо чистое». То был сигнал, по которому Испания запылала в огне…

Катер подходил к острову, когда Канарис закончил рассказывать о том, что произошло в кабинете Гитлера. Он не скрыл ни единой мелочи, ибо полностью доверял воспитаннику. Абст имел право знать о диалоге Гитлера — Канариса еще и потому, что именно он, Абст, добыл фотографии итальянских подводных пловцов и водителей управляемых торпед. За все время рассказа Абст не проронил ни слова. Он даже ни разу не взглянул на собеседника. Лишь время от времени проводил языком по темным, будто подкрашенным, влажным губам. Такая у него была привычка: слушать и молчать, глядя куда-то в сторону…

Катер пристал. Они вышли, поднялись на откос, миновали просеку в густом сосновом бору и оказались перед приземистым домом — на первый взгляд обычной дачей. Однако, присмотревшись, можно было заметить замаскированные в кустарнике посты охраны.

Охранялись и дом, и остров, да и само озеро. Полновластным хозяином всего этого был Артур Абст. На острове находилась его лаборатория, зашифрованная индексом «1-W-1». Несколько работников разведки, ведавшие снабжением лаборатории, а потому знавшие о ее существовании, были информированы; корветен-капитэн[18] доктор Артур Абст занимается сложными исследованиями в области лечения душевнобольных новейшими средствами нейрофармакологии; его работы имеют важное значение для Германии.

Было известно: время от времени из различных клиник страны в лабораторию «1-W-1» привозят больных. Здесь они проходят курс лечения, цель которого — вернуть их обществу.

То, что больные не возвращались, никого не тревожило: для Артура Абста подбирались клиенты, не имевшие родственников и близких. Да и кого могла интересовать судьба каких-то умалишенных в это столь насыщенное событиями время, когда бесследно исчезали тысячи здоровых, известных всей стране людей!..

Артур Абст и в самом деле занимался исследованиями. Однако главная задача, порученная ему адмиралом Канарисом, заключалась в другом и к медицине отношения не имела. Здесь, на уединенном острове, в полной изоляции от внешнего мира, Абст готовил группу подводных разведчиков и диверсантов.

Фотографии, которые Канарис показывал Гитлеру, были сделаны прошлым летом. Именно тогда случай помог Абсту проникнуть в район секретной базы итальянских подводных пловцов, расположенной неподалеку от Специи. Один из его агентов — конюший в имении герцога Сальвиати — срочно потребовал свидания. Чутье подсказало Абсту: его вызывают не зря. Поэтому, оставив все дела, он отправился на явку.

И он не ошибся. Агент поведал о странных делах, творившихся неподалеку от имения, на взморье. Здесь в крестьянских домах, из которых были выселены их владельцы, или в палатках на берегу обосновалась большая группа итальянских военных моряков.

«Все молодые и здоровые, как на подбор, — докладывал агент, — все отличные пловцы. Дни напролет возятся в воде. И вот что удивительно: плавают не только на поверхности, но и в глубине, усевшись верхом на какие-то цилиндры».

С помощью агента Артур Абст проник сперва в имение герцога, в тот период пустовавшее, а затем и на побережье. То, что он увидел, его ошеломило. И вот в распоряжении Абста пачка фотографий. Снимки сделал специальный фотограф группы итальянских пловцов, проявил пленку в ванной комнате замка и легкомысленно оставил ее там сушиться…

С уникальными фото Абст поспешил к своему патрону: снимки надо немедленно показать фюреру. Но адмирал Канарис рассудил по-другому. Он решил, что фюрер может и подождать. Сам же Канарис не стал терять ни одного дня. Здесь, на острове, в спешном порядке была создана специальная группа во главе с Абстом, которая должна была любой ценой раскрыть секрет итальянцев, скопировать их аппаратуру и подготовить первую партию германских «людей-лягушек».

Однако немцам не удалось выкрасть чертежи военной новинки, а тем более — раздобыть экземпляр управляемой торпеды: итальянцы ревниво берегли свои секреты от всех, включая германских друзей. Но, в сущности, в этом и не было особой нужды — специалисты из технического отдела разведки быстро разобрались в фотографиях Абста. Важна была идея, и они ее поняли.

Работа в «1-W-1» закипела. Вскоре опытные экземпляры торпед были изготовлены, группа подводных пловцов обучена. Теперь можно было идти к Гитлеру.

Канарис решил: в кабинете фюрера он начнет с итальянских фотографий. А уж потом, когда фюрер рассвирепеет и учинит разнос командованию флота, он, Канарис, выложит главный козырь: доложит об Абсте и подготовленной им группе пловцов. Но, как известно, дело приняло иной оборот, и Канарис должен был благодарить провидение за то, что не поторопился с докладом о деятельности лаборатории «1-W-1».

ГЛАВА ПЯТАЯ.

В камине, сложенном из глыб зеленоватого гранита, догорало большое полено. Время от времени на нем вспыхивали короткие синие языки пламени, и тогда из полумрака проступали неясные силуэты.

Уже давно стемнело. Ветер, который дул весь день, унялся, на остров легла тишина. Абст прошел к окну, распахнул его. В комнату хлынула влажная свежесть, и были в ней запахи стоячей пресной воды, и плесени, и топких илистых берегов, и деревьев, намерзшихся за — зиму, а сейчас возвращавшихся к жизни…

Канарис зевнул, зябко поежился.

Абст обернулся:

— Вам нездоровится? Быть может, выпьете кофе?

Канарис кивнул.

Вскоре служитель вкатил столик с кофе и бутылкой коньяку, подбросил в камин дров.

Абст разлил кофе по чашкам, одну из них подвинул гостю.

— Что же нам делать? — спросил он. — Неужели прекратить все?

— Работай, Артур, работай спокойно. Мы на пороге большой войны. Она потребует много оружия. — Канарис помолчал и закончил: — Бог знает, сколько миллионов людей предстоит истребить армиям рейха. Для этого пригодится любое оружие, какое только сможет изобрести человек. Лишь бы оно безотказно действовало, хорошо убивало…

Неожиданно за окном раздался стон.

Стон повторился. Он нарастал, делался громче, перешел в пронзительный вопль и оборвался.

Одним прыжком Абст оказался у двери, рванул ее я выскочил из комнаты.

А за окном уже слышались крики, топот, рычание, треск кустарника. В отдалении негромко хлопнул пистолетный выстрел.

В тот же миг оконное стекло разлетелось тысячей брызг, и в раме возникло лицо человека. Выкатившиеся из орбит глаза, всклокоченная черная борода, окровавленные кулаки, которыми человек молотил по раме, по остаткам стекла, — при виде всего этого Канарис оцепенел.

Неизвестный втиснул в раму плечи, ухватился рукой за подоконник… Еще мгновение, и он будет в комнате!

Канарис кинулся к камину, схватил кочергу и принял оборонительную позу.

Но за окном появился Абст с помощниками, и человека оттащили. Еще несколько секунд слышался шум борьбы. Затем наступила тишина.

Все произошло молниеносно. На столе еще дымился кофе. В камине потрескивали дрова. Но подрагивала полусорванная с петель пустая створка окна, ковер был усыпан осколками стекла, и огонь камина отражался в них множеством веселых искорок.

Вернулся Абст. Беседа возобновилась. Канарис и его воспитанник вели себя так, будто ничего и не произошло.

Теперь темой разговора были пловцы. Абст докладывал: днем они тренируются в бассейне, ночью — на озере. Обстановка подходящая, глубины хорошие. Разработан и осуществляется целый комплекс подсобных упражнений, цель которых выработать и развить у пловцов храбрость, инициативу, находчивость. И все же это не то, что нужно.

— Чего же им недостает? — спросил Канарис.

— Образно говоря, запаха крови. — Абст усмехнулся. — Звери, которых готовят для убийства, должны полюбить запах крови.

— Хочешь скорее пустить их в дело?

— Да. Необходимо, чтобы пловцы провели несколько операций. Они должны поверить в свои силы, убедиться в надежности и мощи нового оружия.

Абст продолжал объяснения, но Канарис слушал рассеянно. Перед ним неотступно стояло лицо умалишенного, его глаза. Проходили минуты, и крепла уверенность: он уже видел где-то этого человека!

Канарис встал с кресла, приблизился к камину, долго глядел на огонь. Затем прошел к роялю в противоположном конце комнаты, задумчиво провел пальцем по полированной деке концертного «Дидерихса».

Внезапно он обернулся:

— Бретмюллер?

Абст кивнул.

— Поразительно, — прошептал Канарис, возвращаясь к креслу. — Бедняга, до чего он дошел! Очень плох?

Абст пожал плечами.

— Конечно, — пробормотал Канарис, — конечно, если его отдали тебе… Жаль, очень жаль Бретмюллера. Это был хороший немец, хороший офицер.

Семь месяцев назад германская подводная лодка «Випера», только что вступившая в строй, была назначена в дальний поход. ОКМ объявило: лодка уходит в океан, чтобы проверить механизмы в условиях длительного автономного плавания.

На деле же лодке поручили важное разведывательное задание, зашифрованное как операция «Бибер».[19] Ей предстояло пройти несколько тысяч миль на юг и скрытно проникнуть в район расположения крупной базы военно-морского флота одного из потенциальных противников Германии. Лодка должна была изучить систему обороны базы, произвести промер глубин прилегающих к базе районов, взять пробы грунта, а главное — установить и нанести на карту весьма сложный фарватер в рифах, являющийся единственным подходом к базе.

«Виперу» отправили в поход. Проводы были торжественные. ОКМ старательно подчеркивало: оно ничего не скрывает, лодка уходит в обычное плавание.

Сменялись недели, а сведений о лодке не поступало. Первое время это не тревожило командование — в походе лодка должна была соблюдать радиомолчание.

Однако прошли все сроки, а «Випера» не вернулась. Поиски результата не дали. И лодку объявили пропавшей без вести.

А потом немецкий рефрижератор, следовавший с грузом бананов мимо той самой базы, выловил в море командира «Виперы». Офицер был в последней степени истощения. Но если жизнь еще теплилась в нем, то разум несчастного был утрачен.

Фрегатен-капитэна[20] Ханно Бретмюллера доставили в Германию, где лучшие специалисты взялись за его лечение. Но все оказалось тщетно — больного признали безнадежным. И вместе с его разумом была похоронена тайна гибели «Виперы».

В конце концов моряка передали в «1-W-1». Бретмюллер был вдов и бездетен, не имел родственников, и Абст мог делать с ним все что угодно…

Канарис поднял голову и поглядел на Абста:

— Ну-ка поговорим о Бретмюллере. Давно он у тебя?

Абст отпер шкаф, достал пачку карточек, отобрал нужную.

— Фрегатен-капитэн Ханно Бретмюллер доставлен в лабораторию сорок восемь дней назад, — сказал он, просмотрев запись.

— Что же с ним случилось?

Абст запер карточки в сейф, подсел к гостю, потер в задумчивости виски.

— Сегодня вы обязательно уедете? — спросил он. — Быть может, заночуете у меня?

— Но… зачем?

— Даже не знаю, как объяснить. — Абст помедлил, заглянул в глаза Канарису. — Хотелось бы посвятить вас в одно любопытное дело.

— Говори!

— Это займет много времени. Оставайтесь, шеф, не пожалеете. Вы, кроме всего прочего, отлично выспитесь — воздух здесь отменный, не то что в Берлине.

Канарис задумался. Разведчик с многообещающим будущим, медик, уже зарекомендовавший себя смелы ми экспериментами над заключенными в лагерях людьми, — все это странно синтезировалось в Абсте. Его жизнь проходила на глазах Канариса, и тем не менее Канарис не раз ловил себя на мысли, что по-настоящему Абста не знает.

— Это связано с Бретмюллером?

— Да.

— Хорошо, я останусь. Но ты утверждал — он безнадежен?

— Увы, Бретмюллера уже ничем не вернуть к нормальной жизни. Однако мне удалось… Впрочем, будет лучше, если мы пройдем к нему. Вы все увидите сами.

Канарис пожал плечами. Он решительно не понимал, зачем все это, но, хорошо зная Абста, не сомневался, что тот не стал бы беспокоить шефа по пустякам.

Канарис тяжело поднялся с кресла.

— О, не так скоро. — Абст вновь отпер сейф, достал большую желтую папку. — Прежде чем посетить Бретмюллера, вам следует ознакомиться с этим.

И он положил папку на стол.

Канарис раскрыл ее и увидел аккуратно подшитые листы с отпечатанным на машинке текстом. В карманчик на внутренней стороне обложки была вложена фотография Бретмюллера: красивый, элегантный моряк стоит перед камерой, заложив руки за спину.

— Здесь тайна гибели «Виперы», — сказал Абст.

— Лодки Бретмюллера?

— Да. В папке показания свидетеля катастрофы.

— Ты нашел человека, спасшегося с «Виперы»?!

— Спасся только Бретмюллер.

— Чьи же это показания?

— Бретмюллера.

— Кажется, умалишенный есть и в этой комнате! — Канарис отшвырнул ногой кочергу. — Пора наконец перейти к делу. Говори же, я слушаю!

— Все очень серьезно, — спокойно сказал Абст. — Вылечить Бретмюллера невозможно, это так. Однако мне удается возвращать ему разум. Он приходит в себя на очень короткое время. Затем срок истекает — он впадает в буйство, подобное тому, что вы наблюдали недавно. Еще через час больной превращается в безгласное и бесчувственное существо — он лежит пластом, не в силах шевельнуть мизинцем.

— И в этой папке беседа с ним?

— Беседы, — поправил Абст.

— Но как ты добился такого результата?

— Лавры принадлежат не мне. — Абст повел плечом. — Вы слышали о Вильгельме Лоренце?

— Он военный?

— Врач-психиатр.

— Нет, не припомню.

— Быть может, вам что-нибудь скажет такое имя: Манфред Закель? Напрягите свою память, шеф.

— Тоже врач?

— Да, врач. И тот и другой — немцы. Первый живет в Америке, второй имеет клинику в Берлине. Начинали они. Я же только развил их идеи и кое-что додумал… Простите, шеф, быть может, вы отдохнете, и мы позже продолжим наш разговор?

— Нет, говори сейчас.

— Хорошо. Так вот, Лоренц и Закель применяли цианистый натрий, инсулин и некоторые другие препараты. Воздействуя ими на пораженные недугом клетки головного мозга пациентов, оба врача добивались успеха даже в весьма тяжелых случаях. Но и они были бессильны против определенных форм безумия. Особенно если пораженными оказывались участки мозга близ таламуса.

— Таламус?

— Загадочный бугорок в центральной части мозга человека. О нем известно далеко не все. Во всяком случае, мне… Один из многочисленных секретов мозга, не раскрытых по сию пору.

— Продолжай, Артур, я внимательно слушаю.

— Так вот, в этих случаях обычные препараты не давали эффекта. Более того, применение их приводило к тому, что в клетках мозга начинался процесс разрушения. В большинстве необратимый. Именно такой болезнью, точнее, формой болезни и страдает Ханно Бретмюллер. К сожалению, он слишком поздно поступил ко мне в лабораторию. Верьте, я сделал все, что в человеческих силах, чтобы хоть сколько-нибудь…

Канарис нетерпеливо шевельнул плечом.

— Он погибнет?

— Да.

— А как же это? — Канарис показал на желтую папку. — Ведь тебе кое-что удалось!

— К Бретмюллеру несколько раз, и притом ненадолго, возвращалось сознание. Это единственное, чего я добился. Сперва он пришел в себя на пятьдесят минут, затем минут на сорок, на полчаса: при повторных инъекциях препарат действует все слабее. Я вынужден увеличивать дозу. А это нельзя делать бесконечно — в составе препарата сильный яд.

— Короче говоря?..

— Короче, теперь я могу ввести его больному последний раз.

— В моем присутствии!?

— Да.

— Сегодня?

Абст кивнул.

— А потом?

— Он, вероятно, погибнет.

— И тоже сегодня?

— Видимо, да.

— Зачем же его тревожить? Не лучше ли, чтобы все произошло само собой? Черт возьми, Артур, он заслужил право умереть своей смертью!

— Сперва прочитайте это. — Абст указал глазами на желтую папку. — Прочитайте и будете решать.

ГЛАВА ШЕСТАЯ.

СОДЕРЖИМОЕ ЖЕЛТОЙ ПАПКИ.

8 февраля 1939 года.

Первая группа инъекций.

Время — 14 часов 07 минут.

Больной лежит неподвижно, лицом вниз.

14 часов 14 минут. Дыхание стало глубже, темп медленнее. Лицо больного порозовело.

14 часов 21 минута. Периодичность дыхания приближается к нормальной. Наблюдаются конвульсивные подергивания конечностей.

14 часов 23 минуты. Больной, лежавший скрюченным, вытянулся, перевернулся на спину. Он ровно и глубоко дышит.

14 часов 25 минут. Плотно сжатые веки больного дрогнули. Он приоткрыл глаза, провел языком по губам.

14 часов 26 минут. Глаза открыты. Больной пытается сесть.

14 часов 28 минут. Полное восстановление сознания.

Бретмюллер. Где я нахожусь?

Абст. В госпитале.

Бретмюллер. Вы врач?

Абст. Да, я врач и офицер военно-морского флота Германии. Но разговоры потом. Сперва вы должны хорошенько поесть. Сейчас для вас это самое важное. Перед вами обед — пожалуйста, ешьте. Начните с бульона. Смею уверить, он очень хорош.

Бретмюллер. Срочно свяжите меня с начальником военно-морской разведки!

Абст. Садитесь к столу. Обедая, вы сможете разговаривать. Я охотно исполню все ваши…

Бретмюллер. Нет! Я буду говорить только с офицером разведки. Немедленно вызовите ко мне ответственного работника разведки!

Абст. Вот мое удостоверение. Я офицер разведки. Мне известно все о вашем задании. Называю пароль: операция «Бибер». Садитесь, ешьте и рассказывайте все самое важное. Я внимательно слушаю.

Бретмюллер. Они погибли — и лодка, и люди!.. Это трагедия, которую не перескажешь словами!

Абст. Сидите спокойно. И — ешьте. Приказываю есть! Вот так. Не спешите — пища лучше усваивается, когда ее хорошенько прожевываешь. Пообедаете, и мы возобновим беседу. Я оставлю вас. Вернусь через четверть часа.

Спустя пятнадцать минут.

Абст. Имеются ли у вас какие-нибудь желания?

Бретмюллер. Хотел бы отправить письмо…

Абст. К сожалению, невозможно. Но я обещаю: каждое ваше слово будет передано по назначению.

Бретмюллер. Как вы докажете это?

Абст. Вы видели мое удостоверение.

Бретмюллер. Я командир подводной лодки «Випера». Она погибла. Не приведи бог, если туда пошлют другую!

Абст. Ее потопили? Как это произошло? Когда, где? Что с командой?

Бретмюллер. Погибла лодка, погибли люди!..

Абст. Когда?

Бретмюллер. В ночь на двадцать третье октября 1938 года.

Абст. Вам известно, что сегодня восьмое февраля 1939 года? Отвечайте. Почему вы молчите?

Бретмюллер. Это ложь!

Абст. Это правда! Вас выловили в океане близ той самой базы девяносто семь дней назад… Сидите, вам нельзя волноваться, расходовать силы!

Бретмюллер. Вы лжете, лжете! Этого не может быть. По-вашему, выходит, что я…

Абст. Да, все эти девяносто семь дней вы были без сознания. Длительное пребывание в воде не могло пройти бесследно. Вы очень серьезно заболели, Бретмюллер. Но я заверяю: будет сделано решительно все, чтобы поставить вас на ноги.

Бретмюллер. Я не верю ни единому вашему слову!

Абст. Хорошо. Сейчас четырнадцать часов и пятьдесят семь минут. Через три минуты Берлин будет передавать сигналы точного времени и вслед за тем календарь событий за неделю. Справа от вас радиоприемник. Включите его, настройтесь на Берлин, и вам все станет ясно…

В 15 часов 02 минуты.

Абст. Успокойтесь. Выпейте воды. Ведите себя тихо, иначе я прикажу связать вас! Вот так. Теперь сядьте и отвечайте на вопросы.

Бретмюллер. Три с половиной месяца!

Абст. Как это произошло?

Бретмюллер. Точно в срок мы вышли в район расположения объекта. Конечно, шли под водой. Рискнули подвсплыть и поднять перископ. По расчетам, было время заката, и я надеялся, что окажусь между островом и спускающимся к горизонту солнцем… Простите, у меня разболелась голова.

Абст. Ничего, ничего. Говорите быстрее!

Бретмюллер. Расчет был верен.

Абст. Вы вышли в нужную точку?

Бретмюллер. Да, в перископ я увидел остров с базой. Он был прямо по курсу, милях в пятнадцати. А справа по траверзу, в семи кабельтовых скала… Дьявол! От боли у меня раскалывается голова!

Абст. А тошнота? Вас мутит?

Бретмюллер. Немного. Но, мой бог, голова!..

15 часов 17 минут. Конец действия препаратов.

Сознание было восстановлено на 49 минут.

Буйство — 12 минут.

15 часов 31 минута. Больной впал в прежнее состояние апатии и безразличия.

23 февраля 1939 года.

Попытка повторить эксперимент с инъекцией препаратов в первоначальной дозировке. Неудача.

5 марта 1939 года.

Третья попытка.

Доза инъекции увеличена на 100 000 единиц.

Время — 14 часов 30 минут.

Дальнейшее — как при эксперименте 8 февраля.

Полное восстановление сознания в 15 часов 03 минуты. Больной выглядит так, будто проснулся после длительного тяжелого сна.

Абст. Добрый день. Как чувствуете себя?

Бретмюллер. Неважно… Что со мной произошло в прошлый раз? Ничего не могу припомнить.

Абст. Пустяки. Постепенно вы приходите в норму. Не беспокойтесь, все будет хорошо. Ешьте и продолжайте рассказывать.

Бретмюллер. Есть не хочется… Впрочем, я возьму кусочек. Спасибо. Так на чем я остановился?

Абст. Вы всплыли под перископ…

Бретмюллер. Да. Мы подвсплыли, и я увидел в перископ базу. Она была прямо по курсу, милях в пятнадцати. Справа же, по траверзу, в семи кабельтовых торчала эта проклятая скала!

Абст. Вот уже второй раз упоминаете вы о какой-то скале. Что это за скала?

Бретмюллер. Гигантская коническая скала, одиноко торчащая из воды. Страшная серая махина, которая стала причиной гибели лодки.

Абст. Вы ударились о нее?..

Бретмюллер. Не перебивайте! Ночью мы всплыли, чтобы зарядить истощившуюся батарею… Простите, какое сегодня число?

Абст. Пятое марта.

Бретмюллер. Выходит, я снова был без сознания длительное время? Или я ничего не помню?

Абст. Вы были без сознания.

Бретмюллер. Почти месяц!

Абст. Вы спали. Это сделал я, ибо сон для вас — лучшее лекарство. Но продолжайте. И пожалуйста, не отвлекайтесь: время ограничено.

Бретмюллер. Я снова впаду в беспамятство?

Абст. Продолжайте!

Бретмюллер. Боже, неужели все повторится?..

Абст. Вы зря теряете время.

Бретмюллер. Хорошо… Мы почти завершили зарядку, когда сигнальщик заметил корабль. Это был корвет. Он шел на большой скорости и держал прямо на нас. Мы сыграли срочное погружение. Лодка ринулась на глубину. Спустившись на полтораста футов, мы оказались на жидком грунте.[21] Вам известно, что это такое?

Абст. Да. Продолжайте.

Бретмюллер. Мы застопорили двигатели — в последний момент показалось, что корабль стал отворачивать вправо. Быть может, подумал я, нас еще не обнаружили, не следует выдавать себя шумом винтов. Но я ошибся, совершил двойную ошибку. Я погубил людей, лодку!..

Абст. Не отвлекайтесь. Говорите о самом важном. Сейчас меня интересуют только факты. Позже, когда вы понравитесь, мы вернемся к этому разговору.

Бретмюллер. Дайте мне сигарету.

Абст. Для человека в вашем состоянии табак — самый сильный яд.

Бретмюллер. Только одну сигарету!

Абст. Нельзя.

Бретмюллер. Как вы жестоки!

Абст. Я желаю вам добра. Но мы зря теряем время.

Бретмюллер. Уйдя под воду, мы открыли гидроакустическую вахту. Акустик доложил, что корабль приближается. Я хотел было уклониться с курса корвета, но не успел. Он начал бомбометание. Первая серия взрывов легла в районе левого борта. Нас резко встряхнуло. А бомбежка продолжалась. Корвет, будто осатанев, вертелся над нами и швырял все новые серии глубинок. Взрывы, взрывы!.. Люди были оглушены. Лодку бросало из стороны в сторону. В этих условиях я принял решение уходить. Я должен был попытаться увести лодку… Боже, все та же боль в голове! И — сердце… Скорее отворите окно. Воздуха!

15 часов 41 минута. Конец действия препаратов.

Сознание было восстановлено на 38 минут.

Произведен анализ токов мозга для выявления степени поражения его глубинных отделов. Результат резко отрицательный.

13 марта 1939 года.

Четвертая попытка.

Доза группы инъекций увеличена на 300 000 единиц.

Время — 18 часов ровно.

Восстановление сознания в 18 часов 47 минут.

Абст. Вот мы и снова встретились. Дайте-ка руку. Пульс несколько учащенный, но так оно и должно быть. Все в порядке. Продолжайте рассказ. Однако я должен предупредить: вы очень скоро уснете. Поэтому поторапливайтесь.

Бретмюллер. Моя голова перевязана. Я чувствую сильную слабость. Что со мной происходит?

Абст. Ничего особенного. Лечение идет как надо. А голова перевязана, потому что вы ушиблись.

Бретмюллер. Вероятно, сильно. Очень болит. Вот здесь…

Абст. Не трогайте повязку! Опустите руки, сядьте удобней.

Бретмюллер. Почему вы не даете мне закусить? В те дни на столе всегда стоял обед… Впрочем, я не стал бы есть. Не могу. Кружится голова. Кружится и болит.

Абст. Боль пройдет. Что касается еды, то вы получаете специальное питание, когда находитесь без сознания. Пока обычная пища для вас не годится. Потерпите, скоро выздоровеете, и все войдет в норму. Говорите, я слушаю.

Бретмюллер. На чем я остановился?

Абст. Вас бомбили, вы приняли решение уходить.

Бретмюллер. Да! Мы перешли на ручное управление рулями, выключили все вспомогательные механизмы, чтобы до предела уменьшить шумы лодки. Электродвигатели, запущенные на самые малые обороты, едва вращали винты. Мы долго маневрировали, очень долго. Ив конце концов нам удалось оторваться от преследования. Я вздохнул с облегчением. Я думал, это — спасение. А лодка шла к гибели!

Абст. Что же с вами случилось? Сели на мель или наткнулись на ту самую коническую скалу?

Бретмюллер. Я забыл о приливном течении, которое в этих местах очень стремительно. А в тот час как раз был прилив.

Абст. Течением вас ударило о скалу?

Бретмюллер. Если бы это!.. Но я продолжаю. Прошло полчаса, а мы по-прежнему двигались на малой скорости. Курс был проложен так, что опасность оставалась в стороне. И вдруг лодка, ткнувшись скулой в преграду, резко отвернула в сторону. «Полный назад!» — скомандовал я. Моторы взвыли на предельных оборотах. Лодка отпрянула, тотчас получила сильный удар в корму и затряслась в вибрации. «Винты!» — закричал мой помощник. Были мгновенно выключены двигатели. Но мы опоздали. Произошло самое страшное: лодка лишилась винтов! Обоих винтов!..

Абст. Удар носом и тотчас удар кормой? Не понимаю, как это могло случиться.

Бретмюллер. Поймете, дослушав до конца… Дайте мне сигарету.

Абст. Нет.

Бретмюллер. Умоляю вас, одну сигарету!

Абст. Ни в коем случае. Иначе я стану вашим убийцей.

Бретмюллер. Мне очень плохо. Болит голова, темнеет в глазах. Дайте воды.

Абст. Выпейте это. Предупреждаю: будет горьковато, но зато снимет боль… Вот так. Теперь вам лучше?

Бретмюллер. Немного… Я продолжаю рассказ. Мы испробовали все пути к спасению: спустились пониже, но лодка уперлась в преграду брюхом: осторожно маневрируя балластом, попытались подвсплыть, и вскоре над головой послышался скрежет металла. Так непостижимым образом мы оказались в западне. И вдруг кто-то крикнул: «Лодка движется!» Мы затаили дыхание, прислушиваясь. В самом деле, подводный корабль, у которого не было винтов, тем не менее продвигался вперед, тычась боками в препятствия. Несомненно, нас влекло течение. Что же произошло? Объяснение могло быть только одно: лодка оказалась в подводном скальном туннеле, извилистом и широком. Нас затолкал туда прилив, а быть может, просто течение, о котором мы и не подозревали. Так или иначе, но мы попали в одну из извилин туннеля и именно потому ударились сперва скулой, а потом, когда попытались отработать назад, — кормой и винтами.

Абст. Что было дальше?

Бретмюллер. Прошло более часа. Лодка продолжала двигаться. Я подумал: быть может, туннель сквозной и мы, пробираясь вперед, в конце концов окажемся на свободе? О своих надеждах сообщил по корабельной трансляции, и люди приободрились. «Только бы выплыть на чистую воду, — шептал я, — а там мы придумаем, как спастись!».

Абст. Ваши предположения оправдались? Туннель был сквозной? Вам удалось вывести из него лодку?

Бретмюллер. Нет.

Абст. Дальше, Бретмюллер!

Бретмюллер. Мне трудно говорить. Усиливается боль в голове. И — спать. Я так хочу спать! Дайте мне передышку, я посплю немного, и мы…

Абст. Вот вам сигарета.

Бретмюллер. О, спасибо! Пожалуйста, спичку. Боже, как кружится голова!.. Нет, не могу курить. Погасите сигарету. Меня мутит от запаха дыма!

Абст. Говорите, Бретмюллер!

Бретмюллер. Прошло немного времени, и удары о корпус лодки прекратились. Она свободно висела в воде. Двигалась ли она, я не знаю. Мы выждали около двух часов. Вокруг было тихо. Тогда я рискнул включить машинки очистки воздуха — люди задыхались от недостатка кислорода. Замерев, мы ждали шума винтов корвета и новых взрывов. Однако все было спокойно. Еще час томительного ожидания. Я осмелел и скомандовал всплытие. Мы могли рискнуть: по расчетам, наверху еще продолжалась ночь. Как сквозь сон, слышал я голос матроса, считывавшего показания глубиномера. Мы постепенно поднимались…

Абст. Перебиваю вас. Какие глубины в туннеле?

Бретмюллер. Примерно сто пятьдесят футов.

Абст. Очень любопытный туннель!

Бретмюллер. Итак, мы всплывали. Каждую секунду я ждал удара рубкой о скалу. Но над нами была вода, только вода. Подвсплыв, мы подняли кормовой перископ. Мы ничего не увидели. Два других перископа были повреждены и не выдвигались из шахт. И вот на глубиномере ноль, я отдраиваю рубочный люк и поднимаюсь на мостик. Меня охватывает тишина и темнота — густой, ни с чем не сравнимый мрак. Нас будто в тушь окунули. Мрак и абсолютно неподвижный воздух. Почему-то вспомнился «Наутилус» капитана Немо… Неожиданно для самого себя я вскрикнул. Звук укатится куда-то вдаль, и немного спустя ко мне вернулось эхо. Я стоял на мостике, подавленный, ошеломленный, а голос мой все звучал, отражаясь от невидимых препятствий, постепенно слабея. Будто и он искал выхода и не мог отыскать. Сомнений не было — лодка всплыла в огромном гроте!..

Абст. Что же вы?.. Стойте, я поддержу вас!

19 часов 11 минут. Конец действия препаратов.

Сознание было восстановлено на 24 минуты.

Повторное исследование токов мозга. Состояние больного угрожающее.

Это была последняя страница. Канарис перевернул ее и закрыл папку.

Только сейчас услышал он звуки музыки. За роялем сидел Абст. Его пальцы легко бегали по клавиатуре, глаза были устремлены за окно, к тяжелой красной луне, которая медленно вставала над пустынным озером. Казалось, туда же уносилась мелодия, стремительная и тревожная. И музыка, и луна, и тускло отсвечивающая водная гладь за окном, да и сам Абст со странно неподвижными глазами — все это удивительно сочеталось с тем, что составляло содержание желтой папки.

Абст оборвал игру.

Они долго молчали.

— Это был Шуберт? — спросил Канарис, чтобы что-нибудь сказать.

Абст покачал головой.

— Я играл Баха. Одну из его ранних хоральных прелюдии. Написано для органа. Если бы здесь был орган!..

— Однако я помню, ты любил Шуберта, — упрямо настаивал Канарис. — Ты увлекался и другими, но Шуберт для тебя…

— Иоганн Себастьян Бах — вот мой король и повелитель! — взволнованно проговорил Абст. — Бах в музыке, Шиллер в поэзии.

— Шиллер? — пробормотал Канарис, рассеянно глядя на озеро. Сейчас он думал о другом.

— Да. Хотите послушать?

В голосе Абста звучала нетерпеливая просьба. Удивленный Канарис неожиданно для самого себя кивнул.

Абст встал, сложил на груди руки. За ним было окно, и темный, почти черный силуэт Абста четко выделялся на фоне широких светлых полос, проложенных луной по поверхности озера.

Грозовым взмахнув крылом, С гор, из дикого провала, Буря вырвалась, взыграла, Трепет молний, блеск и гром. Вихрь сверлит, буравит волны, — Черным зевом глубина, Точно бездна преисподней, Разверзается до дна.

Читал Абст медленно, с напряжением. Голос его был резок, отрывист, и музыка стиха начисто пропадала.

— Это из «Геро и Леандра», — тихо сказал Абст. — Восемь строчек, а сколько экспрессии!

Канарис молчал. Он плохо разбирался в стихах, да, признаться, и не любил их. Он считал себя деловым человеком, а поэзия не для таких.

— Вот что, — сказал он. — Распорядись, чтобы нам принесли поесть. Мы поужинаем и поговорим. И не медли — нам предстоит немало дел.

Ужин сервировали в соседнем помещении. Канарис с аппетитом поел, выпил большой бокал пива.

— Вернемся к показаниям Бретмюллера, — сказал он, когда подали сладкое. — У меня из головы не лезет этот странный грот. Подумать только, он под боком у той самой базы! Хозяева ее, надо полагать, и не подозревают о существовании в скале гигантского тайника.

— В этом вся суть, — кивнул Абст.

Канарис стащил с шеи салфетку, решительно встал:

— Не будем терять времени! Идем к Бретмюллеру. Я сам допрошу его.

— Быть может, отложим допрос до утра? Вам следует отдохнуть, выспаться. И предупреждаю: это небезопасно. Мало ли как он вдруг поведет себя.

— Но ведь ты будешь рядом!

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.

Они двинулись по лесной тропинке, которая вела в глубь острова. Было очень темно, и Абст включил предусмотрительно взятый фонарик. Шорох шагов в тишине, тоненький лучик света, выхватывавший из мрака то ветвь, похожую на протянутую руку, то дикий уродливый камень, усиливали тревогу, которой была наполнена ночь.

Где-то приглушенно проверещал зверек, ему ответило громкое уханье филина. И тотчас, будто вторя этим звукам, порыв ветра зашелестел в верхушках деревьев. Лес ожил, заговорил…

— А он… не вырвется? — спросил Канарис, перед которым неотступно стояли налитые кровью глаза Бретмюллера. — Было бы славно встретить его на этой тропинке.

— Исключено.

— «Исключено»! — передразнил Канарис. — Я читаю: «Бретмюллер лежит пластом, как покойник». А он бьет стекла и врывается в комнату!

— И это уже во второй раз. — Абст помолчал. — Говоря по совести, я теряюсь в догадках. Странно, очень странно. Впрочем, причины выяснятся.

— Когда же?

— Скоро… — уклончиво сказал Абст. — Но вот мы и пришли!

Луч фонарика уперся в серую бетонную стену, обшарил ее, скользнул в сторону и задержался на широкой двустворчатой двери с пандусом — в такие можно ввозить коляски с больными.

— Кто? — спросили из темноты.

Абст молча направил фонарик на себя — осветил грудь, плечи, лицо.

— Проходите, — сказал голос.

Посетители приблизились к двери. Абст коснулся кнопки звонка. Дверь отворилась.

Они проследовали по коридору, миновали еще одну дверь и оказались в небольшой комнате.

Бретмюллер, связанный, точнее, запеленатый широкой брезентовой лентой, лежал вверх лицом на низком клеенчатом топчане, который занимал всю противоположную стену комнаты.

Его заросший подбородок был вздернут, челюсти плотно сжаты; широко раскрытые глаза, не отрываясь, глядели в какую-то точку на потолке.

— В сознании? — Канарис нерешительно остановился посреди комнаты.

Абст покачал головой. Подойдя к Бретмюллеру, открыл ему глаза ладонью и отвел руку. Больной не реагировал.

— В седьмую, — приказал Абст служителю, молча стоявшему у двери.

— Приготовьте все, как обычно. Полный комплект. Не забудьте кофе и сигареты.

— Он будет есть? — спросит Канарис.

— Полагаю, нет. — Абст скривил губы. — Однако так надо…

Он провел Канариса в уютную комнату с мягкой постелью и креслом у большого окна. Чуть пахло дымом: один из служителей возился у камина, разжигая огонь.

В коридоре раздались шаги. Четверо санитаров внесли больного, уложили в постель и удалились.

Вошла женщина. Канарис кивнул ей. Та поклонилась.

— Забинтуйте ему руки, — распорядился Абст.

— И голову? — спросила женщина, оглядев грязную, сбившуюся набок повязку на лбу Бретмюллера.

— Только руки! — Абст нетерпеливо облизнул губы. — Руки он увидит, голову — нет. Приступайте!

Лицо женщины порозовело. Она ловко обмотала бинтами обезображенные, в запекшейся крови кисти больного. Абст шагнул к столику с инструментами, достал из кармана коробочку ампул, отломил у одной из них кончик и втянул содержимое ампулы в шприц. Помощница обнажила и протерла спиртом плечо Бретмюллера.

Абст мастерски сделал укол.

Когда он повторил инъекцию, введя моряку еще одну дозу, у женщины дрогнули губы. Она взяла вату, чтобы протереть место укола, но Абст вынул из коробочки третью ампулу.

— Девятьсот тысяч! — пробормотала она.

Вместо ответа Абст вновь вонзил иглу шприца в руку пациента.

Служитель убрал столик с медицинскими инструментами, вкатил другой. На нем уместились тарелки с обедом, бутылка какой-то воды, высокая вазочка с подрагивающим апельсиновым желе.

Не прошло и десяти минут, как дыхание больного замедлилось, стало ровнее, глубже. Его губы разжались, на лице проступил слабый румянец.

— Время! — скомандовал Абст. Он повернулся к Канарису: — Действие препарата началось. Сегодня все будет быстрее. Хочу еще раз напомнить: осторожность!

Женщина быстро распеленала Бретмюллера. Брезентовые ленты были сняты и вынесены в коридор.

Абст облачился в белый халат и шапочку.

Выражение глаз Бретмюллера постепенно менялось. Вот он повернул голову и оглядел комнату. Увидев Абста, сделал попытку подняться.

Служители помогли ему сесть, под спину подложили подушки. Затем они вышли.

Абст приблизился к больному, взял его руку.

— Сегодня вы выглядите молодцом, — сказал он. — Пульс почти в норме. Словом, наши дела продвигаются. Скоро вы будете на ногах.

— Но я совсем ослаб, — проговорил больной. — Кружится голова, все плывет перед глазами. Нет, нет, не уверяйте меня — я чувствую, мне хуже.

— Пустяки. — Абст ободряюще улыбнулся. — Заверяю, что самое трудное позади. Лечение идет успешно. И вот доказательство: я привез вам гостя.

— Я узнал господина адмирала Канариса, — безучастно сказал Бретмюллер. — Адмирал желает допросить меня? Я готов сказать все, что знаю.

— Отлично! Вы продолжите свой рассказ, вам зададут вопросы. Но сперва следует пообедать.

Бретмюллер покачал головой.

— Не могу, — прошептал он. — Меня мутит при одном виде пищи. Я не буду есть.

— Хорошо, подкрепитесь позже. Не желаете ли сигарету? Тоже нет? Очень жаль. Я принес вам египетские сигареты, самые лучшие. Курите, сегодня можно!

Бретмюллер вновь покачал головой. Абст выкатил столик с едой и вернулся.

— Приступаем, — сказал он. — Итак, вы всплыли в гроте. Что случилось в дальнейшем? Не торопитесь, подробнее опишите грот.

— Да, грот… — Бретмюллер поморщился, хотел было поднести руки к голове и обнаружил, что они забинтованы. — Что это? Что с моими руками.

— А вы ничего не помните? — небрежно спросил Абст.

На лице больного отразилось усилие мысли. Но вот Бретмюллер вздохнул, устало качнул головой.

— Не помню, — проговорил он. — Обрывки каких-то кошмаров. Будто бежал, бил обо что-то руками, рвался… Нет, ничего не могу связать. Что же со мной случилось? Неужели снова буйствовал?

— У вас был кризис. Вы пытались разбить кулаками вот эту стену. К счастью, кризис миновал. Поэтому-то вы так слабы. Это естественно: организм изо всех сил боролся со страшным недугом. Боролся и победил!

— Значит, я буду жить?

— Разумеется, — бодро сказал Абст. — Но начинайте свой рассказ. Господин Канарис очень занят, он должен спешить в Берлин.

— Мне трудно. — Бретмюллер сделал длинную паузу. — Очень хочется спать…

Абст встал. Он был встревожен. Поймав на себе взгляд Канариса, едва заметно кивнул. Это означало: «Торопитесь!».

— Вам удалось осветить грот? — быстро спросил Канарис. — Как он выглядит?

— Мы применили переносный прожектор.

— Как он выглядит? — повторил Канарис. — Грот велик? Какой высоты своды? Есть ли расщелины в стенах, пустоты, туннели?

— Грот колоссален. Своды теряются в темноте. Оттуда свисают сталактиты. Их множество. С некоторых стекает влага.

— Стены грота отвесны?

— Кое-где они спускаются к воде полого. Будто откосы.

— Так что из воды можно выйти?

— Да. Там, по крайней мере, два таких места. Мы и воспользовались ими. Я излазил все вокруг — искал выход из подземелья. Поиски продолжались более суток. Было обнаружено много больших полостей в стенах, своего рода пещер в пещере.

— Есть и сквозные?

— Пещер много, но сквозных не нашел. Полость наглухо закупорена.

— Как же вы оказались на воле?

— Выплыл через тот самый подводный туннель. У меня был аварийно-спасательный респиратор.

— А с какой стороны он начинается?

— Туннель?

— Да. Откуда вход в грот?

— С зюйда.

— То есть с противоположной стороны… Я хочу сказать: база находится к норду от скалы?

— Да. — Бретмюллер помолчал, как бы собираясь с мыслями. — Теперь я должен рассказать и о другом… Господин адмирал, что вам известно об американском воздушном лайнере «Спид», который двадцать седьмого октября прошлого года вылетел из Пирл-Харбора в Калифорнию? Вылетел и не прибыл к месту назначения…

Канарис вздрогнул, рывком наклонился к больному.

— Боже милостивый, — проговорил он хриплым от волнения голосом, — каким образом узнали вы об этой машине?.. Вы были в океане, за тысячи миль от базы, с молчащей радиостанцией. Да отвечайте же, Бретмюллер!

— Я не мог пользоваться передатчиком, это так. Но никто не запретил мне слушать эфир.

— Чепуха, — вскричал Канарис, — в эфире о самолете не было сказано ни слова!

— Я слышал голос самого «Спида».

— Но каким образом? Да не тяните, Бретмюллер, скорее выкладывайте все!

Больной внезапно побледнел. Его голова упала на подушки. Дыхание с шумом вырывалось из широко раскрытого рта. Казалось, он испытывает удушье.

Абст схватил баллон с кислородом, приоткрыл вентиль и направил раструб шланга в лицо моряку. Бретмюллер стал успокаиваться. Канарис смотрел на него не отрываясь. Мысль адмирала напряженно работала. Он силился восстановить в памяти все связанное с полетом и исчезновением «Спида», чтобы быть наготове, когда моряк оправится и можно будет продолжать разговор.

Пирл-Харбор! Крупнейшая военно-морская база Соединенных Штатов Америки на Тихом океане. Германская военная разведка не жалела усилий, чтобы побольше узнать обо всем, творящемся непосредственно в гавани базы, на стоянках кораблей в аванпорте, в двух сухих и плавучих доках, в секретных лабораториях, на верфях, на аэродромах Эва, Хикэм, Форд, Каноэха, Уилер, в офицерских и матросских клубах Пирл-Харбора и всего острова Оаху, где расположена база.

К весне 1938 года усилия абвера стали приносить первые результаты. На Гавайях — сперва в Гонолулу, а затем и на Оаху — обосновались резидентуры германской разведки. И вскоре ведомство Канариса получило информацию: на торпедном полигоне атолла Мидуэй ведутся особо секретные работы. Группа исследователей и инженеров артиллерийского управления морского министерства США экспериментирует с торпедой нового образца. Еще через некоторое время агенты абвера уточнили: секрет касается не самой торпеды, главное — ее взрыватель. Работы в зачаточном состоянии, дело пока не ладится, но идея, положенная в основу новинки, многообещающа. Новый взрыватель, когда он будет отработан, соединит в себе преимущества многих лучших образцов аналогичных устройств.

Это было все. Дальше абвер не продвинулся ни на шаг. Видимо, контрразведка американцев почувствовала неладное: внезапно работы были перенесены на атолл Уэйк. А туда агенты Канариса не смогли проникнуть.

На новом месте работы продолжались еще месяца два, после чего группа исследователей получила приказ отправиться в Соединенные Штаты.

Добыча явно ускользала из рук немцев: за океаном было бы еще труднее подобраться к новинке американцев.

Шпионы абвера установили, когда и на каком самолете улетают исследователи. Оказалось, что летит вся группа, в самолет будет погружено оборудование и основная документация, связанная с военной новинкой американцев.

Лайнер «Спид» стартовал с аэродрома Хикэм в Пирл-Харборе на рассвете 27 октября 1938 года. Кроме всего прочего, он имел на борту германскую бомбу замедленного действия… В Америке самолета не дождались…

И вот сейчас вдруг отыскался его след!

Канарис с тревогой следил, как Абст хлопочет подле больного.

Удастся ли привести Бретмюллера в состояние, при котором он сможет отвечать на вопросы?..

Прошло еще несколько минут. Наконец легкий румянец окрасил щеки командира «Виперы». Он открыл глаза, несколько раз глубоко вздохнул и отодвинул в сторону раструб кислородного шланга.

— Можете продолжать, — сказал Абст.

Канарис благодарно закивал.

— Вы упомянули, что слышали голос самолета, — поспешно сказал он, обращаясь к Бретмюллеру. — Как это понять?

— Дело было под вечер. До этого мы сутки шли под водой. Когда, по расчетам, наверху стало смеркаться, я принял решение всплыть: штурману требовалось определиться, истощившиеся батареи нуждались в зарядке, команде необходим был глоток свежего воздуха. Вскоре мы всплыли в позиционное положение. И почти тотчас радист лодки принял сигнал бедствия. Неизвестный самолет открытым текстом по-английски передавал, что на борту произошел взрыв, машина потеряла управление, падает в океан… Голос был так громок и отчетлив, что казалось — говорят где-то здесь, рядом!

— И вы увидели «Спид»?

— Он вывалился из облаков точно за кормой лодки, милях в трех. Машина круто пикировала, за ней тянулся хвост дыма. У самой воды самолет несколько выровнялся — видимо, пилот был еще жив и каким-то образом ему удалось привести в действие рули высоты. В мгновение ока самолет обогнал лодку и исчез в сгущавшемся сумраке. Вскоре там блеснуло пламя и грохнул взрыв.

— Но почему вы решили, что это был «Спид»? Над океаном летают сотни машин. Откуда вы взяли, что именно эта машина шла из Пирл-Харбора? Вы утверждаете: самолет взорвался, упал в океан, затонул!..

— Он упал не в воду. Как оказалось, впереди были рифы. Самолет врезался в них. Моторы, кабина пилота, передняя часть фюзеляжа — все это было охвачено пламенем. Но хвостовая часть лайнера уцелела. Когда мой помощник и два гребца подобрались к ней на резиновой лодке, киль и рули торчали посреди скал. Через полчаса у меня в руках оказался портфель. Большой портфель из свиной кожи…

Бретмюллер говорил все медленнее. Постепенно голос его затихал. Желтизна вновь разливалась по лицу.

Слушая его, Канарис вздрагивал от возбуждения. Комбинированный электронный взрыватель! Все эти месяцы немцы пытались использовать идею американцев. Но пока они топтались на месте. Заокеанская же агентура абвера доносила: работа над новым взрывателем в США продвигается успешно.

Абст снова дал кислород Бретмюллеру. Тот продолжал:

— Позже, когда мы закончили зарядку и ушли под воду, я вскрыл портфель. Там был дневник руководителя группы и, кроме того, чертежи…

— Взрывателя?!

Бретмюллер кивнул.

— Где он, этот портфель? — спросил Канарис и осекся, вспомнив, при каких обстоятельствах был спасен командир «Виперы».

— Портфель… — Бретмюллер потер лоб тыльной стороной забинтованного кулака. — Да, портфель свиной кожи. Он был в моей каюте. Для верности я запер его в сейф. Он и сейчас где-то там, в лодке…

Возникла пауза. Канарис напряженно думал. Вот он пальцами коснулся колена Бретмюллера:

— Какие глубины в гроте во время полной воды? Вам удалось сделать промер?

— Там очень глубоко.

— Сколько же?

— Футов двести пятьдесят—триста… Простите, очень кружится голова. И боль начинается — все та же дикая, нечеловеческая боль. Позвольте мне заснуть.

— Разговор надо продолжать, — жестко сказа Абст. — Господин адмирал, пожалуйста…

— Да, да, — проговорил Канарис, дружески улыбнувшись Бретмюллеру.

— Еще несколько вопросов, и мы оставим вас в покое. Тогда вы сможете хорошо отдохнуть. Ну-ка, напрягите память и прикиньте ширину туннеля. Может ли войти в него подводная лодка?

— Вы же знаете, что сталось с моей! — с горечью вскричал Бретмюллер. — Неужели пошлете туда другую? Проникнуть на лодке в грот невозможно. Разве что водолаз сядет верхом на ее штевень и будет командовать рулевым… Нет, нет, это невероятно!

— Какова длина туннеля?

— Полкабельтова или немного больше… — Бретмюллера вдруг охватила злоба. — Да что вы все о туннеле и гроте?! А корабль? А люди? Что с ними, где лежат их кости, это вас не интересует?

Наступила тягостная пауза.

— Полно, Бретмюллер, — мягко сказал Абст. — Мы понимаем ваше состояние. Сочувствуем… Старайтесь не волноваться, вам это вредно.

Канарис сидел, не сводя глаз с больного, что-то напряженно обдумывая. Губы его шевелились, пальцы рук двигались, будто он разговаривал сам с собой. Вот он наклонился вперед, выставил ладони:

— До вас никто не побывал в гроте? Вы не обнаружили там чьих-либо следов?

— Не торопитесь с ответом, — вставил Абст, — припомните получше, не ошибитесь.

Бретмюллер покачал головой.

— Решительно никаких следов пребывания в гроте людей? — переспросил Канарис.

— Нет.

— Вы сказали, у вас был дыхательный аппарат… Один?

— Аппаратов было много, на всю команду. Но я не мог разрешить воспользоваться ими. Я имел строгий приказ: на базе ни при каких обстоятельствах не должны знать, что возле нее побывала германская лодка. Если бы люди выплыли в респираторах… Короче, я выполнил приказ!

— Так вы сами уничтожили лодку и весь экипаж?!

— Сам! — Бретмюллер повалился в кровать, уткнулся лицом в подушку, заколотил по голове обезображенными руками. — Я сам взорвал корабль, утопил людей. Зачем? Во имя чего? О, будьте вы прокляты!

Канарис нагнулся к Бретмюллеру, взял его за плечи, потряс.

Внезапно больной затих.

— Осторожно! — воскликнул Абст.

Но было поздно.

Бретмюллер рывком приподнялся в кровати. Руки его обвились вокруг шеи Канариса, и тот увидел возле себя физиономию сумасшедшего с оскаленными зубами.

Канарис вскрикнул и лишился сознания.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ.

Смакуя, Канарис сделал несколько глотков и откинулся в кресле.

— Славный кофе! — сказал он. — Такой я пробовал, помнится, в Марокко.

Абст тихо рассмеялся:

— Этот рецепт оттуда и вывезен!

И он долго рассказывал, как перехитрил в Танжере владельца портовой кофейни, ревниво оберегавшего свой секрет приготовления лучшего в городе кофе. Приключение было веселое, Абст действовал остроумно, и сейчас собеседникам было над чем посмеяться.

Они вновь находились в кабинете хозяина острова, куда Абст доставил своего шефа после происшествия при допросе Бретмюллера. Канарис перенес немалое потрясение, и Абст старался развлечь его, успокоить.

Конечно, в критический момент Абст защитил начальника. Но это стоило жизни командиру «Виперы», которому он разбил голову рукояткой пистолета, — нападение было неожиданное, опасность для шефа велика, и Абст действовал автоматически. Теперь он досадовал: потерял выдержку, заспешил. В итоге мозг умалишенного обезображен, и планы относительно его исследования, интереснейшие планы, на которые возлагалось столько надежд, пошли прахом!

Абст встал и направился в смежную комнату. Когда он вернулся, на плече у него сидел большой серый какаду.

При виде птицы Канарис улыбнулся. В его доме, расположенном в Зюденде, что в полутора десятках километров от Берлина, всегда жила дюжина попугаев и собак, к которым глава абвера питал нежную привязанность. Когда Абст уединился на острове для секретной работы, один какаду был презентован ему со строгим наказом беречь подарок.

— Смотри-ка! — Канарис осторожно погладил попугая. — Живет и не тужит. Здравствуй, малыш!

Попугай сонно глядел на адмирала и молчал.

— Унеси его, — распорядился Канарис, — посади в клетку и накрой колпаком. Пусть выспится.

Абст повиновался. Вернувшись, он кочергой растащил поленья в камине. Огонь вспыхнул ярче По стене заметались большие черные тени.

— Спальня уже приготовлена, и если адмирал пожелает… — докончить фразу Абст не успел.

— Ого, — перебил его Канарис, — я вижу, меня записали в немощные старики! Так вот, я разочарую тебя: постель подождет, пока мы не выполним еще одну работу. Я буду смотреть пловцов!

— Сейчас? Ночью?

— А почему бы и нет! Насколько я понимаю, ночью главным образом им и предстоит действовать.

— Действовать? — воскликнул Абст, все больше удивляясь. — Вы желаете видеть их в деле?

— Именно так. — Канарис взял его за плечо. — Сейчас ты покажешь, чего они стоят. Пусть потрудятся, а мы понаблюдаем.

— Это решение вы приняли после того, как посетили Бретмюллера? Я не ошибаюсь?

— Да. Не могу забыть показаний покойного командира «Виперы». Подумать только, скала с огромным естественным тайником! И это близ военно-морской базы, против которой нам обязательно придется работать!

Луна стояла в зените, но тучи скрывали ее, и только едва приметное пятнышко светлело в центре черного небосвода. Темной была и вода. Ее невидимые струи чуть слышно обтекали борта катера, несколько минут назад отвалившего от острова.

Выставив голову из-под ветрозащитного козырька, Абст напряженно вглядывался в окружающий мрак, ведя судно по широкой плавной дуге. На кормовом сиденье расположился Канарис.

Катер шел без огней. Мотор рокотал на средних оборотах. За транцем[22] приглушенно булькали выхлопные газы.

На озере было холодно. И озноб, который Канарис глушил в кабинете Абста горячим кофе, вновь заявил о себе. А когда адмирал думал о том, что в эти минуты где-то на острове входят в воду пловцы, ему становилось еще холоднее, и он плотнее кутался в кожаное на меху пальто, заботливо предложенное хозяином.

Внезапно Канарис обернулся. Пущенная с острова ракета медленно взбиралась на небо, роняя тяжелые зеленые капли. Стала видна широкая водная гладь и темная зубчатая полоска леса, который со всех сторон подступал к озеру. Ракета ринулась вниз и погасла, не долетев до воды.

Озеро снова окутала темнота.

— Старт? — спросил Канарис.

— Да, сейчас их выпускают.

— Они окоченеют, прежде чем доберутся до цели.

— Пловцы в резиновых костюмах, под которыми теплое шерстяное белье. К тому же прошли тренировку.

— Как они отыщут нас? — Канарис с сомнением посмотрел в направлении острова, от которого они отошли на значительное расстояние.

— Пловцы знают наш курс. И у них есть компасы.

— Сколько же мы прошли?

Абст наклонился к приборной доске, на мгновение включил освещение.

— Семь кабельтовых, — сказал он, останавливая двигатель. — Пожалуй, хватит.

Абст отправился на бак, с минуту повозился с якорем. Раздался всплеск, коротко пророкотала цепь в клюзе, и все смолкло. Канарис поднес к глазам часы со светящимся циферблатом.

— Два часа и шесть минут, — сказал он.

— Пловцы атакуют катер в промежутке от трех часов до трех тридцати.

— Занятно. — Канарис пожевал губами. — Очень занятно. А сколько у нас под килем?

— Футов пятьдесят, — сказал Абст, вернувшись на корму. — Здесь не очень глубоко.

— Занятно, — повторил Канарис, — от трех до трех тридцати… И в эти полчаса я должен глядеть в оба?

— Будьте как можно внимательнее, очень прошу об этом. Иначе они проведут нас.

— И каждый пловец, которого я замечу, выходит из игры? Ну, а вдруг я окликну его, а он нырнет, будто не слышал?

— Вы можете стрелять.

— Что?..

— Вы можете стрелять в каждое подозрительное пятно на воде. Пожалуйста, не церемоньтесь.

— Это серьезно?

— Абсолютно серьезно. — Абст пожал плечами. — Ведь так будет, когда начнется боевая работа. Они специально предупреждены.

Канарис рассмеялся.

— Ну и ловкач! — воскликнул он. — Тебе отлично известно, что я не ношу оружия!

Вместо ответа Абст положил на кормовое сиденье маленький черный пистолет.

— Заряжен, — сказал он. — Патрон в стволе. И есть запасная обойма.

Канарис оборвал смех. Он не думал, что Абст зайдет так далеко.

— Впрочем, вы напрасно беспокоитесь за них, — сказал Абст. — Патроны будут расстреляны зря.

Адмирал взял револьвер, вынул и проверил обойму, затем, оттянув затвор, убедился, что патрон действительно дослан в ствол.

— Ну, а вдруг я все же замечу кого-нибудь из них, сделаю выстрел и не промахнусь? Ты же знаешь, я умею наблюдать, умею стрелять!

— В таком случае, пусть пеняют на себя. — Абст упрямо качнул головой. — Скоро год, как я вожусь с ними. Я не жалел никаких усилий, чтобы сделать из них убийц — самых умелых и неуязвимых. И если ошибся, пусть они уже сейчас получат свое. Чем раньше, тем лучше!

— Ну уж нет! — Канарис решительно отодвинул пистолет. — Не будем столь жестоки. Я придумал другое. Дай-ка отпорный крюк… Вот так. — Он оценивающе взвесил в руках длинный тяжелый шест со стальным наконечником. — Пожалуй, это будет поинтереснее, а?

Абст кивнул, по достоинству оценив замысел шефа.

Началось ожидание. Катер неподвижно лежал на воде. В воздухе не чувствовалось ни малейшего ветерка. Тишина стояла такая, что отчетливо было слышно, как далеко за лесом раздаются мерные глухие удары. Там, за много километров от озера, дизельный молот вгонял в грунт длинные толстые бревна. Это строилась ограда концлагеря для нескольких тысяч чехов, которых вот-вот должны были пригнать с Востока.

— Шеф, — сказал Абст, прислушиваясь к далеким ударам, — можно заполучить чешских водолазов?

— Зачем тебе чехи? Это враги, которые не согласятся добровольно идти под воду. А принудишь их — при первой же возможности они предадут тебя, перебегут к неприятелю.

— Все же я хотел бы иметь несколько чехов!

У борта катера раздался всплеск: большая рыба, выпрыгнув, шлепнула хвостом и вновь ушла вниз.

— Послушай, — сказал Канарис, глядя на крохотную воронку, оставшуюся там, где рыба скользнула под воду, — послушай, Артур, весь путь с острова и до катера они проделают на глубине?

— Не обязательно. Пловцы вольны поступить по собственному усмотрению. Главное, чтобы их не обнаружили.

И снова наступила пауза.

Казалось, Абст и его шеф дремлют. Между тем луна подвинулась далеко к горизонту. Тучи вокруг нее редели. Стало светлее. Озеро подернулось дымкой. Низко над катером прошелестела стайка уток. И ветерок потянул — верный признак близящегося рассвета.

Канарис зевнул, поднес к сонным глазам руку с часами. И — замер. Что-то заставило его насторожиться. Вот он осторожно пододвинул к себе отпорный крюк, поднял его, перенес через борт, привстал с сиденья.

— Где? — одними губами спросил Абст.

Канарис подбородком указал на темный комочек, едва заметно покачивавшийся неподалеку от катера.

— Бить? — Он нацелил шест, встал во весь рост, наклонился к борту. — Я его отчетливо вижу!

Абст не ответил, предоставляя шефу свободу действий.

Канарис крепче уперся ногами в решетчатый настил катера и с Силой ткнул шестом в подозрительный предмет. Раздался всплеск, шест глубоко ушел под воду, и Канарис, потеряв равновесие, едва не вывалился за борт. Абст успел подхватить его и оттащить назад. Вдвоем они втянули шест на судно. Крюк был увенчан большим пучком водорослей.

— Осечка, шеф!

Еще дважды хватался Канарис за тяжелый шест и погружал его в воду, целясь в невидимого пловца, и оба раза безрезультатно. В первом случае это было полузатонувшее гнилое бревно, и наконечник багра глубоко проник в трухлявую древесину, во втором — жалкий обрывок тростниковой циновки.

— Ерунда! — раздраженно сказал он, вытаскивая шест. — Ерунда, Артур, их здесь нет.

— Вы уверены?

— Абсолютно. Они сбились с курса и вернулись назад, либо плавают вокруг, не рискуя приблизиться… Ого, что это? — воскликнул Канарис, наклоняясь к кильсону.[23] — Гляди, катер дал течь!

В центре кормового настила прямо из-под ноги адмирала била короткая струйка воды.

— А вот и еще фонтанчик, — невозмутимо сказал Абст, освещая настил фонариком. — Поглядите сюда. Вот он, немного правее.

Канарис увидел и вторую струйку.

— Разрешите заделать? — спросил Абст, роясь в ящике с инструментом. — Надеюсь, пробоины зафиксированы?

Ответа не последовало. Да Абст и не ждал его. Он извлек затычки, молоток и ловко заколотил отверстия в днище судна.

— Конечно, при действиях под брюхом вражеского корабля пловцы не станут сверлить в нем дырки, — сказал Абст, закончив работу и выпрямляясь. — Они подвесят заряды и включат механизм взрывателей. Но, разумеется, я не мог позволить им минировать наш катер. Поэтому беднягам пришлось захватить с собой сверла и в поте лица потрудиться под килем. Это вполне безопасно, — я знал, на что они способны, поэтому мушкель[24] и пробки заготовил еще на берегу. Словом, это был эксперимент, и, мне кажется, удачный.

Канарис молчал.

— Но боюсь, пловцы не ограничатся только этим, — продолжал Абст. — Сейчас мы поднимем якорь и посмотрим, не случилась ли еще какая-нибудь неприятность.

Он отправился на бак. Вскоре донесся стук вытягиваемой якорной цепи. Катер дрогнул и пополз вперед.

— Якорь поднят и уложен на палубе, — доложил Абст, вернувшись и встав у штурвала. — Теперь заведем мотор.

Канарис не удивился бы, случись сейчас что-нибудь с двигателем или винтом. Но нет, Абст включил стартер, мотор заработал, и катер тронулся.

— Слава всевышнему, все в порядке! — проговорил Абст со вздохом. — Теперь руль право на борт, и через четверть часа мы дома… Боже, спаси и помилуй! — воскликнул он, растерянно вертя штурвал. — Поглядите, что они натворили! Подумать только, катер не слушает руля!

Абст не лгал. Канарис видел: штурвал переложен вправо, но за кормой все так же тянется прямой, как линейка, след. Будто к рулю и не прикасались!

Абст выключил мотор, оставил штурвал и, обернувшись к шефу, развел руками, как бы приглашая его в свидетели происшествия.

— Ну-ну, — пробормотал озадаченный Канарис, — хватит шуток! Ловко же ты все придумал!

— Я? — весело воскликнул Абст. — Нет уж, увольте, я здесь ни при чем.

— Кто же испортил руль?

— Конечно, они. Вероятно, им хотелось лучше показать себя. Вот они и стащили перо руля. Однако будьте покойны, мы перехитрим их. Я знал, с кем имею дело, поэтому, кроме мушкеля, прихватил и еще кое-что;.

С этими словами Абст принялся отвязывать прикрепленное к планширу большое весло. И здесь произошло то, чего, кажется, не ожидал и Абст.

Едва он спустил весло за корму, чтобы действовать им вместо руля, как оно было вырвано и с силой отброшено в сторону.

В тот же миг из воды взметнулось черное гибкое тело. Канарис не успел и глазом моргнуть, как человек оказался на борту, схватил его за грудь, вскинул руку с ножом.

— Стой! — крикнул Абст, пытаясь достать из кармана пистолет. — Стой, брось кинжал!

Но пловец лишь инсценировал атаку. Вот он выпустил Канариса, уселся на банку и, воткнув клинок рядом с собой, стащил с головы черный резиновый шлем.

Абст был взбешен.

— Встать! — приказал он.

— Не надо. — Канарис запустил пальцы за ворот, ослабил узел галстука. — Не надо, Артур. — Он обратился к пловцу: — Скажи, ты сам это придумал?

Тот усмехнулся.

Но вот он посмотрел на адмирала, затем оглядел его вновь, более внимательно, и в следующее мгновение вскочил на ноги, вытянулся. Его лицо выражало страх.

— Садись, садись! — Канарис хлопнул его по блестящему черному боку. — Садись и давай побеседуем. Ты мне нравишься, парень. Да садись же, черт тебя побери!

— Простите, — пробормотал пловец, продолжая стоять навытяжку. — Видит бог, мы не знали, что в катере — вы. Господин корветен-капитэн Абст сказал, перед тем как мы вышли на задание: «Какой-то офицер из штаба хочет поглядеть, на что вы годитесь». Вот мы и решили…

— Твое имя?

— Штабс-боцман[25] Густав Глюк!

Канарис уже успокоился, и к нему вернулось хорошее настроение.

Поудобнее устроившись у транца, он с любопытством разглядывал стоявшего перед ним человека. Кисти рук, лицо и шея пловца, где их не закрывала резина, были черны — вероятно, покрыты смесью жира и сажи.

На этом фоне ярко выделялась огненно-рыжая борода, короткая и густая.

Вязаная водолазная феска была надвинута на уши. Резиновый костюм, плотно облегавший тело, заканчивался на ногах широкими эластичными ластами. На груди пловца был пристегнут дыхательный аппарат — небольшой баллон со сжатым кислородом, продолговатая коробка с веществом для поглощения углекислоты, выделяемой при выдохе, и резиновый мешок, из которого шла к шлему гофрированная трубка. Пловец был опоясан брезентовой лентой со свинцовыми грузами — на ней висели подводный фонарь и ножны кинжала. К запястьям рук были прикреплены специальные компас, часы и глубиномер.

— Продолжай! — приказал Канарис. — Расскажи, как вы действовали под килем катера. Рассказывай подробно, я хочу знать все до мелочей.

Пловец откашлялся, деликатно отвернувшись, сплюнул за борт, затем стащил с головы феску и вытер ею рот.

— Нас было трое, — начал он. — Пока мы — обермаат[26] Шустер и я — орудовали у руля, третий пловец работал буравом под днищем моторки. Гайки проржавели, и мы порядочно повозились, прежде чем отделили перо от баллера.[27] Потом я помог матросу Руприху просверлить обшивку катера. Только мы управились, как господин корветен-капитэн Абст начал возню с якорем. «Ого, — подумал я, — сейчас заработает винт. Берегись, Густав Глюк!» К этому времени под кормой собралась вся наша тройка — Шустер, Руприх и я. Они отправились домой, ибо задание было выполнено. А я решил задержаться.

— Зачем?

— Любопытство!

— Не понимаю…

— Любопытство, — повторил Глюк, осклабившись. — Уж очень хотелось посмотреть, как вы будете управляться без руля. Вот и остался.

— Где же ты находился?

— Отплыл в сторонку, стал ждать. Видел, как катер тронулся и тут же застопорил. Потом услышал объяснения господина корветен-капитэна Абста. Он сказал правду — всем нам хотелось получше себя показать. И тут черт дернул меня сыграть эту шутку… Кто же мог знать, что на борту именно вы? Я думал, один из этих штабных красавчиков…

И Глюк смущенно умолк.

Канарис видел — пловец сказал не все.

— Продолжай! — потребовал он.

Глюк переступил с ноги на ногу.

— Вы разок чуть не проткнули меня своим гарпуном. Наконечник прошел в дюйме от моего плеча. Я едва увернулся. И я так скажу: ну и глаза у вас!

— Ты слышишь, Артур? — воскликнул Канарис.

Абст улыбнулся и развел руками, как бы признавая свое поражение.

— Говори! — приказал Канарис подводному диверсанту. — Что было дальше?

— Вы напугали меня. И обозлили. — Пловец помедлил. — Вот я и решил… как бы это сказать…

— Отомстить?

— Выходит, что так. — Глюк сокрушенно покачал головой. — Я же не знал, что на катере вы!

Канарис уже не слушал. Он окончательно развеселился от сознания того, что оказался на высоте и все-таки обнаружил пловца. Приятна была и неуклюжая лесть этого здоровенного бородача с круглым лицом и плутоватым взглядом светлых, широко посаженных глаз.

Канарис отечески потрепал его по плечу, усадил рядом с собой, угостил сигаретой.

— Домой, Артур! — распорядился он. — Все хорошо поработали и заслужили отдых.

— Вполне заслужили, — подтвердил Абст. — И особенно вы, шеф. Но у меня просьба. Хотелось бы, чтобы, отдохнув, вы нашли время побеседовать с пловцами. Смею уверить. Они будут счастливы.

Абст выглядел равнодушным, вяло цедил слова. Но это была игра. Канарис не должен был догадаться о готовившемся сюрпризе. Пусть все произойдет внезапно. Тем сильнее будет эффект. Напряженная работа последних лет наконец-то дала результат, и сейчас Абсту предстоял экзамен.

Еще недавно он не мог и мечтать о том, что его замыслы осуществятся. Но теперь, когда война неотвратимо надвигалась, все обстояло иначе. Эта фантастическая история, случившаяся с Бретмюллером и его «Виперой»’ Полгода назад пределом желаний Абста был крохотный уединенный островок в стороне от проторенных морских дорог, на котором можно обосноваться и без помех свершить задуманное. Сейчас же открывались возможности и перспективы неизмеримо большие. Островок, пусть самый уединенный, не шел ни в какое сравнение с обширным убежищем в толще скалы, о котором поведал Ханно Бретмюллер. Грот, наглухо изолированный от внешнего мира! Удивительный тайник под водой!

Логово, находящееся в непосредственной близости от военно-морской базы будущего противника Германии. На кораблях этой базы Абст сможет испытывать все то, что родилось и еще родится в недрах новой, могущественной лаборатории «1-W-1»!

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.

Было позднее утро, когда Вильгельм Канарис открыл глаза. Он хорошо выспался, и от вчерашнего недомогания не осталось и следа.

Некоторое время он лежал неподвижно, припоминая события минувшей ночи, потом взглянул на часы, потянулся к шнуру у изголовья и позвонил.

Неслышно отворилась дверь. Вошел человек — тот, что накануне обслуживал гостя в кабинете Абста. Он пожелал Канарису доброго утра и поднял шторы. В окна хлынул свет такой яркости, что Канарис зажмурился.

— Ванна готова, — доложил служитель.

Канарис отбросил одеяло, встал с кровати, прошелся по пушистому ковру.

— Что, корветен-капитэн поднялся?

— Коврветен-капитэн у себя, — ответил служитель.

— Чем же он занимается?

— Корветен-капитэн лег очень поздно и еще спит.

— Однако! — Канарис вновь взглянул на часы. — Скоро одиннадцать. Идите и разбудите его!

— Господин адмирал не должен беспокоиться, — сказал слуга. — Корветен-капитэн Абст сделал все необходимые распоряжения. Как и приказано, люди будут собраны ровно в полдень.

Канарис промолчал. В глубине души он был доволен полученным ответом. У Абста хорошие работники. Там, где люди приучены вести себя с достоинством и не раболепствуют перед начальниками, дело идет гладко.

И он проследовал в ванную. Бритье, затем купание и завтрак — все шло по раз и навсегда заведенному порядку, который Канарис ценил больше всего на свете.

Сытно поев, он отложил салфетку и поднялся из-за стола. У него еще осталось несколько минут на то, чтобы постоять на солнышке, подставив лицо струям ласкового весеннего ветерка.

В двенадцать часов Канарис, сопровождаемый Абстом, входил в помещение, где предстоял смотр пловцов.

Двадцать девять молодых мужчин, одетых в толстые серые свитеры и такие же брюки, застыли в строю, вытянувшемся из конца в конец зала. Это были здоровые, крепкие люди — видимо, спортсмены.

Адмирал двинулся вдоль шеренги, внимательно разглядывая пловцов.

— А, старый знакомый! — воскликнул он, дойдя до Густава Глюка, и дружески ткнул кулаком в его широкую грудь.

Можно было ожидать, что Глюка обрадует или, напротив, смутит грубоватая фамильярность начальника. Но в глазах пловца промелькнул испуг.

Впрочем, Канарис не заметил этого.

— Кто вы? — спросил он, останавливаясь перед коренастым человеком с короткой шеей и округлыми плечами.

— Боцманмаат[28] Эрих Поппер, — поспешил доложить Абст, ни на шаг не отстававший от шефа.

— Где проходили службу?

За пловца опять попытался ответить Абст, но Канарис жестом остановил его.

— Говорите, боцманмаат! — потребовал он. — Меня интересует, где вам привили любовь к морю.

— Сперва в ваффен СС,[29] затем на торпедных катерах, — последовал ответ. — Я старшина-моторист.

— Ого! — Канарис значительно покачал головой. — Такой послужной список украсит любого немца. А спорт? Вы занимались спортом? Каким именно?

— Да, я спортсмен. Имею призы и дипломы. Удовлетворенно кивнув, адмирал Канарис двинулся дальше. Вот он остановился возле левофлангового.

— Ну, а вы? — спросил он, разглядывая круглое розовое лицо пловца, его белые волосы и большие оттопыренные уши. — Ваше имя, в каком вы чине?

— Обер-боцман Фриц Фалькенберг! — отчеканил пловец.

— Служили на кораблях? Впрочем, я в этом не сомневаюсь: у вас истинно морская выправка.

— Имперский подводный флот.

— Должность?

— Рулевой-горизонталыцик.

— Кроме того, обер-боцман Фалькенберг — известный спортсмен, — сказал Абст. — Два года подряд он был призером чемпионата страны по плаванию.

Канарис отступил на шаг, с уважением оглядел пловца.

— Подумать только, адмирал Редер уступил мне такое сокровище! — воскликнул он.

— Этого добился корветен-капитэн Абст, — сказал Фалькенберг, улыбнувшись. — Это он перехитрил моих командиров. И еще у нас говорят…

— Продолжайте, — потребовал Канарис, — продолжайте, обер-боцман, выкладывайте все до конца!

— И еще у нас говорят так: корветен-капитэн Абст прошел школу адмирала Канариса.

Все пловцы рассмеялись. Канарис тоже.

— Где же вы проходили первоначальную подготовку? — задал он новый вопрос.

— «Сила через радость».[30] Гамбургский филиал. Я провел там более трех лет.

— Великолепно! — воскликнул Канарис. — Я вижу, корветен-капитэн Абст собрал здесь цветник. Клянусь богом, с такими парнями можно брать штурмом резиденцию самого сатаны!

Он смолк, собираясь с мыслями. И вдруг спросил:

— А кто здесь Шустер?

— Я обермаат Йозеф Шустер! — раздалось с противоположного конца строя.

Канарис обернулся на голос:

— Вон вы где!.. Ну-ка, выйдите вперед, чтобы я мог взглянуть на человека, который так ловко провел меня. Выходите, пусть все посмотрят на вас!

Из строя шагнул здоровенный пловец с вытянутым лицом и чуть кривыми ногами. Его тяжелые руки были так длинны, что, казалось, достают до колен. Пловец, сутулился, смотрел исподлобья.

— Ну и ну! — воскликнул Канарис. — Меня трудно удивить, но вы, Шустер, добились этого. А на вид кажетесь таким простодушным. — Он обратился к Абсту: — Этакий безобидный увалень, не так ли?

Шустер стоял и растерянно глядел на начальника.

— Выкладывайте же, как вы все сделали! — потребовал Канарис. — Говорите громче, чтобы я не пропустил ни слова!

— Право, не знаю, что вас интересует… — нерешительно пробормотал Шустер. — Боюсь, что вы ошиблись и принимаете меня за другого.

Канарис упер руки в бока.

— Я ценю скромность, но это уж слишком! Можно подумать, что это не вы в компании с Глюком утащили руль моего катера!

Шустер раскрыл рот. Он был испуган.

Наступила тишина. И в ней прозвучал резкий голос Абста:

— Шустер, отвечайте!

— Но я не знаю, о чем идет речь, — пробормотал пловец.

— Как это не знаете? — Канарис подошел к нему вплотную. — Что вы делали на озере минувшей ночью?

— Я не был на озере!

— Где же вы находились?

— Спал. Спал, как и все остальные. Спал всю ночь напролет в кубрике, от отбоя и до подъема!

Последнюю фразу Шустер выкрикнул дрожащим от волнения голосом. Он стоял, тяжело дыша, покусывая нижнюю губу. Канарис медленно повернулся к Абсту. Тот не сводил глаз с Шустера. Можно было подумать, что этого пловца он видит впервые.

— Обермаат Йозеф Шустер прошлой ночью работал под водой вместе с штабс-боцманом Глюком, — сказал Абст. — Он выполнял задание, действуя против катера.

— Нет, — возразил Шустер, решительно тряхнув головой, — нет, я был в постели! Клянусь, я спал и ни в чем не повинен!

— Глюк! — повысил голос Абст.

Вызванный шагнул из строя.

— Говорите!

— Обермаат Йозеф Шустер работал вместе со мной, — твердо сказал Глюк. — Нас было трое на озере: Шустер, Руприх и я. Мы атаковали катер, в котором находился господин адмирал.

Румяные щеки Канариса потемнели. Он достал платок, вытер им лицо, сунул платок в карман и вновь оглядел строй. Он видел: пловцы озадачены, кое у кого в глазах мелькают веселые искорки.

— Руприх! — резко выкрикнул он.

Третий пловец вышел из строя.

— Я матрос Конрад Руприх!

Канарис посмотрел на него. Руприх был озадачен, растерян не меньше, чем Шустер.

— Так, так! — гневно проговорил Канарис. — Вы, я вижу, тоже сейчас заявите, что провели ночь в объятиях Морфея и ничего не знаете?

Руприх растерянно молчал.

— Отвечайте начальнику! — потребовал Абст.

— Это правда, я спал, господин корветен-капитэн, — сказал пловец. — Мы втроем живем в одном кубрике — обермаат Шустер, штабс-боцман Глюк и я. — Теперь Руприх глядел на Канариса и адресовался к нему: — Мы давно дружим. Наши койки рядом. В столовой едим за одним столом… Отбой был, как обычно, в двадцать два часа. Мы легли вместе, я это хорошо помню. Мы уже были в койках, когда в кубрик зашел корветен-капитэн — он часто наведывается к пловцам… Вот и все. Я спал как убитый. Утром, когда проснулся, на койках находились все трое.

— И штабс-боцман Глюк?

— Я первый открыл глаза, а он еще спал. Храпел так, что дребезжали стекла иллюминаторов. Все это правда, могу поклясться!

— Понятно! — прорычал Канарис, вновь доставая платок и вытирая пот, который теперь уже струился у него по щекам. — Мне все понятно. Как говорится, яснее ясного. Разумеется, я убежден, что ваши слова — чистейшая правда. Ночью, пока все вы мирно храпели в койках, некое привидение проделало дыры в днище моего катера и вдобавок утащило перо руля. А потом оно вымахнуло из-под воды на борт моторки, вцепилось мне в грудь, занесло над головой нож!.. Глупцы, вы действовали великолепно! Я очень доволен. Более того, горжусь такими парнями. И все, что мне нужно, это поблагодарить вас за службу… Глюк, подтвердите то, что я сейчас сообщил!

— Все было так, как вы изволили рассказать, — ответил пловец.

— Слава всевышнему! — Адмирал Канарис поднял глаза к потолку. — А то я уже стал подумывать, что и впрямь рехнулся в вашей компании… Ну, а сейчас пусть говорит старший. Корветен-капитэн Абст, потрудитесь объяснить, что означает нелепое поведение ваших людей. Говорите и знайте: виновные получат свое!

Абст, все еще стоявший в позе напряженного ожидания, будто очнулся.

— Обермаат Шустер и матрос Руприх доложили правду, — сказал он. — Оба действительно спали и ничего не помнят. Катер атаковал штабс-боцман Густав Глюк. Господин адмирал, вы будете удивлены, но этот пловец действовал один!

Будто порыв ветра прошел по комнате. Строй качнулся и вновь замер.

— Однако вы не должны винить Глюка, — продолжал Абст. — Сказав вам неправду, он выполнил мой приказ… Это так, штабс-боцман?

Глюк, не сводивший с Абста широко раскрытых глаз, судорожно сглотнул и переступил с ноги на ногу.

Абст вновь обратился к начальнику:

— Таким образом, я единственный виновник того, что вас ввели в заблуждение. Я признаю это и готов понести наказание.

— Но зачем вы поступили так? — спросил Канарис. — Чего добиваетесь?

— Я объясню… — Абст помедлил, обвел глазами пловцов. — Люди, которые стоят перед вами, — будущие герои. Придет время, и весь мир узнает об их подвигах во славу фюрера и германской нации. Мне очень хотелось, чтобы они понравились вам. И вот, готовясь к ночной проверке, я позволил себе маленький обман. Вам доложили, что ночью на озере действовать будут трое. Я же послал одного. Я знал — он справится, и вы останетесь довольны. И я подумал: тем сильнее будете вы удивлены, когда выяснится, что не трое пловцов, а всего лишь один-единственный диверсант так блестяще работал под водой, атакуя катер. Вот объяснение моих действий. Еще раз прошу снисхождения. Но, право же, слишком велико было стремление заслужить вашу похвалу!

Абст смолк.

Канарис взглянул на Глюка. Тот стоял потупясь, растерянный и озадаченный. Нет, во всем этом была какая-то тайна. Абст явно недоговаривал.

— Хорошо! — пробурчал Канарис. Круто повернувшись, он покинул зал.

— Разойдись! — тотчас скомандовал Абст. — Глюк, вы пойдете со мной.

Когда Абст вернулся в свой кабинет, Канарис сидел в кресле возле камина, рассеянно вертя в руках карандаш. Увидев вошедшего, он порывисто встал, швырнул карандаш в угол.

— Подойди! — приказал он.

Абст приблизился. Канарис взял его за плечи.

— Рассказывай, как все произошло. Я не верю, что Глюк был один.

— И вы не ошиблись. — Абст усмехнулся. — Против катера работали трое.

— Кто же?

— Те самые люди.

— Это серьезно? — тихо проговорил Канарис. — Или ты и сейчас громоздишь ложь на ложь?

— Вполне серьезно.

— Как же все произошло?

— Было так, как доложил Глюк. Его сопровождали Руприх и Шустер.

— Но они отрицают это! Значит, лгали?

— Они не лгали. — Абст вздохнул. — Они забыли…

— Забыли о том, что три часа болтались в холодной воде?

— Они пробыли в воде почти четыре часа.

— И… забыли?!

— Начисто все забыли.

Абст усадил начальника в Кресло, сел сам.

— Это самое важное из того, что я хотел показать вам. Результат долголетних поисков, разочарований, надежд. Итог неистового, бешеного труда… Искра удачи сверкнула совсем недавно. Я проделал десятки экспериментов, прежде чем поверил, что подобное возможно! В клинике вы видели, чего я достиг в опытах над командиром «Виперы». А на озере вам было показано действие другого препарата. Вы присутствовали при очередном эксперименте. Более того, стали его участником.

— Что это за препарат? Он действует на память? Человек теряет ее навсегда?..

— К сожалению, на время.

— Каким образом?

— Я ввожу препарат пловцу. Никаких видимых изменений в психике, физическом состоянии. Препарат влияет только на центры мозга, регулирующие память. В памяти наступает провал. Человек не помнит, где был, что делал. Кроме того, он теряет волю.

— И это надолго?

— Увы, нет! Длительность состояния, когда человек лишился памяти и стал как бы живой машиной, не превышает четырех — шести часов.

Абст вскочил с кресла, вскинув над головой кулаки.

— А мне надо, чтобы так продолжалось месяцы, годы, быть может, всю жизнь! — воскликнул он. — Вообразите: тысячи и тысячи людей, чей интеллект не столь уж ценен для нации, подвергаются воздействию специальных средств в широкой сети лабораторий, клиник, больниц… Вы только подумайте: солдаты, которые не рассуждают и, уж конечно, никогда не повернутся спиной к неприятелю! Идеальные рабочие — живые придатки к станкам, к тракторам и сеялкам на полях, трудолюбивые и покорные. — Абст сделал передышку, покачал головой. — Но это, конечно, только мечты…

— Однако ты уже многого добился, — сказал Канарис — Воздействию снадобья можно подвергнуть любого?

— Почти любого.

— И при любых обстоятельствах?

— Видимо, да. Препарат не действует на неврастеников, на людей с повышенной возбудимостью. Конечно, среди моих пловцов таких нет.

— Как были «обработаны» Шустер и Руприх?

— Я ввел им препарат после того, как вы решили устроить ночной смотр на озере.

— А Глюк?

— Его я не трогал. Через четверть часа, когда Шустер и Руприх были, как говорится, «готовы», они получили задание. Вернувшись с озера, пловцы легли спать. Как они вели себя потом, вы уже знаете. Что же касается Густава Глюка, то…

— Стоп! Ты оставил его вместе со всеми?

— Что вы, шеф! Он в соседней комнате. Для верности заперт. Он будет там, пока мы с вами не поговорим. Да и вообще за него можно не беспокоиться. У Глюка медаль за проплыв через Ла-Манш и… пятнадцать лет каторги за «мокрые» дела. Из каторги его вызволил я. Он превосходный ныряльщик, — продолжал Абст. — Первым освоил управляемую торпеду и буксировщики. И я повторяю: он надежен, ибо знает, что всегда может вернуться в тюрьму…

Канарис кивнул.

— Я бы хотел сообщить вам еще кое-что, — проговорил Абст. — Видите ли, препарат — это только одно направление исследований, точнее, лишь один из путей к достижению цели.

— А их несколько?

— По-видимому, есть и второй путь.

— Какой же?

— Хирургическое вмешательство в деятельность человеческого мозга. Было бы слишком долго объяснять подробности, да вас они и не заинтересуют. А идея такова: если инструмент хирурга в состоянии влиять на больной мозг, то, в принципе, он же способен решить задачу и прямо противоположную.

— То есть воздействовать на какие-то центры здорового мозга?

— Да, именно так. — Абст понизил голос. — Могу сказать: эксперименты уже начаты, и они обнадеживают. Но я ограничен в материале. Присылают мало и не всегда то, что нужно. Мне необходимы здоровые люди, полные энергии, сил. А я получаю лагерников, которые едва волочат ноги.

— Теперь понятно, почему на озере ты завел разговор о чешских водолазах.

Абст согласно наклонил голову.

— Могут сказать: это не очень гуманно… — Канарис покрутил рукой. — Однако не будем изображать святош. Потерпи, Артур, скоро у тебя будет сколько угодно материала: война не за горами. Еще немного терпения — и все устроится.

— Я очень надеюсь на пленных.

Канарис помолчал, потом сделал знак Абсту.

— Ну-ка, — сказал он, — покажи мне еще разок папку Бретмюллера. Дьявольский грот не дает мне покоя. Где-то там, глубоко под водой, покоится «Випера». А в ней портфель с американского самолета!

Абст снова достал из сейфа желтую папку.

Часть вторая. КОНИЧЕСКАЯ СКАЛА.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

Холод привел Карцова в сознание. Тяжесть сдавливала грудь. Острая боль вонзалась в уши. Задыхаясь, он приоткрыл рот, и в горло хлынула соленая вода.

Он бешено заработал руками. Скорее, скорее!.. Чувствуя, что легкие готовы лопнуть от напряжения, уже охваченный конвульсиями удушья, он из последних сил рвался наверх.

Вокруг светлело. Вот уже совсем рядом ослепительно белая колышущаяся пленка — поверхность воды. Еще миг, и, оглушенный свежим воздухом, ветром, шумом моря, Карцов завертелся в волнах, отплевываясь и с трудом превозмогая тошноту.

Придя в себя, он оглядел изрытое ветром море. Корабля не было. Только вдали, на гребне высоко взметнувшейся волны, мелькнула разбитая шлюпка. Мелькнула и скрылась.

Что-то заставило его обернуться. Он увидел: расплескивая волны, всплывает немецкая подводная лодка. Да, немецкая — он это сразу определил по характерному силуэту рубки.

Не сводя с нее глаз, он сделал несколько глубоких вдохов, погрузился и под водой поплыл в сторону.

Намокшая одежда сковывала движения. Вынырнув и глотнув воздуха, он вновь ушел под воду и сбросил сперва китель, затем ботинки и брюки.

Когда он появился на поверхности третий раз, до вражеской лодки было метров сто. Она разворачивалась в его сторону.

Лодка закончила маневр, и под ее штевнем[31] вскипел бурун. Тогда Карцов нырнул и поплыл навстречу, рассчитывая, что лодка пройдет сверху, он окажется у нее за кормой, затеряется среди волн. Берег был недалеко, милях в пяти. Он не сомневался, что доберется до суши.

Только бы не заметили!

Случилось иначе. Всплыв, он увидел: лодка с застопоренными двигателями покачивается невдалеке, и с нее спускают надувную шлюпку.

Он хотел было вновь уйти под воду, но вдруг понял: это напрасно, ему не спастись — что бы он ни предпринял, его настигнут.

Вот в мечущуюся на волнах шлюпку тяжело прыгнул матрос. Другой, наклонившись с палубы корабля, подал ему автомат, а затем и сам перебрался к товарищу. Шлюпка отвалила.

Карцов ждал, глядя на немцев, не двигаясь, только чуть шевелил ладонями, чтобы держаться на плаву.

Несколько минут назад произошел бой, короткий и ожесточенный. Из тумана, который с рассвета закрыл и небо и море, неожиданно выскочил вражеский тральщик. Немцы растерялись, моряки советского сторожевика тоже. После секундной заминки мимо Карцова промчался комендор. Развернув носовое орудие, он всадил снаряд во врага. Попадание, видимо, пришлось в боезапас — ослепительная вспышка скрыла германский тральщик, а взрывная волна так швырнула советский корабль, что тот лег бортом.

Последний, кого видел Карцов на палубе своего сторожевика, был боцман: перекошенный в крике рот, рука с растопыренными пальцами, указывающая в море. Боцман раньше других заметил торпеду, но все-таки слишком поздно…

А шлюпка между тем приближалась. Матрос, сидевший на веслах, поминутно оглядывался. Другой готовил бросательный конец. Оба были в желтых клеенчатых куртках и спасательных жилетах, оба в темных пилотках.

В последний раз взглянул Карцов на крутые белесые волны, лохмотья тумана под сизым небом, коротким усилием вытолкнул воздух из легких и — погрузился…

Над головой Карцова механизмы и стянутые в пучки трубы. Переборки подрагивают. Койка, в которой лежит Карцов, тоже. Он в утробе германской подводной лодки, которая плывет неизвестно куда.

Сторожит его тот самый матрос, что сидел на веслах в резиновой шлюпке. Это ширококостный худой человек, на длинном лице которого вечная озабоченность. От него Карцов узнал подробности своего пленения. На лодке думали, что он с германского тральщика, поэтому старались. Длиннолицый прыгнул за ним, настиг на глубине, уже потерявшего сознание.

Откачивали Карцова долго. Каково же было разочарование подводников, когда он назвал себя! Не хотели верить. Ведь он отлично говорит по-немецки. К тому же у него на руке, ближе к плечу, выколото «Ханс». Так звали школьного друга Карцова. В пятом, кажется, классе, начитавшись Густава Эмара, они решили стать побратимами. Придумали специальный ритуал. Иглы и тушь нашлись у знакомого лодочника в порту. И вот Карцов выколол Хансу «Кирилл», а тот ему — свое имя по-немецки.

Вероятно, он допустил оплошность, не попытавшись сыграть на заблуждении фашистов. Очнувшись, он хотел расшвырять тех, кто его держал, бился, кричал. Будто можно спастись из стальной коробки, со всех сторон окруженной водой!..

Впрочем, все это позади.

А что предстоит?

Лодка придет на базу, и его сдадут в морскую разведку. Потом — лагерь, если он выдержит и доживет до лагеря.

Карцов откидывается в койке, закрывает глаза. Итак, тринадцатый день плена. Кормят пленника сносно, не бьют. Более того, его отконвоировали к командиру лодки, и тот пытался завязать разговор, на все лады варьируя тему «Мы честные немцы».

Разговор не получился.

Это произошло дней десять назад. С тех пор пленника не тревожили.

А вчера лодка атаковала корабль. Торпеды нашли цель. Как сообщил длиннолицый, жертвой пиратов был транспорт союзников, пытавшийся в одиночку проскочить опасный район.

Как же рассчитаться с фашистами? Карцов думает об этом день и ночь, изобретает все новые проекты уничтожения лодки и тут же отвергает: их нельзя выполнить. Он часами лежит неподвижно, закрыв глаза. Только бы не видеть тех, кто рядом. Ему все кажется — это кто-нибудь из них убил Глеба.

Глеб — старший брат. Он один поднял на ноги Кирилла. Один, потому что много лет назад отец бросил семью и куда-то уехал, а вскоре умерла мать. Глеб ушел из института, стал чертежником — это позволяло работать дома. Соседи советовали разыскать отца, потребовать помощи. Глеб отмалчивался, хмурился.

Кирилл вспоминает: на плите кипит бак с бельем, Глеб чертит здесь лее, на кухонном столе, уголком глаза следя за братом, который зубрит урок. Глеб все успевал: и хозяйничать, и чертить, и легонько щелкнуть по лбу Кирилла, задремавшего над учебником…

А потом они одновременно поступили в институты: Глеб — доучиваться на инженера-мостовика, Кирилл — в медицинский. Последние годы они жили в разлуке: старший брат служил в одном из городов Украины, младший — на флоте. Уговорились встретиться летом сорок первого, вместе провести отпуск. Глеб погиб в первый же месяц войны…

Медленно тянется время. Корпус лодки подрагивает от работы моторов. Воздух застоявшийся, затхлый.

В отсеке шаги. Карцов узнает шаркающую походку своего стража. Подойдя, длиннолицый толкает в бок пленника:

— Поднимайся!

Вскоре Карцов в крохотной каюте, близ центрального поста, наедине с командиром подводной лодки.

— Я доложил о вас моему командованию. Мне приказано…

Подводник не успевает закончить. В переговорной трубе голос:

— Командира корабля прошу в центральный пост.

Немец поспешно выходит.

Включен сигнал тревоги. По настилу отсеков стучат матросские ботинки. Взвыв, на тонкой ноте гудят электродвигатели.

Затаившаяся в океанских недрах лодка устремляется в атаку.

Каков же объект нападения нацистов?

В каюту, где сидит Карцов, доносятся лишь обрывки команд да голос акустика, пост которого где-то рядом.

А перед дверью в каюту все так же стоит длиннолицый страж.

Уши, привыкшие к шуму моторов, отфильтровывают его. И Карцову кажется — в лодке тихо. Голос матроса, монотонно считывающего показания прибора, усугубляет напряжение.

И вот толчок в носовой части лодки. Ушла торпеда — выброшенный сжатым воздухом длинный стальной снаряд мчится к цели, неся в себе сотни килограммов взрывчатки.

Карцов мысленно считает секунды. На счете «десять» новый толчок: выстрел второй торпедой.

Вновь секунды томительного ожидания. Затем — отдаленный удар большой силы.

Лодка с дифферентом[32] на нос уходит в глубину.

Вскоре доносится второй взрыв.

На лодке сыгран отбой тревоги. Отдраивают тяжелые двери отсеков. Корабль наполняется шумом.

Дверь каюты распахнута. Слышны приближающиеся шаги. Беседуя, проходят два офицера. До Карцова доносится:

— Красный крест на борту…

Вот, оказывается, кто жертва фашистов — корабль с красными крестами, плавучий госпиталь, по всем законам войны неприкосновенный для любого противника!.. Карцову видится растерзанное торпедами госпитальное судно. Повсюду трупы погибших при взрыве. Уцелевшие — калеки, раненые и больные — облепили трапы, карабкаются на палубу, скатываются оттуда в воду, в окровавленных повязках, беспомощные, беззащитные…

Вскочив с раскладного стула, он стискивает руками голову.

Конвоир кладет палец на спусковой крючок автомата.

— Эй, ты! — предупреждает он пленника. — Веди себя спокойнее!

Еще минута ожидания — и возвращается командир лодки.

— Вот и все, — говорит он, подсаживаясь к столику. — Это был транспорт. Тип «Либерти». Семь тысяч тонн. Один из тех, что сейчас во множестве лепят на верфях Америки. Наглец, он шел без охранения!

— У него были красные кресты на бортах!

Командир лодки будто и не удивился тому, что пленному известно о крестах. Бледное лицо немца, обрамленное бородкой, неподвижно. В глазах равнодушие, усталость.

— Госпитальное судно? Ну и что? Какая разница? Когда русские бомбят немецкие города, они не разбирают, где завод, а где дом или госпиталь!

— Неправда!

— Ну, не русские, так американцы или англичане. Не все ли равно? И они правы, черт бы их всех побрал: больные выздоравливают, у раненых срастаются кости, затем те и другие садятся за штурвалы бомбардировщиков, становятся к пушкам и минометам!.. Вот так, господин гуманист.

Иронически оглядев пленного, подводник склоняется к переговорной трубе:

— Акустик!

— Слушаю, командир.

— Обстановку!

— Чист горизонт, командир.

— Мы подвсплываем под перископ. К тонущему может спешить помощь. Берегись, если прозеваешь фрегат!

К переборке приколота карта. До сих пор ее закрывал висевший рядом клеенчатый плащ командира. Сейчас, обернувшись к переговорной трубе, хозяин каюты задел плащ, и тот соскользнул на пол. На карте извилистая карандашная линия. Видимо, путь, пройденный лодкой. А вот и точка, где она сейчас находится.

В первую секунду Карцов не верит: это очень далеко от места, где погиб его корабль. Впрочем, он уже две недели в плену, и все время лодка движется, причем ночью — в надводном положении; значит, с большой скоростью… Да, за тринадцать дней она могла пройти огромное расстояние.

Куда же она направляется? В этом южном море с крохотными экзотическими островами не должно быть военных объектов гитлеровцев.

Снова взгляд на карту, и Карцов вспоминает: неподалеку, менее чем в двух десятках миль к югу, расположен остров, и на нем база флота союзников. Вот оно что! Теперь понятно, откуда шло госпитальное судно.

Память продолжает подсказывать. Пять суток назад, в ночное время, когда лодка всплыла, на ее палубе долго слышались топот, возгласы, какая-то возня. Будто она пришла в порт и стала под погрузку. Сейчас он не сомневается: да, лодка принимала груз. Где-нибудь в укромной бухте одного из островков, а то и просто в открытом море она встретилась со своим танкером, получила соляр для дизелей, торпеды, продовольствие, пресную воду. Теперь, полностью снабженная и укомплектованная, она займет позицию в районе базы противника и будет топить его корабли.

Подводник отводит в сторону переговорную трубу.

— Продолжим нашу беседу. Э, да вы, я вижу, распустили нервы. Из-за каких-то там союзников? Стоит ли? При случае они с удовольствием выстрелят вам в спину. Выстрелят, не сомневайтесь!.. Итак, я доложил о вас и получил распоряжение. Мое командование пришло к выводу, что может предоставить вам свободу…

Сделав паузу, он ждет. Собеседник молчит.

Тогда подводник продолжает. Русский офицер может не сомневаться, что с ним говорят серьезно. Кстати, его не просто отпустят, но и сделают так, чтобы он благополучно добрался до своих. Конечно, он должен подписать обязательство…

— Какое?

— О, пустяковое! Кроме того, вам будут хорошо платить. В короткое время вы станете обеспеченным человеком.

— А вдруг я обману вас? — тихо говорит Карцов. — Сперва соглашусь для вида, а потом надую? Вернусь к своим и расскажу все, как было? Что тогда?

— Заключая сделку, всегда рискуешь. — Командир лодки пожимает плечами. — К сожалению, это неизбежно. Но вы должны знать: у меня нет ощущения, что риск чрезмерен. Короче, я убежден, что имею дело с порядочным человеком.

— Порядочный человек не сможет умолчать о потоплении госпитального судна.

— Это порядочность глупца! Вы, конечно, шутили?

— Нет! Немец встает.

— Нет?.. И вы отказываетесь от спасения? Даже не попытаетесь обмануть меня?

— Я ненавижу вас! Всех ненавижу и презираю — до последнего вашего солдата!

Трах!.. Получив сильный удар в лицо, Карцов отлетает к двери. Здесь его хватают, вытаскивают из каюты. А он кричит, отбивается, рвется.

Каюта командира в носовой части лодки. Отсек, где содержат Карцова, расположен в корме. Пленного тащат через центральный пост.

И вдруг грохот сотрясает лодку. Взрыв, второй взрыв. Гаснет свет.

Взрывы, взрывы!

Будто гигантские молоты бьют в корпус подводного корабля. Его кренит, и в отсек врывается вода.

Конвоиры исчезли. Карцов ошеломленно прижался к переборке. Темнота, топот, крики. Резкий голос командира требует, чтобы было включено аварийное освещение. Лампочки вспыхивают и тотчас гаснут. Снова удар, и отсек наполняется пронзительным свистом — в нем тонут вопли ужаса, боли.

Карцов плотнее прижимается к стене: беда, если угодишь под струю сжатого воздуха, вырвавшегося из перебитой магистрали!..

А вода прибывает. Она уже по пояс, по грудь…

Впереди, откуда хлещет вода, слабый проблеск. Надо решаться! Несколько глубоких вдохов — и Карцов ныряет в поток. Бешено работая руками и ногами, он пробивается вперед. Вот она, пробоина — большая дыра с вдавленными внутрь краями. За ней пенистый зеленый свет. Это значит: лодка у самой поверхности.

Карцов протискивается в пробоину, извиваясь всем телом, чтобы не коснуться острых лохмотьев разорванной стали.

И вот уже он в вольной воде, а мимо медленно скользит в бездну умирающий корабль. И слышны в нем приглушенные крики, и удары стали о сталь, и резкие пистолетные выстрелы…

Все ближе поверхность моря. Над головой подобие изогнутого зеркала. Оно колышется, отражая всплывающего человека.

Еще мгновение — и Карцов наполовину выскакивает из-под воды.

Солнце!

Солнце, по которому он так истосковался за недели плена, клонящееся к горизонту тяжелое красное солнце! Карцов всей грудью вбирает воздух. Яркий свет, свежий морской ветерок — от всего этого кружится голова, слабеет тело. Он словно пьяный.

Рокот мотора вверху заставляет его поднять голову. В небе беспокойно кружит самолет. Вот кто потопил германскую лодку!

Вокруг вспухают и лопаются огромные пузыри. Вода покрывается пеной. По ней растекается масляное озеро. Это соляр из раздавленного на большой глубине корабля.

С бомбардировщика пятно заметили. Он разворачивается и летит на юг. Карцов кричит, машет ему рукой, хотя понимает — с высоты в триста метров вряд ли заметишь в волнах человека.

А самолет все дальше. Скоро это едва различимая точка на горизонте.

Карцов один в пустынном море.

Первым делом он сбрасывает тяжелые парусиновые брюки, которыми его снабдили на лодке. Он собрался стащить и свитер, но передумал: вероятно, он долго пробудет в воде, и свитер предохранит от переохлаждения.

Несколько минут Карцов плавает над местом гибели лодки в надежде найти спасательный жилет. Поиски тщетны. И тогда его охватывает страх: уже кажется — он утомлен, вода холодна, слишком учащенно бьется сердце. Он убеждает себя не думать об этом. В конце концов, час назад положение его было куда хуже.

И он начинает путь.

Солнце низко над горизонтом. Солнце — это ориентир. Там, где оно садится, запад. Юг левее на восемь румбов.

Курс на юг.

Держаться юга.

В десяти — пятнадцати милях к югу остров, и на нем база военного флота союзников.

Там спасение.

ГЛАВА ВТОРАЯ.

Прямые расслабленные ноги ритмично движутся в воде — вверх-вниз, вверх-вниз. Руки совершают медленные длинные гребки. Это кроль — быстрый и экономный вид плавания.

В большом городе на Каспии, где прошли детство и юность Карцова, были традицией длительные проплывы от причальных бонов городского яхт-клуба до едва приметного на горизонте горбатого острова.

Карцов не раз участвовал в этих проплывах, а однажды даже пришел на финиш вторым. Плыть в холодном бурном Каспии было куда трудней, но катера указывали путь спортсменам, и за каждым двигались лодки с сидевшими наготове спасателями.

И еще: на Каспии нет акул!

А здесь он уже видел одну. Его высоко подняла волна, и с ее гребня он заметил, как мелькнул на поверхности треугольный плавник — грязно-белый, с розоватым отливом.

Акула исчезла. Вероятно, не заметила человека. А вдруг плывет за ним под водой и только ждет случая, чтобы вцепиться…

Карцов подтянул ноги, опустил голову в воду. Вот почудилось: внизу появилась тень. Решившись, он ныряет ей наперерез. Но море, пустынное на поверхности, пустынно и в глубине.

Он продолжает путь.

Мысль об акуле гвоздем сидит в голове. Теперь он убежден, что ее смущает свет, что она, как все хищники, ждет темноты.

А вечер надвигается. Солнце уже коснулось воды. Еще четверть часа — и тьма окутает море.

Он плывет. Шея и руки затекли, бедра отяжелели. Перевернувшись на спину, он разбрасывает руки. Молено и отдохнуть.

Он дремлет в прогретой солнцем воде, и ему мерещится Каспий.

Семилетним мальчишкой он дни напролет просиживал на каменном парапете набережной, таская самодельной удочкой глупых жирных бычков. Год спустя с этого же парапета головой вниз кидался в пенные волны и, на удивление зевакам, всплывал метрах в двадцати от берега.

А потом были дальние шлюпочные походы к островам — за змеями и птичьими яйцами для школьного музея, с длинными, до краев наполненными романтикой ночами у костра.

Однажды знакомый эпроновец подарил ему очки, выкроенные из резинового водолазного шлема. В тот день Каспий был на редкость тих и прозрачен. Любуясь им, Кирилл долго стоял на скале и повторял запомнившиеся ему строки: «О, спокойствие моря! О, уплыть бы в его просторы, удалиться от берегов, уединиться посреди его безмолвия!».

Он подумал: удивительно, как одинаково могут мыслить два совершенно разных человека — французский литератор Пьер Лоти и русский мальчишка. Будто вместе сочиняли эти слова…

Потом он надел очки и кинулся в воду. Он был ошеломлен тем, что внезапно открылось его глазам. Со всех сторон его обступили фантастически яркие краски. Желтый, зеленый, красный, синий, фиолетовый цвета, их оттенки были щедро разбросаны на песке и скалах, на водорослях и проплывавших мимо рыбках. И каждая крупинка краски сверкала и искрилась, будто это был крохотный драгоценный камень.

Так он впервые познакомился с подводным миром. И уже не мог жить без моря.

Он изучил кислородный дыхательный аппарат, совершил с ним десятки спусков под воду.

К этому времени он уже был студентом-медиком. Он решил: став врачом, пойдет служить на корабли, посвятит жизнь изучению моря. Он имел в виду мирные корабли. А вышло так, что он стал врачом на сторожевике…

Стряхнув оцепенение, Карцов делает несколько сильных гребков. Запрокинув голову, глядит в небо. Еще недавно оно было бледно-голубым, теперь стало сиреневым. Надвигается ночь. В этих широтах ночь сменяет день почти мгновенно.

Недели плена не прошли бесследно. Он так утомлен? Так велика потребность хоть на минуту закрыть глаза, отключить сознание, волю!

Если бы не акула! Ему все кажется: она где-то здесь, неподалеку.

Карцов борется изо всех сил, но тщетно.

«Акула рядом», — это была его последняя мысль, перед тем как он впал в забытье.

С этой же мыслью Карцов открывает глаза. Кажется, лишь секунду назад смежил он веки, но теперь над ним чернота и звездная россыпь. И ярче всех сияет большой бриллиантовый ромб — Южный Крест.

Надо продолжать путь.

Он ложится на грудь. Первый гребок, и — о чудо! — руки будто в огне. Жидкое серебро струится с пальцев, растекается по воде, и вскоре все вокруг усеяно крохотными бледными огоньками — они мерцают, приплясывают, пропадая и возникая снова.

Он продолжает путь. Теперь ориентир — Южный Крест.

Изредка он оглядывается. За ним тянется полоса светящейся воды. Волны то заслоняют ее, то вновь открывают, и свет будто пульсирует.

Но ему нельзя отвлекаться, нельзя сбавлять скорость. Плыть вперед, точно на юг. Еще немного, еще пять или шесть часов, и он достигнет цели.

Если бы не акула! Мысль о ней неотступна.

А ее нет.

Неизвестность столь томительна, предчувствие надвигающейся беды так велико, что он ловит себя на мысли, что ждет ее, почти хочет, чтобы она пришла.

И вот акула.

Из глубины скользнула к поверхности тень. Она двигалась наискосок, но вдруг свернула и ринулась к человеку.

Прежде чем Карцов смог сообразить, руки его, взметнувшись над головой, гулко шлепнули по воде. В следующий миг он нырнул и, яростно гребя, помчался к акуле. Он действовал так, будто имел дело с собакой.

Она и была для него собакой. Но — собакой Баскервилей: огромная, мощная, вся в ореоле синих призрачных огоньков, такая же черная и свирепая.

Акула скрылась.

Он вновь увидел ее, когда всплыл.

Она была на поверхности, но держалась в отдалении. Надолго ли?

Надо плыть. Пусть акула, пусть сотня акул вокруг — он все равно должен плыть на юг, строго на юг!

Теперь движения его медленны. Он плывет брассом, ибо с акулы нельзя спускать глаз. И еще: ему хочется быть таким же неслышным, как она, медлительным и неторопливым. Акула не должна думать, что ее боятся. Кто знает, что еще ей взбредет в голову!

Час проходит. И еще час.

Ночное тревожное море. Тишина, изредка прерываемая всплеском волны.

Внезапно акула сворачивает и мчится по дуге, оставляя за собой четкий пунктир света. Вскоре человек заключен ею в огненное кольцо.

Она продолжает чертить круги. Она будто не замечает плывущего. Но Карцов видит: постепенно кольцо сжимается.

Секунда — и плавник исчез. В то же мгновение Карцов бьет по воде руками и погружается. Глаза широко раскрыты, пальцы выставленных рук растопырены.

Резкими гребками Карцов поворачивается в воде. Где же она? Акулы нет.

Еще несколько секунд — и он всплывает. Работают только руки. Ноги подтянуты к животу: быть может, она уже крадется из глубины…

Он плывет на юг. Так же, как прежде, акула кружит на поверхности. Но теперь Карцов почти не следит за ней. Он устал. Ноги окоченели. Хорошо, что на нем свитер. В свитере слой воды, нагретой теплом ею тела. Сердце и легкие защищены. Это счастье, что он сохранил свитер.

Появилась луна.

По мере того как она восходит к зениту, свечение в море слабеет. Сейчас лишь отдельные искорки вспыхивают на воде. Сама вода кажется маслянистой, тяжелой.

Человек плывет на юг. Акула — тоже. Они движутся, не изменяя дистанции, будто связанные невидимой нитью.

Постепенно к привычным шумам моря примешивается прерывистый шорох. Он все слышнее.

Неужели прибой?

Карцов пытается восстановить в памяти сведения об острове, где находится база союзников. Да, близ него должны быть рифы.

Сильно стучит сердце. Трудно поверить, что спасение близко.

И тут в третий раз атакует акула.

Теперь она мчится, с шумом расплескивая волны. Живая торпеда в ночном море!

Ударами рук о воду ее уже не отпугнуть.

Плыть навстречу?

Кричать?

А она все ближе. И Карцов погружается — ногами вперед, запрокинув голову, не отрывая глаз от расплывчатого очертания луны на поверхности моря.

И вдруг — луны нет.

Это акула. Она там, где секунду назад ушел под воду Карцов. Он отчетливо видит ее силуэт на фоне желтого светового пятна. Она неподвижна. В замешательстве, потеряв его из виду? Или ждет?

Карцов сжался на глубине.

Он задыхается. Он всплывает.

Давлением воды его подталкивает к акуле. Он возле ее головы.

Совсем рядом глаз чудовища — желтый, светящийся, с узким кошачьим зрачком.

В отчаянии, покоряясь судьбе, Карцов делает шумный выдох.

Бульканье пузырей. И в тот же миг — рывок огромного тела, рывок такой мощи, что Карцова вышвырнуло из воды.

Акула исчезла…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

Смутно белеет в ночи гористый остров. Еще немного — и Карцов будет среди друзей. Остров — база флота союзников.

Холодно, очень холодно, и особенно затылку и ногам. Но он выдержит. Он уже выдержал. Скоро к нему протянутся руки товарищей по оружию.

Рифы остались в стороне. Все ближе берег. Где-то здесь должен быть вход в бухту…

Так и есть. Примерно через час пути открывается бухта. Остров темен, в бухте же нет-нет да и мелькнет огонек. Один, довольно яркий, вспыхивает на оконечности длинного мола. Туда и надо держать.

Шум винтов заставляет его насторожиться. Из-за острова появляется корабль. За ним встают бугры вспененной воды. Это рвутся сброшенные с кормы глубинные бомбы. Сторожевик патрулирует перед базой, оберегая ее от вражеских подводных лодок.

Взрывы следуют один за другим, и каждый болью отдается в груди Карцева. Ему несдобровать, если корабль изменит курс и бомбы лягут ближе.

Сторожевик скрывается за мысом. Быстрее, быстрее к бухте: корабль может вернуться!

Вскоре Карцов возле мола. Бетонная громадина стеной поднимается из воды, ограждая базу от зыби. Там, где мол кончается, — узкий вход в бухту, ее ворота. Сейчас бухта заперта — сведены плавучие боны, поддерживающие стальную сеть.

У противолодочной сети ячеи достаточно велики, чтобы сквозь них мог проплыть человек. В эту же и головы не просунешь. И сеть, надо думать, тянется до самого дна. Остается одно — вплотную подплыть к молу: быть может, отыщется щель между стеной и боном.

Расчет верен. Сравнительно легко проскользнув в бухту, он плывет вдоль мола, высматривая, где можно выбраться из воды.

Вдруг на острове вспыхивает прожектор, стучит пулеметная очередь. Тотчас включаются прожекторы в десятке других мест. Видны корабли, стоящие у причалов и посреди бухты — на бочках. Прожекторы шарят по воде. Пулеметы, которые теперь бьют и с берега и с кораблей, тоже целят вниз Там, где вода освещена, она временами вскипает от пуль.

Плыть дальше нельзя, оставаться на месте тоже: одна из пулеметных очередей угодила в бетон над головой Карцова, другая вспенила воду совсем рядом.

Между тем переполох в бухте растет.

В стороне проносится катер. Карцов кричит, но голос его тонет в реве мотора.

А пулеметы продолжают бесноваться. Отовсюду взвиваются осветительные ракеты. Где-то бьет пушка.

Надо быстрее выбраться из воды! С этой мыслью Карцов продвигается вдоль мола, всматриваясь в стену. Впереди какая-то тень. Быть может, трап?

Карцов подплывает туда и вдруг оказывается в полосе света. Голос сверху приказывает ему не шевелиться. Ослепленный, он бестолково вертится в воде. Рыча мотором, подскочил катер, резко стопорит. Карцова втаскивают на борт.

— Эй, взгляните сюда! — по-английски доносится с мола. — Вот он, второй. Хватай его, ребята!

В катер швыряют человека в черном резиновом костюме и перепончатых ластах на ногах.

Катер готов отвалить, но в последний момент матрос, стоящий на баке с отпорным крюком в руках, опускает крюк в воду и вытаскивает какой-то предмет. Карцов узнает кислородный дыхательный прибор. Ему ясно: человек в резиновом костюме — подводный разведчик или диверсант.

Катер мчится к линкору, который смутно вырисовывается посреди бухты, швартуется у его трапа. Владелец кислородного респиратора встает и, сопровождаемый автоматчиком, поднимается на борт корабля.

Очередь за Карповым.

К нему по-английски обращается другой вооруженный матрос. Карцову ясен смысл приказа, но он плохо знает язык и по-русски объясняет, что встать и идти не может — очень слаб.

Тогда матрос переходит на немецкий.

— Живо, — командует он, подталкивая Карцова прикладом автомата, — живо лезь наверх!

— Я не могу, — по-немецки отвечает Карцов, — я долго плыл и совсем обессилел.

— Лезь, говорят! — рычит матрос. — Вот я сейчас угощу тебя!

И он ногой пинает Карцова.

— Не смей! — Карцов силится приподняться. — Я советский моряк, офицер русского флота. Мой корабль был потоплен германской подводной лодкой. Она подобрала меня. Потом самолет забросал лодку бомбами. Я выплыл и добрался сюда. Помоги мне подняться на палубу!

Все это Карцов выпаливает одним духом. Он торопится, нервничает, охваченный безотчетным страхом. Он вслушивается в собственную речь и не может отделаться от ощущения, что каждое его слово — вымысел, ложь!..

Матрос раскрывает рот, чтобы ответить, но в глубине бухты всплескивает пламя, и все вокруг содрогается от оглушительного взрыва.

— Док! — горестно кричит матрос. — Они взорвали большой док!

Он в упор глядит на Карцова. В его глазах ненависть, бешенство. Ствол автомата поворачивается. Вот-вот грянет очередь. И Карцову кажется: он прав, этот здоровенный моряк, который сейчас чуть не плачет.

— Отставить, Джабб! — раздается с борта линкора.

Матрос будто очнулся. Широкой пятерней он трет лоб, тяжело переводит дыхание.

— Доставьте его сюда! — приказывает тот же голос.

— Да, сэр. — Матрос запрокидывает голову. — Прикажите спустить фалинь, сэр. Пленный не может двигаться.

«Пленный!» Конвоир в этом не сомневался. О том, что Карцов назвал себя советским офицером, он и не вспомнил.

Как же отнесутся к нему на корабле? Что, если и начальник этого матроса… Чепуха! Трехминутный разговор по радио со своим командованием на материке, запрос оттуда в Москву — и все станет на место.

Сверху подают трос. Матрос Джабб обвязывает им Карцова, берется за трос сам — и вот уже они взмыли в воздух.

Над палубой их разворачивают и опускают. Коснувшись опоры, ноги Карцова подламываются. Он бы упал, не поддержи его конвоир.

Карцова тащат по палубе, вталкивают в дверь.

Он жмурится от яркого света.

— Открой глаза, — требует матрос, — открой глаза и отвечай!

Карцов продрог. Его бьет озноб. На лбу и на щеках — кровь: он поранил лицо, когда, выхваченный из воды, был с силой брошен на палубу катера.

— Холодно? — рычит Джабб. — Погоди, скоро жарко станет! Будь моя воля, поджарил бы тебя на огоньке!

Карцов дрожит все сильнее. Кровь из большой ссадины на лбу заливает глаза.

Кто-то накидывает ему на плечи одеяло, вкладывает в пальцы стаканчик. Стуча зубами по стеклу, он делает глоток, еще глоток — и чувствует, как по желудку растекается теплота. Окоченевшие мышцы расслабляются. Дышать легче.

— Кто вы такой? — спрашивает человек у стола. Это лейтенант Борхольм — представительный, с темными внимательными глазами. Вот он достал сигарету, провел по ней языком, будто заклеил свернутую цигарку, сунул в рот.

— Кто вы такой? — повторяет свой вопрос лейтенант, поднося к сигарете спичку.

Карцов объясняет.

— Ну-ну! — Борхольм морщится. — Поберегите свои басни для других.

— Я говорю правду.

— Вы минировали корабль? Какой именно? Где расположен заряд? Советую не медлить: водолазы должны успеть извлечь взрывчатку, только в этом случае вы можете рассчитывать на снисхождение.

Карцов повторяет объяснения. Он глядит в холодные со смешинкой глаза лейтенанта, и в груди поднимается волна раздражения, злости.

Так продолжается несколько минут.

Наконец лейтенант набирает номер телефона.

— Пленный молчит, — говорит он в трубку и снова облизывает сигарету. — Точнее, несет околесицу… Хорошо, сэр, сейчас доставлю… Приведите в порядок этого человека! — обращается он к Джаббу.

Карцову спиртом обмывают ссадины. Затем матрос неумело обматывает бинтами его голову и лицо, оставляя щели только для глаз и рта.

— Встать! — командует Джабб.

Карцова приводят в салон, где второй офицер, капитан-лейтенант, допрашивает человека в резиновом костюме.

— Ага, — восклицает он, — вот и другой явился! Давайте его сюда.

Карцова усаживают рядом с пленным.

Снова, уже в третий раз, он сообщает о своих злоключениях, о том, как оказался у мола, как был схвачен и поднят на борт катера.

За его спиной тяжелое дыхание.

Матрос Джабб бесцеремонно кладет руку ему на затылок.

— Сэр, — говорит он капитан-лейтенанту, — все, что вы сейчас слышали, грязная ложь. Ни слова правды, сэр. Они были рядышком, когда их вытаскивали из воды. Я находился в катере и все видел. Готов присягнуть, сэр!

— Так, — тянет капитан-лейтенант, глядя на человека в резиновом костюме. — Вы действовали вместе? Да или нет? Отвечайте. Еще один взрыв — и обоих вздернут на рее!

До сих пор допрашиваемый сидел спиной к Карцову. Сейчас он чуть поворачивает голову. Его глаза странно неподвижны. Зато непрестанно шевелится большая нижняя губа. Он то и дело подтягивает ее и облизывает кончиком языка. Остальные мышцы лица будто мертвы. Во всем этом есть что-то змеиное, и Карцова передергивает от отвращения.

Несколько мгновений Абст — это был он! — глядит куда-то поверх головы Карцова, затем принимает прежнюю позу.

— Нет, — говорит Абст, — я не знаю его.

Офицер морщит щеки в усмешке.

— Разумеется, и вы впервые видите этого джентльмена? — обращается он к Карцову.

— Да, впервые! — кричит Карцов. — У вас есть радио, снеситесь со своим командованием, пусть сделает запрос в Москву!

— Эй, вы, потише! — Капитан-лейтенант хмурится. — Скоро вы вдосталь накричитесь.

Пока идет этот спор, Абст сидит неподвижно. Будто его и не касается происходящее в салоне. Капитан-лейтенант оборачивается к Абсту:

— Выкладывайте, как вы проникли в бухту? Какие средства использовали при подрыве дока? Кто это сделал?

— Сколько вопросов!.. — Абст морщится. — А потом, когда я отвечу, меня уничтожат?

— Рассказывайте чистосердечно, и я постараюсь сохранить вам жизнь.

— Даете слово?

— Да, если будете откровенны.

— Хорошо. — Абст делает паузу, как бы собираясь с мыслями. — Я немец, член боевой группы пловцов из пяти человек, доставленных подводной лодкой. Она выпустила нас, лежа на грунте. Ваши люди — разини. Мы проникли сквозь заграждения под самым их носом.

— Буксируя подрывные заряды?

— Именно так.

— Минирован был только док? Он один? А корабли?

— Оказавшись в бухте, мы расплылись по объектам, которые каждому были определены заранее. Внезапно мой дыхательный аппарат отказал Я должен был вынырнуть. Спрятавшись у стены мола, я пытался устранить повреждение. Не успел…

— Закончив, вы должны были вернуться на лодку? Она ждет вас?

— Этого я не скажу.

— Отвечайте, — кричит капитан-лейтенант, вытаскивая пистолет. — Даю полминуты сроку!

— Ладно. — Абст втягивает голову в плечи, опускает глаза. — Ладно, я скажу… Да, она ждет нас.

— Где? — Капитан-лейтенант небрежно роняет вопрос, но Карцов видит, как напряглась его шея и подрагивают пальцы руки, которыми он упирается в стол. — Где ваша лодка?

Абст медлит с ответом.

— Где подводная лодка? — раздельно, по складам повторяет капитан-лейтенант.

— Там же, — говорит Абст, не поднимая глаз. — Там же, где и была.

— Ее координаты?

— Две мили к западу от конечности мола. Они лежит на грунте.

Борхольм хватает трубку телефона, передает начальнику. Тот набирает номер и докладывает о германской субмарине.

— Вы потопите ее? — вяло роняет Абст.

Капитан-лейтенант улыбается. Положив трубку, он откидывается в кресле, проводит пальцем по тоненьким, тщательно подбритым усикам.

Спохватившись, сдвигает брови.

— Продолжайте, — сурово говорит он, — выкладывайте все. Что еще должны были минировать ваши люди?

Абст молчит. Все его внимание поглощено кислородным прибором, который лежит на столе. Вот он протянул руку к респиратору, ощупал гофрированный шланг, маску.

— Вы поймали меня, потому что отказал аппарат, — говорит он в ответ на вопросительный взгляд капитан-лейтенанта. — Никак не возьму в толк, что же с ним случилось… Позвольте взглянуть?

Офицер пожимает плечами. Немец сломлен, стал давать показания. Отчего и не разрешить ему эту маленькую вольность?

Абст умело разбирает клапанную коробку — металлический патрубок, соединяющий шлем со шлангом.

— Так я и думал, — говорит он со вздохом. — Перекосилась пружина. Достаточно слегка подправить ее… Вот так… Видите, она стала на место. Теперь все в порядке. Респиратором можно пользоваться.

Свинтив патрубок, Абст откладывает аппарат и вновь застывает в неподвижности.

В том, как он держится, в его смирении, голосе, тоне, так же как и в сделанных им признаниях, какая-то фальшь. Слишком уж быстро прекращено сопротивление. Трудные диверсионные дела немцы поручают людям волевым, крепким. А этот — слюнтяй. Чуть надавили на него — он и скис. Странно!

Допрос между тем продолжается. Задав Абсту еще несколько вопросов, капитан-лейтенант обращается к Карцову.

Тот пытается встать со стула.

— Можете сидеть.

Карцов качает головой:

— Отправьте меня к начальнику вашей базы. Я должен сделать важное заявление.

— Говорите.

— Я буду говорить только с комендантом военно-морской базы!

— Садитесь! — повторяет капитан-лейтенант и вновь берется за пистолет. — Сесть на место!

Джабб подходит и толкает Карцова на стул.

— Ну, я жду! — Капитан-лейтенант опускает пистолет. — Делайте свое заявление.

— Вы немедленно передадите его коменданту базы?

— Да.

— Доложите ему, — кричит Карцов, — доложите, что здесь находится офицер советского военного флота, который был взят в плен германской подлодкой, бежал с нее, вплавь добрался до вашей базы и вновь оказался в плену, но уже у своих союзников! Доложите, что русского моряка посадили рядом с фашистским убийцей и допрашивают наравне с ним!

Капитан-лейтенант в замешательстве. Он видит состояние сидящего перед ним человека, протягивает руку к телефонной трубке.

И тут впервые показывает себя Абст.

Неожиданно он обнимает Карцова, дружески хлопает по плечу.

— Ладно, ладно, — ласково говорит он, — хватит валять дурака. Мы проиграли, и теперь каждый должен подумать о себе.

Абст обращается к капитан-лейтенанту:

— Это боевой пловец нашей группы. Ему было приказано подвесить два заряда под килем вон того корабля. — Абст подбородком показывает на иллюминатор, за которым в наступившем рассвете виден стоящий на бочке крейсер. — Он охотно расскажет, где заряды и как их обезвредить, если вы и ему сохраните жизнь.

Опомнившись, Карцов изо всех сил толкает Абста. Капитан-лейтенант насмешливо улыбается.

— Ловко, — говорит он, проводя пальцем по своим усикам. — Ну что, мы и дальше будем ломать комедию?

Карцов ошеломленно смотрит на немца. А тот не сводит глаз с большого хронометра на переборке салона: подался вперед, ссутулился от напряжения, почти не дышит. Он весь — ожидание.

Чего он ждет?

Догадка приходит мгновенно: это он минировал крейсер!

Теперь, подставив Карцова, он отводит от себя удар и, кроме того, губит противника — советского офицера.

Карцов приподнимается, протягивает обе руки к иллюминатору.

— Крейсер! — кричит он. — Спасайте крейсер!..

Могучий корабль недвижим в спокойной воде бухты. И вдруг он вздрагивает. Над бортом встают столбы воды, дыма.

Взрыв так силен, что линкор дрогнул, в салоне распахнулся иллюминатор. Карцова сбросило со стула. Конвоир и лейтенант валятся на него.

Сквозь ворвавшийся в помещение дым виден капитан-лейтенант, приникший к иллюминатору. Высоко поднимая ноги в ластах, к нему движется Абст.

— Берегитесь! — кричит Карцов.

Поздно. Абст уже рядом, бьет противника, и тот падает.

Второй взрыв. Линкор снова качнуло.

— Держите его, Джабб, — кричит Борхольм, указывая на Карцова, — крепче держите, я схвачу другого!

Он бежит к Абсту, но, споткнувшись, падает. Пока он встает, Абст с респиратором в руках уже протиснулся в иллюминатор. На мгновение мелькнули в воздухе его широкие черные ласты…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

Высокий тощий коммодор[33] читает вслух бумагу, которую держит в обеих руках. Слева и справа от него — офицеры. В парадных мундирах, при кортиках и орденах, они стоят как на смотру.

Три офицера — это военный суд. Карцова отделяет от них стол, накрытый зеленым сукном.

Есть и четвертый член суда — тот самый представительный лейтенант Борхольм, что участвовал в первых допросах Карцова и безуспешно пытался схватить Абста. Сейчас он выполняет обязанности секретаря, восседая за столиком, который поставили для него в углу.

Здесь же присутствует матрос Джабб, еще один конвоир, переводчик да два майора, расположившиеся у двери.

Все это происходит на борту линкора, в салоне, где неделю назад излишне самоуверенный капитан-лейтенант устроил очную ставку Карцову и Абсту. С тех пор Карцов не видел этого офицера: допрос выловленного в бухте пловца вели чины морской контрразведки. С подследственным они разговаривали по десяти — двенадцати часов кряду, были вежливы, угощали кофе и сигаретами и… не верили ни единому его слову из тех, что он повторял и повторял, сперва горячо и страстно, а затем, по мере того как его оставляла надежда, все более равнодушно и вяло.

Ими было бесспорно установлено: в бухте, у мола, в одну и ту же минуту часовые обнаружили, а патрульный катер захватил двоих диверсантов — человека, который сидит сейчас перед ними, и его партнера. Тот, второй, был в резиновом костюме, имел кислородный прибор для дыхания под водой. Отвечая на вопросы следствия, он установил личность своего коллеги, показав, что тому было поручено минировать крейсер. И действительно, вскоре корабль был подорван.

Случай помог бежать человеку в резиновом костюме. Оставшийся должен отвечать за диверсию.

Карцов спорил, объяснял смысл показаний Абста. Но старший следователь, пожилой человек в чине майора, был непреклонен.

— А что, если предположить обратное? — говорил о н. — Вас схватили, вы знаете: с минуты на минуту под килем корабля взорвутся заряды. Поэтому вы решаете разыграть невинность, все свалить на товарища. И вот мы видим ваши вытаращенные в ужасе глаза, слышим взволнованный голос: «Крейсер! Спасайте крейсер!» Вы же отлично знали: взрыв неотвратим, уже ничто не спасет корабль!

— Я говорю правду, я советский моряк.

— Мне еще не случалось видеть советских моряков, которые татуировали бы на своей коже немецкие имена да еще латинскими буквами.

— Я все объяснил.

— Придумали, хотите вы сказать!

— Объяснил.

— А это как объясните?

Карцеву предъявили радиограмму. Оказывается, они все же радировали на материк, а оттуда был сделан запрос в Москву. И вот ответ: командование Советского Военно-Морского Флота подтверждает гибель корабля названного класса со всем экипажем такого-то числа, в таком-то квадрате. Подтверждена и фамилия врача. А в заключение указывается: «На левой руке капитана медицинской службы Кирилла Карцова татуировки не было».

— Ни в штабе флота, ни даже в штабе соединения, в которое входил мой корабль, не могли знать о татуировке.

— Кто же знал?

— Очень немногие. Она у самого плеча — чтобы показать ее, я должен снять китель, сорочку.

— Кто же мог знать о татуировке? — настаивал следователь. — Отвечайте, я предоставляю вам все возможности оправдаться.

— Члены экипажа корабля, на котором я проходил службу.

— Люди «вашего» корабля, которые сейчас мертвы? — Следователь не скрывал насмешки. — Вы правы, это отличные свидетели. Уж не отправиться ли за их показаниями в царство Нептуна?

— Но я перечислил весь экипаж моего корабля, назвал имена людей, их флотские звания, даже указал приблизительно возраст каждого. А вы не сочли нужным передать в Москву это важнейшее доказательство того, что я — это я!..

— Сдается мне, что корабль, о котором идет речь, ваши коллеги не утопили, а захватили. Люди с него убиты или в плену. Эта же судьба постигла и судового врача. Кто мог помешать вам, разведчику и диверсанту, вызубрить два—три десятка имен? Фашисты выкидывают и не такие штуки!

— Еще аргумент. Вы видите, как я владею русским языком; был приглашен переводчик, и он…

— Не хуже владеете вы немецким.

— Прошу вас, обязательно пошлите в Москву мою фотографию!

— Не вижу смысла. Впрочем, если б я и хотел, это невозможно.

— Почему?

— Бильд с метрополией не работает. Самолеты туда не летают. Остается отправка со случайным судном. Долго. За это время вы столько успеете!..

— Сбегу?

— Во всяком случае, попытаетесь.

— Но мы на острове!

— Э, не выдавайте себя за желторотого!.. Старшина Динкер, который был назначен неотлучно находиться при вашей персоне, вчера явился с просьбой. Он, видите ли, сомневается в том, что вы немец. Вот и пришел просить тщательно во всем разобраться… А Динкер потерял на войне отца. От одного слова «наци» его бросает в жар. И этого-то парня вы смогли окрутить и прибрать к рукам! Ну да он оказался на высоте, честно обо всем доложил. Могу сообщить: вы его больше не увидите. Место Динкера займет матрос Джабб. Он вылавливал вас из воды. Он слышал, как вас разоблачил ваш же коллега. Словом, представляется мне, что Джабб именно тот человек, который нужен для надзора за такой хитроумной бестией, как вы. Попробуйте окрутить его, добейтесь этого, и я скажу: вы сам дьявол!.. Впрочем, уже завтра дело ваше будет закончено.

— Меня будут судить?

— Разумеется.

— Зачем же суд? Вы считаете меня немцем, а военнопленных полагается…

— Вон как вы поворачиваете! — Майор презрительно оглядел допрашиваемого. — Не надо путать. Вы не военнопленный.

— Кто же я?

— Вы не были в форме армии своей страны, когда попали к нам, не смогли предъявить установленного воинского удостоверения. Поэтому вас будут судить как диверсанта и убийцу.

— Что же грозит диверсанту и убийце?

— Боюсь, что не могу вас обнадежить. На снисхождение можно надеяться в одном только случае. Вы знаете, в каком?

— Я должен дать ценные показания?

— Очень ценные, которые бы перевесили тяжесть совершенного вами преступления.

— Но я не немец! — Карцов устало потер виски. — Поймите, вы совершаете ошибку!..

Таков был последний разговор со следователем. Он происходил вчера. А сегодня Карцева судят. Точнее, уже судили, ибо сейчас читают приговор.

Процедура была недолгой. Огласили формулу обвинения. Задали подсудимому несколько вопросов и допросили свидетелей — Джабба и еще двух матросов. Далее коммодор совещался: сперва с соседом справа, затем — слева. Секретарь подал лист бумаги. Коммодор просмотрел его, сделал несколько исправлений, дал подписать членам суда.

Это и есть приговор, который сейчас оглашают.

Конвоир Джабб кладет руку на плечо Карцову, подбородком показывает на судей. Он объясняет: приговор прочитан, теперь надо выслушать его вторично, в немецком переводе.

Карцов механически кивает. Он рассеян, вял, не в состоянии сосредоточиться. В голове сумбур из обрывков воспоминаний, образов.

Временами что-то давит на сердце, в груди появляется боль. И все, что ему хочется, это уйти отсюда, вернуться в свою железную конуру на форпике,[34] где он, но крайней мере, будет один. Джабб не в счет. Последние два дня он неотступно рядом, но Карцов не замечает его, будто, матрос не больше чем деталь камеры, часть ее обстановки.

Внезапно переводчик и трое судей, на которых смотрит Карцов, расплываются в большое пятно. Оно дрожит, кренится…

С помощью Джабба он встает на ноги. И хотя чтение приговора продолжается, он почти ничего не слышит. У него голова разламывается от боли.

Вот переводчик опустил бумагу, снял очки.

— Поняли все? — спрашивает он, строго глядя на Карцова.

Тот молчит.

— Вас приговорили к смерти! — Переводчик таращит глаза, надувает щеки: Маленький, с непомерно развитым подбородком, он весьма горд выпавшей на его долю миссией. — Как лазутчик и диверсант вы будете казнены. Согласно уставу приговор военного суда обжалованию не подлежит.

Карцов поворачивается и медленно идет к двери. Пропустив его, конвоиры шагают следом.

Он выходит на палубу.

Просторная бухта сияет в лучах яркого южного солнца. Вода неподвижна, вдавленные в нее тяжелые тела кораблей — тоже. А на горизонте, который сейчас едва обозначен, четким треугольником проецируется одинокая скала. Странно, что Карцов не заметил ее. А ведь плыл мимо. Если бы задержался там на часок, все могло быть иначе…

Клонится к горизонту солнце. Еще немного — и оно покинет синее небо, чтобы утонуть в синей густой воде. И солнце, и море, и небо те же, что и в день, когда он спасся с гибнувшей лодки. Но тогда в сердце Карцова жила надежда. Да, рядом плыла акула. Но он был свободен, он боролся и победил ее! И он бессилен перед людьми. Спастись из фашистского плена, избежать акульих зубов — для того лишь, чтобы тебя убили союзники!..

Карпов неподвижно стоит у борта. Ему не мешают. Но конвоиры рядом, он чувствует их затылком, спиной…

Сзади протягивается рука Джабба. Между указательным и большим пальцами с желтыми, обкусанными ногтями зажата сигарета, остальные держат зажигалку. Карцов берет сигарету. Пальцы Джабба приходят в движение, крышка зажигалки отскакивает, и Карцов прикуривает от крохотного огонька.

После первых затяжек кружится голова. Но это быстро проходит.

И вновь глядит он на далекую коническую скалу. Почему так притягивает к себе этот камень? В его море, у входа в родную бухту, тоже высится одинокий горбатый остров…

Сигарета докурена. Так хочется еще! Обернувшись, он смотрит на Джабба. Тот молча протягивает пачку.

Карцов берет сигарету, разминает в пальцах и… застывает, склонившись к зажигалке, которую поднес Джабб. Он видит: на палубе лежит небольшое долото — инструмент закатился в шпигат[35] и едва заметен.

В следующие секунды Карцов действует автоматически. Пальцы разжимаются, и сигарета падает. Наклонившись, он подбирает ее. Другая рука, будто для опоры, ложится на палубу возле шпигата так, что долото оказывается под ладонью…

ГЛАВА ПЯТАЯ.

Они лежат в чуть покачивающихся койках: Джабб вверх лицом, Карцов на боку, подсунув руки под щеку. Койки подвешены рядом. И Джабб, если хочет, может дотянуться до Карцова. Время от времени он так и делает: не поворачивая головы, проверяет, все ли в порядке с осужденным.

Джабб сторожит Карцова в камере. По узкому коридору, которым карцер сообщается с палубой, прохаживается еще один страж.

Осужденного бдительно стерегут. Он не должен бежать. Он не должен сам лишить себя жизни. Это сделают другие, которых, быть может, уже назначили. Их, вероятно, будет двое, если его собираются повесить, и человек пять—шесть, если предстоит расстрел. Он не помнит ни слова из приговора и не знает, какая смерть ему определена. Разумеется, можно спросить — Джабб рядом…

Карцов вздыхает. Всякий раз, когда он остается наедине со своими мыслями, они уносят его на родину. Вот и сейчас он полон дум о родном крае. Очень тревожно на сердце. Он убеждает себя, что самое трудное позади — миновало два года войны, а врагу не удалось взять Москву, форсировать Волгу, перевалить через горы Кавказа. Но ходили слухи, что нынешним летом немцы предпримут попытку нового генерального наступления по всему фронту. И вот лето пришло. Что сейчас там, на востоке?

Джабб вытягивает из-под подушки и кладет перед пленником толстую книжку с металлической застежкой. Карцов озадаченно разглядывает переплет белой лакированной кожи, на котором серебром вытиснен лотарингский крест.

— Полистай, — наставительно говорит Джабб. — Подави в себе гордыню, помолись, парень!

Карцов молча отодвигает книгу. Джабб берет ее, ладонью проводит по переплету, будто смахивает пыль. Лицо матроса сосредоточенно. Руки, в которых он бережно держит молитвенник, чуть подрагивают.

Карцов наблюдает за ним. Через несколько часов Джабб умрет. Джабб и, наверное, тот, другой, размеренно шагающий по коридору. Карцов может вернуть себе свободу только такой ценой. До мелочей разработан план побега, точнее, план того, как выбраться на палубу. А там придется действовать по обстоятельствам. При большой удаче он незамеченным доберется до борта судна и по якорной цепи спустится в воду. Далее, надо выскользнуть из бухты и, оказавшись за молом, плыть в открытое море; быть может, на пути встретится какой-нибудь корабль.

Итак, подобранным на палубе долотом он убьет Джабба. Затем надо постучать в дверь — кулаком, двумя двойными ударами, как это делает Джабб. Получив такой сигнал, второй страж — это проверено! — тотчас отодвигает засов на двери.

Карцов лежит лицом вверх, сцепив на груди руки. Мысленно он видит каждый свой шаг, видит Джабба, корчащегося на полу, в луже крови. Кто же он такой, этот матрос с толстым, бугристым лицом и светлыми, почти бесцветными глазами? Клерк, мелкий торговец, коммивояжер? Нет, не похоже. Скорее всего, тянул лямку где-нибудь на заводе или в порту. Дома, конечно, осталась семья: у таких кряжистых да неторопливых всегда куча ребят…

Отворяется дверь. На пороге майор контрразведки — тот, что вел дело Карцова.

Джабб кубарем скатывается с койки. Конвоир, дежурящий в коридоре, вносит брезентовые разножки, ставит их у стены и выходит.

Джабб тоже направляется к двери.

— Отставить, — говорит майор. — Будьте здесь!

— Да, сэр.

Майор обращается к Карцову:

— Я должен побеседовать с вами.

И вот они сидят на табуретах, в метре друг от друга. В противоположном конце камеры, широко расставив ноги и заложив руки за спину, прислонился к переборке Джабб. Недавно покинутые койки еще раскачиваются, и по стене мечутся черные уродливые тени.

Майор приступает к делу без околичностей. Исполнение приговора не задержится — распоряжения уже сделаны. И, если осужденный хочет спасти себе жизнь, следует поторопиться. Приговор нельзя отменить или обжаловать. Но старший военный начальник, в данном случае комендант базы, обладает правом помилования…

Майор продолжает говорить. Карцов наблюдает за ним. Это спортивного вида человек. Кожа на его лице розовая, гладкая. В глазах, в голосе много энергии. И только седеющая голова да руки в морщинах свидетельствуют о том, что офицеру не так уж далеко до старости.

Между тем майор вынимает бумагу.

— Прочтите, — говорит он Карцову. Карцов читает:

КОРВЕТЕН-КАПИТЭНУ АРТУРУ АБСТУ. ОПЕРАЦИЯ «БЕЗУМЦЫ». ДЕНЬ X — 5 ИЮЛЯ 1943 ГОДА. КАНАРИС.

Прочитав, он опускает бумагу, вопросительно глядит на контрразведчика.

— Подписано: Канарис, — негромко говорит майор. Он прячет документ и, вскинув голову, глядит на Карцова. — Что вам известно об операции «Безумцы»?

Карцов пожимает плечами.

— Эта бумага попала к нам в руки позавчера, — продолжает майор. — Близ базы мы потопили одну из ваших подводных лодок. Идя ко дну, она, по счастью, оказалась на рифах, сравнительно неглубоко. Водолазы проникли в нее, извлекли сейф из каюты командира. Документ, надлежаще опечатанный, хранился в отделении сейфа, которое имело механизм уничтожения… Как видите, есть все основания полагать, что отправители считали его важным. А на конверте значились только фамилия и имя, которые нам ничего не говорят. Кто такой Абст? Что это за операция «Безумцы»? Вы должны о ней знать.

Карцов не выдерживает. Ринувшись к майору, хватает его за грудь, поднимает с табурета, трясет.

— Поймите, — кричит он в бешенстве, — поймите, я русский, русский!..

Джабб с трудом оттаскивает пленника.

Майор приводит в порядок свой мундир, приглаживает волосы.

— Желаете знать, почему я столь настойчив? — говорит он все тем же ровным, спокойным голосом. — Видите ли, вы изволили прибыть к нам именно пятого июля, то есть в тот самый день, который объявлен началом операции «Безумцы». Согласитесь, что мы вправе делать кое-какие выводы! Еще раз прошу, расскажите все, что знаете. В ваших силах оказать человечеству важную услугу. Я уполномочен заявить, что ваше положение может круто измениться к лучшему. Поэтому внимательно выслушайте то, что я скажу. Итак, ваши пловцы атаковали базу. Можно не сомневаться, что будет и вторая попытка, и третья. Словом, они не оставят нас своими заботами. И вот мы разработали план. В момент, когда база подвергнется очередной атаке, вы «сбежите». Вас доставят непосредственно на территорию Германии или одной из стран, оккупированных ее войсками. Все будет сделано безупречно, ни у кого не возникнет и тени сомнения в том, что вы бежали, проявив чудеса находчивости и смелости… А потом вы начнете работать. Вы поможете нам ликвидировать корабли и базы, с которых действуют подводные диверсанты. И я заверяю, что ни один волос не упадет с головы отважных германских воинов, которых с вашей помощью мы возьмем в плен. Окончится война — и они вернутся домой целые и невредимые. Конец же, как вы понимаете, уже предопределен. После тяжелого поражения, которое потерпели ваши армии на русской реке Волге, Германию ничто не может спасти. Вот почему, помогая нам, вы помогаете и своей стране. Она обречена. Она тем более обречена, что не дремлют и Америка с Британией. Мощь союзников колоссальна. Поэтому человек, который в этих условиях приближает конец войны, поступает благородно.

— Я советский офицер, — устало говорит Карцов.

— Это ваше последнее слово?

Помедлив, майор встает. Сейчас у него лицо старого человека.

Видно, он очень надеялся на вербовку того, кого считает немецким диверсантом.

Майор медленно идет к двери. Задержавшись у выхода, он оборачивается.

— Уж не считаете ли вы, что мой визит и мое предложение, равно как суд над вами, — инсценировка?.. Быть может, вы думаете: «Это проделано с целью заставить меня признаться»? Ошибаетесь, если так. — Майор морщится, будто у него болит голова — И сейчас вы упустили свой последний шанс. Очень жаль, ибо я почему-то питаю к вам чувство симпатии.

И он выходит.

Выждав, Джабб присаживается на табурет, касается плеча пленника.

— Послушай, а ты зря отказался. Согласился бы — и дело с концом. Ну чего тебе стоило? Майор сказал правду: фашистам конец один. Чего же артачишься? Или ты, парень, о двух головах — одной не жалко?

Джабб в последние дни нервничает, он приглядывается к осужденному, и его гложут сомнения. Их заронил дружок — тот самый старшина Динкер, которого по требованию майора контрразведки списали на берег. В ожидании катера Динкер улучил минуту и, озираясь по сторонам, поманил приятеля пальцем.

«Джабб, старина, — зашептал Динкер, — они повесят русского! Я вышел из игры, ты вступаешь в нее. Я ничего тебе не советую, но поговори с ним, раскинь мозгами. Может, что и сделаешь для бедняги».

Джабб оцепенел. Он едва не двинул Динкера кулаком: не впутывай в историю!..

Динкер уехал. И вот Джабб вторую ночь без сна. А этот последний разговор со смертником, что называется, доконал матроса. Подумать только: человеку предложили жизнь, свободу, а он ни в какую! Кто же это такой? Гитлеровский фанатик? Но ярый фашист не стал бы прикидываться русским. Да еще после суда и приговора, когда все решено. Он бы любую возможность использовал — только вернуться к своим и снова взять в руки оружие. Так кто же этот человек? Неужели Динкер был прав?..

Где-то на палубе бьют склянки. Корабельный колокол — рында звонит глухо, тоскливо. «Будто по покойнику», — думает Карцов.

Два двойных удара. Это значит: двадцать два часа.

Время побега приблизилось.

Сейчас все решится.

Карцов медленно опускает руку в карман, повлажневшими пальцами стискивает долото…

И разжимает руку. Он вдруг понял, что не сможет убить матроса.

Еще несколько секунд внутренней борьбы — и он вытаскивает долото. Кладет его на край стола. Медленно бредет к койке.

Джабб глядит на долото остановившимися глазами. Придя в себя, хватает его, проводит пальцем по острому лезвию. Каким образом инструмент оказался у осужденного? Для чего был предназначен? Или — для кого?

— Меня собирался прикончить? — растерянно бормочет он.

Пленный стоит в дальнем углу камеры, отвернувшись к стене.

Джабб подходит, становится за его спиной.

— Чего же не убил? Ведь мы враги! Я вылавливал тебя из воды. На суде свидетельствовал против. Теперь стерегу, пока за тобой не явятся…

Карцов молчит.

Глаза матроса наливаются кровью. Он выставляет трясущиеся кулаки. Его большое, сильное тело вздрагивает от напряжения.

— Отвечай! — требует он. — Отвечай, будь ты проклят! Почему не убил?

Карцов резко оборачивается.

— Да поймите же, — почти кричит он, сверля матроса ненавидящим взглядом, — поймите, я русский, русский!..

Они сидят на брезентовых табуретах в дальнем от двери конце камеры. Джабб ожесточенно трет платком лоб, глаза, щеки, закуривает сигарету, шумно сморкается и вздыхает.

— Верно, все верно, — бормочет он. — Правильно, что отказался от предложения майора. Уж нацисты быстро бы раскусили, какой ты есть немец!.. Но что же нам делать, как поступить? Ты не думай, я бы плюнул на все и сходил к майору: так, мол, и так, посылайте новый запрос. Но считаю, будет не польза, а вред. Спишут, как Динкера. Еще и всыплют. Ах, дурак я, дурак, не поверил ему. А ведь знал — Динкер несколько лет проработал в России. Подмахнул контракт с фирмой — и айда к Советам строить завод. Слушай, он не приврал: он и впрямь работал в городе, откуда ты родом?

— Да…

— Ну и ну! — шепчет Джабб. — Вот ведь как может случиться… И он забросал тебя вопросами: сейчас, мол, выведу на чистую воду! Так было дело?.. Ты должен знать: после разговора с тобой он прямиком двинул к майору, не побоялся. Там слопал отказ — хотел до самого адмирала дойти. А вышло: списали парня с корабля да еще и влепили неделю отсидки. Это значит — не лезь не в свое дело…

— У меня просьба.

— Выкладывай!

— Можно отправить письмо?

— Нельзя.

— Перехватят?

— Видишь ли, оно не дойдет в срок… — Джабб сдвигает брови, отворачивается.

— Значит, со мной… скоро?

— Завтра.

— Все равно, — твердит Карцов, — все равно надо отправить письмо!

— Я все соображаю, что бы такое придумать, — задумчиво говорит матрос.

— Поздно!

— Поздно, когда убьют. До тех пор не поздно. — Джабб сжимает кулаки. — Или решил сам надеть на шею петлю?

— Но что можно сделать?

— Бежать! — выпаливает Джабб.

Карцов ошеломленно глядит на матроса. А у Джабба от возбуждения блестят глаза.

— Бежать! — решительно повторяет он. — Ты же сам хотел… Теперь предлагаю я! Может, откажешься?

— Я сбегу, а вас отдадут под суд.

— Будет суд или не будет, это еще как сказать. Скорее всего, обойдется. Конечно, всыплют так, что шкура будет трещать. Но ведь дело стоит того? — Джабб хватает Карцева за грудь. — Беги, русский! Может статься, встретишь конвой — корабли часто проходят севернее базы. Случись такое — и твое дело в шляпе. А на крайний случай — лучше погибнуть в море, чем болтаться в петле!

— Совершив побег, я тем самым подтвержу…

— Да ни дьявола ты своей смертью не докажешь. Убьют — и баста! И будет болтать! Слушай, что скажу. Так вот: ты бежишь, а потом я изловчусь и отправлю весточку. Накропаешь страничку, я и перешлю. На тот случай, если что приключится в пути…

— Как же вы все устроите?

— Не твоя забота!.. — Спохватившись, Джабб озабоченно глядит на часы: — Времени, парень, в обрез. Схожу принесу бумагу, составишь письмо. А потом — с богом! До рассвета должен выбраться из бухты.

— Сколько же сейчас времени? — не выдерживает Карцов.

— Двадцать три часа без самой малости.

Карцов ходит из угла в угол, стараясь шагать медленнее, ровнее дышать.

Мечты уносят его далеко за пределы железной клетки. Губами он ощущает вкус вольной морской воды. Вот устремился к нему острогрудый красавец с алым стягом на гафеле. Он приближается, он совсем рядом.

Карцов кричит, протягивает к нему руки. И тогда из пучины встает коническая скала. Она растет, заслоняя корабль День меркнет, все тонет во мраке…

Он встряхивает головой, чтобы отогнать нелепое видение Как мчится время! Кажется, Джабб только что покинул камеру, а наверху уже пробили очередные полчаса.

По трапу стучат шаги.

Дверь отворяется. Это снова майор.

Зачем он пришел? Неужели матрос все же обратился к нему?

Карцов заставляет себя неторопливо пройти к койке, лечь и закрыть глаза Он слышит: сделав несколько шагов, майор остановился рядом.

— Я подумал, что напоследок вам все же захочется повидать меня, — говорит контрразведчик.

Ответа нет.

— А где Джабб? — спрашивает майор у часового в коридоре.

— Не знаю, сэр. Он недавно отлучился. Должен быть с минуты на минуту. Да вы не беспокойтесь, здесь все в порядке.

Джабб не ходил к майору! Нахлынувшая было радость вновь сменяется острой тревогой. Он вот-вот вернется, майор уведет его с собой, задержит…

— Прощайте! — говорит контрразведчик. И еще с минуту медлит у двери.

Оставшись один, Карцов облегченно переводит дыхание. Однако опасность еще не миновала — майор может встретить Джабба на трапе, на палубе.

Время бежит, бежит…

Шаги в коридоре. Снова майор? Или Джабб?

Нет, в камеру входят часовой и незнакомый матрос. Оба вооружены.

В полночь на кораблях всех морей и океанов сменяются вахты. Вот и здесь, у карцера, вступает на пост новый страж. Один сдает осужденного, другой принимает его.

Рында возвещает о начале новых суток. А Джабба все нет. Почему?

Отпереть свой рундук, взять блокнот и перо — минутное дело. Он же отсутствует больше часа.

Вдали возникает рокот. Похоже на шум турбин корвета. Вскоре доносятся и удары глубинных бомб, сбрасываемых перед входом в бухту, чтобы отогнать субмарины немцев.

Что, если подводные диверсанты вновь перебрались через боны и сейчас подвешивают заряды к килям кораблей? Тогда опять загрохочут взрывы, все вокруг придет в движение, бухту ярко осветят, и о побеге нельзя будет и думать.

Карцов сжимает руками пылающий лоб. Джабб — где же он?..

Половина первого ночи. Через четыре часа рассвет, после которого, если бежать не удастся, для осужденного уже не будет ни дня, ни вечера.

И вдруг кто-то берет его за плечо.

— Джабб, — шепчет Карцов, — Джабб!..

— Ну-ну, — бормочет матрос, — будет нервничать. Вот бумага и ручка. Не мешкай, пиши.

— Кому?

— Русским властям. Смелее пиши, открыто. Я придумал, как устроить, чтобы письмо дошло. Тут один матрос списывается подчистую. Надежный парень, не подведет. Доставит письмо на метрополию. А там, мне говорили, сейчас много ваших ребят. Кому-нибудь из них и передаст. Ловко?

— Да, да! — Карцов благодарно кивает, и перо торопливо бежит по бумаге.

Исписана страница, вторая.

— Хватит! — командует Джабб.

Карцов заканчивает письмо, складывает листки.

— Держи конверт. Не забудь адрес.

— Спасибо!

Карцов крупно выводит: «Передать в Наркомат обороны СССР».

Джабб берет письмо, прячет на груди.

— Все будет как надо, — бодро говорит он. — Вот увидишь, мы еще повоюем!.. А теперь слушай новость. Это — чтобы сил у тебя прибавилось перед трудным делом. Так вот: ваши дали нацистам по зубам, крепко дали, парень!

— Где?..

— Я, видишь, запамятовал, как он называется, этот город. Не так уж и далеко от Москвы. Пятого июля немцы начали наступление. Здорово начали. Но русские были начеку. Неделю оборонялись, а сейчас пошли вперед. Только что радио передало: нацисты наложили в штаны и бегут. Такие дела! Так что взбодрись и гляди веселей.

Карцов хватает Джабба за плечи, притягивает к себе, крепко целует.

Огоньки вспыхнули в широко раскрытых светлых глазах матроса — огоньки радости, удивления. Или так показалось Карцову? Быть может, Джабб все еще сомневался в пленнике и окончательно поверил ему только сейчас? Не потому ли он и не возвращался так долго?

— Пришлось выждать, — говорит Джабб, как бы отвечая Карцову. — Прежний часовой не выпустил бы тебя в ночное время. А новый — порядочная разиня. Скажу, что у арестованного неладно с животом, он и не станет артачиться… Теперь слушай, да повнимательней. Как окажемся на палубе, двинем не туда, где гальюны, а прямиком на бак. Сделаешь десяток шагов и упрешься в кнехт левой скулы. К кнехту и подвязан конец. Присядь, нащупай его, лезь за борт. И — с богом! Понял?

— Понял, — поспешно отвечает Карцов. — Идемте!

— Погоди! Оказавшись в воде, не отплывай от борта, держи вдоль него к штевню, а оттуда — к бочке, на которой стоит корабль. Ты должен доплыть до нее и затаиться, прежде чем я подниму тревогу. Запомни: у тебя будет минуты две, от силы — три. Успеешь управиться?

— Постараюсь! — шепчет Карцов, вздрагивая от волнения.

— И упаси тебя боже шуметь. Заметят — и мы с тобой покойники. Будем болтаться в петле рядышком. Это хорошенько запомни, не оплошай, не подведи меня.

— Ясно. Идемте же!

— Сейчас пасмурно, — продолжает Джабб, — видимость ноль. Ветер с оста, слабый. Море — два балла. Словом, погодка что надо. Хотя ветер, сдается мне, будет сильнее. К утру может заштормить… Линкор стоит кормой к бонам. В ту сторону я и буду палить, как подниму тревогу. Арестант, мол, кинулся к борту, стал перелезать через поручни. Тут я, не мешкая, вскинул автомат. Всадил в него полдюжины пуль, он и пошел на дно, кормить кальмаров.

— Нужен всплеск от моего «падения» за борт.

— Будет! — Джабб хитро щурит глаза. — У борта наготове балластина.

— Понятно.

— А ты замри за бочкой. Не дыши. Выжидай. Пока не погаснут прожекторы и не уймется кутерьма. — Джабб достает из кармана какой-то предмет. — Голова-то, вижу, зажила. Держи, натянешь на нее.

— Зачем? — Карцов недоуменно разглядывает сетку для волос.

— Надень, как окажешься в море. Дно бочки в космах водорослей. Нарви их, запихай в ячеи сетки — будет маскировка. Так и плыви: весь внизу, под водой, наверху одна голова в сетке, из которой торчит трава. Разумеешь? Ногами не очень-то двигай. Пусть тебя несет отливным течением. Как раз попадешь к бонам. А там — действуй, да попроворнее.

— Спасибо!

Джабб показывает небольшой пакет:

— Провизию тебе собрал: шоколад, сахар. Все в резиновом мешке, воды не боится. Передам наверху. Пакет не должен попасть в чужие руки. Поэтому внутрь положил груз. Выпустишь его — он и потонет.

Карцов кивает. Говорить он не может. Матрос в последний раз оглядывает товарища:

— Ну, брат, отвоюемся — буду искать тебя. Город, откуда ты родом, я запомнил. Ты уж того… не помри до тех пор!

И он шутливо тычет кулаком в грудь Карцова. Он нарочито груб, в его голосе, жестах бравада, А глаза смотрят печально…

— Ну, все! — Джабб решительно разрубил ладонью воздух. — Двинули.

Он подходит к двери, стучит.

— В гальюн, — небрежно роняет он в ответ на вопросительный взгляд часового. — У парня свело брюхо.

Посторонившись, часовой пропускает обоих. Джабб берет свой автомат, хранившийся в коридоре, отводит затвор.

— Вперед, — командует он.

Палуба встречает их могильной чернотой теплой пасмурной ночи.

Сеет дождь. С берега тянет горелым углем. Тихо, тревожно. Карцов невольно останавливается.

— Иди! — шепчет Джабб и подталкивает его в спину.

Карцов делает несколько шагов и натыкается на препятствие. Это кнехт, о котором упоминал матрос.

Присев на корточки, он торопливо ощупывает литой чугунный чурбан. Ага, вот он, трос.

— Скорее, — слышит он шепот Джабба, — живее поворачивайся. На-ка, держи!

В руки Карцова переходит пакет с шоколадом и сахаром.

— Бери и это!..

Джабб нащупывает ладонь Карцова и вкладывает в нее тяжелый плоский предмет. Это складной матросский нож.

Нож и пакет опущены в карманы штанов, в одном из которых уже лежит сетка для волос.

Карцов сжимает руку спасителю. Скользнув за борт, повисает на тросе.

Вот и вода.

Он отпускает трос. Тот мгновенно уходит вверх — Джабб спешит убрать его, чтобы не осталось следов.

ГЛАВА ШЕСТАЯ.

Черное небо усыпано крупными звездами. Они мерцают, пульсируют.

Иные вспыхивают и, распушив огневые хвосты, бесшумно катятся по небосводу в черную теплую воду. А в воде сотни крохотных световых взрывов: язычки разноцветного пламени всплескивают над волнами, гаснут, вновь озаряют воду нежным сиянием…

И в этом удивительном мире, оставив позади остров и базу, плывет Карпов, плывет неизвестно куда, снова один в ночном океане.

Что ждет его?

Встретит ли он конвой, о котором упоминал Джабб? Очень мало надежды, что корабли появятся именно в эти часы и пловец будет замечен во мраке, взят на борт, спасен…

Карцов закрывает глаза. Он так ясно видит корабль, который вдруг окажется на его пути… Он отдохнет, отоспится, придет в себя.

Промелькнут годы. Отгремит война. И вот он получает приказ явиться на этот трижды проклятый остров. Он придет туда на советском боевом корабле, он будет в парадном мундире, при всех орденах. И он отыщет тех, что допрашивали его и осудили… Но главное — встреча с Джаббом.

К его форменке он привинтит свой самый дорогой орден. Можно представить, какие будут глаза у Джабба! Джабб не промолвит ни слова, только вытянет из кармана штанов кулак, разожмет его — и в нем окажутся две сигареты. И они покурят и помолчат…

С шорохом набежала волна, накрыла с головой. Карцов отплевывается, движением руки отбрасывает назад мокрые волосы. Надо плыть! До цели не меньше двенадцати миль. Цель — это далекая скала, что была видна с борта линкора.

Вероятно, он доплывет до скалы к середине дня. Взобравшись на нее, изучит обстановку в море. Потом — сон. Он проспит целые сутки.

Отдохнув, подкрепится — у него есть еда. Э, дело не так уж и плохо!

Правда, он не имеет пресной воды, но сейчас прохладно, пить не хочется, и Карцев как-то не думает о воде. Кстати, она может найтись на скале — источник или дождевая лужа…

Рассвет подкрадывается незаметно. Кажется, что темно по-прежнему, но вот уже можно различить воду метрах в двух от себя, затем — в трех метрах, в четырех… Постепенно из молочной мглы проступает широкая полоса моря, подернутого колышущейся пленкой.

Где же скала?

Карпов тщетно всматривается в море. Скалы нет, хотя по времени ей пора показаться. Уж не сбился ли он с курса?

Напрягая все силы, он приподнимается в воде; вытянув шею, тщательно изучает горизонт.

Он все больше верит, что скала — это спасение. Вскарабкавшись на нее, он обязательно будет замечен с проходящего корабля. Его увидят, возьмут на борт, доставят на родину. Только бы отыскать скалу!

И тут ударяет шквал. Ветер кромсает море на мелкие злые волны, расшвыривает их в стороны, вздымает к небу клочья теплой пузыристой пены.

По ноздри погруженный в клокочущую воду, Карцов отчаянно борется со стихией. Волны толкают его, бьют в затылок, в лицо; вода заливает рот.

А шторм крепчает. Все тяжелей валы. Каждый, настигнув пловца, вздымает его на гребне, чтобы тотчас низвергнуть, захлестнуть, раздавить.

О том, чтобы держаться нужного направления, Карцов уже не помышляет. Все усилия сосредоточены на одном: не захлебнуться, успеть сделать вдох, прежде чем накроет очередная волна.

Ветер разбросал клочья тумана, и гигантская серая махина возникла внезапно в какой-нибудь полумиле. Карцов видит мрачные крутые стены и ожерелье бурунов под ними. Рифы? Да, скала в кольце рифов.

Большая волна. Пловец на ее вершине. Теперь скала видна лучше. До нее совсем недалеко. Но он уже не спешит. Надо все осмотреть, отыскать подходящее место для выхода из воды.

Снова и снова взлетает Карцов на волнах, приближаясь к скале. Это монолитная громадина, вверху гладкая, а в нижней части испещренная трещинами и углублениями. Перед ней — гряда утесов, выставивших из пенной воды черные зазубренные клыки. Если даже посчастливится проскользнуть сквозь цепочку рифов, шансы спастись невелики — первая же волна может разбить пловца о гранитный бок утеса.

Выход один — обогнуть скалу и подобраться к ней с подветренной стороны, где должно быть затишье.

Карцов круто сворачивает.

Плыть стало еще труднее — теперь он движется наперерез шторму, в хаосе из воды, пены, тугих, как резина, воздушных струй. Он напрягает все силы, но безрезультатно. С каждой секундой грохот прибоя мощнее.

Его сносит.

Несколько гребков — и он оборачивается. Скала совсем рядом — отчетливо видно, как волны врываются в щели и дыры в ее нижней части, выплескиваются оттуда, вновь набрасываются на камни.

Вог-вот Карцова подхватит и понесет на риф.

Он собран и очень спокоен. Видимо, есть грань, переступив которую человек уже не подвластен страху.

До рифов — метры.

Из воды встает камень с зубчатой, как гребенка, вершиной. Волны дробятся на нем, самые крупные перехлестывают через «гребенку».

Пунктир подводных утесов тянется по обе стороны приметного камня, опоясывая скалу. А между рифами и скалой подобие водного коридора. Кольцо почти тихой воды.

Пловца подтащило к «гребенке»…

Мелькнула дикая мысль — промчаться над ней на вершине волны. Но это невыполнимо: нужна самая большая волна, обычная швырнет на каменные зубья.

Волна поднимает Карцова. Выше, еще выше! Он над рифом.

Неужели желанный «девятый» вал?

Нет, верхушка волны изогнулась, готовая рухнуть.

Ноги резким движением выброшены вперед. Под ступнями опора. Изогнувшись всем телом, он на мгновение встает на верхушке камня.

В следующий миг поток воды обрушивается на пловца, душит его, мнет.

Но, полузадохнувшийся, оглушенный, он уже по ту сторону рифа — возле самой скалы, в полосе относительного затишья. Течение влечет его в сторону.

Всякий раз, когда подкатывает крупный вал, Карцов спешит навстречу и принимает удар у рифа. Его отбрасывает, но между ним и скалой полоса чистой воды и можно маневрировать.

Течение огибает скалу. Скоро он будет у ее подветренной стороны и выберется из воды.

Однако ему готовится новое испытание. Вперед вода движется в странном ритме. Неужели воронка?

Да, водоворот! Карцова несет все быстрее, быстрее — к краю пологого водяного конуса.

Круг, еще круг. Сопротивляться бессмысленно. Его главная забота — беречь силы.

Скорость вращения растет.

Постепенно все вокруг сливается в длинный многоцветный мазок — и скала, и рифы, и море. А потом перед глазами только стена воды, зеленая гладкая стена, которая лезет вверх, загораживая и скалы и небо.

Он решает: пора!

Последний глубокий вдох. Перегнувшись в пояснице, Карцов головой уходит под воду. Он знает: водовороты страшны на поверхности и в прилегающих к ней слоях воды. На глубине сила их быстро слабеет. Спуститься пониже и под водой отплыть от опасного места — единственное спасение.

Широкими плавными гребками Карцов вертикально уходит в глубину. Вскоре вода, которая на поверхности вспенена и мутна, становится светлее и спокойнее.

Теперь он плывет горизонтально, вдоль подводной части скалы, усеянной трещинами и гротами. И всюду тонкие бурые плети, пучки длинных мягких плетей — они протягиваются откуда-то снизу, пронизывают водную толщу и, достигнув поверхности, свисают с нее размочаленными концами. Каждая волна заставляет их дергаться, виться. Водоросли пляшут, скручиваются в жгуты, будто щупальца затаившихся в бездне неведомых тварей…

Пора подниматься. Он выбрасывает руки для гребка вверх и… поспешно прячется в водорослях.

Над ним плывет человек.

Неизвестный в резиновом костюме, в шлеме и с дыхательным аппаратом на груди. На ногах у него ласты, в руке острого, на которой бьется большая рыба. Увлеченный борьбой с добычей, он то опускается, то всплывает к самой поверхности.

Карцов затаился у скалы. В голове одна мысль: выдержать, не захлебнуться.

Секунды текут.

Человек, вяло работая ластами, удаляется. За ним тянется полоса рыжей мути — кровь, льющаяся из ран добычи.

Можно всплывать, Карцов поднимается, уголком глаза следя за охотником. На пути к поверхности он видит: рыба сорвалась с остроги, судорожно дергая хвостом, опускается на дно, а за ней спешит охотник.

Что, если неизвестный заметил Карцова?..

Вынырнув и глотнув воздуха, он оглядывается. Совсем рядом скала, и в ней широкая щель. Скорее туда!

Скользнув в расщелину, Карцов плывет по узкому каменному коридору. Постепенно туннель расширяется. Скалы, низко нависающие над головой, отступают, образуя подобие грота.

Он вплывает в грот, поворачивается в воде. Вокруг сумрачно, тихо. Вдали светится маленький треугольник — расщелина, через которую он проник сюда. Временами световой треугольник меркнет — волны захлестывают вход. Там, на воле, море беснуется. Здесь же вода почти неподвижна.

Никто его не преследует. Страхи были напрасны.

Что делать? Возвращаться? А вдруг тот, с острогой, затаился у входа… Нет, лучше повременить. Он достиг главного: подветренная сторона скалы недалеко. Достаточно выплыть из грота, взять левее — и он будет у цели.

Только бы избежать встречи с пловцом!

Кто этот человек? Несомненно, один из немецких диверсантов. Видимо, на рассвете, когда в море было тихо, он покинул подводную лодку, чтобы поохотиться, и у пустынной скалы его застиг ветер. Ну да пловцу с респиратором шторм не помеха — от непогоды можно уйти на глубину.

В обычном респираторе можно пробыть под водой часа два—три. Если пловец отправился на охоту еще до того, как разыгрался шторм, в его дыхательном аппарате израсходовано не менее половины кислорода. А диверсанту надо еще и добраться до лодки, которая, конечно, находится далеко от коварных рифов… Словом, по всем признакам, он сейчас не опасен: у него попросту нет возможности ждать. Стало быть, после отдыха Карцов может выплыть из грота и продолжать путь.

Он ложится на спину. Лицо обращено к выходу. Если глядеть вверх, перед глазами чернота. Но впереди, ближе к расщелине, на скальном своде трепещет отблеск света. Время от времени Карцов чуть подгребает ладонями, держа в поле зрения световой зайчик.

У него еще много сил. Но ему холодно. Все настойчивее потребность выбраться из воды, почувствовать под ногами опору, согреться. Он успокаивает себя: теперь это лишь вопрос времени.

Лежа в воде, он отдыхает.

И вдруг луч света исчез со свода!

Встрепенувшись, Карцов глядит в туннель, но вдали только едва различимая зеленая полоса.

Убаюканный тишиной и спокойствием, он забыл о приливе. А вода подкралась, залила расщелину.

Скорее к выходу, пока еще осталось пятнышко света!

Ринувшись вперед, Карцов натыкается на выступ. Еще гребок — и снова препятствие. Откуда оно? Совсем недавно его не было.

Он вспоминает. С купола туннеля спускалось подобие каменной бахромы. Час назад, когда он вплывал в туннель, «бахрома» на метр не доставала до воды. Теперь, в разгар прилива, она перегородила туннель.

Единственная возможность достичь выхода — это нырнуть. Но до расщелины метров тридцать. Не проплыть их под водой, в полумраке узкого коридора, да еще против приливного течения!

Карцов в западне. Пока не наступит отлив, из грота не выйти.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.

Он подносит руки к лицу и не видит их. Вокруг темнота.

Поверхность воды неподвижна. Но пальцы ног ощущают ее движение на глубине. Вода прибывает.

Что, если своды грота низки и каждый прилив заполняет его целиком? Случись такое — и Карцов обречен. Пока не поздно, надо исследовать грот: быть может, он сквозной и второе отверстие еще не залито.

Он делает несколько осторожных гребков. Вытянувшись, скользит по воде. До сих пор в гроте было тихо. Но сейчас уши улавливают слабый плеск.

Уточнив направление, Карцов подгребает. Всплески слышнее. Снова гребки — и его пальцы уперлись в камень.

Теперь он движется, работая одной рукой. Другая все время касается стены.

Он очень долго плывет. Вокруг плотный мрак. Вода, вода и нескончаемая гладкая скала…

Никогда еще не был он так близок к отчаянию. Он слеп. Слеп — значит, беспомощен. Ему все кажется: только что он проплыл мимо места, удобного для выхода из воды, — стоило лишь протянуть руку, и он нащупал бы в скале выступ, карниз, трещину. Он не сделал этого и утратил единственный шанс на спасение.

Но он плывет. Он все время движется вдоль стены, пядь за пядью ощупывая ее поверхность. В пальцах, ставших такими чуткими, собралась вся его воля.

Внезапно Карцов замирает. Показалось: в глубине у опущенных ног вода взбудоражилась, взвихрилась, будто неподалеку промчалось огромное тело. И странный звук донесся: удар или щелканье.

Что это? Прижавшись к скале, Карцов ждет.

А память подсказывает:

«Тело у него было кирпично-красное, метров шесть длиной, на голове щупальца, выпученные глаза — каждый глаз с пушечное ядро крупного калибра. И клюв! Крючковатый, он выскакивал из какой-то полости в голове и зловеще щелкал. Когда огромные клещи раскрывались, они, казалось, могли обхватить грот-мачту».

Доклад командира французского корвета «Алектон» о встрече со стопудовым кальмаром составляет лишь одну страницу толстого тома, в котором собрано все то, что известно о чудовищах океанских глубин.

Карцов как бы перелистывает страницу за страницей. Новый эпизод. Теперь говорит командир британского фрегата «Дедалус»:

«Среди волн плыла громадная толстая змея, подняв голову примерно на метр над водой… Несколько минут мы смотрели на гигантскую змею, но она ни разу не опустила в воду темно-коричневую, полуметровой толщины голову с желто-белым ожерельем вокруг шеи. Длина туловища составляла метров двадцать».

Сколько таких свидетельств! Да и сам океан время от времени выбрасывает на берег для всеобщего обозрения то кальмара размером с автомобиль, то обрывок щупальца неведомой твари, толщина которого добрых три четверти метра…

Притаившись у скалы, Карцов напряженно слушает тишину грота. Холодно. Он совсем закоченел. Вдобавок судорога свела кисть руки. Он осторожно массирует пальцы. И вдруг, рванувшись, исступленно кричит, бьется. Его ноги обволокло что-то холодное, скользкое.

Не сразу сообразишь, что это всего лишь водоросли, которые занесены сюда течением.

Подавив страх, он опускается под воду и сбрасывает со ступней цепкие петли.

Он снова плывет вдоль стены. Темнота. Тишина. Невидимая вода в невидимой скальной чаше. И — человек в ней, наперекор всему борющийся за жизнь.

Постепенно стена делается угловатой, ребристой. Все чаще встречаются впадины. Внимание! Здесь могут быть неожиданности.

Он замедляет движение, тщательнее ощупывает камень. Вскоре ладонь целиком уходит в трещину. Торопливо «просмотрев» ее руками, он определяет: трещина начинается под водой. А как далеко тянется вверх?

Это пока неизвестно. Но несомненно — вверху она расширяется.

Прижавшись к скале, он ждет.

Вот когда почувствовал он настоящую силу прилива. Вода прибывает стремительно, и Карцов вместе с ней поднимается вдоль трещины. Да, она делается шире и глубже. Вскоре в нее уже можно протиснуться.

Еще чуточку вверх. Так, хорошо. Он влезает в каменную щель, карабкается на скалу. Скорее, скорее!.. Ему чудится: кто-то торопится следом, вот-вот настигнет…

А трещина продолжает расти. Сперва она поднималась почти вертикально, теперь же все больше отклоняется в сторону. Ползти легче — Карцов уже не ранит плечи об острые уступы скалы.

Вода осталась далеко внизу. Сердце бьется ровнее. Выбрав удобную площадку, он с наслаждением ложится. Как отчаянно он устал!

Отдыхая, он намечает план действий. Надо обследовать подземелье. Кто знает, не отыщется ли ход к вершине скалы. Если поиски не дадут результата, он вернется к воде и во время отлива выплывет через расщелину.

Пора приниматься за дело. Карцов осторожно встает на четвереньки, чтобы не удариться о свод головой, поднимает руку. Рука не встречает препятствия. Сев на пятки, он вытягивает вверх и вторую руку, выпрямляется на коленях. Потом встает во весь рост. Над ним пустота.

Некоторое время он в растерянности. Впрочем, все очень просто: края трещины, по которой он полз, разошлись. Ничего страшного. Сейчас он определит направление и спустится к воде. Вероятно, скоро начнется отлив. Не стоит тратить силы. К тому же, недолго и заблудиться.

Но в какой стороне вода? Он твердо помнит — слева. В противоположной стороне, следовательно, стена. Надо нащупать ее.

Карцов делает шаг вправо. И еще шаг. Стены нет. Ну-ка еще один…

Нет, нельзя! Он удаляется от воды. Вода — это спасение. Когда начнется отлив и расщелина станет свободной, в грот проникнет свет. Находясь близ воды, он увидит свет и легко выберется на волю. Если же он «потеряет» воду, дороги назад не найти.

Запрокинув голову, Карцов неподвижно стоит в темноте. Верно ли, что вода слева? Не повернулся ли он невзначай, когда поднимался со скалы?

Сейчас он проверит.

Он садится на корточки, шарит по скале руками, ищет камень, чтобы швырнуть туда, где, по расчетам, находится вода. В мертвой тишине подземелья всплеск прозвучит достаточно громко. Направление будет определено. Все это несложно. Нужен лишь камень.

Но камней нет. Ни единого камешка. Под ладонями гладкая скала. Что ж, это понятно. В гроте не бывает дождя. Здесь не дуют ветры, не палит солнце. Скала не разрушается. Откуда взяться камням?

Встав на колени, он механически ощупывает карманы. Конечно, ничего подходящего. У него только сверток с едой да нож. Ну, с ножом он не расстанется ни при каких обстоятельствах… А что, если попробовать отколоть им кусок скалы?

Карцов раскрывает нож. Пальцы ощупывают каменный пол. Вот, кажется, щель. Он всовывает в нее лезвие, слегка нажимает. Чуточку посильнее… Камень не поддается. Еще чуть… Нет, опасно — нож можно сломать.

Снова несколько безрезультатных попыток. Тогда он вынимает сверток с едой. Джабб говорил о сахаре и шоколаде. Сейчас они пригодятся.

Он пытается распаковать сверток. Нелегкая задача — разорвать руками мешок из плотной прорезиненной ткани. Карцов так волнуется, что забыл о ноже… Наконец мешок взрезан. Да, вот он, шоколад, — две массивные плитки. Вот сахар — восемь шероховатых кубиков. А что это? В руках у Карцова нагель. Понятно, зачем положил его Джабб: нагель играет роль грузила.

Пальцы ласково поглаживают находку — массивный металлический стержень. Примерившись, он осторожно швыряет нагель влево от себя. Он весь обратился в слух: вот сейчас будет всплеск.

Нагель со звоном падает на камень.

— Так, — бормочет Карцов, роясь в кармане, — выходит, ошибся.

Конечно, надо было взять левее.

Он достает кусок сахара, взвешивает на ладони. Легковат. Ну да здесь такая акустика!

Р-раз! Сахар летит в сторону.

Вновь секунды ожидания — и снова удар о твердое тело.

— Спокойно, — шепчет Карцов, поглаживая ладонями лоб. — Сядем, подумаем. Главное — не торопиться. У меня сколько угодно времени, чтобы, все хорошенько обдумать.

И он опускается на скалу.

Невозможно собраться с мыслями. Перед глазами неотступно стоит море. О, сейчас он думает о море совсем иначе! Он все бы отдал, чтобы вновь оказаться в воде, пусть даже в мрачном скальном колодце, из которого недавно выбрался с таким трудом. Что из того, что он обессилел и продрог? Выдержав, дождавшись отлива, он вновь бы увидел солнце. А сейчас? Сколько еще провозится он в темноте, прежде чем найдет дорогу назад? Да и найдет ли? Что, если отлив уже наступил, а он и не знает об этом! Ему, быть может, стоит лишь чуточку отойти в сторону, чтобы увидеть и воду, и пробивающийся сквозь нее свет, и саму расщелину. Но куда надо двигаться?.. Где путь к воде?

Он заставляет себя лечь на скалу. Он должен успокоиться. Однако проходят минуты, он снова на ногах, торопливо достает новый кусок сахара.

Сахар будет брошен левее. Если и теперь неудача, он израсходует третий кусок, четвертый… весь запас сахара, весь шоколад, но вода должна быть найдена!

Ощупав пальцами сахар, он поудобнее укладывает его на ладони, мысленно намечает направление.

Бросок!

Всплеска нет.

— Третий, — упрямо говорит он.

Снова бросок. Результат тот же.

— Хватит, — бормочет Карцов, — хватит, надо подумать.

Ему все кажется: решение есть, оно очень простое, но он взволнован, взвинчен, и это мешает найти правильный путь. Нужна передышка. Угомонятся нервы — и выход отыщется. Во что бы то ни стало взять себя в руки!

И он начинает считать.

Он медленно выговаривает цифры, вслушиваясь в собственный голос, странно звучащий в тиши подземелья.

Время идет.

Карцов сидит на камне, подтянув к подбородку колени. Ладонь чуть пришлепывает по скале, отбивая ритм счета. И кажется ему: кто-то вдали поддерживает счет гулкими ударами в такт.

До цифры шестьсот, которой заканчивается первая десятиминутка отдыха, остается немного. Последняя цифра, последний шлепок рукой по скале. Тишина…

Хочется есть. До поры до времени он сдерживался, но сейчас уже не в силах. Мог же он выбросить не три кубика сахара, а четыре или пять.

Вот он и съест эти «лишние» куски.

Сахар осторожно положен в рот. Как быстро он тает!..

Теперь второй кубик.

Но сахар остается в руке: где-то в отдалении один за другим звучат глухие ритмичные удары.

Акустический эффект? Да ничего подобного: кто-то долбит скалу.

Вот стук прекратился. Минутная пауза — и удары возобновляются в том же темпе.

Кто же стучит и где? Может, на вершине скалы? Нет, не похоже: звуки доносятся со стороны, будто со склона. Но бока утеса круты, почти неприступны. «Потому-то их и долбят», — отвечает себе Карцов.

Воображение рисует картину: человек с трудом вскарабкался на утес и готовит себе убежище. Кто он? Вероятно, тот самый пловец с острогой. Но он направлялся к подводной лодке! Чепуха, нету лодки. Вывод, что она где-то здесь, был сделан механически, под влиянием «признаний» Абста. Конечно, Абст лгал — лодка ушла.

А как же подводный охотник? Откуда он взялся? Да с той самой лодки. Он был выпущен из нее, но в назначенный час не вернулся — сбился с курса, промедлил. Мало ли что! Лодка не дождалась его, уплыла — на базе подняли тревогу, и она спешно покинула опасный район.

Итак, один из диверсантов остался. Убедившись, что лодки нет, он доплыл до скалы, отыскал на склоне щель и вот расширяет ее, готовит себе убежище.

У него есть острога, он бьет рыбу, ему не угрожает голодная смерть. Он будет терпеливо ждать лодку, которая, вероятно, вернется.

Карцов вслушивается в удары, и ему кажется — видит пловца. Тот все еще в резиновом костюме. Его шлем, дыхательный аппарат и ласты сняты, лежат в стороне. Здесь же брошена наполовину съеденная рыба. Он пожирал ее сырой, ибо у него нет огня. Да и не рискнет он разводить огонь на виду у противника, даже будь у него спички и топливо…

Нить рассуждений Карпова прерывается. Ему стало холодно. Причем, как ни странно, стынет лишь правый бок. А если повернуться?.. Да, теперь охлаждается левая сторона. А вот и слабый ветерок. Значит, воздух в гроте движется.

Но откуда здесь ветер? Вероятно, всему виной вода в скальном бассейне. Во время прилива она действует как поршень, выталкивая из подземелья излишек воздуха.

Где же отверстие, через которое вентилируется грот? Оно, надо думать, там, куда тянет ветерок. Кстати, удары тоже доносятся с той стороны.

Карцов встает.

Двигаясь по направлению тока воздуха, он должен выйти к отверстию на склоне горы. Тогда не надо будет вплавь огибать скалу, карабкаться вверх по круче.

Но у выхода враг, и у него острога. Что ж, не безоружен и Карцов.

Время течет, а он в нерешительности. Ну, а если пловец — его старый знакомый? Карцов поражен столь простой догадкой. Конечно, это он! Его-то и бросили фашисты, удравшие на подводной лодке.

Он лежит на краю обрыва, лежит без движения, ошеломленный тем, что внезапно открылось его глазам.

Но все по порядку.

Он долго полз, ориентируясь по едва приметному потоку воздуха. Вскоре площадка сменилась туннелем — руки Карцова стали натыкаться на стены. Потом туннель превратился в узкий лаз, дно которого было испещрено острыми выступами. Он обдирал колени, но продолжал ползти.

Поворот, еще поворот, затем крутой изгиб туннеля, едва ли не в обратную сторону, — и он со стоном прижимает ладони к глазам.

Несколько минут он лежал ничком, боясь поверить, что снова увидел свет. Да, перед ним было отверстие. Оттуда струился свет и доносились удары — четкие, громкие…

Успокоившись, он подтянулся на руках, осторожно заглянул в пролом.

Он думал, что отыскал выход из подземелья. Но он не увидел ни неба, ни солнца. Туннель вывел его к новому гроту.

Это очень большая, почти круглая полость в скале. Внизу чуть шевелится вода, освещенная прожекторами, — они прикреплены к стенам и направлены вниз. Верхушка подземелья тонет в темноте.

Взгляд Карцева прикован к лагуне. Под водой что-то движется. Какая то тень поднимается из глубины. С каждой секундой она отчетливее.

Тень у самой поверхности. Еще немного — и из-под воды появляются две человеческие головы, обе в черных очкастых шлемах.

Не прекращая движения, люди продолжают всплывать.

Вот они видны по плечи, по грудь. Они плывут вплотную друг за другом, не изменяя дистанции, будто сидят на гигантской рыбине.

Карцов не сразу замечает, что из пучины появились еще три «всадника». Встав в кильватер к двум первым, они тоже движутся по лагуне.

Сбавив скорость, пловцы достигли противоположного края подземного озера, где пологие скалы образуют подобие площадки. Здесь вспыхивает свет. Теперь виден опущенный в лагуну трап, пиши в стене, стеллажи, какие-то ящики.

У стеллажей работает здоровенный бородач, ударами кувалды загоняя в скалу железный костыль. Эти-то звуки и вели Карцова по скальному лабиринту.

Вот из пещеры выезжает колесный кран. Он приближается к кромке воды, наклоняет стрелу и вытягивает из лагуны толстый цилиндр. Нос цилиндра закруглен, в средней части — сиденья и подобие козырька перед ними. А на корме отчетливо видны рули и кольцевое ограждение винтов. Сомнений нет — это торпеда, приспособленная нести на себе людей.

Между тем кран развернул торпеду, откатился назад и укладывает ношу на стеллаж в глубине площадки. Ему помогают пловцы, уже успевшие вылезти и сбросить шлемы и ласты.

Край возвращается и извлекает вторую торпеду. Но что это? В воздухе две торпеды, подвешенные одна над другой. В верхней прорезан кокпит, и в нем сидит человек, закрытый прозрачным обтекателем.

Работа продолжается. Вскоре кран поднимает еще два стальных цилиндра.

Торпеды установлены на стеллажах. Пловцы вылезли, освободились от шлемов и респираторов.

Прожекторы гаснут.

Темнота.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ.

Тело налито тяжестью, болью. Это значит: спал недолго, не отдохнул. Немедленно спать, приказывает Карцов самому себе, спать, набираться сил, ибо завтра… Но что предстоит завтра? С наступлением утра в гроте вспыхнет свет, начнется движение. А дальше? Потом огни погаснут и вновь будет ночь, к которой он придет еще более истомленный жаждой и голодом.

Разумно ли ждать? Не лучше ли действовать, пока еще не утрачена острота мышления, не иссякли силы?

Внутренний голос подсказывает: спустись к воде, переплыви лагуну и выйди там, где были подняты торпеды, — в этом месте и сейчас виден слабый отблеск света. Не откладывай, и тебе удастся добыть пищу и пресную воду, а может быть, и оружие. Спеши, пока вокруг темнота и спокойствие. Не жди, ни минуты не медли, ибо завтра может случиться такое, что сведет к нулю твои последние шансы на спасение!..

Голос этот столь требователен и настойчив, что Карцов непроизвольно сползает к краю расщелины.

Вот уже он на самом ребре обрыва. Ноги опущены к воде, которая где-то рядом…

Очнувшись, он рывком подтягивает колени, пятится. Он тяжело дышит. Подумать только, едва не оказался в западне! Стоило спуститься в воду, и он никогда бы не нашел дороги обратно…

Минуту назад ему было жарко. Сейчас сырость пронизывает спину, растекается по ребрам. А во рту будто стручки перца — язык, небо, гортань пылают в огне. Кажется, все бы отдал за кружку пресной воды!

Воспаленное воображение рисует картину: стол, накрытый белой прохладной скатертью, на столе запотевший стеклянный кувшин — и в нем вода, в которой плавают кусочки льда…

Как добыть воду, без которой он, кажется, и впрямь лишится рассудка?

— Спать, — упрямо бормочет Карцов, укладываясь в расщелине, — спать!..

Его будит свет — пульсирующий, необыкновенный. Карцов осторожно выставляет голову из-за скалы. Верхушка грота охвачена пламенем. Волны огня — красные, желтые, фиолетовые — мчатся навстречу друг дружке, сшибаются и исчезают, чтобы тотчас опять возникнуть. Временами кажется: вверху бушует жидкий металл, вот-вот он ринется в воду, и тогда чудовищный взрыв разнесет грот и скалу…

Конечно, Карцов знает о сталактитах. Но как сравнить сухие строки школьных учебников с тем фантастическим зрелищем, что открыли его глазам лучи прожекторов, направленные в купол подземелья!

А в гроте работают. У стеллажей, где, подобно гигантским патронам в обойме, рядком лежат торпеды, возится бородатый — тот, что вчера орудовал кувалдой. Он в фуфайке и вязаных брюках, в шерстяной феске и мягких войлочных башмаках. На нем пояс с большим пистолетом в расстегнутой кобуре.

Кран, вытаскивавший торпеды, стоит у края площадки. За его рычагами второй обитатель подземелья. Стрела крана наклонена к воде. Туда же глядит и крановщик. Вот он что-то увидел, побежал ко входу в туннель, перевел рычаг в настенной коробке. Стало еще светлее — вспыхнул нацеленный вниз прожектор.

Теперь и Карцов замечает тень, движущуюся в глубине лагуны. Тень растет, делается отчетливее. Вскоре всплывает предмет, напоминающий большую сигару. Торпеда вроде тех, что лежат на скале? Нет, появившаяся из-под воды сигара намного короче. И позади плывет человек. Карцов видит длинные ручки, за которые держится пловец, а в торце сигары — винты в кольцевом ограждении, вспенивающие воду. Подводный буксировщик!

Сигара и человек приближаются к скале, где наготове стоит кран. Буксировщик замедляет движение. Пловец цепляет на крюк стрелы петлю троса и делает знак крановщику.

Карцов ждет: сейчас кран поднимет сигару.

Но буксировщик продолжает путь и вскоре оказывается у трапа. Здесь пловец оставляет свой аппарат и поднимается на скалу. Сильный, гибкий, в облегающем тело резиновом костюме, с которого стекает вода, в перепончатых ластах на ступнях, он сбрасывает пояс с грузами, респиратор и садится на камень. Карцову хорошо видно его лицо — молодое, красивое, но странно безжизненное. Присев, человек застыл, будто мгновенно впал в задумчивость.

Между тем стрела крана идет вверх и вытягивает из воды нечто странное. В воздухе гирлянда резиновых мешков, туго набитых, обвязанных тросом. Кран разворачивает и укладывает их на площадке.

Тотчас из глубины всплывает второй буксировщик с пловцом, а за ним еще пять буксировщиков. Один за другим они подплывают к площадке, волоча за собой мешки. Сноровисто работает крановщик. Вскоре весь груз поднят и уложен на скале. А в отдалении сидят семеро пловцов — молодые, в одинаковых костюмах, одинаково равнодушные и вялые…

На площадке появляется еще кто-то. Женщина!

Она вышла из туннеля. На ней просторная синяя куртка, желтые вязаные брюки, мягкие башмаки и пояс с пистолетом в расстегнутой кобуре.

Подойдя к пловцам, она извлекает из перекинутой через плечо сумки брикеты, каждый величиной с ладонь, раздает их:

— Ешьте!

Водолазы разрывают бумажную упаковку.

— Скорее! — требует женщина, хлопнув в ладоши, как это делают, когда говорят с детьми. — Скорее, у вас мало времени!

Пловцы запихивают еду в рот. Странное дело: они не изменили позы, не сделали ни одного лишнего движения, только разорвали обертку и взяли в рот по куску пищи. Челюсти их работают, глаза же по-прежнему устремлены в пространство.

— Снимите ласты! — командует женщина, когда с едой покончено.

Пловцы наклоняются, распускают шнуровку ластов, стаскивают их и откладывают в сторону.

— Встаньте и идите!

Вся группа подходит к мешкам, поднимает две связки и скрывается в туннеле.

Вскоре люди возвращаются за новым грузом.

Вот унесены все мешки. Пловцы садятся отдыхать.

Женщина оборачивается к крановщику.

— Сигарету, Вальтер! — весело говорит она, сняв шапочку и поправляя светлые волосы.

— Прошу, фрейлейн Ришер. — Крановщик вытаскивает пачку.

— О, «Люкс»! Где раздобыли?

— Все там же. — Крановщик, лысый человек с подвижным лицом и длинной шеей, торчащей из чрезмерно широкого воротника свитера, качает головой, вздыхает. — Все там же, фрейлейн: у себя в шкафчике. Но запасы — увы! — подходят к концу.

Женщина берет сигарету.

— А мои запасы уже давным-давно фьюить! — Свистнув, она показывает рукой вверх.

— Надо быть бережливее, — наставительно говорит крановщик.

— Э, чепуха! — Женщина сильно затягивается. — Скоро у меня будет сколько угодно и сигарет, и солнца, и всего, чего я захочу!

Крановщик соскакивает с сиденья своей машины:

— Едете?..

Второй мужчина, который все это время возился возле торпед, сейчас одевается для спуска под воду: натянул на ноги и зашнуровал ласты, пристегнул пояс с грузами, пробует респиратор. При последних словах женщины он выходит на середину площадки. Это здоровяк с короткой рыжей бородой. Вот он взял у крановщика сигарету, зажег, выпустил облачко дыма.

— Значит, едете? — говорит он густым басом. — Добились своего. Ну, а кто будет за вас? Сам шеф?

В его голосе плохо скрытая досада. Уперев кулаки в бока, он покачивается на ногах, морщит лоб.

— Это же ненадолго, Глюк. — Женщина пожимает плечами. — Неделя, ну две. А потом у вас появится новый врач, гораздо более опытный…

— М-да, — неопределенно говорит Глюк и сплевывает. — Что ж, счастливого пути, коли так… — Он оборачивается к пловцам, все так же сидящим на камне. — Эй, вставайте!

Те послушно поднимаются.

— Взять дыхательные аппараты! — командует Глюк. — Быстрее, аппараты!

Женщина подходит к пловцам.

Она проверяет, как водолазы надели пояса с груза ми и ласты, отвернули вентили баллонов и наполнили кислородом дыхательные мешки респираторов.

— Осталось два рейса, — громко говорит женщина, — вы слышите: два рейса! И тогда ужин. Теперь — работать!

Пловцы в лагуне, где уже плавает рыжий Глюк. Включены моторы буксировщиков. Маленький отряд уходит под воду.

В течение нескольких минут женщина и крановщик тихо беседуют, затем скрываются в туннеле.

Прожекторы гаснут. Карцов снова в темноте.

Откуда доставлены мешки и что в них? Вероятно, еда, оружие, взрывчатка. Выходит, поблизости склад, снабжающий обитателей подземелья? Легко сказать — склад! Можно не сомневаться, что на десятки миль вокруг каждый клочок суши контролируется хозяевами военно-морской базы. Но склад существует, и он недалеко: пловцы уже побывали в нем и до ужина собираются совершить еще два рейса.

Мысли Карцова переносятся к водителям буксировщиков. Странные люди — сильные, молодые и… какие-то апатичные.

Итак, в этом гроте размещен отряд гитлеровских пловцов, обученных действиям под водой. Убежище выбрано удачно: что может быть безобидней одинокой голой скалы, которая вечно торчит перед базой и давным-давно всем намозолила глаза! На нее, конечно, не однажды высаживались моряки союзников, излазили скалу вдоль и поперек. Но им и в голову не пришло, что скала, точнее, пустоты в ней стали прибежищем фашистских пиратов.

Конечно, отсюда и действовали люди, подорвавшие крейсер и док. Абст лгал, утверждая, что их доставила подводная лодка.

Подводная лодка… Стоп!

Лишь сейчас понял Карцов, какой «склад» снабжает обитателей подземелья. Это подводная лодка, которая скрытно пробралась в район скалы, легла на грунт, а теперь, дождавшись ночи, всплыла и производит выгрузку. Кстати, не на этой ли лодке собирается отправиться на материк женщина, только что скрывшаяся в туннеле?

Итак, закончив выгрузку и приняв на борт пассажирку, лодка уйдет. Путь ее будет лежать в Германию. А впрочем, ей вовсе не обязательно плыть так далеко. Вероятнее всего, лодка направится к одной из секретных баз снабжения фашистского флота, разбросанных по многим морям. Там она примет очередной груз и вновь возьмет курс к одинокой скале.

Незаметно проходит время. Карцев задремал.

И снова светло в гроте: вспыхнул прожектор, луч которого направлен к воде. Один за другим всплывают из глубины буксировщики. Вскоре они возле трапа. Кран приходит в движение, подкатывает к краю площадки, спускает стрелу.

Вдруг пронзительный вопль сирены.

Мгновенно гаснет свет.

Авария или сигнал опасности?

Но что может угрожать убежищу, одетому в толстую каменную броню?

Сирена смолкает. Тогда слышен отдаленный рокот турбин военного корабля. С каждой секундой рокот нарастает, переходит в грохот, затем слабеет: корабль, миновав скалу, удаляется. И тогда будто возобновили показ фильма: вспыхнул экран, пловцы задвигались в кадре, стрела крана наклонилась и потащила из воды связку мешков…

С наступлением темноты, решает Карцов, надо пробраться на противоположную сторону лагуны, чтобы добыть питьевую воду, оружие, продовольствие. Для этого следует иметь ориентир, по которому на обратном пути, в темноте, он отыщет выходное отверстие расщелины. Но Карцов уже познал силу прилива. Он понимает: любой оставленный на скале ориентир вскоре окажется под водой либо высоко над ней. Короче, покинуть расщелину и спуститься в лагуну — значит попасть в ловушку, ибо дороги назад не найти.

Однако он обречен и в том случае, если останется в убежище. Как же быть?

И Карцов решается на рискованный шаг.

Он снимает брюки, аккуратно расстилает на скале и ножом выкраивает из них узкие длинные полосы. Надо нарезать как можно больше полос, связать их и полученную таким образом ленту спустить в лагуну. По расчетам, лента окажется достаточно длинной и достанет до воды при самой низкой точке отлива. Тогда будет надежда, что при возвращении он нащупает ориентир.

Нащупает! Плыть предстоит вдоль стены грота, плыть долго и в темноте, непрерывно шаря рукой по скале. Будет чудо, если пальцы наткнутся на полоску ткани, забившуюся в какую-нибудь трещину.

Все это Карцов понимает. Но он старается не думать о неудаче. Да и стоит ли гадать о возвращении в убежище, когда неизвестно, что ждет его на площадке и в туннеле!

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.

С тех пор как погасли прожекторы и стало темно, Карцов считает секунды. Вероятно, часа достаточно, чтобы те, кто живут в гроте, угомонились, заснули. Если прождать дольше, он может не успеть вернуться затемно. Значит, час. Три тысячи шестьсот секунд, которые он мысленно отсчитывает, стараясь не сбиться и не частить.

Время отмерено.

Он осторожно сползает к воде, то и дело протягивая руку и касаясь ориентира. Лента получилась длинная. Это немного успокаивает.

Вот и вода. Привалившись к скале, он в последний раз ощупывает себя. Подаренный Джаббом нож — самая большая ценность! — надежно привязан к трусам. В заднем карманчике плитка шоколада. Одну плитку он съел, когда собирался в путь, другую сберег. Сейчас будет съедена и эта, хотя ему кажется, чувство голода притупилось, он мог бы и потерпеть. Но шоколад с собой не возьмешь — резиновый мешочек порван, в воде плитка растает. В расщелине же оставлять глупо: шансы найти дорогу назад ничтожны.

Карцов осторожно кладет шоколад в рот. В тот же миг челюсти судорожно сжимаются. Давясь, он проглатывает всю плитку. Как он голоден!..

Но пора отправляться. Расслабив колени, Карцов бесшумно, всей грудью, ложится на воду. Ему кажется, он в теплой ванне. Да, лишь сейчас почувствовал он, как продрог в промозглой сырости подземелья.

Он плывет напрямик, держа к едва различимому световому пятну на той стороне лагуны. Руки и ноги неслышно работают на глубине. Струи воды обтекают тело, вымывая усталость, озноб. Становится теплее. Сил все больше. Хочется скорее доплыть, влезть на площадку, действовать!

Пятно света ближе. Теперь можно различить контур площадки. Однако вскоре Карцов вновь окунается во мрак: очевидно, он вплотную подплыл к площадке, ребро скалы заслонило отверстие туннеля и свет, идущий оттуда.

Он не ошибся: еще немного — и пальцы вытянутой руки коснулись стены.

Карцов у цели. Теперь надо найти трап. Без трапа на площадку не подняться — она слишком высока.

Где же трап?

Ему кажется, трап левее.

Он плывет в нужную сторону, ни на миг не теряя стены.

Двадцать гребков… сорок… сто… По расчетам, пройдено достаточно, однако трапа нет.

Куда же он девался? А вдруг его подняли? Нет, это исключено. Карцов не прекращал наблюдения за площадкой, пока не погасли огни, и хорошо помнит: к трапу не подходили. Но, быть может, его втащили на скалу уже в темноте? Чепуха! Трап где-то здесь.

Повернув, он медленно плывет в обратную сторону, непрерывно ощупывая скалу. Время идет. Позади уже метров полтораста, а то и больше. Трапа нет.

Теперь его гложут сомнения. Он либо неточно вышел к намеченному месту, либо прозевал момент, когда трап подняли.

Рука, все так же шарящая по скале, наткнулась на вбитый в расщелину большой металлический костыль с кольцом, от которого наискось под воду уходит стальной трос. Зачем он здесь? Держит что-либо на дне? Нет, не похоже — трос протянут слишком полого.

Вероятно, это ориентир для тех, кому надо выбраться из лагуны на свободную воду.

Впрочем, Карцеву не до троса. Он поглощен поисками трапа.

Может, лучше не медлить и вернуться в прежнее убежище? Там он отдохнет, дождется света, запомнит в районе трапа какой-нибудь верный ориентир, чтобы следующей ночью сделать новую попытку…

Трах! Карцов больно ударяется головой. Удар такой силы, что кажется, хрустнули шейные позвонки. Это трап! Он наткнулся на боковину трапа.

Несколько минут уходит на то, чтобы отдышаться. Держась за круглую металлическую ступеньку, он отвязывает и раскрывает нож, медленно поднимается из воды.

Ступенька, вторая, третья… А вот и площадка. Она в слабом, рассеянном свете, идущем из глг, бины туннеля. Слева — торпеды на стеллажах. За ними еще стеллаж; на полках уложено какое-то имущество.

Еще две ступеньки. Теперь он по пояс над площадкой. Угол зрения изменился, и он видит… бачок! Небольшой хромированный бачок укреплен в естественной нише, каких много в стене близ туннеля.

Нельзя спешить: мокрые ноги оставят следы, и если кто-нибудь появится… С трудом сдерживая нетерпение, Карпов ладонями растирает подошвы, ожесточенно трет ногу о ногу. Кажется, вечность минула, прежде чем они просохли и можно ступить на площадку.

Он возле бачка, берется за кран, подставляет губы и — получает удар в гортань. Удар, сопровождаемый шипением и треском. Не сразу сообразишь, что вода в бачке под давлением, газирована.

Кран завернут. Карцов прислушивается. Тихо. Тогда он снова осторожно приоткрывает кран и с наслаждением пьет прекраснейший из напитков — пресную воду.

Пьет, захлебывается, делает остановки, чтобы перевести дух и прислушаться, вновь подставляет рот под струйку воды. Кажется, что напился, но проходит минута, жажда возвращается, и он в который раз приникает губами к крану…

Наконец удается заставить себя повернуться спиной к бачку.

Перед глазами — торпеды на стеллажах. Но они без взрывателей. Где же взрыватели? Ему нужен хотя бы один. При взрыве одной торпеды детонируют остальные, и тогда взлетит на воздух все это адово подземелье.

В поисках взрывателей он обшаривает площадку. Тщетно. Есть торпеды, ласты, какое-то другое имущество, даже подводные буксировщики — в последний момент он обнаружил их в дальнем от туннеля углу. Все это лежит без охраны. И ни одного взрывателя или дыхательного аппарата.

Возле входа в туннель вделан в стену лист железа. Вот и скоба, а под ней пластинка, прикрывающая замочную скважину. Дверь в новое помещение? Но она слишком мала. Может, сейф, где хранятся взрыватели?

Передвигаясь по площадке, Карпов ни на мгновение не прекращает наблюдения за выходным отверстием туннеля. Туннель — главная опасность. В любую минуту оттуда могут появиться обитатели подземелья.

Неподалеку от стеллажа с ластами новое углубление в стене. Ого, еще стеллаж! Здесь на распорках висят резиновые костюмы, а внизу сложены глубиномеры и подводные компасы, часы и фонари в непроницаемых для воды футлярах. В стороне — стопка брезентовых поясов с грузами, вязаные фески, чулки. Словом, на площадке есть все, что может понадобиться легкому водолазу. Недостает дыхательных приборов и взрывателей. А без них все это не стоит и гроша.

Шаги! Метнувшись за торпеды, Карцов замирает.

Из туннеля выходит человек. На площадке темно, но неизвестный проходит неподалеку, движется медленно, и Карцов может разглядеть его.

Человек совершенно наг!

Незнакомец направляется к краю площадки. Вот он приблизился к трапу, обхватил руками поручни…

— Зигфрид!

Это крикнула женщина — та, которую крановщик называл фрейлейн Ришер. Карцов не заметил, как она появилась на площадке.

— Стоять, Зигфрид! — командует Ришер.

Она бежит назад, к выходному отверстию туннеля, включает прожектор и возвращается. На боку у нее уже знакомая Карцову большая сумка, а в руках — портативная кинокамера. Нацелив объектив на обнаженного, Ришер нажимает спуск.

Камера жужжит. Не отрывая глаз от видоискателя, Ришер то отступает, то приближается к человеку, заходит сбоку, со спины, снимает его с различных ракурсов.

Сперва мужчина стоит неподвижно, равнодушно глядя перед собой. Но вот он начинает проявлять признаки беспокойства: озирается по сторонам, стискивает и разжимает кулаки, переступает с ноги на ногу, что-то бормочет. Вздохнув, он нерешительно движется по направлению к воде.

— Назад! — командует Ришер, продолжая снимать. — Назад, Зигфрид, домой! Быстрее отправляйся домой спать!

Человек покорно поворачивается и идет к туннелю. Женщина протягивает ему руку, в которой зажат какой-то предмет.

— Взять!

Человек убыстряет шаг.

— Взять! — властно повторяет Ришер.

Обнаженный останавливается. Ришер подходит к нему. Карцов слышит треск разрываемой бумаги, хруст, чавканье.

— Хорошо, — говорит Ришер. — А теперь — спать. Спать, Зигфрид. Быстро в постель!

Человек исчезает в туннеле.

Несколько секунд Ришер глядит ему вслед, шумно вздыхает, закрывает руками лицо. До Карцова доносятся всхлипывания.

— Боже, — шепчет Ришер, — боже праведный, смилуйся надо мной!..

А затем происходит нечто совсем уже странное. Внезапно она устремляется к воде, запускает руки в свою объемистую сумку и швыряет ее содержимое в лагуну.

— Вот, — восклицает она срывающимся голосом, — вот тебе, вот!..

Из этой сумки Ришер извлекала пищу, которой кормила ныряльщиков. Сейчас Карцов разглядел, что это запакованные в бумагу брикеты. По виду похожи на голландский шоколад. Немцы снабжают им своих летчиков и моряков, и он как трофей частенько достается советским воинам.

Подумать только, плитки шоколада плавают где-то совсем рядом!

Между тем Ришер уже опорожнила сумку и медленно возвращается. Голова ее опущена, руки устало висят вдоль бедер.

Неподалеку от входа в туннель она прячет кинокамеру. Именно прячет: опускает в расщелину и заваливает отверстие обломками камня.

Потом она гасит прожектор и уходит.

Выждав, Карцов крадется к трапу. У самой кромки скалы завалились в щель два брикета в красно-белой бумаге. Он поднимает один, разрывает упаковку. Нет, это не шоколад. На ладони брусок легкого желтоватого вещества, от которого исходит тонкий аромат фруктов.

Попробовать?

Внезапно в сознании встают неподвижные лица пловцов, их пустые, безжизненные глаза. И особенно ясно видит он человека, только что скрывшегося в туннеле. Ришер кормила его подобными брикетами, она была так настойчива… Те, что буксировали цилиндры и мешки, тоже получали из ее рук эту пищу…

Швырнув в воду желтый брусок, Карцов долго трет пальцы о камень.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.

Боковой отросток туннеля. Пещера в гроте. Подобие камеры в скале. Середину помещения занимает длинный стол, обитый цинком. В углу возле двери два шкафа со стеклянными боковинами, заставленные хирургическими инструментами и медикаментами. Обстановку дополняют несколько табуретов — металлических, окрашенных в белое. А на тросе, протянутом от стены к стене, — сильная лампочка с отражателем, направляющим свет на стол, тогда как стены и свод затенены.

В дальней от двери стене большой пролом. За ним видно нагромождение скал, спускающихся к лагуне. Здесь и затаился Карцов. У него часы на запястье, круглые водолазные часы. Он взял их со стеллажа на площадке. Кроме того, отобран аккумуляторный фонарь в водонепроницаемом кожухе, но лишь отобран и оставлен на месте. Фонарь поможет Карцову отыскать ориентир у расщелины в стене, через которую он проник в этот грот. Он проделает обратный путь по скальному лабиринту, дождется отлива и выплывет в море.

Таковы планы. А пока он ждет. Четверть часа назад он увидел Абста. Тот вышел из пещеры, не погасив свет. Значит, вернется.

Карцов оказался здесь после неудачной попытки проникнуть в туннель со стороны площадки. Дважды приближался он к выходному отверстию туннеля и оба раза отступал: где-то в глубине его горел свет, оттуда доносились голоса, стрекот пишущей машинки. Карцову требовалась пища, оружие. Вероятно, все это могло найтись только в туннеле. А туннель был недоступен. Тогда внимание его сосредоточилось на огоньке, горящем где-то вдали, в стене грота. Огонь вспыхнул примерно полчаса назад, светил не переставая, ровно.

Карцов спустился в воду и поплыл на свет.

Так он оказался на скалах, возле пролома в стене пещеры.

Он был подготовлен к тому, что может встретиться со своим знакомцем. И все же, когда Абст появился в пещере, у Карцова перехватило дыхание.

Абст вошел, и почти тотчас в дверях возникла фигура рыжебородого здоровяка.

— Шеф, — негромко сказал он, — похоже, что Ришер опять…

— Что? — Абст обернулся к нему. — Снова истерика?

— Плачет, шеф. Заперлась и рыдает.

— Позови ее, Глюк.

— Лучше вы сами, шеф. Вы же знаете, девка с норовом. А у меня на таких чешутся кулаки. Боюсь, не стерплю, шеф!..

Абст вышел. Глюк двинулся следом.

Все это произошло четверть часа назад.

И вот снова шаги в коридоре. Абст и Ришер входят в пещеру.

Женщина идет, прижимая платок к глазам.

— Можете сесть, — сухо говорит Абст:.

Ришер опускается на табурет. Уронив голову на руки, она плачет.

Так проходит несколько минут. Постепенно женщина успокаивается. Вот она глубоко вздохнула, выпрямилась, отняла от лица руки.

— А теперь говорите. — Абст тоже садится, закидывает ногу за ногу. — Вы что-то хотели сказать мне? Говорите, я слушаю.

— Лодка… ушла, — шепчет Ришер.

— Да, ушла. — Абст облизывает губы. — Появилась опасность, что ее могут обнаружить. Поэтому, закончив выгрузку, она уплыла.

— А как же я? — кричит Ришер и вскакивает с табурета. — Вы обещали!

— Еще немного — и ее забросали бы глубинными бомбами.

— Я вас просила…

— Лодка вернется. Наберитесь терпения. Вы долго ждали, потерпите еще немного — и все устроится.

— Просила, — твердит Ришер, — просила еще вчера! Вы обещали переправить меня на лодку заблаговременно.

— Возникли обстоятельства… Яне мог, Марта.

— Не могли! — Ришер достает из кармана листок. — Вот письмо. Бомба упала на дом, мать погибла в развалинах. Сестра при смерти!

— Я не мог, — повторяет Абст. — Будь лодка и сейчас здесь, все равно бы не мог. Обойтись без вас немыслимо. Нам поручили важное дело. Вы знаете, мы только начали. Выдержав, вы покроете себя славой, у вас будет много денег… Ну, вытрите слезы и улыбнитесь. Вы — немецкая женщина. Когда мы победим и вернемся, каждый будет считать честью поцеловать вам руку. Надо остаться и ждать замены. Поймите, без врача, специально обслуживающего группу, нам придется туго.

— Но когда же вы наконец отправите меня? — снова спрашивает Ришер, и в голосе ее звучат злые нотки.

— Так скоро, как только смогу. Наберитесь терпения. Дело нации требует. Еще полгода, год… Стойте!

Абст бросается к Ришер, которая быстро извлекла что то спрятанное на груди и поднесла ко рту.

В непостижимом скачке ему удается толкнуть руку Ришер. На пол падает небольшая склянка. Вслед за ней оседает на подогнувшихся ногах женщина. Абст подхватывает ее, укладывает на столе, приподнимает ей веко, щупает пульс. Видимо, состояние Ришер внушает ему опасение. Отыскав глазами злополучную склянку, он осторожно берет ее, рассматривает, нюхает.

Глюк, который только что вошел, медленно приближается.

— Яд? — негромко говорит он.

Абст коротко кивает.

— Успела?

— Нет…

— Что же тогда с ней?

— Еще не знаю. — Абст передает ему склянку. — Забрось подальше в лагуну. Возвращайся с носилками.

Глюк уносит пузырек с ядом. Склонившись над столом, Абст следит за пульсом Ришер.

Та открывает глаза и, упершись ладонями в стол, пытается сесть. В ее глазах страх.

— Что с вами?

— Ноги… — шепчет Ришер. — Я не чувствую ног! И вновь теряет сознание.

У двери шорох. Это вернулся Глюк. Он пришел не един. Из-за его плеча выглядывает крановщик.

— Ну так что же с ней, шеф? — спрашивает Глюк.

— Отнялись ноги.

— Дьявол ее побери! Вечная возня с бабой. Прошлый раз закатила истерику, неделю валялась, не в силах вымолвить слова. Теперь — ноги!.. Как же мы будем одни?

— Не знаю.

— Без врача пропадем, шеф. Или бросите все и будете тянуть за нее?

Абст вынимает пистолет из кобуры на поясе Ришер. — Унесите ее, уложите в постель и возвращайтесь. Глюк и крановщик снимают женщину со стола, опускают на носилки и выносят.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ.

Крановщик и рыжебородый вернулись в пещеру, беседуют с Абстом.

Говорит крановщик. Впрочем, сейчас Карцову уже ясно, что подъем из воды грузов и буксировщиков — лишь побочное занятие этого невысокого, торопливого в движениях человека. Главная же его специальность — радио: обитатели грота связаны со своими хозяевами в Германии и, кроме того, имеют контакт с военно-морской базой противника. Там действует их человек. О нем-то и докладывает сейчас радист, точнее, о донесениях агента, принятых во время последнего радиосеанса. Здесь сведения о большом конвое союзников, который вот-вот проследует мимо базы. Далее — сообщение о выводах специальной комиссии, изучавшей последствия недавней диверсии. Агент утверждает: подорванный крейсер посажен на грунт на мелководье. Срок, необходимый для его восстановления, три месяца. Однако единственный док, способный принять крейсер, тоже выведен из строя. Ремонт займет столько же времени. Итак, полгода на док и корабль, в котором надо заделать большую пробоину и отремонтировать сместившиеся с фундамента главные двигатели…

Абст слушает рассеянно, будто все, что рассказывает радист, ему уже известно. Он сидит на табурете, боком привалившись к стене, словно дремлет.

Радист просит разрешения закурить и приступает ко второй части доклада:

— А приговоренный пытался бежать!

При этом он привычным движением руки оттягивает и без того чрезмерно широкий воротник свитера, дергает головой на длинной шее. Голос у него высокий, ломающийся, словно у подростка. Перед каждой фразой он с шумом втягивает воздух, как это делают, когда болят зубы, затем выпаливает фразу одним дыханием, будто боится, что ему не дадут досказать.

— Что? — Абст выпрямляется. — Я не расслышал. Вы сказали: бежал?

— Пытался, шеф. — Радист щурится, ладонью трет лысину, передергивает плечами. — Прыгнул за борт, когда его вели в гальюн. Это случилось ночью. Попросился на верхнюю палубу: очень, мол, надо в гальюн…

— Да не спеши, — ворчит Глюк. — Медленней говори, Вальтер!

— Разиня часовой и вывел его…

— Он бежал? — спрашивает Абст.

— Какое!.. Часовой еще в воздухе прострочил его из автомата. Парень камнем пошел на дно. — Рванув воротник свитера, Вальтер всплескивает ладонями и выкрикивает: — Я думаю, это был немец, шеф.

— А как полагает агент?

— Передал сообщение — и все.

Карцов затаил дыхание, чтобы не пропустить ни слова из того, что еще будет сказано о его побеге. Но Абст меняет тему разговора.

— Что с итальянцами? — спрашивает он. — Вчера вы докладывали: лодка рассчитывает прийти через неделю. Новых данных нет? Вечером в рубке были вы?

— Работала Ришер, шеф. Но я просмотрел ее записи в журнале. Ничего нового.

— Итальянцы… — Абст устремляет глаза на стоящих перед ним людей. — Вы должны знать, что я давно охочусь за одним из них. Впервые я увидел этого человека лет пять назад…

— Джорджо Пелла? — перебивает Вальтер.

— Он вам известен?

— Еще бы! — Радист морщит в улыбке круглое желтое лицо. — Отличный пловец, шеф! Я встречался с ним до войны, на матче в Италии.

— Но Пелла не скоростник. Я хотел сказать, он не спортивный пловец.

— Да, да, — визгливо выкрикивает Вальтер, — конечно, не скоростник! Пелла — ныряльщик, шеф. В матче он не участвовал — сидел на трибуне и глядел. Он показал себя позже, когда мы закончили. И как показал! Спортсменов на катерах вывезли в море. Выбрали местечко получше, где вода прозрачна, стали на якорь. И вот Пелла надел ласты, натянул маску и, как был, без респиратора, нырнул на сорок метров. Я глаза вытаращил.

Хихикнув, радист зажигает погасшую сигарету. Курит он тоже особенно — держит сигарету у рта большими и указательными пальцами обеих рук, делая подряд несколько коротких, быстрых затяжек, затем складывает губы трубочкой и выпускает длинную струю дыма.

— Мне довелось видеть его в другой обстановке, — задумчиво говорит Абст. — Он погружался с дыхательным аппаратом… Ну-ка, Глюк, как глубоко вы спускались на кислороде?

— Ниже тридцати не ходил, — басит рыжебородый. — Слышал, будто некоторым удается погружаться на сорок метров. Но я не могу. Однажды попробовал едва не оказался на том свете. Вот Вальтер меня и вытаскивал.

— Ну так знайте: Пелла запросто погрузился на сто пять метров!

— С кислородным прибором?

— На нем был респиратор трехчасового действия. По виду — обычный…

— Брехня! — машет рукой Глюк. — Тот, кто рассказал вам об этом, бессовестный лжец!

— Глюк прав, шеф, — торопливо поддакивает радист. — Ставлю бочку лучшего баварского пива против одной вашей кружки, что вас ввели в заблуждение.

— Но я все видел своими глазами, — улыбается Абст. — И он сказал, что может спуститься еще глубже, метров на полтораста.

— Как ему удалось? — бормочет Глюк.

— Не знаю, можно только догадываться. — Абст задумывается. — Это не все. Послушайте, что было дальше. Пробыв под водой минут двадцать, он быстро всплыл. Понимаете, всплыл без остановок для декомпрессии![36].

Глюк стоит раскрыв рот, растерянно шевеля пальцами.

Радист подскакивает к Абсту:

— Как же он мог? Глубина сто метров… Да еще пробыл там двадцать минут. Тяжелый водолаз поднимается и с меньшей глубины очень долго.

Несколько часов!

— Пелла всплыл за четверть часа. После подъема он улыбался, сыпал шутками. Потом привязал к своему респиратору динамитный патрон и зашвырнул аппарат далеко в море. Взрыв — и респиратора как не бывало!

— Выходит, все дело в приборе. Какой он конструкции, чем начинен? — спрашивает Глюк.

— Полагаю, не только в этом. Но скоро мы все узнаем. И если будет удача… Словом, теперь Пелла у нас в руках. Первым делом я заставлю его спуститься к «Випере». Впрочем, до тех пор мы испробуем и другую возможность добраться до сейфа покойного Бретмюллера.

— Имеете в виду Леонарда? — быстро спрашивает радист.

— Думаю, он согласится.

— А нет, так возьмемся за итальянца, — говорит Глюк. — Уж я выжму из него все!

Абст согласно кивает.

— Теперь о Марте Ришер. Боюсь, она в тяжелом состоянии. Насколько я мог определить, паралич обеих ног.

— И это надолго, шеф? — задает вопрос радист.

— Видимо, да. И выход один. Вы, Глюк, принимаете на себя ее обязанности, превратившись в бдительную няньку…

— Но…

— Вы перебиваете меня, Глюк!

— Простите, шеф.

— Я понимаю всю трудность задачи, — продолжает Абст. — Только опытный врач может справиться с двумя дюжинами существ, в каждом из которых дремлет зверь, готовый вцепиться тебе в глотку.

— Именно так, шеф! В этом вся суть.

— Как видите, я ничего не скрываю. Вы должны знать, какой груз взваливаете себе на плечи. Но думаю, все обойдется. Первые дни я буду неотлучно с вами, обучу контролю за ними, и дело пойдет. Главное — не зевать, быть начеку.

Абст вопросительно глядит на помощника. Тот нервно ходит из угла в угол.

— Ну, — спрашивает Абст, — как вы решили?

— Не могу, шеф. — Глюк не скрывает страха. — Кормить их и понукать — самое легкое. Главное же, вы знаете, не это… Главное, чтобы они не взбесились. Ришер пыталась учить меня, как вы и приказывали. Куда там! Боюсь, шеф. Боюсь оплошать, просчитаться. А вы знаете, чем это пахнет!

— М-да. — Абст морщится, будто у него болит голова. — Значит, отказываетесь? Хорошо, тогда ими займусь я.

— Это не выход. Надо радировать, чтобы прислали замену.

— Конечно, врача мы затребуем. Но придется ждать месяц, если не больше. Месяц я буду в бездействии… Глюк, вы должны согласиться!

— Не настаивайте, шеф. Я заглядываю им в глаза, и душа у меня леденеет. Что угодно, только не это!

— Но даю слово: я не покину вас ни на день.

Глюк угрюмо молчит.

Абст встает.

— Решено, — заключает он. — До прибытия врача мы прекращаем боевую работу. Отправляйтесь на свои места.

И он уходит.

Радист, который в продолжение всего этого разговора проявлял живейшие признаки нетерпения, резко оборачивается к товарищу.

— Дурак! — выпаливает он.

— Кто?

— Кто дурак? — переспрашивает радист. — Да это ясней ясного. Разумеется, ты, Густав Глюк. Погоди, шеф припомнит тебе!

— И пусть, — мрачно бормочет рыжебородый, — пусть припомнит. Хуже не будет.

— А, чепуха! — Радист извлекает из кармана штанов плоскую металлическую коробку с карамелью, долго перебирает конфетки пальцем.

— Дать тебе, Густав?

— Да провались ты с этой гадостью! — негодует Глюк.

Выбрав зеленую конфету, радист ловко кидает ее в рот, прячет коробку в карман.

— Надо беречь себя, — наставительно говорит он. — А то дымишь и дымишь. Я вот чередую: сигарета — конфета… Может, дать мятную?

Рыжий брезгливо сплевывает.

— Ну, как хочешь. Так слушай. Я опять насчет этих… Ты, Густав, будешь не один. Я всегда рядом. Вдвоем мы — сила! Случись что, легко перестреляем все стадо. Я, ежели говорить по чести, сейчас о другом тревожусь. — Вальтер переходит на шепот. — Видишь ли, сегодня улучил минуту и послушал эфир. Захотел узнать, что творится в мире…

— Да не тяни!

— Они снова бомбили Гамбург!

— Кто?

— Американцы, кто же еще! — Радист выплевывает конфету. — Триста «крепостей» висели над городом. Там такое творилось!..

Замолчав, он выжидательно глядит на собеседника. Тот не отвечает.

— Вот и на Востоке не очень-то все блестяще… — осторожно добавляет Вальтер.

— Ты зачем говоришь мне это? — Рыжий угрюмо сдвигает брови. — Ты чего хочешь?

— Хочу, чтобы согласился.

— Да ты храбрец, как я погляжу. Ну, а вдруг оплошаем и они выйдут из-под контроля? Ну-ка прикрой гляделки и вообрази: плывешь на глубине, справа — один из них, слева — другой да еще парочка движется следом. И вдруг у них начинается… Ты только представь такое, Вальтер!

— Представляю! — Вцепившись пальцами в ворот свитера, радист порывисто наклоняется к собеседнику. — Представляю все очень хорошо. Но мы с тобой умные парни и «ошибемся» тогда лишь, когда захотим!.. Запрем их покрепче и оставим без снадобья. И пусть у них все начинается. Разумеешь? Пловцов придется прикончить. — Радист ухмыляется. — Жаль бедняг, но что поделаешь, если все так случилось?.. — Он хватает Глюка за плечи, заглядывает ему в глаза. — И нас с тобой отправят на материк: пловцов нет, нам здесь уже нечего делать! А денег не занимать ни тебе, ни мне. Денег куча! И еще будут. И чистенькие мы: никто ничего не знает. Вот оно как все получится. Поживем, осмотримся, а там будет видно. Война продлится не вечно. Надо и о себе подумать. Шкура-то у человека одна…

Рыжий неподвижно стоит посреди пещеры. Вот он мотнул головой, ссутулился и, выставив кулаки, двинулся на радиста. Тот пятится.

— Ну ты, — бормочет Вальтер, вертя шеей, — полегче, дурень… Ведь о тебе забочусь!

— Вот что… — Глюк будто очнулся, шумно выдохнул. — Вот что, этого разговора я не слышал.

— А я ничего и не говорил, — поспешно вставляет радист.

— И еще замечу…

— Тихо!

В пещеру стремительно входит Абст.

— Глюк, одеваться!

Рыжий вздрагивает:

— Что еще стряслось, шеф?

— На скале — человек.

— Что?..

— Человек на восточном склоне лежит возле самой воды. Я увидел его в перископ.

— Он жив?

— Не знаю.

— С базы? — Радиста осенила догадка. — Пловец из противодиверсионной службы?

— Вряд ли.

— Понятно, — восклицает радист, всплеснув руками, — понятно, кто он! Наверное, тот самый… Наверное, течение прибило труп приговоренного. Ну, того, что был убит при попытке к бегству! Шеф, на допросе вы сидели рядом. Не опознали?

— Не до него было. — Абст пожимает плечами. — Вот-вот грохнет взрыв, а мне надо еще успеть исправить респиратор. Да и сидел он закутанный в одеяло, голова забинтована — одни глаза сверкали… Ладно, хватит болтать!

Абст выходит. Глюк и Вальтер движутся следом.

Трое обитателей подземелья втаскивают в пещеру двухметровый серый цилиндр.

— На стол! — командует Абст, направляясь к шкафу с медикаментами.

Помощники укладывают цилиндр на обитом цинком столе. Глюк устало выпрямляется.

— Открывайте! — бросает Абст, роясь в шкафу.

Вальтер и Глюк отщелкивают замки, напоминающие стяжные запоры канистр. Их четыре, расположенных пояском в первой трети цилиндра.

Высоко держа руку со шприцем, Абст возвращается к столу.

Глюк берется за скобу в торце цилиндра, тянет ее к себе.

Цилиндр разнимается на две части. В нем — человек, бронзоволицый и темноволосый. Его глаза закрыты. Нос, рот и подбородок спрятаны в овальной воронке, от которой уходит в цилиндр толстый резиновый шланг.

Карцову понятно назначение цилиндра. Это кассета, в которой сюда доставляют людей, не умеющих пользоваться респиратором.

Радист освобождает человека. Пустая кассета со звоном падает на пол, будто гильза артиллерийского снаряда.

Теперь тот, кого принесли, виден весь: нагой, тощий, с опавшим животом и торчащими ребрами, которые, кажется, вот-вот прорвут обтягивающую их желтую кожу.

Над ним наклоняется Абст. Он делает укол в область сердца, приносит второй шприц и производит инъекцию в руку.

Человек вздрагивает, стонет. Он открывает глаза и силится оторвать голову от стола.

Абст берет его руку, слушает пульс.

— Воды! — приказывает он. — Горячей воды. Соберите всю, какую найдете, слейте в ванну. Скорее!

Глюк и Вальтер спешат к выходу. Но несчастный начинает биться. Он выкатывает глаза, хватает руками воздух, хрипит. Затем следует удар затылком о крышку стола, волна дрожи от груди к ногам — и он недвижим.

Абст пальцем поднимает веко у него на глазу.

— Готов! — бросает он.

Помощники возвращаются.

Радист набожно крестится, что-то шепчет. Подойдя к покойнику, складывает ему на груди руки.

— Быстренько ты отчалил… — бормочет он, разглядывая лежащего. — Кто же ты был: малаец или индус?

— А, один черт! — Глюк раздосадован. — Тащили его, мучились, а он ноги протянул.

— Не богохульствуй, — строго говорит Вальтер. — Придержи язык, не то быть несчастью… Это хорошо, что он умер среди людей.

— Мог бы и пожить.

— У нас дорога ему была одна. — Радист вздыхает, привычно теребит ворот свитера и снова крестится. — Днем раньше, днем позже…

— Тьфу! — негодует Глюк.

Из карманчика на груди он достает круглую белую коробочку. От нее тянется длинный шнурок.

— Взгляни.

Радист берет коробочку, недоуменно вертит в руках.

— Да раскрой же!

Радист развинчивает коробочку. Вываливается свернутая в трубку бумажка. Он разворачивает ее и читает:

— «Рагху Бханги, бакалавр медицины. 708. Рэдстрит, Лондон». Ну и что? — говорит он, подняв глаза на товарища.

— А то, что бакалавр медицины — это врач. Парень носил эту штуку на шее. Он был врач. Сама судьба прислала его сюда… Надо же: доплыл, чтобы испустить дух у нас на руках!

— Врач… — шепчет Вальтер, начиная понимать.

Он оборачивается к Абсту. Тот стоит у полки, дезинфицируя шприц.

— Шеф, вы рискнули бы довериться черномазому?

— Не знаю. — Абст прячет шприц, оборачивается — Впрочем, почему бы и нет?

— Чужому, шеф?

— Чужому? — переспрашивает Абст, возвращаясь к столу. — А какая, собственно, разница? Он никогда бы не вышел отсюда.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ.

И снова Карцов видит солнце — яркое, жгучее солнце прямо над головой — и ощущает струи влажного теплого ветерка.

Он лежит у самой воды, ноги его свисают с края скалы так, что волны холодят ступни, лодыжки.

Время от времени он шевелится на своем неудобном ложе, громко стонет: быть может, на скалу выведены микрофоны; пусть тогда обитатели подземелья не только видят в перископ исстрадавшегося, полумертвого от перенесенных лишений человека, но и слышат его голос.

Подаренный Джаббом нож рядом, на краю узкой каменной щели. Карцов прикрыл его коленом и готов мгновенно столкнуть в щель, бог знает какую глубокую. Как только Абст появится из-под воды, нож исчезнет.

В те часы, когда, дождавшись темноты, он вновь переплыл лагуну, с фонарем в руках отыскал ориентир и свое убежище, а затем прополз до расщелины и выбрался на волю, — в те часы он многое передумал. Определен каждый его шаг, взвешено каждое слово, которое он скажет хозяевам грота.

Есть ли у него шансы на успех? Он сознает — почти никаких. Но он должен сделать попытку!..

Военно-морской базе союзников грозят новые диверсии — Абст и его люди не остановятся на полпути. Только Карцов может помешать этому, спасти жизнь сотен моряков, сохранить корабли, которые действуют против общего врага. То, что военный суд базы приговорил его к смерти, ничего не меняет.

Вторая причина, заставляющая его попытаться свершить задуманное, — люди, которых опекала Ришер. Кто они, эти водолазы? Больные, чья психика расстроена в результате какого-то происшествия? А что, если в подобное состояние они приведены умышленно, с целью?

Ни на секунду не может забыть Карцов неподвижных глаз водителей буксировщиков. И особенно отчетливо видится ему обнаженный пловец — тот, которого у воды настигла помощница Абста…

Вдруг та же участь ждет и его?

Солнце палит нещадно, а ноги заледенели. Завладев ступнями, холод ползет к коленям. Это страх при мысли о предстоящем.

Все равно он обязан проникнуть в тайну хозяев грота!

Подумать только, он все еще не теряет надежды выведать секреты врагов, выжить да еще и пересечь океан из конца в конец и вернуться к своим с важными сведениями о противнике!..

Карцов морщится. В эти минуты он ненавидит себя за тупое, бессмысленное упорство.

Он приподнимается на локтях, долго глядит в море. За горизонтом, за многие тысячи миль отсюда, — берега его родины.

Холод поднимается выше. Вот-вот доберется до сердца. Сил все меньше. Их уже, вероятно, не хватит, чтобы доплыть до базы союзников, если бы Карцов осмелился на такое. Но не сулит добра встреча с теми, кто осудил его на смерть. Сообщение о гроте и его обитателях они сочтут провокацией и… приведут приговор в исполнение.

Все это бесспорно. А внутренний голос твердит и твердит: еще не поздно пуститься в обратный путь. Если плыть медленно, сберегая крупицы энергии, пожалуй, дотянешь до острова. А так и не почувствуешь, как иссякнет тепло… Что пользы погибнуть, унеся с собой данные о подводной берлоге нацистов!

Карцов со стоном переворачивается на бок, ладонями стискивает голову. Как поступить? Где правильное решение?

Яркое солнце. Заштилевшее море. Высокое чистое небо. И — скала, на которой лежит человек. Ноги его неловко подогнуты, пальцы разбросанных рук вцепились в камень, тело в порезах и ссадинах вздрагивает.

Скорее бы появились те, что обитают в пустотах скалы!

Ну, а если его не заметят или сочтут умершим?

Протянув руку, Карцов нащупывает нож. Вот для чего хранит он подарок Джабба. В крайнем случае, при самых критических обстоятельствах, когда уже не на что будет надеяться…

Р-раз! Он сталкивает нож в расщелину: в воде, совсем рядом, две головы в шлемах!

Пловцы выбрались на скалу, помогли друг другу снять шлемы, приближаются, неуклюже шлепая ластами. Вот они присели на корточки у распростертого на камнях тела.

— Кто ты, старик? — по-английски спрашивает Абст.

Вопрос повторен на испанском языке, затем по-французски. И лишь потом звучит немецкая речь.

— Кто ты, старик? — говорит Абст. — Ты моряк? Твой корабль потоплен?

Старик?..

Мозг Карпова работает с бешеным напряжением. Да, конечно же, да: он истощен, грязен, оброс.

Абст кладет пальцы ему на запястье, слушает пульс.

Он видит страх в глазах лежащего на скале человека. Почему человек пытается спрятать руку?..

Абст хватает ее, поворачивает к себе.

— Немец! — восклицает он, увидев татуировку.

Это последнее, что запомнил Карцов.

Сознание вернулось к нему уже в подземелье.

Часть третья. БЕЗУМЦЫ.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

В купе ночного экспресса Мадрид — Барселона находились адмирал Вильгельм Канарис и группенфюрер[37] СС Герман Фегелейн. Они прибыли в Испанию неделю назад и теперь покидали эту страну.

Генерал Франсиско Франко и его зять министр иностранных дел Испании Рамон Серрано Суньер, с которыми Канарис и Фегелейн вели переговоры, на вокзал не явились. Гостей доставил к поезду офицер личной охраны Франко, усадил в вагон и тотчас ушел.

Вся эта секретность — скажем в скобках, что оба немца прибыли в Испанию с чужими паспортами, — объяснялась просто: Красная Армия наносила все более мощные удары по противнику. Активизировались и войска союзников. И вот испанский диктатор, прежде широко афишировавший свои тесные связи с Гитлером, круто изменил тактику. Он и сейчас радушно принимал эмиссаров нацистского фюрера, помогал немцам всем, чем только мог. Но, навещая его, Канарис и Фегелейн уже вынуждены были сохранять инкогнито.

Адмирал Канарис привез Франко личное послание Гитлера. Тот уже в который раз напоминал генералу о решениях, принятых на Андайской конференции,[38] и спрашивал, когда же наконец каудильо сдержит данное ему, Гитлеру, слово и официально вступит в войну па стороне держав оси.

Франко понимал: Канарис приложит все силы, чтобы склонить Испанию к открытому участию в войне. Он ждал атак. И атаки последовали. Адмирал настаивал, убеждал — словом, добросовестно выполнял возложенную на него миссию. Но диктатор, хорошо его знавший, чувствовал: глава абвера недоговаривает. Возможно, он держался бы иначе, не будь рядом Фегелейна. А тот ни на шаг не отходил от Канариса.

В чем же дело? Прожженный интриган Франко терялся в догадках. Он обратился за консультациями к шефу военной разведки Испании генералу Вигону, беседовал со своим зятем и другими членами кабинета, но так ничего и не выяснил.

Перед самым отъездом Канарису все же удалось под благовидным предлогом отделаться от спутника и побыть с Франко наедине. Состоялась обстоятельная беседа. Франко было сообщено, что мощь Германии и ее союзников огромна и что новое оружие, которое уже изготовлено и вот-вот будет пущено в дело, позволит воздействовать непосредственно на территорию Америки, не говоря уж об Англии. Цель — вывести из войны обе эти страны, принудить их подписать мир и тогда бросить все силы против самого главного и опасного врага — Советского Союза.

Адмирал подчеркивал: фюрер мудр и прозорлив, многое говорит за то, что его замыслы должны осуществиться. Но с другой стороны, в ходе воины уже было столько неожиданностей!.. Не следует недооценивать врагов, и в особенности врага номер один — Россию. Короче, определенные круги в Германии считаются с возможностью поражения… А к нему надо тщательно подготовиться, чтобы поражение не стало катастрофой. Задача — сохранить цвет нации, государственные активы, важнейшие архивы и документацию. Для ценностей и бумаг будут сооружены тайные хранилища — эта работа уже начата. Что же касается людей, то им следует подготовить убежища в странах, где у власти друзья немцев. Имеются в виду некоторые государства Южной Америки, Африки, Европы. В их числе, разумеется, Испания. По этой причине и по ряду других определенные круги полагают, что Франсиско Франко окажет Германии значительно большую услугу, если не будет форсировать события и сохранит официальный нейтралитет. Отдельные же испанские дивизии могут продолжать сражаться в составе германских войск, как это делалось до сих пор…

Диктатор выслушал все это очень внимательно. Когда Канарис закончил, он с чувством пожал руку своему давнему другу и покровителю. Он целиком согласен с каждым словом адмирала. Тот, как всегда, мыслит широко, видит перспективу.

В заключение Франко сказал, что адмирала Канариса просит пожаловать к себе генерал Вигон.

Состоялось и это свидание. Руководитель военной разведки Испании заявил, что хочет сделать подарок адмиралу. Речь идет об удивительном изобретении, которое, как он надеется, сослужит хорошую службу немецким друзьям.

Вскоре два офицера внесли и поставили на стол тяжелый клетчатый саквояж. Вигон раскрыл его. В саквояже был серебристый цилиндр с переключателями, шкалами, измерительными приборами и подобием маленького экрана.

Затем из саквояжа был извлечен конверт с чертежами устройства и описанием работы.

Канарис внутренне усмехнулся. Люди из испанской резидентуры абвера еще семь месяцев назад тайно скопировали и переправили в Германию чертежи этого изобретения!

Между тем Вигон нетерпеливо следил за адмиралом, знакомившимся с подарком. Наконец Канарис отложил бумаги, протянул генералу обе руки. Друзья сердечно обнялись.

— Где вы думаете использовать это? — спросил Вигон, глазами показывая на прибор.

— Надо подумать. — Канарис неопределенно повел плечом. — Так сразу и не решишь…

Вигон понимающе кивнул.

— Конечно, на это нужно время, — заметил он. И вдруг добавил: — Прошу учесть, устройство особенно хорошо действует под водой.

Не было ли в словах Вигона намека? Канарис испытующе взглянул на собеседника. А тот окончательно огорошил гостя.

— Советую вам, — небрежно проговорил Вигон, укладывая цилиндр в саквояж и защелкивая замки, — советую передать эту штуку на испытание Артуру Абсту.

Канарис не знал, что и думать. Для всех непосвященных Абст уже несколько лет как исчез. Где он, чем занимается, знали лишь несколько человек из числа ближайших помощников адмирала. Выходит, это не было секретом и для Франко! Более того, сейчас в словах Вигона прозвучал явный намек на то, что испанцам известно и о похищении чертежей прибора, и о том, что прибор уже создан немцами и испытывается у Абста. Вот какой подтекст имел этот сердечный подарок. Франко убедительно доказал, что и он не прост, пальца в рот ему не клади!

А поезд мчался и мчался, приближаясь к западному побережью страны. Там, не доезжая сотни километров до Барселоны, в укромной бухте Террахоны, Канариса и его спутника ждала германская подводная лодка.

Фегелейн сидел в глубине купе, у окна. Перед ним высилась стопка иллюстрированных журналов, которые он просматривал и швырял на пол. Группенфюрер непрерывно курил и ловко сплевывал в открытое окно.

Канарис устроился ближе к двери. Стюард поставил перед ним бутылку мадеры. Но шефу абвера было не до вина. Мысленно он находился далеко отсюда, в оккупированном вермахтом городе Смоленске, где вот-вот должны были убить Гитлера.

Всю последнюю неделю Канарис только об этом и думал. И каждый час увеличивал напряжение. Время, когда радио разнесет по миру ошеломляющую весть, приближалось…

Канарис нервничал. В который раз перебирал он в памяти этапы распрей, борьбы внутри вермахта и партии… Это могло показаться странным: борьба среди единомышленников! Ведь генералы, верхушка партии и СС, короли промышленности и денежные тузы — все они исповедовали одну и ту же веру. Одинаковой была и цель: Германия должна владычествовать на земле, все остальное либо будет служить ей, либо обречено на уничтожение. И тем не менее борьба не только не утихала, но год от года становилась все непримиримее, яростнее. Борьба за власть, за место на самой верхушке. Борьба за благосклонность фюрера и борьба против самого Гитлера, когда обстановка осложнилась и над рейхом сгущались тучи…

Итак, с чего началось? Кто подал мысль убить Гитлера, если того потребуют обстоятельства?

Канарис беспокойно задвигался на своем диване, передернул плечом.

Да он же, сам Гитлер. Именно он, и никто другой!

Канарис вспоминает. 30 июля 1934 года. С рассветом по всей Германии гремят выстрелы. Людей, указанных в списках, безжалостно убивают на улицах, в домах, прямо в постелях — всюду, где бы их ни застали. Перепуганные обыватели забились в щели, не смея высунуть носа.

В Берлине действует Геринг, в Мюнхене — сам Гитлер. Уничтожены Грегор Штрассер, Юлиус Шлейхер, десятки других руководителей СА.[39].

Гитлер берет на себя наиболее ответственную часть операции. Он направляется на виллу своего «старинного друга и сподвижника» начальника штаба СА Эрнста Рема.

«Кто идет?» — спрашивают при входе.

«Телеграмма из Мюнхена», — изменив голос, отвечает Гитлер.

Дверь отпирается. Сопровождающие фюрера эсэсовцы разряжают пистолеты в хозяина дома.

Несколькими часами позже мощный пропагандистский аппарат нацистов объявил стране: руководители штурмовиков предали дело фюрера, устроили заговор и готовили путч. Однако фюрер с прозорливостью гения расстроил их планы. Изменники уничтожены. В стране мир и спокойствие. Слава фюреру!

В Германии многие верили этому. Но уж Канарису-то было известно, что истошные вопли прессы и радио относительно путча — чистейшая ложь. Просто Гитлеру, Герингу и Гиммлеру потребовалось убрать тех из своих бывших коллег, нужда в которых миновала…

Разумеется, все это не осталось в тайне. Разве спрячешь такое? И вот теперь, когда пришло время, метод Гитлера заговорщики обратили против него самого.

Фегелейн завозился на диване, отбросил очередной просмотренный журнал, взял новый. В руках у него оказался толстый иллюстрированный еженедельник. Генерал уселся поудобнее, раскрыл его и счастливо улыбнулся. Он так и замер с журналом перед глазами.

Канарис, искоса наблюдавший за спутником, с профессиональным любопытством заглянул ему через плечо. Он и раньше догадывался, что ищет Фегелейн в ворохе журналов и газет, и теперь с удовлетворением отметил, что не ошибся. Группенфюрер рассматривал фото, на котором был запечатлен момент бегов: ипподром, кричащие люди, пестрые флаги и — лошади, приближающиеся к финишу. Впереди мчался огромный вороной жеребец. Он распластался в воздухе, казалось, готовый вырваться из тонких, будто игрушечных, оглобель: вытянутая мощная шея и маленькая сухая голова, распушенный по ветру хвост. Ездок, изо всех сил натягивавший вожжи, почти лежал на качалке.

Рассматривая рысака, Фегелейн вздыхал от удовольствия, покачивал головой, причмокивал. Потом, скосив глаз и убедившись, что за ним не следят, быстрым движением вырвал страницу со снимком и запрятал ее в карман.

Канарис брезгливо поджал губы. Боже, как ненавидел он и презирал этого человека! Врожденная, интуитивная неприязнь аристократа к плебею смешивалась с чувством страха от сознания опасности, всегда грозившей со стороны Фегелейна, и завистью к выскочке, чья карьера выглядела фантастической даже по меркам гитлеровской сатрапии.

— Прохвост, — пробормотал адмирал.

Еще не так давно ни Канарис, ни другие вельможи третьего рейха и не подозревали о существовании Германа Фегелейна. Впрочем, многие из них, посещавшие знаменитую скаковую конюшню Кристиана Вебера, старого члена НСДАП,[40] ловкого дельца и ярого почитателя Гитлера, вероятно, видели там расторопного конюха, умевшего на диво вычистить лошадь, красиво вывести ее на смотр, а при случае — и проскакать по манежу.

Это и был Фегелейн.

Позже он стал жокеем, участвовал в крупных скачках, на которых собиралась берлинская знать, даже брал кое-какие призы.

Здесь Фегелейн, за всю свою жизнь не прочитавший ни единой книги и едва способный поставить подпись в платежной ведомости, показал себя тонким политиком: он стал ухаживать за некоей девицей по имени Гретель. Девица не имела ни капиталов, ни титулованных родителей. Какие же необыкновенные достоинства обнаружил в ней конюх и жокей?

Вскоре это выяснилось. Все ахнули, когда сопровождаемая Фегелейном Гретель появилась в ателье нацистского «фотографа номер один» Макса Гофмана.

Ассистентка фотографа нежно поцеловалась с Гретель, затем облобызала и самого Фегелейна.

Ассистентку звали Ева Браун. Недавно она стала любовницей фюрера. Гретель была ее сестрой.

Сияющий Фегелейн покинул фотографию. Сопровождаемый завистливыми взорами, он бережно вел под руку сокровище, ниспосланное ему провидением.

У Гретель — бурный темперамент. Она действует не покладая рук. Фегелейн принят в НСДАП, вступает в СС. О нем толкуют, пишут в газетах. Как говорится, на глазах изумленной публики он шагает, нет — скачками взбегает по лестнице карьеры! И вот уже он — генерал СС и доверенный сотрудник всесильного Гиммлера.

Так вышел в люди Герман Фегелейн.

В совместной с Канарисом поездке он выполнял весьма деликатную миссию. Официально Фегелейн был назначен участвовать в переговорах с Франко, ибо Гитлер поручил это абверу и РСХА.[41] Фактически же рейхсфюрер СС и глава полиции безопасности Генрих Гиммлер послал его с единственной целью — не спускать с Канариса глаз. В последнее время Гиммлер стал пристально наблюдать за «черным адмиралом», ибо заполучил весьма важную информацию. Фегелейн должен был добиться, чтобы его (а значит, и Гиммлера) Канарис посвятил в сокровенную тайну абвера. Этой тайной были управляемые торпеды, Абст и его логово.

Еще неделю назад Фегелейн не знал, как приступить к делу. А позавчера выполнил трудное поручение своего свирепого патрона.

В тот день он только что пообедал, как вдруг позвонил германский посол в Мадриде фон Шторер. Он сообщил: на имя Фегелейна получена срочная шифровка.

Через полчаса, запершись в одной из комнат посольского особняка, Фегелейн приступил к изучению длинных колонок цифр, едва уместившихся на нескольких листах бумаги. Дело двигалось медленно, хотя за последние годы генерал значительно преуспел в грамоте. Трудность заключалась в том, что документ был зашифрован особо сложным кодом, ключ к которому имели лишь двое — Гиммлер и он.

И вот над столицей Испании ночь, все в посольстве отправились на покой, а Фегелейн, закончив работу, сидит за столом, бледный, с остановившимися глазами. Впервые жалеет он, что покинул конюшню. Среди лошадей было не в пример покойнее. А здесь… В самом деле, страшно подумать, что произойдет с ним, если Гитлера уберут! Случись такое — и он погиб. Да и рейхсфюреру СС не поздоровится. Почему же так спокоен Гиммлер в своем письме? Фегелейн трижды перечитал его, но не нашел и намека на то, что шеф нервничает.

Часы на столе мелодично отзванивают полночь. Пора в постель. Надо выспаться, чтобы встать со свежей головой.

Фегелейн тяжело поднимается с кресла, лист за листом сжигает шифровку, тщательно перемешивает пепел и спускает его в канализацию…

Утром у него был продолжительный разговор с Канарисом. Вот запись.

Фегелейн. Здравствуйте, адмирал. Хорошо выспались?

Канарис. Вы пришли спросить меня об этом?

Фегелейн. Да… Но не только…

Канарис. Тогда не тяните.

Фегелейн. Ладно. Так вот, это случится завтра.

Канарис. Что именно?

Фегелейн. То, что задумали в Смоленске ваши единомышленники, уважаемый адмирал.

Канарис. Я все еще не понимаю.

Фегелейн. Ах, все еще не понимаете! Тогда поясню. Я имею в виду акцию фон Трескова.

Канарис. Пожалуйста, продолжайте.

Фегелейн. Значит, вы все признаете?

Канарис. Я силюсь понять, к чему вы клоните.

Фегелейн. Так. Силитесь понять… Месяц назад вы побывали в Смоленске. Это правильно?

Канарис. Разумеется. Я провел там неделю.

Фегелейн. Вы ездили по делам службы?

Канарис. В Смоленске состоялось совещание работников абвера. Кстати, вашему шефу хорошо известно об этом.

Фегелейн. Ему известно и другое.

Канарис. Вы говорите загадками, любезный Фегелейн.

Фегелейн. Уж если о загадках, то вы ими битком набиты, адмирал. Что это за штука — мастичная взрывчатка?

Канарис. Вон вы о чем!.. Что ж, это занятная штука. Она вроде замазки — прикрепи ее куда угодно, хоть к тулье вашей шляпы. Затем включается крохотный кислотный взрыватель и… дело в шляпе! Ну-ну, я пошутил! Она не действует против моих друзей. Мы вернемся в Берлин, и я охотно покажу ее вам. Хотите с ней познакомиться?

Фегелейн. Сдается мне, что познакомиться с ней можно не только в Берлине, но и еще кое-где. Скажем, в Смоленске! Или я ошибаюсь?

Канарис. Ошибаетесь, любезный Фегелейн. Вы так далеки от истины!..

Фегелейн. Но вы сами доставили ее в этот город!

Канарис. Снова ошибаетесь.

Фегелейн. Нет, черт возьми, не ошибаюсь. Вы вручили ее не то начальнику штаба армейской группы «Центр» генералу фон Трескову, не то одному из ваших людей — Гансу фон Донани или Фабиану фон Шлабрендорфу.

Канарис. Вы битком набиты ложью, любезный Фегелейн. Фантазер, каких свет не видывал.

Фегелейн. Ладно, не будем препираться. Не это главное.

Канарис. Я вижу — главное впереди?

Фегелейн. Да, и вы знаете это. Ведь фюрер уже два дня как в Смоленске!

Канарис. Он инспектирует там войска.

Фегелейн. А то, что фюрер завтра возвращается в Растенбург, вам тоже известно?

Канарис. Нет, я полагал, фюрер задержится в Смоленске. Впрочем, ему, вероятно, виднее.

Фегелейн. Так вот, он не задержится. Он летит завтра. И мне поручено передать вам, что с ним ничего не стрясется — ни по дороге на аэродром, ни в самолете, ни на пути с аэродрома в ставку. Короче, он благополучно прибудет в «Вольфшанце».[42].

Канарис. С фюрером неотлучно находятся адъютанты Брандт, Хейцлинге и другие. Да и фон Белов, кажется, с ним. Это надежные люди. Как всегда, самолет будут вести Бауэр и Битц.[43] В эскорт назначены истребители из дивизии «Кондор». Что же может случиться с фюрером?

Фегелейн. Дивлюсь вашей выдержке, адмирал. Нервы у вас, как у макленбургского тяжеловоза.

Канарис. Приятно слышать. В тяжеловозах вы разбираетесь.

Фегелейн. Вот вы как обо мне!.. Уж вы не упустите случая подколоть меня… Но хотел бы я видеть, как вы запляшете, когда взрывчатку извлекут из самолета и целехонькой преподнесут фюреру… Бог мой, да вы смеетесь! Вас не страшит все то, что случится завтра? Простите, адмирал, можно подумать — вы спятили!

Канарис. Ладно, ладно, садитесь на место. Садитесь, и поговорим, Фегелейн. Вот так. Вчера вы получили шифровку? Большую шифровку из Берлина?

Фегелейн. Да.

Канарис. Задание?

Фегелейн. Да.

Канарис. Должны добиться, чтобы я показал вам «1-W-1»? Пронюхали, что я собираюсь туда? Вы из-за этого предприняли весь ваш шантаж?

Фегелейн. Да.

Канарис. Хорошо. Сообщите Гиммлеру, что я возьму вас с собой. Готовьтесь к отъезду.

Фегелейн. Это не все.

Канарис. Ого, вы ненасытны. Ну?

Фегелейн. Что за тяжелый Клетчатый саквояж внесли в вагон вслед за вами? Я любопытен, как женщина, и мне все кажется…

Канарис. Здесь нет никакого саквояжа.

Фегелейн. Э, бросьте! Вот он, у двери… А, черт! Куда он девался?

Канарис. Здесь не было никакого саквояжа.

Фегелейн. Ладно, ладно. Пока я был занят журналами, кто-то выволок его из купе. Ведь так? Что ж, ваша взяла. Провели меня, а теперь ухмыляетесь. Не рано ли?..

В пункт назначения поезд прибыл в середине дня. Канарис и Фегелейн немедленно проследовали в отель, где им были приготовлены комнаты.

Будто сговорившись, они заперлись в своих номерах и тотчас включили приемники. Обедали и ужинали они тоже у себя, боясь пропустить важное сообщение. Но Берлин передавал обычную информацию и музыку. А это означало, что Гитлер жив и невредим — весть о его гибели мгновенно разнеслась бы в эфире.

Ночью Канарис покинул отель.

Он вернулся под утро, принял ванну и лег в постель. Через несколько часов должно было начаться утомительное путешествие, перед которым следовало отдохнуть.

Но сон не приходил. Канарис ворочался в кровати, вспоминая все то, что удалось узнать.

Итак, Смоленск, середина дня. Над полуразрушенным городом воют сирены. Воздушная тревога загоняет людей в подворотни, подвалы и погреба. По опустевшим улицам мчится вереница автомобилей. Это Гитлер в сопровождении эскорта следует на аэродром.

Здесь уже стоит готовый к вылету самолет. В воздухе барражируют истребители. Короткая церемония прощания — и Гитлер поднимается в самолет. За ним следует свита. Адъютант генерала фон Трескова обер-лейтенант Фабиан фон Шлабрендорф, скрывая волнение, протягивает пакет адъютанту Гитлера — Брандту, прося передать его одному из офицеров «Вольфшанце». Он объясняет: в пакете две бутылки старого коньяка, до которого приятель большой охотник. Брандт берет пакет и скрывается в самолете.

Три часа дня. Ревут моторы. Самолет идет на взлет, отрывается от земли, ложится на курс.

В переданном Шлабрендорфом пакете — взрывчатка. Капсула химического взрывателя раздавлена. Бомба сработает через полчаса.

Самолет давно скрылся из глаз, а те, что посвящены в тайну пакета, не покидают аэродром, томятся в ожидании.

Полчаса прошло.

Еще полчаса.

И еще столько же.

Короткая радиограмма: самолет Гитлера приземлился на аэродроме близ Растенбурга, фюрер проследовал в ставку.

У генерала фон Трескова стучат зубы от страха. Он переглянулся с адъютантом. Тот понял. И вот из Смоленска уходит в воздух второй самолет. В нем только один пассажир — обер-лейтенант Фабиан фон Шлабрендорф. Он прибывает в «Вольфшанце», разыскивает Брандта и забирает пакет, который адъютант фюрера уже собрался передать по назначению.

На календаре — 13 марта 1943 года.

Канарис шумно переводит дыхание. Слава всевышнему, все обошлось.

Вообще-то он был убежден: Генрих Гиммлер не осмелится поднять на него руку. «Верный Генрих», как называет Гитлер рейхсфюрера СС и своего ближайшего сподвижника, на самом деле не такой уж верный. И если Гиммлеру удалось проникнуть в тайну заговора против особы фюрера, то в свою очередь и Канарису кое-что известно о «первом эсэсовце» рейха. Причем он, Канарис, конечно же, намекнул об этом своему старому сопернику и недругу. А Гиммлер достаточно хорошо знает, с кем имеет дело, чтобы оставить без внимания это грозное предупреждение.

В дверь стучат.

Канарис включает свет, спустив ноги с кровати, нашаривает туфли. Кто бы это мог быть? Наверное, Фегелейн со своей очередной провокацией.

Он отпирает.

На пороге — командир подводной лодки, той самой, которая должна доставить адмирала к Абсту.

Почему он здесь? Моряк не должен был появляться в отеле!

Офицер протягивает бумагу.

Это радиограмма. Гитлер приказывает Канарису и Фегелейну немедленно прибыть в «Вольфшанце».

— Хорошо, — говорит Канарис, — приготовьтесь, снимаемся в полдень.

Он ковыляет к кровати, чувствуя, как слабеют колени.

ГЛАВА ВТОРАЯ.

Карцов лежал в кровати, занимавшей добрую половину тесного каменного закутка. Рядом стоял Глюк и кормил его с ложечки мясным бульоном, горячим, крепким. Чашка быстро опустела.

— Больше нельзя, — наставительно сказал Глюк. — Можешь подохнуть, если обожрешься.

И он ушел, заперев за собой дверь.

Абст пока не появлялся.

Трижды в сутки Глюк приносит еду, кофе. Почти не разговаривает. Задал несколько вопросов: возраст, профессия, долго ли пробыл в воде…

Счет времени Карцов ведет так: три приема пищи — следовательно, прошли сутки; вновь завтрак, обед и ужин — еще сутки долой.

Маленькая лампочка, подвешенная под самыми сводами, горит все время; свет ее чуть пульсирует.

Карцев сыт, отдохнул, полностью экипирован — на нем такой же вязаный свитер, брюки и шапочка, что и у Глюка. Одежду тоже принес рыжебородый — бросил на койку, показал рукой: одевайся! Вспомнив что-то, ушел и вернулся с парой войлочных туфель — швырнул их под ноги Карцеву и молча стал у двери.

Карцов натянул брюки, с трудом просунул голову в узкий воротник свитера, надел туфли.

Глюк сел на кровать, поднял штанину на левой ноге.

— Пощупай, — распорядился он, шлепнув себя по голени, — пощупай и определи, что здесь было, если ты действительно врач.

Карцов опустился на корточки, осторожно коснулся толстого иссиня-белого колена своего стража.

— Не здесь. — Глюк покрутил головой. — Ниже бери.

Руки Карцова скользнули к икроножной мышце, исследовали голень.

На кости было утолщение. Пальцы тщательно ощупали кость, промяли мышцы.

— У вас был перелом, — сказал Карцов. — Косой закрытый перелом, скорее всего, обеих костей. А лечили вас плохо: большая берцовая кость срослась не совсем правильно… Я не ошибся?

Глюк промолчал.

— Когда это случилось? Лет пять назад?

— Шесть…

Все это происходило вчера, на третий день пребывания Карцова в гроте.

А сегодня, тотчас после завтрака, Глюк вывел пленника из пещеры. За дверью их ждал радист.

И вот они идут узким извилистым коридором. Лампочки, подвешенные на вбитых в скалу крючьях, едва светят, надо зорко глядеть под ноги, чтобы не оступиться.

Провожатые останавливаются у овальной двери. Глюк тянет за железную скобу. Дверь открывается.

Большая пещера. Вверху обилие сталактитов, стены сравнительно гладкие, пол в центре покрыт брезентом, под которым угадывается что-то мягкое.

Посреди пещеры подобие стола, возле него несколько складных табуретов и шест с поперечиной. А на шесте нахохлился серый какаду — настоящий, живой!

Карцову чудится: вот попугай встрепенется, захлопает крыльями, прокричит «Пиастры, пиастры!» — и в пещере появится колченогий Сильвер…

Но попугай неподвижен. А вместо героя «Острова сокровищ» к столу подходит Абст.

Он вышел откуда-то сбоку, кивком показал Карцову на табурет, сел сам.

Лязгнула дверь: конвоиры ушли.

Протянув руку, Абст пододвигает попугаю блюдечко с кормом, перекладывает на столе книги. Так проходит около минуты.

— Ну, — говорит Абст, подняв голову и оглядывая Карцева, — как чувствуете себя?

— Спасибо, хорошо.

— Сколько вам лет?

— Двадцать девять.

— Двадцать девять, — повторяет Абст. — Кажетесь вы значительно старше. Много пережили? Что же с вами случилось?

Карцов может быть опознан только по голосу: противник не видел его лица. Поэтому он ведет себя соответственно. На корабле союзников рядом с нацистским диверсантом находился человек, истерически выкрикивавший английские и русские слова. Теперь же перед Абстом спокойный, рассудительный мужчина, чья речь нетороплива и тиха, немецкий язык безупречен.

— Я бы хотел спросить… — Карцов с любопытством разглядывал пещеру. — Где я нахожусь?

— Вы у друзей. — Абст простодушно улыбается.

— Это я понимаю. Но кому я обязан спасением? Я уже совсем было потерял надежду, и вдруг… Что это за грот?

— Скоро узнаете. Всему свое время. А пока спрашиваю я. Итак, вы назвались врачом?

— Я невропатолог.

— И вы немец?

Задав последний вопрос, Абст видит: тень пробежала по лицу сидящего перед ним человека. Покоившиеся на коленях руки задвигались, пальцы так сжали друг дружку, что побелели фаланги.

Он повторяет вопрос.

— Да, я немец, — тихо отвечает Карцов. — Но я мирный человек и никогда…

— Как вас зовут?

Готовясь к беседе, Карцов решил, что возьмет фамилию и имя своего школьного друга. Он отвечает:

— Ханс Рейнхельт.

— Хорошо, — говорит Абст. — Итак, Ханс Рейнхельт, в какой части Германии вы жили? Назовите город, улицу, номер дома. Укажите близких, соседей. Меня интересует все.

— К сожалению, о Германии я знаю лишь по рассказам отца и учебникам истории и географии.

— Значит, вы немец, но жили за границей?

— Да.

— Эмигрант?

— Сын эмигранта.

— Хорошо, — повторяет Абст. — Назовите страну, ставшую вашей второй родиной.

Карцов выдерживает паузу.

— Говорите же!

— Я из России.

— Из России? — все так же невозмутимо продолжает Абст. — Даже родились там?

Карцов кивает.

— Немцами были и отец ваш и мать?

— Да.

— И они живы?

— Мать умерла. Отец был жив.

— Был жив… Как это понять?

— Его мобилизовали в русскую армию. Где он, жив ли, мне неизвестно.

— А сами вы? — Абст кончиком языка проводит по нижней губе. — Тоже служили в их армии? Или служите?

— Простите! — Карцов встает. — Простите, но я не знаю, с кем веду разговор. Вы хорошо владеете языком. Лучше даже, чем я. Но вы не похожи на немца. Да и откуда взяться немцам здесь, за тысячи миль от границ Германии!.. Где я нахожусь? Что вы сделаете со мной?

— Что я сделаю с вами? — Абст осторожно поглаживает попугая, поправляет цепочку на его лапке. — Это зависит только от вас. От того, насколько вы будете откровенны в своих признаниях.

— Но в чем я должен признаться?!

— Расскажите, как вы здесь очутились.

— Но…

— Не теряйте времени.

Карцов отказывается. Он уже сказал достаточно. С ним могут делать все, что угодно, но он не раскроет рта, пока не узнает, к кому он попал, что за люди его допрашивают.

Проговорив это, он замолкает. Он ждет, чтобы Абст принудил его отвечать. Тогда все, что он скажет в дальнейшем, прозвучит убедительнее.

— Хорошо, — соглашается Абст. — Я командир секретного германского учреждения, особой воинской группы. Вы находитесь в нашем убежище. Вот и все, что я могу сообщить.

Абст видит: собеседник удивлен, растерян, все еще сомневается.

Усмехнувшись, он протягивает руку к одной из кнопок в углу стола.

— Пост номер один, — звучит в динамике голос Глюка. — Слушаю, шеф!

Абст касается пальцем еще одной кнопки.

— Пост номер два, — раздается в ответ, и Карцов узнает голос Вальтера.

— Проверка. — Абст убирает руку, обращается к Карцову: — Хватит или все еще сомневаетесь?.. Впрочем, — иронически добавляет он, — противники могли выучить немецкий язык с одной лишь целью — обмануть такую важную персону, какой несомненно являетесь вы!

Карцов начинает рассказ. Он называет город на Каспии, где родился и вырос, номер дома и квартиры своего школьного товарища, приводит подробности его биографии. Это точные сведения. Если Абст располагает возможностью перепроверить их, за результат можно не опасаться.

Мысленно Карцов просит прощения у Ханса и его отца. Оба они — настоящие патриоты, антифашисты. Рейнхельт-старший добровольцем ушел на фронт в первые же недели войны. Что касается Ханса, то он болел и поэтому был мобилизован сравнительно недавно…

Абст слушает не перебивая. Он все так же сидит за столом, его глаза полузакрыты, руки опущены на колени. Можно подумать, что он дремлет.

Зато попугай в непрестанном движении. Им вдруг овладел приступ веселья. Чешуйчатые лапки с крепкими изогнутыми коготками так и бегают по насесту, массивный клюв долбит цепочку, которой птица прикована к шесту. Цепочка звенит, попугаю это нравится — на время он замирает, наклонив голову, будто прислушиваясь, и вновь начинает метаться.

Вот попугай неловко повернулся, цепочка захлестнула вторую лапку. Сорвавшись с насеста, он повисает вниз головой. Абст встает, распутывает птицу и водворяет на место.

— Продолжайте, — говорит он. — Итак, четыре месяца назад вас мобилизовали. Что было дальше?

— Меня направили в Мурманск. Вы знаете этот порт?

— Вы офицер?

— Да, мне присвоено звание капитана медицинской службы. Я бы не дезертировал, но…

— О, ко всему, вы еще и дезертир! — Абст улыбается. — Ну-ну, что же заставило вас покинуть военную службу у русских? Рассказывайте, это очень интересно.

— Я прибыл в часть. А вскоре выяснилось, что она готовится к отправке на фронт.

— Этого следовало ожидать… Что же, не хотели воевать против своих? Патриотические чувства не позволили вам обнажить оружие против немцев?

— Да.

— Очень похвально. А что помешало бы вам по прибытии на фронт взять да и перейти к немцам? Вы не подумали о такой возможности?

— Перебежчику мало доверия. Особенно если это перебежчик от русских. Впрочем, вы это отлично знаете. Вы сами выловили меня в океане, доставили сюда, хотя я и не просил об этом, а сейчас смеетесь надо мной, не верите ни единому моему слову. Что ж, за это не упрекнешь. Будь я на вашем месте, вероятно, поступил бы так же.

— Однако вы откровенны, господин дезертир!

Карцов разводит руками, как бы говоря, что ничего иного ему не остается.

— Рассказывайте, что случилось в дальнейшем.

— В дальнейшем? — Карцов делает паузу. — Честно говоря, продолжать не хочется, ибо дальше произошло то, чему вы и вовсе не поверите.

— А все же…

— Случай свел меня с моряком союзного конвоя, доставившего в Мурманск военный груз. Мой новый знакомый оказался американцем немецкого происхождения. Мы быстро сблизились, нашли общий язык. Быть может, потому, что обоих нас судьба лишила родины. Короче, я рискнул и заговорил с ним в открытую. И вот перед отплытием конвоя в обратный путь он приносит сверток с одеждой. Я переодеваюсь. В кармане у меня морская книжка и другие бумаги для пропуска в порт…

— Он взял вас к себе на судно?

— Представьте, да. Он был боцман, и он спрятал меня в помещении для якорной цепи. Там я провел четверо суток. А на пятые, когда мы были далеко в море, нас торпедировали. Транспорт разломился и затонул. Я спасся чудом.

Карцов понимает, что Абст ему не верит. Но он и не ждал иного. Однако главное впереди…

— Разумеется, вы запомнили название корабля, на котором плыли, можете указать место и день катастрофы?

Вопрос не застает Карцова врасплох. Он готов к ответу. В тот год гитлеровские подводные лодки, действуя группами, или, как это называли, «волчьими стаями», часто атаковали караваны транспортов, следовавших в советские порты. Один такой налет на крупный конвой, когда тот уже шел в обратный рейс, был совершен месяц назад. Немцы потопили несколько судов, а корабли охранения, в свою очередь, отправили на дно вражескую субмарину. Сообщение о бое конвоя с фашистами обошло все газеты. Разрабатывая предстоящую беседу с Абстом, Карцов восстановил в памяти подробности. И сейчас он уверенно называет дату и приблизительное место происшествия. Ой хотел было указать и номер одного из погибших транспортов, но в последний момент передумал. Вряд ли должен быть чрезмерно точен в своих свидетельствах человек, перенесший такое потрясение.

Он говорит:

— Теперь о корабле, на котором я плыл. Транспорт не имел названия. На борту были цифры. Белые цифры на сером корпусе. Какие, я не запомнил. Я долго плавал в холодной воде, а это не способствует укреплению памяти.

— Погодите! Что же, корабли конвоя не подбирали людей с торпедированных судов?

— Не знаю. Скорее всего, нет. Там такое творилось!.. Мне кажется, уцелевшие транспорты увеличили ход, чтобы быстрее уйти от опасного места.

— Как же вы спаслись?

— Конвой был атакован, когда смеркалось. Несколько часов я провел среди обломков, в холодной воде На мне был надувной жилет, и я подобрал еще один.

— Где это произошло?

— Полагаю, в Баренцевом море.

— А вы представляете, где сейчас находитесь?

— В общем, да.

— Путь из Баренцева моря к нам вы проделали в своем надувном жилете?

Карцов улыбается шутке Абста.

— Этот путь я проделал на борту судна, которое спасло меня. Я и еще несколько человек, были подобраны британским госпитальным судном. Как оказалось, оно шло в эти воды. Насколько я мог понять из разговора матросов, где-то здесь расположена военно-морская база союзников.

— Как вы снова очутились в воде? Что стало с судном?

— Его тоже торпедировали.

— Торпедировали госпитальное судно?

— Да, и сравнительно недалеко отсюда.

— Немецкие подводники потопили госпитальное судно, которое несло отличительные знаки?

— Судно имело огромные кресты на бортах и на палубе и тем не менее получило в бок две торпеды. У вас, вероятно, есть возможность проверить мои слова. Ведь это произошло совсем недалеко. Впрочем, я не сказал, что торпеды были немецкие. Разумеется, я их не видел. Но через четверть часа после гибели судна, когда я барахтался в воде, появился самолет. В километре от меня он сбросил в море бомбы. Кого он бомбил? Вероятно, подводную лодку.

— Чей самолет?

— Не знаю. Мне было не до него. Я был занят тем, что поддерживал на воде оглушенного взрывом человека. К счастью, он быстро оправился… Простите, рассказывать дальше? У вас столько иронии в глазах…

— Продолжайте.

— Как вам угодно. Итак, неподалеку мы увидела перевернутую шлюпку. Нам удалось поставить ее на киль. Оказалось, что это спасательный вельбот. Он был полон воды, но воздушные банки держали его на плаву… Вот и все. Остальное сделали течение и ветер.

— Вас пригнало сюда?

— Скалу мы заметили ночью, при свете луны. До нее было километров пять. В вельботе не имелось весел, его несло мимо. Наши силы были на исходе, но мы все же решили пуститься вплавь. В воде вскоре потеряли друг друга; зыбь, темнота… Дальнейшее вам известно.

— Выходит, вы били не один?

— Выходит, так.

— Кто же был ваш спутник?

— Врач, — отвечает Карцов, выкладывая свой главный козырь. — Один из врачей госпитального судна. Англичанин. — Он выдерживает паузу. — Индиец по происхождению.

Снова запутавшись в цепочке, попугай висит вниз головой, отчаянно хлопает крыльями и кричит. Но Абст не обращает на него внимания. Он направляется к шкафчику у стены, шарит по полкам.

Карцов тоже встает, освобождает ланки попугая, сажает птицу на жердочку. Уголком глаза он видит: Абст развинчивает круглую белую коробочку.

— Как звали индийца?

Карцов не торопится с ответом.

— Имя вашего спутника? — повторяет Абст, возвращаясь к столу.

Допрашиваемый морщит лоб, щурится. Нетерпение Абста столь велико, что неожиданно для самого себя он произносит:

— Рагху…

— Рагху Бханги! — кричит Карцов. Он хватает Абста за руки, всматривается в глаза. — Вы назвали его! Боже, какое счастье! Он здесь, он подтвердит все!..

Абст молча глядит на Карцова.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

Восьмой день пребывания Карцова в подземелье Абста.

Как обычно, обед приносит Глюк. Но еды на этот раз слишком много. И — две кружки кофе. Поставив поднос на столик. Глюк извлекает из кармана штанов широкую плоскую флягу, пододвигает ногой табурет и садится.

— Буду есть с вами.

— В хорошей компании обед кажется вдвое вкуснее, — улыбается Карцов.

— О, да вы мастер на комплименты!

Карцов отмечает: Глюк говорит ему «вы». Знаменательная перемена.

Между тем рыжебородый достает два алюминиевых стаканчика, наливает в них из фляги, поднимает стаканчик.

— Я так скажу, доктор: вы молодчина, что выкарабкались. Другой ноги бы протянул от всех этих передряг. А вот вы справились. Будьте здоровы, доктор!

И, запрокинув голову, он пьет. Карцов следует его примеру.

Они с аппетитом съедают суп, густой, наваристый. В опустевшие миски Глюк накладывает консервированной свинины с картофелем, подливает соус. Ест он жадно и много. Вскоре распускает широкий пояс, на котором висит кобура с пистолетом, а потом и вовсе снимает его и вместе с оружием кладет на пол.

Лязгнула дверь. Входит радист.

— Вот ты где, Густав, — говорит он. — Ну-ка, быстрее к шефу!

— Черт! — ворчит Глюк, выбираясь из-за стола. — И здесь нет покоя!..

Они выходят.

«Слишком поспешно, — отмечает Карпов. — Вот и не заперли за собой, и пистолет забыли на полу».

Опустив глаза, он рассматривает черную матовую кобуру, из которой наполовину вывалился тяжелый армейский парабеллум.

Обойма, конечно, пуста или патроны разряжены. В общем, примитивно…

Вскоре Глюк возвращается. Бросив беглый взгляд на пистолет, садится за стол, вновь разливает спирт.

— Вот славно, что попали к нам! — весело говорит он и поднимает стаканчик. — Ваше здоровье!

— Прозит, — отвечает Карцов традиционным застольным приветствием немцев.

Он не сомневается, что это была проверка, и Глюк доволен ее результатом. Видимо, нацистам не терпится, чтобы новый врач скорее приступил к делу.

— Послушайте, доктор, — вдруг говорит Глюк, — вы где жили в России?

Карцов объясняет.

— Понятно. А Украину знаете? Это правда, там такая земля: палку воткнешь — и растет? Бывали на Украине, доктор?

— Не приходилось.

— Жаль! — Рыжий задумчиво оглаживает бороду. — Ну, а Кавказ? Какова земля на Кавказе? Скажем, где-нибудь у Черного моря.

— Хорошая земля. Кругом сады, виноград, чай, апельсины.

— И апельсины? — удивляется Глюк.

По мере того как Карцов рассказывает о Черноморье, немец все больше волнуется. У него блестя глаза, челюсть хищно выпячена.

— Л свиней там можно разводить? — вдруг спрашивает он — Свиньи, доктор, — верный доход, уж я знаю!

Рыжий развивает свои планы. Каждому, кто хорошо воюет, фюрер обещал землю и работников на Востоке. Можно обосноваться, где только захочешь. Лично он решил было остановить выбор на Украине. Но коли так благодатен Кавказ, то и думать нечего: Кавказ у теплого моря. Только бы побольше работников!

— Уж я заставлю их повозиться с землей! — ухмыляется Глюк. — Уж они у меня потрудятся!

Через день Карцова вновь конвоируют к Абсту. Здесь все как прежде. Только насест с попугаем накрыт полукруглой корзиной, обтянутой тканью. Попугай спит.

— Вас ждет добрая весть, — торжественно провозглашает Абст. — Властью, данной мне фюрером, объявляю вас воином германского рейха.

Прочтите бумагу и подпишите.

Карцов читает вслух:

— «Я клянусь: я буду верен и послушен фюреру германской империи и народа Адольфу Гитлеру, буду соблюдать законы и добросовестно выполнять свои служебные обязанности, в чем да поможет мне господь».

Карцов позволяет себе секунду поколебаться, потом размашисто подписывается под присягой.

Абст отодвигает бумагу в сторону.

— Ну, вы довольны?

— Доволен, — сдержанно говорит Карцов.

— Не очень-то, если судить по вашему тону.

Карцов молчит, выжидая, что будет дальше.

— Для прохождения службы отправитесь в Германию. Там получите назначение. Снаряжение, оружие — тоже там. У нас всего этого не хватает.

— Когда же меня отправят?

— С первым транспортом. Вероятно, скоро. Сроков назвать не могу: война, а мы так далеко от своих…

— Я понимаю.

— Выглядите вы растерянным. Хотите о чем-то спросить?

— Да. — Карцов морщит лоб. — Отправки придется ждать недели? Быть может, месяцы?

— Возможно.

— И все это время я буду бездельничать?

Абст облизывает губу.

— Желаете работать?

— Конечно.

— Хорошо, — медленно говорит Абст, — хорошо, Рейнхельт, я дам работу. — Он встает, некоторое время ходит по комнате, потом пододвигает свой табурет к Карцову, садится. — Я дам вам интересную работу. От того, как она будет выполнена, зависит ваша карьера в Германии. Короче, свое будущее вы держите в собственных руках.

— Постараюсь быть полезным.

— Хочу надеяться… Сегодня я представлю вас нашему врачу. Это женщина. Недавно она получила письмо. В Берлине убита ее мать. В результате печальной вести — сильное нервное потрясение, у бедняжки отнялись ноги. Мой недосмотр: я проверяю все письма, это должен был задержать, но проглядел. Обследуйте ее. Попытайтесь помочь. Я пробовал, однако… Словом, я очень занят. Есть и другие обстоятельства… Короче, лечить ее будете вы.

— Вы тоже врач? — восклицает Карцов. — Мы с вами коллеги?

Абст иронически глядит на собеседника.

— Да, — говорит он, — как вы изволили выразиться, мы коллеги… Но не будем отвлекаться. Итак, начинайте лечить ее. Кроме того, вам придется обслуживать группу больных — тех, кого пользовала она, пока была здорова. А потом прибудет транспорт, и вы уедете вместе с ней. — Абст выдерживает паузу. — Я отправлю вас обоих одним рейсом.

Карцов не обманывается насчет уготованной ему участи. Зачисление «воином германского рейха», «присяга», которую он только что подписал, предстоящая отправка в Германию — все это ложь, выдумка Абста, рассчитанная на то, чтобы он, Карцов, работал лучше, с охотой. Но… Ришер? «Я отправлю вас одним рейсом». Неужели и ей определена смерть?

— Теперь перейдем к главному, — доносится до него голос Абста.

— Да, я слушаю вас…

— Называйте меня просто: шеф. Итак, перейдем к главному. Вы уже знаете, я медик. Хирург и психиатр. До последнего времени у меня была обширная практика: сейчас, в войну, нет недостатка в людях с той или иной степенью умственной дегенерации. Я трудился как одержимый и смог вернуть обществу многих своих пациентов. Но удача — увы! — приходила не всегда. Я потерпел жестокое поражение в работе над группой моряков, побывавших под сильной бомбежкой. Их было пятеро, доставленных ко мне безгласными и бесчувственными. Я перепробовал все средства, но тщетно. Они были безнадежны. Вскоре один из них умер. Еще через месяц скончался второй. Мне стало ясно: те, что еще живут, тоже обречены.

И тогда я решился на рискованный шаг. Лет шесть назад я вывез из Южной Америки сильный растительный яд. В верховьях Амазонки индейские знахари применяют его для лечения некоторых психических расстройств… Я ввожу препарат яда одному из трех оставшихся в живых и становлюсь свидетелем чуда: человек, который много недель лежал скрюченный и одеревенелый, вскоре после инъекции расслабляется, дышит ровно и глубоко. Вот он трет кулаками глаза, встает. Я усаживаю его за стол, и он с аппетитом ест. Он в сознании, но решительно ничего не помнит и едва может произнести несколько слов. Однако это успех, огромный успех! Воодушевленный, я работаю над другим больным. И тут кто-то прыгает мне на спину, хватает за горло, валит на пол. Задыхаясь, я вытаскиваю пистолет и… и лишаюсь своего пациента. Теперь, начиная эксперимент, я действую осмотрительнее. И все повторяется — психотики выходят из состояния комы,[44] первое время ведут себя вполне пристойно, а потом пытаются броситься на меня. Но меры предосторожности приняты, и я спокойно наблюдаю за этими непостижимыми вспышками бешенства. Секундомер отсчитывает время. Через двадцать минут они вновь на полу, безучастные ко всему, неподвижные и беспомощные. Такова реакция организма на ослабление действия препарата — сперва неистовство, затем резкий переход в прежнее состояние, когда у больного утрачен всякий контакт с внешним миром… Через день я возобновляю эксперимент — больные не реагируют. Я упорно продолжаю попытки… Короче, период просветления сознания моих пациентов удалось довести до шести часов, затем — до восьми, до десяти! Но всякий раз дозу препарата приходилось увеличивать. А ведь это сильнейший яд… Словом, вскоре погибли и последние двое.

Однако я был настойчив. Я не отчаялся и стал работать с новой группой. Мне удалось добиться того, что состояние относительного психического просветления больных длится непрерывно несколько месяцев, пока регулярно и во все возрастающих дозах им вводится препарат и противоядие. Но стоит запоздать с раздачей препарата или неправильно рассчитать дозировку — и наступает катастрофа: перед вами звери, одержимые манией убийства… Эта группа больных находится здесь. Она была на попечении нашего врача. Теперь врач выбыл из строя. Так вот, его замените вы. Запомните: с момента, когда вы вступите в контакт с больными, жизнь ваша в большой опасности. Вы должны хорошо уяснить: малейшая небрежность в работе с ними, ошибка при определении данных, по которым назначается рацион специального препарата, опоздание или задержка с его применением — и вас разорвут в клочья. Вот почему я так подробно все объясняю. Повторяю: в каждом из этих людей дремлет зверь, готовый вцепиться вам в глотку… Вы поняли?

— Полагаю, да.

— Доктор Марта Ришер подробно проинструктирует вас. Слушайте ее внимательно, переспрашивайте десятки раз, но не упустите ни единой мелочи.

— Понял, шеф.

— Вам категорически запрещается вести с ней посторонние разговоры. Никаких сведений о себе. Вы — врач, прибыли из Германии, вот и все. Повторяю: только разговоры о деле. Ни слова о чем-либо ином. Ни единого слова! У вас есть вопросы?

— Мне кажется, все, что нужно, вы сказали.

— И вы не испытываете чувства страха?

— Мне страшно, шеф. Однако я говорю себе: справлялась же с ними женщина!

— Резонно. — Абст с любопытством глядит на Карцова. — А теперь последнее. Вы должны знать, зачем эта группа находится здесь, так далеко от блестящих берлинских клиник. Иначе вы не оставите попыток разобраться в непонятном. Такова человеческая природа, с этим ничего не поделаешь… Так вот, что вам известно о камикадзе и кайтэнс?

— Впервые слышу эти слова.

— У японцев камикадзе — летчик набитого взрывчаткой самолета. При взлете он оставляет шасси на аэродроме. Таким образом, возвращение невозможно. Пилот не может и выброситься в воздухе — у него нет парашюта. Остается одно: он отыскивает цель, пикирует. Взрыв!..

Карцев понимает, что Абст ждет его реакции. Он молчит.

— Кайтэнс, — продолжает Абст, — это человек, который делает то же самое, но под водой, сидя на управляемой торпеде. И здесь спасение исключено — водитель торпеды либо взрывается, либо гибнет в пучине… Как вам все это нравится?

— Ну что же, — осторожно говорит Карцов, — насколько я понимаю, эти люди добровольцы… Словом, красивая смерть, хотя от всего этого… м-м… попахивает средневековым варварством.

Абст согласно кивает.

— Самое настоящее варварство, — подтверждает он. — Да простят мне это слово наши уважаемые союзники. Представьте только: погибают здоровые люди, в расцвете сил, в полном сознании. Нет, мы не могли пойти по такому пути, хотя и у нас немало героев, готовых умереть во славу фюрера… Но ведь иное дело, если человек безнадежно болен, а ко всему еще и утратил разум! Несколько недель, быть может, месяц или два — и он погибнет. Он все равно умрет, ибо обречен. Вы понимаете меня?..

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

С того дня, как Карцов принял «присягу», прошло двое суток. И вот он завтракает в обществе Абста и его помощников.

Абст садится за стол. Его примеру следуют Глюк, радист Вальтер и еще один обитатель подземелья — молчаливый крепыш с белыми волосами и красным лицом. Карцов впервые видит этого человека.

Яйца, масло, поджаренный хлеб и кофе с консервированным молоком — все это в изобилии. Кроме того, на больших алюминиевых блюдах лежат омары и куски жареной рыбы.

Завтрак проходит в молчании. И странное дело — центральная фигура за столом не Абст, как следовало бы ожидать, а краснолицый Глюк, Вальтер да и сам Абст то и дело подкладывают ему лучшие куски. А когда у этого человека простыл кофе, Вальтер идет на камбуз и приносит новый кофейник — специально для коллеги.

— Пей, Леонард, клади больше сахару, — говорит Вальтер. — Сегодня ты вроде бы именинник.

Он передает Леонарду банку с сахарным песком. Тот берет ложку и просыпает сахар: явно нервничает.

— Как вам спалось? — спрашивает Абст, когда краснолицый, покончив с рыбой, пододвигает к себе кружку. — Дайте-ка проверю пульс.

Человек молча протягивает руку.

— Что ж, пульс нормальный, — говорит Абст. И прибавляет: — Больше нельзя откладывать. Будете спускаться сегодня. Я уверен в вас.

Леонард поднимает голову, и Карцов видит страх в его больших белесых глазах.

— Да не робей! — Глюк кладет свою лапу ему на плечо. — Дело привычное: нырнешь и вынырнешь.

— Обещаю: не пробудете там ни одной лишней секунды, — вставляет Абст. — Вчера пришла новая радиограмма. Это седьмая за последние дни. Нас торопят. Я доложил, что выбрал вас. Сделаете — отпуск на месяц.

Карцов молча слушает, стараясь разобраться в происходящем.

Краснолицего собираются спускать под воду. Но с какой целью? Почему он встревожен? В чем причина, что его столь настойчиво уговаривают? Ведь надо полагать, что он, как и другие обитатели подземелья, опытный водолаз!..

Наконец завтрак окончен. Абст приказывает Леонарду отправиться к себе и отдохнуть. Тот покидает пещеру. Глюк и Вальтер уносят посуду на камбуз.

Абст обращается к Карцову:

— За весь завтрак вы не задали ни одного вопроса. Хвалю за выдержку. Но от вас нет секретов. Так вот, сегодня мой помощник спустится на большую глубину… Смыслите вы в водолазном искусстве?

— Что вы, шеф! — Карцов простодушно улыбается. — В этом деле я абсолютный профан.

— Леонард погрузится на шестьдесят с лишним метров!

— Шестьдесят метров… — Карцов морщит лоб. — Но это не так уж много. Я где-то читал: люди спускаются значительно глубже и преспокойно возвращаются на поверхность. Главное, как я понимаю, чтобы в достатке был кислород. Остальное не представляет труда.

— Кислород, сказали вы? — Абст качает головой. — Знайте: чистый кислород — смертельный враг глубоководников. Но сегодня Леонард будет пользоваться не кислородным респиратором. Он спустится в мягком вентилируемом скафандре, обычном снаряжении профессионального водолаза. Его подстерегает другая опасность.

— Какая, шеф? Вы большой специалист, Вальтер и Глюк — тоже. Да и я буду рядом. Что же грозит водолазу?

— Сказав «опасность», я был неточен. Две опасности подстерегают Леонарда: одна — на глубине, другая — когда он будет подниматься. И обе порождены азотом.

— Тут я окончательно в тупике. Азот — безобидный газ. Вы врач, вам не хуже, чем мне, известно: в крови и тканях человека много азота. Дайте-ка вспомню… Ну да, в каждом из нас растворено что-то около литра этого газа. Тем не менее мы чувствуем себя превосходно.

— Первая опасность — «экстаз глубины», — говорит Абст.

Он объясняет. Водолаз, пользующийся сжатым воздухом, вдыхает огромное количество азота. Этот газ, безвредный в обычных условиях, при давлении в шесть атмосфер и больше превращается в сильнейший наркотик. Поэтому человек, получающий воздух с поверхности, уже на шестидесятиметровой отметке рискует подвергнуться губительному воздействию сжатого азота.[45] Сперва это напоминает опьянение — водолаз делается похожим на захмелевшего гуляку и способен на самые опрометчивые поступки. Это и есть «экстаз глубины» — человек может сорвать с себя грузы, отвязать сигнальный конец… В дальнейшем, если водолаза не поднять, он засыпает, и тогда — гибель.

— Так-то, Рейнхельт. — Абст насмешливо смотрит на притихшего собеседника. — Однако это не все. Более того, глубинное опьянение — не главная опасность. Если водолаз связан с поверхностью телефоном, признаки азотного наркоза легко определить. Тогда человека переводят на меньшую глубину, и опьянение проходит.

— Понял, шеф, — говорит Карпов, старательно поддерживая беседу. — Ну, а другая опасность? Вы сказали, в ней тоже повинен азот… Впрочем, кажется, я начинаю догадываться. Это кессонная болезнь?[46].

— Она самая, Рейнхельт. Ее называют также болезнью декомпрессии. А водолазы дали ей меткое имя: скрючивание. Я все подробно объясню, но позже. Сейчас надо идти к лагуне. Возьмите мою медицинскую сумку. Вон она, возле шкафа.

Площадка перед лагуной ярко освещена. Прожекторы направлены вниз. Лучи их высверливают в темной воде резкие световые конусы. Пахнет сыростью, йодом…

Гулко звучит голос Абста, дающего последние указания водолазу. Леонард, одетый в вязаное шерстяное белье и такую же феску, сидит на обломке скалы. Его плечи расслабленно опущены, глаза полузакрыты. Абст стоит перед ним, заложив руки в карманы штанов, и медленно чеканит слова. Вальтер, Глюк и Карцов внимательно слушают.

— Итак, вы погрузитесь на шестьдесят метров, — говорит Абст. — Все это время — связь со мной по телефону. Ваше молчание в течение тридцати секунд или неточный, неясный ответ — и я немедленно начинаю подъем. В случае порчи телефона — связь при помощи сигнального конца. Напоминаю сигналы от вас: каждые полминуты три подергивания троса; частые рывки более трех раз подряд — знак немедленного подъема. Надеюсь, вы не забыли?

Леонард кивает.

— На предельной глубине пробудете десять минут, — продолжает Абст. — Ваша задача — увидеть объект, определить его расположение. Важно узнать: открыт ли рубочный люк, имеются ли пробоины, где они, какой величины. И особо: есть ли пробоины в районе каюты командира. Ну-ка, где она расположена на «Випере»?

— Примыкает к центральному посту лодки со стороны кормы, — механически отвечает водолаз.

— Верно, — Абст оборачивается к Вальтеру: — Светильник и телефон готовы?

— Готовы и опробованы, шеф. Все в порядке.

— Хорошо. — Абст продолжает инструктаж: — Вы все зарисуете, Леонард. Потом — наверх. Согласно режиму декомпрессии подниматься будем с шестью остановками. У последней остановки я встречу вас. Я спущусь в кислородном респираторе. Запомнили?

— Да, — говорит Леонард. Он тоскливо улыбается. — Вдвоем будет веселее…

— Ну, все. — Абст вынимает руки из карманов. — Вальтер, Глюк, одеть водолаза!

Леонарда втискивают в водолазную рубаху — водонепроницаемый комбинезон из трехслойной прорезиненной ткани, помогают продеть кисти в узкие резиновые манжеты на рукавах. Глюк надевает ему на ноги «калоши» — свинцовые колодки, обитые красной медью, крепко привязывает их. Затем на плечи глубоководника накладывается медная «манишка».

Леонард встает и ковыляет к трапу. По пути Глюк обвязывает его крепким плетеным тросом — это и есть сигнальный конец, на котором водолаз повиснет в толще воды.

Водолаз на трапе. Он стоит лицом к коллегам. Те навешивают на него грузы — пудовые чугунные отливки, по одному грузу на спину и на грудь, закрепляют их.

Все это время Абст крепко держит сигнальный конец: водолаз без шлема, и, если оступится и упадет в воду, гибель его неизбежна.

А вот и шлем. Глюк накрывает голову Леонарда кованым медным котелком, от которого тянутся резиновый воздухопровод и телефонный кабель. Шлем ложится на «манишку». Его закрепляют. Теперь он составляет одно целое с «рубахой».

Но водолаз еще дышит атмосферным воздухом: передний иллюминатор шлема вывинчен. В последний раз ощупывает Леонард свое снаряжение: кинжал в ножнах на поясе, глубиномер, часы и компас — на запястьях рук, цинковую пластинку и острый стальной стерженек, привязанные к «манишке» — принадлежности для того, чтобы можно было сделать кое-какие заметки под водой.

— Все в порядке, — говорит Абст. — Спускайте!

У трапа уложена батарея баллонов. Глюк отворачивает вентили. Сжатый воздух по шлангу устремляется в шлем.

— Есть воздух! — Глюк проверяет редуктор, понижающий давление воздуха, завинчивает иллюминатор шлема. — Пошел в воду! — командует он, шлепнув ладонью по медному котелку.

Леонард спускается. Свинцовые «калоши» громыхают по железным ступеням трапа. Шипит воздух, вытравливаемый из золотника шлема.

Карцов не без волнения наблюдает за процедурой спуска водолаза. Сотни раз присутствовал он при погружениях советских глубоководников, да и сам не однажды проделывал все то, что предстоит совершить Леонарду. Конечно, ему отлично известно наркотическое свойство сжатого азота. Знает он и обо всех других опасностях, которым подвергается человек в глубинах моря, знает и умеет бороться с ними. Но пусть его считают новичком…

Леонард на последней ступеньке трапа. Еще секунда — и красный шлем скрывается под водой. Вода в этом месте бурлит.

— Берите сигнал, Глюк!

Абст передаст рыжебородому сигнальный конец, включает секундомер.

— Остановите, как только скомандую, — говорит он Карцову.

«Правильно», — отмечает про себя Карцов, приняв секундомер. Половина времени, затраченная на спуск водолаза, войдет в те десять минут, которые Леонард проведет на глубине шестидесяти метров.

Все глубже спускается водолаз. Вальтер и Глюк равномерно потравливают сигнальный трос и толстый резиновый шланг. Абст погружает в лагуну подводный светильник. Поворот выключателя — и вода возле трапа загорелась зеленым огнем. На поверхности беззвучно лопаются белые воздушные пузыри.

Тишина на площадке. Ее нарушает лишь шорох в динамике — телефон доносит размеренное дыхание водолаза. Временами слышится прерывистое шипение: нажав головой пуговку золотника, водолаз травит из скафандра излишек воздуха.

— Глубина двадцать, — раздается в динамике.

— Правильно, двадцать, — говорит Абст, сверившись с отметками на сигнальном тросе. — Леонард, как чувствуете себя?

— Ничего, шеф.

— Светильник?

— Он рядом со мной. Но в воде появилась муть, плохо видно. А, вот теперь стало лучше. Глубина тридцать.

— Что вы видите?

— Спускаюсь вдоль стены. Много расщелин, гротов. А рыб — ни единой. Нет и водорослей. Одни скалы. Мрачный колодец, шеф. Будто погружаешься в преисподнюю.

Время идет. Леонард миновал пятидесятиметровую отметку.

— Глубина пятьдесят пять метров, — говорит Абст.

— Остановите спуск, — глухо доносится из-под воды, — что-то темнеет внизу…

— Что вы увидели? — нетерпеливо спрашивает Абст.

— Какая-то тень. Пусть Глюк потравит светильник.

— Линь светильника у меня. Спускаю на метр.

— Я увидел ее! — раздается взволнованный голос Леонарда. — Вот она, лодка: лежит на скальном карнизе, метров на десять ниже меня. Она накренилась на борт!..

— Лучше глядите! — кричит Абст. — На грунте она или на скале? Видите грунт?

— Нет, шеф. Дна я не разглядел. Внизу все скрыто в сером тумане. Потравите светильник!

Абст исполняет требование водолаза.

— Все равно, — звучит в динамике, — серая мгла — и ничего больше. Наверное, здесь много глубже, чем мы думали. Лот, когда его бросили, упал на карниз или на палубу лодки.

— Понял вас, Леонард. Опишите лодку!

— Спустите меня еще метра на три—четыре.

— Спускаем! — Абст делает знак Глюку, и тот травит сигнальный конец. — Стоп! — командует Абст Карцову.

Секундомер остановлен.

— Восемьдесят четыре секунды, — докладывает Карцов.

Движением пальца Абст сбрасывает показания секундомера, снова включает его.

— Глубина пятьдесят девять метров, — сообщает он в микрофон. — Пробудете здесь девять минут. Не теряйте времени, рассказывайте!

Водолаз сообщает. В поле зрения середина лодки; корма и нос теряются в сумраке. Крышка рубочного люка откинута — Леонард висит над мостиком, ему это хорошо видно. На палубе, где она освещена, пробоин нет. Борта же лодки не видны.

— Самочувствие? — спрашивает Абст.

— Хорошее, шеф. Отличное. Вокруг так красиво. Будто во сне. Я вот что сделаю: спущусь на палубу! Пусть Глюк потравит сигнал и шланг.

Абст вопросительно глядит на рыжебородого. Тот пожимает плечами.

— Травите потихоньку, — решает Абст. И командует в микрофон: — Леонард, я спущу вас на три минуты. Осветите рубочный люк, загляните в него!..

— Сделаю, шеф, — отвечает водолаз. — За меня не беспокойтесь. Дышится легко, все идет хорошо. Если б кто видел, какая здесь красота!

Глюк хмуро сдает несколько метров сигнала и шланга. Карцов следит за секундомером. Стрелка заканчивает второй круг.

— Стою на палубе, — раздается в динамике. — Очень скользко: ноги разъезжаются. Смех, да и только! Эй, Глюк, трави линь светильника, чертов сын! Я внизу, а фонарь где-то над головой, освещает мне темя…

Абст опускает светильник.

— Вот так, — говорит Леонард. — Теперь я у мостика… Забрался на него.

Стрелка секундомера сделала еще один круг. Наблюдая за ней, Карцов в то же время чутко прислушивается к докладам водолаза. Голос его звучит весело, бодро. Куда девался страх, который испытывал Леонард перед погружением!.. Перемену в настроении глубоководника можно объяснить одним: видимо, началось действие азотного наркоза.

Глюк мрачен: тоже заметил неладное… Абст же делает вид, что все идет гладко.

Некоторое время в динамике слышится лишь тяжелое дыхание Леонарда. Но вот вновь звучит его голос:

— Шеф, я уже там!

— Где? — кричит Абст. — Неужели спустились в люк? Вы в боевой рубке?

— В центральном посту, шеф!

— Осторожно, Леонард! Идите назад!

— Минуту… Подошел к двери командирской каюты. И дверь отперта! Я увидел сейф. Вот он, железный ящик, лежит у переборки!

— Хватайте его, — вопит Абст, — хватайте и выходите из лодки! — Он оборачивается к Карцову: — Сколько?

— Пять минут и двадцать секунд, — сообщает Карцов. И мысленно добавляет: «А глубина около семидесяти метров!».

— Взял ящик, — докладывает Леонард. — Тяжелый, дьявол, хоть и малыш. Тащу его к трапу…

— Выбирайте слабину, — шепчет Абст помощникам. — Осторожно!

Он раскраснелся от возбуждения, вытирает пот со лба.

И вдруг все цепенеют.

Водолаз начинает петь!

В наступившей тишине дико звучит его голос, высокий, прерывистый:

Ах, мой милый Августин, Августин! Все прошло, все прошло…

Шланг и сигнальный конец выходят из воды свободно. Это значит: водолаз карабкается наверх, он еще в сознании. Быть может, все обойдется.

Секунды бегут. Карцов представляет себе: с тяжелым ящиком в руках водолаз лезет по отвесному трапу. Он напрягает все силы. А это усиливает действие сжатого азота…

Еще полминуты долой. Динамик звучит не переставая. Но водолаз уже не поет. Телефон доносит хаос звуков.

Глюк помогает Леонарду, осторожно подтягивая сигнальный конец. Но с каждой секундой трос все медленнее выползает из-под воды.

— Еще немного — и он выберется, — бормочет Глюк, взглянув на отметку на тросе. — Еще метра два!..

— Погодите, — едва слышно доносится из динамика. — Дайте передохнуть!

Глюк задерживает трос.

— Отдохните, Леонард, — поспешно говорит Абст. — Крепче держите ящик!

— Держу… О, черт! Он упал. Я выронил его, шеф, и он грохнулся в лодку!..

— Отдыхайте. — Абст раздосадован, едва сдерживается: — Соберитесь с силами — и наверх!

— Пустяки, — хрипит динамик. — Сейчас я вздремну немного, потом спущусь за ним. Это недолго, я только подремлю с четверть часа…

Абст делает знак Глюку. Тот осторожно тянет сигнальный конец.

— Не тащите, — звучит слабеющий голос Леонарда, — я все сделаю сам…

— Восемь минут прошло. — Карцов показывает Абсту секундомер.

— Леонард, выходите наверх! — кричит Абст.

Ответа нет.

Сунув Карцову линь от подводного светильника, Абст спешит к Глюку, хватается за сигнальный конец. Трос не поддается.

— Леонард, за что вы Там держитесь? Немедленно выходите наверх! Слышите меня, Леонард?

Динамик молчит.

— Тянем! — командует Абст. — Вальтер, беритесь за шланг, но — осторожно!

Снова усилие. Абст и Глюк стараются изо всех сил. Трос не поддается. Вальтер застыл, вцепившись в натянутый резиновый воздухопровод.

…В течение последующих пяти часов Абст и его помощники тщетно пытались вытащить водолаза, застрявшего в затонувшей лодке.

Потом Глюк нырнул в кислородном респираторе и на глубине двадцати пяти метров перерезал трос и резиновый шланг.

«Випера» приняла еще одну жертву.

ГЛАВА ПЯТАЯ.

Лес в Восточной Пруссии, неподалеку от Растенбурга. Бурые в полтора обхвата сосны стоят ствол к стволу. Изредка по косогорам взбегают цепочки берез. Плотный подлесок и непроходимый кустарник в оврагах. Все это засыпано снегом, окоченело. Так пронзительно холодно, что кажется — не вторая половина марта сейчас, а самый разгул зимы, которая в этих краях нередко по-настоящему люта.

Леса, леса!.. С самолета, только что вынырнувшего из серебристой морозной дымки, видны еще и широкие круглые проплешины, тоже под снеговой толщей, — замерзшие озера.

Убран газ Мотор едва рокочет. Самолет все ниже. Что ищет он в этих глухих местах, где не видно ни единого домика?..

Но вот на снегу вспыхнул огонек. Замигал светлячок и на самолете.

И тотчас под ним зажглись два пунктира огней — взлетно-посадочная полоса. Машина идет на посадку, мчится по полю, вздымая фонтаны снега, и — исчезает.

И вновь тишина.

В бетонном укрытии, куда с ходу зарулил самолет, наготове стоит «мерседес». Канарис и Фегелейн пересаживаются в автомобиль. По пологому пандусу он выскакивает на дорогу, замаскированную в чащобе, стремительно набирает скорость.

На пути — ни строения, ни прохожего. И аэродром, и лес, и это шоссе — зона ставки верховного главнокомандующего германскими вооруженными силами, глубоко засекреченной берлоги Гитлера, красноречиво именуемой «Вольфшанце».

Первая проверка документов — перед широким рвом, за которым высится пятиметровая проволочная стена. Второй контроль у стены из железной сети — и «мерседес» въезжает на территорию собственно ставки.

Конечно, посты многочисленной охраны, кольцами окружающие убежище Гитлера, знают, кого везет личный автомобиль начальника штаба вермахта фельдмаршала Вильгельма Кейтеля. Но ни Кейтель, ни Канарис здесь не хозяева. Охрану ставки фюрера несут люди Гиммлера — особо тщательно отфильтрованные подразделения СС.

Канарис и Фегелейн выходят из машины и спускаются в бетонную траншею, косо врезающуюся в подножие большого холма.

Снова проверка документов. Два шарфюрера СС из батальона лейб-штандарта «Адольф Гитлер» тщательно изучают удостоверения посетителей, обшаривают взглядом одежду Канариса и Фегелейна: нет ли оружия? И наконец — разрешающий кивок в сторону лифта.

Приняв пассажиров, железная клеть мягко скользит, вниз.

Служебный бункер Гитлера. Стены в дубовых панелях, высокий лепной потолок, яркий свет специальных ламп создают иллюзию солнечного дня. Не скажешь, что это глубокое подземелье и над ним многометровый слой стали, бетона, земли, который не пробить никакой бомбой.

Гитлера еще нет.

Вызванные опускаются в кресла неподалеку от письменного стола.

Прямо перед ними — портрет Фридриха II, точно такой, как в кабинете фюрера в берлинской новой имперской канцелярии.

Канарис глядит на портрет. Он вспоминает. 21 марта 1933 года. Потсдам, гарнизонная церковь, известная тем, что в ней похоронен король-завоеватель. Сейчас здесь блестящее собрание высших военных чинов, видных функционеров НСДАП, финансовой знати. В центре — дряхлый Гинденбург в полном парадном облачении и в каске и бледный от волнения Гитлер. Первый сдает власть, второй принимает ее.

Оба спускаются в склеп с гробницей.

Когда несколько минут спустя новый канцлер, вытирая влажные глаза, выходит из усыпальницы Фридриха, толпа кричит, неистовствует.

Одетый в черное фюрер говорит речь. Она посвящена Фридриху II, патриарху прусской политики войн и завоеваний. Цвет германского генералитета, вся знать империи, сам Канарис всегда были горячими приверженцами этой политики, ни на шаг не отошли от нее и ныне.

Фридрих — их кумир. Он — кумир Гитлера. Канарис знает: фюреру, который слаб глазами, частенько читают главы из жизнеописания великого короля…

Да, так оно было в год, когда нацистам досталась власть. А теперь группа генералов и сановников рейха задумала убрать своего вождя.

Поистине неисповедимы пути господни!

Шаги за дверью прерывают размышления Канариса. Адъютант генерал Шмундт распахивает двери и, посторонившись, пропускает в кабинет Гитлера и следующего за ним Гиммлера.

Канарис и Фегелейн встают. Адмирал не сводит глаз с фюрера. Сейчас все решится.

Тот молча идет к столу — опущенная голова, руки перед грудью, левая обхватила правую. Он в черных брюках и сером кителе, — слишком длинном, что должно скрадывать дефект фигуры фюрера — чрезмерно развитый таз.

Генрих Гиммлер — в своем обычном черном мундире. И если по виду Гитлера легко определить его настроение (сейчас он раздражен, озабочен), то рейхсфюрер СС, как всегда, непроницаем: одутловатое с желтизной лицо, забронированные толстыми стеклами очков водянистые глаза…

Гитлер садится за стол, движением руки приглашает сесть Гиммлера, поднимает голову и кивком здоровается с вызванными.

Канарис докладывает — очень коротко, тщательно подбирая слова, чтобы не сказать лишнего. С главой испанского правительства были обстоятельные беседы, на него оказан нажим, как того и требовал фюрер. Франко сочувственно отнесся к посланию вождя нации, его симпатии по-прежнему целиком на стороне Германии, он срочно консультируется с кабинетом…

Взгляд Гитлера, блуждавший по комнате, останавливается на спутнике адмирала. Тот поспешно кивает, что должно означать: он, Фегелейн, принимал деятельное участие в переговорах, все обстоит так, как говорит Канарис.

— Хватит! — Гитлер морщится, откидывает со лба прядь волос. — Хватит, я уже все понял: он отказывается. Садитесь!

Прибывшие опускаются в кресла. И хотя Гитлер зол, Канарис чувствует: это не из-за отказа Франко. В сущности, фюрер и не мог надеяться на вступление Испании в войну. В данной политической и военной обстановке, когда германские армии терпят на Востоке одно поражение за другим, все больше откатываясь к границам своего государства, — в этой обстановке официальное вступление Испании в войну на стороне держав оси для Франко было бы равносильно самоубийству.

И еще. По ряду признаков Канарис определил, что Гитлер не знает о бомбе. Чем же тогда вызван гнев фюрера?

— Где универсальные взрыватели для торпед? — спрашивает Гитлер. — Где это удивительное, необыкновенное, фантастически важное изобретение американцев, о котором мне прожужжали уши? Сколько лет еще ждать, пока вы наконец раздобудете его, господин адмирал?

Канарис бросает косой взгляд в сторону главы СС. Тот равнодушно вертит в руках карандаш. Даже чуточку отвернулся, будто вообще не имеет касательства к разговору. Но можно не сомневаться: это он, Гиммлер, посоветовал послать Канариса в Испанию, хотя наперед знал, что миссия обречена на неудачу. Он же напомнил фюреру и о затянувшемся поиске новых торпедных взрывателей американцев…

— Мой фюрер, — отвечает Канарис, — я уже докладывал: пока удалось лишь уничтожить самолет с ведущими инженерами проекта и основными чертежами изобретения. В итоге работа над новинкой сильно задержалась. Комбинированные взрыватели только теперь начинают поступать на вооружение подводного флота противника. Это немалый выигрыш. А скоро в наших руках будет и само изобретение.

— Скоро, скоро!.. — Гитлер грудью ложится на стол, в упор разглядывает шефа своей военной разведки и вдруг спрашивает: — Вы ничего не утаиваете от меня?

Канарис проглатывает ком в горле. От всех, в том числе и от фюрера, скрыта не только тайна гибели «Виперы», но и показания ее командира. Канарис рассудил, что прежде следует добыть сейф с чертежами взрывателя, а уж потом заниматься докладами на эту тему.

Он с трудом выдерживает тяжелый взгляд фюрера. Вздохнув, Гитлер принимает прежнюю позу.

— Мы еще вернемся к этому разговору… А пока извольте ответить. Знакомо вам такое имя: Альберт Эйнштейн?

— Конечно, мой фюрер.

— Как же случилось, что этого человека выпустили из страны?

Канарис разводит руками:

— Физик Эйнштейн эмигрировал из Германии в Соединенные Штаты Америки лет десять назад. Мой фюрер, вы назначили меня главой военной разведки лишь два года спустя. И потом. Эйнштейн — еврей. Он должен был либо уехать, либо погибнуть.

— Погибнуть!.. — Гитлер подносит руки ко рту, прикусывает кулак. — Ну, а физик Бор? Где он?

Канарис мог бы ответить: Нильс Бор, крупнейший датский ученый, руководитель института теоретической физики Копенгагенского университета, тоже не числится за абвером. Учеными в оккупированных Германией странах занимаются гестапо и СД. Но Канарис молчит. В кабинете фюрера надо уметь молчать…

— Где сейчас Бор? — продолжает Гитлер. — А, вы не знаете! Так я просвещу вас. Он тоже удрал. Не так давно Нильса Бора вывезли сперва в Англию, оттуда в Америку. И сейчас, приняв новое имя… — Гитлер останавливается, вопросительно смотрит на Гиммлера.

— Николас Бейкер, — подсказывает тот.

— Да, под именем Николаса Бейкера он преспокойно разгуливает за океаном… Нет, черт возьми, не разгуливает, но в компании с Эйнштейном и другими как одержимый трудится, чтобы создать атомную бомбу и обрушить на наши головы… Вот кому вы дали возможность бежать, адмирал!

— Мой фюрер, Нильс Бор тоже отнюдь не ариец, — осторожно возражает Канарис. — Он не ариец, и он ученый. Им должна была заниматься служба Адольфа Эйхмана, который, кстати, своеволен, упрям и уже не раз подводил господина рейхсфюрера СС.

Это ловкий ход.

Теперь Гитлер ждет, что ответит Генрих Гиммлер.

— Я разберусь, — невозмутимо говорит тот. — Видимо, господин адмирал прав. Конечно же, побег Нильса Бора — промах службы Эйхмана.

Гитлер поднимается с кресла, в молчании пересекает кабинет и останавливается у противоположной стены, где висит большая карта мира.

Канарис и Фегелейн, вставшие, как только поднялся Гитлер, видят: взгляд фюрера устремлен на Северную Америку. Вот он протянул к карте руку, постучал по ней согнутым пальцем, обернулся к руководителю абвера.

Штат Нью-Мексико, определил Канарис.

— Здесь, — говорит Гитлер, — здесь или где-то неподалеку американцы работают над созданием новой сверхбомбы… Знаете вы об этом, господин Канарис?

Генрих Гиммлер снимает очки, платком протирает стекла и, близоруко щурясь, глядит на того, к кому обращен вопрос. Данные о важном секрете врага добыты заграничной разведкой РСХА, к которому абвер не имеет отношения. Именно поэтому он, глава РСХА, так спокойно проглотил пилюлю, преподнесенную ему несколько минут назад. Ну-ка, что ответит Канарис, как выкрутится?

— Да, мой фюрер, кое-что мне известно, — заявляет адмирал. И это так неожиданно, что Гитлер растерянно опускает руки.

— Вы знали об этом? — переспрашивает он. — Знали и не проронили ни слова!

— Я действую, мой фюрер. Не в моих правилах бежать к вам после первого донесения агента, как бы ни было важно это донесение. Я не новичок в разведке. Уж мне-то известно, что многие агенты — самые большие лжецы, их сообщения нуждаются в строгой проверке…. Но в данном случае господин рейхсфюрер СС может не тревожиться: его сведения точны. — Канарис тепло улыбается Гиммлеру. — Да, американцы в компании с англичанами работают над бомбой. Вот здесь, — он подходит и показывает на карте, — близ города Санта-Фе, на плато, которое, кажется, носит название Лос-Аламос, создан комплекс секретных лабораторий и предприятий. Шифр проекта: «Манхеттен».

— Работы развернулись? В какой они стадии? Руководители — Эйнштейн и Бор? — Гитлер нервничает, выстреливает вопросы, как пулемет.

— Как далеко продвинулся проект, трудно сказать. Видимо, это только начало. Моя служба занята уточнением… Да, Альберт Эйнштейн и Нильс Бор — в числе его участников. Но руководят не они.

— Кто же?

— Хозяин проекта — Юлиус Роберт Оппенгеймер.

— Немец? — кричит Гитлер.

— Сын эмигранта из Германии. Учился у нас, в Гехтингене, где шестнадцать лет назад защитил диссертацию на степень доктора. К одному из помощников этого человека я и пытаюсь найти ключи… Я действую, мой фюрер. Делается все, что в человеческих силах.

Гитлер идет к столу. Сейчас он похож на слепца: шаркающие по ковру ноги, выставленные перед грудью ладони… Вот он сел в кресло, опустил голову. Боже, какие глупцы окружают его! Они неустанно нашептывали: «Яйцеголовые, день и ночь копающиеся в своих формулах, — это пустые мечтатели и прожектеры. Бомба, в которой действует энергия атома? Химера и чушь! Даже если она и будет создана, то лишь в отдаленном будущем и, уж конечно, немецкими учеными! Но до этого фюрер сто раз выиграет войну: его армии покорили Европу, они на берегу русской реки Волги! Стоит ли распылять силы, тратить деньги, бесцельно загружать промышленность, которая должна давать только то, что требуется сегодня, сейчас, немедленно!..».

Авторитетные советчики были настойчивы, дела на фронте шли успешно. И он подписал приказ, запрещавший работу над проектами, которые нельзя реализовать в течение одного года и получить немедленный эффект на войне.

Вспомнив об этом, Гитлер стискивает кулаки, стучит ими по столу. Его начинает трясти. Глупцы, трижды глупцы! Сейчас он так ясно видит тупое лицо Кейтеля, его оловянные глаза: «Мой фюрер, не оставляйте Сталинград!» А Геринг? Чем лучше Герман Геринг, целиком разделявший точку зрения командования ОКВ: «Группа войск на реке Волге всем необходимым будет обеспечена с воздуха, ручаюсь, мой фюрер!» Он, Гитлер, был доверчив, покладист, слушал их, соглашался. И вот результат: германский проект создания атомного оружия — в зачаточном состоянии, время упущено, его не вернешь. На Волге разгромлен и уничтожен цвет вермахта — сотни тысяч офицеров и солдат!.. Боже, боже, где взять верных, способных людей, которые сумели бы облечь его, Гитлера, волю в свершения и привести страну к долгожданной победе на Востоке?..

— Хорошо же, — бормочет Гитлер, — хорошо!.. Если не вы, то я — сам, все сам!..

Просторный, ярко освещенный кабинет.

За столом — напряженно сгорбившийся человек. В дальнем углу, у стены с картой, три неподвижные фигуры. Жарко натоплено. Душно. Гнетущая тишина.

— Подойдите, — говорит Гитлер. — Подойдите и сядьте.

Все так же глядя в стол, он сообщает: Генеральному штабу приказано разработать окончательную схему летнего наступления на Востоке. Это будет гигантской мощи удар, который протаранит оборону противника в центре России, расчленит и уничтожит его главные силы. Цель предстоящего наступления — Москва и Кавказ. Итогом будет завершение войны на Востоке.

— Но это не все, — продолжает Гитлер. — Скоро оружие «Фергельтунг» будет передано на заводы. В сентябре с конвейеров сойдет первая сотня ФАУ. В декабре мы будем делать их по тысяче штук в день. На подходе проекты других, еще более мощных образцов такого же оружия.

— Цель — Англия, мой фюрер? — Фегелейн наконец-то осмелился подать реплику.

— И Америка, — торжественно объявляет Гитлер.

Он видит: присутствующие удивлены, быть может, даже сомневаются! Палец фюрера вдавил кнопку звонка.

— Шмундт, — говорит он вошедшему адъютанту, — пригласите господина фон Брауна!

Вернер фон Браун входит. За последнее время он сильно изменился. При первой встрече с Гитлером, четыре года назад, инженер выглядел этаким робким штатским из чиновных низов. Теперь перед фюрером бравый офицер с серебряными витыми погонами и серебряными молниями в петлице френча: уже давно фон Брауну присвоен чин штурмбанфюрера[47] СС.

Гитлер встречает его посреди комнаты, пожимает руку, усаживает в кресло, с которого догадливо встал Фегелейн.

Фон Браун докладывает. Обстрел Англии снарядами ФАУ-1 можно будет начать, если ничто не помешает, уже в нынешнем году. Что же касается бомбардировки Американского континента ракетами большого радиуса действия, то, вероятно, это произойдет позже — требуется много времени для подготовки. Предстоит переоборудовать несколько океанских подводных лодок, которые будут транспортировать ракеты. На континенте Америки необходимо иметь радиомаяки наведения. Желательно установить их на небоскребах крупнейших городов — скажем, Нью-Йорка. Тогда бомбардировка даст наибольший эффект.

Отвечая на вопрос Гитлера, фон Браун подтверждает: да, обстрелу могут быть подвергнуты многие точки Америки, штат Нью-Мексико тоже. Все дело в искусстве командиров подводных лодок, которые должны вывести свои корабли с ракетами точно в назначенные пункты у побережья.

Закончив, инженер встает.

— Вы летите сегодня? — спрашивает Гитлер. От его дурного настроения не осталось и следа. Сейчас он сияет.

— Я бы хотел немедленно, мой фюрер. Меня ждут в Пенемюнде.[48].

— Да, да, я понимаю… Шмундт, приготовьте самолет инженеру фон Брауну!

Вернер фон Браун выходит.

В течение нескольких минут Гитлер взволнованно шагает по кабинету. Он что-то бормочет, временами улыбается. Затем возвращается к столу и начинает говорить. Итак, он убежден: летом положение на Восточном фронте коренным образом изменится. Эта кампания в России будет последней. Разгром русских армий неотвратим. На Западе тоже произойдет решительный поворот в ходе войны. Цель будет достигнута жестокими бомбардировками Англии, в частности Лондона, снарядами ФАУ-1, затем такая же акция против Америки — уничтожение лабораторий и предприятий Лос-Аламоса, разрушение Нью-Йорка. Кроме того, предстоит организовать устранение президента Рузвельта.

Гитлер снова взвинтил себя. Его вытянутые руки лежат на столе и пальцы подрагивают.

— Все, — говорит он, — тогда все. Цель моей жизни будет осуществлена.

Он продолжает. Сказанное — итог его длительных раздумий о судьбах рейха и всего человечества. Вернер фон Браун был вызван для того, чтобы все убедились: машина запущена, заднего хода она не имеет… Кстати, новая серия океанских лодок, специально приспособленных для транспортировки ракет, уже на стапелях. Работа по конструированию радиомаяков наведения — в разгаре. Дело за опытными и решительными людьми, которые должны переправить их за океан… Особо важная задача — подготовка тех, кому будет поручена террористическая акция. Известны ли кандидаты, которым можно доверить эту работу?

Гитлер смолкает и вопросительно глядит на сидящих перед ним людей.

— Да, мой фюрер, — отвечает Гиммлер, — у меня есть такой человек. Офицер СД, отдел VI-С.

— Где он?

— Здесь, мой фюрер.

— Здесь? — удивленно переспрашивает Гитлер. На лице Гиммлера возникает подобие улыбки.

— Я привез его с собой, ибо полагал, что он может понадобиться. Рекомендую его!

— Я хочу поглядеть на этого человека. Пусть он войдет.

Гиммлер направляется к двери, раскрывает ее.

— Войдите, гауптштурмфюрер[49] Отто Скорцени! — говорит он.

— Скорцени, — бормочет Гитлер, — Отто Скорцени… Не могу припомнить.

— Он расскажет о себе, — отвечает Гиммлер, возвращаясь к столу. — Кстати, именно Скорцени осуществил операцию «Зоннтаг».[50].

Гиммлер не случайно обронил это слово. Фюреру не следует забывать, сколько труда вложило РСХА в строительство подземного города, в одном из центральных зданий которого он сейчас находится. И дело вовсе не в том, что сооружение нескольких десятков казематов, электростанции, бетонного укрытия для поезда фюрера, его самолетов и автомобилей было сложной технической задачей. Все это строили рабочие и инженеры. Они же поверх невидимого города насадили лес — вековые ели и дубы и бутафорские деревья из металла и пластических масс, где настоящие не могли приняться. Главной задачей секретной службы рейха было обеспечение абсолютной тайны всего, что относилось к объекту. С рабочими поступили просто — их уничтожили: сперва лагерников, затем землекопов, бетонщиков, электриков, столяров, лесоводов, работавших по вольному найму. Но не так-то легко было «убрать» инженеров, среди которых имелись известные всей стране люди. И тогда гестапо провело операцию «Зоннтаг». Разработал ее сам Гиммлер, осуществил Отто Скорцени. В день окончания строительства «Вольфшанце» было объявлено: фюрер приглашает к себе в Берлин всех без исключения инженеров, чтобы лично поблагодарить их и наградить. В воскресенье к подземному городу подали самый большой транспортный самолет. Инженеры, набившиеся в его вместительном брюхе, были взволнованы близкой встречей с «вождем партии и государства» и предстоящими наградами. Что ж, Гитлер сдержал слово. Каждого из строителей «Вольфшанце» он наградил, но… посмертно. Ибо, поднявшись в воздух, самолет взорвался.

В кабинет входит гигант — почти два метра роста, мясистое лицо, атлетический торс, сильные ноги.

— Хайль Гитлер! — Рявкнув приветствие, он застывает на пороге с вытянутой вперед рукой.

Гитлер с любопытством разглядывает офицера. Его внимание привлечено шрамами на левой стороне лица Скорцени — один от угла рта к подбородку, другой на щеке.

— Шмисс?[51] — спрашивает Гитлер.

— Еще и сабельный удар, полученный на вашей службе, мой фюрер!

Гитлер улыбается. Ему нравится дерзость Скорцени.

— Давно в НСДАП? — задает он новый вопрос.

— Год вступления — тридцать второй. Член СС — год вступления тридцать четвертый, — отчеканивает Скорцени.

Он говорит отрывисто, громко, его зеленоватые глаза не мигая глядят на хозяина кабинета, огромные руки прижаты к бедрам.

— Сколько же вам лет?

— Тридцать четыре года и девять месяцев, мой фюрер!

Гитлер обменивается взглядом с рейхсфюрером СС. Он доволен.

Генрих Гиммлер коротко обрисовывает офицера. 1934 год, Австрия, участие в путче и устранении Доль-фуса.[52] Затем напряженная работа по подготовке нового путча. 1938 год, участие в аншлюссе Австрии — охота за президентом Микласом и канцлером Шушнигом…

— Так вы австриец? — восклицает Гитлер.

— Да, мой фюрер, я ваш земляк.

Генрих Гиммлер продолжает. В дни аншлюсса Скорцени — активный участник операции «Дер роте хаан».[53] В дальнейшем — работа непосредственно в СД, отдел VI-С. Главные направления — СССР и Америка. Гауптштурмфюрер СС Отто Скорцени зимой 1941 года во главе особой зондеркоманды был под Москвой. Он ждал, когда падет русская столица, чтобы участвовать в ее разрушении.

Гиммлер поднимает кулак:

— Но это у него впереди, мой фюрер!

— Москвой займутся другие, — ворчливо говорит Гитлер.

Он подходит к офицеру СД, берет его за плечи, запрокинув голову, вглядывается в глаза.

— Вы понравились мне, Скорцени, — говорит он. — На вас будет возложено поручение государственной важности.

— Готов служить, мой фюрер!

— Знаю. А теперь — идите.

За Скорцени затворилась дверь. Гитлер устремляет взгляд на руководителя абвера. Сейчас его очередь. Канарис вздыхает.

— Мой фюрер, — смиренно говорит он, — офицер, только что вышедший отсюда, очаровал всех. Я давно его знаю и высоко ценю. Я огорчу вас, но у меня нет человека, которого можно поставить на одну доску с ним.

Гиммлер настораживается. Он слишком хорошо изучил Канариса, чтобы поверить этому вздоху и этому тону.

— Я позволю себе начать издалека, — продолжает глава абвера. — Итак, 1939 год, март. Ваш гениальный план «Грюн» завершен без единого выстрела. Вы только что вернулись из покоренной Праги, куда я имел честь сопровождать вас. И вот в рейхсканцелярии я показываю вам пачку фотографий: люди верхом на торпедах, люди глубоко под водой — в респираторах и резиновых костюмах, буксирующие мощные взрывные заряды. Итальянские подводные диверсанты, мой фюрер. Напрягите свою память!

— Я не забыл, — отвечает Гитлер. — Но мне помнится и другое…

Канарис поспешно продолжает:

— Да, вы не рекомендовали это оружие для вермахта. Вы мудро рассудили, что армия и флот Германии справятся с противником и без применения человекоуправляемых торпед…

— Это была ошибка, — вдруг говорит Гитлер. — Большая ошибка, господин адмирал. Меня окружают не только умные люди. Немало и глупцов. Благодарите их. Это они уверили меня, что новых видов оружия не потребуется, что и с имеющимся мы проткнем земной шар, как нож протыкает масло.

Канарис облегченно расслабляет мускулы. Он угадал поворот во взглядах Гитлера и точно сыграл па этом. Теперь — действовать решительнее.

— Мой фюрер, — говорит он, — если это была ошибка, то ее можно исправить. Еще в то время я рассудил, что запрет использования торпед с людьми не относится к военной разведке Германии. И я не потерял ни одного дня…

Канарис докладывает о лаборатории «1-W-1» под Берлином, об экспериментах по лишению пловцов воли и памяти, о тайном логове Абста в недрах конической скалы, близ военно-морской базы противника. За все это время он ни разу не взглянул на Гиммлера и Фегелейна, хотя рассказ предназначался не только фюреру. Гиммлер пожелал проникнуть в тайну «1-W-1»? Очень хорошо — вот эта тайна! Но теперь она обесценена: Гитлер знает, кому принадлежит первенство в создании нового оружия, которое будет сейчас в цене!

— Кто же добился этого? — спрашивает Гитлер, внимательно слушающий шефа военной разведки.

— Один из офицеров моей службы. Разведчик, ученый, врач.

— Его имя?

— А еще раньше этот работник отличился в проведении плана «Руге», — продолжает Канарис, не отвечая на прямой вопрос Гитлера. — Это он совершил казалось бы невозможное — отыскал Франко, когда все надежды найти его были оставлены, отыскал, вовремя доставил на место и ликвидировал всех его конкурентов.

— Кто же этот человек? — нетерпеливо повторяет Гитлер, любопытство которого так ловко разжег Канарис.

— Разумеется, офицер абвера. Его зовут Артур Абст.

— Артур Абст, — повторяет Гитлер. — Он тоже здесь, как и Отто Скорцени?

— Нет, мой фюрер. Корветен-капитэн Абст на своем посту. Кстати, не так давно на упомянутой базе противника был подорван крейсер и поврежден большой док…

— Я помню, адмирал.

— Операцию проводил Артур Абст. Он сам подвесил заряды к килю корабля. Первый эксперимент, осуществленный в боевой обстановке. А сейчас обучены люди его специальной группы. Они готовы верхом па торпедах ворваться в гавань врага. Они будут одержимы одной мыслью — выйти к указанным целям, таранить их!..

— Но пловцов могут выловить — и все раскроется!

— Исключено, мой фюрер. Водитель не в состоянии покинуть торпеду. На случай, если она почему-либо не достигла цели, автоматически срабатывает ликвидатор, торпеда взрывается. Как видите, все предусмотрено. Но допустим невероятное: торпедист все же попал в руки врага. Его допрашивают, а он молчит. Молчит, потому что ничего не помнит! Проходит час—полтора — и он погибает: перед выходом в море ему сделана инъекция медленно действующего яда…

Гитлер покраснел от волнения.

— Это тоже заслуга вашего офицера? — восклицает он.

— Да, мой фюрер. Но я не закончил.

Канарис кладет на стол две фотографии. Первый снимок сделан под водой. Спиной к объективу — человек в респираторе, плывущий за буксировщиком, на котором смонтирован серебристый цилиндр. Второй план — дельфины, веером удирающие от преследующего их пловца.

На другом снимке запечатлен пляж. В воде, у его кромки два десятка дельфинов. Они выглядят так, будто напуганы и спешат выброситься на сушу. В море виден пловец с буксировщиком, цилиндр которого направлен на животных.

— Что это? — спрашивает Гитлер, рассматривая снимки.

— Новинка, мой фюрер. На фото показано действие опытного экземпляра нового оружия.

Канарис бросает иронический взгляд на Фегелейна. Догадался ли бывший жокей, что сейчас раскрыта тайна клетчатого саквояжа? Нет, сидит рядом со своим шефом и пялит глаза на фюрера…

Адмирал продолжает объяснения. Снимки, которые рассматривает фюрер, показывают действие никем еще не виданной пушки. Первое фото — начало охоты. Снимок на пляже — финал.

— Что за энергия действует в пушке?

— Краткое объяснение — на обратной стороне карточки.

Гитлер поворачивает фотографии, читает.

— Тут утверждается, что пушка способна воздействовать на любых обитателей моря?

— Да, когда она будет окончательно отработана. Это вопрос месяцев.

Гитлер задумывается. В сознании встают разрушенные и сожженные города России, Польши, Центральной Европы. И всюду виселицы, полные трупов рвы и лагеря, в которых умерщвляются миллионы людей… На минуту в нем шевельнулся страх. Страх перед возмездием. Нет, отступить он не может! Он слишком далеко зашел, чтобы думать об отступлении.

«Машина запущена, заднего хода она не имеет». Что ж, он не свернет! Он будет идти вперед, только вперед. И пусть этот мир, населенный людьми всех мастей, цвета кожи, рас, убеждений, идеологий, — пусть этот ненавистный мир захлебнется в собственной крови!..

— Канарис, — хрипло говорит Гитлер, — торпеды и персонал можно погрузить на подводные лодки и доставить туда, куда потребуют обстоятельства?

— Да, мой фюрер.

— И к берегам Америки?

— Разумеется.

Гитлер закрывает глаза. Ему уже видятся порты Нью-Йорка, забитые лайнерами, военными кораблями, нефтевозами. Под водой подбираются к ним всадники на торпедах, сверху на небоскребы пикируют ФАУ. Всюду — столбы пламени, дыма, воды. Земля и воздух содрогаются от чудовищных взрывов, сердца людей — от ужаса… И вслед за поверженным главным противником, Россией, на коленях — Америка!

Это итог всего: власть над миром, где каждый немец — хозяин, а сам он — владыка владык!..

Канарис угадал думы фюрера. На ум приходит сказанная кем-то фраза: «Гитлер подобен велосипедисту. Он должен крутить педали. Остановившись, он упадет».

ГЛАВА ШЕСТАЯ.

Просторная площадка возле лагуны. Спиной к воде выстроились пловцы. Все они в серых вязаных брюках. Торсы и головы обнажены.

Четверть часа назад Карцов поднял их с постелей, заставил проделать гимнастические упражнения и сейчас готовится выдать каждому специальную пищу. Порции установлены в строгом соответствии с результатами исследований, которым люди подвергались накануне вечером.

— Минуту, Рейнхельт!

Это Абст. Он только что вышел из туннеля и задумчиво глядит на нового врача. В течение нескольких дней Ханс Рейнхельт проходил подробный инструктаж у Ришер. Затем под наблюдением самого Абста он столько же времени практиковался в определении потребной нормы препарата для каждого из пловцов. И вот со вчерашнего дня врачу предоставлена самостоятельность. Пока все идет нормально. Но у Абста нет уверенности, что стоящий перед ним человек до конца осознал ответственность, которую несет… Разумеется, приняты все меры. Каждый шаг врача под наблюдением. Рейнхельт круглые сутки с пловцами. Он даже спит в одном помещении с порученными ему людьми, и, если случится неладное, первой жертвой будет он сам. И все же…

— Вот что, — говорит Абст, — я решил провести эксперимент. Сейчас вы оставите одного из них без препарата.

— Зачем, шеф?

— А вот увидите. Где ваша книга?

Карцов протягивает ему журнал со списком пловцов.

— Вычеркните кого-нибудь.

— Не могу, шеф, — тихо произносит Карцов, догадавшись о намерении Абста.

— Вычеркивайте. Сами, по своему выбору. Ну!

Карцов вынужден подчиниться и наугад проводит карандашом по списку. У него трясется рука. Он понимает: один из тех, что стоят в строю, в эту секунду обречен на нечто страшное, быть может, на гибель.

— Так, — говорит Абст, заглядывая в книгу. — Это был Гейнц. Ну-ка, давайте сумку!

И он отбирает те полтора брикета, которые предназначались пловцу.

Повинуясь приказу, Карцов приступает к раздаче препарата. Пловцы получают брикеты, тут же разрывают упаковку и принимаются за еду.

Опорожнив сумку, он оглядывает людей. Некоторые еще жуют. Те, кто уже справились с едой, едва заметно покачиваются на ногах.

Пловец, по имени Гейнц, никак не реагирует на то, что его обделили. Как и другие, он тупо глядит в пространство неподвижным, пустым взглядом. Это высокий, гармонично сложенный юноша с удивительно четким рисунком мышц. Такую рельефную мускулатуру редко встретишь у пловца. Впрочем, из медицинской карточки Гейнца известно, что когда-то он был не только классным брассистом, но и отличным борцом. Карцов представляет себе; как выглядел этот спортсмен на состязаниях — гордая осанка, сверкающие азартом глаза… Где-то остались его родители, любимая девушка. Если бы знали они, во что превратился Гейнц, что его вскоре ждет!..

— Готово? — спрашивает Абст.

Карцов молча отходит в сторону.

Абст отдает распоряжение: Глюк поведет людей завтракать, потом — на работу.

— А вы, — говорит он Карцову, — прикажите Гейнцу выйти из строя и следовать за нами.

На железной двери задвинуты два массивных засова, За ней, на полу каменной конуры, похожей на тюремную одиночку, неподвижно сидит человек. По эту сторону двери, у овального глазка, — Абст и Карцов.

Заперев подопытного, Абст увел к себе нового врача и в течение четырех часов снова экзаменовал его. Сейчас они вернулись туда, где заперт Гейнц.

— Посидим, — говорит Абст, взглянув на часы — Теперь уже недолго.

Они устраиваются на широком скальном выступе. Карцов с трудом сдерживает волнение. Он весь в ожидании того, что должно произойти в камере. Неужели несчастный погибнет?

И он решает сделать последнюю попытку.

— Шеф, — говорит он, — вы затеяли эксперимент из-за меня? Полагаете, что иначе я не оценю в полной мере ваших предупреждений?

— Да.

— Опасения напрасны. Я все воспринял очень серьезно. Боюсь, вы зря губите ценного бойца. Прошу вас, пока еще не поздно…

— Поздно. — Мельком взглянув на часы, Абст повторяет: — Поздно, Рейнхельт. Это скоро начнется.

— Как угодно, шеф. Я только хотел…

— Вы ничего не должны хотеть! — резко обрывает его Абст. — Вы должны получать приказы и выполнять их как можно лучше!

Карцов молчит. Возражать бессмысленно. Надо держать себя в руках.

Он вспоминает недавний разговор с Абстом. «У нас немало героев, готовых умереть за фюрера». Как бы не так! Они, эти «герои», были хороши, когда гигантская военная машина немцев сокрушала слабое сопротивление бельгийцев, поляков, расправлялась с французами. В памяти встает снимок, обошедший в те дни все газеты: польские драгуны с саблями наголо атакуют немецкие танки… Будешь героем, расстреливая из танков беспомощных конников!

Стон из-за двери!

Вздрогнув, Карцов поднимает голову.

Стон повторяется.

По знаку Абста Карцов подходит к двери.

— Откиньте заслонку глазка! — командует Абст.

Карцов смотрит в глазок. Он видит: человек сидит на полу, прислонившись к скале; ноги вытянуты, голова безвольно опущена на грудь.

— Глядите, — требует Абст, — глядите внимательней! И представьте себя рядом. В одной с ним пещере, понимаете? Вы плохо обслужили его, зазевались, проявили небрежность… Ночь. Вы спокойно спите, рядом лежат двадцать четыре таких, как этот. В вашей сумке препарат, который вы забыли дать им. И вот они пробуждаются…

Человек поднял голову, закрыл руками лицо. Сидя на полу, он раскачивается. Все сильнее, сильнее. Из-под прижатых ко рту ладоней вырвался стон. Стон громче. Это уже не стон — раскачиваясь, человек исторгает протяжный вой.

Еще мгновение — и он на ногах.

Карцов видит его лицо. Минуту назад оно было бесстрастно. Теперь на нем бешенство, ярость. Умалишенный озирается. Вот он увидел дверь, выставил руки, пригнулся. Поймав его взгляд, Карцов пятится.

В следующий миг тяжелая дверь содрогается от навалившегося на нее тела. В дверь колотят. Каменное подземелье оглашается воплями.

Абст довольно улыбается: эксперимент произвел впечатление. Можно не сомневаться: уж теперь-то новый врач будет аккуратен и бдителен.

Он берет Карцова за руку, ведет по коридору. Крики умалишенного звучат глуше. Вскоре лишь отдаленный, неясный гул сопровождает их по извилинам скального лабиринта.

— Вам жаль его? — спрашивает Абст. Он вздыхает: — Ничего не поделаешь. Вы уже знаете, несчастный был обречен. Месяцем раньше, месяцем позже, но итог был бы один. Жалко беднягу! Но, увы, такова его судьба.

Карцов не отвечает. Скорее бы остаться одному, отдышаться, привести в порядок мысли!.. У развилки туннеля он замедляет шаг.

— Я бы хотел заглянуть к Ришер, шеф.

— Кстати, о ней. Итак, ваш диагноз — истерический паралич? Вы уверены, что не ошиблись?

— Уверен.

— И никаких сомнений?

— Не понимаю вас, шеф.

— Она более двух недель без движения. Вы докладываете: улучшения не наступило. Однако истерические параличи излечиваются сравнительно быстро…

— Ришер впечатлительная, нервная особа.

— И это тормозит выздоровление?

— Да. Она внушила себе, что никогда не поправится. Я обязательно вылечу ее, но требуется время.

Абст приводит Карцова в свое рабочее помещение. Разговор продолжается там.

— Время, время! — восклицает Абст, усаживаясь за стол и поглаживая попугая. — Его-то как раз и нет у нас с вами, дорогой Рейнхельт. Я бы сам лечил Ришер, да не могу: занят, очень занят, коллега. А впереди много серьезных дел.

Абст видит, что собеседнику явно не по себе, и по-своему истолковывает его состояние: новый врач напуган, ошеломлен. Что ж, очень хорошо! Но во всем надо знать меру. И Абст решает несколько отвлечь его от мрачных мыслей.

Протянув к попугаю руку, он дважды щелкает пальцами. В ответ птица ловко кувыркается на насесте. Еще щелчки — и следует новый пируэт попугая.

— Нравится вам мой малыш? Это подарок, Рейнхельт. Подарок человека, который вырастил и воспитал меня.

Попугай получает порцию корма. Абст некоторое время наблюдает за тем, как он клюет, потом обращается к Карцову:

— Так вот, Рейнхельт, вы должны знать: скоро сюда доставят новую партию умалишенных. Их необходимо быстро подготовить к работе. Это будет поручено вам. Постарайтесь, чтобы к тому времени Ришер была на ногах.

— Хорошо, шеф, я приложу все усилия.

— Ну, а каковы ваши взаимоотношения? Вы ей понравились?

— Не знаю. Кажется, не очень. Она молчит. Временами плачет. Очень нервная особа.

— Вам задавались вопросы?

— Только относящиеся к лечению. И еще: время от времени у меня просит сигарету.

— Ришер получает норму.

— Вероятно, норму надо увеличить. В ее положении…

— Хорошо.

— Еще просьба, шеф. Мне запрещено разговаривать с ней. Я имею в виду беседы на отвлеченные темы. Это создает дополнительные трудности в лечении.

Нельзя недооценивать психотерапию. Вы прекрасно знаете: для такого больного беседы столь же важны, как гимнастика, массажи или витамины. Быть может, снимете свой запрет?

— Ладно, Рейнхельт, разговаривайте с ней. Но подчеркиваю: только на отвлеченные темы, как вы сейчас выразились. Болтайте о музыке, о кино или книгах. Ни слова о политике, о положении в стране или о том, что творится в мире. И тем более о вашей работе здесь. Ведите себя так, будто она посторонний человек.

От рабочего помещения Абста до комнатки Ришер — полсотни шагов.

Карцов медленно движется по уходящему вниз коридору. Он все еще не оправился от потрясения, вызванного бесчеловечным экспериментом Абста.

Люди всегда люди, что бы с ними ни случилось. Больные, а тем более страдающие расстройством психики, должны быть предметом особого внимания и заботы. Это элементарно. Но фашисты — и гуманизм!.. Карцов знает о том, что творят гитлеровцы на оккупированной советской земле.

Через линию фронта просачиваются сведения о злодеяниях захватчиков на Украине, в Прибалтике, Белоруссии. Беглые пленные рассказывали о городе смерти на западе Польши, в котором расстреливают и травят газами сотни тысяч людей… А недавно прошел слух: в Бресте немецкие химики создали завод, где варят мыло из человечьего жира. Когда об этом узнали на корабле Карцова, кто-то из моряков усомнился: слишком уж невероятно.

Невероятно? У Карцова сжимаются кулаки. Теперь он знает, на что способны нацисты!

А ведь немецкий народ дал миру настоящих героев. И в шеренге славных не последними были медики. Карцов вспоминает. Берлинский врач Отто Обермайер привил самому себе холеру и отказался от лечения. До последней минуты он диктовал ассистентам все то, что чувствовал, — люди должны были научиться распознавать холеру, чтобы лучше бороться с ней… Медики Вернер и Бенцлер из Мюнхена с этой же целью заразили себя тифом.

Во имя здоровья и счастья человечества врачи должны были экспериментировать, и они ставили опыты на себе: заражались чумой, лихорадкой, проказой, подвергались укусам тарантулов, змей…

Они, эти рыцари и герои, и — Абст!

Подумать только, у него такой же диплом врача, он тоже давал клятву беззаветного служения больным и страждущим!

До комнаты Марты Ришер — десяток шагов. Карцов заставляет себя мысленно перенестись к этой странной девушке. Кто она? Фашистка вроде Абста, его преданная помощница? Кажется, в этом трудно сомневаться: Ришер делала то, что теперь поручили Карцову. Но ему известно и другое: Ришер вела киносъемку пловца на берегу лагуны, плакала и швыряла в воду брикеты. А потом спрятала в скале свою камеру. Несколько дней назад, находясь па площадке, он улучил момент и запустил руку в тайник — камера все еще там.

Он сопоставляет это с другими известными ему обстоятельствами мольбами Ришер отпустить ее в Германию, истерическим припадком и попыткой отравиться, когда Абст ответил отказом.

Тайная киносъемка пловца плюс съемки торпед и другого секретного оружия, которые она могла производить раньше, и настойчивое стремление уехать отсюда — нет ли связи между этими фактами? А вдруг она собиралась показать отснятую пленку кому-нибудь в Германии? Но кому? Уж во всяком случае не хозяевам Абста, которые обо всем творящемся здесь, конечно, осведомлены. Кому же тогда? Быть может, представителям оппозиции гитлеровскому режиму? Чепуха! Нет там никакой оппозиции, нет и не может быть. Люди, которые не были согласны с нацизмом, уничтожены или загнаны в лагеря, а те немногие, что уцелели, затаились, забились в щели, не смея высунуть носа. Свирепый нацистский террор ликвидировал все передовое, светлое, чем когда-то гордилась эта страна.

Стоп!.. Карцов вздрогнул от пришедшей на ум догадки. Что, если Ришер — разведчица? Для такого предположения есть все основания. Но на кого она работает? На американцев или англичан? Может быть, она русская?..

— Спокойно, — шепчет Карцов, зажигая сигарету. — Спокойно, не торопись. — Он жадно глотает горячий дым. — А вдруг вся цепь твоих рассуждений — лишь домысел? Тогда неизбежна ошибка, которую уже не поправить. Спокойно, не делай поспешных выводов!..

Перед ним дверь в стене коридора — небольшая, окрашенная в серое, с грубой скобой вместо ручки. Он гасит сигарету и стучит в дверь…

Марта Ришер лежит в постели. У нее такая же, как у всех, раскладная железная койка. Но укрыта больная не коричневым суконным одеялом казенного образца, а красно-белой полосатой периной.

При виде врача она откладывает книгу, которую читала, опускает глаза.

— Добрый день, — говорит Карцов.

Ришер подтягивает перину к подбородку. Карцов задает вопросы: самочувствие, сон, аппетит? И получает короткие, односложные ответы. При первых посещениях нового врача Ришер держалась иначе, но Карцов строго выполнял указания Абста, и она замкнулась. С тех пор в их взаимоотношениях ничего не изменилось.

Он приступает к работе, пытается вызвать коленные и ахилловы рефлексы. Тщетно. Ноги Ришер безжизненны.

— Теперь массаж, — говорит Карцов.

Он тщательно разминает мышцы ног. Ноги у Ришер стройные, мускулы хорошо развиты.

— Занимались спортом? Молчание.

— Занимались, — уверенно говорит Карцов. — И я знаю: это был велосипед!

Глаза Ришер полузакрыты. У нее длинные, круто изогнутые ресницы. Карцов упомянул о велосипеде — и ресницы дрогнули.

Он внимательно разглядывает ее тонкий прямой нос, полные губы — совсем еще детские, сросшиеся на переносице густые светлые брови… Обыкновенное лицо. И глаза самые обыкновенные — чуточку задумчивые и печальные. Встретишь такую где-нибудь под Воронежем или, скажем, на Ставрополье — и не отличишь от тысячи других.

Закончив процедуру, Карцов опускается на табурет, достает сигареты.

— Устал, — признается он. — Разрешите курить?

Ришер кивает.

— Не желаете ли составить компанию?

Девушка берет сигарету. Карцов долго пытается добыть огня, но спички отсырели. Тогда Ришер протягивает руку к столику у изголовья, нащупывает зажигалку.

— Спасибо. — Карцов прикуривает.

Взгляд Ришер встречается со взглядом Карцова, в котором сегодня доброжелательность, теплота.

— Устал, — повторяет Карцов улыбаясь. — Отдохну немножко — и начнем гимнастику… Кстати, я тоже увлекался велосипедом.

Он с юмором рассказывает, как однажды на шоссейных гонках сбил неосторожного прохожего.

— И как вы думаете, кем оказался прохожий? — восклицает он. — Моим соседом по дому, с которым у нас были давнишние нелады. Разумеется, он не поверил, что это случайность…

— Вы все сочинили, — говорит Ришер.

— Сочинил, — признается Карцов.

— Зачем?

— О, у меня коварный замысел!

— Хотите развеселить меня?

— Очень хочу. К тому времени, когда за вами придет транспорт, вы должны быть на ногах.

Он хотел приободрить больную, но при упоминании об отъезде девушка начинает плакать.

Карцов встает, чтобы подать воды, и… остается на месте.

В комнату входит Абст.

— Что здесь происходит? — спрашивает он, остановившись у порога.

— Ничего особенного, шеф. Просто я сделал массаж, и вот в ногах фрейлейн появились боли. Хороший признак. Разумеется, фрейлейн разволновалась.

— Это правда? — говорит Абст, обращаясь к Ришер.

Та наклоняет голову.

— Хорошо. — Абст оборачивается к Карцову: — Закончив с больной, приходите ко мне. Возьмите с собой карточки группы.

— Вы вторично солгали, — говорит Ришер, когда шаги Абста затихли в отдалении.

— Вы тоже!

Они долго молчат.

— Историю с велосипедом я сочинил, — говорит Карцов. — Я никогда им не увлекался. У меня была иная страсть: кинокамера! Люди, умеющие работать с кинокамерой, особенно на фронте или, что еще опаснее, среди врагов, — это мужественные люди, не так ли?

Ришер молча глядит на него. Карцов заканчивает массаж.

— Вот вам две сигареты. Помните: вы должны выздороветь. Как можно скорее!

И он уходит, осторожно притворив за собой дверь.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.

Пронзительная трель звонка, шипение сжатого воздуха, вырвавшегося из-под тормозных колодок, и трамвай останавливается. Он уже коснулся буфером рассеянного прохожего.

Вздрогнув, тот отступает и, прижав к груди рыжий портфель, торопливо идет прочь. Вожатый долго глядит ему вслед. Вероятно, мелкий служащий. Сейчас время обеденного перерыва, и тысячи таких, как этот, на полчаса покидают свои письменные столы в конторах, чтобы выпить в баре стакан пива, поболтать с соседом, а то перекинуться в карты или просто посидеть за газетой, прислушиваясь к сплетням и пересудам.

Вздохнув, вожатый берется за рычаг контроллера. Трамвай трогается.

А человек с портфелем под мышкой стремится побыстрее уйти от места происшествия. В подобных случаях полиция тут как тут, не успеешь оглянуться…

Сделав крюк, он вновь появляется на перекрестке, где едва не попал под трамвай, пересекает улицу. У одиноко стоящего дома с двумя липами возле крыльца чуть замедляет шаги. Он у цели.

Но что такое?.. Странно выглядит ящик для почты, укрепленный на палисаднике возле калитки. Утром хозяин этого дома должен был выйти к калитке и, вынимая газету, чуточку подтолкнуть ящик — скосить его влево. Тому, кто должен явиться в двенадцать часов, это сигнал безопасности. Знак, что все благополучно и в дом можно войти.

А ящик не скошен — висит как обычно. Вот и газеты не вынуты: из ящичной щели торчит угол «Ангрифф».

Человек с портфелем под мышкой неторопливо идет мимо дома. Утром он побывал возле двух конспиративных квартир, где рассчитывал укрыться и переждать тревогу. Обе квартиры оказались проваленными.

Теперь выяснилось, что нельзя воспользоваться и этой. Остается последнее убежище, расположенное за несколько километров отсюда.

Он долго блуждает по улицам. Он хорошо изучил этот большой портовый город на северном побережье страны и полюбил его. Когда-то город был одним из самых веселых в Германии. У причалов теснились корабли под флагами десятков стран. Улицы заливала разноязыкая пестрая толпа туристов и моряков. Бары и рестораны тонули в огне рекламы, всюду слышались песни, музыка… Теперь же город замкнулся, стал враждебным, чужим…

Три проваленные квартиры! Конечно, жившие в них люди схвачены и допрошены. Быть может, кто-то уже не выдержал, стал говорить… Значит — удвоенная осторожность, чтобы не привести агентов гестапо и в последнее убежище… если гестапо уже не там!

Неожиданно ударили зенитки. В последнее время часто случается: сперва гремят пушки, нацеленные в прорвавшиеся к городу самолеты американцев, а уж потом, в разгар налета, радио возвещает о воздушной тревоге.

Он около двух часов просидел в убежище, стиснутый толпой обывателей. Где-то в углу умирала старуха — кажется, взрывной волной ее швырнуло о стену дома. Вперемежку со стонами раненой раздавались всхлипывания девочки, тоже пострадавшей при воздушном налете.

И все же для него это была передышка. Удалось вздремнуть, собраться с мыслями. Да, решение твердо. Живым он не дастся. В портфеле в смену белья завернуты два бруса взрывчатки. Ручка портфеля надорвана. Она едва держится, и к ней подвязан шнур детонатора.

Достаточно дернуть ручку — и взрыв разметет всех, кто окажется по соседству.

Вот почему портфель он держит под мышкой.

День клонится к вечеру, когда он подходит к четвертой конспиративной квартире. Из города ему не выбраться: его, конечно, ждут и на вокзале, и у остановки междугородного автобуса. Этот дом — последняя надежда.

Дом большой, мрачноватый, со множеством крохотных квартир, населенных рабочим людом. Каждый этаж опоясывает сплошной балкон, на который выходят десятки дверей. Снизу к балконам ведет наружная лестница.

Смешавшись с толпой, он дважды проходит мимо дома. Конечно, есть опасность, что его опознают, если за домом установлено наблюдение. Но еще опаснее идти напролом, без разведки.

Вцепившись в ручку прижатого под мышкой портфеля, он вступает на лестницу. Пройден первый этаж, второй. Еще двенадцать ступеней — и он у цели.

Ноги будто чугунные.

Две ступеньки осталось.

Одна…

Он на балконе.

Нужная дверь — первая справа.

У него вырвался вздох облегчения: возле двери знак безопасности — веревочный коврик повернут углом. Можно входить.

Выпустив ручку портфеля, он нажимает на кнопку звонка.

Дверь отворяется, и он беззвучно падает от сокрушительного удара в горло.

Из квартиры выскакивают трое, хватают его, защелкивают наручники на запястьях.

А к дому уже подкатил полицейский автомобиль…

Его доставили в Берлин, в центральную резиденцию тайной политической полиции на Принц-Альбрехтштрассе, втолкнули в кабинет следователя.

Уже ночь. Окна зашторены. Лампа с рефлектором поставлена так, что световой луч упирается в лицо арестованному.

Тот, кто находится за столом, в противоположном углу кабинета, задаст вопросы: имя, возраст, профессия, местожительство, партийная принадлежность.

Человек молчит. Для него все кончено. То, что в момент ареста взрыва не последовало, означает: гестаповцы разгадали секрет портфеля.

Или знали о нем… И хотя схваченный ими человек документов не имеет, они быстро во всем разберутся. Единственное, что ему остается, — это молчать, не назвать ни одного имени.

Следователь повторяет вопросы. Ответа нет. Тогда он встает, гасит настольную лампу и подсаживается к арестованному.

— Узнаешь меня? — говорит он, пахнув в лицо человеку сигаретным дымом. — Лучше гляди, Пауль Прозе!

Человеку в наручниках и раньше чудилось: он уже не раз слышал этот голос. Но свет рефлектора был ослепляющим, и следователя он разглядел только теперь. Разглядел и покрылся холодным потом. Перед ним один из подпольщиков. Несколько месяцев назад его ввел в организацию заместитель Прозе, старый коммунист, всегда такой недоверчивый, осторожный… Как же он оплошал!

— Сволочь! — говорит Прозе и плюет в лицо провокатору.

Вскрикнув, тот поднимает кулак. Но отворяется дверь. В комнату входят.

— Встать! — кричит конвоир.

Первым вошел Генрих Гиммлер. Он отложил все дела и поспешил сюда, чтобы присутствовать при допросе руководителя крупной организации антифашистов, за которым охотился больше года.

Гиммлер и сопровождающий его обергруппенфюрер СС Кальтенбруннер садятся за стол. Следователю приказано продолжать.

Вновь сыплются вопросы. Арестованный не раскрывает рта. Тогда Кальтенбруннер говорит следователю несколько слов. Тот снимает трубку телефона.

Через минуту двое эсэсовцев вталкивают в комнату человека. Его ставят лицом к Паулю Прозе.

— Свет! — говорит Кальтенбруннер. — Дать больше света!

Конвоир у двери поворачивает выключатель. Под потолком загорается люстра. Пауль Прозе молча смотрит на арестованного. Это тот самый подпольщик, что ввел в организацию гестаповского шпика. Он избит, лицо его — сплошная сине-багровая опухоль.

Человек качнулся. Охранники подхватили его, выволакивают за дверь. А на смену уже ведут другого.

И так — в продолжение часа.

Больше часа понадобилось для того, чтобы продемонстрировать Паулю Прозе всех товарищей по разгромленной организации.

Потом следователь возобновляет допрос.

Арестованный молчит.

— Говори, — повторяет гестаповец. — А не то пожалеешь, что родился.

Прозе поднимает голову.

— Что я должен сказать?

— Ты видел всех, кого взяли. Где остальные? Назови имена, адреса. Сделаешь — будешь жить.

Арестованный качает головой.

— Это все. Вы взяли всех до единого.

— Не будь дураком. — Следователь чуть оборачивается к Гиммлеру. — Господин рейхсфюрер СС дает тебе шанс. Используй его. Молчишь… Жаль! Ведь у тебя жена, сын. Подумай о них. И о матери тоже. Хорошенько подумай, не спеши.

Не дождавшись ответа, следователь показывает конвоиру на дверь в смежную комнату.

— Отопри, — говорит он. — Отопри, войди туда и дай по морде самому маленькому. Только легонько. Гляди, не убей малыша.

Протопав к двери, охранник исчезает в комнате. Секунду спустя там раздается звук удара и вслед за тем плач ребенка и возгласы женщин.

— Это твои, — говорит следователь арестованному, показывая на дверь. — Все трое. Хочешь взглянуть? Нет? Что ж, твое дело.

Заперев дверь, он возвращается к столу.

— Пожалей их, коммунист Пауль Прозе. Ты хороший семьянин, нежный муж и отец. Не разочаровывай нас!

Прозе встает.

— Что вам угодно? — глухо говорит он.

Гиммлер и Кальтенбруннер, молчаливые, неподвижные, сидят, заложив ногу за ногу. Следователь действует умело, и они не вмешиваются. Они знают: арестованному есть что сказать. Выловлена подавляющая часть организации, но не вся. Кое-кто на свободе, и розыск пока не дал результатов. Гиммлера особенно интересует одна женщина. Она очень тщательно законспирирована, связана только с руководителем группы. Значит, выполняет особо важную работу. Но это все, что удалось установить агенту. Кто она, где находится — тайна. Тайна Пауля Прозе.

— Где остальные? — настаивает следователь. — Назови их — и твою семью, малыша и двух женщин, я отправлю домой в автомобиле.

— Вы арестовали всех. — Теряя силы, Прозе опускается на стул.

— Лжешь, — вдруг говорит Гиммлер. — Лжешь без зазрения совести. Все равно мы возьмем всех. — Он делает паузу. — И твою помощницу тоже.

Прозе внутренне сжался. Что известно гестаповцам? В голове ворох мыслей, догадок. В его группе две женщины. Обе действовали изолированно от организации, в секретных учреждениях нацистов. Кроме него, лишь заместитель руководителя организации знает их имена. Но только Прозе имел с ними контакт, да и то нерегулярный… Гиммлер сказал: помощницу. Значит, сведения, которыми располагает гестапо, касаются одной из них. Которой же?

В комнату входит офицер. Пересекает кабинет, кладет перед начальником лист бумаги. Заглянув в бумагу, Гиммлер откидывается в кресле.

— Ну, — говорит он, — что вы можете поведать о докторе Марте Ришер?

ГЛАВА ВОСЬМАЯ.

Абст входит в комнатку Ришер, подсаживается к кровати и кладет на тумбочку принесенный сверток.

— Здесь сигареты, — говорит он. — Десять пачек сигарет и две банки апельсинового сока. Надеюсь, они будут приняты с благодарностью?

— Спасибо. Все очень кстати, особенно сигареты. Мой запас иссяк. Дайте-ка одну.

Абст распечатывает пачку, протягивает больной. Та закуривает.

— Однако я пришел не только по этой причине.

— На вас это было бы не похоже, — в тон ему отвечает Ришер. — Что же случилось?

— Речь пойдет о вашей попытке принять яд… Где вы взяли синильную кислоту? Надеюсь, не в своем медицинском ящике?

— Именно там.

— Я проверю, Марта, — говорит Абст, и в голосе его звучит угроза.

— В ящике должен быть перечень медикаментов. Хочу надеяться, что он сохранился.

— Идите к ящику. — Ришер отворачивается к стене. — Идите же! Перечень там. Кстати, проверьте, не подделана ли ваша подпись.

Ящик в углу. Присев на корточки. Абст шарит по полкам. Вот он выпрямился. В руках у него сколотые листы бумаги.

— М-да… — задумчиво тянет он. — Я и не подозревал… Простите, Марта.

— Прощаю, шеф.

— Еще вопрос. Здесь указано: в ящике пять ампул…

— Пошарьте на средней полке. Отыщите продолговатый желтый коробок. Они должны быть там.

Найдя коробку, Абст раскрывает ее. В коробке четыре ампулы, окутанные ватой.

Постояв, он возвращается к кровати.

— Но вы могли воспользоваться ими… Могли — и не воспользовались. Почему?

— В тот день я потеряла голову… Мне стыдно за свое поведение. Это была минутная слабость. Можете не сомневаться, она никогда не повторится. Я буду до конца служить своей стране.

— Хорошо сказано. — Абст садится на табурет, прячет в карман коробку с ампулами. — Я рад, что вы выздоровели морально. Надеюсь, не за горами и победа над физическим недугом. Без вас я как без рук, Марта. Можете мне поверить.

— Есть новый врач! — Ришер испытующе смотрит на Абста. — Как мне кажется, он быстро вошел в курс дела. Да а вы полностью ему доверяете…

— Его не сравнить с вами, Марта.

— Неправда, шеф. Я имела возможность убедиться: Рейнхельт опытный медик.

— Я вижу, он стремится понравиться всем! — Абст начинает злиться. — Запомните: только я могу судить о его способностях, я один — и никто больше!

— Понравился — не то слово, шеф. Просто я стараюсь быть справедливой. Кроме того… — Ришер делает вид, что едва не сказала лишнего.

— Договаривайте!

— Хорошо, шеф. Кроме того, у меня появилась надежда на замену. Ведь Германии я могу служить не только здесь, но и на материке.

— И не думайте об отъезде! — Абст ладонью разрубил воздух. — Выкиньте это из головы.

— Выходит, отправите его?

— Работы хватит всем, — уклончиво говорит Абст. — Но при любых обстоятельствах обслуживать группу будете вы. Кроме того, предстоят новые эксперименты, весьма интересные. А здесь вы вообще незаменимы.

— Вы человек скрытный. И все же я поняла: не доверяете этому Рейнхельту.

— Разумеется, Марта. Но у меня не было выбора. Короче, он здесь временно, пока вы не встанете на ноги. Вот так. И довольно об этом!

— Хорошо, довольно, — соглашается Ришер. — К тому же я устала и хочу спать.

Но Абст не торопится уходить. С минуту он сидит в задумчивости, потом рассказывает о гибели водолаза. Он говорит откровенно: Марте известно и о «Випере», и о ее командире.

Закончив, он протягивает Ришер бумагу. Это расшифрованная радиограмма. Канарис резко выговаривает Абсту за медлительность, допущенную при выполнении важного поручения. Сейф должен быть извлечен, чего бы это ни стоило. Срок — две недели.

— Две недели, — говорит Ришер, возвращая бумагу. — Как же вы справитесь?

— Не знаю. Не знаю. Марта. Впору самому идти под воду.: Глюк и Вальтер не изъявляют желания, и я не могу заставить их… Вот если бы вы были на ногах!

— Не понимаю, какая здесь связь.

— Связь есть. Я принудил бы нового врача.

— Но он не водолаз. Вы шутите, шеф!

— Нисколько. За неделю я обучил бы его работе в скафандре. И вот он спускается, обвязывает сейф тросом… Словом, попытку можно было бы сделать. Мы ничем не рискуем, кроме разве комплекта водолазного снаряжения… Однако все это чепуха: вы прикованы к постели, и без него пока не обойтись. Постарайтесь быстрее выздороветь.

Абст направляется к выходу, берется за дверную скобу. И — замирает.

В подземелье взвыла сирена.

Тревога!

Он распахивает дверь. И в ту же секунду грот погружается в темноту.

Где-то в туннеле возникло пятнышко света. Тоненький лучик мечется по сторонам, приближается. Теперь слышны торопливые шаги. Возникает фигура рыжебородого.

— Корабль в полумиле от нас, — говорит он. — Вальтер увидел его в перископ. Корвет противника, шеф. Лег в дрейф, и с него спускают шлюпку.

— Рейнхельт?

— Он у пловцов.

— Быстрее туда. Не спускайте с него глаз!

— Понял, шеф. — Глюк поспешно уходит.

Корвет неподвижно лежит в спокойной воде. Шлюпка уже спущена, стуча слабеньким подвесным мотором, медленно продвигается к скале.

Суденышко невелико, но в нем девять моряков, и борта шлюпки едва возвышаются над водой.

Достигнув полосы рифов, шлюпка берет в сторону, движется вдоль гряды подводных камней. Тяжело груженная, неторопливая, с размеренно постукивающим мотором, она кажется очень мирной, хотя над кормой поднят военно-морской флаг.

Проход в рифах обнаруживается, когда путь вокруг скалы почти завершен. Старшина перекладывает румпель, шлюпка послушно сворачивает и вскоре пристает к ноздреватому боку утеса.

Моряки высаживаются на скалу. В составе маленького отряда — два офицера. Один из них старый знакомец Карцова — тот, что первым допрашивал его на линкоре, лейтенант Борхольм. Он командует отрядом.

Помогая друг другу, люди карабкаются на скалу.

— Смотрите, линкор в море! — восклицает один из матросов. Все оборачиваются. Огромный корабль медленно огибает скалу. Неделю он был в океане, сейчас возвращается на базу, эскортируемый двумя эсминцами. Со скалы отчетливо видна палуба линкора, надстройки, артиллерийские башни.

В свою очередь, на линкоре заметили высаженный с корвета десант. Десяток биноклей нацелен на коническую скалу. А на посту артиллерийских дальномерщиков припал к окулярам прибора лучший стереоскопист корабля матрос Джабб. Он бледен, осунулся. Джабб только вчера выпущен из карцера, в котором провел двадцать суток.

В стеклах прибора возникла голова десантника. Пальцы Джабба вращают маховички наводки — и вот уже в окуляре красивое лицо лейтенанта Борхольма.

Сплюнув с досады, Джабб выпрямляется. Это по настоянию Борхольма списали с корабля капрала Динкера, пытавшегося вступиться за выловленного в воде человека. Он же, Борхольм, виновник того, что Джаббу, наказанному в дисциплинарном порядке, грозит еще и военный суд. Майор контрразведки склонен был ограничиться карцером, и если бы не Борхольм…

Медленно тянулись дни в заключении. Все это время Джабб перебирал в памяти события последних недель, снова и снова придирчиво оценивал поведение, каждое слово человека, которому помог избежать виселицы. И укреплялся в уверенности, что поступил правильно.

И еще одно обстоятельство не выходило из головы. То и дело перед глазами вставала картина побега человека в резиновом костюме и ластах…

Вот диверсант протискивается в иллюминатор. Лейтенант Борхольм бежит, чтобы схватить негодяя, по, споткнувшись, падает… Уж очень неловко грохнулся этот красавчик! Будто нарочно. И слишком медленно поднимался. Так медленно, что фашист успел улизнуть.

Линкор удаляется. Скала делается меньше. Она будто опускается в воду. А Джабб, задумчивый, мрачный, все глядит на нее, стоя у своего дальномера.

— Прохвост, — бормочет он, — какой же ты прохвост, Фред Борхольм!

Линкор скрылся из глаз.

Тогда Борхольм подает знак отряду. Моряки продолжают движение к вершине скалы.

Зачем высажены десантники?

Обследование конической скалы — одна из мер, выработанных командованием союзников, чтобы обезопасить базу от неожиданностей со стороны противника. Группы моряков регулярно осматривают все клочки суши, разбросанные по окружности в тридцать — сорок миль. На этой скале у самой вершины дожди и ветры разрушили часть породы. Образовалось подобие пещеры, перед которой нагромождение камней. Подходящее место для вражеского разведчика с радиостанцией, если бы немцы задумали высадить на скалу наблюдателя. Год назад на другом таком островке была обнаружена и ликвидирована группа фашистов с передатчиком…

Отряд у пещеры. Моряки берут автоматы наизготовку. Лейтенант Борхольм оттягивает затвор пистолета и досылает патрон в ствол.

Несколько минут ожидания — и Борхольм первым входит в пещеру. Два молодых матроса обмениваются взглядами: смелый человек этот лейтенант!

Когда улыбающийся Борхольм появляется у выхода из пещеры, его встречают одобрительным гулом.

— Отдыхайте, ребята, — говорит лейтенант. — Влезайте сюда, в тень, зажгите свои сигареты. А я взберусь еще на несколько ярдов.

Движением подбородка он показывает на голую вершину скалы, до которой отсюда рукой подать.

Разомлевшие от жары моряки не заставляют себя упрашивать. Вскоре семеро десантников исчезают в пещере. Восьмой — молодой матрос, один из тех, кого покорила смелость лейтенанта, — лезет за ним наверх.

Борхольм на вершине скалы.

Шорох за его спиной. Он оборачивается, видит карабкающегося по камням матроса.

Матрос смущенно улыбается:

— Я подумал: негоже оставлять командира… Простите, сэр!

Борхольм помогает ему вылезти на площадку, дружески похлопывает по плечу.

Они долго стоят рядышком, будто любуются океаном.

Позади моряков, в центре скальной площадки, торчат кустики вереска. Между кустами — щель, точнее, колодец размером с донышко от бочонка. Из этого-то колодца и выдвигает Вальтер свой перископ, когда ведет наблюдение.

Но к кустарнику Борхольм даже не подошел.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.

Ранним утром пассажирский самолет, сопровождаемый сильным эскортом истребителей, приближался к Берлину. Группа машин плыла на большой высоте, тщательно охраняемая всей системой ПВО Германии, которую, в свою очередь, сейчас не менее тщательно контролировала служба безопасности.

Самолет вели личные пилоты фюрера. В машине, кроме самого Гитлера, находились его доверенный врач, повариха, готовившая хозяину вегетарианские блюда (фюрер не ел мясного), камердинер и, разумеется, телохранители.

В одном из кресел расположился Фегелейн, выполнявший в этой поездке обязанности адъютанта: «штатные» адъютанты Гитлера находились далеко на Востоке, где в эти дни громыхало гигантское танковое и артиллерийское сражение. Они должны были все видеть, все оценить и представить подробный доклад. Впрочем, особой нужды в этом уже не имелось: катастрофа германских армий в битве близ Курска для всех была очевидна.

Сейчас, полулежа в удобном кресле, Фегелейн в который раз пытался разобраться в случившемся, найти ему объяснение — и не мог. То, что произошло, поистине было непостижимо…

А поначалу все складывалось так хорошо! За зиму и весну 1943 года промышленность рейха ценой титанических усилий выполнила брошенный Гитлером лозунг: «Лучшему солдату — лучшее оружие!» На фронт потоком хлынули средние танки — «пантера» и тяжелые — «тигр», перед броней которых — так считалось! — бессильны пушки русской ПТО, и могучие самоходные орудия «фердинанд», специально предназначенные для борьбы с тяжелыми танками противника. Что касается самолетов, то Фегелейн больше месяца провел в поездках по авиационным заводам и своими глазами видел сотни отправляемых в войска новейших истребителей «Фокке-Вульф-190А» (высокая скорость, отличный вертикальный маневр, мощное пушечное вооружение) и «Хеншель-129» — этот последний был сделан по типу русских летающих танков «Ильюшин-2», справедливо прозванных немцами «черной смертью». Боевых самолетов вермахт получал почти вдвое больше, чем год назад.

Поистине всеобъемлющей была тотальная мобилизация живой силы. Фюрер не пощадил никого и ничего. Железная метла прошлась по тылам рейха, не пропустив ни единой щели, начисто вымела все резервы. И к исходу весны 1943 года на Восточном фронте вермахт имел на несколько дивизий больше, чем даже в начале воины.

Словом, русским противостояла огромная всесокрушающая сила. И значительная ее часть — около миллиона солдат и офицеров наземных войск немцев, почти пять тысяч самолетов, танков, самоходных орудий, десять тысяч пушек и минометов — должна была решить в районе Курска главную задачу кампании.

Да, фюрер сделал все, что в человеческих силах. Теперь слово было за генералами. Им предстояло ввести в действие великолепный план «Цитадель» — то есть так грохнуть этим стальным кулаком по сердцу России, чтобы оно перестало биться.

На рассвете 5 июля, когда кулак был уже занесен, вдруг заговорили советские пушки. Советы опередили противника. Это явилось первой неожиданностью, и у многих екнуло сердце… Тем не менее удар немцев был страшен. Все ждали: вот-вот оборона русских будет взломана, в пробитую брешь устремятся «тигры» и «фердинанды», и тогда ничто уже не остановит армий фюрера.

Но оказалось, что кулак немцев молотил по броне, которой было прикрыто сердце России, и сталь, ударяя о сталь, высекала искры, гигантские искры — и только!

Это была вторая неожиданность. Русские не только разгадали день и час немецкого наступления, но и приняли меры.

На направлении главного удара земля была устлана трупами солдат и офицеров вермахта. Между ними горели танки и самоходки немцев. Ас неба сыпались охваченные огнем останки бомбардировщиков и истребителей лучших дивизий Геринга.

Конечно, немалый урон несли и оборонявшиеся. Однако они стояли. Под яростным натиском немцев русские армии только чуть подавались назад. И это было стратегией, маневром, всем чем угодно, но не отступлением!

Четыре дня боев — сорок тысяч трупов немецких воинов, пятьсот потерянных самолетов, сотни сожженных танков. И в качестве компенсации — продвижение в глубь чужой обороны на… десять километров! А она, эта оборона, была, быть может, вдесятеро глубже.

Кто мог предвидеть, что случится такое?

Фегелейн вспоминает. В канун сражения фюрер позвонил в Берхтесгаден, где в те дни находилась его подружка. Дела обстоят хорошо, кричал он в трубку, можно не сомневаться, что все закончится очень быстро. Поэтому пусть Ева оставит на время свои развлечения, захватит сестру и спешит сюда. Здесь им покажут зрелище, какого не видела еще ни одна женщина в мире. А потом, когда все закончится, он возьмет их с собой в Италию.

В тот день фюрер был в отличном расположении духа, смеялся, шутил. Он распорядился, чтобы в Берхтесгаден был послан скоростной самолет.

В эти же часы штат референтов заканчивал подготовку предстоящей встречи Гитлера и Муссолини. Фюрер так спланировал сроки, чтобы свидание с дуче произошло в момент, когда все на земле узнают о новой великой победе германского оружия. Тогда легче будет сделать решающий нажим на тех, кто колеблется. Они станут сговорчивыми. И против общего врага двинутся десятки новых дивизий союзников Германии.

Но это далеко не все. Фюрер не сомневался: кардинальная перемена обстановки на Востоке заставит призадуматься и англичан с американцами. И тогда он, быть может, пойдет на почетный мир с Западом, чтобы, собрав все силы, скорее одолеть главного врага — добить его, отдышаться, залечить раны. А потом, черт возьми, немцы вернутся к разговору с англичанами и американцами!

Таковы были планы. И все рухнуло.

В конце первой недели боев германские армии обессилели, затоптались на месте. И тогда русские двинулись в контрнаступление.

Что пережил фюрер! На него страшно было смотреть. Опасались, что его хватит удар. Разумеется, Ева и Гретель не покинули Берхтесгадена — Фегелейн позаботился об этом в первую очередь. Он же сделал затем умный ход. Увидев, что фюреру не терпится уехать, он глубокомысленно заявил на совещании в ставке: фюрер не должен откладывать свой визит в Италию. Дуче ждет, медлить нельзя, сейчас встреча важна как никогда.

Самолет Гитлера выруливал на старт, когда далеко на запад от Курска разносился басовый голос русских орудий — противник развивал наступление. По всем дорогам нескончаемыми вереницами тянулись в немецкий тыл санитарные эшелоны и колонны грузовиков, набитых парнями из Вестфалии и Вюртембурга, Баварии и Пруссии, а заодно «голубыми фалангистами» Франко и отборными «барсальерами» итальянского дуче, искалеченными советскими снарядами и минами.

Ветер дул с востока. Все вокруг было пропитано смрадной смесью сгоревшего пироксилина, дыма пожарищ, запахов крови, тлена.

Такова была обстановка на Востоке, когда самолет Гитлера взмыл в воздух, направляясь в Италию. В кабине, разумеется, находился и Фегелейн, прихваченный фюрером в благодарность за хороший совет. Генерал СС был счастлив от сознания того, что благополучно выкарабкался из всей этой истории.

Италия!.. Фегелейн не сомневался, что нынешняя поездка Гитлера — затея пустая. Русские лишили фюрера козырей, которые тот собирался выложить перед своими коллегами.

И тем приятнее было, что встретили их подчеркнуто пышно и торжественно. На аэродроме — почетный караул личной гвардии Муссолини, развевающиеся знамена, оркестры, выспренняя речь самого дуче о великой миссии двух государств и партий, о непоколебимой верности их союзу.

Все это поначалу озадачило Фегелейна. Уж он-то знал, что итальянская армия, растерявшая в России и Африке свои лучшие дивизии, сейчас представляет жалкое зрелище. Потомкам Ромула и Рема осточертела война. При первой же возможности они швыряют оружие и тянут вверх руки перед неприятелем. Недавно почти без сопротивления капитулировали сильные итальянские гарнизоны островов Пантеллерия и Лампедуза, где за мощными укреплениями можно было держаться месяцами. А всего несколько дней назад американцы высадились и на Сицилии.

Да, торжественный парад, который дуче устроил в честь Гитлера, на всем этом фоне выглядел поистине странно. Но потом Фегелейн понял: Муссолини затеял пышную церемонию, чтобы показать: он еще на коне, он силен, у него могучий союзник.

Точно так же вел себя дуче и за столом переговоров — вызывал адъютантов, отдавал распоряжения, подсчитывал количество дивизий из вновь мобилизуемых резервистов. Он клялся: Италия будет с Германией до конца, до полной победы…

По пути на родину самолет Гитлера сделал остановку в Париже. Во Франции, как считал фюрер, сравнительно спокойно, он пробудет здесь несколько дней, отдохнет. Остановка эта была предпринята тоже по совету Фегелейна, который жаждал провести ночку-другую в хорошем обществе… Но в самом центре Парижа по автомобилю высокого гостя вдруг простучала автоматная очередь. И это несмотря на сильную охрану и специально объявленную воздушную тревогу, загнавшую горожан в убежища и подворотни! Правда, фюрер не пострадал (бронированный кузов и пуленепробиваемые стекла машины), но настроение у него было испорчено.

Надо ли удивляться тому, что фюрер не задержался в Париже!

…Вскоре показался Берлин в разрывах низких кучевых облаков. Теряя высоту, машина прошла сквозь облачность. Солнце еще только вставало, город был в глубоких тенях, обозначавших проспекты, массивы парков, заводские кварталы. Юго-запад, затянутый дымом, сквозь который пробивались языки рыжего пламени, отсюда, с высоты трех сотен метров, походил на костер из детских кубиков. Пожар был результатом налета американских «крепостей».

«Целендорф или Штеглиц», — определил район пожаров Фегелейн.

Он покосился на Гитлера. Тот сидел у борта машины, сложив на груди руки. Фегелейну была видна его напряженно округлившаяся спина, затылок. Внезапно Гитлер всем корпусом отодвинулся от иллюминатора.

— Господин Фегелейн, завтра утром вы отправитесь в Пенемюнде. Там сейчас решается судьба Германии. Вы понимаете?

— Да, мой фюрер. — Генерал вскочил с кресла.

— Вернуться сможете с первыми партиями ФАУ, не раньше. Вы головой отвечаете за Вернера фон Брауна и его работу. Каждую неделю вы будете докладывать мне о положении дел.

Пенемюнде!.. Опускаясь на место, Фегелейи даже закашлялся от волнения. Боже, как ему не повезло!

Минувшей ночью, когда они сели на промежуточном аэродроме, чтобы переждать воздушный налет на Берлин, он проводил Гитлера в приготовленные ему апартаменты, затем направился в местное отделение гестапо, чтобы узнать новости. Там ему вручили сводку событий за последние часы. Сводка оказалась настолько плохой, что Фегелейн не рискнул показать ее Гитлеру. Он мудро рассудил, что будет лучше, если о ней доложат другие. Теперь все равно ничего не изменишь.

В сводке сообщалось: группа тяжелых бомбардировщиков противника пыталась прорваться в центральные районы страны. Истребители перехватили их, сбили несколько машин. Однако часть самолетов, продолжая полет, вскоре оказалась над Пенемюнде и подвергла остров бомбардировке. Ударами с воздуха причинены разрушения, которые уточняются.

Фегелейн подозревал, что на Пенемюнде шла вся группа бомбардировщиков. А если так, то естественно предположить, что секрет острова Узедом раскрыт и этот налет только начало.

Генерал поежился. Вот она, ирония судьбы: благополучно выбраться из пекла только для того, чтобы попасть в другое, еще более страшное!..

Как же быть? Что предпринять? Испытанное средство — подставить другого вместо себя. Но на это требуется время. А в запасе у Фегелейна только один день и одна ночь.

Отворилась дверь пилотской кабины. Бортрадист, держа в руках лист бумаги, направился к Гитлеру.

Тот пробежал глазами сообщение. Отложил его. Помедлив, прочитал снова. Лоб у него был в морщинах. Казалось, Гитлер в растерянности, силится что-то понять — и не может.

И вот до Фегелейна донеслись странные звуки. Он прислушался. Сомнений не было: фюрер плакал!

Фегелейн вскочил с места. Но первыми возле Гитлера оказались телохранители. Они встали по обеим сторонам кресла фюрера и угрюмо поглядывали на окружающих — здоровенные парни, каждый с двумя пистолетами и кинжалом на поясе.

Кто-то вскрикнул. Все оглянулись. В дальнем конце фюзеляжа, зажав ладонями рот, скорчилась повариха. Неподалеку испуганно крестился камердинер.

К Гитлеру подошел врач. Достав термос с питьем, он трясущимися руками отвинчивал крышку.

Фегелейн коснулся плеча радиста:

— Что случилось?

— Свергнут и арестован Муссолини, — тихо ответил радист.

Что творилось в Берлине в тот памятный день!

Сильные эсэсовские патрули перегородили Фоссштрассе и Герингштрассе в районе резиденции Гитлера, пропуская лишь автомобили ОКБ и РСХА. Сотни военных заполнили вместительные залы рейхсканцелярии — там шли совещания.

В типографиях ротационные машины выбрасывали экстренные выпуски «Фолькишер беобахтер», «Ан-грифф», «Дас шварце кор» с портретами Муссолини и клятвами верности бывшему итальянскому дуче.

Уличные громкоговорители изрыгали речи Геббельса, Фриче и других гитлеровских краснобаев, перемежаемые бравурными маршами.

Все это имело одно общее название: паника. Откровенная паника — и ничто иное, ибо в свете последних событий нацисты как-то по-новому стали оценивать провалы и поражения на Востоке, неудачи в Африке и на Средиземноморье, растущее освободительное движение в оккупированных странах.

Сидя в своем кабинете, Гитлер лихорадочно просматривал стопку сообщений из Италии. Он уже знал подробности. Все началось с доклада Муссолини Большому совету. Сделав информацию об итало-германских переговорах, дуче заявил о необходимости усилить совместные военные операции. В течение многих лет было так: стоило ему только подняться на трибуну, как все начинали вопить от восторга. Но вчера совет взбунтовался.

На голосование поставили резолюцию, выражающую недоверие правительству Муссолини. И вот человек, чья воля была законом для всей страны в течение двадцати с лишним лет, человек этот низложен, превращен в ничто и, шатаясь, покидает трибуну. Вскоре его арестовывают.

Итак, Муссолини в тюрьме. Гитлер представил себе: одиночная камера с толстыми железными решетками на окнах, койка, прикованная к стене ржавой цепью… Неужели и его самого ждет та же участь?..

Не в силах находиться в бездействии, он встал, прошел к глобусу у камина, отыскал точку, обозначающую Рим. Где-то здесь находится маршал Пьетро Бадольо, которому король Виктор Эммануил вручил всю полноту власти в стране. Что ж, выбор не так плох. Бадольо, завоеватель и бывший вице-король Абиссинии, — тоже фашист. Новый премьер и тот, что свергнут, — птицы одного гнезда.

Вернувшись к столу, Гитлер вызывает адъютанта и диктует: связаться с Бадольо и продолжать давление на Италию; немедленно установить, где содержится Муссолини, как его охраняют; найти возможность освободить дуче из тюрьмы. Сделав запись, адъютант кладет на стол принесенную папку.

— Бомбили Пенемюнде, мой фюрер…

— Что? — Гитлер вскакивает с кресла, выхватывает из папки сводку.

Прочитав, он отбрасывает бумагу.

Воздушный налет на Пенемюнде — это посерьезнее, чем смещение дуче. В Италии еще ничего не потеряно, с Бадольо можно будет договориться. Да и Муссолини рано сбрасывать со счетов. Гораздо тревожнее, что противник раскрыл секрет острова Узедом. Впрочем, быть может, тревога ложная. В последнее время не раз бывало, что сбившиеся с курса самолеты врага сбрасывали бомбы на случайные цели. Возможно, так произошло и в этом случае. Работы по проектированию и строительству самолетов-снарядов и ракет проводятся в обстановке строгой секретности, об этом знают лишь немногие и абсолютно надежные люди. Что же касается тех, кто живет и работает непосредственно на острове, то все они наглухо изолированы от внешнего мира, тщательно контролируются специальной службой. Ни о каком контакте их с противником не может быть и речи.

Но вот в кабинет вошел Гиммлер.

Побелев от бешенства, слушал Гитлер сообщение рейхсфюрера СС. Невероятно: коммунисты проникли в Пенемюнде!..

Уже одиннадцатый год пошел с того времени, как объявлена вне закона и считается ликвидированной Коммунистическая партия Германии. Но, подавленная, разгромленная, истребленная, она, эта партия, живет, действует, причем все энергичнее, решительнее!.. Коммунисты и беспартийные противники режима тайно печатают листовки и газеты, организуют саботаж в промышленности и на транспорте, устанавливают контакты с восточными рабочими, прячут и подкармливают дезертиров вермахта, беглецов из концлагерей. Сколько их выловлено, отправлено на виселицы, расстреляно, сгноено в тюрьмах — тысячи, многие тысячи!..

Прищурив глаза, Гитлер перебирает в памяти имена. Вот Ион Зиг и Вильгельм Гуддоф — редакторы «Роте фане», а после ее разгрома — руководители крупнейшей подпольной организации «Внутренний фронт». Работали дерзко, умудрялись выпускать журнал. Имели связи и филиалы в десятках городов. Под стать им офицер вермахта Гарро Шульце-Бойзен и экономист Арвид Харнак. Эти, создав большую тайную организацию, развернули подрывные действия внутри страны. Как же называлась их банда?.. Гитлер мысленно перенесся в специальную резиденцию СД, куда он выезжал, чтобы лично участвовать в «усиленных» допросах выловленных подпольщиков. Как она именовалась в СД? Ага, «Красная капелла»! И еще одно имя: Герберт Баум, электротехник, создатель боевой группы на предприятиях Сименсштадта. Баума и других Гитлер тоже лично допрашивал, но так ничего не добился. Люди прошли через руки лучших специалистов службы безопасности, но не раскрыли рта…

И вот теперь — коммунистическая группа, установившая контакт с Пенемюнде!..

— Как же это случилось? — спросил Гитлер.

Рейхсфюрер СС поджал губы, промолчал.

— И вся ваша могучая служба не смогла помешать жалкой кучке предателей!

— Охрана Пенемюнде вне компетенции РСХА. — Гиммлер стащил с носа пенсне, стал нервно протирать стекла. — Вы поручили остров Узедом другой службе.

В эти минуты мощный спортивный автомобиль затормозил у южного подъезда рейхсканцелярии и высадил Вильгельма Канариса. Адмирал взбежал по ступеням и исчез в здании. Вскоре он торопливо шел по мраморной галерее, направляясь к кабинету Гитлера.

Было время, когда Канарис, не задерживаясь, пересекал приемную и уверенно брался за ручку двери, украшенной вензелем фюрера: он был одним из немногих, кому разрешалось входить к Гитлеру в любой час дня и ночи и без доклада. Но времена меняются. Гитлер считал — и не без оснований! — что тяжелейшие поражения вермахта на Восточном фронте в известной мере являются результатом серьезных провалов абвера. Поэтому положение Канариса пошатнулось. Теперь он не мог явиться к фюреру, не испросив разрешения.

Шеф абвера подошел к адъютанту.

— Фюрер один? — поинтересовался он, хотя отлично знал, с кем сейчас разговаривает Гитлер, и именно поэтому бросил все дела и примчался.

Адъютант холодно посмотрел на Канариса, прошел в кабинет. Вернувшись, разрешающе кивнул адмиралу. Тот шагнул в дверь.

— А, вот и вы, — сказал Гитлер. — Я как раз думал о вас. Можете сесть.

Наступила пауза. Сжав губы, Гитлер исподлобья смотрел на руководителя военной разведки.

— Рассказывайте же, — наконец проговорил он, — с чем вы пришли, господин Канарис. Несомненно, мы услышим о новых блестящих успехах опекаемого вами абвера!

Гитлер с трудом сдерживался. Один вид этого человека с румяным лицом и благообразными сединами вызывал раздражение, ярость. Абвер работал все хуже. Перед летней кампанией этого года, несмотря на все усилия германской разведки, советским войскам удалось сохранить в тайне основные оборонительные сооружения в районе Курской дуги, а затем дезориентировать противника в оценке ударных соединений русских — в первую очередь авиации и танков. И это не все. Уже упоминалось, что советской разведке своевременно стал известен день и час начала германского наступления… Недавние события в Италии показали, что германская военная разведка просчиталась и здесь. А теперь еще эта бомбардировка Пенемюнде!

— Вижу, вы недовольны, мой фюрер, — сказал Канарис. — И причина, конечно, Пенемюнде… Что ж, тут ничего не поделаешь. В свое время я должен был настоять, чтобы под контроль абвера передали весь остров.

— Что-о? — в бешенстве вскричал Гитлер.

— Весь остров, — невозмутимо повторил Канарис, — весь, без остатка, а не только лишь лаборатории и промышленный комплекс. Абвер или РСХА, — он дружески улыбнулся Гиммлеру, — абвер или РСХА, все равно кто, но командовать на острове должен был кто-то один. Ибо, как говорят русские, когда много нянек, ребенок остается без присмотра. И теперь я должен принять вину на себя, хотя по справедливости ее следовало бы отнести службе рейхсфюрера СС.

— Это же ваш объект!

— Все лагеря военнопленных подчинены РСХА. К сожалению, КЦ[54] на острове Узедом не является исключением. А ниточка потянулась оттуда. Группе заключенных — это были советские военнопленные — каким-то путем удалось установить связь с материком Здесь данные о секрете Пенемюнде попали в руки антиобщественных элементов.

— И они переправили эти данные через фронт?

Канарис выразительно посмотрел на Гиммлера, как бы приглашая его ответить на этот вопрос.

— Думаю, что не успели переправить, — сказал Гиммлер. — Мы давно наблюдали за этой организацией и на днях взяли ее целиком. Все эти дни шли непрерывные допросы. Они многое прояснили. Руководил группой электромеханик одного из заводов Хейнкеля Пауль Прозе. Люди Прозе проникли… Простите, мой фюрер, но в этой связи я хотел бы спросить о ходе подготовки к операции «Доллар». Господин адмирал, все ли в порядке у Артура Абста?

Канарис тревожно поджал губы. Что могло стрястись у Абста, о чем разнюхало СД, но не осведомлен он, глава абвера? Разумеется, ничего.

И он доложил, что подготовка к операции проходит успешно. Одна океанская подводная лодка уже переоборудована для транспортировки ФАУ, опробована, действует хорошо. Партия снарядов отобрана и скоро будет доставлена к лодке. Другой подводный корабль приспособлен для приема управляемых пловцами торпед. Но возникли и осложнения. В последнее время на побережье США высажено несколько групп абвера. По полученным данным, группы, которые должны были подготовить диверсии и террористический акт, ликвидированы американской контрразведкой. Одна из уцелевших групп не смогла выполнить главной задачи — установить радиомаяки наведения для ракет. Фюрер должен решить: отложить ли операцию, пока будет произведена заброска новых групп, или…

— Не откладывать! — перебил Гитлер. — Ни одного дня промедления! Нью-Йорк достаточно большая цель, чтобы попасть в нее без радиомаяков. Пусть это обеспечит фон Браун. В час, когда ФАУ обрушатся на небоскребы Манхеттена, в этот самый час управляемые людьми торпеды атакуют портовые сооружения Нью-Йорка, военные корабли, крупные танкеры. Больше взрывов, огня, побольше обезумевших, истекающих кровью людей!.. Я говорил, и я повторяю: Америка должна задрожать от ужаса. Террор заставит ее пойти на переговоры с нами. За ней повернет и Англия. И тогда всеми силами — на Восток, чтобы покончить с русскими раз и навсегда! Вы поняли меня, господин Канарис?

— Да, мой фюрер.

— Сколько лодок участвует в операции?

— На первом этапе три. Одна — это транспортировщик ФАУ, две другие доставят к месту операции управляемые торпеды и персонал Абста.

— Хорошо. — Гитлер подошел к вставшему с кресла Канарису, взял его за плечи. — Я хочу, чтобы вы до конца осознали важность задуманного. Добившись успеха, мы все повернем вспять.

— Я понимаю, мой фюрер. Можете положиться на Артура Абста. Он и Отто Скорцени…

— Погодите, господин адмирал. Теперь мы подошли к главному. Есть только один человек, которому я могу доверить столь ответственную работу. Это — вы.

— Благодарю, мой фюрер, однако…

— Так вы отказываетесь? — вскричал Гитлер.

Канарис пожал плечами:

— Я только хотел сказать, что Артур Абст и Отто Скорцени…

— Пока на Скорцени не рассчитывайте. Ему предстоит освободить Муссолини. Это тоже достаточно трудное дело. — Гитлер обернулся к Генриху Гиммлеру: — Завтра я еду в Растенбург. Вызовите туда вашего офицера! Ас вами, адмирал, отправится Фегелейн. Заберите его с Пенемюнде, когда найдете нужным. Это все, господа, вы свободны.

— Мой фюрер, позвольте задать вопрос рейхсфюреру СС, — сказал Канарис. — Что именно имел в виду господин Гиммлер, когда поинтересовался, все ли в порядке на базе Артура Абста?

— Мне придется ответить вопросом на вопрос. — Гиммлер осклабился. — Нет ли среди работников «1‑W-1» женщины лет двадцати восьми?

— Есть. Это помощница Артура Абста.

— Она врач?

— Да.

— Ее имя Марта Ришер?

— Да.

— Должен огорчить вас. — Гиммлер вздохнул. — Ришер — коммунистка, активная деятельница подпольной группы Пауля Прозе.

— Это уж слишком! — вскричал Гитлер, сверля Канариса ненавидящим взором. — Подумать только, до чего вы дошли, адмирал! Распорядитесь, чтобы ее немедленно уничтожили!

Гиммлер покачал головой.

— Нет, мой фюрер. По радио это опасно. Говорят, Ришер красива. Что, если она успела обворожить офицера, о котором с такой похвалой отзывается господин адмирал?.. Быть может, Артур Абст доверил ей шифры и поручил вести радиообмен? Ничто не исключено. Надеюсь, адмирал разделяет мои опасения?

— Да, — нервно сказал Канарис. — Благодарю за добрую услугу. Мой фюрер, я тотчас назначу расследование. Виновные получат свое. Что касается женщины, то ее устранят, как только я прибуду на место.

Часть четвертая. ВОЗМЕЗДИЕ.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

Тихая лунная ночь над океаном. Только что мимо скал прошел корвет, возвращающийся из дальнего патрулирования. Сигнальщики привычно осмотрели в бинокли торчащую из воды коническую громадину. На мостике, кроме них и вахтенного офицера, находился командир корабля. Он тоже не отнимал бинокля от глаз. Залитые бледным рассеянным светом крутые бока утеса, как всегда, были безжизненны. Командир отдал приказ на руль, и корабль стал огибать скалу, прощупывая толщу воды приборами: несколько часов назад далеко в море была обнаружена неизвестная подводная лодка. Ее атаковали, но, видимо, безрезультатно. Быть может, она где-то здесь…

Поиск не дал результата. Корвет ушел к базе.

Он удалился — и подземелье ожило. Пловцов спешно подняли с нар, вывели из туннеля. Площадку возле лагуны осветили, спустили на воду буксировщики. Отряд из десяти человек во главе с Глюком вырулил на середину лагуны и погрузился.

Еще десять пловцов остались на берегу.

Абст покидает площадку. По пути он привычно касается рукой скобы стенного сейфа — проверяет, заперто ли хранилище.

Карцов искоса наблюдает за ним. Да, он не ошибся в предположениях: помогая одевать пловцов, он видел — респираторы вынимали из сейфа. А нижняя часть железного шкафа сплошь заставлена полуметровыми металлическими веретенами и короткими конусами; вероятно, это мины и взрыватели к торпедам.

Но сейф недоступен — ключи Абст носит с собой. Вот если бы установить контакт с Мартой Ришер! Однако она молчит. После памятного разговора о киносъемке Карцов много раз навещал свою пациентку. Он ждал активности и с ее стороны — не дождался. Не поняла намека? Или не верит ему, боится? Как все сложно!

Радист сползает с сиденья крана, долго, с натугой сморкается. От напряжения шея у нею побагровела, на скулах проступили пятна.

— Проклятая сырость! — говорит он, вытирая ладонью остренький носик. — Сырость такая, что все мы здесь ноги протянем… Ну, выкладывайте, доктор, как идут дела? Пообвыкли, освоились? Вот уж действительно послал вам бог работенку. — Подбородком он указывает на пловцов, сидящих возле воды. — Ради всего святого, держите с ними ухо востро!

— Спасибо за предупреждение. Шеф и Ришер мне все объяснили. Не стоит беспокоиться.

Радист наклоняется, чтобы поправить шнурок войлочного ботинка.

Карцову видна его тонкая шея, прозрачные розовые уши, торчащие по бокам восковой лысины.

— Послушайте, доктор, — говорит он, не поднимая головы, — а что, если возьмете меня в помощники? Выберите время да и шепните шефу: трудно, мол, одному, пусть подсобит Вальтер.

— Пожалуй…

— Согласны? — обрадованно восклицает Вальтер. Он выпрямляется и заговорщически подмигивает: — Только о нашей беседе молчок. Вы сами все это обдумали и решили. Идет?

— Хорошо. При случае обязательно скажу шефу. Вдвоем было бы легче: я занимаюсь исследованиями, вожусь с приборами. Вы водите людей на работы или, скажем, раздаете им препарат.

— Вот-вот, доктор, попали в самую точку! — Вальтер морщит в улыбке подвижное безбородое лицо. — А я готов. У меня уйма свободного времени. — Он достает баночку с конфетами, выбирает леденец, аккуратно кладет в рот. — И Глюку тоже ни звука!

— Как хотите.

Радист продолжает говорить. Карцов отвечает ему, улыбается, а думает о другом. Из головы не выходит тайник, устроенный Ришер для своей камеры. С того места, где сидит Карцов, хорошо виден обломок скалы, которым завалена расщелина…

Тайник надо использовать, чтобы установить контакт с девушкой. Но как, каким образом?

В лагуне движение. Всплывают Глюк и его спутники. Пятеро из них буксируют по кассете — точно такой, в какой был заключен индиец Бханги. Значит, пришла лодка, доставившая новую партию умалишенных, о которой упоминал Абст.

Вальтер ловко орудует краном, вытаскивая из воды груз.

Появляется Абст. По его команде пловцы становятся к кассетам, поднимают их и уносят. Первую вместе с тремя пловцами несет Глюк.

Вскоре унесены все кассеты, подняты вслед за ними из воды пять больших резиновых мешков. Полчаса на отдых. Затем Глюк и его группа вновь уходят под воду. Вероятно, в очередной рейс.

Куда унесены контейнеры? Транспортировка их заняла в общей сложности минут семь-восемь. Значит, недалеко. Быть может, в комнату Абста.

Карпов отмечает: с момента, когда контейнеры всплыли, Абст ни разу не взглянул на него, не произнес ни единого слова. Не потому ли он и явился на площадку, чтобы врач не подошел к контейнерам? Но к чему такая секретность? Ведь очередная группа больных должна быть поручена ему, Карцову!

А что, если в контейнерах не больные, а люди с нормальной психикой, которых хозяин подземелья, садист и убийца, собирается лишить разума и превратить в покорные, безвольные существа?

Отряд Глюка возвращается. На этот раз пловцы прибуксировали только мешки.

Абста не видно. Правильно — зачем ему присутствовать при подъеме обычного груза!

— Отправитесь еще разок? — спрашивает Вальтер, вытягивая из воды последний мешок.

— Закончили. — Глюк, уже снявший шлем, ополаскивает лицо в воде, поворачивается к спутникам. — Наверх! — командует он.

Пловцы подводят буксировщики к скале, и Вальтер поднимает их на площадку.

Вскоре пловцы раздеты. Карцов и Вальтер грубыми рубчатыми полотенцами растирают им тела, помогают натянуть брюки и свитеры.

— Эй, вы, — командует Вальтер, — а ну, поднимите мешки! Четверо на мешок, ну-ка!

Груз весит немало. Сгибаясь под тяжестью мешков, люди волокут их в туннель. Вальтер идет впереди. Последний пловец, оступившись, падает.

Вскочив с камня, Карцов спешит к нему. Но Вальтер уже там.

— Встань! — кричит он, склонившись над человеком. — Встань, каналья!

Пловец с трудом выползает из-под придавившего его мешка, берется за груз, но никак не может изловчиться и поднять мешок.

— У, падаль! — Ткнув его кулаком в бок, Вальтер подставляет плечо под груз. — Ну, становись ко мне… Вот так.

Пловец повинуется. Он даже не посмотрел на обидчика. Молча встал рядом, принял груз…

— Пошли! — кричит Вальтер тем, кто находится впереди, и устремляется в туннель.

Карцов медленно возвращается на площадку. Завернувшись в одеяло, Глюк жадно курит.

— Доктор, — говорит он, — нога у меня разболелась. Всякий раз, когда продрогну, болит нога, где был перелом. С чего бы это?

Карцов объясняет.

— Ну а перепонки? — продолжает Глюк. — Пошел на глубину — и тотчас сдавило уши. Пытаюсь продуть — не могу. Хорошо, обошлось. А то уж думал всплывать. Вот и здесь побаливает. — Рыжебородый пальцами касается лба.

— Насморк?

— Есть немного. — Глюк ухмыляется. — Глядите-ка, вы и это знаете.

— Будет вам! — Карпов раздосадован. — Все проверяете меня. Сомневаетесь, врач я или нет?

— Что вы, доктор! — Глюк хохочет. — Это я так. С вами и пошутить нельзя.

Люди накормлены. Сейчас, после трудной работы, они спят.

Карцов запирает дверь и выходит. Да, ему доверен ключ. Но это лишь видимость доверия. Каждый его шаг под негласным контролем. Где бы он ни находился, всегда поблизости оказывается кто-либо из помощников Абста, а то и сам хозяин грота. А часть подземелья, где работает Абст, размещена радиорубка, камбуз и какие-то другие службы, — эта часть грота вообще запретная для него зона.

Сегодня он вызовет Ришер на разговор. У него в кармане маленький черный валик — кассета с пленкой, извлеченная из тайника на площадке. Кассета должна заставить Ришер заговорить.

Карпов приближается к развилке туннеля. Направо путь в «запретную зону», налево — к Ришер. Ее комнатка неподалеку от выходного отверстия туннеля.

До поворота остается несколько метров, когда в туннеле раздаются шаги.

Карпов останавливается. Шаги все слышнее. Теперь можно определить, что идут несколько человек. Они приближаются к развилке.

Прижавшись к камню, Карпов ждет.

Первым появляется Глюк. Сейчас, кроме пистолета, он вооружен и автоматом. Затем мимо Карцова цепочкой проходят незнакомцы. Первый, как он успевает заметить, совсем молод. На нем военная форма офицерского покроя. А кисти рук скованы.

В наручниках и те, что движутся следом. Это тоже военные, но, очевидно, солдаты. Немцы? Нет, у них совсем другие мундиры. Да и люди иного обличья: смуглые, похожие на южан. У того, что идет последним, коренастого человека с серьгой в ухе, курчавые черные волосы.

Шествие замыкает Вальтер с автоматом наизготовку.

Незнакомцев пятеро. Карцов вспоминает: столько же было кассет-цилиндров. Кто же эти люди? Американцы или англичане?

Группа движется по направлению к лагуне. Шаги утихают.

Постояв, Карцов выходит из укрытия.

Обычные процедуры у Ришер Карцов делает машинально. Дважды он ловит себя на том, что, приостановив работу, тупо глядит в лицо пациентке. Нервничает и она: учащенный пульс, тревога в глазах.

— Что там случилось? — спрашивает Ришер. — Я слышала, мимо прошли люди, несколько человек…

Карцов не успевает ответить. Дверь отворяется. Это Абст. Он здоровается, справляется о самочувствии больной.

— Давно вы здесь? — спрашивает он Карцова.

— Минут двадцать, шеф. Я пришел в обычное время. Вам кажется, я опоздал?

Абст не отвечает. Помедлив, обращается к больной:

— Где ваш ключ?

Ришер кивком показывает на дверь.

— Я запру вас, — говорит Абст. — Запру на час или полтора. Доктор Рейнхельт, постарайтесь развлечь свою подопечную. Сегодня вам даются все возможности испытать благотворное влияние психотерапии.

Усмехнувшись, он выходит и затворяет дверь. Слышно, как дважды поворачивается ключ в замке. В комнате тишина. Ришер тяжело дышит.

— Выпейте. — Карцов подает ей чашку воды.

— Что там случилось? — вновь спрашивает она. — Доставили новую партию?.. Вы видели цилиндры, которые всплывали из-под воды?

— Видел.

— В цилиндрах были люди… Это их провели мимо двери?

— Да.

— Сколько?

— Пятеро.

— Боже мой, — шепчет Ришер, — боже, еще пятеро!

— Кто они? Что с ними сделают?

— О, вы все отлично знаете! — Ришер с ненавистью глядит на Карпова.

— Нет, — говорит он, — я о многом догадываюсь, но ничего не знаю наверняка.

— Ложь!

— Меня заперли с вами. Подумайте: почему? — Карцов достает из кармана кассету с пленкой. — Ваша, — говорит он, держа кассету на раскрытой ладони. — Там, в расщелине возле лагуны, еще четыре таких ролика. И кинокамера.

В глазах у Ришер ужас.

— Вы неосторожны, — продолжает Карцов. — Разве можно так рисковать? — Он протягивает кассету. — Возьмите и выбросьте. Берите же!

Ришер чуть заметно качает головой.

— Нельзя?.. А, понимаю: ее надо сохранить. И другие тоже?.. Хорошо. — Карцов опускает кассету в карман. — Хорошо, я запрячу их понадежнее. И кинокамеру. Они будут в целости, не беспокойтесь. Я назову вам место… — Он берет руку Ришер. — Скажите, что сделает Абст с теми людьми?

Девушка лежит неподвижно. По лицу ее разливается бледность.

Карпов ждет.

В пещере тишина. Долго длится пауза.

— Марта, — мягко говорит он, — Марта, мы теряем время. Отвечайте же! Он убьет их?

— Нет, — шепчет она.

— Что же тогда? Операция?

— Не сразу. Сперва временно подавит их волю. Есть препарат… Потом операция.

— Какая?

— Лоботомия.

— Я не совсем понял…

— Трансорбитальная лоботомия.

— Как она делается?

Ришер подносит руку к лицу, касается пальцем верхнего края глазной впадины.

— Отсюда? — шепчет Карцов. — Какова цель операции?

— Человек лишается воли, памяти. Он покорен, почти не мыслит.

— Это навсегда?

— Не знаю.

— А брикеты, которые получают пловцы, зачем они?

— Если их не давать, оперированный вскоре превращается в параноика. Это зверь, одержимый манией убийства. Потом он погибает.

— И его нельзя спасти? Скажем, повторная операция?

— Не знаю.

— А что, если препарат вводить здоровым людям?

— Он действует, но очень быстро вымывается из организма.

— Понимаю… Абст сам дошел до всего этого?

— Он работал со специалистами. Практиковался в лагерях.

— Вы были там вместе с ним?

— Да.

— Неужели помогали ему?

— А вы? — Ришер глядит на Карцова злыми глазами. — Сами вы чем занимаетесь?

ГЛАВА ВТОРАЯ.

Люди в наручниках приведены на площадку перед лагуной. Глюк жестом показывает на каменный выступ неподалеку от трапа:

— Садитесь!

Пленные продолжают стоять. Видимо, не понимают по-немецки.

Конвоир хмурится и повторяет приказ, подкрепляя его движением ствола автомата.

Люди опускаются на камень.

Они удивлены, озадачены. Разглядывая грот, негромко переговариваются, пожимают плечами.

Немцы отошли в сторонку и ждут.

Из туннеля выходит Абст.

— Внимание, встать! — кричит Глюк.

Пленные будто не слышали. Молодой офицер, что сидит на краю справа, отворачивается и закидывает ногу за ногу.

— Встать! — повторяет конвоир.

Абст движением руки останавливает Глюка, который угрожающе вскинул автомат.

— Встаньте, лейтенант, — говорит он, и голос его звучит почти ласково. — Вы обязаны встать!

Тот, к кому обращены эти слова, неподвижен, хотя и очень волнуется: грудь так и ходит под кителем, руки в оковах напряглись.

Абст улыбается. Минут десять назад он точно так улыбался в комнате Ришер.

— Хорошо, — говорит он, берет у Глюка автомат и веером дает очередь над головой пленников.

Грохот, гул. Едкая дымка заволакивает площадку. Когда она рассеивается, четверо пленных стоят навытяжку.

А лейтенант сидит. Ему лет двадцать пять. У него полные губы, короткий с горбинкой нос, румяные смуглые щеки. Он всем телом привалился к камню. Голова запрокинута, глаза устремлены вверх — большие, темные, с влажными голубыми белками.

Абст пододвигает к нему разножку, садится.

Он плохо знает язык, на котором пытается сейчас говорить, с трудом подбирает слова, делает продолжительные остановки между ними. Это певучий язык — с характерным «и» и раскатистым «о».

Лейтенант равнодушен. Но вот губы его сложились в усмешку. Он чуть приподнимает ладонь.

— Вы коверкаете мой язык, — говорит он по-немецки. — Продолжайте на своем.

— Прекрасно. — Абст облизывает губу. — Прекрасно, лейтенант. Счастлив, что вы владеете немецким. Итак, назовите свое имя.

— Оно вам известно.

— А все же?

— Лейтенант Джорджо Пелла.

— Ну вот, совсем иное дело. — Абст доволен. — Теперь я услышал это собственными ушами. Кто мог подумать, что судьба пошлет мне такого гостя!

— Вы рады?.. — Лейтенант обращается к остальным пленным: — Смотрите, друзья, как они торжественно принимают гостей. Нас даже одарили браслетами. Это ли не знак подлинного немецкого гостеприимства!

— Скоро, возможно, и пожрать принесут, — отзывается пленный с серьгой в ухе. — Уж я немцев знаю — такие славные парни!

— Верно, сержант Гаррита!.. — Пелла поворачивается к Абсту: — Значит, здесь рады нам?

— Еще бы, лейтенант. Заполучить такого специалиста! Ведь мы с вами люди одной профессии. Но в сравнении с Джорджо Пелла я — ничтожество, можете мне поверить!

— Зачем я вам понадобился? — спрашивает лейтенант. Тон немца заставил его насторожиться.

— О! — Абст значительно поджимает губы. — Вы здесь хорошо поработаете.

— Я не буду работать на немцев.

— Будете, лейтенант. Но я хочу, чтобы это было добровольно. Вас выгоднее иметь союзником. Дайте-ка, я освобожу вас от браслетов.

— Сперва снимите наручники с моих товарищей.

— Но…

— Я буду последний!

— Как угодно. — Абст морщится. — А я — то думал: в наш век донкихоты вывелись.

— И накормите их, — продолжает Пелла. — В последнее время нам не давали есть. Очевидно, чтобы мы стали сговорчивее.

— Как, вас не кормили?

— Представьте, нет!

Абст возмущен, гневно качает головой. Вальтер и Глюк глядят на него с любопытством.

— Кроме того, я должен спросить… — Лейтенант обводит глазами купол грота. — Что это за катакомбы? Нас три недели везли на подводной лодке. Потом лодка легла на грунт. Мы заснули. И вот мы здесь… Где мы находимся? Почему нас доставили сюда? Что вам угодно?

— Скоро узнаете. Но сперва несколько вопросов. Вы были на русском фронте?

— Да.

— Где именно?

— Украина. Район восточнее города Львова. Там все и случилось.

— Что именно?

— Вам неизвестно о трагических событиях, которые произошли там в конце июля?

— Этого года?

— Ладно, — нервно говорит Пелла, — ладно, я выложу все! Начну с того, что месяц назад Советы как следует дали по зубам вашему фюреру и нашему дуче. Я имею в виду мясорубку, устроенную русскими близ города Курска. Вам известно, сколько они намололи немецкого мяса, да и не только немецкого?.. Ах, неизвестно! Тогда сообщу. Радио Москвы передало: только за первые четыре дня боев противник потерял убитыми более сорока тысяч человек.

— Вы верите в эту ложь?

Лейтенант Пелла выпрямляется, поднимает скованные руки, медленно качает головой.

— Синьор, — строго говорит он, — синьор, легче на поворотах! Я находился там, и я не слепой. — Офицер показывает на товарищей. — Мы все были там и готовы поклясться, что русские отнюдь не преувеличивают. Потери германских и итальянских войск ужасны…

— Допустим, — говорит Абст. — Допустим, но что же дальше?

— А дальше то, что британцы и американцы высадились в Сицилии. Или вы и об этом не знаете?

— Знаю.

— И вот итальянцы бегут, немцы — за ними: их главные силы не там, они далеко на Востоке! Всюду паника, неразбериха. Наступает финал. В Риме спешно собирается Большой совет… Короче, стоило запахнуть дымом в собственном доме итальянцев, как «мудрому вождю нации» Бенито Муссолини дали коленкой под зад, а затем упрятали в тюрьму. Народ сказал свое слово. Это и наше слово, синьор… Но я отвлекся. Ведь вас интересует, что произошло в районе Львова?

— Сперва я хочу знать, как вы там оказались. Почему попали в пехоту? Ведь прежде вы несли службу на флоте?

— Есть вещи, которые касаются только нас.

— Минуту, синьор лейтенант! — Сержант с серьгой в ухе присаживается на камень. — Я не вижу, почему бы и не сказать об этом! Хвала святой деве Марии, мы ничего не украли!

— Вы правы, Бруно Гаррита!.. — Офицер оборачивается к Абсту. — Мы, все пятеро, не пожелали топить корабли противников дуче. Тогда нас списали на берег. Сперва засадили в тюрьму, но потом перерешили и послали на русский фронт, к «любимым и верным германским союзникам», искупать вину. Вот и все.

— Понятно, — говорит Абст. — А откуда у вас такая ненависть к немцам?

— О, вы все замечаете! — У Пеллы кривятся губы в горькой усмешке. — Сейчас я возвращусь к событиям близ Львова, и вы поймете… Представьте себе улицы старинного города. По ним сплошной вереницей движутся германские военные грузовики. Они везут итальянцев: обезоруженные солдаты и офицеры сидят на дне кузовов, заложив руки за голову. Их конвоируют немецкие автоматчики. Еще неделю назад те и другие сражались бок о бок. Теперь это враги. Грузовики идут за город. Они обгоняют колонны, направляющиеся туда же в пешем строю. И здесь итальянцы, тоже без оружия и под конвоем. Впереди генералы и офицеры, затем солдаты… Тех, что везли, и тех, которые шли пешком, доставили в лес и расстреляли в огромных рвах. Немцы убивали итальянцев. Расстреливали из автоматов, забрасывали гранатами, добивали выстрелами из пистолетов. Вы можете это понять?

— Случившееся очень прискорбно, — замечает Абст. — Однако виноваты не немцы.

— Кто же повинен в этой бойне? Кто, по-вашему?

— Некоторые итальянские части решили самовольно прекратить военные действия. А законы войны суровы. Тот, кто бросает союзника… Словом, хватит! Вы слишком разговорились. Я не одобряю того, что случилось во Львове. Однако не потому, что мне жаль расстрелянных. Дело в другом. Придумавший эту затею поступил неразумно. Будь моя воля, я бы заставил ваших соотечественников повоевать, как заставлю вас.

— Ого! — Лейтенант вскакивает на ноги. — Хочу поглядеть, как вы это сделаете. Убить нас — да, это в вашей власти! Но заставить драться?.. Освободите мне руки, и я покажу вам настоящую драку!

Пелла в бешенстве. Вот-вот он кинется на Абста. А тот невозмутим.

— Сядьте! — приказывает он. — Сядьте, вам говорю! Вот так. Знайте же: то, что вы и ваши люди уцелели в львовской кровавой бойне, это моя работа! Благодарности не жду — я втройне получу с вас. Вы нужны мне, Пелла. Нас заинтересовали ваши спуски на большие глубины с использованием обычных дыхательных приборов. Как вы это делаете? Я спас вам жизнь. И я хочу, чтобы мы стали друзьями.

— Для нас война окончена.

— Жаль, что вы так решили. Кстати, вы зря говорите за всех. Ведь и ваши товарищи — опытные водолазы?

Пленный молчит.

— Опытные, — продолжает Абст. — Каждый имеет по пятьсот и более спусков, а двое действовали в районе Гибралтара, где ими руководил Витторио Моккагата…[55] Но сейчас меня интересует не это. У нас тоже есть управляемые торпеды, и они, смею думать, не хуже итальянских. Меня занимает другое. В чем ваш секрет спусков на большие глубины?

Пленный молчит.

Абст касается рукой его колена.

— Послушайте, — мягко говорит он, — я давно испытываю чувство симпатии к великолепному спортсмену Джорджо Пелла. Движимый этим чувством, я спас ему жизнь. Знайте же, доверившись мне, все вы окажетесь в большом выигрыше…

— У вас выиграешь! — перебивает Бруно Гаррита. — Выиграла мышь, попавшись в кошачьи когти!

— Верьте, я могу заставить вас, — продолжает Абст. — Но куда лучше, если мы будем действовать рука об руку. — Он встает, оглядывает итальянцев. — Каждому из вас я предлагаю…

— Сперва накормите моих людей, — говорит Пелла. — Дайте им есть, вы, гуманист, не желающий нам зла!

— Прежде я хочу получить ответ.

Все происходит мгновенно: бросок лейтенанта Пелла с вытянутыми вперед скованными руками, неуловимое движение Абста, в результате которого кулаки пленного таранят воздух.

И вот итальянец на земле, а чуть в стороне все так же невозмутимо стоит Абст.

— Встаньте! — говорит он.

Пелла медленно поднимается. Он сильно ушибся, у него кровоточат руки, разбита скула.

— Однако вы упорны… — Абст задумчиво глядит на итальянца. — Ну, будь по-вашему. Вы просите накормить людей? Пусть так. Я думал столковаться с вами…

Встает Гаррита.

— Послушайте, вы! Ваши прохвосты сами жрали как свиньи, а нас кормили впроголодь. Так было вначале, и мы еще получали кое-какую еду. В последние два дня о нас вообще позабыли. У меня от голода урчит в брюхе, у ребят тоже. Они в таком состоянии, что не побрезговали бы, кажется, падалью вроде вашей персоны.

Гаррита в бешенстве. Вот-вот он повторит ошибку своего командира — со скованными руками ринется на Абста. А тот спокоен. Кажется, даже доволен, что так разъярил пленного.

— Что ж, вашему аппетиту можно позавидовать… — Абст оборачивается к Вальтеру. — Как дела на камбузе?

— Обед будет через два часа, шеф.

— Два часа — это долго. Наши гости не могут ждать. Как же быть?.. — Абст будто раздумывает. — Вот что, отправляйтесь и принесите консервов — четыре банки свинины с бобами и четыре больших сухаря. Для лейтенанта захватите что-нибудь поделикатнее. Скажем, кружку кофе из моего термоса и бисквиты — тоже из моего запаса. Вы поняли?

— Да, шеф.

— Консервы берите самые свежие — с зеленой этикеткой. Вам ясно?

— Ясно, шеф. — Радист переглянулся с Абстом. — Я все понял.

— Ну и отлично. А там поспеет обед. Идите! Конвоир исчезает в туннеле.

Абст оборачивается к итальянцам:

— Надеюсь, вы довольны?

— Просто счастливы! — сквозь зубы цедит Пелла. Проходит несколько минут.

И вот Вальтер возвращается. В руках у него поднос, на котором кружка кофе, стопка бисквитов и консервы — банки уже вскрыты, рядом с каждой лежат сухарь и ложка.

— Можно раздать, шеф?

— Конечно. — Абст широким жестом показывает на пленных.

Вальтер передает кофе с бисквитами лейтенанту, затем обходит его спутников.

Итальянцы разбирают консервы. Лейтенант Пелла ждет, поставив кружку на камень. И, только убедившись, что все получили порцию, делает первый глоток кофе.

А немцы наблюдают.

В круглых глазах Вальтера острое любопытство. Он подался вперед, вытянув шею, теребит воротник свитера. Глюк спокойнее: стоит, положив руки на автомат, и ждет.

Сидя на раскладном табурете, Абст постукивает пальцем по колену, будто отсчитывает секунды.

Сейчас это должно случиться. Но время бежит, и не происходит ничего необыкновенного. Люди жадно едят. Лейтенант, покончив с бисквитами, пьет кофе.

Вот Гаррита встал, направляется к нему, протягивает банку.

— Командир, — говорит он, — здесь совсем немного, возьмите, пожалуйста. Чертовски вкусно!

Вальтер делает непроизвольное движение — будто хочет вмешаться.

Абст отвечает ему едва заметным жестом, и радист остается на месте.

Пелла отказывается взять часть порции сержанта. Постояв, Гаррита возвращается на место и дожевывает последний кусок.

— Глюк, перепишите людей! — приказывает Абст.

— Да, шеф. — Рыжий достает блокнот, берет карандаш, поочередно опрашивает итальянцев и заносит в блокнот их имена и воинские звания.

Так проходит еще четверть часа.

И вот с четырьмя пленными что-то случилось. Еще недавно они то и дело наклонялись друг к другу, переговаривались, даже пересмеивались — экспансивность не оставляет южан ни при каких обстоятельствах. Теперь итальянцы будто дремлют с открытыми глазами.

Перемена, происшедшая с солдатами, не укрылась от их командира.

Сначала он только в недоумении. Но проходит время — и лейтенант уже в тревоге.

— Подойдите ко мне, сержант Гаррита! — зовет он.

Тот медленно оборачивается. По лицу его прошла тень — усилие мысли. Но через секунду лицо вновь неподвижно. Вздохнув, сержант принимает прежнюю позу.

— Гаррита! — повторяет командир.

Не получив ответа, подсаживается к сержанту.

— Что с вами? — волнуясь, спрашивает Пелла. — Заболели?

Гаррита молчит. Он как камень. Только серьга чуть подрагивает в ухе.

Пелла хватает его за плечи, трясет, заглядывает в глаза.

— Гаррита, — кричит он в страхе, — сержант Гаррита!..

Абст, наблюдавший за происходящим, ловит на себе растерянный взгляд лейтенанта, равнодушно отворачивается. Вот он зевнул, мельком взглянул на часы.

— Что же вы стоите, Глюк? — недовольно говорит он. — Ну-ка снимите браслеты с этих несчастных. Представляю, как они намучились… Боже, да бросьте к чертям свой автомат!

Рыжебородый широко ухмыляется, откладывает оружие, подходит к одному из пленников, бесцеремонно берет его за руку. Поворот ключа в замке наручников — и кисти итальянца свободны. Но он будто и не обрадовался: поднес руки к глазам, оглядел их и вновь опустил.

Щелчок — и браслеты раскрываются на руках другого пленного.

Вскоре раскованы все четверо.

Подобрав наручники, Глюк защелкивает их в одну общую цепь.

— Готово, шеф.

— Уведите людей.

— Да, шеф. — Глюк оборачивается к пленным: — Эй, вы, шагайте за мной!

И он направляется в туннель.

Итальянцы идут следом. Группу замыкает сержант Гаррита. Он несет связку наручников, которую швырнул ему конвоир.

— Отправляйтесь и вы, — обращается Абст к Вальтеру.

— Слушаю, шеф.

— Зашифруйте и передайте в эфир: «У меня все в порядке».

— Ясно.

Радист поднимает с земли автомат, оставленный Глюком, и тоже скрывается в туннеле.

Теперь Абст наедине с офицером. Не глядя на пленника, он прохаживается по площадке, задумчиво созерцает лагуну. Затем, решив, что время для разговора настало, подходит к итальянцу и принимает свою любимую позу: руки в карманах штанов, широко расставленные ноги.

— Ну что вы скажете, дорогой Джорджо Пелла? Как вам нравится у меня, каковы впечатления? Надеюсь, вы кое-что поняли?

— Освободите мне руки, — тихо говорит итальянец.

— Охотно!

Абст ловко отщелкивает браслеты, швыряет их в сторону, затем осторожно растирает пальцами глубокие синие борозды на запястьях итальянца.

— Вот так… А теперь я приглашаю вас обедать. Мы вместе пообедаем и поговорим. Идемте!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

За дверью шаги. Тяжелая, шаркающая походка.

Карцов прислушивается.

— Глюк? — Он вопросительно смотрит на Ришер.

— Другой. Вальтер.

— Знаю: радист?

— Он и радист, и управляет краном, и обслуживает электростанцию.

— Кстати, о станции. Энергии расходуется много: освещение, камбуз, зарядка аккумуляторов торпед, подводных буксировщиков… Что это за станция? Мотор крутит динамо? Но его не слышно. И откуда берется горючее?

— Мотора нет. Прилив и отлив вращают турбины с генератором, а тот заряжает аккумуляторы. Так мне объяснил Абст.

— Где расположена станция?

— Аккумуляторы, в дальней пещере. Она заперта. Ключ у Вальтера. Остальное под водой. Где — не знаю: тайна.

Задавая вопросы, Карцов думает и о другом. Последние полчаса он со скрупулезной точностью восстанавливал в сознании все то, что знает о своей пациентке, заново оценивал поведение Ришер, каждое ее слово, анализировал отношение к ней Абста. И все это для того, чтобы убедить себя заговорить с ней в открытую. Надо выяснить, с кем имеешь дело, выяснить немедленно, сейчас. У него нет времени ждать — события развертываются стремительно.

Но это риск — он отдаст себя в ее руки. Пусть даже она честный человек, достаточно одного неосторожного слова, душевной слабости, если Абст, заподозрив неладное, учинит ей допрос…

В который раз напрягает он всю свою волю, чтобы начать разговор, и… не может.

Снова шаги за дверью, на этот раз — нескольких человек. Вероятно, те самые пленные. Их ведут назад. Значит, свершилось!..

Фарфоровая чашка, которую держал в руках Карцов, падает на пол и разбивается.

Он опускается на табурет, долго глядит на осколки.

Шаги в коридоре стихают.

— Послушайте, Ришер, — говорит он, не поднимая головы, — как вы сюда попали? Я не могу поверить, что вы заодно с ними. Вы здесь по принуждению?

— Нет.

— Нет? — Он с усилием выпрямляется, оглядывает больную. — Стало быть, добровольно?

Ришер молчит. Она лежит в кровати, положив руки поверх перины. Голова запрокинута, глаза закрыты, волосы рассыпались по подушке.

— Тогда мне остается предположить одно, — медленно говорит Карпов. — Мне остается предположить, что вы посланы к Абсту с каким-то особым поручением, о котором он и не догадывается. Я не ошибся?

Ришер молчит.

— Кто вы такая? — повторяет Карпов.

— А вы? — вдруг спрашивает она.

— Я ненавижу нацистов, — говорит он. — Я здесь, чтобы бороться с ними. Я не тот, за кого меня принял Абст. Знаю, он все равно мне не доверяет, только использует, пока не прибудет новый врач… Вот все, что я могу сообщить о себе.

Ришер молчит.

Что знает она об этом человеке? Очень немногое. Перед тем как привести его в первый раз, Абст сказал: «Судьба благосклонна к нам, Марта. Новый врач прибыл раньше, чем мы могли предположить. Кажется, ему можно доверить группу. Он явится на инструктаж. Объясните ему только то, что необходимо для обслуживания людей. Никаких экскурсов в прошлое, никаких имен. Короче, он посторонний. Он здесь временно. Надеюсь, вы понимаете меня?».

Она была озадачена, встревожена. Каким образом Абст ухитрился так быстро заполучить врача? Единственное объяснение состояло в том, что новичка доставила та самая подводная лодка, которой предстояло увезти на материк ее, Марту. Но если прибыла смена, почему Абст не позволил ей уехать? Появился врач, а он тем не менее задержал ее. С какой целью? В чем-то она допустила промах? У Абста появились сомнения, и он не хочет выпустить ее? Да, скорее всего, так.

Кто же он такой, Ханс Рейнхельт? Вероятно, работник одной из многочисленных служб военной разведки.

Она была убеждена, что подчеркнутое недоверие к новичку со стороны Абста и его помощников не больше чем маневр, рассчитанный на то, чтобы усыпить ее бдительность. Подозрения укрепились, когда Вальтер, принесший ей обед, обронил несколько слов о Рейнхельте: он-де попал в грот случайно, приплыв с какого-то торпедированного транспорта.

Итак, Рейнхельт — провокатор. Она поверит ему, раскроется, и тогда…

Но вот человек этот вынул руку из кармана, разжал кулак — и на ладони у него оказалась кассета с пленкой. Значит, Рейнхельт видел, как она снимала пловца. Видел и промолчал. Шарил в ее тайнике, извлек оттуда другие кассеты и, конечно, записи, хранившиеся на дне расщелины. Извлек и… не показал Абсту?

А может, Абст уже знает о них?

Ришер смотрит в глаза Карцову, смотрит долго, пристально. Он выдерживает ее взгляд. Он сидит, положив на колени сильные руки. У него открытое лицо, высокий лоб. Лицо молодое, а вьющиеся волосы будто присыпаны пудрой. Неужели это единомышленник Абста, провокатор?

Но какую цель преследуют фашисты, если они обнаружили ее тайник, проявили пленку, ознакомились с записями? Зачем ее лечат? Почему оставили на свободе, не уничтожили? Ведь им уже все ясно.

Ришер вспоминает слова Вальтера о новом враче. А вдруг Вальтер не солгал и Рейнхельт действительно посторонний человек, которого Абст использует до той поры, пока она не поправится?

Карцов понимает ее состояние, терпеливо ждет. Вот он чуть шевельнулся на своем табурете, вздохнул.

— Конечно, — говорит он, — по всем правилам и законам конспирации нам надо присматриваться друг к другу в течение многих недель, быть может, месяцев. Только потом можно рискнуть… Я это сознаю. Но у нас нет времени. Я сделал первый шаг. Теперь ваша очередь. Будьте же откровенны! Кто вы такая? Разведчица?

Ришер чуть качнула головой.

— Нет? — Карцов растерянно трет ладонью лоб. — А как же камера? Ведь вы производили съемку, и я убежден — тайную! Вы делали это на собственный страх и риск? Зачем? Кому может понадобиться ваша пленка?

— Немцам.

— Немцам, сказали вы? Но каким немцам? Погодите, погодите, уж не хотите ли вы уверить меня…

Ришер приподнимает руку.

— Запомните, — медленно говорит она, — запомните, Рейнхельт: я ни в чем не хочу вас уверить.

Карцов смолкает.

— Дайте мне сигарету, — просит Ришер. — Спасибо. — Она берет сигарету, зажигает ее. — Скажите, Рейнхельт, вы давно из Германии?

Они встречаются взглядами, и Карцов чувствует, что не сможет солгать.

— Марта, — говорит он, — вы должны знать: я никогда не был в Германии. Я вовсе не немец…

Он рассказывает о себе.

Закончив, глядит на лежащую в кровати больную, беспомощную женщину.

У нее закрыты глаза, капельки пота на лбу.

— Знаете, я будто сбросил тяжелый груз. Сейчас у меня столько сил! Мы будем бороться, Марта! Но для этого надо, чтобы вы выздоровели. Верьте, вы поправитесь, и очень скоро. Только соберите все свое мужество. Все мужество, всю свою волю, всю без остатка. Вы же сильная, Марта!

— Нет, — шепчет Ришер, — нет, не могу…

— Неправда! В тот раз я солгал Абсту о появившихся рефлексах у вас в ногах. А сегодня я их нащупал! Они еще очень слабы, и я не хотел говорить. Но, клянусь вам, еще немного — и я буду учить вас ходить!

Ришер рывком садится в кровати.

— Да поймите же, — кричит она, — поймите же наконец: я встану на ноги, и он убьет вас!

Пауза. Она медленно опускается на подушки.

Ключ поворачивается в замке. Входит Абст.

Он видит: больная неподвижна в кровати, в стороне, у столика с медикаментами, возится врач.

— Закончили, Рейнхельт?

— Давно, шеф.

— Итак, Марта, их привезли, — говорит Абст, когда дверь затворилась за Карцовым. — Доставили всех пятерых!

— Итальянцы?

— Да, во главе с Джорджо Пелла. Как ждал я этих людей!

— Рада за вас.

Ришер тянется за сигаретами, но руки ее дрожат, пачка падает, и сигареты рассыпаются по полу. Абст подбирает сигареты, подает женщине, протягивает и зажигалку.

— Вы нервничаете, Марта. Почему?

— Причин много: валяюсь в кровати, когда вокруг столько дел. Будете оперировать итальянцев? Или приручите, как Глюка и Вальтера?

— Непременно оперировать! Впрочем, не всех. Одного, во всяком случае, трогать нельзя.

— Того, чье имя вы назвали?

— Да. Он нужен для весьма сложных дел.

— Понимаю. Спуск к «Випере»?

— Не только, — говорит Абст. — У меня большие планы относительно использования этого человека. Вот его мы и приручим. Могу сказать: я уже начал… — Он задумывается: — Сложный характер у этого лейтенанта: своеволен, строптив. Но я добьюсь своего!

— Я все думаю о предстоящих операциях. — Ришер приподнимается на локтях, заглядывает Абсту в глаза. — Вам будет трудно одному. Быть может, подождете, пока я встану на ноги? Вдвоем было бы куда легче, шеф!

— Ни минуты промедления! Итальянцы очень опасны. Я дал им снадобье. Оно будет действовать часа три. Может, и меньше. А потом — снова консервы с начинкой? Снова на три часа? А вы, быть может, пролежите еще десять — пятнадцать дней… Нет, нег, немедленная операция! Она успокаивает более надежно. Мне хватит хлопот с одним их вожаком: он уже бросался на меня со скованными руками.

— Еще вопрос, шеф. Вы решили, что к затонувшей лодке спустится итальянец… Ну, а наш новый врач? Он останется и будет помогать мне?

— Рейнхельт не может остаться, — говорит Абст. — Решение уже принято.

И он выходит.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

В дальнем конце стола — раскрытая радиола. Низкий женский голос исполняет французскую песенку. Музыка беспокоит попугая. Со своего насеста он неодобрительно глядит на мужчин, расположившихся за столом друг против друга.

Пластинка проиграна. Абст переворачивает ее. Тот же голос поет романс.

— Жозефина Беккер, — говорит Абст, мечтательно улыбаясь, — удивительная мулатка!.. Доводилось вам бывать на ее концертах, наблюдать, как она передвигается по эстраде?.. Помнится, она гастролировала и в Италии.

— Нет. — Джордже Пелла качает головой.

— О, Жозефина! Она поет — и вам кажется: это звучит голос сирены… Качнув бедрами, она делает шаг — и нет уже женщины, нет подмостков, зала. Вместо всего этого — джунгли, в которых крадется тигрица… — Абст спохватился: — Боже мой, Пелла, да вы не пьете! Даже не пригубили из своей рюмки. Или вино не по вкусу?

— Спасибо, не хочется.

— Однако вы привередливы. Что ж, предложу кое-что еще.

Абст вынимает из шкафчика пузатую бутылку и торжественно ставит ее на стол.

— Вы отказались от коньяка, невнимательны к вермуту. Но этот напиток не оставит вас равнодушным!

— Неужели кьянти? — говорит Пелла, рассматривая этикетку бутылки.

— Где вы раздобыли его?

— Бутылке шесть лет. Ящик кьянти я вывез из вашей страны еще летом тысяча девятьсот тридцать восьмого года. Должен заметить, я почти не пью спиртного. Исключение делаю только для этого сорта.

— Вино слабенькое, — подтверждает Пелла. — Кстати, оно не выдерживает длительного хранения.

— Эта бутылка последняя. Уцелела чудом. Можно подумать, я знал, что мы встретимся.

Пеллу давно мучит мысль: где и когда видел он сидящего перед ним человека? Лицо Артура Абста, его неподвижные глаза, уродливая нижняя губа таковы, что их не спутаешь с другими. Нет, решительно, он уже встречался с Абстом. Но где, при каких обстоятельствах?..

— Вы жили в Италии? — спрашивает Пелла.

— Бывал в вашей стране. — Абст разливает кьянти по рюмкам. — Пожалуйста, попробуйте. Нет, я не буду. Только подниму рюмку. Предстоит работа, которую делают только на трезвую голову. А вы пейте.

Поглаживая попугая, Абст наблюдает, как Пелла делает первый глоток. Вино понравилось. Итальянец выпивает всю рюмку.

— Кьянти вы вывезли из Италии, — говорит он. — Попугай тоже оттуда? Я хотел сказать: из африканских владений моей страны?

— Нет. Однако, кроме кьянти, я вывез из Италии и еще кое-что. — Абст передает собеседнику фотографию.

На снимке изображен Джорджо Пелла. В коротких трусах, загорелый, сильный, он стоит по колени в воде, готовясь сесть верхом на управляемую торпеду.

Пелла долго разглядывает снимок. Он узнал и пристань, возле которой сфотографирован, и полускрытый деревьями дом на берегу. Снимок сделан на секретной базе итальянских подводных пловцов.

Вот где он видел Абста!

На вилле местного аристократа, где размещался отряд пловцов, внезапно испортились водостоки ванных. Управитель поместья позвал слесаря со стороны. Этим слесарем и был Артур Абст…

Абст с интересом следит за итальянцем.

— Узнали, — удовлетворенно говорит он. — Как видите, мы старые знакомые. Вы уже тогда понравились мне: молодой, полный сил, ко всему — отличный пловец… Сейчас нравитесь еще больше. Но к делу! В тот год я вывез из Италии фотографии пловцов, снимки торпед и других устройств. Вскоре у нас было создано аналогичное оружие. Но немцы не остановились на этом. Смею уверить, они продвинулись далеко вперед. Вы убедитесь в этом, когда начнете работать со мной. Нам лучше дружить, а не враждовать, дорогой Пелла!

Итальянец молчит. Он уже убедился, что имеет дело с опасным врагом. Не следует лезть на рожон.

Абст по-своему оценивает поведение собеседника, похлопывает его по плечу, вновь наполняет рюмку.

— Выпейте, — говорит он. — Выпейте и расскажите о себе. Хотелось бы знать: вы добровольно вступили в подразделение штурмовых средств итальянского флота?

— Я все делаю по своей воле.

— Вы были водителем «Майяле»?[56] Пелла утвердительно наклоняет голову.

— Что же заставило вас переменить решение?

— Я бы не хотел вспоминать. Долго рассказывать, да и неинтересно.

— Меня это интересует. И у нас сколько угодно времени, мы отнюдь не торопимся.

— Хорошо. — Пелла задумывается, как бы собираясь с мыслями. — Вам известно, что одно из подразделений штурмовой группы действовало на Востоке, против русских?

— Крым?

— Крым, — подтверждает Пелла. — В этом подразделении находился и я. Май и июнь прошлого года. Все то, что произошло в эти месяцы, навсегда останется в моей памяти.

— Где вы находились?

— В Форосе. Потом близ Балаклавы. Топили русские транспорты с женщинами и детьми, которых советское командование пыталось вывезти из осажденных немцами городов. Меня тошнило от этой грязной работы. В конце концов я не выдержал и прямо сказал командиру… Дальнейшее вам известно. Пелла залпом выпивает вино.

— Вот так, синьор, — говорит он. — Спускаться под воду, участвовать в самых рискованных экспедициях, чтобы лучше исследовать океан, изучать его обитателей, ломать голову над новыми типами снаряжения для мирной работы в глубинах моря — на это я дам согласие хоть сейчас. Но только на это. Никаких управляемых торпед, синьор. С меня хватит. Я сыт войной по горло!

— Благодарю за откровенность, — говорит Абст. — Теперь хотелось бы знать, как вы стали пловцом. Что вы делали до того, как попали на базу близ Специи?

Вопрос остается без ответа: в дверь стучат. Абст отпирает. На пороге Карцов.

— Не вовремя, Рейнхельт!

— Простите, шеф. Однако меня сто раз предупреждали: если при исследовании группы обнаружится…

— Хорошо, хорошо!

Абст берет папку, которую принес врач, раскрывает ее и углубляется в бумаги.

Карцов ждет у двери. Он узнал итальянца. Несколько часов назад он видел этого человека скованным, под конвоем помощников Абста. Теперь же лейтенант сидит в обществе хозяина подземелья за накрытым столом, на котором даже вино!

В свою очередь Пелла не спускает глаз с незнакомца. Кто он?

Вероятно, один из помощников Абста. Но те, кого он видел раньше, были вооружены. У Абста и сейчас пистолет на поясе. Этот же безоружен.

Просмотрев бумаги, Абст обменивается с Карцевым короткими репликами. Врач берет папку и выходит.

— Славный парень, — говорит Абст, запирая дверь. — Надежный, преданный мне человек. Впрочем, вы сами оцените его, когда познакомитесь… Но мы отвлеклись. Итак, вы обещали поведать о своей молодости.

— В ней нет ничего примечательного. Родился в рыбачьем поселке неподалеку от Палермо. Сколько помню себя, рядом всегда шумело море. Отец и сейчас рыбачит — ловит сардину, макрель… Помогал ему, когда подрос и смог держать в руках шкот.

— Как вы стали ныряльщиком?

— Не знаю… Нырял за раковинами, как все мальчишки. Мне не было и шестнадцати лет, когда неожиданно я взял первенство в состязаниях охотников за губками. С этого и началось.

— Как глубоко вы спускались?

— Без снаряжения — метров на тридцать пять. Конечно, при условии, что на мне были маска и ласты.

— А в снаряжении?

— Вы не поверите, синьор.

— Все же!

— Дважды я погружался на сто сорок метров. Могу и глубже…

— В мягком вентилируемом скафандре? — спрашивает Абст хриплым от волнения голосом.

— Не обязательно…

— Как это понять? Прошу вас не спешить, обо всем рассказать подробно.

— Я предпочитаю другое снаряжение.

— Какое же?

— Оно напоминает автономные респираторы, используемые легкими водолазами.

— Кислородные респираторы? — переспрашивает Абст. — Но это невозможно!

Пелла молчит.

— Говорите же, — настаивает Абст.

— Здесь мы подошли к главному. Это тайна, синьор. Тайна, которую я пока не раскрою.

— Что означает «пока»?

— Пока идет война, — уточняет Пелла. — К вашему сведению, я не раскрыл ее даже соотечественникам. Могу добавить: это не только моя тайна. Мне помогал один ученый. Светлая голова! Он убежден: человек может спускаться много глубже — метров на триста, если не больше.

— Что ж, — говорит Абст, — не буду неволить вас. Но могу я попросить вас спуститься на семьдесят метров?

— Зачем?

— Надо поднять затонувший груз.

— Нет, синьор. У меня нет аппарата. А ваши респираторы системы Дрегера для этих глубин не годятся.

— Мы предоставим вентилируемый скафандр.

— Спускаться на воздухе, подаваемом с поверхности воды?

— Разумеется.

— Для таких глубин сжатый воздух непригоден. Из-за азота. Да вы знаете это не хуже меня.

— Что же вам требуется?

— Увы, это секрет.

Абст встает, снова включает радиолу. Он долго раздумывает, глядя себе под ноги. Будто очнувшись, движением пальца сбрасывает мембрану с пластинки.

— А вы не боитесь, что мое терпение иссякнет? — говорит он с угрозой.

— Где мои товарищи? — спрашивает Пелла.

— Они невредимы, чувствуют себя отлично. — Абст вновь подсаживается к столу. — Они совсем недалеко от вас. Все четверо дали согласие сотрудничать со мной. Хорошие парни. Особенно этот… Бруно Гаррита.

— Можно, чтобы они сами сказали мне это?

— Вообще-то, да. Я мог бы приказать, чтобы их привели сюда. Они подтвердили бы. Однако…

— Однако? — переспрашивает Пелла.

— Где гарантия, что вы, господин сомневающийся, поверите в их чистосердечие? У меня нет такой гарантии.

— Я поверю.

Абст качает головой.

— Нет, лейтенант Пелла. Вы заявите, что на них воздействовали угрозой или каким-либо иным способом. И мы продолжим сказку про белого бычка. Мы зря потеряем уйму времени. А оно дорого.

— Я знал, какой будет ответ. Все ваши утверждения — ложь. Гнусная ложь, от начала и до конца. Им дали какое-то снадобье. Они опьянели, перестали соображать. Вы даже сняли с них браслеты: «глядите, как я могуществен». Поначалу я растерялся. Сейчас, хвала богу, это прошло. Вот что, синьор: или я увижу всех здоровыми, невредимыми и без наручников, или не будет никакого разговора.

— Хорошо, — медленно говорит Абст, — хорошо, лейтенант Пелла, вы увидите их. — Он недобро улыбается. — Увидите сперва одного. Я продемонстрирую его в боевой работе. Покажется мало — будете смотреть другого, третьего… Надеюсь, тогда исчезнут сомнения!

ГЛАВА ПЯТАЯ.

Узкая длинная пещера. Слева, вдоль стены, сплошные нары, на которых спят пловцы. Над головой каждого табличка. Двадцать два человека на нарах, двадцать две таблички над ними. Фамилий нет, только имена. Каждый, кто живет здесь, должен лежать на своем месте. Таков порядок. Его установил Абст.

Где-то в середине шеренги спящих свободное место. Снята и табличка. На ней было написано «Гейнц».

В дальнем конце пещеры, наискосок от нар, вделана в пол металлическая койка, на которой сейчас лежит Карпов..

Между койкой и выходом из помещения — безумцы, порученные его надзору. Случись неладное — и ему отсюда не выбраться. Вцементировать койку именно здесь распорядился Абст: новый врач, зная, чем грозит ему оплошность при обслуживании пловцов, будет лучше выполнять свои обязанности.

По пещере беспокойно прохаживается радист. Он только что вошел, перекинулся с Карцевым ничего не значащими словами и ходит из угла в угол.

Карцов наблюдает за ним. Вот Вальтер остановился у нар, оглядел спящих. Достав сигарету, привычно лезет в карман за зажигалкой.

— Нельзя курить. Приказ шефа!

Радист секунду колеблется, потом решительно присаживается на койку.

— Шел из радиорубки. Дай, думаю, загляну: как там чувствует себя доктор? Вон сколько их, героев. — Он подбородком указывает на спящих.

— Да разве мыслимо, чтобы один человек справился с этакой оравой!..

— Спасибо, Вальтер. Пока все в порядке… У вас был сеанс связи?

— Как обычно.

— И конечно, ничего нового?

Больше двух месяцев прошло со дня побега Карцова с борта линкора, а он ни на минуту не забывает слов Джабба о начале крупного наступления немцев в центре России и о контрнаступлении советских войск. Что происходит на родине? Успешно ли действуют наши войска? Или Советская Армия пятится под натиском врага?..

— Ладно уж, курите, — говорит Карцов, видя, что немец все еще мнет в руках сигарету. — Курите, Вальтер. Одну сигарету, я думаю, можно. Вы гость. Гостю надо сделать приятное, не так ли?

— Спасибо, доктор. — Щелкнув зажигалкой, радист прикуривает. — Гость, сказали вы? Что ж, гость так гость.

— Пока гость, — многозначительно подчеркивает Карцов. — Думаю, мы с вами еще похозяйничаем здесь, а?

Радист широко ухмыляется.

— Так что нового в мире? — снова спрашивает Карцов.

— Как вам сказать, доктор… — Вальтер мнется. — Нам другие станции слушать нельзя. Разве что перехватишь десяток фраз, пока настраиваешься. А в общем, хорошего мало.

— Опять, наверное, Роммель затоптался в Африке?..

— Да не в Африке дело! — с досадой перебивает Вальтер. — Россия — вот что главное, доктор! А там мы, видать, промахнулись. Э, да что говорить!..

Он вздыхает и, швырнув окурок, встает.

Поднимается и Карцов. Едва сдерживая бушующую в груди радость, он провожает немца до двери, затворяет за ним.

«Промахнулись!» — повторяет он про себя.

Это слово может иметь только один смысл: наступление фашистов не удалось, их гонят с советской земли, бьют!..

Нары тонут в полумраке. Оттуда доносится тяжелое дыхание спящих.

Кто-то ворочается, бормочет. Вот показалось: один из пловцов проснулся, сел, спустил ноги на пол.

Карцов включает свет. Нет, люди лежат. Все в порядке.

В порядке! Сейчас он так ясно видит хозяина этого «порядка», его продолговатое лицо со змеиными глазами и влажной отвисшей губой…

— Ничего, — бормочет Карцов, укладываясь в постель, — ничего, он получит свое! Теперь уже скоро…

Что необходимо в первую очередь? Ришер должна попытаться достать ключ от сейфа, где хранятся респираторы, оружие, подрывные заряды. Только бы раздобыть ключ, а там уж он будет действовать!

Но проходит минута — и в сердце закрадывается тоска. Допустим, удалось обезвредить фашистов. Как он поступит в дальнейшем? Выплывет из грота и направится к союзникам? А Марта? Останется наедине с безумцами? Можно надеяться, какое-то время она продержится — пока есть запас препарата. Ну, а потом? Что, если к скале вдруг придет очередная подводная лодка, а Марта будет одна?

В дальнем конце пещеры движение, стон. Пловец сел на нарах, трет кулаком глаза.

— Ложись, — командует Карцов, — сейчас же ложись, Оскар! Спать, Оскар, спать!

Человек покорно ложится.

Карцов опускает голову на подушку, расслабляет плечи. Он долго лежит с закрытыми глазами. Тщетно. Сон не приходит.

Шаги в коридоре. Медленно открывается тяжелая дверь.

Он вскакивает с койки, включает свет.

У дверей Абст. А за ним в сумраке туннеля стоит кто-то еще.

— Все ли в порядке, Рейнхельт?

— Да, шеф. — Карцов идет навстречу. — Только Оскар ведет себя неспокойно.

— Что именно? Симптомы?

Карцов объясняет.

Абст подходит к нарам, долго глядит на пловца.

— Утром доставите его ко мне. Очень хорошо, что не упускаете ни единой мелочи, Рейнхельт. Я доволен вами.

Карцов механически кивает. Он думает о том, кто стоит за дверью. Человек едва виден. Но это не Глюк и не Вальтер.

Между тем Абст опускается на койку.

Садится и Карцов. Впервые он видит Абста небритым. И волосы, которые у него всегда тщательно расчесаны, сейчас в беспорядке.

Странно выглядит Абст.

— Устал, — говорит он, перехватив взгляд Карцова. — Очень устал, Рейнхельт. И это не только физическая усталость. Сказать по чести, здесь и перекинуться словом не с кем, кроме вас. Боже, как ненавижу я триумвират, из-за которого миллионы немцев оторваны от семей, терпят лишения, заглядывая в глаза смерти!

— Триумвират? Вы подразумеваете…

— Русских, британцев и янки! Я так мечтаю о часе, когда наконец они будут раздавлены. Вот закрываю глаза — и вижу: фюрер поднимается из-за стола; скомкав военные карты, швыряет в мусорную корзину. Торжественно провозглашает: «Quod erat faciendum!» Это латынь, Рейнхельт: «Что и требовалось сделать!».

Карцов наклоняет голову.

— Ну, а если случится невероятное и битва будет проиграна? — продолжает Абст. — Что тогда?

Карцов пожимает плечами.

— Honesta mors turpi vita potior![57] Не так ли?

— Да вы клад, Рейнхельт! — смеясь, восклицает Абст. — Подумать только, выросли среди варваров, а латынь знаете, как родной язык!.. Так вот, цитату вы привели великолепную, но она не подходит. Конечно, мы победим. В Германии фюрер кует новое оружие победы. Те, кто на фронте, тоже действуют не покладая рук. Сказанное относится и к нам с вами. Мы делаем большое дело. И смею уверить, скоро как следует потреплем нервы нашим врагам. Что бы вы сказали о некоем оружии, которое поражает в воздухе, на воде, под водой, поражает беззвучно, незримо, без промаха?..

— Это очень интересно, шеф! Вы, я вижу, не только врач, но и талантливый техник.

— Машину придумали другие. А я только пробую ее… Так вот, — продолжает Абст, — я пришел, чтобы сказать: предстоит напряженная работа. В ближайшее время я жду гостей. Среди них мои друзья и кое-кто из тех, кому я подчинен. Они прибудут сюда, чтобы взглянуть на наше убежище. А потом все мы примем участие в важной операции. И я хочу просить вас удвоить старания по лечению фрейлейн Ришер. К их приезду она должна быть на ногах… Кстати, вы получите возможность тотчас же уехать.

«Тотчас уехать»! После разговора с Мартой Карцову до конца ясен смысл этих слов Абста.

— Какой срок, шеф? — спрашивает он, стараясь, чтобы голос звучал буднично, ровно.

— Не более недели. Семь—восемь дней.

— Я постараюсь.

— Очень хорошо. Спешите, Рейнхельт. Вас давно ждут в Германии.

— Спасибо. Один вопрос: я отправлюсь вместе с фрейлейн Ришер?

— Она останется. Вы встретитесь с ней позже. Некоторое время она еще побудет здесь. Вы встретитесь через полгода, и у вас будет о чем поговорить, не так ли?

И Абст дружески хлопает Карцева по колену.

— Спасибо, шеф. — Карцов выглядит смущенным. — Вы очень добры ко мне. Хотел бы я отплатить вам той же монетой.

— Вы и так делаете достаточно, Рейнхельт… Теперь о том, что касается лично вас. В хрупкой скорлупе вы преодолели десятки миль бурного моря. Выдержав это испытание, вы показали себя сильным и волевым человеком.

— Я только пытался спастись.

— Ну, ну, не скромничайте! Потом вы рискнули — оставили шлюпку и пустились вплавь, чтобы добраться до скалы. Вы были истощены, в море ревел шторм, но вы выдержали. Вы доплыли, а тот, другой, не смог. И я делаю вывод: вы не только волевой человек, но и отличный пловец. Вот я и подумал: а что, если наш молодой, энергичный врач обучится работе под водой? Чем он хуже Глюка или, скажем, меня самого? Надо только предоставить ему время попрактиковаться в пользовании респиратором, подводным движком и другими устройствами… Я правильно рассуждаю?

— Конечно, шеф.

— И у вас есть такое желание?

— Я согласен, — отвечает Карцов. — Более того, ваше предложение я расцениваю как большое доверие ко мне. Видно, мои акции идут в гору!

— Вот и отлично! — Абст встает. — К тренировкам приступите завтра. Я дам указания Глюку. Он будет вашим инструктором.

— Глюк — славный парень.

— Отлично! — повторяет Абст. — А теперь примите еще одного в вашу группу… Входи! — говорит Абст тому, кто все это время стоял в коридоре.

Человек переступает порог. Он в фланелевой рубахе и вязаных брюках.

Карцов всматривается в его бурое от загара лицо, обрамленное курчавыми черными волосами, и, хотя человек переодет, он узнает одного из тех, кого недавно встретил в туннеле: у незнакомца серьга в ухе.

— Его зовут Бруно, — говорит Абст. — Ложись, Бруно! — Он рукой показывает на нары: — Ложись и спи!

Человек направляется к нарам и укладывается — лицом вверх, разбросав руки, и закрывает глаза.

— Бедняга! — вздыхает Абст. — Сколько ни бились с ним — никаких сдвигов. К сожалению, безнадежен. Завтра вы исследуете его, Рейнхельт, и доложите результаты.

И он уходит.

Оставшись один, Карцов садится на койку, стискивает ладонями голову.

Так проходит несколько минут.

Новичок спит, ровно и глубоко дыша.

Карцов наклоняется к его лицу, исследует взглядом лоб, глазные яблоки, плотно прикрытые красноватыми веками, скулы, виски.

Никаких следов операции.

Он вновь, еще тщательнее, изучает лицо человека. Правое веко чисто. А на левом, вверху, почти под самой бровью, небольшая темная корочка. Будто присох комок бурой грязи.

Кровь!

Вот откуда проник в мозг тонкий режущий инструмент Абста. Итак, он расправился с очередной жертвой. А в подземелье ждут своей очереди еще четверо. Завтра, нет, может, уже сегодня их постигнет та же участь.

У новичка обнажена часть груди. На смуглой коже фиолетовые полосы. Татуировка? Карцов расстегивает воротник его рубахи. Да, татуировка. В центре груди искусно изображены скрещенные весла и водолазный шлем с круглым иллюминатором. А под рисунком текст: «Матерь божья, оберегай славного парня Бруно Гарриту. Специя, 1938 год».

Надпись на итальянском языке.

Карцов медленно идет в конец пещеры. Останавливается у спящего под табличкой «Марко». У Марко круглое лицо с мягким профилем, полные губы, русая борода. А глаза, как помнит Карцов, голубые, большие.

Когда-то в них жила, наверное, этакая хитроватая смешинка…

Кто он — серб, болгарин? Быть может, украинец?

Рядом лежит Зигмунд — это, вероятно, поляк. А сюда могут доставить и русских, и американцев, и англичан!

Карцову кажется — он видит германские лагеря военнопленных с обреченными на уничтожение людьми, видит агентов Абста, которые ворошат картотеки, опрашивают узников, щупают им мускулы… «Человеческий материал» отобран. Это специалисты, которых не нужно учить работе под водой. Их увозят и на подводных лодках доставляют сюда. Пленные не хотят служить врагу? Да Абсту и не требуется их согласие. Короткая безошибочная операция — и готов отряд смертников-торпедистов, которые послушны, не проявят недовольства, сомнения, страха!..

Карцов видит города в развалинах, пылающие деревни, взорванные заводы, дворцы, библиотеки. И всюду — трупы, тысячи трупов. Оставшиеся в живых будут низведены до состояния рабской покорности и отупения. Ибо победителям нужен рабочий скот. Так, по замыслу Гитлера, произойдет в Советском Союзе, затем в Европе и, наконец, во всем мире.

Надо ли удивляться тому, что творит в своем тайном логове Артур Абст? То, что он делает с несколькими десятками людей, Гитлер намерен совершить с миллионами.

Карцов поворачивается и бредет в свой угол. Присев на краешек койки, лезет в карман за сигаретой.

Внезапно он вскакивает на ноги, стискивает кулаки. Он вдруг понял замысел Абста, предложившего ему изучать ремесло водолаза. Он, Карцов, будет уничтожен не сразу, нет. Сперва он подвергнется операции и займет место на этих же нарах!

ГЛАВА ШЕСТАЯ.

Все это утро Глюк провел наедине с хозяином «1-W-1». Тот подробно инструктировал помощника. Действовать предстояло сравнительно недалеко от конической скалы, а это вдвойне опасно. Объект должен быть уничтожен с первой же атаки. Скрытность, внезапность — главные условия успеха. Допустив ошибку, Глюк может поставить в тяжелое положение всех обитателей подземелья.

Заканчивая инструктаж, Абст говорит:

— Это серьезный риск. Очень серьезный, Глюк. Однако на него надо пойти. Пелла должен быть сломлен! По донесению агента, группа патрульных кораблей вышла в океан задолго до рассвета. Сегодня к вечеру вернется сторожевик. Он будет один.

— То, что нужно, шеф. Не прозевать бы!

— У нас достаточно времени, чтобы все подготовить.

— Шеф, не забыли об обещании? Я свое сделаю…

Вместо ответа Абст достает из сейфа бумагу. Глюк читает — и его широкое лицо расплывается в улыбке. Это решение так называемого народного трибунала Германии. В нем говорится: Густав Глюк помилован, судимость с него снята.

— Получена с последним транспортом, — замечает Абст. — Как видите, я держу слово.

Глюк бережно прячет бумагу. Абст провожает его до выхода.

— Напоминаю, — говорит он, открыв дверь, — обязательно заставьте пловца снять шлем. Надо, чтобы его опознали. Надеюсь, представляете, как это важно?

— Все будет сделано, шеф.

— Тогда — с богом. И пусть вам сопутствует удача. Справитесь хорошо — доклад попадет к фюреру. Награда не заставит себя ждать!

Вскоре рыжебородый уже на площадке возле лагуны. Поджидая Вальтера, он достает из сейфа респираторы, замеряет давление в кислородных баллонах, осматривает коробки с поглотителем углекислоты, шлемы, клапанные коробки. Все в порядке.

Тогда Глюк берет из сейфа торпедный взрыватель, осторожно освобождает его от упаковки.

Вот и Вальтер. Побагровев от натуги, он вкатывает ручную тележку с погруженным на нее черным продолговатым ящиком. Ящик — это торпедный аккумулятор, тяжелейший агрегат, составленный из тридцати элементов. В сумме они дают напряжение в шестьдесят вольт при большой емкости.

— Замучился, — бормочет Вальтер, тяжело переводя дыхание. — Тащишь и тащишь его по рытвинам и буграм, нет конца каторге…

— Ладно, ладно! Время не ждет, поторапливайся. Давай кран к торпеде!

Кран подведен к стеллажам. Двухместная торпеда застроплена, перенесена к краю площадки и бережно опущена на массивные деревянные блоки.

Помощники Абста вскрывают отсек в центральной части снаряда, ставят туда батареи. Аккумулятор закреплен, провода присоединены, зажимы затянуты ключом. Глюк придирчиво изучает показания вольтметра и амперметра на приборной доске. Все хорошо — аккумулятор полностью заряжен. Поворот движка реостата — и винт торпеды начинает вращаться.

Так же тщательно исследуется давление в баллоне со сжатым воздухом, работа помпы цистерны быстрого погружения, носовой и кормовой дифферентных цистерн, другие механизмы. Глюк двигает рулевую рукоять, наблюдая за тем, как действует оперение торпеды — вертикальный и горизонтальный рули.

И наконец, контрольный осмотр носового отсека торпеды, где запрессовано триста килограммов взрывчатки. Вальтер осторожно навинчивает взрыватель.

Торпеда готова к работе.

Усевшись в сторонке, Вальтер и Глюк закуривают. Отдых.

Спустя час раздается короткий звонок. Рыжий идет к стене, где висит телефонный аппарат, снимает трубку.

Звонит Абст.

— Берите пловца, — говорит он, — готовьте его, одевайтесь сами. На все это не более часа. Потом отправляйтесь. Ждите в океане, милях в трех от скалы. Он появится с востока.

— Понял, шеф.

— Вы помните, о каком пловце идет речь? — настойчиво спрашивает Абст. — Не перепутайте. Счастливой охоты, Глюк!

И он кладет трубку.

В помещении с перископами — Абст и лейтенант Пелла. Итальянский моряк склонился к окуляру перископа, медленно поворачивает прибор. Абст сидит поодаль, у стены. Возле него устройство, с виду напоминающее звуколокатор.

Помещение наполнено ровным негромким гулом — прибор Абста воспроизводит шум моря. Вот Абст коснулся вариометра, и гул стихает. Снова прикосновение к вариометру — пещера начинает гудеть.

— Что вы видите? — спрашивает Абст.

— Океан пуст.

— Продолжайте поиск!

— Бесполезное занятие. Мы торчим здесь зря. В океане не видно ни единого дыма. Да и вообще, зачем вам корабль? Что вы затеяли?

— Прошу вас, лейтенант, поищите еще в восточном секторе. Ручаюсь, не пожалеете!

Уступая настояниям Абста, Пелла берется за ручки и поворачивает перископ. Несколько минут поиска. Пелла плотнее прижимает лицо к окуляру.

— Что вы увидели? — доносится голос Абста.

— Корабль… Он на горизонте. Идет стороной.

— Очень хорошо. Будьте любезны, определите его курс.

— Примерно сорок.

— То, что нужно, — удовлетворенно замечает Абст.

Он касается пальцем верньера. Гул в пещере нарастает. К шуму моря примешивается рокот корабельных турбин.

— Внимательнее, глядите, — твердит Абст, — не прозевайте главного!..

Пелла продолжает наблюдение. Далекий корабль едва заметно перемещается по линии горизонта. Вдруг близ него из-под воды появляются две головы в шлемах, одна позади другой.

— Торпеда! — восклицает Пелла.

— Верно, торпеда, — говорит Абст. — Как видите, вы не зря шарили по океану. Глядите в оба. Все внимание — торпеде, лейтенант. Не спускайте глаз с ее экипажа!

Оседлавшие снаряд пловцы направляют торпеду наперерез курсу корабля, Пелле ясно: в какой-то точке произойдет встреча…

— Включите увеличение, — говорит Абст.

Гул в помещении усиливается, и Пелла не слышит. Абст встает, переводит рычаг увеличения. Поле зрения перископа сузилось. Зато кажется, что торпедисты совсем рядом: головы их заняли весь окуляр прибора. В лучах заходящего солнца черные шлемы блестят, как лакированные.

Вот кормовой торпедист наклонился к сидящему впереди. Головы их сблизились. Вероятно, пловец что-то кричит на ухо коллеге. Тот снимает шлем. Сверкнула на солнце вдетая в ухо серьга.

Пелла узнает Бруно Гарриту!

В следующий миг второй пловец, соскользнув с торпеды, скрывается под водой.

Теперь в перископе — только Гаррита.

Торпеда идет как по нитке — от защитного козырька, за которым пригнулся водитель, расходятся ровные пенные полосы.

Снаряд движется со стороны солнца, которое уже коснулось воды, и на сторожевике не видят опасности.

Но вот забеспокоился сигнальщик на мостике, прикрыл ладонью глаза от слепящих косых лучей, напряженно всматривается в океан.

Поздно!

Торпеда бьет в борт корабля. Яркая вспышка. Столбы воды. Разломившись, сторожевик погружается в пучину.

Абст выключает прибор. В пещере тишина.

Лейтенант Пелла медленно встает, делает шаг и падает на каменный пол.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.

Карцов зашнуровывает на ноге длинный широкий ласт.

— Не слишком туго, — предупреждает рыжебородый.

— Знаю. — Карцов стремится выглядеть этаким самоуверенным дилетантом. — Знаю, дорогой Глюк. Главное, чтобы эта штука не свалилась с ноги. Поэтому и привязываю ее покрепче.

И он делает вид, будто туго стягивает шнурок.

— Ну-ка оставьте! — Глюк решительно распускает шнуровку. — Плотнее не надо. Если перетянете, судорога скрючит стопу, а то и всю ногу. Будете болтаться, как падаль в проруби. Хорошо, если рядом окажется товарищ и вытащит из воды. Ну, а вдруг вы один-одинешенек отплыли на милю от берега, а в респираторе иссяк кислород? Что тогда? Камнем отправитесь на дно. Запомните, доктор: под водой не шутят!

Смакуя подробности, он рассказывает о случаях, когда водолазы погибали от кислородного опьянения или отравления углекислотой, от баротравмы легких, кессонной болезни, от акульих зубов или попросту в результате переохлаждения организма.

Глюк видит: его ученик, еще минуту назад такой самоуверенный, теперь явно трусит.

— Проняло! — злорадствует он.

— Еще бы! — Карцов с опаской глядит на расстилающуюся у ног лагуну. — Ведь, говоря по совести, я и плавать как следует не умею. Так, держусь на воде, гребу помаленьку… Вот что! — Он решительно встает, сбрасывает с ноги ласт, отыскивает и надевает войлочные туфли. — Сейчас я отправляюсь к шефу. Я сам, добровольно пожелал обучиться вашему ремеслу. Значит, могу и отказаться. Сошлюсь на вас: «Глюк рассказал об опасностях, о которых я и не подозревал». Ведь вы подтвердите мои слова?

— Что вы, что вы! — бормочет рыжий. — Садитесь-ка, доктор, на место. Экий вы, право! Все приняли за чистую монету. И я хорош — наболтал, а вы и поверили. Ну-ка давайте ногу, я зашнурую ласт. Да не бойтесь: иной раз в воде, среди рыб, безопаснее, чем здесь, в компании нам подобных. Так-то, доктор… Теперь другую ногу… Готово. А ну тряхните ступней, да посильнее! Еще сильнее, доктор! Будто хотите сбросить клеща.

Карцов приподнимает ногу, делает короткий, резкий взмах. Литой каучуковый ласт упруго пружинит.

— Вот и отлично! Спускайтесь в воду. Поплавайте с четверть часа. Только не вздумайте брассом — ничего не получится. Для ластов годится лишь медленный кроль. Глядите, доктор. Вот так…

Наставник ложится на скалу и показывает, как надо двигать ногами при плавании кролем.

— Поняли?

— Ясно. Можно в воду?

— Давайте. И не мешкайте: сегодня вам предстоит узнать кучу других вещей.

Карцов стаскивает свитер.

— Ого, — восклицает Глюк, разглядывая его сильное, мускулистое тело, — да вы, доктор, превратились в красавчика! К любой девушке сунетесь — помрет от счастья.

Вместо ответа Карцов неуклюже валится в воду.

Теплая, ласковая вода! Вот бы на полной скорости пересечь из конца в конец лагуну! Но Карцов беспомощно вертится возле трапа, старательно имитируя страх, боязнь глубины.

— Не так! — кричит Глюк, перегнувшись через поручни трапа. — Не молотите руками, ноги расслабьте, действуйте ими мягче, будто ленитесь или очень устали.

Карцов продолжает возню, поднимая пену и брызги. Сильный всплеск.

Шлепнувшись в воду, Глюк бесцеремонно оттаскивает Карцова от скалы.

— Мучение с вами, доктор! — кричит он. — Ну-ка лежите спокойно! Теперь медленно двигайте ногами. Запомните: нога работает вся, до кончиков пальцев. И не бойтесь согнуть колени. Действуйте ногами свободнее, мягче…

Минут через десять Карцов позволяет себе чуточку «освоить» кроль. И вот уже, двигая ластами, он скользит прочь от трапа. Ласты — удивительная штука. Они вдвое увеличивают скорость пловца, экономят много сил.

— Вот, вот, — довольно бормочет Глюк, — подходяще, доктор! О, что это вы? — тревожно кричит он, видя, что Карцов вдруг зачастил руками, закашлялся, повернул и торопится к трапу.

— Устал, — тяжело дышит Карцов, — устал и… сердце.

— Что вы почувствовали? — допытывается наставник. — Сбили дыхание, глотнули воды?

— Не знаю. — Карцов берет его за руку. — Внезапно помутилось в глазах. Только ни слова шефу. А то испугается за меня, запретит. У меня это с детства — вдруг падаю в обморок. Но ничего, я обязательно выучусь работе под водой. Ни слова шефу, Глюк. Обещаете?

Карцов старательно разыгрывает роль новичка. Немцев следует убедить, что ученик, проявляет рвение, у него много апломба, но нет способностей, и пройдет немало дней, прежде чем он будет готов к самостоятельным спускам под воду.

Нужно выиграть время, чтобы Марта выздоровела, стала ходить.

Между тем Глюк, поддерживая ученика, помогает ему подплыть к трапу, ухватиться за поручень.

— Подняться сможете? — спрашивает он.

Карцов медленно взбирается по трапу, временами всей тяжестью повисая на спутнике.

— Легче, — бормочет рыжебородый, — легче, доктор, а то свалимся вместе. Крепче держитесь, тверже ставьте ногу.

Наконец они на площадке. Глюк полотенцем насухо вытирает ученика.

— Мне понравились ласты, — заявляет Карцов.

— «Понравились»! Струсили!

— Чепуха! — Карцов улыбается. — Думаете, скис? Вот отдохну — и снова в воду. Это здорово, что придумали ласты, черт бы их побрал! Занятная штука.

— В воду я вас сегодня не пущу, — заявляет немец. — Хватит, наплавались. Будете учиться на берегу Возьметесь за респиратор, привыкнете к шлему и баллонам, а там уже будет видно.

Он пододвигает к себе серую брезентовую сумку, вынимает из нее дыхательный аппарат.

— Знакомы с таким?

— Не приходилось…

— Это респиратор системы Дрегера.

Глюк подробно объясняет устройство прибора, назначение отдельных частей.

Карцов слушает рассеянно. Все кислородные дыхательные аппараты действуют по единому принципу. Респиратор, которым он пользовался при учебных спусках под воду, тоже имел стальной баллон со сжатым кислородом, редуктор, резиновый дыхательный мешок, систему клапанов, шлем и, наконец, устройство для поглощения выдыхаемой углекислоты. Короче, он во всем уже разобрался и с респиратором Глюка может нырнуть хоть сейчас.

— Ну, — повторяет наставник, — ознакомились, поняли, в чем суть? Глядите!

Коротким точным движением он натягивает шлем на голову, кладет палец на кнопку клапана. Резиновый мешок вспухает — туда из баллона ворвался кислород.

— Внимание! — глухо доносится до Карцова.

Глюк делает несколько глубоких вдохов, высасывая кислород из мешка, вновь наполняет его, показывает, как перекрыть вентиль баллона. Затем он стаскивает шлем.

— Вот и все.

— Можно попробовать?

— Валяйте.

Карцов хватает аппарат, силится надеть шлем.

— Да не так поспешно, доктор! Право, вы как ребенок. Успеете и поплавать и надышаться. Сперва разберитесь, что к чему… Ну, давайте!

Аппарат пристегнут на груди Карцова, шлем надет. Немец с любопытством наблюдает, как ученик делает первые вдохи. Чудак, он частит, торопится, расходуя втрое больше кислорода, чем необходимо. Впрочем, это неизбежно. Со временем придет опыт, и все будет в порядке.

Внезапно Карцов рывком сдергивает шлем.

— Едва не задохнулся!

Глюк хохочет, тычет пальцем в то место, где гофрированный шланг соединяется с маской. Здесь металлический патрубок с клапанами и краном, который немец незаметно перекрыл.

Карцов шутливо грозит ему, открывает кран, пробует, хорошо ли поступает кислород.

— В порядке, — удовлетворенно говорит он. — А теперь подышим в воде.

— Не сегодня. — Глюк движением руки останавливает ученика. — Вы, доктор, устали, следует отдохнуть. Да и у меня дела: надо встречать шефа.

— Как это — встречать? Где же он? Я недавно разговаривал с ним. Он был…

— Был да сплыл! — Довольный собственной остротой, рыжебородый хохочет. — Вот именно — сплыл, доктор. Но скоро должен вернуться.

— Ну, хоть полчаса у нас есть? — капризно тянет Карцов. — Пустите меня в воду на полчасика, Глюк!

— Ладно, доктор, — решает наставник. — Ладно, надевайте шлем. Вон какой вы настырный! Любого уговорите. Но условие: глубоко не ходить — метров на пять, не больше. Да я и не пущу вас глубже — работать будете на сигнальном конце.

Он надевает Карцову пояс со свинцовыми грузами, обвязывает талию пловца тонким плетеным тросом, еще раз проверяет подгонку и исправность респиратора. Попутно дает советы: как «промывать» дыхательный аппарат, удаляя из него негодный воздух, как регулировать свою плавучесть и мгновенно освобождаться от поясных грузов, если в этом возникнет нужда.

Карцов очень волнуется, ибо задумал нечто рискованное: если все пойдет хорошо, сегодня он завладеет респиратором.

— В воду! — командует рыжий.

Ныряльщик медленно сходит по трапу.

Вот ноги его коснулись воды, ушли в нее по колени, по бедра. Еще немного — и он погружается до подбородка. Теперь перед шлемом колышется вода лагуны, будто Карцов приник к стенке аквариума… Чуточку ниже — и вода наполовину закрыла стекла шлема.

— Вперед! — ободряюще кричит Глюк. — Не трусьте!

И он потравливает сигнальный конец.

Карцов приподнимает руку, машет ею в воздухе. Затем голова его скрывается под водой.

Некоторое время он неподвижно висит в толще воды. В ярких лучах прожектора она кажется голубой светящейся дымкой. Постепенно свечение слабеет — под влиянием поясных грузов Карцов медленно опускается. Видимость все хуже, скоро его ноги едва различимы — они будто вплавлены в стеклянный сумрак.

Тишина, покой.

Повиснув на сигнальном конце, Карцов отдыхает: нелегко играть роль этакого простачка, смеяться, шутить, когда знаешь, что находишься под угрозой худшего даже, чем смерть.

Тишина, покой. При каждом вдохе и выдохе отчетливо пощелкивают клапаны респиратора — будто метроном отсчитывает подводное время.

Итак, сделано все, чтобы Глюк (а значит, и Абст) поверил, что врач увлечен новым делом, охотно идет под воду, все принимает за чистую монету и ни о чем не догадывается.

Но это — самое легкое.

Теперь предстоит главное — затянуть процесс обучения, пока не оправится от недуга Марта. Кроме того, окончательно решено: в ближайшие минуты он похитит респиратор.

Некоторое время Карцов продвигается вдоль стены площадки, испещренной углублениями и расщелинами. Ага, вот, кажется, подходящая щель.

Неожиданно трос, на котором висит Карцов, приходит в движение. Частые рывки — сигнал водолазу выходить на поверхность.

Что еще случилось на площадке? Неужели придется отложить задуманное? Нет, нельзя: неизвестно, представится ли другой удобный случай.

Вяло работая ластами, Карцов медленно поднимается. Одновременно он развязывает узел троса. Так, хорошо. Трос едва держится. Теперь рывок посильнее — и все будет в порядке…

Он на поверхности.

— Возитесь! — кричит рыжебородый, широкими кольцами выбирая трос.

— Лезьте скорее!

Наполовину поднявшись из воды, Карцов задерживается на трапе.

Глюк видит: ученик тяжело дышит, движением руки просит помощи. Крепче упершись ногами, Глюк тянет за трос. Карцов карабкается и вдруг, резко откинувшись, валится в воду.

Рывок — и Глюк с тросом в руках летит к центру площадки.

На площадке шум, суматоха. Вальтер, только что подогнавший кран к лагуне, спрыгивает с сиденья, мчится к Глюку, помогает ему подняться на ноги.

Немцы в страхе, врач, за которого они головой отвечают перед Абстом, ушел под воду — один, без страховки!

Глюк сбрасывает свитер и ныряет.

Вскоре он на поверхности.

— Плохо видно! — кричит он. — Беги за респиратором!

И вновь погружается.

А в это время Карцов, скорчившись в расщелине, что расположена под водой, в стороне от трапа, наблюдает за поверхностью лагуны. Он видел, как дважды нырял Глюк, как потом он исчез, взобравшись по трапу. Через минуту-другую немец спустится уже с дыхательным аппаратом. Тогда от него не скроешься.

Пора всплывать.

Не снимая шлема, он отстегивает лямки респиратора. Раскрыт аварийный замок пояса, и брезентовый ремень со свинцовыми пластинами запихан в расщелину. Далее следует выпустить кислород из резинового мешка, иначе респиратор всплывет… Так, хорошо. Аппарат с опавшим воздушным мешком уложен под грузами. Но Карцов еще в шлеме. Последний вдох. Из мешка высосаны остатки кислорода. До отказа перекрыты вентиль и кран клапанной коробки респиратора. Теперь аппарат может лежать в воде сколько угодно.

Карцов оглядывает расщелину, фотографируя в памяти свой тайник, и рывком сдергивает шлем.

Сильный толчок ногами выносит его далеко в сторону. Дальше, еще дальше от расщелины, где запрятан драгоценный дыхательный аппарат с почти нетронутым запасом кислорода…

Немцы с тревогой вглядываются в безжизненное лицо врача. Он всплыл, когда его уже не ждали: на мгновение показался на поверхности, что-то крикнул, вновь погрузился.

Глюк кинулся за ним, настиг на глубине, захлебнувшегося, схватил за волосы.

Пострадавший лежит без движения. Глюк подставляет ему под живот свое колено: разумеется, врач наглотался воды, надо очистить ему желудок, легкие. Но тот вздрагивает и открывает глаза.

— Пронесло, — облегченно бормочет рыжебородый. — А ну, уложи его поудобнее.

Вальтер опускает Карцева на скалу, под затылок запихивает сверток одежды.

— Выкладывайте, что с вами стряслось? — требует Глюк.

— Не знаю… Упал с трапа, погрузился. Видимо, глубоко: сильно сдавило уши. Тут-то и началось. От страха потерял мундштук. Ищу его ртом, задыхаюсь — и не могу нащупать. Наконец стиснул зубами. Вот он, кислород! Глотнул разок-другой — и стоп.

— Прекратилась подача? — допытывается Глюк.

— Тяну всей грудью — и ничего.

— Минуту! Воздух при выдохе носом травили?

— Не помню. Кажется, да. В шлем попала вода, я и хотел…

— «Хотели, хотели»! — Глюк гневно потрясает кулаками. — Черт бы вас побрал, дурака! Выбрали из мешка весь кислород и ничего не добавили из баллона. Высосали воздух и удивляетесь, что нечем дышать! А клапан на что? Зачем на редукторе клапан, я спрашиваю? Пальцем его надави — и снова полный мешок. Учишь вас, учишь…

— Спаниковали, доктор. Решили, что погибаете, — вставляет Вальтер. — Сорвали шлем, сбросили аппарат, пояс с грузами — и наверх, как заяц. Так?

— Да… Мне очень жаль…

— «Жаль»! — Вальтер качает головой. — Утопили респиратор, а нам отвечать. Что мы скажем шефу?

— Если позволите, я сам…

— Опять «сам»! — в бешенстве кричит Глюк.

— С вашей помощью…

— Ладно. — Рыжий еле сдерживается. — Отправляйтесь к себе, доктор. И не сболтните шефу о респираторе — будет и вам и мне. Поняли?

Карцов встает.

— Держите! — Глюк швыряет ему брюки и свитер.

Войдя в туннель, Карцов одевается. Затаившись за камнем, он ждет: вот-вот в лагуне появится Абст.

Минут через двадцать в центре подземного озера всплывает буксировщик. За его кормой — две головы в шлемах.

Буксировщик причалил. Прибывшие взбираются по трапу.

Первый из них — Абст.

Вальтер хлопочет возле второго, помогая ему отстегнуть грузы и снять респиратор.

Шлем снят.

Карцов отступает в глубь туннеля. Ему кажется, что он галлюцинирует. Спутник Абста — это офицер с линкора, тот самый представительный лейтенант, у которого странная манера облизывать сигарету, перед тем как закурить!

Проходят секунды. Нет, пожалуй, это лишь внешнее сходство, успокаивает себя Карцов: лейтенант был повыше ростом, грузнее, иначе держал голову.

Сердце бьется ровнее. Теперь он почти убежден, что страхи были напрасны.

Но вот Глюк протягивает гостю портсигар. Тот берет сигарету, подносит к губам и дважды проводит по ней языком.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ.

Марта лежит в постели, обессилев от пережитого.

Сегодня она определенно почувствовала, что может двигать ногами. Сперва пошевелила ступнями, стала сгибать колени. Спустя полчаса попыталась подняться.

И она встала!

Правда, ее качало из стороны в сторону. Однако, вцепившись в спинку кровати, она сделала шаг, и другой, и третий…

Кто-то идет по коридору.

Ришер поднимается на локтях, прислушивается. У нее теплеют глаза.

Еще недавно о новом враче она думала с ненавистью. Теперь в долгие часы одиночества Марта старается припомнить каждое его слово, «увидеть» его жесты, походку. Она ловит себя на том, что мысленно беседует с ним, порою спорит, выговаривает ему за какие-то пустяки…

Входит Карпов. Он озабочен, рассеян. Едва кивнув пациентке, быстро идет к тумбочке, где у него медикаменты.

Марта поворачивает к нему голову:

— Неприятности?

Он молчит, обдумывая, как лучше начать важный разговор. Вдруг он замечает: башмаки Ришер стоят не на своем обычном месте под тумбочкой, а брошены чуть ли не посреди комнаты.

— Пробовали встать? — восклицает он.

— Пробовала ходить.

— Правда? — Карпов садится на табурет. — Неужели ходили, Марта?

— Сделала четыре шага.

— Умница, — шепчет Карпов, — какая вы умница!

Он порывисто поднимается:

— Встанем?

Марта молча глядит на него.

— Встанем! — повторяет Карцов. — Надо заставить себя. Сейчас это главное. Ну же, решительней!

Она послушно садится в кровати, спускает ноги на пол. Вот она напряглась, встала, держась за руки Карцова.

— Смелее! — требует он. — Смелее, будто и не было никакой болезни!

Поддерживаемая Карцевым, Марта медленно идет к двери. Постояв там, возвращается, все увереннее ставя ноги в мягких войлочных башмаках.

Утомленная, но счастливая, она опускается на кровать.

— А теперь рассказывайте!

— Хорошего мало. — Карцов морщится.

Он сообщает об итальянцах, о Бруно Гаррите, о приказе Абста изучить ремесло водолаза, о первом занятии под руководством Глюка и о похищенном респираторе. И в заключение — о лейтенанте, который приплыл вместе с Абстом.

Девушка лежит бледная, у нее дрожит подбородок.

— Я знаю этого человека, вернее, слышала о нем. Агент разведки, уже несколько лет как заброшен на базу. Абст считает, что обязан ему жизнью.

— Что ж, он не так уж далек от истины, — замечает Карцов, вспоминая сцену в салоне линкора, когда лейтенант «не смог» схватить Абста. — Да, агент выручил его.

— При встрече он узнает вас, — тревожно шепчет Марта. — А встреча неизбежна.

— Неизбежна. — Карцов задумывается. — Не сегодня, так завтра. Представляю: Абст входит ко мне, и с ним этот человек!

— Что же предпринять?

— Он должен быть уничтожен. Но как это сделать? Прежде всего надо установить, где его поместили, сколько времени он пробудет здесь, каковы его намерения. Однако тут я бессилен.

— Тогда, может быть, я?

— Придется действовать вам, Марта. Отдохните, соберитесь с силами и отправляйтесь к Абсту. Доложите, что здоровы, приступаете к работе. И постарайтесь выяснить все, что нужно. Мы должны знать как можно больше.

— Понимаю, но, увидев, что я вылечилась, Абст убьет вас!

— Не сразу. Он ждет, чтобы я освоил работу под водой. Словом, у нас есть еще время. Однако, если меня обнаружит агент, все произойдет мгновенно.

Карцов продолжает развивать свою мысль. Марта должна разведать, что это за гости, которых ждет Абст, когда они прибудут, каковы дальнейшие планы Абста.

— И еще вопрос: умеете ли вы плавать?

— Да, — отвечает Марта.

— А пользоваться респиратором?

— Умею.

— Очень хорошо!

Девушка задумывается.

— Теперь я должна сообщить нечто важное, — говорит она. — Неизвестно, кому из нас удастся выбраться отсюда. Во всяком случае, если я погибну…

— Марта!

— Не перебивайте. Невыносима сама мысль, что никто никогда не узнает об Абсте. Поэтому я и должна рассказать все.

Рассказ Марты Ришер.

Росток… В этом городе я родилась и провела детство. Но теперь моего дома нет. Вместо него, вместо всей улицы — только развалины. Под ними погребена моя мать. Отец погиб много раньше. Он служил в Мюнхене, перекочевав туда, когда отчаялся найти работу в своем городе. Ему посчастливилось — он устроился в баре кельнером. Мы уже собирались продать дом и ехать к нему, но внезапно отец умер.

В те годы мало кто по-настоящему понимал, что такое нацизм. Это тем более относилось к отцу — он всегда был далек от политики. И вот его убили.

Позже нам рассказали подробности. Как-то вечером в бар, где он работал, ввалилась толпа горланящих штурмовиков. Вскоре все они изрядно выпили, и один из них стал говорить речь. В дальнем углу за столиком сидел человек с двумя Железными крестами на лацкане пиджака. Вероятно, ветеран. Внезапно он вскочил, кинулся к оратору, вцепился ему в грудь, крича, что служил с ним в одном полку, что это не патриот, а грязный провокатор и доносчик на своих товарищей.

Поднялась драка. Все смешалось. Пущенная кем-то бутылка угодила отцу в лоб. Он умер от кровоизлияния в мозг.

Это случилось весной двадцать третьего года.

Спустя десятилетие нацисты пришли к власти. К тому времени я завершила образование и стала хирургом. Меня еще со школьной скамьи тянуло к медицине. Мать и старшая сестра заложили дом, работали день и ночь, чтобы я могла учиться в университете: считалось, что у меня способности.

Я получила место в больнице западного пригорода Берлина. И там у меня произошла встреча с одним человеком. На заводе, где он работал, взорвался котел, и ему разбило голову.

Мне удалось сделать сложную операцию. Он долго лежал у меня в палате. Мы познакомились, часто беседовали. Мы были примерно одного возраста. У нас всегда находились темы для разговоров.

Он выздоровел, и мы расстались. А полгода спустя он вдруг позвонил мне и пригласил погулять.

В тот день решилась моя судьба. Оказалось, они уже несколько месяцев исподволь изучают меня. Они — это группа коммунистов города, уцелевших после разгрома их партии нацистами.

Они нуждались в таких, как я, — в честных молодых немцах, чье прошлое безупречно с точки зрения Гиммлера. Я стала членом подпольной группы. Мне дали задание вступить в НСДАП, совершенствоваться как хирург, работать старательнее.

Справиться с первой частью задания помог случай. Однажды я вылечила какого-то блоклейтера,[58] удалив ему опухоль мозжечка. Этот человек и рекомендовал меня в «Национал-социалистский союз немецких женщин». Что касается моей профессии, то тут уж подталкивать меня не приходилось: хирургию я считала делом своей жизни, работала много и напряженно, все больше квалифицируясь на операциях мозга. Об одной моей операции, закончившейся исцелением больного, которого считали безнадежным, написали в газетах… Замечу, что к тому времени я уже получала карточку члена СС.

И вот меня вызвали в крейслейтунг.[59].

Я шла туда с тревожно бьющимся сердцем. Все произошло так неожиданно, что я даже не смогла предупредить товарищей из группы.

За столом сидел крейслейтер Поодаль расположился человек в мундире генерала СС. Я узнала его — это был сам Ганс Брандт.[60].

Крейслейтер проверил мои документы, задал несколько вопросов и вышел из кабинета. Тогда заговорил Брандт. В течение нескольких минут он расспрашивал меня. Но я видела — это формальность Он уже многое знает обо мне и о моей работе.

Мне было сделано предложение стать сотрудницей Аненэрбе.[61] Я и мои товарищи по подполью мало что знали об этой организации — о ней ходили слухи один фантастичнее другого. Достоверно известно было лишь то, что деятельность ее глубоко засекречена и что опекается она самим Гиммлером.

Брандт сказал, что его предложение — большая честь. В Аненэрбе у меня будут самые широкие возможности для научной работы и экспериментирования. Он дал двое суток на обдумывание.

В тот же вечер я нашла возможность встретиться с руководителем своей группы. Выслушав меня, он не мог скрыть волнения. Да я и сама понимала, как важно, чтобы коммунисты Германии имели своего человека в Аненэрбе…

Следующие полтора года прошли как в тумане. Вместе с группой врачей я кочевала по концентрационным лагерям. Через наши руки проходили тысячи заключенных — мы отбирали нужный «человеческий материал». Это были самые различные люди — здоровые и такие, у которых обнаруживались различные опухоли, заболевания сердечно-сосудистой системы, печени, легких… Всех их транспортировали в специальные лаборатории и клиники и там ими распоряжался шеф Аненэрбе доктор Вольфрам Зиверс.

Через год и семь месяцев я получила назначение в одну из таких клиник. Я своими глазами увидела, что там творилось. Все то, что обычные экспериментаторы-биологи совершают только с насекомыми, лягушками, кроликами, собаками, — все это Зиверс и его коллеги проделывали над сотнями и сотнями живых людей: им ампутировали конечности и пытались вновь приживлять ноги и руки, вырезали кости, удаляли внутренние органы, на подопытных пробовали неведомые мне препараты, яды… Заметьте, это началось до войны. Нацисты всласть напрактиковались на соотечественниках, прежде чем получили в свое распоряжение военнопленных!

Здесь я и встретилась с Абстом. Один из «кроликов», как в клинике называли подопытных людей, был умалишенный, живший в мире чудовищных галлюцинаций. Очень буйный, утративший всякий контакт с окружающей действительностью, он являл собой пример безнадежного параноика. И Абст вылечил его. Я ассистировала при операции и была потрясена искусством хирурга. Я с благоговением следила за тем, как, обессилев после сложнейшей двухчасовой работы, бледный, с трясущимися руками, покидал Абст операционную.

Как сейчас, помню минуты, когда Абст, стоя рядом со мной, мыл руки.

«А вы понравились мне, — задумчиво проговорил он. — Я читал о вас. Вот и Зиверс доволен вами. Позвольте спросить, каковы ваши планы на будущее?».

У меня от волнения кровь прилила к щекам. Ведь я и думать не могла, что вечером того же дня Абст проделает новый эксперимент над спасенным им человеком и уничтожит его! Об этом и о многом другом я узнала гораздо позже. Но в тот день Абст казался мне добрым волшебником. Он был так не похож на извергов, которые меня окружали! И я на минуту забыла, кто я, зачем послана в Аненэрбе, забыла, что выполняю важную работу и она дает результаты. Ведь, используя переданные мною данные, подпольная группа уже провела первую акцию — организовала побег группы обреченных людей из клиники Зиверса близ Веймара.

Да, в те минуты я обо всем этом забыла. Я была почти влюблена в Абста. И когда он предложил мне работать с ним, я согласилась.

Так я оказалась в лаборатории «1-W-1».

С этого времени мои связи с подпольем оборвались. Я была изолирована от внешнего мира. Лишь изредка, когда лаборатория еще находилась близ Берлина, меня отпускали за покупками. Всякий раз в сопровождении Глюка. Я знала, что он из группы немцев, которые живут на противоположном конце острова и обучаются действиям под водой. Все это были молодые, здоровые люди, отличные пловцы, увлеченные новой профессией, казавшейся им такой романтической.

Итак, мы с Глюком несколько раз ездили в город. У меня было приготовлено письмо к товарищам, но отправить его не удавалось. Глюк не спускал с меня глаз, разрешая заходить только в магазины. Я делала покупки, а он стоял у дверей и ждал. Потом мы садились в поджидавший нас автомобиль и возвращались к озеру.

А в лаборатории дела шли своим чередом. Абст экспериментировал с людьми. И это были не умалишенные, нет! На операционный стол одного за другим укладывали здоровых мужчин. Происходило то же, что и в клиниках Аненэрбе. Разница заключалась в том, что объектом экспериментатора была центральная нервная система человека, его мозг. Абст что-то настойчиво искал, вторгаясь своими инструментами в черепные коробки подопытных. Что именно, я узнала после случая с пловцами…

Последний раз меня отпустили с острова, когда уже шла война. Германия напала на Польшу. Незадолго до этого нацисты расправились с Чехословакией. Замыслы Гитлера осуществлялись, и толпы обывателей, заполнившие в тот день улицы Берлина, ликовали — они готовились как следует нажиться на горе других народов. У Глюка, который шагал рядом со мной, была счастливая физиономия. Я же кусала губы, чтобы не расплакаться.

Мы вошли в большой универсальный магазин. Глюк остался внизу — он хотел выпить кружку пива, а я поднялась в торговый зал.

Меня лишили связи с товарищами. Я одна в окружении врагов, они добиваются успехов, остановить их никто не может. Как бороться с ними, да и вообще — возможна ли борьба, есть ли в этом хоть капля смысла? Не лучше ли прекратить сопротивление и отдаться течению?

Таковы были мысли, с которыми я бесцельно бродила по магазину, переходя от витрины к витрине. И вот на одном из стендов я увидела портативную кинокамеру. Я замерла, не сводя с нее глаз.

Я купила ее вместе с запасом пленки, приобрела много других вещей, в большинстве совершенно ненужных: в массе покупок легче было пронести кинокамеру на остров.

Я обзавелась кинокамерой, так как все же надеялась восстановить связь с товарищами. Каким убийственным обвинением против нацизма были бы кинодокументы о деятельности «лаборатории» Абста!..

Но я возвращаюсь к случаю с пловцами. Зимой сорок первого года трое из них совершили побег с острова. На поиски подняли всю охрану.

Беглецов настигли. Один был убит в перестрелке, двоих схватили и доставили к Абсту.

Почему они бежали, мне неизвестно и по сей день. Быть может, на них повлияло жестокое поражение, которое понесли германские войска в битве на подступах к русской столице? Кто знает!

Я была убеждена, что Абст уничтожит их. Но обоих беглецов изолировали от остальных пловцов — и все. Абст даже не допросил их. В эти дни он, к несчастью, достиг цели, к которой давно стремился, и безвыходно находился в лаборатории, заканчивая серию последних экспериментов.

Через неделю пловцы были подвергнуты операции — сперва два дезертира, затем вся группа, исключая Глюка и Вальтера. Семеро погибли под ножом Абста. Остальные превратились в безвольные, покорные существа. Теперь Абст мог не опасаться, что они сбегут или проболтаются.

Повторяю, вся эта группа состояла из немцев. Но немцы были лишь первыми жертвами. С началом войны основная масса подопытных стала поступать из лагерей военнопленных. Отбирались водолазы и спортивные пловцы.

Время от времени обученных пловцов группами в два — четыре человека увозили с острова. Куда, я не знаю. Но назад никто не вернулся. Взамен прибывало «пополнение». Здоровые, полные сил молодые люди проходили краткий курс подготовки под руководством Глюка и Вальтера и — ложились на стол в операционной Абста.

А минувшей весной всех нас привезли сюда…

Ришер умолкает, тяжело переводит дыхание. Карцов пытается улыбнуться ей. Улыбки не получилось.

— Спасибо, Марта! Я задам несколько вопросов. Абст полностью доверяет Глюку и Вальтеру. Почему?

— Глюк — лучший пловец, отличный водолаз.

— Это все?

— Он убийца. Пятнадцать лет каторги…

— Что же он сделал?

— Топил людей. Это было нашумевшее дело. Фотографии преступника обошли все газеты. И я, как только увидела Глюка на острове, сразу его узнала, хотя он отрастил бороду. Он топил купальщиков, когда работал водолазом спасательной станции.

— Зачем?

— Потом он «разыскивал» трупы погибших и получал вознаграждение.

— И Абст вытащил его из тюрьмы? Глюк знает, что может туда вернуться?

— Да.

— А Вальтер?

— Такой же негодяй. Правда, в тюрьме он не сидел. Но Абст знает о нем что-то такое… Словом, он держит в руках и Вальтера.

— Вы говорили, что потеряли связь с подпольном группой. Однако в письмах домой можно было назвать нужное имя, сделать осторожный намек… Вы не использовали такую возможность?

— Я была связана только с руководителем группы. Дома о нем не знали. Да и вообще я не могла упомянуть его имя в письме: Абст тщательно проверяет всю корреспонденцию. Я пыталась уехать отсюда хоть ненадолго. Не удалось…

— Теперь о пловцах… — Карцов как бы продолжает прерванную мысль. — А вдруг этим несчастным можно вернуть память, волю? Сначала я искал возможность уничтожить грот вместе с его обитателями. Сейчас понимаю: обязательно следует допросить Абста. Как ваше мнение?

— Вряд ли Абст что-нибудь скажет. Но речь идет о двадцати трех жизнях, и попытка должна быть сделана.

— Именно так. И надо спешить! Мне устраивают все новые провокации и ловушки: Глюк и Вальтер где попало бросают свои пистолеты — бери, действуй! Однажды я изловчился и проверил патроны парабеллума Глюка, «забытого» на площадке. Они были холостые! Абст и его помощники то и дело заходят в пещеру пловцов, чтобы посмотреть, чем я там занимаюсь. Один из них обязательно торчит в дверях, когда я кормлю группу или укладываю ее спать. Даже ночью я слышу, как кто-то подкрадывается к двери и долго стоит там, прислушиваясь…

Карцов сидит с опущенной головой, положив руки на колени, сосредоточенный, мрачный. Теперь он должен сказать Марте нечто, касающееся только их одних, сказать немедленно, так как неизвестно, будет ли для этого другая возможность.

Марта! Он видел в ней врага, которого следует уничтожить, вместе с другими нацистами из подземелья. А сейчас его пробирает дрожь при одной только мысли, что с девушкой может случиться неладное.

Чувство пришло как-то неожиданно, сразу, захватило его целиком.

Он никогда не расстанется с Мартой. Только бы удалось обезвредить Абста и спасти искалеченных им людей! Кончится война, он увезет Марту к себе, окружит ее лаской, теплом. Они вместе будут работать, вместе плавать в море, опускаться в его глубины…

Пауза затягивается.

Карпов поднимается с табурета. С минуту стоит перед Мартой, улыбаясь каким-то своим мыслям.

— Что с вами? — спрашивает она.

— Так…

Он берет ее руки, чуть пожимает, бережно опускает на одеяло.

Потом он уходит.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.

События развиваются столь стремительно, что их трудно осмыслить.

Два часа назад Абст вызвал Карцова и приказал тщательно обследовать пловцов, а затем предоставить им отдых. Все дела отменяются, ибо скоро предстоит важная работа.

Карцов вернулся к себе, а вскоре поступило новое распоряжение: с утра заняться сортировкой вещей на складе и стеллажах. Для каждого пловца отобрать два комплекта водолазного белья, фески, чулки, перчатки, резиновые костюмы, ласты. Все это запаковать в резиновые мешки Работу закончить к середине дня.

Выходит, имущество будут отправлять? А как же люди? Они тоже уедут? Куда? А вдруг вообще решено ликвидировать это логово? Быть может, фашисты уже на грани военной катастрофы и спешат уничтожить следы своих преступлений? Не потому ли так озабочен и мрачен Абст? Однако если он решил убрать пловцов, то, конечно, сперва расправится со свидетелями.

Обо всем этом Карцов размышляет, лежа в койке. Вот он поднимает голову, прислушивается. Вскочив на ноги, спешит к двери.

Это Марта.

— Сюда идут три подводные лодки, — шепчет она.

— Зачем?

— Чтобы забрать всех и увезти. Операция «Доллар». Они хотят…

— Марта, спокойнее!

— А вас он убьет! Он уже решил.

— Это не новость. Но успокойтесь. Возьмите себя в руки. Говорите по порядку.

Марта рассказывает.

Как и было условлено, она явилась к Абсту и доложила о своем выздоровлении. Абст был обрадован. Во всяком случае, так ей показалось. Беседа проходила в рабочем помещении Абста. Там находился и «гость». Он отрекомендовался: доктор Кристиан Галлер. Сделав вид, будто кокетничает, Ришер лестно отозвалась о его внешности, спросила о возрасте. Усмехнувшись, Галлер ответил, что родился дважды: тридцать лет назад — и позавчера. Вмешался Абст и пояснил: позавчера доктор избежал смертельной опасности, поэтому он вправе считать, что родился снова… Далее Кристиан Галлер заметил, что здесь ему нравится и он останется у Абста до тех пор, пока его не выгонят.

— Был разоблачен и бежал, — делает вывод Карцов. — Бежал с помощью Абста. К союзникам не вернется.

Ришер продолжает. Внезапно Глюк доложил по переговорному устройству, что в перископ увидел каких-то зверей. Он так и сказал:

«Два зверя на осте, дистанция десять кабельтовых, ведут себя спокойно».

Вероятно, Абст ждал этого сообщения. Он переглянулся с Галлером, встал. Ришер было приказано отправиться в радиорубку и сменить Вальтера.

— Зачем он понадобился Абсту?

— Вальтер должен был идти к лагуне. Судя по тому, что я услышала, в лагуне произойдет нечто важное.

— Что именно?

— Не поняла. Но Абст собирался выплыть из грота. — Ришер раскрывает ладонь. В ней сложенный в несколько раз листок. — Прочтите. Придя в радиорубку, я вскоре приняла сообщение. Сняла копию…

Карцов читает расшифрованную телеграмму. Она немногословна:

ОПЕРАЦИЯ «ДОЛЛАР». НА РАССВЕТЕ ТРИДЦАТОГО ТРИ ЛОДКИ ЛЯГУТ НА ГРУНТ В ПОЛУМИЛЕ К ЗЮЙДУ. ВОЗЬМУ НА БОРТ ВСЕХ ПЛОВЦОВ. ТОРПЕДЫ ИМЕЮ. ТТ КАНАРИС.

— Операция «Доллар»?

— Я не знаю, что это такое. Но завтра тридцатое сентября…

— Абсту телеграмма известна?

— Ее отнес Вальтер. Он вошел в рубку, когда я заканчивала дешифровку.

— ТТ — инициалы Канариса?

— Его зовут Вильгельм. ТТ — условный знак. Я замечала: если в сообщении стоит этот знак, следующую связь Абст проводит сам.

— Когда она?

— В двадцать один час.

— Можно сделать так, чтобы в рубке были вы?

— Нет. Разве что Абст задержится…

Карцов встает:

— Марта, вам не вернули пистолет?

Она качает головой.

— Понятно… Уходите, Марта. Нельзя, чтобы нас видели вместе.

Он провожает ее до двери.

— Постарайтесь отдохнуть, набраться сил. Возможно, все произойдет уже этой ночью. Что бы ни случилось, в одиннадцать будьте в своей комнате. Я постучу… Держитесь, Марта!

Она уходит.

Карцов глядит ей вслед.

У нее волосы цвета платины, а глаза темно-синие, почти черные. Больная, беспомощная, но сколько в ней мужества, внутренней силы!..

Ему чудится. Солнечный день в родном городе. Широкая улица спускается к порту. Впереди — море, оно стоит зеленой стеной, и белые корабли кажутся повисшими над крышами зданий. Он бережно ведет Марту, одетую в легкое светлое платье. У нее охапка цветов в руках. У нее всегда будет много цветов.

И нет никакой войны.

И каждый, кто встречается им на пути, знает о подвиге Марты, улыбается ей, спешит снять шляпу.

Площадка возле лагуны. Темнота. Тишина.

Карцов осторожно пробирается к стеллажам в дальнем углу площадки, где высится штабель ящиков, и принимается за работу. Несколько ящиков сдвинуто, на них наброшен брезент. Карцов устраивает себе убежище.

Он берет со стеллажа водолазные часы, заползает под брезент и ложится поудобнее, готовясь к длительному ожиданию. Между ящиками широкие щели, в которые будут видны и площадка, и лагуна, когда зажгут прожекторы.

Сколько времени он пролежит здесь? Вероятно, полчаса или час: во что бы то ни стало надо выяснить, зачем и куда уплыл Абст. Быть может, лодки уже пришли? Иначе, как понять слова Глюка о появлении «зверей»? Или «звери» — это корабли союзников, против которых Абст намеревается совершить диверсию?..

Карпов лежит на животе, положив голову на руки. Время от времени он приподнимается на локтях, глядит в щель. В гроте темно.

Минуты текут, и все тревожнее на сердце. Нарастает ощущение надвигающейся опасности. Он должен был что-то сделать и забыл… Но что именно?

Томительное ожидание.

На светящемся циферблате часов половина восьмого. По распорядку у пловцов скоро ужин.

Карцов вздрагивает. Пловцы!

Еще полчаса назад следовало разбудить их, подвергнуть проверке, выдать каждому препарат. И он забыл это сделать!

Надо спешить, пока есть время. Страшно подумать, что произойдет, если он опоздает.

Встав на колени, он пятится между ящиками.

Поздно!

В гроте зажегся свет.

Из туннеля выходят Кристиан Галлер, Вальтер, Глюк. И с ними кто-то еще. Приглядевшись, Карцов узнает итальянского офицера.

Все четверо — у края площадки, возле трапа. Глядят в воду. Позы их — ожидание. Чего они ждут? Или кого? Видимо, Абста.

Зеркало лагуны темновато, будто подернуто пленкой. Но вот Вальтер возвращается ко входу в туннель, переводит рубильник. Вспыхивают еще два прожектора.

— Пора бы ему и появиться, — говорит Глюк.

— Этакую коровку не просто загнать в хлев! — ухмыляется Вальтер, успевший присоединиться к коллегам. — Она еще и зубки покажет.

— Бр-р! — Глюк зябко передергивает плечами.

В разговор вступает Галлер. В огромной, наглухо закупоренной полости голоса звучат гулко, эхо подхватывает их, усиливает, и подземелье гудит подобно гигантскому колоколу.

Внимание людей сосредоточено на воде.

— Глядите! — вдруг восклицает Вальтер. Все отбегают от трапа.

И тут же зеркало лагуны раскалывается, будто высаженное тараном.

Из воды торчком встает тупое черное тело. Это живое существо. Карпов видит сверкающий глаз, ноздрю, из которой бьет струйка пара. Вот раскрылась пасть зверя — грот наполнился бульканьем, храпом. Еще секунда — и чудовище на поверхности. Карцов видит его почти целиком — от квадратного рыла до горизонтальных лопастей сильного хвоста.

Сомнений нет — в гроте всплыл кашалот.

Трах!

Кашалот плашмя бьет хвостом по воде, ныряет. Точнее, он пытается уйти под воду. Но неведомая сила выталкивает его наверх. Исполин колотит хвостом, вздымая вокруг пену, мечется из стороны в сторону в тщетных попытках погрузиться.

Так продолжается около минуты. Лагуна напоминает корыто с мыльной водой. В воздухе карусель белесых хлопьев и брызг, искрящихся в лучах прожекторов, — будто зажжен фантастический фейерверк. И в этом хаосе из света и звуков дергается, бьется черный зверь покрупнее паровоза.

Как ни ошеломлен Карцов, он подсознательно, уголком глаза наблюдает и за людьми на площадке. Они сбились в кучу, с волнением следят за происходящим. Кристиан Галлер держит за руку итальянца, что-то кричит ему.

Между тем кашалот круто сворачивает и мчится к гряде утесов в дальнем конце лагуны.

Скалы все ближе, а зверь прибавляет скорость. Вот он возле камней. Он должен свернуть, если не… Бум! Кашалот со всего разгона бьет рылом в утес, плоско выступающий из воды. Он оглушен, ранен: пятна и полосы на воде — это кровь. Из разинутой пасти вырывается храп. А кашалот все жмется к камням, будто стремится уйти от преследования.

Кто же гонит его на скалы?

Сейчас, когда зверь мечется где-то вдали, волнение в центре лагуны стихает, и Карцов видит человека.

Пловец только что вынырнул и, влекомый буксировщиком, медленно продвигается к кашалоту.

Абст?

Да, Абст! Сегодня у него особенный буксировщик — длиннее и толще тех, которыми пользовались пловцы. В кормовой части — устройство, напоминающее воронку, раструб которой обращен назад. Своеобразный колпак из прозрачного материала, им прикрыты голова и плечи пловца. Вода обтекает колпак, и человек защищен. Значит, буксировщик рассчитан для движения на повышенных скоростях.

К телу буксировщика прикреплен короткий серебристый цилиндр. На торце цилиндра, тоже скрытом под колпаком, маховички, индикаторы. В центре торца — светящийся квадрат, напоминающий экран локатора.

Заметив людей, Абст поднимает руку. Со скалы ему кричат, аплодируют.

Абст поворачивает маховичок. Свет на панели гаснет. Кашалот перестает вздрагивать, будто был связан с буксировщиком, а теперь, когда прибор выключен, связь эта оборвалась. Отодвинувшись от скалы, он неуклюже ворочается на мелководье.

Между тем Абст подводит буксировщик к трапу.

— Видели все с начала? — доносится до Карцова его голос. В нем самоуверенность и торжество.

Галлер и Глюк смотрят на итальянца, к которому, очевидно, обращен вопрос. Тот молчит.

— Я знаю, вы умный человек, лейтенант Пелла. И я хочу, чтобы этот спектакль был оценен по достоинству. Тогда, объединив наши усилия, мы смогли бы…

Абсту не удается закончить.

— Шеф! — тревожно кричит рыжебородый. — Берегитесь, шеф!

Предупреждение сделано вовремя. Кашалот выбрался на глубокое место и плывет назад. Заметив людей, он устремляется в атаку.

Карцев ждет, что Абст поспешит выбраться из воды. Однако происходит иное.

Кашалот так и летит по волнам. Кажется, нет силы, способной противостоять его ярости. А навстречу движется буксировщик. Они быстро сближаются.

Но вот на торце цилиндра вспыхнул голубоватый свет. В тот же миг животное уходит под воду. Оно будто споткнулось.

Почти одновременно ныряет и Абст.

Неизвестно, что происходит на глубине. Однако через полминуты, когда морской исполин вновь на поверхности, он мчится назад. Абст преследует его — свет на приборной доске буксировщика ярок, пульсирует.

Кашалот возле камней. Колотя хвостом, он несется на торчащую глыбу. Левее скал меньше, и расположены они вразброс, там много воды, можно маневрировать. Ударив хвостом, животное устремляется влево.

Тотчас Абст направляет туда свою «пушку». Кашалот послушно поворачивает в противоположную сторону.

И вот — удар! Зверь бьет мордой в каменное острие.

Удар такой силы, что кажется — дрогнуло подземелье.

Дергая хвостом, кашалот валится на бок, выставляет из-под воды толстый белесый живот.

Буксировщик притормаживает метрах в сорока от него. Хобот цилиндра все так же направлен на кашалота. Абст водит им из стороны в сторону, как бы облучая тушу зверя.

На приборной доске свет такой яркости, что кажется — вспыхивают молнии. Свет мигает, и в такт ему волны дрожи проходят по телу кашалота.

Похоже, что Абст добивает его. Но что за прибор установлен на буксировщике? Излучатель? Вероятно, да. Излучатель неведомой энергии.

Абст сворачивает, заплывает сбоку. Будто хочет отогнать кашалота от скал. И действительно, вздрагивая всем телом, животное плывет к противоположному концу лагуны. Его хвост едва шевелится, из глубоких ран в голове хлещет кровь.

Собрав последние силы, кашалот ныряет.

За ним погружается Абст.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.

Уже несколько минут, как опустела лагуна. Волны стали меньше. Они вяло накатывают на камни, отступают, движутся к середине озера и затихают там.

А люди неподвижно стоят на площадке.

— Дело сделано, — говорит Глюк итальянскому офицеру. — Сейчас шеф выгонит зверя на чистую воду и вернется. Весело, а? Не будьте дурнем, переходите к нам — тоже вдоволь натешитесь!

Итальянец молчит.

Вальтер идет к крану, подкатывает его к лагуне. Вот он вытянул шею, наклонился, напряженно всматривается в воду.

— Глюк, давай-ка сюда!

Рыжебородый подходит.

— Вон, возле трапа, видишь?.. Да вот же, вот! — Вальтер спрыгивает с сиденья крана, присаживается на корточки у края скалы, показывает рукой: — Ну, видишь?

— Матерь божья! — бормочет Глюк. И вдруг кричит: — Он! Лопни мои глаза, если это не он!

Глюк поспешно спускается по трапу.

— Дьявол, — слышит Карпов его голос, — никак не дотянусь! Подай мне шест!

— Ногой, — советует Вальтер, — ногой подцепи.

Карцов прижимает лицо к щели между ящиками. Что там они нашли в воде? Впрочем, какая разница? Сейчас главное — выскользнуть отсюда, пробраться к пловцам, накормить их… Но как это сделать? Стоит покинуть убежище — и его тотчас заметят.

Между тем Глюк показался на трапе. Вот он ступил на площадку, торжествующе поднял руку. В руке у него… респиратор!

— Всплыл, — кричит он, — вернулся к хозяину!

Он любовно поглаживает дыхательный аппарат, стряхивает с него воду.

— Гляди-ка! — удивляется Вальтер. — Тот самый?

— Он, Вальтер! — Глюк тычет пальцем в кислородный баллон. — Видишь пятно? Я сам подкрашивал неделю назад.

— В чем дело? — спрашивает Галлер.

Рыжебородый, хмыкнув, подмигивает Вальтеру.

— Пустяки, — улыбается он. — Потеряли аппарат. А теперь, видите, отыскали.

Да, это респиратор, похищенный Карцовым. Подводный тайник был надежен, пока в лагуне не поднялась дикая толчея. Волны выбросили дыхательный аппарат из расщелины. Свинцовый пояс, отцепившись, ушел на дно. Респиратор же всплыл — для этого было достаточно, чтобы в шланге или резиновом мешке осталось немножко воздуха. Следовало тщательнее прикрепить груз.

Карцов морщится. Как осложнилось положение!

— Внимание! — кричит Галлер. — Внимание, Глюк!

Абст появился из-под воды. Он подплывает, тормозит возле площадки, влезает по трапу.

Ему помогают раздеться, поздравляют. Все кричат, перебивая друг друга.

Поодаль молча стоит итальянец.

— Ну вот, спектакль окончен, — с удовлетворением говорит Абст, присаживаясь на камень. — Требуется заключение специалиста. Вам понравилось, лейтенант Пелла?

— Мне было жаль животное. — Итальянец медлит. — Я хочу уйти отсюда.

— Как угодно! — Абст раздосадован. — Я полагал, что у нас состоится разговор. Сегодня есть еще время. Завтра будет поздно. Поздно для вас, лейтенант!

— Нам не о чем говорить.

— Напротив, разговор предстоит важный… Минуту! — Абст обращается к помощнику: — Глюк, откуда этот респиратор?

Пловец виновато объясняет.

— Уверены, что тот самый?

— Да, вот она, отметина. — Глюк поднимает прибор. — Взгляните на горловину баллона, шеф. Краска пооблупилась, я и подмазал. Видите: баллон серый, а подкрашено голубым. Я сам красил, шеф.

— Дайте сюда!

Глюк подает респиратор. Абст осматривает его, пытается отвернуть вентиль баллона.

— Сколько раз говорил, не завинчивайте намертво!

— Это не я, шеф…

Абст оборачивается к другому помощнику.

Вальтер качает головой:

— И я ни при чем. Глюк только успел выловить его из воды, как появились вы. Ну, все мы кинулись к трапу… Вентиль был завернут, шеф.

Абст взбешен.

— А клапанная коробка? — кричит он. — Глядите, кран перекрыт! Кто это сделал?

На площадке молчание.

— Кто это сделал? — Теперь Абст говорит тихо, цедя слова. — Выходит, сам водолаз? Спустился под воду и там намертво перекрыл вентиль баллона и кран в клапанной коробке? Зачем? Чтобы тут же, задыхаясь, сбросить с себя аппарат, грузы и пулей лететь к поверхности?.. Хотите уверить меня, что так оно и было?

Карпов слышит каждое слово, видит злобную физиономию Абста — тот уже обо всем догадался, видит страх и растерянность на лицах его помощников.

— Я могу рассказать, как все произошло, — продолжает Абст. — Знайте же, респиратор был спрятан на глубине, спрятан, а не панически брошен в минуту опасности. Сперва его аккуратно изолировали от воды, а уж потом затолкали в какую-нибудь удобную щель в скале.

— Для чего, шеф? — шепчет радист.

— «Для чего, для чего»! — Абст злобно щурится. — Этот тип прикидывался несмышленышем. А под водой он работает не хуже нас с вами! Вот он и запрятал респиратор, чтобы нырнуть за ним, когда придет время… Где он, этот Рейнхельт, или как его там по-настоящему?

— Погодите, Абст, — задумчиво говорит Галлер. — Вот уже несколько раз слышу я это имя… Кто он, где вы его раздобыли?

Абст коротко объясняет.

— Рейнхельт, — бормочет агент, — Ханс Рейнхельт, врач… Выловлен месяца два назад, говорите вы? — И вдруг кричит: — Татуировка на руке — «Ханс»?!

— Да, — отвечает Абст. — Да, и татуировка.

Галлер медленно опускается на камень.

— Сходится все, — ошеломленно бормочет он, — и татуировка, и дата, когда он был «убит» часовым, а затем появился здесь. Это русский, тот самый русский!

Пауза.

Первым приходит в себя Абст. Сунув руку в карман, он выхватывает связку ключей. Цела! Несколько торопливых шагов — и он у сейфа в скале. Ключ вставлен в замочную скважину. Поворот ключа. Еще поворот.

Сейф раскрывается. Одного взгляда достаточно, чтобы убедиться: здесь все в порядке.

Заперев сейф, Абст медленно возвращается.

— Глюк, унесите излучатель!

Пловцы направляются к крану, чтобы поднять буксировщик.

В эти секунды Карцов замечает у выходного отверстия туннеля Марту.

Видит ее и Абст.

— Ришер! — восклицает он. — Что вы здесь делаете?

Кран рокочет, поднимая из воды буксировщик.

Марта выходит на площадку:

— Я не расслышала, шеф…

— Вы давно вошли?

— Только сейчас… Что-то случилось с передатчиком. Я выключила его и поспешила сюда.

— Глюк, Вальтер, быстрее! — командует Абст. — Закончив, идите в радиорубку. Немедленно исправить станцию!

Немцы, уже снявшие с буксировщика излучатель, уносят его в туннель.

— Мне идти с ними? — спрашивает Марта.

— Отправляйтесь к себе. Кстати, где наш врач?

— Не знаю, шеф. — Марта с готовностью предлагает: — Я разыщу его и пошлю к вам.

— Слышала, — шепчет Карцов, — слышала все. Хочет предупредить меня!..

— Идите к себе, — повторяет Абст. — Запритесь и отдыхайте. Я сам найду его, когда освобожусь.

— Да, шеф.

Марта уходит.

— Советую уйти и вам, — обращается Абст к Галлеру. — Не надо, чтобы он видел вас.

Галлер тоже покидает площадку. Проводив его взглядом, Абст оборачивается к итальянцу:

— Ну вот, мы с вами одни. Сегодня вы видели немало интересного, не так ли?

— Я хотел бы уйти отсюда, — говорит Пелла.

— Прежде мы побеседуем.

— Что ж, побеседуем. — Итальянец садится. — Этого человека убьют?

— Он был обречен уже в ту минуту, когда оказался у нас. Но какое-то время я испытывал нужду в его знаниях. Сейчас нужда миновала.

— Напрашивается аналогия, синьор.

— Нет никакой аналогии! По крови, по складу ума и образу жизни мы — братья, лейтенант Пелла. А тот — русский! Он коммунист Значит, мой личный враг и ваш враг, враг всех немцев и всех итальянцев. Вы понимаете меня?

— Допустим. Что же дальше?

— А дальше то, что мы с вами союзники, как бы ни изменились отношения между нашими странами… Италия проиграла войну. К сожалению, положение осложняется и для Германии. Сейчас, когда русские выходят к границам рейха, многие считают, что Германию может постичь участь вашей страны. Однако нация делает все, чтобы предотвратить катастрофу. И я верю: ничто еще не потеряно. На заводах рейха куется новое страшное оружие. Горе тому, на кого оно обрушится.

— Что вы имеете в виду?

— Многое… Завтра, например, сюда придут подводные лодки. Они готовятся к ответственной операции: лодки отправятся бомбить Америку!

— Какая чепуха!

— В священном писании сказано: «Не судите опрометчиво».

— Вы верите, что этот замысел возможен?

— Как сказал бы юрист, прецедент был.

— Мне неизвестны такие прецеденты. Правда, Бенито Муссолини мечтал совершить нечто подобное. Но, к счастью, это осталось на бумаге…

— Я имею в виду другое. Нужны факты? Извольте. Февраль сорок второго года. Тихий зимний день на побережье США, близ Лос-Анджелеса. За пять минут до захода солнца из-под воды появляется силуэт боевой рубки подлодки. Это японская «И-17». Отдраивается рубочный люк. К орудию бегут матросы. Один за другим гремят десять выстрелов. На берегу взрывы, пожары, паника… И это не единственный факт. Самолеты, взлетавшие с японских лодок, уничтожали военные объекты в Ванкувере, а в штате Орегон подожгли леса — грандиозный пожар бушевал несколько дней. Далее, лодка «И-25» обстреляла крупную базу американского флота… Конечно, это были булавочные уколы, но и они доказали врагу, что океан — защита не столь уж надежная.

— Вы тоже намереваетесь поджечь где-то лес и разрушить несколько зданий?

— Сейчас все задумано серьезней. Германские лодки выпустят по городам Америки ракеты очень большой разрушительной силы. Корабли в портах будут атакованы людьми на торпедах. Первый объект — Нью-Йорк с его небоскребами и гигантским портом. Ракеты и небоскребы!.. Правда, занятно?

— Конечно, я понимаю, чего вы хотите этим добиться. День ото дня дела немцев идут все хуже. Вас бьют и русские, и американцы с англичанами. И удары усиливаются. Как быть дальше? Единственная возможность — расколоть лагерь противника, запугать одного из них, принудить заключить мир и тогда все силы бросить против другого. На Востоке этот ваш замысел обречен на провал. Поэтому свои взоры немцы обратили на Запад. Чепуха! Я глубоко убежден: обстрел Америки, пусть с воздуха и из-под воды, пусть самый варварский, уже ничего не изменит в ходе войны. Слишком поздно, синьор.

— Как вам сказать… У президента Рузвельта всегда была сильная оппозиция. Немцы имеют за океаном много хороших друзей. Это могущественные люди. Им нужен повод… Они давно ждут повода, чтобы посадить в Белый дом другого человека, более покладистого. Надо помочь им. Тем более что выборы президента не за горами. Словом, есть все основания для оптимизма. Кто знает, что произойдет, когда под ударами с воздуха станут рушиться нью-йоркские небоскребы, а в портах — взрываться корабли с нефтью!..

— Немцы прольют кровь тысяч людей, в большинстве женщин и детей, но ничего не добьются. Вы отлично понимаете, что войной командуют не из Америки. Главное — русские, а тут, я уверен, вы бессильны… Но перейдем к делу. Я устал и хочу спать. Что вам еще угодно от меня?..

— Впервые я увидел, как вы работаете под водой лет пять назад. Ваше искусство взволновало меня. Но тогда это была зависть дилетанта. Сейчас я испытываю интерес профессионала. Вы заявили, что скрывали свой секрет даже от соотечественников. Не в этом ли причина того, что с вами обошлись столь круто?.. Вдень вашего прибытия и сегодня я показал, что тоже кое-чего добился. Мне кажется, я имею право сказать: давайте объединимся?.. Вы молчите? Что ж, я понимаю — деловой человек не расстанется с тем, что дорого стоит, не получив солидных гарантий. Такие гарантии будут. Я уполномочен предложить вам чин капитан-лейтенанта военно-морского флота Германии, должность моего заместителя и сто тысяч марок в любой валюте и в любом банке мира.

— А что потребуется от меня?

— Нам нужен отряд пловцов, способных погружаться на глубины сто—сто двадцать метров… Ну, согласны? Могу добавить: приказ о вашем назначении подпишет сам фюрер.

— Что вы сделали с моими товарищами?

— Для вас это нежелательные свидетели. Я отправил их в лагерь военнопленных.

— Ложь! — кричит Пелла. — Они убиты!

И, вскочив с камня, бросается на Абста.

Абст, как всегда, наготове. Точным ударом он валит итальянца на землю, приподнимает, снова бьет, пинает ногами.

— Я заставлю тебя подчиниться, — твердит он в ярости, — заставлю, заставлю!..

Какую-то секунду Карпов в нерешительности. В следующий миг, расшвыряв ящики, он устремляется вперед, сбивает с ног Абста и, навалившись на него, выкручивает руку, которой тот тянется к пистолету.

Подоспевший Пелла стискивает противнику горло. Еще минута — и Абст связан. Его относят в глубь площадки, за стеллажи. Карпов роется в карманах пленника. Вот он выпрямился. В руках у него связка ключей.

— Русский! — Карцов тычет себя пальцем в грудь.

Итальянец стоит рядом, часто кивает. Он уже все понял.

У него разбит нос, повреждена бровь. Он тяжело дышит. Кровь и слезы, смешавшись, текут по его лицу, капают с подбородка.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ.

Марта Ришер стоит, привалившись к стене, у одного из поворотов туннеля. Силы ее тают, но она не может заставить себя вернуться в комнату.

Включив радиостанцию, она и думать не могла, что услышит такое!.. Правда, уже давно стала привычной мысль, что для подпольщицы, действующей в гнезде нацистов, финал только один — катастрофа, гибель. Но где-то в глубине сознания продолжала теплиться надежда: может, все обойдется…

Не обошлось!

В двадцать часов сорок пять минут она вошла в радиорубку. Ей повезло: Абст был занят возле лагуны, и она могла сама принять важные сообщения. Она включила станцию и, так как в запасе имелось время, настроилась на волну центрального вещания рейха. Это было строго запрещено, однако она не раз ухитрялась послушать, что делается в мире: когда дверь в радиорубку открыта и виден большой кусок коридора, всегда можно успеть выключить станцию или сбить настройку, если кто-нибудь появится в туннеле.

Передавалась обычная информация — что-то об экономии электричества и газа.

И вдруг диктор, прервав передачу, объявил, что поступило сообщение чрезвычайной важности. В Берлине состоялся суд над руководителями коммунистической организации, которую долго выслеживала и наконец арестовала служба безопасности рейха. Крупная подрывная группа была тщательно законспирирована, ее филиалы имелись во многих городах Германии. Однако СД и полиция безопасности оказались на высоте. Трудная операция по разгрому банды опасных преступников прошла успешно: арестована вся верхушка организации во главе с руководителем — механиком одного из заводов АЭГ Паулем Прозе.

Голос диктора гремел, когда он рассказывал о работе подпольщиков: те вели пораженческую пропаганду, саботировали важнейшие решения фюрера, прятали дезертиров и беглецов из концлагерей.

Диктор сделал паузу и объявил: недавно предатели пытались переправить противнику информацию о важной военной новинке и о местонахождении некоторых заводов и лабораторий, где это оружие создавалось. Хвала господу, им это не удалось.

Заговорщики осуждены на смерть. Сегодня приговор приведен в исполнение. Что же касается отдельных членов преступной банды, еще не выловленных, то охота за ними продолжается: СД и полиция безопасности знают, где их искать!..

Передача экстренного сообщения закончилась, радио смолкло. А Марта продолжала сидеть с наушниками на голове — неподвижная, бледная, ничего не видя, не слыша. Все рухнуло, все: организация разгромлена, товарищи уничтожены. Казнен Пауль Прозе — человек, научивший ее настоящей жизни, борьбе. Коммунист, чье слово было законом для десятков самоотверженных бойцов. Умный и строгий руководитель, а в редкие часы досуга — взрослый мальчишка, неистощимый на шутки и озорство.

«Фрейлейн, — сказал Пауль, когда ей удалось утвердиться в Аненэрбе, — фрейлейн, в тот день, когда окончится весь этот кошмар и обожаемого фюрера вздернут на виселицу, в этот день я появлюсь у вас с огромным букетом. И если окажется, что вы не выбрали еще парня по сердцу, берегитесь, фрейлейн, ибо я начну невиданные атаки!».

Прозе шутил. Хотел подбодрить ее. А у самого столько тревоги было в глазах: ведь когда-то Марта спасла ему жизнь, теперь же он посылал ее в опасный поиск, может быть, на смерть.

И вот его нет…

Марта сидела у пульта, подавленная, опустошенная.

Хронометр на передатчике методически отсчитывал время.

В девять часов она протянула руку к панели станции и настроилась на передатчик хозяев Абста. Тот ответил. Марта приняла и расшифровала радиограмму: завтра с рассветом, когда три подводные лодки лягут на грунт близ скалы, Абсту следует прибыть на флагманскую лодку, которую он отличит по знаку на ее правой скуле — два белых треугольника вершинами друг к другу. Между ними люк шлюзового устройства: через него Абст будет впущен в лодку. Сегодня с двадцати двух часов непрерывно слушать эфир, с полуночи вступить с подлодками в связь.

Закончив дешифровку, Марта встала. Надо было немедленно действовать, и в первую очередь — рассказать обо всем Рейнхельту.

Она направилась к двери, но здесь задержалась. Конечно, она не покажет Абсту радиограмму. Но Абст или его помощники могут ночью включить станцию…

Как быть?

Она достала отвертку и решительно вскрыла панель рации…

Потом она направилась на поиски Карцева. Его не оказалось в спальне пловцов. Тогда Марта поспешила к лагуне.

Она появилась на площадке, когда говорил Галлер.

У нее еще хватило выдержки разыграть испуг из-за поврежденной радиостанции: пока нацисты будут возиться с ремонтом, она успеет предупредить товарища.

Получив приказ Абста идти к себе, Марта и не подумала подчиниться. Она снова и снова обошла подземелье. Поиски результата не дали.

И вот, прислонившись к стене, она стоит где-то в центре скального лабиринта, одинокая, беспомощная…

Надо двигаться, что-то делать!

Превозмогая все усиливающуюся боль в ногах, апатию, вялость. Марта бредет по туннелю. Временами она садится и ладонями растирает колени, ступни. После каждой такой остановки все труднее заставить себя подняться.

Незаметно она оказалась у входа в радиорубку. В воздухе дым, запах канифоли: Глюк возится возле вскрытой панели передатчика, орудуя паяльником. Вальтер вносит ящик с запасными деталями к рации.

— А, фрейлейн! — Он осторожно опускает ящик. — Не видели Рейнхельта?

Глюк, прервав работу, оборачивается. Оба вопросительно глядят на Марту. Вальтер хочет задать новый вопрос, но из коридора доносятся шаги — быстрые, удаляющиеся.

— Он! — кричит Вальтер.

Выхватив пистолеты, помощники Абста выбегают.

Вальтер и Глюк мчатся по туннелю. Далеко впереди смутно виден силуэт человека, которого они преследуют.

Два крутых поворота, один за другим. Здесь от туннеля отходит короткий аппендикс. Беглец сворачивает туда.

Глюк и Вальтер облегченно переводят дыхание: жертва загнана в тупик.

Войдя в ответвление туннеля, рыжий включает фонарь.

— Матерь божья, — растерянно бормочет он, — а мы-то думали!..

Впереди, прижавшись к камню, стоит один из пловцов. Вот он отделяется от скалы, идет навстречу.

— Эй, ты, стоять! — командует Глюк.

Человек продолжает идти. Он будто не слышал окрика.

— Глаза у него, Густав! — в страхе шепчет радист.

Пловец втягивает голову в плечи, пригибается. Вот-вот он ринется на тех, кто загораживает выход.

Глюк поднимает пистолет. Грохот. Пронзительный крик.

Марта слышала и выстрел и крик.

Рванув дверь, она выбегает в туннель, но уже через два десятка шагов вынуждена опуститься на камень.

Она долго сидит на обломке скалы, закрыв глаза и стиснув руками горло.

Снова в туннеле шорох и торопливые шаги.

Из полумрака появляется бегущий.

— Отто! — повелительно кричит Ришер, загородив дорогу. — Стоять, Отто!

Пловец останавливается. Его согнутые в локтях руки безвольно падают. Запрокинув подбородок, он глядит поверх головы девушки.

Куда он бежал? Обрывки каких воспоминаний и образов, мелькнувшие в обезображенном мозгу человека, подняли его с нар?..

Пловец неподвижен. Только грудь его вздымается — судорожно, коротко, будто ему трудно дышать.

Марта кладет руки на голову безумца. Прохладные пальцы массируют лоб, виски, затылок.

— Спокойнее, — шепчет она, — спокойнее, Отто, возвращайся к себе и ложись спать.

Пловец поворачивается и бежит назад — той же неторопливой волчьей трусцой.

Марта глядит ему вслед, мучительно нащупывая ускользающую мысль.

Она потеряла родных. Мать и сестра погибли от бомб; ее сподвижников и друзей казнили нацисты; а несколько минут назад уничтожен тот, кто стал для Марты дорогим, единственным… Он отыскал ее в этом аду, поднял на ноги, когда она уже думала, что погибнет, вдохнул в нее энергию, волю к борьбе!

Так неужели же за все эти жизни не заплатят враги?..

А пловцы — и они погибнут неотомщенные?

Если бы у нее был пистолет! Но она безоружна.

Да, решение может быть только одно.

То, что она замыслила, страшно. Однако у нее нет выбора.

Пещера пловцов.

Люди лежат на нарах. Иные сидят на земле, молчаливые, неподвижные.

Только что вошла Марта. За время болезни она отвыкла от них, и сейчас ей не по себе.

Увидев девушку, один из пловцов поднимается с нар. Другой поворачивает к ней голову.

— Хочу есть, — медленно говорит он и делает шаг ей навстречу. — Пора ужинать. — Он протяжно зевает. — Пора ужинать, пора ужинать…

Люди на нарах приходят в движение. Пещера начинает гудеть.

Марта встревожена.

— Ложитесь спать, — торопливо говорит она, отступая к двери. — Спать, всем спать, ложитесь на нары!..

Она знает каждого, его историю, особенности организма.

— Спать, ложитесь спать, — повторяет Ришер, и голос ее дрожит, срывается.

Пловцы нехотя повинуются. Но она понимает: это ненадолго.

Стоя у двери, она в последний раз глядит на них. Она все бы отдала ради их спасения, все на свете!..

Марта долго стоит у выхода. У нее трясутся губы, и сердце стучит так, что боль отдается в висках.

А Карцов ищет Марту.

На пути к спальне пловцов он уже побывал в ее комнате, на камбузе, обследовал многие ответвления туннеля.

Где же она?

Его все больше охватывает тревога, предчувствие надвигающейся беды. Марта была на площадке и все знает: в отчаянии она может решиться на такое, чего уже не исправишь…

Ни на мгновение не забывает он и об итальянце, который остался один на один с Абстом. Правда, Абст связан, у него кляп во рту. Но все равно он опасен!

Они сохранили жизнь Абсту, вырвав у него обещание спасти пловцов.

Он дал слово. Но — «слово» Абста!..

Главное сейчас — выдать пловцам препарат, разыскать Марту, с ее помощью обезвредить остальных обитателей подземелья.

Затем они вернутся на площадку, где ждет Пелла. Сейф отперт; наблюдая за Абстом, итальянец готовит подрывные заряды и респираторы. Кроме того, он должен ввернуть взрыватель в одну из торпед — на всякий случай. Мало ли что может произойти…

Марта останется в гроте, а Карцов и Пелла, взяв заряды, отправятся на поиски фашистских подлодок. В этих делах Пелла большой специалист. Недаром за ним охотился Абст.

Таковы планы.

Только бы отыскать Марту и успеть к пловцам, только бы не опоздать!..

Поворот туннеля. Мостки, перекинутые через расщелину. Что это темнеет на ее противоположном краю? Какой-то предмет. Но Карцову не до него.

Скорее, скорее к пловцам!

Еще поворот. Вот она, дверь.

Едва дыша от волнения, он отодвигает заслонку глазка.

Нары пусты. Люди сгрудились в центре пещеры. Помещение наполнено гулом.

Отпрянув, Карцов мчится к хранилищу препарата. Это в боковом ответвлении туннеля, совсем рядом. Быть может, он еще успеет предотвратить беду.

Вот и хранилище. Дверь распахнута! Стеллажи, которые еще вчера были заставлены серыми картонными ящиками с брикетами, сейчас пусты.

Он идет назад, тычась локтями о стены. Будто слепой. Мостки через расщелину. На самом ее краю лежат два брикета. Очевидно, их обронили, когда несли.

Карцов наклоняется над расщелиной. Из темноты пахнуло холодом.

Сбросив туда брикет, он ждет. Несколько секунд паузы, потом едва слышный всплеск.

В боковине мостков торчит гвоздь. На нем длинная темная нитка. Он бы и не заметил ее, но воздух в туннеле движется и колеблет шерстинку.

Он долго не может поймать ее одеревенелыми пальцами. Наконец подносит к глазам.

Синяя шерстинка.

Память подсказывает: Марта, когда она появилась у лагуны, была в синей куртке.

Марта!.. Карцов так ясно видит ее. Маленькая, еще не окрепшая после болезни, бредет она по туннелю, сгибаясь под тяжестью серого ящика. Сбросив его в расщелину, она возвращается, чтобы поднять новый.

Ее шатает от слабости. Ей совсем плохо.

Она каждый шаг берет с боя.

Стеллажи пустеют. Ящик за ящиком исчезают в бездне. Наконец остался последний. Дотащив, Марта роняет его на скалу, падает на колени, сантиметр за сантиметром толкает тяжелый ящик к расщелине.

Края провала пологи. Здесь легко потерять равновесие. Но Марта не думает об опасности. Навалившись на ящик, она двигает его, двигает.

Скорее, каждую секунду ее могут настичь!

Последний рывок — и ящик летит в провал.

Аза ним, обессилев, сползает туда и сама Марта, цепляясь за камни и не находя в них опоры…

Карцов заставляет себя встать, медленно идет через мостки.

А гул в спальне пловцов слышнее.

Гул нарастает. Теперь слышны и удары. И вдруг оглушительный рев сотрясает туннель — будто звук, протаранив преграду, вырвался на свободу.

Наконец-то очнулся Карцов!

Но уже слышен топот десятков ног — те, что бегут, вот-вот вырвутся из-за поворота.

Метнувшись в сторону, он прячется за скалу.

Он стоит, прижавшись к камню, и его обдают волны воздуха, взбудораженного бегущими. Толпа проносится мимо, скрывается в закруглении туннеля. А затем оттуда доносятся выстрелы, вопли.

Дорога к лагуне еще свободна. Скользя вдоль стены, Карцов спешит к выходу.

С новой силой гремит подземелье: толпа возвращается.

Все решают секунды. И Карцов, уже не прячась, бежит по туннелю.

Теперь недалеко. Он успеет. Только бы Пелла оказался на месте!

Вбежав на площадку, Карцов глазами ищет товарища.

— Я здесь! — Пелла у стеллажей. Орудуя ключом, он ввинчивает взрыватель в торпеду.

— В воду! — кричит Карцов.

Подхватив снаряжение, сложенное у трапа, они одновременно прыгают в лагуну.

Быстро надеты респираторы, пристегнуты грузы. Подрывные заряды, компасы, ножи — все в порядке. И они погружаются.

А пловцы уже вырвались из туннеля. Толпа растекается по площадке, безумцы падают со скалы в воду. Но без дыхательных аппаратов пловцы беспомощны. Нырнув, они задирают головы и, окруженные роем светящихся пузырьков, устремляются к поверхности.

Вода удивительно красива. Она вобрала в себя все оттенки синего — от кобальта до ультрамарина, полна света, жизни, искрится, стаи рыбьей молоди вертятся в ней и играют, и в каждой рыбке отражается солнечный луч.

Но все это — у поверхности штилевого моря. Ближе ко дну, до которого здесь метров двадцать пять, преобладают спокойные холодные тона. В серо-синем сумраке проплывают крупные рыбы. Они держат путь к торчащей из ила невысокой гряде, после которой дно круто уходит вниз.

Рыбы переваливают через камни и растворяются в густой, клубящейся мгле. А из угрюмой бездны тянутся встречные странницы. Миновав гряду, они взмывают по вертикали, будто истосковавшись по свету и солнцу. И каждая, достигнув поверхности, рождает беззвучный взрыв — стрелками серебра во все стороны мчатся мальки, словно трещину брызжут по зеркалу…

У гряды появились люди. Их двое, плывущих над самым дном.

Крупный групер уставился на пришельцев выпуклым глазом, задвигал плавниками, опасливо отодвинулся в сторону. Из щели в скале выволокла свое змеиное тело мурена, проводила их взглядом, оскалила ядовитые зубы и вновь скользнула в нору.

А те продолжают путь. Ноги в ластах извиваются, как щупальца, руки вытянуты над головой. Еще недавно Пелла держал перед глазами компас, чтобы точно идти по курсу. Теперь нужды в нем нет — цель обнаружена. Подводная лодка, одна из трех, упоминавшихся в радиограмме, лежит на дне, полускрытая жгутами бурых водорослей, будто специально зарылась в них.

Карцов и Пелла прекращают движение — заряды, которые они буксировали, опускаются и повисают на линях.

Движением руки Пелла подзывает товарища. Сблизившись головами, они парят в прозрачной воде. Пелла показывает на большие цилиндры — ими заставлена палуба лодки. Четыре цилиндра перед рубкой, по два в ряд. Столько же в кормовой части подводного корабля, Пелла жестами объясняет: в цилиндрах торпеды; подойдя к вражескому порту, лодка ложится на грунт и выпускает пловцов; те открывают крышки цилиндров, извлекают торпеды…

Карцов кивает: он все понял.

Снова скороговорка жестов. Итальянец просит, чтобы Карцов остался на месте и наблюдал — мало ли что может случиться. Он, Пелла, подвесит заряд, включит часовой механизм взрывателя. Это займет немного времени, и они начнут поиск новой цели.

Карцов согласен. Медленно опускаясь в водоросли, он следит за товарищем, продолжающим путь.

Тишина, покой.

Лодка будто мертва. Выключены даже машинки для очистки воздуха.

Это понятно — субмарина на небольшой глубине, ее можно засечь приборами с проходящего корабля, а обнаружив — забросать бомбами.

Тишина, покой. Только пощелкивают клапаны в респираторе Карцова — клапан вдоха резче, клапан выдоха слабее.

Где же Пелла?

Карцов раздвигает водоросли и вдруг рывком устремляется вперед.

Он увидел: с поверхности моря на лодку пикирует человек.

Неизвестный в респираторе. Вот он поднес руку к поясу, выхватил нож.

Карцов изо всех сил работает ластами. Его гонит страх за товарища, гонит ярость, бешенство, ибо в атакующем он узнал Артура Абста.

Они быстро сближаются.

Их пути пересекутся в метре от итальянца. Тот, ни о чем не подозревая, прикрепляет к лодке взрывчатку.

Враги вот-вот столкнутся. Абст уже возле Пеллы, занес руку с ножом. Карцов атакует его и отгоняет. Успел ли Абст ударить итальянца?

Кажется, нет…

Пловцы кружат в толще воды, не рискуя сблизиться. Они знают: для победы нужен только один удар. Допустивший ошибку погибнет.

Постепенно Карцов оттесняет Абста от лодки. Надо выиграть время.

Пелла закрепит мину, включит часовой механизм взрывателя и придет на помощь. Вдвоем они легко одолеют врага.

Карцов и Абст уплывают все дальше, постепенно поднимаясь к поверхности.

Пелла глядит им вслед. Смотреть все труднее — вокруг мутнеет, будто ил поднялся со дна. Но Пелла знает: это не ил, это его кровь. Он лежит на носовом горизонтальном руле лодки. Если он шевелится, кровь из раны в боку течет сильнее. С кровью уходят силы. Их у Пеллы так мало, что вряд ли удастся закончить крепление подрывного заряда.

Что же делать? Всплывать?

Это легко — стоит сбросить грузы на поясе, и его уже ничто не удержит под водой. Он понесется туда, где воздух и солнце, где друг, помощь которого так нужна! Но Пелла решил: он закрепит мину и приведет в действие механизм взрывателя.

Превозмогая боль, он переваливается на живот, пытается подтянуть линь с зарядом. Усилие утомило. Кружится голова, вот-вот померкнет сознание. И линь ускользает из пальцев.

Еще попытка — и вновь неудача.

Отдышавшись, Пелла оглядывается. Пустынна вся толща воды.

Обитатели ее исчезли. Только мурена выплыла из-за скалы и, уткнувшись носом в песок, извивается толстым слизистым телом.

Сил все меньше. О лине Пелла уже не думает Выход один: он запустит часовой механизм мины и всплывет, оставив ее у лодки. Расчет на то, что в ближайшее время лодка не тронется с места.

Мины внизу, в песке. Пелла сползает с плоскости руля и планирует к ним Вот он лег на грунт, берется за механизм взрывателя.

И вдруг сильный удар. Будь Пелла на поверхности моря, он бы увидел, разметав верхушку конической скалы, в небо вырвался столб огня, исполинская глыба, качнувшись, рухнула в воду.

Пелла понял все. Ведь он сам ввинтил в торпеду взрыватель мгновенного действия. Взрыва одной торпеды было достаточно, чтобы детонировали другие, лежавшие рядом, на стеллажах.

Силой взрыва итальянца швырнуло о борт лодки. Стекла шлема треснули. К лицу просачивается вода.

В лодке забегали, заговорили. Она дрогнула, грунт под ней заскрипел.

Пелле плохо. Он задыхается. Шлем полон воды.

Он срывает шлем.

Смутно виден проплывающий мимо серый, в заклепках, борт субмарины.

Где же мина?

Руки шарят в песке. Нащупали, обхватили снаряд.

Мина прижата к груди. Пелла, как слепой, обежал ее пальцами.

Вот он, взрыватель!

— Ноль… — шепчет Пелла.

И рывком поворачивает лимб.

Удар. Лодку подбросило, кренит. С пробоиной в борту она опускается в кипящую муть.

Мчатся вверх клочья водорослей, пузыри воздуха и соляра, всплывает, кружась, раздавленная мурена.

А в стороне продолжается схватка Карпова с Абстом. Первый взрыв не причинил им вреда — удар был ослаблен расстоянием. Но вот взорвал свою мину Пелла. Карцова больно толкнуло в грудь, ударило по ушам. Воздушный мешок респиратора лопнул, в легкие ворвалась вода. Полузадохшийся, он сорвал шлем, сбросил пояс с грузами и вынырнул на поверхность.

Теперь каждый вдох рождает в груди сильную боль. Во рту ощущается вкус крови.

Где же Абст?

Карпов погружает голову в воду, напряженно всматривается в синий сумрак.

Там все затянуто дымкой. Но в глубине с трудом различим силуэт человека.

Он погиб?..

Нет, шевелится. Значит, жив, и респиратор его исправен.

А Карцов без дыхательного аппарата, потеряв нож, беззащитен.

Вот Абст задвигал ластами, чуть подвсплыл. Сейчас он точно под Карцевым. Запрокинул голову и глядит на него.

Он может напасть в любую секунду, но медлит. Почему?

Он ждет, чтобы противник поднял голову — для вдоха. В это мгновение Абст и потянет его под воду.

Карцов должен атаковать. Атаковать наперекор логике, которая требует выманить врага из глубины, чтобы драться на равных. Абст не ждет нападения. Внезапность — единственное преимущество Карцова.

И он ныряет.

Да, Абст даже не увернулся — только успел выставить навстречу руку с ножом. Удар пришелся Карцову в бедро. В следующую секунду он рванул в сторону руку Абста. Нож из нее выпал. И тут же Абст получил сильный удар в горло.

Еще удары, еще!.. Спасаясь от них, Абст ногами обвивает противника, тянет на глубину.

Бешеная, беззвучная борьба в толще воды. Абст слабеет. Его ноги разжимаются, он сползает по телу Карцова.

Собрав все силы, Карцов наносит последний удар — сверху, двумя кулаками.

Надо добить врага, но Карцов задыхается. Оттолкнувшись от противника, он стремглав мчится к поверхности.

Солнце. Спокойное море.

Карцов лежит на воде, жадно глотая воздух. При каждом вдохе боль вонзается в ребра, при выдохе на губах пузырится кровь. Видимо, сильно повреждены легкие.

Отдышавшись, он оглядывает горизонт. Вокруг только вода.

Рухнув, скала погребла пловцов.

Там же, на дне, под глыбами камня, покоится Марта.

Вот и итальянский моряк Джорджо Пелла, человек с мужественным сердцем, уже не поднимется из глубины…

Слезы душат Карцова.

В последний раз глядит он туда, где глубоко под водой погребена Марта Ришер.

На севере, за горизонтом, база союзников.

Он поворачивает на юг.

Он снова один в океане.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

Поздно вечером Карцова подобрал шведский электроход, шедший из Африки с грузом какао-бобов.

Операция «Доллар» не состоялась. Через год нацисты сделали новую попытку бомбить города Америки. Она тоже не удалась, как не удались их планы разрушить и поработить Англию, захватить Гибралтар, покорить Африку, Индию…

Несколько слов о судьбе начальников и вдохновителей Абста. В конце концов Генрих Гиммлер одолел Вильгельма Канариса. Тот был смещен с поста главы абвера, а в середине 1944 года арестован вместе с другими участниками «генеральского путча», пытавшимися уничтожить Гитлера, чтобы затем договориться с американцами и англичанами. Арестами руководил Отто Скорцени.

Весной 1945 года Генрих Гиммлер окончательно разделался со своим давнишним конкурентом — «черного адмирала» казнили. Начальником военной разведки, которую включили в РСХА и подчинили Гиммлеру, стал Отто Скорцени.

Незадолго до капитуляции третьего рейха Фегелейн, обергруппенфюрер СС и представитель штаба Гиммлера в ставке Гитлера, переоделся в штатское и бежал из имперской канцелярии, но был схвачен, доставлен к Гитлеру и расстрелян по его личному приказу.

В один из последних дней апреля случилось два удивительных события. В подземном бункере берлинской рейхсканцелярии, содрогавшемся от разрывов советских снарядов и бомб, Гитлер венчался с девицей по имени Ева Браун. И в этот же день где-то на севере Италии партизаны поставили к стенке и расстреляли Бенито Муссолини и его любовницу Клару Петаччи.

Впрочем, германский фюрер пережил бывшего итальянского дуче всего на два дня. 30 апреля он покончил жизнь самоубийством. Накануне он распорядился, чтобы были исключены из партии и схвачены Геринг и Гиммлер, которые за спиной фюрера пытались вести переговоры с американцами и англичанами.

Неделю спустя под ударами Советской Армии и войск союзников перестал существовать «тысячелетний» гитлеровский рейх — невиданное в истории человечества кровавое государство безумных политических авантюристов.

После капитуляции были арестованы и приняли яд Гиммлер и Геринг — один чуть раньше, другой чуть позже.

Остается рассказать о том, что сталось с «ветераном войны и благородным сыном нации». Казалось бы, с ним все ясно: Абст, невесть каким образом уцелевший после схватки с Карповым, пережил многих своих коллег и умер сравнительно недавно. Свидетельство этому — некролог в «Курир».

Но вот корреспонденция в одном из журналов. В ней рассказывается о… Впрочем, вот она, эта заметка.

КИТЫ НА ПЛЯЖЕ.

Недавно на один из участков побережья Флориды (США) была срочно вызвана спасательная команда, но на этот раз не для того, чтобы снимать с мели яхту или бросать пробковые круги незадачливым купальщикам. На песчаном пляже, оттеснив в сторону удивленных курортников, лежали… киты-гринды. Пятьдесят семь китов! Спасатели немедленно приступили к операции. Задыхающихся на горячем песке китов обложили мокрыми тряпками, но вернуть их в родную стихию оказалось не так-то просто. Одну гринду с трудом поднимали шесть-семь человек; пришлось привезти на пляж подъемный кран. Но как ни торопились люди, им удалось спасти только семь китов, остальные погибли. До сих пор неизвестно, что заставило китов выброситься на берег.

Это странное происшествие случилось, когда, по утверждению газеты, Абст был уже мертв. Хочется верить, что некролог в «Курир» не фальшивый и к гибели стада китов Абст отношения не имеет.

Впрочем, кто знает!.. С нацистами часто происходят необыкновенные превращения. Вот история гитлеровского врача-психиатра профессора Вернера Хейде. В годы войны Хейде вместе со своими коллегами истребил свыше двухсот тысяч человек. После капитуляции Германии его арестовали. Однако, как свидетельствует книга розыска западногерманской полиции, «Хейде Вернер… бежал 25/VII 1947 года в районе Вюрцбурга при перевозке заключенных».

Хейде обнаружили сравнительно недавно. Где же он скрывался все эти годы? Да в Западной Германии! Приняв имя Заваде, он припеваючи жил в одном из городов земли Шлезвиг-Гольштейн, выдавая медицинские заключения судебным органам, прокуратуре, страховому ведомству. Правда об эксперте Заваде была тайной только для криминальной полиции ФРГ.

В конце концов под давлением общественности власти «обнаружили» и арестовали Хейде. Предстоял громкий процесс. Однако до суда не дошло. Как было объявлено, накануне процесса Вернер Хейде повесился в своей камере.

Поистине странное самоубийство! Тем более странное, что за день до этого из окна восьмого этажа выпал и разбился врач-психиатр Фридрих Тильман, привлеченный к суду вместе с Хейде.

Действительно ли они погибли? В самом ли деле утонул Абст? В свое время тоже было объявлено о гибели шефа гестапо Генриха Мюллера. А потом выяснилось, что в могиле Мюллера лежит другой. Сам же Мюллер и не думал умирать. Он бежал сперва в Австрию, оттуда в Италию, далее — за Пиренеи, в Испанию. Сейчас, как сообщает печать, он благополучно здравствует в Африке. Но это уже не Мюллер, а… некто по имени Амин Рашад!

Сведущие люди утверждают: ко дню окончания Второй мировой войны за пределами Германии находилось свыше десяти тысяч нацистов. Особая служба, созданная Гиммлером и Канарисом еще в середине войны, снабдила «эмигрантов» добротными документами, одеждой, деньгами и ценностями, а главное — адресами убежищ и явок. И пауки расползлись по всему свету.

Один из таких был любимец Гитлера, нацистский «диверсант номер один» Отто Скорцени, убийца и военный преступник. Сперва он помогал обучать заокеанских шпионов, потом перебрался в Испанию. Здесь он чувствовал себя как нельзя лучше. На банковских счетах Скорцени значились миллионы долларов, ему принадлежали роскошные виллы и поместья. А главное, у Скорцени до самой его смерти в 1975 году сохранялись прочные связи с неофашистами всех частей света.

Другой гитлеровский выкормыш — Вернер фон Браун обрел пристанище в Соединенных Штатах Америки. Здесь он один из главных ракетчиков, богат, принят в «лучших домах», кавалер американских орденов. Будто не он, нацист фон Браун, нацеливал свои ракеты на американские города!

Зная все это, гораздо прочнее чувствуют себя наследники гитлеровских нацистов — неофашисты.

Решив, что притупилась память человеческая, они действуют все активнее — объединяются, вербуют сторонников, пробуют силы. Они всерьез верят, что придет время, когда все можно будет начать сызнова…

ТАЙНИК НА ЭЛЬБЕ.

Глава первая.

1.

Часов в десять утра к вокзалу пригородной железной дороги подошёл электропоезд. Хлынувшая из него толпа вынесла на перрон старика. В облике пассажира не было ничего примечательного: коротко подстриженные седые усы и такая же бородка, тёмные глаза — равнодушные и чуть усталые, небольшой, правильной формы нос. На нем был костюм из недорогой шерстяной ткани и каракулевая папаха — так обычно одеваются люди преклонного возраста и среднего достатка, живущие в маленьких городах и селениях Азербайджана. Старик был сухощав, бодр, держался прямо, шёл быстрой, энергичной походкой.

Выйдя на привокзальную площадь, он двинулся в сторону моря. Здесь тянулись кварталы старых одноэтажных домов, сложенных из грубо обтёсанного пористого камня. Человек в папахе неторопливо побрёл вдоль них, поглядывая на номера зданий, и наконец оказался перед ветхим домиком с палисадником.

Старик дважды прошёлся перед домиком, будто изучая его, затем направился к расположенному неподалёку продовольственному магазину. У входа вытянулась порядочная очередь, и он стал в её конец.

Минуло около часа. Старик был уже у самых дверей магазина, когда из дома с палисадником вышел человек. Увидев его, старик кашлянул, беспокойно переступил с ноги на ногу и, торопливо достав из кармана жёлтый замшевый бумажник, раскрыл его. Потом поднял голову, встретился взглядом с соседкой по очереди — пожилой женщиной с ребёнком на руках — и с досадой покачал головой.

— Что случилось? — спросила женщина.

Старик печально улыбнулся.

— Один шайтан знает, сколько я проторчал здесь, — пробормотал он.

— А карточек нет — забыл дома!

— Так бегите за ними, да побыстрее, а то очередь подойдёт.

Старик благодарно закивал и рысцой пустился по тротуару.

Шагов на двести впереди двигался тот, кто вышел из домика с палисадником — высокий худощавый мужчина в бобриковой куртке и красноармейской ушанке.

Вскоре человек в ушанке и старик оказались на трамвайной остановке. Трамвая, видимо, давно не было — в ожидании его скопилось много пассажиров.

Трамвай появился лишь минут через двадцать. Торопясь и толкаясь, все устремились к вагонам.

Громыхая на стыках рельсов, отчаянно трезвоня на поворотах, трамвай мчался к центру города. После каждой остановки в нем становилось все теснее.

Старик и мужчина в ушанке стояли рядом.

Внезапно старик схватился за карман.

— Обокрали! — завопил он.

В вагоне поднялся переполох. А он ощупывал себя, хлопал по карманам, шарил за пазухой.

— Обокрали, — твердил старик, — бумажник вытащили, а в нем продуктовые карточки!

Вдруг он умолк, что-то соображая, круто обернулся и оказался нос к носу с человеком в ушанке.

— Это ты украл, сын собаки! Где бумажник? Отдай, или позову милиционера!

Отбиваясь от наседавшего старика, пассажир пятился на площадку.

— Смотрите, — раздался вдруг голос потерпевшего. — Глядите сюда!

Все посмотрели вниз, куда показывал старик. На грязном влажном полу желтел замшевый бумажник.

Старик вцепился вору в грудь.

Трамвай подходил к остановке. Не переставая кричать, старик тащил карманника к выходу. Вскоре они очутились на панели. И здесь произошло неожиданное. Вор, казавшийся таким робким, вдруг выпрямился, коротким точным ударом в грудь свалил старика и бросился бежать.

Преступник мчался по малолюдной улице, наклонив голову и угрожающе выставив кулаки.

Ещё несколько десятков шагов, и он свернёт в одну из боковых улочек, пробежит по ней до широкой оживлённой магистрали, а там — ищи его в людском потоке.

Однако впереди показался патруль. Что предпринять? Повернуть обратно и попытаться пробиться? Вор оглянулся. Преследователей было человек десять. Во главе с милиционером они бежали, рассыпавшись по всей улице. Нечего было и думать прорваться сквозь такой заслон. Но ещё меньше шансов было на то, чтобы увернуться от трех вооружённых солдат, двигавшихся навстречу.

Погоня приближалась. В последний момент преступник заметил ворота, которые вели во двор какого-то дома, кинулся туда.

Когда преследователи вбежали во двор, вор карабкался по пожарной лестнице, прикреплённой к стене большого кирпичного здания. Он был уже на уровне третьего этажа.

Двое патрульных, закинув автоматы за спину, полезли следом. Третий солдат и милиционер поспешили к подъезду, чтобы подняться на чердак, а оттуда на крышу дома.

Во дворе собралась толпа. На её глазах преступник добрался до конца лестницы и исчез.

— Теперь удерёт, — сказал мальчишка, обутый в большие резиновые сапоги.

— Некуда ему деваться, — солидно возразил дворник. — Дом-то на два этажа выше соседних…

Дворник не договорил. На краю крыши показался милиционер. Он снял фуражку, помахал ею, и все поняли, что преступник пойман.

Вскоре милиционер, патрульные и задержанный были внизу. Милиционер оставил его на попечение солдат, а сам принялся искать потерпевшего. Но тот будто в воду канул.

2.

К зданию отделения милиции подъехала легковая машина. Из неё вышли двое в штатском и направились в кабинет начальника отделения. Майор милиции Широков, уже предупреждённый по телефону, ждал их, шагнул навстречу.

— Здравия желаю, товарищ полковник, — сказал он, обращаясь к одному из посетителей, пожилому мужчине, высокому и полному.

Тот кивнул, пожал ему руку, указал на спутника.

— Знакомьтесь. Это — майор Семин Артемий Ильич.

Широков и Семин поздоровались.

Широков уже шестой год работал в этом отделении милиции, обслуживающем один из центральных районов Баку. Дела не раз сводили его с чекистом Азизовым. Полковнику поручались сложные расследования. Дважды Широков участвовал в операциях, которыми руководил Азизов.

Что же сегодня привело сюда полковника? Широков разглядывал тяжёлую, наголо обритую голову Азизова, его румяные щеки и мягкий округлый подбородок — и ждал.

Азизов вытащил портсигар, предложил офицерам папиросы, закурил сам.

— Покажите карточку, — сказал он спутнику.

Семин вынул из кармана и протянул Широкову фотографию. С неё глядел мужчина средних лет, худой я, вероятно, высокий. Начальник отделения милиции внимательно изучал сфотографированного — его белесые брови, широко посаженные глаза, нос с едва заметной бороздкой на кончике, длинную шею с крупным кадыком.

— Нет, — сказал он, возвращая карточку, — такого не знаю.

Ответ показался полковнику забавным. Он улыбнулся.

Широков насупился, вновь взял фотографию.

— Нет, решительно не знаю, — твёрдо сказал он. — Не встречал, товарищ полковник, ну, честное же слово, не встречал!

— Человек этот арестован, — сказал Азизов. — И сидит, между прочим, у вас.

Широков пододвинул к себе сводку происшествий за день.

— Вор? — спросил он. — Кража в трамвае?

— Он самый, — подтвердил Семин.

— Погодите, погодите… Но им интересуетесь вы?

Азизов кивнул.

— Почему же тогда кража? — Широков удивлённо поднялся с дивана.

— Мы тоже озадачены. — Азизов пожал плечами. — Засекли его далеко отсюда, ещё полмесяца назад. Изучаем. Есть основания полагать, что прибыл по важному делу. Начал действовать — и на тебе, мелкая кража!

Широков позвонил. Вошёл помощник. Начальник отделения передал ему сводку, отчеркнув ногтем место, относящееся к трамвайному происшествию.

— Проверьте, где задержанный и кто ведёт следствие.

Вскоре помощник вернулся. Он доложил: арестованный сознался в воровстве.

— Признал, что совершил кражу? — переспросил Азизов.

— Даже раскаялся. Клянётся, что это в последний раз.

Азизов попросил, чтобы начальник отделения отпустил помощника. За арестованным глядеть лучше, но не допрашивать.

Затем Азизов занялся просмотром следственных материалов.

— Так, — сказал он, листая бумаги, — документов при себе не имел или, скорее всего, выбросил перед арестом. Назвался Александром Щуко. Адрес дал ложный: мы-то знаем, где он живёт… И ко всему — признался!

— Полковник поднял голову, вопросительно поглядел на помощника.

— Да ещё с такой лёгкостью, — сказал Семин. — А ведь мог все начисто отрицать: потерпевшего-то и свидетелей нет!

— Это действительно странно, — сказал Широков.

Азизов подошёл к окну, поглядел на улицу.

— Не странно, майор, а хитро: ему поверят, закончат следствие, осудят на какой-то там срок…

— За кражу, — вставил Семин.

— Да, за мелкую кражу. Он отсидит или, пожалуй, сбежит. И вот он вновь на свободе и может продолжать прерванное арестом дело!.. Главное, чего он боится, — это чтобы не развернулось тщательное расследование. Потому и поторопился с признанием.

Полковник вернулся к столу, вновь полистал бумаги из папки, задумался.

— Меня сейчас другое занимает. Как случилось, что он оказался в роли вора и попал в милицию?

3.

Часа через три в служебном кабинете Азизова зазвонил телефон. Азизов снял трубку и услышал голос майора Широкова.

— Товарищ полковник, вы просили доложить, если вдруг прояснится…

— Да, да, говорите!

— Так вот, ко мне явилась одна гражданочка… Она, собственно, не о Щуко, а о том, другом, потерпевшем… Мне кажется, интересно!

— Хорошо. — Азизов встал. — Попросите гражданку ко мне.

— Сейчас явится. Запишите для пропуска: Оруджева Шафига.

Вскоре в дверь кабинета постучали. Азизов, занятый бумагами, не услышал. Стук повторился, и за дверью послышался плач. Полковник удивлённо поднял голову, встал и распахнул дверь. На пороге стояла женщина с годовалым ребёнком на руках.

— Оруджева? — спросил Азизов.

— Я самая… Да замолчи ты, неугомонный! — прикрикнула она на ребёнка.

Полковник пригласил женщину в кабинет, вызвал майора Семина.

— Слушаем вас, — сказал он посетительнице.

Та положила на стол большие натруженные руки и начала:

— Я живу возле цирка. Продуктовые карточки прикрепляю в магазине, который недалеко от дома… Вот на этой бумаге написан адрес — мы с начальником милиции звонили, узнавали. Большой такой магазин… И продукты там хорошие…

— Я знаю, — сказал Азизов, взглянув на бумажку.

— Ну вот, стою это я в очереди…

— Когда?

— Сегодня это было, начальник! Утром, в десять часов. Заняла очередь, жду. За мной стал какой-то старик. Стоим. Наконец очередь подошла. Надо входить в магазин. А старик, что был сзади, вдруг заявляет: «Забыл карточки дома». Ну что тут делать? Говорю: бегите скорей за ними.

— И он побежал?

— Да… Время идёт, а старика нет. Мне уже и сахар выдали, а его не видно.

— Так и не пришёл?

— Не пришёл! Что ж, думаю, дело твоё. Может, денег не хватило или ещё что… А я ждать не могу — у меня ребёнок на руках. И ушла. К трамваю иду: на базар ехать. Дохожу до остановки и, что вы думаете, — он!

— Старик?

— Он самый! Хотела подойти, сказать: почему людям голову морочишь? Потом раздумала. Мало у кого какие причины. Я правильно говорю?

Азизов кивнул.

— И не подошла. А тут — трамвай. Я, конечно, с передней площадки — у меня ребёнок… Ну, поехали мы. Две остановки тихо ехали, а как стали приближаться к третьей, начал он скандалить.

— Тот самый старик?

— Тот самый. Бумажник, кричит, украли. Я бы не обратила внимания — мало ли что случается. Но вижу — врёт.

— Почему так решили? Объясните, пожалуйста, подробнее. Это очень важно.

— Кричит: «Бумажник украли, в бумажнике продуктовые карточки». А я-то ведь знаю, не было там никаких карточек!

— Подробнее, пожалуйста.

— Старик у магазина бумажник наизнанку выворачивал, карточки искал. Тогда не было карточек. А теперь вдруг появились… Я правильно говорю?

— Продолжайте, пожалуйста, — сказал Азизов, все больше заинтересовываясь рассказом женщины.

— Ну, что дальше было, вы знаете… Да, ещё! Когда вора на крыше дома ловили, я в тот двор вошла. Там много народу собралось. Оглянулась — рядом со мной тот самый старик. «Ах ты, говорю, такой-сякой! Зачем человека зря обвиняешь? Карточек-то не было у тебя!» Здесь все зашумели — милиционер и солдаты вывели того, что поймали. Ну, я на них и зазевалась. Потом оглянулась — старика нет. Его и милиционер искал, да не нашёл. И я подумала: надо сходить в отделение. Человека-то, может, зря… Хотя зачем он бежал, начальник?

— Вы все рассказали? — спросил Азизов.

— Что знала, то рассказала.

— Не совсем. — Семин взял лист бумаги. — Как выглядел тот старик? Вспомните его лицо, костюм, шапку. Какого он роста, сколько ему примерно лет.

Женщина подумала и довольно точно описала второго участника происшествия.

Азизов наклонился к Семину, сказал несколько слов. Тот вышел. Вернувшись, положил перед Оруджевой полдюжины фотографий.

— Скажите, нет ли здесь карточки того старика?

Женщина внимательно осмотрела фотографии.

— Нет, — твёрдо сказала она, — это другие. Это, начальник, совсем другие люди.

— Спасибо, товарищ Оруджева. — Азизов поднялся. — Вы помогли нам. Если вспомните что-нибудь ещё — позвоните. Вот, на этой бумажке телефон.

Женщина бережно спрятала бумажку, подняла ребёнка и направилась к выходу.

Глава вторая.

1.

Убедившись, что человека в ушанке задержали, старик выбрался на улицу и заспешил в обратную сторону. Вскоре он вновь был у домика с палисадником. Постояв перед дверью, из которой час назад вышел незнакомец, он решительно постучал. На стук никто не отозвался.

«Не хватает только, чтобы её не оказалось дома», — подумал, старик и постучал ещё раз.

За дверью послышались шаги.

— Кто там? — спросил голос.

— Гость.

Дверь отворилась. На пороге стояла пожилая женщина в халате.

— Дома ваш квартирант? — осведомился посетитель, любезно улыбаясь.

— Нет. — Женщина взялась за дверь, чтобы запереть.

— Минуточку! Мне, собственно, не его самого… Понимаете, мы с ним приятели, и я принёс по его поручению… Вот! — Старик протянул маленький свёрток.

— Дайте мне. — Женщина выставила грязную ладонь. — Давайте, я передам.

— Пожалуйста, — сказал старик, шагнув вперёд, но не выпуская свёртка из рук. — Только я бы хотел и записочку… Где её написать? Можно пройти в его комнату?

Женщина молча указала на дверь. Старик толкнул её, вошёл и оказался в маленькой комнатке с единственным окном, выходившим во двор. У стены стояла железная кровать, под него — фанерный чемодан, возле окна — столик и табурет.

Старик уселся за столик, вынул блокнот и карандаш. Он не торопился, подолгу мусолил карандаш, аккуратно выводя букву за буквой. Женщина стояла в дверях, наблюдая.

В коридоре что-то забулькало, зашипело.

— Кажется, пахнет горелым, — сказал посетитель, нюхая воздух.

Хозяйка охнула, метнулась к двери. Послышался грохот кастрюль, что-то упало и покатилось по полу…

Через минуту, когда женщина вновь появилась в комнате, старик сидел в той же позе, но уже не писал. Казалось, он находится в раздумье.

— Боюсь, что приятель напутает, — нерешительно проговорил он. — Что же делать?… Знаете, лучше я зайду попозже и все объясню… Да, да — так будет лучше. Когда он приходит?

— Кто его знает! — Хозяйка пожала плечами. — Вечером приходит, поздно…

— Ну и отлично. Вечером зайду.

И посетитель сунул свёрток в карман. Женщина проводила его, захлопнула дверь. Слышно было, как загремели засовы и повернулся в замке ключ.

Под вечер старик появился на вокзале. А через час с небольшим электричка доставила его на маленькую станцию. Отсюда было рукой подать до селения на берегу моря.

— Слава тебе, всевышний, — прошептал старик, отпирая дверь небольшого домика, стоящего на краю селения.

Он вошёл, старательно запер за собой дверь и со вздохом облегчения опустился на кровать. Хотелось есть, мучила жажда, но не было сил встать, чтобы развести огонь, вскипятить чай и состряпать ужин.

Стемнело. Взошла луна. От окна протянулись по полу тусклые жёлтые полосы. С улицы послышалось мычание коров, блеяние овец и коз. Захлопали ворота, потянуло дымом. Сельчане загоняли на ночь скотину, готовили пищу.

В каждом доме были свои радости и горести, интересы и надежды. Здесь, как и по всей стране, жили вестями с фронта. Шла весна тысяча девятьсот сорок четвёртого года, и по мере того как наши войска все дальше продвигались вперёд, люди все с большим нетерпением ждали конца войны и желанного слова — победа!

Не ждал этого только старик.

Лет тридцать назад человек этот имел кое-какую торговлишку, служил некоторое время приказчиком на одном из нефтепромыслов богача Тагиева, позднее состоял в контрреволюционной партии «Мусават» и якшался с турками, когда те оккупировали Баку.

После революции он притих, затаился.

Так бы и прожил он жизнь мелким, незаметным служащим, если бы не пристрастился к картам.

Все началось с карт. Сначала он пытался сдерживать себя, не поддаваться азарту. Но вскоре игра захватила его. В два месяца он потерял все свои сбережения, которые накапливал много лет. За ними последовали вещи, спущенные старьёвщику за бесценок. А когда не осталось и вещей, он, кассир крупного завода, стал брать деньги из сейфа. Надеялся, что повезёт, но неизменно проигрывал: он и не подозревал, что партнёрами его были шулера.

Между тем за ним давно наблюдали. И вот однажды (это было в канун ревизии), когда до смерти перепуганный кассир сидел на приморском бульваре, тщетно пытаясь собраться с мыслями, к нему подсел человек. Разговорились. Кассир поведал о своём горе. Неизвестный принял в нем живейшее участие.

Через два часа ошалевший от счастья старик мчался на завод, бережно неся туго набитый портфель.

Дальше все обстояло просто. Агент-вербовщик германской разведки, получив от нового знакомца сведения о заводе, легко подавил слабое сопротивление вконец запутавшегося картёжника. Действовал он наверняка, ибо знал кое-что и о прошлом кассира.

Так началась новая жизнь старика — жизнь изменника Родины, провокатора и шпиона.

Много грязных дел было на его совести. И с каждым новым заданием он испытывал все больший страх. Чудилось, что за ним пришли, вот-вот схватят… Днём он ещё держал себя в руках, сохранял способность спокойно ходить по улицам, даже улыбаться. Ночью же просыпался в холодном поту, с разламывавшейся от боли головой, полумёртвый от снившихся кошмаров.

Весть о начале войны застала его на улице. Люди сгрудились у громкоговорителя. Какая-то женщина плакала. Он же боялся шевельнуться, чтобы не выдать радости, бушевавшей в груди.

— Все, — шептал он, сидя вечерами за очередной сводкой с фронта, мысленно прикидывая, сколько ещё немцам осталось до Баку. — Теперь их не остановит сам шайтан!

В эти минуты перед его мысленным взором возникала цепочка тяжело гружённых верблюдов. Позвякивая колокольцами, они неторопливо брели по барханам, высоко задрав головы…

Дед его и отец всегда гоняли караваны в Персию, выгодно торговали. А чем он хуже их? Но караваны — чепуха. Караваны — это мелочь. Пароходы с доверху набитыми трюмами — вот настоящее дело! И промысел, пусть даже небольшой нефтяной промысел, который он обязательно приберёт к рукам!

Так он мечтал. Но теперь немцы проигрывали войну, и кошмары вновь стали посещать старика по ночам.

Работа агента научила его ничему не удивляться. И все же последнее задание огорошило. Расшифровав радиограмму, он больше часа сидел за столом, не зная, что и думать. В самом деле, кому и зачем могло понадобиться выдать советским властям такого же агента, как он сам?

Мучимый сомнениями, он решил отложить выполнение задания, пока не получит подтверждения. Оно не замедлило последовать.

Надо было действовать. В пятницу он отправился в город и в полдень был у касс кинотеатра «Баку». Как указывалось в радиограмме, по пятницам и субботам в этот час здесь в ожидании связника должен был находиться Александр Щуко. Старик опознал его по заплатанной крест-накрест брезентовой сумке, которую тот держал в левой руке, проследил, где живёт Щуко. Затем вернулся к себе и разработал план операции.

Все это время он не переставал размышлять над причинами, которые побудили разведку выдать своего агента. И в конце концов решил: тот, второй, чем-то не угодил хозяевам. И это — кара за непослушание. Он вздохнул. Да, видно, так уж устроено в жизни, что одни — хозяева, другие — слуги. Одним определено командовать, другим — подчиняться.

Внезапно его ошеломила мысль: выполняя приказ, сегодня он предал какого-то агента. Ну, а завтра? Чей черёд завтра?…

Старик с трудом поднялся на ноги. Сердце билось тяжёлыми, неровными толчками. Глаза застилала пелена. Не хватало воздуха. Он едва добрался до окна и, теряя силы, толкнул раму. В комнату хлынул прохладный вечерний воздух.

Он долго стоял, прислонившись к стене, пока не прошла слабость.

Что это с ним происходит? Все чаще и чаще внезапные приступы удушья. И они, эти приступы, делаются продолжительнее, сильнее…

Спустя час старик пришёл в себя, запер и зашторил окно, включил свет. Было поздно. Он сверился с часами, спустился в подполье, куда вёл из кухни замаскированный лаз, нащупал в темноте тайник, извлёк из него портативный передатчик и послал в эфир коротенькое шифрованное сообщение.

2.

Полковник Азизов весь день занимался текущими делами, которых в его отделе всегда было великое множество. Однако мысленно он вновь и вновь возвращался к странному происшествию в трамвае. Он откладывал перо, откидывался в кресле, строил предположения, догадки…

Взгляд Азизова задержался на фотографии возле чернильного прибора. Молодая женщина и мальчик стояли в саду, улыбаясь в объектив. Это были жена и сын Азизова.

С началом войны, когда резко возросла служебная нагрузка чекистов, полковник почти перестал бывать дома. Зарифа попыталась воздействовать на его родительские чувства. Сын неделями не видит отца, тоскует. Иное дело, если бы Азизов находился далеко от семьи. Но коль он здесь — должен воспитывать ребёнка.

Не помогло. Однако Зарифа не отступила. Мужу при той тяжёлой работе, которую он выполняет, необходимо регулярно питаться. И вот теперь она ежедневно приезжает с едой и ждёт внизу, а к полковнику звонит дежурный. Тут уж хочешь не хочешь, но выберешь время, чтобы спуститься.

Вчера они провели в комнате дежурного полчаса. Он торопливо ел, она рассказывала. Зарифа старалась говорить весело, но в глазах её была тоска. И Азизов обещал: завтра вечером, что бы ни случилось, он выберет время и приедет.

— Не напоминать? — спросила жена, убирая посуду.

— Слово мужчины!

— Ладно, поглядим, какое это слово, — сказала Зарифа.

…Сейчас было около десяти. Время ехать домой.

Азизов стал уже собираться, когда в дверь постучали.

Вошёл майор Семин. Он принёс документы по делу арестованного Щуко. Азизов просмотрел их. Ничего нового. Как же действовать? Многое мог бы прояснить допрос самого Щуко. Однако Азизов полагал, что не следует торопиться с допросом. После рассказа Оруд-жевой он почувствовал некоторое удовлетворение — подтвердилась его догадка, что кража инсценирована. Одновременно то, что сообщила посетительница, запутывало дело. Кто же это такой — старик с седой бородкой, в тёмном костюме и коричневой каракулевой папахе, владелец замшевого бумажника? С какой целью подстроил он происшествие и передал Щуко в руки милиции? Быть может, мстит за что-то? Нет, вряд ли. Щуко прибыл в Баку недавно, каждый его шаг в этом городе известен, участники встреч сфотографированы, и Оруджева, которой показали их карточки, не опознала среди них Седобородого (так Азизов мысленно называл второго участника происшествия). Значит, не исключено, что Щуко его не знает.

А может быть, знает? Что, если Седобородый — такой же агент германской разведки, как и Щуко? Нет, это маловероятно. Если он и агент, то работает на какую-то другую разведку. Но на какую? И с каких это пор иностранные разведки стали выдавать германских шпионов органам госбезопасности Советского Союза!

— Только что навёл справку, — негромко проговорил Семин. — Магазин, в котором прикрепляла свои карточки Оруджева, и квартира арестованного находятся по соседству. В пятидесяти метрах друг от друга. Так сказать, зрительная связь.

— И Седобородый наблюдал за домом, стоя в очереди? Хитро, ничего не скажешь.

— Когда будем допрашивать Щуко?

— Не будем.

Семин вопросительно взглянул на начальника.

— Не будем, — повторил Азизов. — Если поймали вора, должен быть суд. Так пусть суд состоится. Преступника приговорят по соответствующей статье. А потом, при конвоировании в тюрьму, случится что-то такое, что даст ему возможность бежать.

— Понял, товарищ полковник. — Семин улыбнулся. — Но не исключено, что Щуко не знает того, второго.

— Седобородого?

— Да. Не знает, даже не подозревает о его существовании.

— Все равно. Пусть считает, что его приняли за вора.

Часы в углу кабинета пробили десять. Азизов поднялся, запер сейф, взял шляпу.

— Закончим разговор завтра. Утром прошу ко мне пораньше. А сейчас… — Он улыбнулся. — Сейчас я должен идти, ибо опаздываю на свидание.

Зазвонил телефон. Азизов снял трубку.

— Слушаю… Здравствуй, сынок. Да, обещал и скоро буду. — И он дал отбой.

— Домой? — спросил Семин.

— Домой.

— А как же свидание?… А, понимаю! — Майор засмеялся.

3.

Машина медленно шла по пустынной улице мимо тёмных, без единого огонька, домов, очертания которых едва угадывались в ночи. Из репродукторов лилась музыка — негромкая, тревожная.

Автомобиль свернул к морю. Луна только что взошла. Каспий лежал в её мягком свете большой, мирный, в мелких серебряных завитках.

Азизов опустил боковое стекло. В кабину ворвались ароматы моря — чудесная смесь запахов йода, смолы и соли.

— Хорошо, — негромко сказал шофёр.

— Хорошо, — повторил Азизов.

Машина проехала набережную, притормозила у небольшого дома.

Азизова ждали. Навстречу кинулся сын, за ним вышла улыбающаяся Зарифа.

Они вошли в дом. И тотчас же зазвонил телефон. Жена взяла трубку.

— Тебя, — сказала она Азизову.

Полковник взял трубку. Говорил майор Семин. Он сообщил, что арестованный Щуко попытался совершить побег.

— Как это произошло? — Азизов присел на стул, расстегнул воротничок, ослабил галстук.

— Подробностей не знаю, не успел расспросить. Кто-то из офицеров открыл огонь…

— Убили? — Азизов встал.

— Ранили, товарищ полковник. Не опасно для жизни.

— Все равно плохо. — Азизов помолчал. — Где он находится?

— Там же, в отделении.

— Берите нашего врача, выезжайте. Я сейчас буду.

Он положил трубку и виновато посмотрел на жену.

4.

Майор милиции Широков доложил Азизову о происшествии. Полковник раздражённо поморщился. Похоже было, что рухнули все планы. У преступника перебита нога. На какое-то время он обречён на неподвижность. Значит, не удастся осуществить комбинацию с побегом, чтобы и дальше наблюдать за связями Щуко.

— Можно устроить так, чтобы распространился слух, будто побег удался? — вдруг спросил он начальника отделения.

Широков был удивлён.

— Ну? — нетерпеливо повторил полковник. — Побег, мол, удался, и арестованный скрылся.

— Полагаю, что можно, — неуверенно ответил Широков.

— Слух должен быть распространён не только среди жителей окрестных домов, но и между работниками отделения. Конечно, не считая тех, которые были здесь во время происшествия. С ними придётся поговорить особо. Вы понимаете меня?

— Так точно.

— Тогда действуйте.

Широков вышел. Проводив его взглядом, Азизов встал. Поднялся и Семин. Полковник обнял его за плечи.

— Поехали, Артемий Ильич, ко мне. Я, когда ты звонил, только в дом вошёл. Но одним, так сказать, глазом успел стол оглядеть. Поверишь, сыр видел, долму[62] видел! А по дороге потолкуем. Есть интересная мысль.

— А… работа? — неуверенно проговорил Семин.

— На час едем. На один час. Потом возвращаемся в отдел.

— Едем. — Семин улыбнулся, потёр ладони. — Я, брат, знаешь как долму люблю!

Глава третья.

1.

Обер-ефрейтор Герберт Ланге стоял в офицерском блиндаже и отвечал на вопросы своего ротного командира лейтенанта Шульца.

— Таким образом, вы, Ланге, были дневальным по взводу и дежурили в землянке вторую половину ночи?

— Да, господин лейтенант.

— Никуда не отлучались?

— Нет, господин лейтенант.

— И вы видели, как вернулся с поста ефрейтор Георг Хоманн?

— Так точно. Он сменился в два часа ночи, ввалился в землянку и стал расталкивать солдат, занявших его место на нарах.

— Ну, а дальше? — Лейтенант испытующе оглядел обер-ефрейтора, его квадратное костистое лицо, массивное туловище с прижатыми к бокам длинными, тяжёлыми руками. — Что было дальше?

— Дальше? — Ланге чуть шевельнул рукой, шире раскрыл свои большие светлые глаза. — Я не знаю, что вас интересует, господин лейтенант.

— Вы ни о чем с ним не говорили?

Ланге облизнул губы, шумно перевёл дыхание.

— Говорил, господин лейтенант.

— О чем же, Ланге?

— Да ведь он, Хоманн, только три дня как из отпуска. А мы с ним из одних и тех же мест…

— Остбург?

— Остбург, господин лейтенант.

— Гм… Так о чем же вы беседовали? Предупреждаю, обер-ефрейчор Ланге, говорить правду, не лгать! Учтите, мне кое-что известно.

— Господин лейтенант в чем-то подозревает меня? — На лице Ланге отразилось удивление, растерянность.

— Нет, нет, — быстро сказал ротный командир.

Шульц имел основания верить Ланге — исполнительному и храброму солдату. Но ни в чем ведь нельзя было упрекнуть и ефрейтора Георга Хоманна. Тот тоже считался лучшим солдатом и, кроме того, недавно спас жизнь ему, Шульцу. А вот полчаса назад выяснилось, что Хоманн исчез, причём не просто исчез, а перебежал к русским!

По требованию лейтенанта Герберт Ланге доложил о своей беседе с Хоманном. В ней не было ничего особенного — ефрейтор Хоманн рассказывал о поездке в Остбург. Там все по-прежнему. Только вот бомбят город здорово. И люди ходят злые.

— Господин лейтенант, — сказал Ланге, заканчивая свой рассказ, — при выезде жандармы предупредили Хоманна, чтобы он держал язык за зубами: ни слова о том, что делается в тылу, об очередях, о бомбёжках. Поэтому прошу вас…

Лейтенант вздохнул.

— Идите, Ланге, — вяло сказал он. — От вас ничего не добьёшься. Идите, мне надо побыть одному.

Отпустив солдата, Шульц расстегнул воротник мундира, задумчиво подсел к столу. Да, все ощутимее признаки того, что дело близится к развязке. Уже первые солдаты перебегают на сторону противника. В германском тылу, который теперь день и ночь бомбят самолёты американцев, англичан и русских, все больше проклинают войну, Гитлера, нацистов. Ну, а дальше? Какова дальнейшая судьба Германии, немецкого народа, судьба самого Шульца?

Лейтенант встал, тряхнул головой, отгоняя невесёлые мысли, неожиданно для самого себя грубо выругался. Он долго ходил по землянке, сильно затягиваясь сигаретой и бормоча проклятия. Затем, несколько успокоившись, подсел к телефону — надо было докладывать об исчезновении Хоманна.

Утром командир батальона майор Гаус зачитал перед строем подразделения приказ. Командир полка объявлял, что ефрейтор Георг Хоманн, как дезертир из германского вермахта и предатель дела фюрера, лишается воинского звания, всех наград и прав. В случае поимки он подлежит расстрелу.

2.

Хоманн благополучно переполз минное поле, прикрывавшее позиции германских войск, и теперь двигался по «ничьей» земле. Была ночь. Со стороны немцев то и дело взвивались в небо осветительные ракеты, заливая землю холодным голубоватым светом. Свет был таким ярким, что проникал в каждую выбоинку и щель. Повисев в воздухе, ракеты устремлялись вниз, и тогда от деревьев и камней бежали резкие, чёрные тени.

При каждой вспышке Хоманн распластывался на земле и ждал спасительной темноты, чтобы потом, изо всех сил работая коленями и локтями, продвинуться ещё на десяток метров.

Было морозно, но он не чувствовал холода. От его спины валил пар, с висков стекали струйки пота, заливая глаза и мешая глядеть. Хоманн продавил ладонью ледок во встретившейся на пути луже, поранил пальцы, но не заметил и этого. Он думал лишь об одном — быстрее миновать открытый и насквозь простреливаемый участок.

Впереди послышался шорох. Перебежчик замер. Шорох повторился. На бугре мелькнула тень, за ней — другая, третья.

Хоманн тяжело задышал.

— Геноссе! — позвал он хриплым шёпотом.

Тени перестали двигаться, шорох оборвался. Потом послышался металлический щелчок — будто взвели курок.

Мозг перебежчика лихорадочно работал. Сейчас, если он ничего не предпримет, наступит конец. Русские разведчики — а в том, что это именно они, Хоманн не сомневался — вот-вот прошьют его автоматной очередью или угостят ударом ножа. Неужели же придётся погибнуть, когда цель так близка? Скорее сделать что-то такое, что остановило бы советских разведчиков! Но — что?

Все решали секунды. И Хоманн вдруг запел «Интернационал». Он пел торопясь и волнуясь, с трудом переводя дыхание, захлёбываясь и нещадно фальшивя, так что мелодию едва можно было узнать.

Прошло с полминуты. Он оборвал пение, прислушался.

— Ком хер! — негромко сказали из-за бугра. И добавили: — Хенде хох!

— Яволь, яволь, — торопливо зашептал ефрейтор. — Их комме!

Он отбросил в сторону автомат, двинулся вперёд. Вот и бугор. Теперь Хоманн видел тех, к кому полз. Их было трое, в пятнистых халатах. Перебежчик упёрся грудью в землю и попытался поднять вверх руки с растопыренными пальцами. Люди в халатах метнулись к нему.

Через час старший тройки разведчиков докладывал о перебежчике своему командиру.

— Говорите, окликнул вас? — переспросил офицер, делая запись в блокноте.

— Первым окликнул, товарищ старший лейтенант!

— И — «Интернационал»?

— Пел, товарищ старший лейтенант. Поёт, а сам, чувствую, дрожит.

— Тут задрожишь. — Офицер усмехнулся.

Хоманна ввели в землянку. Остановившись у двери, он вскинул голову, изо всех сил стукнул каблуками.

— Не хватает только «Хайль Гитлер»! — пробурчал старший лейтенант. — Кто вы? — спросил он по-немецки.

Хоманн назвал себя, сообщил номер полка и дивизии, где проходил службу.

— Так, — лениво сказал офицер. — А зачем пожаловали?

У Хоманна дрогнули губы. Он как-то обмяк, ссутулился.

Офицер подумал, что слишком уж грубо задал вопрос.

— Садитесь, — сказал он.

Хоманн грузно опустился на табурет. Командир разведчиков перехватил его взгляд, брошенный на пачку папирос.

Встряхнув пачку, он протянул её Хоманну.

Перебежчик поблагодарил кивком, но папиросы не взял. Он полез в карман, извлёк деревянный портсигар, достал сигарету и закурил.

— Так зачем все-таки пожаловали? — повторил вопрос офицер. — Воевать не хочется?

Хоманн выпрямился.

— Нет, — сказал он. — Я ещё повоюю!

Офицер поглядел на него с любопытством.

— Я коммунист, господ… простите, товарищ обер-лейтенант! — Хоманн сделал паузу и закончил: — И думаю, что пригожусь.

Офицер насторожился. Он знал, что агенты, которых гитлеровцы забрасывают в тыл советских войск под видом перебежчиков, иной раз снабжаются даже документами членов Коммунистической партии Германии.

— Коммунист? — сказал он, недобро усмехнувшись. — И документ имеете?

Хоманн встал.

— Конечно, я понимаю и ваш тон и ваше недоверие, — тихо произнёс он, не поднимая глаз от дымившейся в руке сигареты. — Все это понятно, тут ничего не поделаешь. Но я прошу: проводите меня к вашему начальнику. — Хоманн поглядел офицеру в глаза, нервно повёл плечом. — К вашему самому большому начальнику. Я должен сообщить нечто важное.

— Хорошо, — кивнул офицер. — Хорошо, вы будете говорить с начальником. Но это завтра. А пока садитесь и пишите: кто вы, откуда, зачем перешли на сторону советских войск, и все, что ещё найдёте нужным. Вот бумага, ручка, чернила. Не торопитесь. Вам не будут мешать.

И он вышел.

Солдат, доставивший Хоманна, остался у двери.

3.

На следующее утро перебежчик был отконвоирован к начальнику отдела контрразведки дивизии.

Навстречу Хоманну из-за стола поднялся высокий худощавый майор.

— Вы хотите сделать нам заявление? Слушаю вас.

— Это займёт полчаса, быть может, больше. — Хоманн вытащил портсигар, вопросительно взглянул на офицера.

— Можете курить, — разрешил майор.

Хоманн поблагодарил, раскрыл портсигар и пододвинул майору.

— Не курю.

— Я не об этом. — Хоманн коснулся крышки портсигара. — Она клеёная. Два слоя, понимаете? А в середине — первая страничка моего партийного билета. Подпись Эрнста Тельмана.

Майор раскрыл перочинный нож, протянул немцу.

— Нет. — Хоманн покачал головой. — Сам я боюсь это сделать. Клеили каким-то особым составом, намертво. И очень давно — девять лет назад. Лучше, если отошлёте специалистам. Можете даже в Москву.

— Почему в Москву?

— Мне кажется, после того как я сделаю своё заявление, вы отправите туда и меня.

Майор высыпал на стол содержимое портсигара, закрыл его, оглядел мельком и отодвинул в сторону. Хоманн собрал сигареты и аккуратно уложил в карман кителя.

— Ну, я слушаю вас, — сказал майор.

Рассказ Георга Хоманна.

Я родом из Гамбурга. Вы, конечно, слышали об этом городе. Он расположен в низовьях Эльбы, в сотне километров от Северного моря. Отец работал в порту — возил грузы на автокаре. Умер, когда мне было лет тринадцать. Мать вторично вышла замуж. С этим я примириться не мог — отец вечно стоял перед глазами, и было дико, что его место занял другой. Словом, ушёл. Скитался по стране, несколько лет провёл в Руре, кормился временной работой на шахтах — там, как я думал, всегда можно подыскать какое-нибудь занятие. Но потом работы не стало. И снова скитания. Дважды побывал в трудовых лагерях. Отделался дёшево — в общей сложности продержали там не больше года. И вот — вернулся в родные края.

С работой было плохо, но мне повезло — гамбургскому муниципалитету требовался рабочий по очистке канализационных труб. Взялся и тянул лямку до тридцать седьмого года. В том году распространился слух, что в Остбурге (это тоже на Эльбе, но немного выше по течению) нужны рабочие на военный завод. Подался туда. На заводе делал мины, артиллерийские снаряды. К тому времени я уже лет двенадцать был членом компартии. Как уцелел от провала и остался на свободе? По правде говоря, не знаю. Быть может, потому, что не лез вперёд, никогда не выступал. Вероятно, в этом вся суть. Словом, так или иначе, но уцелел. Имел работу, которая прилично оплачивалась, имел комнату, почти не пил. Короче, мог обзавестись семьёй. Но остался холостяком. И сейчас даже рад этому… Так вот, началась война. Вскоре на моё место поставили какого-то поляка из восточных рабочих, а меня мобилизовали. Года полтора провёл во Франции, затем проделал с Роммелем почти весь его африканский поход, едва унёс оттуда ноги. Последние полгода был на Восточном фронте. Дней двадцать назад командир роты похвалил меня перед строем за то, что я предотвратил пожар в продовольственном складе, возле которого нёс службу. Было объявлено, что мне предоставляется отпуск для поездки в тыл.

Возможно, отпуском я бы и не воспользовался — ехать-то, собственно говоря, было не к кому. Но дня за три до этих событий пришло письмо от приятеля. Зовут его Макс Висбах. Мы вместе работали на военном заводе в Остбурге, Макс и по сей день там… Он ко мне неплохо относился — раз даже выручил, когда мастер, которому я чем-то не угодил, настрочил кляузу. О, Макс — сварщик высшей категории, с ним считается даже директор завода!

В письме Макса было только самое обычное: тот здоров, а тот заболел; погода такая-то; на заводе все по-старому. Но, читая, как говорится, между строк, я почувствовал, что Макс чем-то озабочен, встревожен. В конце он писал: «Вот бы удалось тебе вырваться сюда на недельку». И я подумал: быть может, с ним стряслась беда и он нуждается в помощи, совете? Почему бы и не съездить в Остбург?

И вот я в Остбурге. В первую ночь мы с Максом проговорили почти до рассвета — благо назавтра ему предстояло работать во второй смене. На следующий вечер, когда мы поужинали и задымили сигаретами, Макс пододвинулся ко мне и, понизив голос, сказал, что хочет посвятить меня в одно необыкновенное дело.

Вот коротко, что он мне рассказал. Однажды ночью, это было недели за три до того, как я получил отпуск, к нему постучали. Он уже спал. Стук поднял его с постели.

«Кто там?» — спросил он, подойдя к двери.

«Откройте, гестапо».

Макс, как и я, ненавидит нацистов. Правда, он не коммунист, но честен, прям и правдив — словом, настоящий рабочий… Так вот, услышав, что ночные гости-молодчики из гестапо, он притаился за дверью. Что делать? Бежать он не мог: квартира на четвёртом этаже, и у неё лишь один выход — тот, у которого стоят гестаповцы. Дома у Макса ничего предосудительного не было. Поэтому он решил, что лучше всего, не мешкая, отпереть, показав тем самым, что хозяин квартиры не боится ни ареста, ни обыска, ибо совесть у него чиста. Макс так и поступил.

Вошли трое в чёрных мундирах.

«Вы Макс Висбах? — спросил гауптштурмфюрер. — Газосварщик с завода „Ганс Бемер“?».

«Я самый».

«Под водой приходилось работать?».

«Резать?» — в свою очередь спросил Макс, несколько растерянный.

«Резать и варить».

Макс сказал, что проходил службу на флоте и потому знаком с работой под водой.

«Хорошо. — Гестаповец распорядился: — Одевайтесь, и едем».

Через несколько минут Макс и его провожатые уже садились в машину, поджидавшую у подъезда.

Сначала заехали на завод. Гестаповцы прошли к дежурному инженеру, и тот разрешил взять из кладовой два сварочных аппарата и баллоны с газом. Все это погрузили в багажник автомобиля.

«Вперёд», — скомандовал гауптштурмфюрер, садясь рядом с шофёром.

Двое других офицеров уселись сзади, по бокам Макса. Автомобиль тронулся. Гестаповцы подняли толстое матовое стекло, отделявшее кабину пассажиров от водителя, задёрнули занавески на окнах. Макс оказался в передвижной тюрьме. Он понял, что его везут на важный объект, местонахождение которого хотят сохранить в тайне. Макс рассудил также, что убивать его по окончании работы, видимо, не собираются. В противном случае гестаповцы не стали бы предпринимать столько предосторожностей.

Поездка длилась часа два. Вначале машина кружила по улицам Остбурга, потом выехала за его пределы — увеличилась скорость, меньше стало, поворотов. Последние километры автомобиль шёл медленно, то и дело переваливаясь с боку на бок и подскакивая, будто поперёк дороги были положены бревна. Макса осенила догадка: они двигаются по лесной тропе и автомобиль швыряет на вылезших из-под земли корнях старых деревьев. Об этом говорил и приглушённый шум, который стал доноситься откуда-то сверху, — так в ветреную погоду шумит лес…

Наконец машина остановилась. Максу завязали глаза. Поддерживаемый гестаповцами, он вылез. Теперь, когда мотор автомобиля заглох, шум леса слышался отчётливее. Ко всему Макс ощущал ещё и аромат хвои.

Его взяли под руки и повели, а какие-то люди (он ясно слышал топот ног) подбежали к автомобилю и открыли багажник.

Несколько десятков шагов Макс сделал по ровной земле.

«Осторожнее, — сказал один из спутников, — здесь лестница».

Спуск продолжался долго. Когда он закончился, Максу разрешили снять с глаз повязку. Макс стащил её и невольно зажмурился. Он находился в круглой, ярко освещённой комнате со сводчатым потолком. Пол слегка подрагивал под ногами. Откуда-то доносился приглушённый рокот.

Через люк Макс и гестаповцы спустились ещё ниже, теперь уже по узкой винтовой лестнице, и оказались на длинном балконе, огороженном металлическими перилами. Под балконом был большой квадратный провал — шагов сорок в длину и столько же в ширину. В нем бурлила вода. У Макса было ощущение, что вода медленно прибывает.

К Максу и его спутникам подошёл человек в форме генерала СС.

Гауптштурмфюрер доложил, что сварщик с аппаратурой для работы доставлен.

«Этот?» — спросил генерал, кивнув на Макса.

Он взял Макса за плечо, указал вниз.

«Там, под водой, металлическая стена, — сказал генерал. — Сталь, и очень крепкая. Стена ограждает помещение от воды. Но где-то образовалась трещина или пробоина… или ещё черт знает что! Спуститься под воду и ликвидировать повреждение сможете?».

Макс, ошеломлённый тем, что открылось его глазам, пробормотал: «Выходит, воды здесь не должно быть?».

«Не разговаривать! — закричал генерал, находившийся, видимо, в большом нервном напряжении. — Да или нет?».

Макс подумал, что будет уничтожен, если откажется от работы. Он ответил, что должен спуститься и осмотреть повреждение. Генерал что-то сказал стоявшему рядом офицеру. Тот ушёл и вскоре вернулся с несколькими военными, которые несли водолазный костюм, каучуковые шланги, моток верёвки, небольшую помпу для подачи воздуха, а также сварочные аппараты, которые привезли в машине спутники Макса.

Через четверть часа Макс, облачённый в скафандр, погрузился в воду.

Опустившись метра на три, он нащупал дно, сделал несколько шагов против течения — и внезапно провалился ещё глубже. Теперь встречный поток воды казался мощнее. Макс продвигался, напрягая все силы. Наконец он очутился возле стальной стены, о которой говорил генерал СС. Вода отбрасывала его назад, но он все же добрался до стены и ощупью двинулся вдоль неё. Ага, вот она, трещина! Ухватившись за её край и почти лёжа в потоке бившей навстречу воды, Макс изучал повреждение. Оно было серьёзно. Разошлись края двух заваренных встык стальных листов. Длиной трещина была около метра. Напор воды выгибал листы, и они расходились все больше. Нечего было и думать, чтобы наложить заплату на повреждённое место и приварить её: вода так давила, что не удалось бы даже приблизить заплату к трещине. Подумав, Макс пришёл к выводу, что единственный выход — это приварить к обеим сторонам трещины прочные скобы, а уж по ним надвинуть на повреждённое место стальную задвижку. Её можно будет прихватить по краям и затем намертво соединить со стеной.

План ремонта был составлен. Пятясь, Макс стал отступать от стены и вскоре упёрся спиной в выступ. Позади оказался большой ящик из светлого металла. На ящике что-то белело. Макс приблизился и разглядел этикетку. На полоске плотной белой бумаги были заметны буквы — уже расплывавшиеся. Он с трудом разобрал: «Винница, № 12». На этом ящике оказался второй, этикетка которого гласила: «Львов, № 5». Макс сделал несколько шагов в сторону и убедился, что ящиков много. Они были уложены в несколько ярусов.

Вот, оказывается, в чем дело! Макс понял, что находится в одном из тайников, о которых до сих пор ему приходилось лишь слышать. Как утверждали, в таких тайниках руководство НСДАП,[63] гестапо, Абвера[64] и других учреждений нацистов хранит ценности или важные документы. В этом тайнике были ящики с грузом, вывезенным из Советского Союза.

Макс дал сигнал, чтобы его поднимали, и вскоре оказался наверху. С него сняли шлем. Он попросил, чтобы позвали генерала. Тот явился и одобрил предложенный Максом план. Оказалось, что гестаповцы уже подготовили к работе сварочные аппараты, доставили листы и полосы стали.

Макс принялся за дело. Часов через пять все было закончено. И тут, наваривая последний шов, Макс подумал, что у него очень мало шансов остаться в живых: он слишком много знает. Надо было найти средство обезопасить себя.

Поднявшись наверх, он сказал: «Господин генерал, получилось очень удачно, что вызвали именно меня. Смею уверить, в нашем городе такой работы не сделал бы никто другой. Откачайте воду, а через недельку привезите меня сюда ещё разок. Надо будет взглянуть, как ведёт себя пластырь, не следует ли его укрепить».

Так Макс дал понять фашистам, что он, высококвалифицированный сварщик, может пригодиться. По этой ли причине или по какой другой, но его не тронули, доставили в город и отпустили, наказав держать язык за зубами.

Макс подчёркивает: ранним утром, когда он возвращался, солнце было впереди — матовое стекло, разделявшее автомобиль на две части, казалось розовым от пронизывавших его солнечных лучей. Вывод: автомобиль шёл с запада на восток. А к западу от Остбурга — Эльба. Значит, тайное хранилище на её берегу. Теперь прибавьте ко всему и лес: помните, Макс слышал шум деревьев, а затем ощутил и запах хвои?… Так вот, в районе Остбурга хвойный лес лишь в одном месте.

Вот что рассказал мне Макс Висбах. Потом, помолчав, он вдруг спросил:

«Ты коммунист, Георг?».

Этот вопрос не застал меня врасплох. С Висбахом мы близки, всегда были откровенны, он знал о моих взглядах. Единственное, что я скрывал, — это свою принадлежность к партии. Но он, конечно, догадывался, хотя из деликатности помалкивал. И в тот день я открылся. Я понимал, куда он метит. И не ошибся. Висбах сказал:

«О тайнике должно узнать командование советских войск. Я долго думал, как это сделать. Выход один. Ты, Георг, перейдёшь к русским. Будь я на твоём месте, поступил бы именно так. Клянусь тебе в этом».

Мне нечего было возразить. Макс был прав. И вот — я здесь.

Глава четвёртая.

1.

Ночь старик провёл плохо. Он лёг поздно, был сильно утомлён пережитым за день, но никак не мог уснуть. Видимо, перенервничал. Пробило час ночи, два часа, три, а он все ворочался в постели, вздыхал, кашлял, что-то бормотал. Наконец, отчаявшись заснуть, сел в постели, спустил на холодный глиняный пол тонкие ноги с уродливо вспухшими подагрическими коленями, потянулся к выключателю, зажёг свет.

За окном мерно шумело море. Но вот к ровному и привычному голосу Каспия стал примешиваться тихий скользящий шорох. Он все усиливался, нарастал. И вскоре по кровле, по окну, по широким листьям инжирового дерева, росшего у входа в домик, забарабанил крупный дождь. С моря донёсся отдалённый удар — будто пушка выстрелила. Это в прибрежных скалах разбился первый штормовой вал.

Старик прошлёпал босыми ногами к окну, проверил запоры, потом забрался на кровать и, закутавшись в одеяло, просидел так до утра.

Рассвет застал его совсем больным. Он сполз с кровати, зажёг керосинку. Сейчас девочка, дочь соседки, должна принести бутылку молока.

Ага, вот и она: у дома послышались шаги. Старик отпер дверь, взял молоко, перелил в кастрюлю и вернул бутылку.

— А деньги? — сказала девочка.

— Иди, иди, завтра получишь. — Старик запер дверь, нагнулся над керосинкой.

Вскоре молоко было выпито, завтрак, состоявший из сваренного накануне картофеля, съеден.

На душе у старика было неспокойно — задание он выполнил неточно. Радиограмма требовала, чтобы тот, в ушанке, был передан в руки органов государственной безопасности, а не милиции.

Правда, старик предпринял для этого кое-какие меры, но вдруг в милиции, не разобравшись, выпустят арестованного на свободу?…

Он знал: хозяева всегда стремятся проверить сообщения своих агентов. Такую работу случалось выполнять и ему самому. Что, если и на этот раз будет предпринята подобная проверка, да ещё выяснится, что тот, в ушанке, ускользнул!.. В этом случае агента могут заподозрить в попытке обмануть шефов. Тогда наступит возмездие. А он знает теперь, каким бывает это возмездие! Нет, нет, действовать в ближайшие же часы, немедленно. Он должен убедиться в том, что все получилось как надо.

Надев сорочку, Седобородый раскрыл гардероб. Там висел синий костюм, в котором он ездил вчера в город. Он подумал и закрыл дверцу — опыт подсказывал, что сейчас следует одеться по-другому.

Через час Седобородый был в городе. Вскоре он оказался на улице, где помещалось отделение милиции, в которое вчера повели задержанного, и с равнодушным видом прошёл мимо. Неподалёку была какая-то лавчонка, далее — парикмахерская. Быть может, зайти туда, потолкаться?… Нет, не стоит. А что это на противоположной стороне? Старик прищурился и прочитал грубо намалёванную вывеску:

ЧАЙХАНА.

Он сделал ещё несколько шагов. Ну конечно же, он был как-то раз в этом заведении. Помнится, чайханщик любит поговорить. Пожалуй, то, что нужно…

Старик неторопливо пересёк улицу, толкнул дверь под вывеской, вошёл. Он оказался в комнате с чисто выметенным полом, белоснежными стенами и потолком, с аккуратными занавесочками на окнах. В дальнем углу стояли на скамьях два больших медных самовара. Чуть поодаль — прилавок со стеклянным коробом, в котором в прежние времена хранились, вероятно, печенье, сахар и сласти, а теперь, в трудную военную пору, сиротливо лежала жалкая кучка слипшегося зеленого монпансье.

Под стать чайхане был её заведующий — аккуратный старичок в белом фартуке. Мельком взглянув на посетителя, он нацедил стакан чаю, кинул на блюдечко несколько конфеток. Все было сделано быстро, ловко. Седобородый ещё только занимал место у окна, а чай уже стоял на столике.

— Салам алейкум, — сказал посетитель, кивком поблагодарив за чай.

— Алейкум салам. — Чайханщик с достоинством поклонился, смахнул полотенцем крошки со стола и ушёл к себе в угол.

Старик придвинул стакан и принялся за чай. Сделав несколько глотков, достал из кармана газету и углубился в чтение.

Скоро чай был выпит. Посетитель поднял голову и сделал чайханщику знак принести ещё. Когда тот поставил на стол новый стакан, клиент был поглощён чтением. Он взволнованно цокал, качал головой, явно заинтересованный какой-то заметкой. Чайханщик проследил за пальцем, которым старик водил по газетным строкам, усмехнулся.

— Ну, что скажете? — воскликнул он. — Обокрал квартиру, хозяйку чуть не задушил. Хорошо, поймали негодяя. Война, а он, сын собаки, чем занимается! Расстреливать надо таких.

— Да-а, — протянул старик, — поймали. Сейчас много краж. Вот, шёл по улице, встретил знакомого. Рассказывает: вчера в трамвае бумажник у пассажира вытащили.

— Было такое дело, — сказал чайханщик. — Сам видел.

— Сам видел? — недоверчиво переспросил Седобородый.

Чайханщик приподнял на окне занавеску, кивнул на здание милиции.

— Туда вора привели. Вчера там сидел.

— Сидел? А сейчас?…

— Бежал. — Чайханщик вздохнул, скорбно поджал губы. — Бежал, дорогой, как джейран мчался по улице. Ночью это было. Стреляли.

— Попали?

— Какие тут стрелки, дорогой! Всех порядочных на фронт отправили. Здесь калеки остались. Третий сорт.

Чайханщик хотел сказать ещё что-то, но из-за прилавка вылез мальчик.

— Дядя, — сказал мальчик, — почему ты…

— Убирайся! — с неожиданной резкостью прервал его чайханщик. — Убирайся отсюда, сын шакала и гиены!

— Но, дядя! — Мальчик (ему было лет десять) прижал руки к груди, весь подался вперёд. — Я хочу, чтобы…

— Кому я сказал! — Чайханщик, не на шутку рассерженный, замахнулся полотенцем.

Мальчик смолк и растерянно отошёл в сторону. Заведующий чайханой обернулся к посетителю, улыбнулся:

— Так вот, уважаемый гость, и сбежал этот тип. Сбежал и всех оставил в дураках.

Старика охватила тревога. Она была очень смутной, агент не знал ещё, откуда грозит опасность, но отчётливо её ощущал.

Надо было уходить. Он встал, будто отыскивая что-то в кармане.

— Табак, — сказал он в ответ на вопросительный взгляд чайханщика.

— Забыл дома кисет.

Заведующий чайханой вытащил и раскрыл большую жестяную коробку. В ней желтел табак.

— Пожалуйста, джанум, гвардейский табачок, достал сегодня целую пачку.

— Нет, — качнул головой Седобородый, — курю только махорку. Лёгкий табак нутро не принимает. Эй, сынок, — кликнул он мальчика, — за углом, я видел, махорку продавали, сбегай, а?

И он протянул ребёнку деньги. Тот взял их и выбежал на улицу.

Чайханщик и посетитель поговорили ещё минуты две. Потом Седобородый взглянул на часы, заторопился. Объяснив, что опаздывает, он расплатился и вышел. Стараясь не спешить, старик двинулся в ту же сторону куда побежал мальчик.

Вот и угол. Мальчишка должен быть где-то здесь. Так и есть. Седобородый увидел его возвращающимся без покупки.

— Дядя, — сказал мальчик, — я нигде…

— Ничего, ничего, — ласково сказал Седобородый. — Нет махорки — и ладно, потерплю. Деньги оставь себе — в кино сходишь… Ты, кстати, что-то хотел рассказать там, в чайхане?

— Да.

— Так, говори, говори, милый. — Он погладил ребёнка по голове. — Говори, мой хороший.

— Почему это он так… про милицию? — Мальчик нахмурился, стиснул кулачки. — Поймали же вора!

У Седобородого стало сухо во рту. Он побледнел и вынужден был опереться на плечо ребёнка.

— Не убежал? — прошептал он.

— Что вы, дядя! Один лейтенант ка-ак дал из пистолета!..

— Убил?

— В ногу попал. Ранил. Тут другие прибежали, схватили… А я, понимаете, только услышал…

— Хорошо, хорошо, сынок. — Старик вновь ласково провёл рукой по волосам ребёнка. — Я тороплюсь, дел у меня много. Иди и ты.

И он двинулся по улице, едва сдерживаясь, чтобы не побежать, — так велик был охвативший его страх.

2.

Коротко прозвонил телефон. Полковник Азизов снял трубку. Говорил начальник отделения милиции Широков. Он сообщил о посетителе чайханы, расположенной по соседству с отделением. Чайханщик знал, как надо отвечать тем, кто заинтересовался бы вчерашним происшествием. Но все дело испортил мальчик, племянник чайханщика. Ребёнок вступился за честь милиции, и посетитель, видимо почуяв неладное, успел уйти.

Азизов спросил:

— Старик? Синий костюм, коричневая папаха?

— Старик, но не в костюме, а в светлой тужурке и в фуражке.

— Что предприняли?

— Все приведено в действие, товарищ полковник. Ищем.

Азизов положил трубку.

В кабинет вошёл Семин.

— Закончили обыск, товарищ полковник. Безрезультатно, за исключением этого. — Он положил на стол большой конверт.

Азизов извлёк из него сложенную вчетверо газету, развернул и увидел на полях колонку цифр.

— Думаете, шифровано?

— Возможно.

Полковник позвонил. Вошёл секретарь.

— В лабораторию. — Азизов кивком указал на газету. — В лабораторию и на дешифровку. Попросите, чтобы поторопились.

Секретарь взял конверт с газетой и вышел.

Семин сказал:

— Установлено, что вчера на дом к Щуко приходили.

— После того, как он был арестован?

— Да, тотчас же после этого. Старик. Квартирная хозяйка впустила его в комнату жильца. Он возился там с четверть часа, писал Щуко записку. Но записки не оставил, передумал. Сказал, что зайдёт позже, вечером.

— И не появился?

— Нет. Полагаю, Седобородый.

— Обратите внимание на такую деталь: старик пришёл тотчас же после ареста Щуко. Сразу после ареста. Почему?

— Он мог рассуждать так. Щуко арестован, но допросить его ещё не успели. Следовательно, сейчас не приходится ждать обыска квартиры. Туда можно идти, не рискуя напороться на оперативников.

Азизов согласно кивнул.

— Просто поразительно, как этот Седобородый заинтересован в Щуко, — пробормотал он. — Вот послушайте.

И Азизов рассказал помощнику об эпизоде в чайхане.

Семин сказал:

— Приходил проверять.

— То-то и оно. — Азизов поморщился, тряхнул головой. — А мы такой возможности не учли. Готовились встретить в доме Щуко, а он появился возле отделения.

Вечером лаборатория прислала заключение. На газете были обнаружены следы пальцев. Их сличили с дактилоскопическими отпечатками арестованного Щуко. Они не сошлись. Лаборатория исследовала записи на полях газеты. Цифры были написаны короткими, отрывистыми движениями пера. Эксперты сличили их с почерком Щуко, но к единому мнению не пришли — материала для графической экспертизы было маловато.

Несколько позже поступили данные от дешифровальщиков. Запись и в самом деле оказалась шифрованной. Её разгадали без особого труда. Текст гласил: «Прибыл благополучно. Жду посыльного с грузом».

— С грузом, — задумчиво повторил Азизов. Внезапно он встал, повысил голос: — А не думаете ли вы, майор, что вся эта история с найденной газетой и шифрованным текстом — чепуха? Да, да — чепуха, и ничего больше. Он-то надеялся, что скушаем и это.

— Он?

— Седобородый.

— Полагаете, газета его?

— Сегодня я вновь внимательно изучил рапорта сотрудников, которые сопровождали Щуко от места, где он приземлился на парашюте, до нашего города. Прочтите на досуге, интересно. Щуко раза три мастерски околпачил офицеров на контрольно-пропускных пунктах. А они народ бывалый, многое видели. И вот сейчас меня хотят уверить в том, что этот опытный агент сунул себе в чемодан газету с шифрованным текстом. Какая чепуха!

— И ведь зашифровано-то не так чтобы очень уж ловко, — задумчиво проговорил Семин. — Это чтобы мы не слишком трудились…

Через день полковник Азизов и майор Семин направились в больницу, где лежал арестованный Щуко.

Войдя в палату, Азизов огляделся. Чистенькая, с ковриком у кровати и тумбочкой, она ничем бы не отличалась от помещений для больных в обычных лечебных учреждениях, если бы не часовой у двери и другой — за окном.

Полковник придвинул к кровати табурет, сел. Семин устроился рядом, неторопливо отщелкнул замки портфеля.

— Приступим, — сказал Азизов. — Арестованный Щуко, мы пришли допросить вас. Задаю первый вопрос…

Щуко приподнялся на локте.

— Но меня уже допрашивали. Я все сказал.

— Задаю вам вопрос, — повторил Азизов. — Скажите, арестованный Щуко, есть ли у вас враг в Баку? — Он усмехнулся. — Конечно, мыс майором и те, что арестовали вас, а потом поймали при попытке к бегству, — все мы не в счёт. Личный, так сказать, враг у вас имеется?

— Нет. — Арестованный закрыл глаза, откинулся на подушку. — Никаких врагов у меня нет. И оставьте меня в покое. Я признался, подписал, что требовалось. Судите — воля ваша, наказывайте по закону.

— За воровство? Точнее, за мелкую карманную кражу? — В голосе Азизова звучала такая откровенная ирония, что Щуко смолк и напряжённо поджал губы. — Хочу предупредить, — продолжал Азизов. — Вас допрашивают офицеры госбезопасности.

Арестованный молчал. Он лежал неподвижно, с закрытыми глазами, и только большой кадык пульсировал в горле, под тонкой кожей, будто Щуко хотел проглотить что-то и не мог.

— Значит, непонятно, — резюмировал Азизов. — А раз так, надо пояснить. Вас встречали, когда вы изволили выпрыгнуть на парашюте и приземлялись.

Азизов взял у Семина пачку фотографий, стал перебирать их.

— Пожалуйста. Вот — вы закапываете парашют… Ещё фото: садитесь в поезд, и у вас проверяют документы… А это вы уже в Баку.

Разговаривая, Азизов одну за другой передавал Щуко карточки. Тот молча рассматривал их.

— Некоторые фотографии заставили нас потрудиться — было темновато. Но ради вас постарались — как видите, снимки получились неплохие.

Азизов собрал карточки, отбросил в сторону.

— Ну, рассказывайте.

Щуко с усилием повернулся к кровати.

— Я вас не понимаю, гражданин начальник. Путаете вы что-то. Пришить мне дело хотите. А не выйдет.

— Рассказывайте, — повторил Азизов, не меняя ровного, спокойного тона.

— Вор я, — сказал Щуко. — Вор, понимаете? И точка.

— Точку успеем поставить, — проговорил Азизов. Он взял у Семина конверт. — Сообщаю, что в вашей комнате, той самой, которую вы снимали у вдовы Суховой… Так, кажется, её фамилия?

— Сухова, — кивнул Семин.

— Так вот, в этой квартире, в вашей комнате был произведён обыск. И в принадлежащем вам чемодане найдена газета. Вот она. А это протокол обыска, подписанный понятыми.

Щуко пожал плечами.

— Возможно. Человек я грамотный, газеты почитываю. Даже книжками балуюсь.

— Но на газете шифрованная запись!

Щуко удивлённо шевельнулся, и это не укрылось от следователей.

— Запись, — повторил Азизов, — вот поглядите.

Он развернул газету, показал арестованному.

— Не моя, — быстро сказал Щуко. — Первый раз её вижу. И писал не я. Проверяйте почерк — не я.

Азизов, словно не слыша, продолжал:

— Запись расшифровали. Она гласит: «Прибыл благополучно. Жду посыльного с грузом». Вот, можете поглядеть сами. Это — запись, а это — ключ к шифру. Так-то, арестованный Щуко.

— Гражданин следователь, — Щуко сел в кровати, схватился за голову, — правду вам говорю: в глаза не видел этой газеты!

В дверь постучали. Азизов недовольно обернулся. Семин встал и отпер. Минуту он слушал кого-то, стоявшего за дверью, затем вернулся.

— Вас, товарищ полковник, — сказал он.

Азизов вышел. В коридоре стоял сотрудник.

— Товарищ полковник, только что сообщили: в маленьком селении, вот здесь, — сотрудник, развернул карту и показал, — обнаружен труп старика. Умер дома. Внезапная смерть. Кажется, сердце. При осмотре помещения наткнулись на ход в подполье. Там нащупали тайничок и в нем — приёмно-передающую радиостанцию большого радиуса действия. Питание подключено — станцией недавно пользовались. Старик был…

Азизов прервал сотрудника:

— Вызывайте машину. И звоните, чтобы ничего не трогали. Пошлите на место экспертов, фотографа. Мы выезжаем.

Он вернулся в палату, задал арестованному ещё несколько вопросов. Не получив на них ответа, прекратил допрос.

Десять минут спустя Азизов и Семин мчались в автомобиле к маленькому селению на берегу моря.

3.

Умерший лежал ничком на полу, подогнув ногу — будто полз. Он был в нижнем бельё. Кровать находилась в сильном беспорядке — тюфяк съехал набок, обнажив часть ржавой сетки, простыня и одеяло были скомканы, подушка валялась на полу.

Все это тотчас же отметили Азизов и Семин. Они внимательно оглядели комнату, прошлись по ней, осмотрели запоры на окнах.

— Когда наступила смерть? — спросил полковник дежурившего в помещении сотрудника.

— Труп обнаружили в начале восьмого утра. У соседей есть корова, и старик ежедневно брал молоко. Приносила его девочка, соседская дочка. Она пришла и сегодня…

— Понятно, — перебил Азизов. — Как обнаружили рацию?

— Врачу, который прибыл констатировать смерть, показалось странным: на столе раскрытый Коран, рядом лист бумаги с группой цифр. Война, люди насторожены, вот он и дал знать… Мы приехали, вызвали специалистов.

— Кораном пользовались, чтобы зашифровать сообщение?

— Так точно. Видимо, старик работал, почувствовал себя плохо, прилёг; ему стало хуже, пополз к окну. Не добрался…

— Причина смерти?

— Паралич сердца… Так вот, обнаружив шифровку, стали искать средства связи. Тогда-то и нащупали лаз в подполье и тайничок.

Азизов не дослушал. Семин, разглядывавший что-то в углу, обернулся, кивком подозвал начальника. Полковник подошёл и увидел на вешалке каракулевую папаху.

— Коричневая, — сказал Семин.

Азизов кивнул.

— А… синий костюм? — Он беспокойно оглянулся.

Семин прошёл к гардеробу, который находился в противоположном конце комнаты, отпер дверцу.

— Есть?

— Есть.

— Карманы! — сказал Азизов.

Семин обыскал одежду. Из внутреннего кармана висевшей на спинке стула тужурки он извлёк и передал полковнику жёлтый замшевый бумажник.

Азизов вздохнул.

— Хорошо, — сказал он. — Распорядитесь, чтобы сюда для опознания трупа были доставлены вдова Сухова и заведующий чайханой.

— Ясно. — Семин вышел.

Азизов подошёл к подоконнику, уселся, достал папиросы и закурил. Несколько минут он находился в раздумье, вертя в руках обожжённую спичку, потом, видимо приняв решение, подозвал сотрудника.

— Фотограф?

— На месте, товарищ полковник.

— Слушайте внимательно… лучше запишите, это очень важно. Значит, так: наденьте на покойника сорочку, синий шевиотовый костюм, что висит в шкафу, и вон ту папаху, на вешалке, видите?… Затем посадите его на стул и сфотографируйте. С нескольких ракурсов. Он должен быть как живой.

— Понятно, товарищ полковник.

Азизов поглядел на часы.

— Потом положите Покойника на пол, в прежней позе. Снимки и протокол осмотра места происшествия с заключением судебно-медицинской экспертизы жду в два часа дня.

— Ясно. — Сотрудник торопливо заканчивал запись.

В середине дня Азизов и Семин вновь отправились в больницу.

Азизов продолжал допрос.

— Арестованный Щуко, занимаясь важным делом, я не раз спрашивал себя: почему кому-то вздумалось пристать к вам в трамвае, обвинить в краже, поднять скандал, вызвать милицию?

— Но я же вытащил бумажник!

— На минуту согласимся с этим. Допустим, что вы говорите правду и действительно совершили кражу. Но вот ведь как странно ведёт себя потерпевший. То он вопит на весь трамвай и, вцепившись в вас, тащит в милицию, то вдруг исчезает, когда вас арестовали. Чем вы объясните, что потерпевший не явился в отделение милиции?

— Не знаю.

Азизов вынул только что доставленную фотографию Седобородого, протянул арестованному.

— Он?

— Да, — сказал Щуко, — это тот самый человек, у которого я украл бумажник.

— Рад, что узнали его. А теперь не хотите ли, чтобы я объяснил, почему он сбежал?

Щуко молчал.

Азизов переглянулся с Семиным. Тот достал из портфеля фотографии десятка мужчин, разложил в ряд на двух сдвинутых перед кроватью табуретах, прошёл к двери.

— Введите гражданку Сухову.

В комнату вошла квартирная хозяйка Щуко.

— Вы знаете эту женщину? — спросил Азизов.

— Да.

— Вы снимали у неё комнату?

— Да.

— Ну, а вы, гражданка Сухова? Знаком вам этот человек?

Сухова подтвердила: это тот самый гражданин, который временно у неё поселился.

— Скажите, гражданка Сухова, к вам приходили в тот день, когда вы последний раз видели своего жильца?

— Ко мне — нет.

— А к кому?

— К нему. — Сухова показала пальцем на лежащего.

— Кто именно приходил?

— Старик какой-то.

— Когда?

— Утром. Часов в одиннадцать.

— Заметьте, Щуко. — Азизов сделал паузу. — Приходил в одиннадцать часов, то есть тотчас же после того, как вас отправили в отделение милиции. — Он вновь обратился к женщине: — И что же произошло дальше?

— Старик попросился в комнату жильца, сказал, что должен написать записку своему дружку. Ну, я и впустила…

— Впустили куда? Говорите точнее.

— Впустила того старика в комнату гражданина Щуко.

— Давайте уточним: старик сам просился в комнату Щуко?

— Сам… Ну, вошёл он, сел за стол, принялся писать. А потом передумал…

— Простите, что перебиваю. Вы все время были с тем стариком? Быть может, отлучались?

— Каша у меня чуть не сгорела. Я и сбегала на минутку — прикрутить газ.

— Выходит, старик в течение минуты один находился в комнате гражданина Щуко?

— Да, не меньше минуты.

— Вы слышите, арестованный Щуко? Старик был один в вашей комнате целую минуту.

— А потом он ушёл, — продолжала Сухова. — Сказал, что после зайдёт.

— И не приходил?

— Нет.

— Какой он из себя, этот старик?

— Обыкновенный. Старый. Ну, папаха коричневого каракуля, костюм…

— Узнали бы его, если б встретили?

— Отчего не узнать.

Семин, стоявший перед табуретами с разложенными фотографиями, посторонился, указал Суховой на карточки.

— Нет ли здесь, среди этих снимков, карточки того старика?

— Вот он. — Сухова кивнула на одну из фотографий.

— Возьмите эту карточку в руки и покажите вашему квартиранту.

Женщина взяла с табурета фотографию Седобородого.

— Спасибо, — сказал Азизов. — Вы свободны, гражданка Сухова.

Семин вышел проводить женщину, вернулся, подсел к кровати.

Азизов сказал:

— Теперь, Щуко, вы, я надеюсь, поняли, почему этот человек не явился в отделение милиции. Все ещё не понимаете? Тогда объясню. Он торопился в вашу комнату, чтобы успеть подбросить в ваш чемодан вот эту газету с шифрованной записью.

— Почему? — вдруг выкрикнул Щуко, побагровев от напряжения. — Почему?!

— Потому что он такой же агент иностранной разведки. И он выдал вас. Сначала инсценировал кражу в трамвае, поднял скандал и добился того, чтобы вас схватили. Затем пробрался к вам на квартиру и подбросил газету. Расчёт простой. Коли вас задержали — будет обыск. Тогда найдут газету с шифрованной записью. Запись расшифруют, органы советской контрразведки поймут, с кем имеют дело. И уничтожат агента. То есть — вас.

Арестованный криво усмехнулся.

— Грубо работаете, гражданин следователь. Старуху купили. Этого седого — тоже. И газету подбросили. Липа, начальнички.

— Липа, говорите? — Азизов встал. — Майор Семин, вызывайте машину. — Он обернулся к Щуко: — Готовьтесь, сейчас поедем.

Щуко прищурил глаз.

— Начальничек нервничает… Уж не к старичку ли везёте? — Он указал подбородком на фотографию Седобородого.

— К нему самому. Только вряд ли это доставит вам удовольствие…

4.

Машина полковника Азизова второй раз за день проделала путь от Баку до селения на берегу моря. Шофёр с конвоиром подхватили Щуко и понесли в комнату.

Там все оставалось без изменений. Только труп, лежащий на полу, был покрыт простыней.

Арестованного усадили, подставили под больную ногу скамеечку. По знаку Азизова простыню сняли и перевернули труп лицом вверх.

Щуко вскрикнул.

— Узнали, стало быть, — сказал Семин.

Полковник Азизов подозвал сотрудника.

— Принесите все, что нашли в тайнике.

Сотрудник внёс в комнату узел, поставил на стол, распаковал. Там оказалось два металлических ящика с переключателями и шкалами.

— Глядите, Щуко, — сказал Азизов, — это передатчик. А ящик поменьше — батареи к нему. Видите, провода соединены? Значит, питание подключено.

Азизов повернул рычажок. Щёлкнул фиксатор, осветилась шкала настройки рации. Вскоре в наушниках послышалось лёгкое потрескивание.

— Все в порядке, работает. — Азизов поднёс наушники к Щуко, дал послушать и выключил передатчик. — Позавчера хозяин этой рации передал вас в руки советской контрразведки, затем побывал в вашей квартире и подбросил газету с шифром. Он вернулся сюда уверенным, что вам теперь крышка. Вернулся и, включил этот передатчик. В эфир пошло сообщение о том, что вас больше не существует. Так сказать, поручение выполнено. Чьё поручение, Щуко? Очевидно, поручение ваших хозяев. Кто же ещё мог навести на вас этого старика!

Щуко сидел сгорбившись, не отрывая глаз от какой-то точки в пространстве. Он молчал. Ему не мешали. Так прошло несколько минут. Наконец он поднял голову.

— Увезите меня отсюда, — попросил он.

Вечером к Азизову явился майор Семин. Он доложил: из больницы передали, что арестованный Щуко просит прийти полковника.

— Не выдержал, — усмехнувшись, проговорил Семин.

Азизов пожал плечами.

— Он не дурак и не хочет лишить себя последнего шанса.

…Наутро Азизов и Семин направились к арестованному. Увидев их, Щуко приподнялся в постели.

— У меня вчера сломали кость ноги, гражданин следователь, — сказал он.

Азизов, опешив, смотрел на арестованного. Семин повернулся к двери, собираясь идти за врачом.

— Подождите, — остановил его Щуко, — вы не так поняли… Кость сломали врачи — рентген показал, что она стала неправильно срастаться. Сломали — потом соединили, как надо, — и снова в гипс.

Щуко откинул край одеяла и показал свежий гипсовый футляр, в котором покоилась нога.

Семин опустился на табурет. Азизов сунул руку в карман за папиросами.

— Так что же вы хотите? — спросил он.

— Я… — Щуко взволнованно облизнул губы. — Если врачи меня так… Даже рентген…

— Короче!

— Меня, значит, не расстреляют? — Щуко затаил дыхание, широко раскрытыми глазами впился в лицо Азизову.

— Этого я не знаю, арестованный Щуко, — сказал полковник. — Вашу судьбу будет решать суд. Видите ли, шпион, пойманный с поличным в военное время…

— Делаются же исключения!

— Исключения бывают. Но вы должны знать, что для этого нужны очень веские основания. Конечно, если человек чистосердечно признался и, кроме того, сообщил важный материал…

— Я расскажу все, что знаю!

— Словом, — продолжал Азизов, — если материалы следствия могут помочь советскому командованию, тогда, конечно, следствие имеет право возбудить ходатайство. Вы понимаете меня?

— Да, да, гражданин следователь… — Щуко говорил торопливо, нервно. — Спрашивайте, и я буду отвечать. Я верю вам, вы…

— Бросьте кривляться, — оборвал его Азизов. — Говорите, если у вас действительно есть что сказать.

— Спрашивайте, гражданин следователь. Я на все отвечу.

— Прежде всего фамилия, — сказал Семин. — Ваша настоящая фамилия?

— Отто Лисс.

— Других фамилий нет?

— Только эта и… Щуко.

— Немец?

— Да.

— Где проходили подготовку?

— Гамбург. Точнее, не Гамбург, а городок несколько выше по течению Эльбы.

— Какой?

— Остбург. Собственно, не сам Остбург, а усадьба близ него. Километров десять к юго-западу.

Отто Лисс подробно рассказал о школе, в которой проходил подготовку, о её руководителях, о полученном задании. Он должен был организовывать диверсии на промышленных предприятиях, в частности вывести из строя крупнейший нефтеперерабатывающий завод. Лиссу были сообщены адреса двух явок. Однако обе явки оказались проваленными. Агенту едва удалось установить это и благополучно уйти.

Азизов усмехнулся.

— За вами же наблюдали, Лисс. И о школе в Остбурге мы кое-что знаем. Словом, пока вы не сообщили ничего нового.

Лисс молчал.

— Почему вас не снабдили взрывчаткой?

— Должны прислать. Было условлено, что, как только устроюсь, свяжусь…

— Чепуха. — Азизов встал. — У вас же не было передатчика.

— Он имелся на явке.

— Быть может, у Седобородого?

— Нет, об этом человеке я никогда ничего не слыхал. Я говорю правду, гражданин следователь.

— А он. Седобородый, знал вас, и притом великолепно. Почему?

— Думаете, предал меня по заданию… оттуда?

— Вы и сами так думаете.

— Меня забрасывали дважды — во Францию и в Польшу, и оба раза удачно. — Лисс потёр лоб. — И вот теперь… Нет, ничего не понимаю! Неужели то, что вы говорите, правда? Не могу поверить…

— Да. Вас предали свои же.

— Тогда, тогда… — Лисе вдруг напрягся, вцепился руками в край одеяла. — Я раскрою вам одну тайну. Это очень важно. Я узнал о ней совершенно случайно!..

Рассказ Отто Лисса.

Как я уже говорил, подготовку к выполнению задания проходил в Остбурге. Подробности вам известны. Когда все было закончено, я получил несколько свободных дней. Затем меня должен был забрать специальный самолёт.

Днём я не показывался в городе, вечером же это разрешалось. С наступлением темноты я отправлялся куда-нибудь в порт. Там много кабачков, где можно приятно провести время.

В последний перед вылетом вечер я приехал в порт в обычное время. И нос к носу столкнулся с человеком, которого знал ещё в молодости, но давно потерял из виду. То был Карл Брейер, довольно видный член НСДАП, в прошлом крейслейтер[65] одного из районов Тюрингии, затем руководитель какого-то отдела в крипо,[66] а сейчас, как я узнал, штандартенфюрер[67] СС и сотрудник СД.

Мы никогда не питали друг к другу особых симпатий. Но так бывает — два земляка, встретившись в чужом городе, всегда испытывают чувство близости. А я да и он не имели в Остбурге знакомых.

Спустя полчаса мы сидели в ночном кабаке. Бренчал пианист. Несколько пар танцевали. Мы выпили. Я посоветовал спутнику отыскать себе девицу и тоже стать в круг. Он молча указал на свою левую руку. Тут я заметил, что она странно неподвижна.

«Ушиб, — пояснил он, — сильный ушиб. Словом, не до танцев».

Я вопросительно на него поглядел, но он ничего больше не сказал.

Впрочем, скоро он стал более разговорчив; мы порядочно выпили, и Брейер стал хвастать своими делами. Он ткнул себя пальцем в грудь, на которой болтался новенький Железный крест, и заявил, что третьего дня получил его из собственных рук рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера.

«За что?» — спросил я.

Брейер хитро ухмыльнулся.

«Видишь ли, причин много. Но главная — это операция с архивами».

Я недоуменно пожал плечами, не понимая, о чем идёт речь. Он пояснил: в западных районах Советского Союза, так же как в Польше, Чехословакии и другие странах, оккупированных вермахтом, были созданы многочисленные отделы и отделения гестапо, абвера и СД. За время оккупации в них накопилось большое количество архивов. Ценность этих архивов огромна. Когда началась эвакуация на запад, поступило строжайшее предписание — бумаги вывезти на территорию рейха и сохранить в специально оборудованных тайниках.

«И эту операцию проводил ты?».

«Не всю… — Брейер замялся. — Словом, я вывез большой транспорт архивов из группы городов России».

«Ну, а рука? — не унимался я. — При чем здесь рука?».

Брейер не ответил.

Время бежало. Было уже далеко за полночь, а мы все пили. О повреждённой руке Брейера я больше не спрашивал — мне, собственно, это было ни к чему. Пил и чувствовал себя великолепно. Я полагал, что и он не думает ни о чем, кроме вина. Однако ошибся. Брейер, окончательно опьяневший, вдруг наклонился ко мне, обнял за плечи, зашептал:

«Веришь, я чуть было не погиб… Представь, кругом вода, чувствую, что захлёбываюсь, тону, и ничего не могу поделать, чтобы спастись…».

«Но ты же цел и невредим», — сказал я.

Брейер кивнул, налил себе полную рюмку, выпил.

«Цел, конечно, — сказал он, — но это происшествие обошлось мне недёшево. Вообрази: ты в подземном хранилище, куда сложили эти самые архивы; идут последние работы по укладке в штабеля больших, наглухо запаянных металлических ящиков; привозят новую партию груз а в обычной упаковке — дерево и бумага, его надо переложить в металлическую тару… И вдруг — грохот, крики! Старая Эльба сыграла с нами шутку — воды её протаранили стальную стену, ограждавшую хранилище с запада, и устремились к ящикам. Тогда-то я и заорал. Я был вне себя от страха. Вспоминаю об этом — и по спине ползёт холодок. Ведь если бы вода уничтожила архивы, кто-нибудь из помощников Гиммлера, присутствовавших в хранилище, разрядил бы в меня свой пистолет. Почти не соображая, я кинулся в воду и, напрягая все силы, стал вытаскивать ящики, которые только что принесли. А их уже заливали тёмные пенные струи… Там я и повредил руку».

Брейер ещё долго рассказывал о происшествии, приводил многочисленные подробности. Сболтнул он и о месте, где устроен тайник. Вы помните, Брейер говорил: «Воды протаранили стальную стену, ограждавшую хранилище с запада». Так вот, это почти на десять километров западнее Остбурга. Там лес, берег Эльбы.

Глава пятая.

1.

На рассвете с одного из подмосковных аэродромов поднялся транспортный самолёт, имея на борту двух пассажиров. Один был полковник Рыбин, другой — его помощник майор Керимов.

В тот год, когда Аскер Керимов закончил среднюю школу, ему не было ещё семнадцати лет. Свой дальнейший путь он определил твёрдо: учёба в индустриальном институте, диплом химика. Кроме того, он будет продолжать совершенствоваться в немецком языке, который изучал с детства.

И вдруг — крутой поворот в жизни. Он получил повестку из военкомата. Прибыл по вызову. Его принял подполковник — Аскер и сейчас помнит его волнистые чёрные волосы, контрастирующие с ними голубые глаза, высокий, с залысинами лоб. Подполковник оказался не военкомом, а представителем органов госбезопасности. Аскеру сделали предложение поступить в одно из специальных училищ. Он был озадачен. Стать чекистом? Он ведь ничего не умеет! Подполковник усмехнулся и пояснил, что чекистами не родятся — их воспитывают, долго и тщательно готовят.

К своему удивлению, Аскер обнаружил, что собеседник многое знает о нем — о его страсти к языкам, об увлечении футболом, даже о прыжке на парашюте с самолёта, который Аскер совершил год назад. «Но главное, — сказал подполковник, — что серьёзен, честен, хорошо учился. — Он помолчал. — Ведь твой отец один из тех, кто устанавливал Советскую власть на Кавказе. Так кому же защищать эту власть, как не его сыну!».

Войну Аскер встретил лейтенантом, сотрудником органов госбезопасности в Баку. Затем — Москва, работа по переводам и дешифровке трофейных документов. Рапорты с настойчивой просьбой отправить на фронт. И, наконец, служба в армейской разведке.

Новая работа позволила Аскеру хорошо изучить повадки врага. Во время одной операции в ближнем тылу гитлеровцев Аскер попал к партизанам. Там оказался пленный офицер СС. Возникла мысль — воспользоваться документами гитлеровца. И Керимов был заброшен в глубокий тыл противника. Трудная операция прошла успешно. Добытые сведения помогли обезвредить группу вражеской агентуры, орудовавшей в Советском Союзе…

Сейчас Аскер вновь служил в Москве. Полковник Рыбин и он летели в Баку, чтобы на месте разобраться в некоторых вопросах, связанных с показаниями агента Отто Лисса о тайнике с архивами германской секретной службы.

Рыбин и Керимов расположились на узенькой алюминиевой лавочке, привинченной к полу кабины.

— Вздремнём, майор, — сказал полковник Рыбин. Он привалился к борту кабины, поднял воротник пальто, глубоко засунул руки в карманы — было холодно.

Рыбин был намного старше Керимова по возрасту и стажу работы в специальной службе. В памятные январские дни 1924 года, когда страна хоронила Ленина, вагоновожатый московского трамвая Орест Рыбин явился в партийную ячейку депо и положил на стол секретаря исписанный лист бумаги.

Секретарь прочитал его и молча спрятал в папку, лежавшую на краю стола. Рыбин успел заметить, что в папке уже скопилось немало бумаг, и каждая, как и принесённая им, начихалась со слова «заявление».

«Ну как? — сказал он, наклоняясь к секретарю. — Примут меня?».

«Обсудим».

«Нет, ты сейчас говори. — Рыбин зашёл за стол, опёрся на него руками. — Я теперь же знать должен».

«Обсудим», — повторил секретарь.

Секретарь и Рыбин работали в одной бригаде. Здесь же, в депо, трудились отец и старший брат Ореста. Секретарь хорошо знал всех троих, а со старым слесарем Иваном Рыбиным был в давних приятельских отношениях. Он был уверен: семья Рыбиных — надёжные люди, настоящая рабочая косточка. На них можно положиться. Но сейчас он как-то по-новому смотрел на стоявшего перед ним юношу. Большие светлые глаза, в которых всегда жила лукавая смешинка (Рыбин слыл в депо первым весельчаком и острословом), теперь суровы, в них застыли и скорбь и немой вопрос; губы сжаты так, что побелели; шея, плечи, руки напряжены.

«Волнуешься?» — сказал секретарь.

«Да ответь же, — не выдержал Рыбин. — Не томи!».

«Ладно. — Секретарь помедлил. — Думаю, примем».

«Тогда — вот. — Рыбин полез за пазуху, вынул вторую бумагу. — Я ведь не только в партию хочу. В партию — главное. Но и это… главное!».

В новом заявлении Орест Рыбин просил партийную организацию направить его на работу в ОГПУ, чтобы, как он выражался, «не давать спуску контре, давить гадов, из-за которых погиб товарищ Ленин и которые замахиваются на всю Советскую власть».

Так было в тот памятный год. Двадцать лет службы в органах государственной безопасности — и сейчас полковник Рыбин по праву считался одним из лучших офицеров управления.

— Ну, вздремнём малость, — повторил он, пытаясь лучше устроиться на жёстком сиденье.

— Попробуем, — отозвался Аскер.

— Впрочем, я бы прежде чего-нибудь пожевал, — проговорил Рыбин. — Есть хочется отчаянно. Ты как на этот счёт?

— Говоря по чести, тоже не прочь.

Чекисты закончили свой рабочий день во втором часу ночи, и тогда выяснилось, что надо срочно лететь в Баку. Руководство управления заинтересовалось показаниями Лисса. Некоторые данные свидетельствовали о том, что он мог сказать правду. Надо было срочно допросить агента, изучить его показания, сопоставить их с имеющимися сведениями…

— Поезжайте, — сказали Рыбину и Керимову, — поезжайте и подумайте на месте. О многом вы осведомлены лучше, чем местные товарищи, сможете помочь полковнику Азизову. Машина уже заказана и ждёт. Выезд на аэродром немедленно.

Так случилось, что Рыбин и Керимов отправились в путь, не поужинав.

Аскер распаковал небольшой свёрток. В нем оказался хлеб и несколько кружочков копчёной колбасы — все, что удалось захватить. Офицеры поели.

Истекал третий час полёта. Машина уже вышла к Волге и взяла курс на Астрахань, когда в пассажирской кабине появился радист. Он был озадачен, молча протянул Рыбину радиограмму.

Полковник прочитал:

КОМАНДИРОВКА ОТМЕНЯЕТСЯ. НЕМЕДЛЕННО ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ. ЛЫКОВ.

2.

Отправив радиограмму, генерал Лыков поднял трубку телефона, стоявшего поодаль от других аппаратов.

— Слушаю, — раздалось в трубке.

— Докладываю: полковника Рыбина и майора Керимова отозвал.

— Хорошо. — Трубка помолчала. — Если свободны, зайдите.

Лыков собрал со стола бумаги, запер их в сейф и вышел в приёмную. Сидевший там офицер встал. Лыков сказал:

— Пошлите на аэродром машину — полковник Рыбин и майор Керимов возвращаются… А я к начальнику.

Офицер кивнул.

Лыкова принял мужчина лет шестидесяти — высокий, худощавый, большеглазый, с густыми тёмными волосами, едва тронутыми сединой. Он указал Лыкову на кресло и, когда тот сел, пододвинул коробку папирос.

— Спасибо. — Лыков взял папиросу. — У вас сложилось какое-нибудь мнение, Алексей Ильич?

— Нет… Распорядились, чтобы Отто Лисса доставили сюда?

— Да, как вы и приказали.

— Хорошо. Завтра, видимо, будет и тот, перебежчик. — Начальник взглянул на лежащую перед ним бумагу. — Георг Хоманн.

— Сложная история, — задумчиво сказал Лыков.

— Сложная. Полагаю, не будете возражать, если обоих поручим Рыбину и Керимову?

— Нет, разумеется. — Лыков пододвинул к себе пепельницу, осторожно стряхнул в неё пепел с папиросы. — Вот только хотелось бы…

— Говорите.

— Видите ли, Алексей Ильич, надо бы как следует прояснить Отто Лисса. Все предпринять, буквально все.

— Вы же знаете, это невозможно.

— Понимаю, но…

— И потом, при всех обстоятельствах верить ему трудно. Давайте думать о другом, о Хоманне.

— Здесь выход один.

— Какой?

— Я навёл справку. На том участке фронта сейчас затишье. Наши войска будут молчать, вероятно, ещё недели две. Нет данных, чтобы и немцы затевали какие-либо операции в ближайшие дни.

Начальник усмехнулся.

— Поразительно, — пробормотал он.

— Не понимаю.

— Я говорю: поразительно, как иной раз могут одинаково мыслить люди. Все ещё не понимаете? Но вы ведь предлагаете организовать специальную группу и забросить её в тыл той самой дивизии «Тейфель», откуда перебежал Хоманн, не так ли?

Лыков кивнул.

— Группа должна добыть пленных из батальона, а ещё лучше из роты, где служил перебежчик, — продолжал развивать свою мысль начальник. — Так ведь?

Лыков вновь кивнул.

— И это нужно, чтобы допросить пленных и установить, что за птица Хоманн. Я правильно вас понял?

— Именно так.

— Значит, хорошо. — Начальник хитро прищурился. — Могу сообщить: полчаса назад такое задание отправлено на фронт.

— Алексей Ильич, надо его задержать! — Лыков встал.

— Почему?

— Дело слишком деликатное, чтобы без нашего наблюдения… Словом, хочу направить туда майора Керимова.

Начальник тоже поднялся с кресла.

— Что ж, — сказал он, — вы правы.

— Так я — на аэродром, встречу его, все объясню и отправлю немедля?

— Езжайте. В штаб армии будет передано, чтобы без Керимова ничего не предпринимали.

3.

Аскер уже трое суток находился на этом участке фронта. Он действовал энергично и многое успел. Хотя с перебежчиком свидеться не пришлось (Георга Хоманна незадолго до прибытия Аскера направили в Москву), удалось разобраться в обстановке и наметить план действий — на месте осталась копия показаний Хоманна.

В тыл противника были посланы специальные группы с заданием: точно установить дислокацию мотострелкового полка дивизии «Тейфель» и его третьего батальона, где служил перебежчик Хоманн. Группы вернулись и доставили ценные данные. Аскер дважды поднимался в воздух на самолёте-разведчике и тщательно исследовал интересовавший его участок переднего края немцев. Все это позволило разработать подробный план операции, спешно провести подготовку.

И все же операция не состоялась. Неожиданно в штабе армии был получен приказ о наступлении, ибо новые данные свидетельствовали о том, что противник подтягивает большие резервы. Перед советскими войсками была поставлена задача — разгромить дислоцированного перед ними противника и с подкреплениями, которые уже спешат из тыла, атаковать и уничтожить резервы нацистов, пока они не успели развернуться и подготовиться к обороне.

Начальник штаба армии, сообщивший об этом Керимову, сочувственно развёл руками.

— Такие дела, майор.

— Простите, наступление начинается?…

— Планировалось на послезавтра, но теперь время ещё больше сокращено. — Полковник понизил голос. — Завтра начинаем, в двадцать четыре ноль-ноль.

— В двадцать четыре ноль-ноль, — пробормотал Аскер. — У меня, стало быть, в запасе сутки?

— Что вы задумали? — Начальник штаба с любопытством оглядел разведчика. — Хочу подчеркнуть: задача, которая стоит перед нашими войсками, трудная и сложная. Сил у немцев много, оборону они построили крепкую. Так что повозиться придётся порядочно. Словом, раньше времени тревожить противника не дадим: у нас весь расчёт на внезапность.

— И не будем тревожить. — Аскер встал. — Разрешите, товарищ полковник, зайти часа через два? Я бы хотел продолжить разговор.

— Пожалуйста, майор. Но, вы понимаете, ежели наступление…

— Оно, может, и лучше, что наступление, — сказал Аскер. — Так я зайду?

— Приходите.

Аскер отправился в отведённую ему землянку. Солдат, прикомандированный к нему в качестве ординарца, растапливал печку.

— Через пять минут жарко будет, товарищ майор, — сказал он, выпрямившись и беря под козырёк.

— Жарко — это хорошо, — рассеянно кивнул Аскер, занятый своими мыслями.

Солдат надел шинель и вышел. Когда он вернулся, майор сидел за столом, склонившись над картой.

Поздно ночью Аскер вошёл в блиндаж начальника штаба.

— Знаете, — сказал полковник, — я думал, как вам помочь… Но сперва говорите вы.

Аскер разложил карту, вынул блокнот.

— В сущности, все очень просто. Неожиданный приказ о наступлении лишил нас возможности подготовиться по старому плану, который предусматривал захват нескольких пленных из интересующего нас подразделения. Но наступление открывает возможность действовать по-другому, более энергично. Мы создаём воздушный и танковый десанты. Их задача — проникнуть в район расположения мотострелкового полка, блокировать третий батальон, навязать ему бой и взять возможно больше пленных. Вот тут на карте сделаны все расчёты, составлена схема действий десантов.

Начальник штаба просмотрел записи.

— Ну что ж, — сказал он, — не так уж плохо. Я тоже примерно так намечал… Значит, решено. Сами участвовать в операции будете?

— Не могу. Будут работать ваши контрразведчики.

— Да, да, понимаю. Впереди у вас дело посерьёзнее, как мне думается, а?

Аскер только чуть повёл плечом.

4.

Поздним вечером Аскер вышел из кабины лифта, отворил дверь приёмной. Сидевший там офицер поднялся, крепко пожал ему руку.

— С возвращением, — сказал он.

— Спасибо. — Аскер покосился на дверь кабинета полковника Рыбина.

— Нет его, — сказал офицер. — У Лыкова сидит. Приказал и тебе туда идти, как явишься.

Аскер кивнул, поспешно вышел.

Генерал Лыков и полковник Рыбин поздравили Аскера с выполнением задания. Лыков подвёл его к креслу, усадил.

— Рассказывайте, майор.

— Против интересовавшего нас подразделения работали два десанта. Танки вышли на фланги третьего батальона, отвлекли на себя огонь. Десантники, которых они несли на броне, атаковали немцев в лоб. В эти же минуты в тылу батальона приземлились парашютисты.

— Таким образом, смогли изолировать батальон?

— Почти, товарищ генерал. Противнику удалось накрыть несколько танков миномётным огнём. Образовалась брешь, в которую ушли две роты. Не случись этого, пленных было бы гораздо больше.

— Где находились сами?

— На КП командующего армией, как мне и было приказано.

— Так. — Лыков помедлил. — Ну, а кого привезли?

— Девятнадцать человек, в том числе двух офицеров.

— Все из третьего батальона?

— Да.

— Как везли?

— Люди друг с другом не общались.

— Хорошо.

— Я забыл, товарищ генерал: среди пленных — ротный командир перебежчика Хоманна.

— Взять командира батальона не удалось?

— Десантники рассказывали: ушёл в последний момент. Бежал на мотоцикле офицера связи.

— Жаль. — Лыков задумался, медленно перебирая лежавшие на столе бумаги.

— Начальнику армейской контрразведки я передал ваш приказ, товарищ генерал: немедленно докладывать, если в их руки попадут пленные из третьего батальона.

Лыков рассеянно кивнул.

— Мать звонила, — негромко сказал Рыбин.

Аскер вздрогнул.

— Что там?…

— Да все в порядке, чудак человек. Просто беспокоилась. Ну, я и сказал: не волнуйтесь, сынок ваш пребывает в добром здравии, в командировке находится, скоро вернётся.

Аскер кивком поблагодарил Рыбина. Тот набросал на клочке бумаги несколько слов, пододвинул записку Керимову. Аскер прочитал:

«Вечерком, как освободишься, зайди на часок ко мне домой, чайку попьём — и в шахматы. Буду ждать».

Аскер поднял голову, встретился глазами с Рыбиным, улыбнулся.

Лыков оторвался от бумаг, оглядел офицеров.

— Что-то вы замышляете, — сказал он. — А ну, выкладывайте!

Рыбин и Аскер промолчали. Лыков взял записку, просмотрел, чуть отодвинул в сторону. Тень пробежала по его лицу. У Рыбина семья была здесь, в Москве. У Аскера имелась мать, хотя и далеко отсюда. У Лыкова же не было никого. Пять лет назад он похоронил жену, а спустя два года лишился сына.

Рыбин знал это. Он понял состояние генерала.

— Может, и вы заглянете, Сергей Сергеевич? — осторожно спросил он.

— Не знаю… Не знаю, как со временем. Впрочем, почему бы и не посидеть часок втроём, а? — Лыков неожиданно улыбнулся. — А теперь о деле. — Он вдруг насупился. — Майор Керимов, вам уже известно, что данным, полученным от Отто Лисса и Георга Хоманна, придаётся серьёзное значение. Настораживает, что показания этих двух людей, попавших к нам разными путями и на различных участках, тем не менее тождественны. Что из этого следует?

Аскер сказал:

— Можно предположить, что они говорят правду.

— Можно. — Лыков кивнул. — Вот поглядите, это выборка из показаний перебежчика Хоманна. Глядите: Гамбург, затем городок, расположенный выше по течению Эльбы, на правом берегу — Остбург. Далее — район западнее Остбурга, на берегу реки, в хвойном лесу. Теперь показания агента Лисса. И здесь — Гамбург, затем Остбург и в заключение лес, берег Эльбы.

— Все совпадает, — задумчиво сказал Рыбин. — Они будто сговорились.

— Абсолютно все. — Аскер беспокойно потёр переносицу. — Даже стальная стена в хранилище. Смотрите, и о ней говорят оба.

— Перебежчик и агент доставлены в Москву. — Лыков стукнул карандашом по столу. — Так сказать, ждут вас, майор.

— Я бы хотел сначала поработать с теми, кого привёз, — сказал Аскер.

— Не возражаю. Действуйте, как найдёте нужным. Только придётся поторопиться. Времени в обрез. Для нас с вами нет сейчас ничего более важного, чем поиск и изъятие этих архивов.

— Понимаю. — Аскер кивнул.

— Архивы, о которых идёт речь, — это, несомненно, данные об агентуре, которую немцы оставили на Востоке; документы о том, что творили фашисты на нашей земле. Ценность их колоссальна. Они должны быть в руках нашего обвинения, когда Гитлера и его шайку посадят на скамью подсудимых.

Аскер встал.

— Разрешите приступить к работе?

— Да. — Лыков тоже поднялся. — И учтите: архивы интересуют не только нас с вами. Ими занимаются разведки… м-м… некоторых государств. Поэтому торопитесь и торопитесь. Дать кого-нибудь в помощь?

— Нет, товарищ генерал, пока не надо.

Глава шестая.

Истекли сутки с тех пор, как Аскер прибыл в этот затерянный в лесах Подмосковья лагерь военнопленных, где изолированно от прочих пленных и друг от друга содержались те, кого он привёз с фронта. Сутки! Все это время он вёл допрос. В его кабинете побывало уже около десятка бывших солдат и унтер-офицеров того самого третьего батальона, но он ни на шаг не продвинулся вперёд. Все те, с кем он разговаривал, были удивительно однообразны. Да, они служили в третьем батальоне мотострелкового полка дивизии «Тейфель». За время службы были свидетелями двух чрезвычайных происшествий — самоубийства писаря Фогеля и дезертирства ефрейтора Георга Хоманна. Что собой представляет Хоманн? Обычный солдат, каких тысячи. Впрочем, он умнее многих, ибо перешёл на сторону русских добровольно и может рассчитывать на лучшую долю по сравнению с той, какая ожидает их, попавших в плен. Только три недели назад Хоманн как примерный солдат побывал в краткосрочном отпуске в родном городе, а теперь приказом командира полка, который им зачитали перед строем, объявлен изменником, лишён воинского чина, всех прав и наград, подлежит поимке и расстрелу. Вот, в сущности, все, что они знают о Хоманне, ибо в батальоне служат недавно — зачислены всего три месяца назад при переформировании полка.

Аскер внимательно выслушивал пленных, задавал и другие вопросы, не имевшие отношения к Хоманну: свою заинтересованность перебежчиком он старался не выказывать.

Следователь видел — пленные охотно отвечают. Показания их примерно одинаковы. Столковаться они не могли, так как изолированы друг от друга. Значит, говорят правду.

Конечно, Аскер имел возможность допросить командира роты, в которой служил Хоманн. Но с этим он не спешил. Надо было поговорить сперва с рядовыми. Допрос солдат должен был прояснить, что представляет собой командир и как надлежит вести с ним дело.

О ротном командире лейтенанте Шульце Аскер узнал: требователен и строг, но справедлив, по пустякам не взыскивал, солдат жалел. И ещё: Георг Хоманн был уволен в отпуск по ходатайству Шульца.

Аскер почувствовал, что его охватывает дрёма. Он встал из-за стола, походил по кабинету, разгоняя сонливость, выкурил папиросу. В окно была видна часть территории лагеря с несколькими большими строениями для жилья. Возле одного из них группа пленных резала широкой пилой толстые берёзовые поленья. Другие возились у только что врытого столба, утрамбовывая вокруг него почву. Ещё один пленный, нацепив «кошки», карабкался по столбу, держа в руках большой серебристый громкоговоритель.

Отворилась дверь дальнего строения. Из неё вышел немец и за ним конвоир. Это вели на допрос очередного пленного.

Аскер прошёл к столу, застегнул пуговицы на воротнике гимнастёрки, пригладил волосы, сел.

Вскоре в коридоре послышались шаги. Вслед за тем дверь отворилась, конвойный ввёл пленного. Аскер оглядел стоявшего у порога человека, сделал знак конвоиру удалиться. Пленный — пожилой человек, коренастый и чуть кривоногий — тяжело шагнул вперёд к стоявшему посреди комнаты табурету, зацепился за что-то ногой и едва не упал. Он смутился, покраснел. Оказавшись возле табурета, сесть не решился, вопросительно поглядел на советского офицера.

— Садитесь, — сказал Аскер.

Немец сел, положил на колени тяжёлые руки с коротко остриженными ногтями, провёл языком по губам и вздохнул. Искоса он посматривал на следователя. По ту сторону стола стоял высокий статный офицер. Зачёсанные назад светлые с рыжинкой волосы открывали большой лоб, из-под которого поблёскивали спокойные глаза. Пленный отметил хрящеватый, с едва заметной горбинкой нос, чуть широкие скулы, твёрдый подбородок. Гимнастёрка облегала атлетический торс, пояс туго стягивал талию.

Все в облике офицера свидетельствовало о силе, энергии, здоровье, и пленный неожиданно для самого себя улыбнулся.

Аскер чуть сощурил глаза.

— Ваше имя? — спросил он.

Хриплым, простуженным басом пленный сказал, что его зовут Герберт Ланге.

— Чин?

— Обер-ефрейтор.

— Обер-ефрейтор, — повторил Аскер, делая запись в протоколе. — Где служили? Назовите дивизию, полк, батальон и свою должность.

— Дивизия «Тейфель», мотострелковый полк, третий батальон, первая рота, первый взвод.

Аскер насторожился: из первого взвода был и Георг Хоманн.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь о партийной принадлежности. Вы член НСДАП?

— Нет, — покачал головой Ланге. — И никогда им не был.

— Тогда, быть может, вы коммунист?

Пленный шумно вздохнул и вновь покачал головой.

— Я и не коммунист. — Он помедлил и как бы с сожалением повторил:

— Да, не коммунист, господин офицер. Я беспартийный. Но беспартийные бывают разные. Есть люди, имеющие твёрдые убеждения и принципы. А есть болтуны и тупицы. Я принадлежу к числу последних.

— Ого! — усмехнулся Аскер. — Сказано довольно сильно.

— Это как вам будет угодно, — повёл плечом пленный. — А говорю так потому, что сочувствовал социал-демократам и, как это ни печально признавать, на собственных плечах привёз к власти Адольфа Гитлера и нацистов.

— Каким же это образом? — спросил Аскер, которого стал забавлять необычный допрос.

— Я, разумеется, был не один. Идиотами оказались все те, кого прельстили бредни наци о великой миссии германского народа на земле. А таких, увы, было немало…

— Немало, — согласился Аскер. — Ну, а сейчас каковы ваши взгляды? Они что, переменились?

— Да.

— Под влиянием того, что вы попали в плен?

В вопросе звучала ирония. Ланге покраснел и опустил голову.

— Нет, — пробурчал он. — Плен тут ни при чем. Дело в другом, совсем в другом.

— В чем же?

— В другом, — повторил Ланге. — Во всем виноваты очень хорошие люди, которых мне довелось встретить на своём пути.

— Кто же они?

— Их было трое, господин офицер. Очень разные, но очень хорошие люди. Я бы назвал их имена, да вам они ни к чему.

— А все же.

— Первый — это Лотар Фиш, могильный сторож.

— Кладбищенский, вы хотите сказать?

— Да-да, кладбищенский. Простите меня. — Ланге смутился. — А язык вы знаете лучше, пожалуй, чем я…

— Так чем знаменит кладбищенский сторож Фиш?

— Ничем, господин офицер. Просто это человек, который открыл мне глаза на многое. Когда-то, в годы моего детства, он был лодочником в Гамбурге. Хорошо знал отца. Нянчил меня, на руках носил… Потом пропал. Уехал. И вот, много лет спустя, я встретил его в Остбурге. Случайно встретил. Мы хоронили кого-то из друзей, и на кладбище вдруг я вижу старого Лотара! Там же, на кладбище, его сторожка. Он бобыль, живёт обособленно. Я остался у него ночевать, И мы скоротали время до утра, сидя за кружкой пива. Помнится, это было в тридцать восьмом году, да-да, осенью тридцать восьмого… И знаете, что предсказал Фиш? Войну Гитлера против вашей страны!

— Любопытно, — усмехнулся Аскер.

— Больше того, господин офицер, он предсказал поражение нацизма в этой войне! Лотар так и сказал: «Эти русские свернут шею нашему бесноватому. Попомни моё слово, Герберт».

— Он что — коммунист, этот Фиш?

— Нет, не думаю. — Ланге потянулся за сигаретой, зажёг её, осторожно положил в пепельницу обгорелую спичку. — Не думаю, по всей вероятности, нет.

— И Фиш жив?

— Я получил от него весточку месяц назад.

— Ну, а другой?

— С ним я встретился в тридцать третьем году, в ту ночь на 27 февраля, когда в Берлине горел рейхстаг. Это была наша первая встреча. Порт Гамбурга гудел, будто потревоженный улей. Там шёл митинг. Ораторы вовсю драли глотки. Говорили многие, но громче всех — фашисты. Им подпевали социал-демократы. Все они хором вопили о необходимости «сильной руки», чтобы вновь завоевать стране и нации «место под солнцем», поносили коммунистов. Тогда мне это нравилось, и я орал вместе с другими, потрясая факелом, и готов был хоть сию минуту идти воевать за это самое место под солнцем. «Глупец», — сказал кто-то рядом. Я обернулся и увидел человека в фуражке с лаковым козырьком и в синем комбинезоне. Он жевал сигарету, насмешливо глядел на меня. Это был здоровяк, и я сдержал ругательство, готовое сорваться с губ. А митинг продолжался. Страсти так накалились, что произошла потасовка. Здорово досталось наци, а заодно и эсдекам. В таких случаях полиция тут как тут. И вот уже заработали резиновые дубинки шуцманов. Я счёл за благо потихоньку выбраться из толпы. «Эй!» — окликнули меня. Я оглянулся. Подошёл тот самый, в фуражке. «По кружке пива, а? — сказал он так, будто мы были давнишние знакомые. — Я плачу». Он чем-то понравился мне, и я забыл, что несколькими минутами раньше едва с ним не подрался. Мы устроились в маленьком кабачке и тянули пиво. Разговорились. Впрочем, больше говорил я, а он слушал и лишь изредка вставлял словцо. Я болтал вовсю, рисуя картины новой Германии, одну прекраснее другой. Он слушал. Потом спросил: «Твой отец тоже был докер и жил здесь до мировой войны?» — «Разумеется, — ответил я. — Мы потомственные докеры, здесь трудились всю жизнь и отец мой и дед». — «Как он жил, твой отец, лучше, чем ты?» Я сказал, что нет, не лучше. Помнится, семья и в те годы считала каждый пфенниг, лишь по праздникам ела мясо. «Вот видишь, — сказал он, — выходит, так было и прежде. А ведь до войны Германия имела и жизненное пространство, и место под солнцем, и колонии, и всякие прочие штуки, о которых сейчас вопят нацисты. Имела все, а твой отец, докер, едва сводил концы с концами. Почему ты уверен, что теперь все изменится и каждый рабочий будет кататься, как сыр в масле?» Настроение у меня упало. Я стал придираться к его словам. «Ты сердишься, Юпитер, — улыбнулся он, — значит, ты неправ».

Только много позже я понял, что злился не на него, а на самого себя. Видимо, стыдно было признаться в этом… Вот как мы познакомились. Его звали Отто Шталекер. Оказалось, что работаем на одной верфи, только на разных стапелях. Он был механик, а я слесарь. Мы подружились, хотя он и постарше годами, после смены поджидали друг друга, вместе ходили в кабачок, если водились деньги. Даже женились на подружках — наших жён и по сей день водой не разольёшь… Когда я перебрался в Остбург, туда же переехал и Отто. Работали на одном заводе. Началась война, меня забрали в вермахт, Шталекера же оставили — он большой специалист в своём деле…

— Он тоже не состоит ни в какой партии, этот ваш друг?

— Не знаю, господин офицер. — Ланге помедлил. — Чего не знаю, того не знаю. Но у Шталекера старые счёты с наци. Мерзавцы замучили в лагере его старшего брата. Побывала в их лапах и жена Отто. Словом, он глотку б им перегрыз, если бы мог. Это уж точно.

— А может, грызёт? — проговорил Аскер. — Не сидит, может, без дела в своём Остбурге, а?

Ланге пожал плечами.

— Кто знает? — сказал он. — Отто человек смелый, решительный…

— М-да, — задумчиво протянул Аскер. — Хорошие у вас друзья.

— Неплохие, — кивнул Ланге.

— Ну, а третий?

Ланге сказал:

— Это солдат, с которым я служил, Георг Хоманн.

— Служили, — повторил Аскер, стараясь говорить спокойно. — А что, этот… как его?

— Хоманн, господин офицер.

— А что, Хоманн теперь не с вами? Или погиб?

— Ни то и ни другое.

— Где же он?

— Как объявили неделю назад, Хоманн дезертировал. Перебежал на вашу сторону. Сидит теперь в каком-нибудь лагере военнопленных, вроде этого. Если, конечно, его не подстрелили по дороге.

— Вы говорите так, будто не знали, что Хоманн собирался дезертировать.

— Я и в самом деле ничего не знал.

— Но вы были друзьями!

Пленный выпрямился на табурете.

— Таков Хоманн, господин офицер. Если не сказал, значит, не мог. Не мог — и баста.

— Вы и до войны знали друг друга?

Ланге покачал головой.

— Нет, хотя и жили бок о бок: и он и я в Остбурге. С Хоманном мы знакомы года полтора, с тех пор как попали в одну роту.

— Давно не были в родных краях, Ланге? — вдруг спросил Аскер.

— Давно.

— Хотелось бы съездить?

— А как же, господин офицер! Но теперь — капут. Надо ждать, когда окончится война или произойдёт обмен пленными.

— У вас что, семья в Остбурге?

— Да, господин офицер. Жена и дочь пяти лет. Им сейчас приходится туго — плохо с продуктами, да и Остбург частенько бомбят. Хоманн рассказывал…

— Он что, письма оттуда получал?

— Нет, ездил в Остбург. Я забыл сказать, господин офицер: Георг Хоманн совсем недавно побывал в Остбурге. Ему дьявольски повезло. И случилось это, когда он был назначен в караул — охранять склад провианта. Хоманн заступил на пост в полночь и только успел раза два пройтись вдоль стены склада, как был окликнут какими-то солдатами, которые оказались неподалёку. «Разиня, — кричали солдаты, — погляди-ка назад!» Хоманн обернулся и обомлел: окно склада светилось. Причём свет то усиливался, то почти совсем исчезал. Хоманн понял, что на складе возник пожар, высадил раму, влез в окно. Горела куча пустых ящиков, стоявших у стены. Хоманн раскидал их, принялся гасить пламя. Когда вызванные по тревоге люди прибыли, пожар был уже ликвидирован. Разумеется, Хоманна сменили, отвели в караульное помещение, дали прийти в себя. А наутро он был вызван командиром батальона, и тот наградил его отпуском. Хоманн побывал в Остбурге, привёз письмишко от моих. Вернувшись, ходил озабоченный, мрачный. Что-то его беспокоило. Теперь я знаю что. Георг Хоманн обдумывал своё намерение. И — выполнил его. Вот и вся история, господин офицер.

Ланге смолк. Молчал и Аскер. Он понимал, что все рассказанное пленным — весьма важно. Это подсказывала интуиция, обострённое чутьё следователя и разведчика. И ещё одно чувство возникло во время допроса: какая-то неясная тревога. Аскер вдруг ощутил потребность побыть одному, подумать, покурить… Он отправил пленного, вышел за черту лагеря, в сосновый бор.

Больше часа провёл здесь Аскер, сидя под большим деревом, в задумчивости глядя вверх, где между мохнатыми ветвями елей и сосен светлело бледно-голубое небо. Затем он вернулся и приказал привести командира роты лейтенанта Шульца.

Шульц оказался человеком лет двадцати пяти, с печальными глазами на тонком лице, которые он близоруко щурил. Выяснилось, что Гуго Шульц, работавший до войны продавцом в книжном магазине, стал офицером всего года полтора назад. До этого медицинские комиссии браковали его: он очень близорук, носит специальные очки. В конце концов его все же взяли в армию. Он был послан на ускоренные курсы офицеров, окончил их и оказался на фронте — сначала взводным, а потом заменил убитого командира роты. Остальное известно.

Аскер перевёл разговор на подразделение, которым командовал Шульц. Похоже было, что лейтенант говорит откровенно, не хитрит. Отвечая на вопросы следователя, он назвал больше десятка своих солдат, наделяя каждого краткой характеристикой. Наконец дошла очередь до Хоманна. Шульц сказал:

— Ефрейтор Георг Хоманн служил честно, был скромным и храбрым. Только я говорю это вовсе не потому, что однажды Хоманн спас мне жизнь… Так требует справедливость.

— Чувство справедливости всегда руководит вами? — поинтересовался Аскер.

— Полагаю, да.

— А я сомневаюсь.

— Господин майор сомневается? — Пленный растерянно развёл руками.

— Признаться, я никогда не подозревал, что могу быть обвинён в пристрастии или…

— Вспомните о происшествии в провиантском складе, когда в карауле был Хоманн. Вспомнили?

— Я все ещё не понимаю, господин майор.

— Хорошо, я помогу вам понять. Скажите, в ту ночь Хоманн действительно совершил такой уж выдающийся поступок?

Шульц замялся.

— Говорите, говорите!

— Я не понимаю господина майора.

— Ну вот, только что вы заявили: случилось, что Хоманн спас жизнь своему командиру — то есть вам. Это так?

— Да.

— И что же, подвиг солдата был оценён по достоинству? Хоманна наградили?

— Нет. — Шульц помолчал, начиная догадываться, куда клонит следователь. — Нет, господин майор, история прошла незамеченной.

— А произошёл пустяковый пожар в складе, и вы уже торопитесь с реляцией о героизме Хоманна.

— Это не я, господин майор.

— Не вы? — Аскер почувствовал, как у него вспотел лоб. — Как это — не вы? Говорите правду.

— Да, не я. Ходатайство было, конечно, моё, как командира роты, но подал его я не по своей воле. Мне было приказано.

— Кем?

— Майором Гаусом.

— Кто это — майор Гаус?

— Командир батальона.

— Расскажите об этом подробнее.

— После того как пожар был потушен и суматоха улеглась, я вызвал Хоманна к себе, детально обо всем расспросил, похвалил. Он сказал, что не совершил ничего особенного. Опасности пожара фактически и не было. Горели ящики, сложенные у стены. Они были обособлены. Стены, пол, потолок — земля и камень, гореть нечему. Даже краска на стенах не масляная, а извёстка. В том помещении не было больше ни ящиков, ни продуктов, ничего такого, что могло бы гореть. Словом, сгорев, ящики превратились бы в золу, и дело с концом. Я отпустил Хоманна. И вот зазвонил телефон. Говорил майор Гаус. Он спросил о происшествии. Я доложил. Гаус сказал: «Хоманн действовал геройски, надо его поощрить».

— «За что?» — спросил я, пояснив, что был лишь жалкий костёр из кучи фанерных ящиков. «Все равно, — ответил Гаус, — проявлена самоотверженность, она не может остаться без награды». Я позволил себе поиронизировать и спросил, уж не думает ли майор представить Хоманна к кресту. Гаус сказал: «Ордена не дадим, а в отпуск пошлём, пусть побывает в тылу».

— И Гаус настоял на своём?

— Разумеется. Это в его власти.

— Хорошо. — Аскер встал. — Закончим пока наш разговор.

Утро следующего дня Аскер посвятил беседе с Георгом Хоманном. Вначале он задал десяток обычных вопросов, приглядываясь к перебежчику. Ответы Хоманна в точности соответствовали тому, что Аскер установил при допросе пленных солдат и офицеров третьего батальона. Хоманн ни разу не солгал даже в мелочи.

Он отвечал чётко, охотно, без каких-либо колебаний или увёрток. И хотя после всего того, что узнал следователь от Шульца, к Хоманну надо было бы относиться с недоверием, Аскера не покидало ощущение, что собеседник его честный человек.

Осторожно подвёл он Хоманна к эпизоду в провиантском складе. Разговор о происшествии в складе он считал серьёзным испытанием для подследственного. Хоманн, если он засланный с какими-то целями агент, должен был вовсю расписать своё участие в тушении пожара, чтобы дальнейшее — отпуск и поездка в тыл — было возможно лучше обосновано.

Хоманн же поступил как раз наоборот. Он заявил, что ничего особенного не совершил, и награждать его, в сущности, было не за что.

— Как же так? — удивился Аскер.

Хоманн пожал плечами.

— Я и сам не возьму в толк. Многое непонятно, товарищ майор. Вот, например, месяц назад я выручил ротного командира. — Он улыбнулся, в голосе его зазвучали тёплые нотки. — Был у нас лейтенант Шульц. Это честный парень, нацистов недолюбливает, с солдатами справедлив… И вот однажды случилось так, что я его спас. Был бой, мы отходили, Шульц и я оказались рядом в тот момент, когда неподалёку плюхнулась мина. Я успел швырнуть на землю лейтенанта, упасть сам. И в тот же миг рвануло так, что у нас едва не лопнули барабанные перепонки. Позже, когда мы пришли в себя, Шульц заплакал. Он написал взволнованный рапорт начальству. И вы думаете, меня отметили? Черта с два!

— А теперь — и отпуск, и благодарность?

— Именно! И ещё одно: перед отъездом в отпуск я зашёл к лейтенанту Шульцу. Знаете, мне показалось, что и он, как бы это сказать… в некотором недоумении, что ли, по поводу всей этой истории.

— Давно знаете майора Гауса?

— Я не понимаю вопроса.

— Ну… быть может, майор Гаус почему-либо особенно расположен к вам?

— Что вы, — усмехнулся Хоманн. — Он, я думаю, до пожара в складе и не подозревал о моем существовании.

Глава седьмая.

1.

Со времени возвращения Аскера с фронта и совещания у генерала Лыкова прошло три недели. И вот Лыков вновь слушает доклад майора Керимова.

Аскер рассказал о допросах лейтенанта Шульца, обер-ефрейтора Герберта Ланге и других, о разговорах с Георгом Хоманном.

— Выводы, — сказал Лыков, когда Аскер закончил. — Делайте выводы, майор.

— Выводы? — Аскер задумался. — Вывод такой: Георг Хоманн говорит правду.

Лыков как-то странно посмотрел на офицера, вызвал адъютанта.

— Что, прибыл полковник Чистов? — спросил его Лыков.

— Да, товарищ генерал. Он здесь и ждёт.

Вошёл Чистов. Это был человек лет шестидесяти пяти, болезненного вида, высокий, худой. Одет он был в штатское, как, впрочем, и все находившиеся в кабинете.

— Доложите нам о тайнике с архивами. С самого начала, но коротко, — сказал Лыков.

— Слушаюсь. — Чистов гулко откашлялся в кулак. — Полгода назад нам стало известно, что из РСХА[68] разослана во все органы гестапо, абвера, СД и СА[69] весьма важная директива. Подписал её сам Генрих Гиммлер. Директива предписывает этим организациям, а также альгемейне СС,[70] ваффен СС,[71] ферфюгунгструппен СС[72] и соединениям «Тотен копф»[73] принять все меры к тому, чтобы архивы их были сохранены и ни при каких обстоятельствах не попали в руки противника. При эвакуации с Востока архивы надлежит под строгой охраной отправлять в определённые пункты, где они должны быть систематизированы и в специальных металлических ящиках сданы на тайное хранение. Где, в каких пунктах и под чьим руководством созданы эти тайники, сколько их и что они собой представляют — мы не смогли ещё установить.

— Кое-какие сведения получили только месяца два с половиной назад, — проговорил Лыков. — Причём об одном лишь тайнике, а их, вероятно, несколько.

— В Остбурге? — спросил Аскер.

— Остбург? — Полковник Чистов казался удивлённым. — Нет, речь идёт о другом населённом пункте.

— Не в Остбурге, — сказал, как бы размышляя вслух, генерал Лыков.

Аскер беспокойно завозился на месте.

— Он, этот городок, расположен в низовьях Эльбы, на её левом берегу, — продолжал Чистов.

— На каком? — переспросил Аскер.

— На левом, то есть на западном. Точнее, не на самом берегу, а несколько в стороне от реки.

— Название городка?

— Карлслуст, — сказал Чистов. — Предполагается, что близ него, в лесу, где-то у реки, в подземном хранилище и находятся архивы, о которых идёт речь. Точнее, часть этих архивов. Тайник создан с целью сохранить архивы, если война будет проиграна немцами и Германию оккупируют.

— Простите, товарищ генерал. — Аскер приподнялся. — Могу я спросить об источнике, из которого полковнику стало известно об архивах и тайнике?

— Можете. — Лыков взглянул на Чистова. — Ответьте майору Керимову.

Чистов сказал:

— Источник — это наш разведчик, действующий по соседству.

Аскер встал, подошёл к карте Германии, занимавшей одну из стен кабинета, приложил к ней линейку, что-то прикидывая, потом вернулся.

— Всего полтораста километров, — сказал он. — Только сто пятьдесят километров отделяют Остбург от Карлслуста. Города — на разных берегах реки. В остальном все совпадает — расположение тайников, метод хранения, упаковка.

— Да, даже упаковка, — кивнул Лыков.

Чистов молчал. Он был дисциплинирован и вопросов не задавал: все, что нужно, генерал Лыков скажет.

— Два тайника в соседних городах… — Аскер потёр переносицу. — Странно.

— Послушаем полковника Чистова, — сказал Лыков.

Аскер сел.

Чистов продолжал:

— Архивы ищет специальная группа. Она в Карлслусте, заброшена удачно, действует активно. Определился район нахождения объекта. Это все. Дальше группа не может продвинуться. Контрразведка едва её не нащупала. Теперь там все настороже, и малейшая оплошность может привести к катастрофе.

— Простите, когда это произошло? — Аскер беспокойно задвигался на стуле.

— Вы спрашиваете, когда произошло осложнение и немцы встревожились? — переспросил полковник.

— Да.

— Месяца два назад…

— А что, разве трудно архивы вывезти и в каком-нибудь другом месте соорудить новый тайник?

— Мы предусмотрели такую возможность и наблюдаем за транспортом. К тому же архивы, о которых идёт речь, — это сотни больших ящиков. Передвинуть колонну машин с таким грузом незаметно для вражеской разведки, которая находится в данном районе и специально охотится за этими архивами, вряд ли возможно. Немцы поумнели по сравнению с тем, как действовали в первый период войны. Сейчас они далеки от того, чтобы недооценивать силы и возможности советской разведки.

Генерал поблагодарил Чистова. Тот ушёл.

— Ну, — сказал Лыков, когда он и Аскер остались одни, — что вы обо всем этом скажете?

— Аскер молчал.

— Говорите же, — усмехнулся Лыков.

Аскер встал, взялся за спинку стула.

— И все же я верю перебежчику Хоманну, — проговорил он.

Лыков не ответил.

— Верю, — продолжал Аскер, — и ничего не могу с собой поделать. Вот я разговариваю с ним, он глядит мне в глаза, я слушаю его неторопливую, обстоятельную речь и чувствую — Хоманн говорит правду!

— Любопытно…

— Товарищ генерал, он никогда не выгораживает себя, напротив — часто говорит вещи, которые могут только повредить ему. Говорит и понимает, что действует себе во вред, — я вижу это по его глазам, по тому, как меняется его настроение, голос… А ведь к этому его никто не принуждает. Он поступает так добровольно, хотя о многом мог бы и словом не обмолвиться. Сергей Сергеевич, все то из его показаний, что я имел возможность проверить, — правда, одна лишь правда, от начала до конца, от главного до последней мелочи… Могут сказать: это приём, применяя который подследственный хочет расположить к себе следователя, чтобы тот поверил его дальнейшим показаниям. Но такой приём хорош лишь в одном случае. А именно: когда преступник знает, что следствие имеет возможность проверить его показания. Ведь так?

— Пожалуй.

— Но Хоманн и не подозревает, что в наших руках и лейтенант Шульц, и обер-ефрейтор Ланге, и многие другие из тех, с кем он служил.

— Что же вы предлагаете, майор? Как нам отнестись к тому, что сообщил полковник Чистов?

Аскер молчал.

— Ну хорошо. — Лыков встал, давая понять, что разговор окончен. — Вы принесли показания Хоманна?

— Да, они в этой папке.

— Оставьте. Сегодня вызову перебежчика. Хочу познакомиться с ним. Вас жду завтра, в десять утра.

2.

Наутро Аскер вновь был в кабинете начальника. Лыков сказал:

— Хоманна допрашивал. Впечатление — сходное с вашим.

Генерал взял со стола карандаш, задумчиво повертел между пальцами, отложил.

— Итак, — проговорил он, — мы условились, что верим Хоманну… Ну, а как быть с тем, что докладывал полковник Чистов? Есть у вас основания не верить ему и его людям?

— Нет, товарищ генерал.

— И у меня таких оснований не имеется.

Наступила пауза. Аскер и Лыков сидели в задумчивости.

— Быть может, тайники есть и в Остбурге и в Карлслусте? — продолжал генерал. — Предположение при данных обстоятельствах правдоподобное. Но пока я не могу его принять. Удерживают две причины. Первая: города слишком близко расположены, чтобы был смысл дважды производить одну и ту же большую работу… Я имею в виду сооружение тайника. И вторая причина: данные полковника Чистова о тайнике поразительно похожи на данные Хоманна и арестованного в Баку агента. Напрашивается мысль: а не идёт ли в этих двух случаях речь об одном и том же хранилище. Припомните: сходится все — устройство тайников, место расположения, система хранения…

Генерал встал, прошёлся по кабинету, остановился за спиной Аскера.

— Ночью я докладывал руководству. Меня спросили: «Не следует ли рискнуть и группу, работающую в Карлслусте, перенацелить на Остбург?» Я не счёл это возможным. Мы пришли к заключению заслать в Остбург разведчика. Пусть во всем разберётся на месте.

Аскер хотел встать. Лыков придержал его за плечо, обошёл стол, тяжело опустился в кресло.

— Вам придётся ехать, товарищ Керимов…

Аскер кивнул.

Лыков взял его руку.

— Мы уже говорили о том, как нужны нам эти архивы. Хотел бы напомнить о старой фашистской агентуре и о тех новых шпионах, которых оккупанты, конечно же, постарались завербовать и, уходя, оставить на нашей земле. Вы представляете, сколько ценнейших сведений обо всех этих негодяях содержат архивы, которые мы с вами ищем! Но это далеко не все. Подумайте, сколько советских патриотов схвачено и умерщвлено в застенках гестапо, абвера и СД! Сколько наших людей приняло мученическую смерть в подвалах и крематориях различных зондеркоманд и эйнзатцгрупп.[74] В тех архивах, несомненно, сохранились данные о том, как они жили, как боролись и умирали… Пойдём дальше. К нам разными путями просачиваются данные: негодяи занимаются преступными опытами над пленными, убивая их кислородным голоданием, холодом, сверхнизким давлением. Пленным впрыскивают яды, на них пробуют действие отравляющих веществ, испытывают новые виды оружия — гранаты, мины, фугасы. Кто знает, не найдутся ли данные и обо всем этом в секретных архивах фашистов!.. И ещё раз подчёркиваю: списки и сведения об агентурной сети гитлеровцев! Беда, если мы запоздаем. Необходимо во что бы то ни стало, любой ценой перехватить эту документацию. Учтите: она интересует не только нас. Далеко нет. Страна не простит нам, если документы, о которых идёт речь, окажутся в лапах разведок других государств. В этом случае фашистские шпионы получили бы новых и весьма энергичных хозяев.

— Все понял, товарищ генерал, — сказал Аскер.

— Поняли и прониклись важностью задачи, которую будете решать?

— Так точно.

— Вы сколько лет в партии, товарищ Керимов?

— Три года. — Аскер поправился: — Почти три года.

— Нашу работу я расцениваю как важное задание партии, — сказал Лыков. — Полагаю, что только так и может думать чекист.

— Именно так!

— Никогда не забывайте об этом. И ещё: помните о Родине нашей, о народе, о товарищах, о семье своей. Верьте мне, помогает, когда трудно.

— Понимаю, товарищ генерал.

— Там… — Лыков помолчал, кивнул куда-то в сторону. — Там уже знают, что идёте вы. Знают и одобрили мой выбор.

— Спасибо, Сергей Сергеевич, — хрипло проговорил Аскер.

Генерал продолжал:

— Разработкой операции по заброске вас в Остбург уже занимаются. Все это поручено Рыбину.

— Ясно.

— Задача сложная, поэтому в помощь полковнику Рыбину я подключил и группу полковника Чистова. У него тоже имеются кое-какие возможности. Но, быть может, у вас сложится свой план проникновения в Остбург? Подумайте и доложите. Скажем, дня через три. Утром, часов этак в десять.

— Слушаюсь, товарищ генерал.

Аскер и Лыков встретились взглядами.

— Вы славный парень, — сказал генерал. — Вот и у меня был такой. Был… до декабря сорок первого. Под Москвой убили. Да вы знаете…

Лыков горько улыбнулся и, ссутулившись, побрёл к окну.

Глава восьмая.

1.

В назначенный день Аскер входил в кабинет начальника.

Лыков снял очки — он просматривал бумаги, — указал офицеру на кресло возле стола.

— С чем пришли, товарищ Керимов?

Аскер изложил свой план. Генерал надолго задумался. Все в этом плане было смело и необычно. Впрочем, «необычно» — не то слово. В разведке не бывает проторённых путей. Ибо тогда враг, изловивший одного разведчика, сможет без особого труда выловить и многих других. В глубоком вражеском тылу разведчики всякий раз действуют по-иному, непрестанно изобретая, маневрируя, запутывая след, чтобы сбить с толку контрразведку противника, тоже весьма сведущую в этом сложном искусстве.

Все это, разумеется, прекрасно знал генерал Лыков. Но даже ему, человеку опытному и искушённому во всех тонкостях своего ремесла, план Аскера показался слишком рискованным и смелым.

Аскер сказал:

— Мне долго казалось, что фашизм принят германским народом, стал его идеологией. Казалось, это весьма прочно, его не вытравить из душ немцев. Но, пожив среди них, я понял, что ошибался. Здоровые, жизнедеятельные силы народа мощнее, гораздо мощнее, чем надеялись фашисты. Это довольно определённо ощущалось ещё тогда, год назад. Теперь же, к середине сорок четвёртого года, режим Гитлера ослаб ещё больше.

— За это нам надо благодарить в первую очередь свою партию и народ, свою армию!

— Понимаю, товарищ генерал, все понимаю. Но сейчас я не касаюсь причин, я беру следствия.

Лыков заглянул в принесённые Аскером бумаги.

— Значит, Ланге?

— Да, товарищ генерал. Именно он, а не Хоманн, хотя, вероятно, подошёл бы и тот. Но Георг Хоманн — перебежчик. Он и перебежчик, и коммунист, и сам вызвался…

Лыков понимающе кивнул.

— А Ланге чист, — продолжал Аскер. — Как стёклышко чист. Я проверял его ещё более тщательно. Все использовал, все привёл в действие. И Хоманн, и полтора десятка других немцев, что служили в третьем батальоне, единодушны в его характеристике. Вот показания. — Он пододвинул генералу толстую папку. — А ведь они и не подозревают о том, что Ланге у нас. Более того, пущен слух, будто Ланге погиб. Так что о нем говорят совершенно откровенно, не стесняясь… И ещё. Это, пожалуй, главное. Герберт Ланге обращается к вам с заявлением, товарищ генерал. Он просит использовать его на любой работе, в любых условиях, лишь бы это хоть в какой-нибудь степени способствовало разгрому гитлеровского режима в Германии. Да вот это заявление.

Несколько минут генерал читал документ, затем отложил, вынул платок, протёр стекла очков.

— Сильно написано, — негромко сказал он.

— Сильно, — кивнул Аскер. — И заметьте: ни слова о том, чтобы «с оружием в руках» или что-либо в этом роде. Нет — тыл, работа, тяжёлая работа в любых условиях. — Аскер улыбнулся, взял заявление, нашёл нужное место. — «Если советские власти сочтут необходимым послать меня в страшную Сибирь, где царит мрак и ледяная стужа, то и туда поеду с радостью. Куда угодно, только бы не сидеть сложа руки».

— Мрак и ледяная стужа, — повторил Лыков, невольно улыбнувшись. — Вот ведь как они о Сибири…

Аскер продолжал:

— Вчера у полковника Чистова я знакомился с намётками по заброске меня в Остбург. Он ничем не мог порадовать.

— Я знаю.

— Предложил два варианта. В первом случае заброска производится в район Гамбурга, а уже оттуда, спустя некоторое время, я самостоятельно…

— Это исключено.

— И второй вариант — ждать. Ждать, пока не будут созданы необходимые условия для заброски непосредственно в Остбург. А это — несколько месяцев. Долго.

— Долго, — кивнул Лыков. — Столько ждать не можем. — Он помолчал и пояснил: — Наши опасения подтверждаются. Есть данные, что к различным архивам фашистов все больший интерес проявляет одна иностранная разведка. Та самая, о которой я вам как-то говорил. Короче, может случиться, что у нас появится соперник. Причём весьма активный и напористый. Вы понимаете?

— Да.

Помолчали.

— Товарищ генерал, — осторожно сказал Аскер, — мне ничем не может помочь группа, действующая в Карлслусте?

Лыков резко качнул головой.

— Ни в коем случае. О них забудьте. — Он поправился: — Пока забудьте. Не исключено, что придётся действовать вместе. Но это после, не сейчас. Они в таком положении… Словом, появление нового человека, малейшая неточность — и провал неизбежен. Погубим и вас и их.

— Тогда, — Аскер помедлил, пододвинул к себе папку с материалами допросов, решительно поднял голову, — тогда остаётся одно — принять мой план.

— Я тоже склонён так думать, — проговорил Лыков. — В пользу вашего плана говорит то обстоятельство, что в этом районе Германии имеется сильное антифашистское подполье… Но я ещё подумаю, посоветуюсь. Разговор продолжим… Вызову вас. А утром пришлите ко мне Ланге.

Разрешение на участие Герберта Ланге в операции было дано. И тогда Аскер впервые поговорил с немцем откровенно обо всем. Ланге разволновался.

— Это правда, вы верите мне? — сказал он срывающимся голосом. — Отвечайте, господ…

— Вы можете говорить мне «товарищ».

— Мы предали огню тысячи советских городов и сел, кровь ваших людей льётся рекой, а вы со мной… так!

— От немецкой бомбы погибла моя сестра. У генерала, с которым вы беседовали, убит на войне единственный сын.

— Можете мною целиком располагать, — горячо сказал Ланге. — Только скажите, ради всего святого: полностью ли мне доверяете или, как бы это выразиться… я буду только лишь орудием? Нет, нет, я согласен на любую роль! Это в конечном счёте не так важно. Важен результат: я окажусь полезен и хоть чем-нибудь помогу похоронить нацизм!

Аскер сказал:

— Я свою жизнь доверяю вам, товарищ Герберт.

— Спасибо. — Ланге порывисто встал. — Спасибо, мой друг. — Он поморщился, коснулся пальцами лба. — Если б вы знали, что сейчас тут творится. Боюсь, не выдержит череп!..

2.

И вот Аскер снова в кабинете генерала Лыкова. За окном влажно поблёскивают кровли домов, матово отсвечивает мокрый асфальт площади. Серо и небо и земля. Холодно, тоскливо. Или, быть может, это только кажется так Аскеру? Ведь сегодня он последний день в Москве, на своей земле. Ночью — вылет. Туда, за линию фронта, в далёкий Остбург.

Закончена большая подготовительная работа. Трудно даже перечислить все то, что входило в неё. Тут и прыжки Аскера и Ланге на парашюте с самолёта; улица за улицей, квартал за кварталом тщательное изучение Остбурга — по карте, по различным материалам, по подробным рассказам Герберта; «вживание в образ» новых людей, какими Аскер и Герберт будут там, за линией фронта, и многое, многое другое… А работа с приемопередающей радиоаппаратурой, тренировка в радиообмене, в настройке и ремонте станции, в мгновенной смене частот и диапазонов передач, чтобы до предела затруднить перехват сообщений и пеленгацию передатчика контрразведкой противника! А груда фашистской литературы — газет, журналов, бюллетеней, сводок, которые пришлось проштудировать, чтобы быть в курсе того, что сейчас происходит там, на западе, где ещё хозяйничают гитлеровцы!..

Да, теперь все это позади — огромный, тяжёлый труд, колоссальное напряжение воли и мускулов, работа по восемнадцати часов в сутки, когда валишься с ног от утомления, но не можешь сомкнуть глаз, как бы ни велика была потребность в сне.

Все это позади. И все это — ничто по сравнению с тем, что предстоит испытать…

Аскер поднимает голову, глядит на генерала. Тот беседует с Рыбиным и Чистовым — людьми, которые руководили подготовкой Керимова и Ланге и теперь докладывают о результатах. Но Аскер почти ничего не слышит. Это не потому, что чекисты беседуют негромко. Просто он слишком сосредоточен, полностью ушёл в себя, снова и снова перебирает в сознании все то, что для него и Герберта начнётся уже нынешней ночью…

Все согласовано, предусмотрено, решено — все, что можно предусмотреть при подобных обстоятельствах. А можно так немного!.. Аскер и Ланге имеют в Остбурге два убежища. Там они первое время будут чувствовать себя сравнительно безопасно. Одно — домик кладбищенского сторожа, старого друга семьи Герберта, Лотара Фиша, другое — жилище давнишнего дружка Ланге, механика завода «Ганс Бемер» Отто Шталекера. И тот и другой — люди надёжные, живут в Остбурге уже много лет, от обоих Герберт месяца полтора-два назад получил письма. Следовательно, они и сейчас там.

Разведчики полностью экипированы, снабжены всем необходимым; у них несколько комплектов хороших документов. Это подлинные бумаги. Об их прежних владельцах все, известно. Таким образом, можно не беспокоиться и за специальную проверку, если она будет произведена по месту жительства тех, на кого документы выписывались.

Это все. Остальное зависит от Аскера. Его задача — закрепиться в городе, выждать некоторое время, затем нащупать остбургское антифашистское подполье. В этом должен помочь Отто Шталекер. Ланге свяжет Аскера с ним, потом исчезнет. Ему нельзя оставаться в городе. Правда, Ланге изменит внешность, у него будут другие документы, но все же опасно; вдруг произойдёт случайная встреча с людьми, которые его хорошо знают!.. Предусмотрено, что, выполнив свою миссию, Ланге с документами возвращающегося из отпуска солдата выедет на Восток. На территории Польши, в одном из местечек по пути следования, его будут ждать, проведут к партизанам, а те переправят через линию фронта.

Итак, Аскер будет действовать один. На случай особых, чрезвычайных обстоятельств, в которых он мог бы оказаться, ему сообщена ещё одна явка — адрес того самого разведчика, о котором упоминал полковник Чистов. Но это — на самый крайний случай.

Остбург!.. Аскер откидывается в кресле, прикрывает веки. Перед глазами встаёт главная магистраль города, сплошь застроенная тяжёлыми серо-дымчатыми зданиями с крутыми островерхими кровлями, пересекающие её улочки, которые ведут на рабочие окраины, к заводам… Особенно отчётливо видит Аскер кладбище — оно на пригорке, окаймлено двумя рядами тополей; слева, если идти от города, небольшое строение: красные стены, два окна, крыша из волнистого железа. Это и есть сторожка Лотара Фиша… И ещё — узкое высокое здание со стрельчатыми окнами, с башенками по углам кровли и четырьмя шпилями — бывший музей палеонтологии, а ныне гестапо Остбурга…

Разговор закончен. Лыков встаёт. Быстро подымается с кресла Аскер.

— Кажется, все. — Генерал протягивает ему руку. — Возвращайтесь!

«Возвращайтесь» — так Лыков говорит всегда, провожая кого-нибудь из своих в дальний и опасный поиск.

— Спасибо, Сергей Сергеевич!

Аскер крепко пожимает руку начальника. Они обнимаются.

— Береги себя, — чуть слышно шепчет генерал. — Лучше гляди, сынок.

Аскер вновь благодарит Лыкова, спешит скорее попрощаться с Рыбиным и Чистовым. Это очень трудные минуты.

— Позовите Герберта Ланге, — говорит генерал.

Ланге входит в кабинет. О, сейчас у него другая походка, совсем другие глаза!

С ним прощаются так же тепло.

— Возвращайтесь, — говорит и ему генерал Лыков. И прибавляет: — Мы ждём вас, товарищ. А потом поедете к себе, в новую Германию!

— Вернусь, обязательно вернусь. — Ланге широко улыбается, большими ладонями бережно берет руку советского генерала, осторожно пожимает. — Ещё раз спасибо. Спасибо, что поверили. За все спасибо!

Глава девятая.

1.

Налёт советских бомбардировщиков на расположенные по окраинам Остбурга военные заводы начался поздно ночью. Вскоре в районе заводов заревом было освещено полнеба, оттуда доносился грохот рвущихся бомб, залпы зениток, скороговорка крупнокалиберных пулемётов.

После окончания налёта шеф гестапо Остбурга штандартенфюрер Гейнц Больм покинул убежище, отдал необходимые распоряжения и вернулся домой. Он тотчас же лёг, надеясь провести в постели хоть остаток ночи. Надо было отдохнуть — утром предстояло множество дел.

Отдохнуть, однако, не пришлось. Резкий телефонный звонок поднял Больма с постели. Говорил дежурный. Голос его звучал взволнованно. Дежурный доложил: ограблено железнодорожное отделение рейхсбанка. Вскрыты три самых крупных сейфа, в которых было около полумиллиона марок. Кража совершена во время бомбёжки, когда сторожа больше думали о собственной безопасности, нежели об охране порученного объекта.

— Понятно, — сказал Больм. — Все понятно, кроме одного: за каким дьяволом вы звоните мне? Или нет уже на свете уголовной полиции с её филёрами?

Дежурный замялся:

— Здесь директор банка господин финансовый советник Грубих…

— Дайте трубку господину Грубиху.

— Здравствуйте, господин штандартенфюрер Больм!..

Шеф гестапо отодвинул от уха трубку — так громко звучал в ней взволнованный голос финансового советника.

— Ну-ну, — сказал Больм, — говорите потише, я, слава богу, не глухой.

Торопясь и нервничая, Грубих рассказал о краже. Тяжёлые последствия ждут банк, если деньги не будут найдены. Дело так серьёзно, что он, Грубих, был вынужден позвонить в Берлин рейхсминистру Шахту, и тот возмущён царящими в Остбурге порядками.

Внезапно разговор был прерван. Штандартенфюрера Больма вызвал Берлин. Шефу гестапо Остбурга было приказано помочь уголовной полиции в расследовании происшествия в банке.

Больм положил трубку, затем соединился с дежурным и приказал прислать автомобиль.

— Слушаюсь, — ответил дежурный.

— Вызовите и направьте в банк оперативную группу.

— Она здесь и сейчас выезжает, господин штандартенфюрер.

— Хорошо. Где штурмфюрер[75] Адольф Торп?

— Полагаю, дома.

— Поднять немедленно. И — собак. Собак с проводниками. Проследите, чтобы обязательно был Цезарь.

— Ясно, господин штандартенфюрер.

— Моя машина?

— Уже выслана.

Закончив разговор, Больм начал поспешно одеваться. Вскоре за окном заурчал мотор «мерседеса».

Помещение банка, в котором находились главные сейфы, было расположено под землёй. И сейчас большой бетонированный подвал, залитый ярким светом электрических ламп, с раскрытыми настежь дверями трех сейфов, с проломом в стене, представлял странное зрелище…

Войдя в хранилище, штандартенфюрер Больм проследовал к работникам, возившимся у одного из сейфов. Среди них выделялся рослый молодой человек в отлично сшитом костюме. Это был штурмфюрер Адольф Торп.

Он подвёл начальника к стене, указал на пролом.

— Конец подкопа, — сказал Торп. — Начали метрах в двадцати отсюда, в люке канализационной системы. Придумано ловко. Вырытую землю ссыпали вниз, и текущая по трубе вода уносила её.

У входа послышался шум шагов, лай: прибыли проводники с ищейками. Впереди шёл солдат с чёрной овчаркой. Это был лучший вожатый с Цезарем.

— Можно начинать? — спросил Торп.

Больм кивнул.

Цезарь взял след, зарычал и метнулся к пролому. Туда же потянули и другие ищейки.

Истекло почти два часа с начала погони. Преследователи миновали несколько улиц, оставили позади вокзал с паутиной железнодорожных путей, достигли леса. Рассвело. Впереди бежали Цезарь и его проводник, за ними, немного отстав, ещё двое солдат с собаками. В лесу движение замедлилось. Цезарь тяжело поводил боками. Две другие собаки выбились из сил и порывались лечь. Не меньше были утомлены и солдаты.

Больм и Торп оставили автомобиль, который подвёз их к опушке, и тоже вошли в лес. Вскоре они нагнали проводников с ищейками. Вожатый Цезаря обернулся.

— След все свежее, — прохрипел он, с трудом переводя дыхание. — Мы настигаем их…

Он не договорил, споткнулся и грохнулся на землю, выпустив поводок.

Больм и Торп продолжали путь. Вдруг они услышали голос солдата.

— Глядите, — кричал он, указывая на землю, — глядите, за что я зацепился!

Контрразведчики подбежали. Солдат показал им высовывавшуюся из земли петлю белого блестящего шнура. Торп взял её, осторожно потянул.

Через несколько минут из земли были извлечены три парашюта.

2.

Бомбоубежище было заполнено до отказа. Воздушная тревога в глубокую ночную пору согнала сюда людей прямо с постелей.

В помещении стоял негромкий говор. При каждом разрыве, когда стены и сводчатый потолок убежища начинали гудеть, а крохотная угольная лампочка металась на длинном шнуре, говор ненадолго смолкал. И тогда было слышно, как в дальнем углу всхлипывает ребёнок.

Ребёнка, пятилетнюю девочку, держала на руках женщина с печальными глазами и скорбно опущенными углами рта.

— Спи, Рози, спи, — говорила она, укачивая дочь. — Скоро все кончится, и мы пойдём домой.

Сидевшая неподалёку старуха в больших роговых очках пододвинулась ближе, поправила на девочке плед, порылась в ридикюле и, вытащив дешёвую конфетку, протянула Рози. Та качнула головой, закрыла глаза.

— Возьми, — сказала старуха и наставительно прибавила: — Если взрослые дают, маленькие должны брать.

— Возьми, Рози, — прошептала мать.

Девочка конфету взяла, но есть не стала.

Старуха тяжело вздохнула и вытерла украдкой слезу. Бедные люди. Такая была чудесная семья! Но вот хозяина взяли на войну, и теперь пришло письмо в конверте с траурной рамкой.

Старуха осторожно обняла соседку, притянула к себе.

— Вот так-то лучше, — пробормотала она, когда женщина привалилась к её широкому тёплому боку. — Попробуйте вздремнуть, милочка.

— Хорошо, фрау Штрейбер.

— Бедняжечка вы моя, — прошептала старуха. — Спите, спите…

На рассвете фрау Штрейбер, Рози и её мать покинули убежище. Жили они неподалёку, на восточной окраине Остбурга. Вдова Штрейбер имела маленький домик, оставшийся после мужа, — на его покупку супруги Штрейбер копили деньги почти два десятка лет. Такой же домик, но несколько дальше, был у соседки.

Старуха проводила соседку с девочкой до калитки и ушла. Вскоре маленькая Рози была раздета и уложена в постель.

Прилегла и Лизель. Но сон не приходил. Слишком велика была усталость, слишком возбуждены нервы. Женщина лежала на спине, плотно смежив глаза, часто и глубоко дыша. Вот дыхание её участилось, сделалось коротким, прерывистым, она откинулась на подушку и зарыдала.

Лизель долго плакала, прижимая к губам подушку, чтобы не потревожить дочь. Затем стихла, задремала.

Её разбудил шорох в коридоре. Она открыла глаза, села в кровати. Шорох повторился — на этот раз громче. Теперь было ясно слышно, как скрипнула рама того самого окна, что находилось в конце коридора и глядело в садик. Она затаила дыхание и отчётливо различила шаги.

Не помня себя от ужаса, Лизель соскочила с кровати, кинулась к двери, чтобы запереть её. Но не успела. С той стороны нажали на дверь секундой раньше. Лизель оцепенела. Глаза её были широко открыты, из прокушенной губы сочилась кровь.

— Лизель, — негромко сказали за дверью. — Лизхен!..

Женщина коротко вскрикнула и осела на подогнувшихся ногах.

— Герберт, — прошептала она, теряя сознание.

Герберт Ланге торопливо шагнул через порог, подхватив на руки жену.

3.

Чрезвычайные обстоятельства вынудили Аскера идти в дом Ланге. Ещё в Москве было решено: в этом доме не появляться. Ведь семья Ланге уже могла получить извещение о гибели Герберта. Правда, в своей супруге Герберт был уверен, она умела держать язык за зубами. Но, даже если согласиться с этим и довериться Лизель, дом все равно мог бы стать для них ловушкой: там имелась ещё и пятилетняя Рози. Одно неосторожное слово ребёнка — на улице, в магазине, соседям, — и разведчики будут схвачены.

Но случилось непредвиденное…

Их самолёт, шедший в общем строю, отвалил в разгар бомбёжки в сторону и направился в район вокзала. Неподалёку находился лес. Над ним, как это и было намечено, Аскер и Ланге выпрыгнули на парашютах. Приземлились удачно, быстро отыскали друг друга и грузовой парашют с солдатскими ранцами, зарыли парашюты.

Теперь предстояло пробраться на вокзал, дождаться утреннего поезда с Востока и вместе с высадившимися из него людьми покинуть станцию. Аскер и Ланге направились к опушке леса. Но там оказалась позиция зенитной батареи. Они подались правее, однако и здесь путь был перекрыт — вдоль опушки тянулась изгородь колючей проволоки, за которой виднелась стена. Пришлось предпринять глубокий обход, пройти с десяток километров, прежде чем они оказались у цели.

Истекали последние минуты ночи, до вокзала оставалось несколько сот шагов, когда на пути вырос патрульный.

— Пропуск, — потребовал он.

Аскер и Ланге остановились.

— Мы на поезд, — сказал Аскер. — Мы солдаты и идём на вокзал.

— Пропуск! — упрямо повторил солдат.

— Послушай, — сердито сказал Ланге, — не будь дураком. Ну откуда у нас пропуск? Мы с батареи, что позади, на опушке, идём к поезду, видишь — ранцы. Берегись, — добавил он с угрозой, — я еду домой, и если опоздаю, дождусь, когда сменишься, и так тебя отделаю, что мать родная не узнает.

Неизвестно, что подействовало на солдата — слова Аскера или упоминание Ланге о зенитной батарее, но патрульный вдруг отошёл в сторону и махнул рукой.

— Проходите, — устало сказал он. — Проходите, да поторапливайтесь, черт бы вас побрал! До поезда четверть часа, если не меньше.

Путь был свободен. Они медленно двинулись вперёд. Аскер был раздосадован. Вот и первая неприятная неожиданность: их увидели выходящими из леса. Первая ниточка, которая может потянуться к контрразведке. Мелькнула мысль — убрать патрульного. Сделать это легко: вот он, почти рядом, в темноте смутно белеет его лицо. Одно движение и… Нет, тело не спрячешь. Да если бы и удалось спрятать — солдата все равно хватятся. Начнутся поиски. Нет, нет, это хуже! А так можно надеяться, что болтать не станет. Не в его интересах.

И Аскер с Ланге продолжали путь.

— Эй, — донеслось сзади, — эй ты, длиннорукий!

— Кажется, меня, — шепнул Герберт. — Ну, что надо? — крикнул он, обернувшись.

— Ты эти угрозы прибереги для другого, — сказал солдат. — А я на них плевать хотел. Я бы и сам почесал кулаки о чью-нибудь морду.

Не отвечая, разведчики ускорили шаг.

Спустя несколько минут они были на вокзале. Патрульный сказал правду. Почти тотчас же объявили о подходе поезда с востока. Аскер и Ланге вышли на перрон, оставив ранцы под присмотром старушки, поджидавшей какой-то более поздний состав.

Поезд подкатил к платформе. Ланге остался на перроне, Аскер же взобрался в один из вагонов. Он торопливо прошёл по коридору, будто кого-то разыскивая, затем вернулся к отделению проводников.

— Билеты, дружище, — сказал он служителю, занятому чисткой своего кителя. — Верните мне билеты.

— Билеты? — удивился тот. — Но я их давно роздал.

— Ага! — Аскер улыбнулся. — Их, значит, забрал мой спутник, обер-ефрейтор. Отдали ему, не так ли?

Проводник кивнул.

Аскер вытащил сигареты.

— Закурим на прощанье, Гейнц!

— Я Карл, а не Гейнц.

— Кури, Карл. Сигареты отличные.

Проводник взял сигарету. Аскер дружески кивнул ему и вышел. Сходя на перрон, он запомнил номер вагона.

У ранцев поджидал Герберт.

— Все в порядке, — сказал он.

— У меня тоже. — Аскер поднял ранец. — Пошли.

По дороге он пересказал товарищу свою беседу с проводником.

Ланге сообщил:

— Выехали без опозданий. В Берлине сняли с предпоследнего вагона каких-то двух типов. Оба — штатские, один в синем пальто, другой в куртке серого драпа, на голове тирольская шляпа. Учтите: скандал был громкий, сбежался весь состав, потому и описываю так подробно.

В заключение Герберт показал два билета, подобранные им на перроне.

Все это требовалось на случай, если бы Керимову и Ланге пришлось доказывать, что они прибыли в Остбург по железной дороге.

Контрольный пост у выхода с вокзала миновали легко — пожилой солдат в очках полистал документы, мельком оглядел их владельцев и коротким кивком разрешил им идти. Стоявший рядом офицер, казалось, не обратил на них внимания.

Рассвело. Они вышли на площадь: Аскер, высокий, широкоплечий, тонкий в талии; Ланге — ниже ростом, грузнее, с сильными округлыми плечами, чуточку кривоногий; оба в поношенных военных мундирах, Ланге — с погонами обер-ефрейтора, Аскер — капрала, оба с брезентовыми ранцами и шинелями через руку. Узнать Ланге было бы трудно — небольшая бородка, усики с закрученными вверх концами, тёмные очки совершенно его преобразили.

Привокзальная площадь была невелика. Правое крыло её занимало большое приземистое здание, расположенное по дуге.

— Пакгауз, — негромко сказал Ланге, перехватив взгляд товарища. — Военные грузы.

Аскер кивнул. Он узнал и стены темно-красного кирпича, и забранные массивной решёткой окна, и тяжёлые металлические двери на роликах. Ланге был точен в своих описаниях города.

Слева, тоже по кривой, расположились три жилых дома с остатками плюща на стенах. Один из них — узкий, высокий, с узорчатыми окнами и замысловатыми балкончиками — устремлён в небо длинный шпиль, плоский и иззубренный, как таран пилы-рыбы.

Здания охватывали площадь полукольцом. Там, где кольцо обрывалось, начиналась магистраль.

— Марианненштрассе? — спросил Аскер.

Ланге не успел ответить. Подошла женщина с саквояжем.

— Простите, — обратилась она к Аскеру, — как попасть на Гроссаллее?

— Пожалуйста, — поспешил с ответом Ланге. — Вот подходит трамвай. Это тот, что вам нужен. Четвёртая остановка, и вы в центре. Там начинается нужная вам улица.

Женщина поблагодарила и направилась к трамваю.

Аскер оценил действия спутника. Да, видимо, он не ошибся в Герберте. Держится хорошо, спокоен, собран.

— И нам на этот трамвай, — сказал Ланге.

Они вошли в вагон. Народу было немного — женщина, что подходила к ним на площади, старик со свёрнутым пёстрым пледом, несколько других пассажиров. Кондуктор, девушка в тёмных узких брюках, раздала билеты и устроилась у окна, раскрыв газету. Аскер прочитал название: «Остбургер цейтунг». Интересно, что там пишут. Текста он не мог разглядеть. Единственное, что ему было видно, это большая фотография: улыбающаяся физиономия в стальном шлеме, автомат в обнажённых по локоть руках. Фоном служили строения, охваченные языками пламени.

Аскер перевёл взгляд на улицу, по которой бежал трамвай. Тротуары были пустынны. Редкие прохожие, надвинув шляпы и капюшоны, торопливо пересекали мостовую: начинался дождь. Старуха в дождевике силилась поднять железным крючком гофрированную штору магазина. Чуть дальше начинались развалины. Они занимали целый квартал. В пустые окна была видна часть бетонного перекрытия, повисшего на прутьях арматуры. Мимо развалин прошагал патруль — унтер и двое рядовых с карабинами.

Аскер вздохнул и отвернулся. Из головы не выходил разговор с патрульным, встреченным ночью у вокзала.

Трамвай доехал до конца Марианненштрассе, свернул и оказался на окраине. Слева, вдали, катила свои волны Эльба. Впереди виднелись металлические кружева большого железнодорожного моста. Справа, на невысоком холме у кладбища, двумя рядами тянулись тополя.

Они были у цели. Где же домик сторожа? Ага, вот он, тотчас за оградой. Стен не видно, но ясно различима кровля волнистого железа.

Разведчики встретились взглядами.

— Он, — сказал Ланге.

Трамвай описал круг и остановился.

— Пошли. — Аскер подхватил ранец.

По неширокому шоссе, выложенному камнем, они поднялись на возвышенность. Вокруг не было ни души. Вдали чуть погромыхивал шедший обратным рейсом трамвай. Сторожка была совсем рядом. Из низкой трубы вился едва заметный дымок.

— Дома, — сказал Ланге.

— Можно идти. — Аскер усмехнулся: — С богом.

Попытался улыбнуться и Ланге. Улыбки не получилось.

— Спокойнее. — Аскер взял его под руку.

Вот и сторожка. Они поднялись по нескольким ступеням крыльца. Ланге коснулся подковки, висевшей на проволоке у двери. Где-то в глубине дома тоненько звякнуло. Послышались шаги. Дверь отворилась. На пороге стояла девушка в комбинезоне и грубых ботинках с квадратными носами.

Старый сторож жил один, родных в городе не имел. Кто же эта девушка?…

— Здравствуйте, — сказал Аскер. — А где дядюшка Лотар?

Девушка всплеснула руками.

— Бог мой, вы его племянник?

— Смотри какая хитрая, — улыбнулся Аскер, — сразу хочет все узнать.

— Племянник! — настаивала девушка.

— Да вы говорите толком: где же дядюшка?

— Я и отвечаю: поехал к вам. То есть к Гансу. Тот выписался из госпиталя, получил месяц отпуска на поправку. Дядюшка Лотар хотел было сразу и отправиться в Гамбург, но тут пришла телеграмма. Ганс написал, что выезжает сюда на денёк и заберёт его с собой. Вот он и ждал. А вчера заходит к нам, мы живём на хуторе, по ту сторону кладбища. «Эмма, говорит, этот бездельник запаздывает. А меня отпустили только на три недели. Так что еду. А ты посиди у меня, погляди за домом. Если Ганс явится, гони его обратно в Гамбург. Я там его буду ждать».

— Вот так и бывает, — сказал Аскер, адресуясь к Ланге. — Жаль, что не застали. Что же делать? Пошли.

— А что передать дядюшке Лотару?

Аскер усмехнулся, погрозил девушке пальцем.

— А может, мы сделаем ему сюрприз? Возьмём да и заявимся прямо в Гамбург!

— Ну, как знаете. — Девушка стрельнула глазами на стройного капрала. — Зашли бы, отдохнули…

— Спасибо. — Аскер дружески помахал ей рукой.

Девушка долго стояла на крыльце, провожая их взглядом.

Некоторое время они шли молча. Прекратившийся было дождь вновь заморосил, мелкий, холодный. Он будто висел в воздухе, покрывая крохотными капельками лицо, руки, одежду. Остановились, надели шинели. Когда Аскер вновь поднял свой ранец, тот показался гораздо тяжелее…

Ланге шёл молча.

Аскер сказал:

— Сейчас будем звонить на завод, Шталекеру. Разговаривать с ним не надо — только убедимся, что он там. Потом решим, как быть.

— Понимаю. — Ланге помедлил, поднял глаза на Аскера. — Я немного волнуюсь… Что-то у нас не так пошло. Сразу не так. И солдат у вокзала, и старый Фиш… Угораздило же его. Ведь годами не трогался с места!

— Бывает… Ну, идёмте. Где здесь телефон?

— Будка возле остановки, чуть поодаль.

— Идёмте, — повторил Аскер.

В будке Ланге набрал номер коммутатора завода. Телефонистка ответила.

— Третий цех, — сказал Ланге.

Через несколько секунд мужской голос сказал, что третий цех слушает.

— Пожалуйста, механика Отто Шталекера.

— Шталекер будет через два часа, — ответил голос.

— Простите, он дома?

— Работал в вечерней смене. Видимо, дома.

В трубке раздался щелчок.

Аскер и Ланге вышли из будки.

— К нему? — спросил Герберт.

— Да. Только прежде войду я. Неизвестно, кто там может быть, кроме хозяев, вдруг — ваш знакомый.

— Раннее же утро. Соседи — исключено. У супругов Шталекер, отдельный домик, живут обособленно.

— Все равно.

Вновь потянулись улицы. Аскер шёл все так же неторопливо, не теряя из виду Ланге, двигавшегося шагов на сто впереди. Перекрёсток. Здесь поворот и через два квартала нужный им домик.

На перекрёстке стоял патруль. Офицер движением руки подозвал Ланге. Тот с готовностью подбежал, полез в карман, видимо, за документами.

Когда Аскер приблизился, Ланге уже возвращали бумаги.

Аскер подошёл к патрульному, щёлкнул каблуками.

— Тоже с Востока? — спросил офицер.

— Да, господин лейтенант.

Офицер помедлил.

— Ну, как там?…

Аскер неопределённо повёл плечом.

— Делаем все, что можем… Но мы ещё покажем им!

— Ладно, — сказал офицер, и Аскеру почудилась досада в его голосе. — Идите!

Аскер сделал чёткий поворот.

Ещё квартал позади. Теперь уже недалеко. Вон там, впереди, маленький сквер, дальше пустырь, а затем первый дом — с ним уже поравнялся Ланге. Ага, он переходит мостовую. Теперь должен дойти до конца улицы и, выждав немного, повернуть назад. За это время Аскер успеет побывать в доме. И если все благополучно, туда войдёт и Ланге.

Но что это? У дома Шталекера стоит автомобиль! Странно. У механика не было машины. Откуда автомобиль? Чей?

Аскер подошёл ближе. Это была большая легковая машина с откидным верхом. За рулём сидел солдат. Вот отворилась дверь дома. Вышли ещё двое военных — офицеры. Шофёр выскочил из автомобиля, принял из их рук чемоданы, отпер багажник. Откуда-то из глубины цветничка, которым был окружён дом, доносился надсадный лай собаки…

Что здесь произошло?… Неужели Шталекер провален и теперь в доме хозяйничают фашисты? Похоже, что так оно и есть. Но вот в дверях дома появилась женщина. Судя по описаниям Герберта, это жена Шталекера, Берта. Она улыбается, машет офицерам рукой, те отвечают. Как же может вести себя так жена антифашиста, который взят, сидит где-нибудь в гестапо? И ещё: почему по телефону ответили, что Отто Шталекер придёт на завод через два часа?… Что-то здесь непонятно. Но ясно одно: идти сюда нельзя.

Эти мысли вихрем проносятся в голове, пока Аскер движется мимо дома. Он ни на миг не теряет из виду товарища. Тот замедляет шаги. Теперь они гораздо ближе друг к другу. И вдруг Ланге торопливо сворачивает в боковую улочку. Да, да, торопливо, Аскер это ясно видит. Почти тотчас появляются двое мужчин. Чем же они так напугали Ланге?

…Несколько минут спустя Аскер и Ланге сидят на скамеечке в сквере, дымя сигаретами. Для женщины, которая катит мимо колясочку с ребёнком, — это два солдата, занятые ленивой беседой. Если б знала она, что сейчас у них на душе!

— Это были рабочие, двое знакомых парней с заводам — шепчет Ланге. — Обомлел, когда их увидел. На всякий случай решил свернуть…

— Ну, они бы вас не узнали, — успокаивает Аскер.

— Все же… Что будем делать? — В голосе Герберта тревога.

— Покурим, — говорит Аскер. — Подумаем.

— Выход один!

Аскер не отвечает. Он знает, что имеет в виду Ланге.

Но это опасно, очень опасно. Если бы не дочь Герберта!..

А время идёт. Надо решать.

— Выход один, — повторяет Ланге, зажигая новую сигарету.

— Но ваша дочь?

— Это я устрою!

— Как?

— Мы не покажемся ей на глаза.

Мимо проходят трое — мужчина и две женщины. Одна из них с любопытством оглядывает сидящих, что-то говорит подруге. Обе смеются.

Аскер напряжённо размышляет. Быть может, отправиться на третью явку — ту, что на самый крайний случай? Но туда надо ехать поездом, они же — только с вокзала, их видели там патрульные, которых, вероятно, ещё не успели сменить. И потом, на третью явку может идти только он один. А как же Герберт?

Снова прохожие. Один из них подходит к скамье.

— Нет ли огонька?

Аскер молча достаёт зажигалку. Ланге сидит, будто окаменев.

И Аскер решает:

— Идёмте!

Глава десятая.

1.

Стоя в конце коридора, Аскер видел, как Герберт успокаивал плачущую жену.

— Ну, перестань, перестань, — бормотал он, гладя её волосы, вытирая платком глаза, щеки.

— Как… как это случилось? — шептала женщина. — Ведь ты…

— Случилась ошибка. Бывает же, правда?

Женщина кивнула. Она немного пришла в себя и теперь лишь изредка судорожно всхлипывала.

— Рози? — негромко сказал Герберт. — Где она?

— Ой!.. Ты же не видел её!

Лизель хотела было идти в комнату, Ланге взял её за руку.

— Мне нельзя к ней.

— Почему, Герберт?

— Объясню после. Пока запомни: Рози не должна знать, что я приехал. Ни Рози, ни родные, ни соседи… Никто. Поняла?

Женщина растерянно кивнула.

— Никому ни звука. Ни обо мне, ни о моем товарище. Мы приехали тайно, по особому поручению. Очень важное поручение для Германии, понимаешь?

Лизель снова кивнула.

— Рози спит?

— Да, бедняжка только недавно уснула. Мы провели такую ночь!..

— Слушай меня внимательно, Лизель. Мы пройдём на кухню. Ты разбудишь Рози, оденешь и отведёшь к твоей матери. Надеюсь, она здорова?

— Да, Герберт.

— Очень хорошо. Отведи девочку и оставь у бабушки. Скажи, что будешь занята, мобилизована или что-нибудь в этом роде. Словом, Рози должна пробыть там два дня, поняла? И быстрее возвращайся.

— Хорошо, Герберт.

— Только ещё раз предупреждаю: о нас — ни одной живой душе. Ведь я пропал без вести, да? Ты такое письмо получила?

— Да.

— Ну вот и хорошо. Пропал — значит, пропал.

Подошёл Аскер.

— Меня зовут Краузе. Курт Краузе. Мы приехали вместе. Я друг вашего мужа. Он так взволнован встречей с вами, что забыл представить…

— Лизель, — сказал Ланге, — Курт Краузе — мой самый большой друг. Знай: мы с тобой обязаны ему тем, что я сейчас здесь. Да и вообще…

— Спасибо вам! — Лизель порывисто протянула руку. Аскер пожал её.

— У меня к вам просьба, фрау Лизель, — сказал Аскер. — Вы должны вести себя так, будто ничего не произошло. У вас покраснели глаза. Освежитесь, успокойтесь. А уж потом уходите.

Аскер и Ланге прошли в кухню. Сначала они слышали журчание воды в умывальнике. Затем раздались торопливые шаги Лизель. До них донёсся её голос и лепет девочки.

Прошла ещё минута. Вот хлопнула входная дверь, и в доме стало тихо.

Герберт и Аскер вышли в коридор, приникли к окошку, чуть отодвинув занавеску. По дорожке шла Лизель, ведя за руку Рози. Аскер скосил глаза на товарища. У Ланге были плотно сжаты губы, дрожал подбородок.

Аскер обнял его:

— Хотите сигарету?

Ланге кивнул. Покурили, сидя на стареньком диванчике. Аскер поднял глаза и увидел на стене портрет Герберта, увитый траурной лентой.

— Совсем как у Марка Твена, — пошутил он, чтобы разрядить обстановку. — Почти что присутствуете на собственных похоронах.

Ланге встал, шагнул к портрету.

— Не трогайте!

Ланге остановился, озадаченно поглядел на товарища. Сообразив, кивнул.

— И жене скажите, когда придёт.

— Понимаю…

Они прошли в ванную. Умывшись, вернулись в комнату.

Аскер сказал:

— Придёт Лизель, попросите её сходить к Шталекерам домой. Никаких разговоров: просто зашла, чтобы проведать подругу. Пусть попытается узнать, что за люди были в доме, что там произошло.

— Быть может, сперва позавтракаем? Наверное, голодны? Да и я, признаться, не прочь…

— Не мешает, — согласился Аскер, у которого давно сосало под ложечкой.

Вскоре вернулась Лизель. Она сообщила: бабушка очень обрадовалась внучке. Девочка пробудет у неё три дня.

— А теперь завтракать, — сказал Ланге. — Придумай что-нибудь, Лизель.

Женщина опустила голову, поджала губы.

— Понятно, — сказал Герберт. — Но я уверен, кое-что найдётся в моем ранце. Иди, Лизель, распакуй его.

Лизель просияла и выбежала из комнаты.

— Хорошая она у вас, — тихо проговорил Аскер.

— Ещё бы! — Ланге поднял на Аскера счастливые глаза. — А вы? Ваша жена?… — Он не договорил, увидев, что товарищ чем-то озабочен.

— Передатчик! — негромко сказал Аскер.

Ланге кивнул, раскрыл ранец Аскера. На дне лежал небольшой металлический ящик, Ланге извлёк его. Затем он и Аскер прошли на кухню. Лизель возилась у плиты, ставя на газ воду.

— Скажи, Лизель, помойное ведро — это то, что стоит у раковины?

— Да, Герберт. — Женщина улыбнулась. — Ты же знаешь, оно всегда там стояло.

— Всегда, ты права. — Ланге направился к ведру.

— Но зачем оно тебе, Герберт? Уж не думаешь ли ты выносить его сам?

— Да, Лизель. Буду выносить все время, пока мы здесь, в Остбурге. Ты же не должна к нему прикасаться. Лей и швыряй в него все, что вздумается, но не трогай его, поняла?

— Нет, Герберт…

— Лизель, — сказал Ланге, указывая на ящик, — эта штука очень для нас с тобой дорога.

— Это золото, Герберт? — шёпотом спросила женщина.

— Ценнее, чем золото. Поняла?

— Да, — неуверенно произнесла Лизель.

— Ну вот и хорошо. Я хотел оставить его в ранце, но потом рассудил, что так будет опасно.

— Опасно, Герберт?

— Представь, что в квартиру проникли воры. Куда они прежде всего полезут? Конечно же, в ранцы.

— Сейчас много воров, Герберт. Совсем недавно, третьего дня, обокрали квартиру по соседству. Вынесли буквально все.

— Вот видишь! Ну, а какому вору взбредёт в голову искать ценности на кухне, да ещё в помойном ведре?

— Да, Герберт, ведро ему было бы ни к чему.

— Значит, решено. Гляди, я опускаю ящичек в ведро.

Женщина кивнула, хотя все ещё плохо понимала мужа.

— Гляди, Лизель, как ловко — он совершенно скрылся под картофельными очистками.

— Ящик так и будет лежать в ведре?

— Да, там ему ничего не сделается. Футляр устроен так, что не пропускает воду. А когда надо будет, мы его вынем и ополоснём… Только, Лизель, о ящике никто не должен знать. Ни одна живая душа. — Ланге усмехнулся: — Если, конечно, не хочешь, чтобы меня затаскали по всяким учреждениям: откуда взял, да как, да что…

— Все будет так, как ты скажешь, Герберт.

— Вот и отлично. Торопись с завтраком, Лизель. Мы так голодны, что, кажется, съедим друг друга.

— Лизель, ты все ещё дружна с Бертой Шталекер, не так ли? — спросил Ланге, когда с едой было покончено.

— А как же, Герберт! Она очень хорошая, Берта.

— Что она, здорова?

— Я видела её позавчера. Здорова, но очень ей достаётся.

— Не пойму. Они же одни с Отто? Детей-то нет.

— Нет детей, есть взрослые нахлебники.

— О ком ты?

— Офицеры у них живут. Два офицера. Гостиницу ведь разбомбили. Вот к ним и определили двоих. И стирай на них, и готовь. — Лизель вздохнула: — Правда, сегодня, кажется, жильцы должны были уехать.

Ланге шумно перевёл дыхание. Не смог сдержать вздоха и Аскер.

Он сказал:

— Мы хотим попросить вас отправиться к Берте Шталекер. Поговорите с ней, поинтересуйтесь, будут ли у них жить другие офицеры. О нас, разумеется, ни слова.

— Сейчас?

— Пожалуйста. Только не задерживайтесь. Мы ждём вас.

Лизель вновь покинула дом.

Когда она вернулась, Герберт заканчивал бритьё. Аскер дремал, положив голову на руки: дали себя знать события минувшей ночи и то, что произошло в первые часы их пребывания в городе. Скрипнула дверь. Аскер вскочил на ноги.

— Это я, — сказала Лизель. — У Шталекеров все в порядке. Берта одна в доме. Гостей больше не предвидится.

— А Отто? — спросил Ланге.

— Он на заводе.

И Лизель принялась стаскивать плащ.

— Погоди раздеваться. — Герберт подошёл, ласково коснулся руки жены. — Очень устала?

— Нет, что ты!

— Тогда придётся выйти из дома ещё разок. Но это — в последний.

— Присядьте, фрау Лизель, — сказал Аскер. — Значит, так. Мы просим вас позвонить на завод… Но все по порядку. Звонить надо не из аптеки или, скажем, из магазина. Только из будки, чтобы вас не слышали посторонние, поняли?

— Да.

— Из будки, — повторил Аскер. Он обернулся к Герберту: — Теперь говорите вы.

— Звони по тому же номеру, что и ко мне, когда я работал на заводе. Номер помнишь?

— Конечно, Герберт.

— Но проси на коммутаторе не седьмой цех, а третий. Запомни: третий цех. И когда ответят, скажешь, чтобы позвали к телефону механика Отто Шталекера.

— Третий цех, механика Отто Шталекера, — повторила женщина.

— Ему, то есть Отто, скажешь: «Говорит Лизель. Вы мне нужны по срочному делу. Жду вас у ворот завода через пятнадцать минут».

— Поняла.

— Подъедешь туда, встретишь его и объяснишь, что я вернулся, что Отто должен немедленно после работы прийти к нам домой. И пусть он никому не говорит об этом. Все поняла?

— Да, Герберт.

— Ну, отправляйся.

Лизель в третий раз покинула дом.

Для Аскера и Ланге вновь потекли минуты томительного ожидания.

2.

В одиннадцать часов дня лаборатория, производившая по заданию гестапо анализ найденных в лесу парашютов, дала заключение: шёлк советского производства.

Несколько позже из Гамбурга прибыли авиационные эксперты. Они заявили: предъявленные парашюты — русские.

В середине дня оперативные группы гестапо закончили обследование района, где были обнаружены парашюты. Поиски результатов не дали. В числе многих допрошенных был патрульный, останавливавший Ланге и Аскера на пути к вокзалу. О своей ночной встрече солдат умолчал, боясь, что ему нагорит. Однако позже он под большим секретом рассказал обо всем дружку. Тот оказался осведомителем армейской контрразведки и об услышанном немедленно донёс абверофицеру, у которого находился на связи.

Патрульного арестовали. Он показал: один из встреченных ночью военных упомянул о зенитной батарее на опушке леса, утверждая, что идёт оттуда.

Немедленно был опрошен командир батареи. Он заявил, что в указанное время ни один солдат или офицер не покидал огневой позиции. Все были на местах, ибо часть ночи подразделение вело огонь по самолётам русских, а затем приводило в порядок орудия и приборы.

Установив все это, шеф гестапо штандартенфюрер Больм вызвал помощника, штурмбанфюрера Бруно Беккера. В кабинет вошёл невзрачный человек с массивной челюстью, непрестанно двигавшейся, будто обладатель её все время что-то жевал. В вечном движении находились и руки Беккера, точнее, его пальцы, длинные, гибкие, тонкие. Они то ласково поглаживали друг дружку, то беспокойно ощупывали портупею или борт мундира, то короткими торопливыми движениями разминали сигарету, если Беккер собирался закурить.

Беккер был умен, хитёр и умудрён большим жизненным опытом. Карьеру, как он сам любил говорить, он выстрадал, начав с рядового детектива в криминальной полиции во времена, когда ещё и не пахло нацистами. Своего начальника штандартенфюрера Больма он считал образцом контрразведчика и стремился во всем ему подражать.

— Ну, — сказал Больм, — докладывайте, Беккер, да поживее.

— Вы имеете в виду дело с парашютами, господин штандартенфюрер?

— Его, Беккер, что же другое? Парашютов было три. Полагаете, надо искать троих?

— Один или два парашюта могли быть грузовыми, — осторожно сказал Беккер. — Один уж во всяком случае.

— Резонно. Вот и патрульный показал: ночью из леса вышли двое. Однако никто не поручится за то, что прилетели не трое. Один, отделившись от партнёров, мог уйти в другом направлении. Искать троих, Беккер!

Штурмбанфюрер наклонил голову в знак того, что согласен с шефом. Однако в действительности он придерживался другого мнения. Приземлился ночью в незнакомом лесу и ночью же идти на станцию — это было слишком опасно, вряд ли рискнули бы на такое вражеские разведчики.

Пальцы Беккера задвигались и осторожно ощупали край стола, возле которого он стоял.

— Все это хорошо, — проговорил он, — если только…

— Говорите, Беккер. — Больм выпрямился в кресле, выжидательно поглядел на подчинённого.

— Если только те два солдата действительно были парашютисты…

— По-вашему, в этом можно сомневаться?

— Они солгали, сказав, что идут с батареи. Но… разве это доказательство? Разве другие солдаты, оказавшись на их месте и при сходных обстоятельствах, не поступили бы точно так же? Почему не предположить, что их ответ был продиктован стремлением отвязаться от длительной проверки и не опоздать на поезд? Я навёл справку: в тот день из близ расположенных частей уволено в отпуск более десятка людей. Солдаты и унтер-офицеры.

Больм неопределённо повёл плечом. Беккер продолжал:

— Разумеется, солдат, прибывших в Остбург вчера и сегодня, мы проверим. И я сказал о своих сомнениях лишь для того, чтобы мы не ограничивались поисками этих двух… Вы понимаете меня, господин штандартенфюрер?

— Да, — сказал Больм. Помолчав, он задумчиво прибавил: — Однако при всех обстоятельствах это не те, кого мы ждём…

— Почему же?

— Потому что гости должны быть из Карлслуста, а это всего полтораста километров, и ни один здравомыслящий человек не станет покрывать такое расстояние на самолёте.

— А если они прямо с Востока? — Беккер наклонился вперёд, вцепился пальцами в край стола. — Что, если один из них — тот самый перебежчик?

— Георг Хоманн?

— Да!

Больм поджал губы, покачал головой.

— Это было бы слишком большой удачей!

— Но почему не быть удаче, если она подготовлена кропотливым трудом, господин штандартенфюрер! Вспомните, чего нам стоила эта операция!..

— Труд был огромный, — вздохнул Больм.

— Я убеждён, мы на верном пути, — продолжал Беккер. — А если наши выводы правильны и один из них Хоманн, то им не миновать «Зеленого».

— Стоп! — Больм встал, обошёл стол и приблизился к Беккеру: — Сейчас же связаться с «Зелёным»!

— Все уже сделано, — улыбнулся Беккер, взглянув на часы. — Встреча состоится сегодня. Что касается других мероприятий, то вот перечень. — Он положил на стол лист бумаги.

Вернувшись к себе, Беккер вызвал щтурмфюрера Адольфа Торпа, занимавшегося расследованием кражи в банке. Тот не мог сообщить ничего утешительного. След воров затерялся по ту сторону леса, на шоссе. Очевидно, там их ждал автомобиль.

Беккер распорядился, чтобы расследование хищения в банке было передано другим работникам, а Торп занялся парашютистами.

В гестапо доставили списки лиц, прибывших в город за последние двое суток. Беккер и Торп просмотрели их без особого интереса. В глубине души они не верили, что те, кем они интересуются, будут регистрировать своё появление в Остбурге.

Первой в списке значилась группа военнослужащих, выписанных из госпиталя и получивших отпуск для окончательной поправки. Их было семеро. В комендатуру они явились вместе, некоторые в сопровождении жён. Двух из них работники комендатуры знали как местных жителей. Больм повертел список и решительно вычеркнул всех семерых. Далее значились двое коммерсантов из Берлина, ещё один коммивояжёр, имеющий постоянное жительство в Гамбурге, и монахиня.

Офицер, доставивший списки, пояснил: берлинские коммерсанты — старики, каждому перевалило за шестьдесят; гамбуржец ездит в Остбург четвёртый год, он торгует мелкой галантереей, и здесь его многие знают. О монахине же и говорить нечего.

Заинтересовали Беккера два солдата, прибывшие утренним поездом. Контрольный пост на вокзале, естественно, не записал их фамилии, но запомнил, что такие были. Ни тот, ни другой не явились в комендатуру, чтобы отметиться и получить полагающееся продовольствие.

— Почему? — спросил Беккер, делая пометку на листке.

Торп пожал плечами.

— Мало ли что? Может, сидят дома и пьют, а завтра явятся. Или даже сегодня — день-то ведь не закончен.

Беккер отложил списки, решив вернуться к ним позже.

3.

С того момента как Лизель отправилась на поиски Отто Шталекера, истёк час. В ожидании её Аскер, растянувшись на диванчике, отдыхал. В сознании постепенно восстанавливалось все то, что обрушилось на них с первых же минут пребывания в Остбурге — вся цепь неожиданных осложнений, нарушивших планы, которые, казалось, были составлены так тщательно. Случайность, внезапный поворот событий, и они на грани провала… Где же фрау Лизель, удалось ли ей встретиться со Шталекером или и на этот раз возникло какое-нибудь препятствие, осложнив и без того трудное положение, в котором они оказались?

Как бы в ответ на эти мысли по гравию дорожки зашуршали шаги. Щёлкнул замок — Лизель всякий раз, уходя из дому, запирала мужа и его товарища.

Мужчины поднялись ей навстречу.

— Все хорошо, Герберт, — сказала женщина, снимая шляпку. — Звонила из той будки, что возле кино, ты её помнишь, конечно… С Отто встретилась неподалёку от завода. Он был очень удивлён, озадачен. Хотел было расспросить подробнее, но я сказала, что он все узнает, когда придёт. Конечно, предупредила, чтобы никому ни слова.

— Придёт сегодня?

— Он кончает работу в пять. Явится к нам прямо с завода.

— Спасибо, Лизель. — Ланге расцеловал жену. — Ты у меня такой молодец!

— Молодец, — сказал и Аскер.

Лизель расцвела от похвалы.

Вскоре все трое сидели за столом. Лизель разлила суп, принесла графин с рюмками.

— Тут совсем немного, — сказала она, взглянув на мужа и виновато улыбнувшись. — Осталось с тех пор…

Аскер понял: с того дня, когда ушёл на военную службу Герберт Ланге.

— Крепко же ты её хранила, — пробормотал Ланге.

— Я ждала, — прошептала Лизель.

Она разлила водку. Две рюмки оказались полны до краёв; третью — налитую до половины — Лизель придвинула к себе.

Герберт удивлённо глядел на жену: она никогда не прикасалась к спиртному.

— Сегодня я выпью с вами… — едва слышно сказала она. — Я не могу не выпить, Герберт. Я бы хотела, чтобы этот день…

Лизель не договорила. Внезапно она уронила голову на руки, истерически разрыдалась. Начался сильный нервный припадок: сказались бессонные ночи в убежище и приезд мужа, которого она уже оплакивала, считая погибшим.

Герберт кинулся к жене, поднял её, отнёс на кровать.

Аскер вышел в коридор, притворил за собой дверь.

Лизель рыдала все громче. Из комнаты выбежал Герберт.

— Умирает, — прохрипел он, — глаза закатила, бьётся, пена изо рта!.. Надо врача. Телефон за углом!

И, прежде чем Аскер успел что-либо сказать, кинулся вон из дома.

— Стой, — крикнул Аскер, — пойду я!..

Но Ланге не слышал. Он словно обезумел.

Лизель продолжала кричать и метаться. Аскер беспомощно стоял над ней. Сообразив, сбегал к умывальнику, принёс смоченное в воде полотенце, положил ей на лоб. Затем отыскал в шкафу валерьянку, накапал в стакан и с трудом заставил Лизель сделать глоток.

Прошло несколько минут. Женщина стала успокаиваться. Рыдания звучали глуше. Обессиленная, она лежала неподвижно, лишь изредка конвульсивно вздрагивая.

Четверть часа уже минуло, а Герберт не возвращался. И Аскера вдруг охватила щемящая тоска. Где он? Почему задерживается?

Выйдя из комнаты. Аскер взволнованно заходил по коридору.

В доме стояла тишина, прерываемая лишь всхлипываниями Лизель, едва доносившимися из-за прикрытой двери.

Аскер поёжился, непослушными пальцами достал сигарету, зажёг спичку.

Истекло ещё несколько минут. Теперь Аскер уже не сомневался: да, что-то случилось. Надо уходить. Уходить, пока не поздно!

Но минута проходила за минутой, а он все стоял, не в силах сдвинуться с места: ещё теплилась какая-то надежда…

За окном послышались голоса. Аскер чуть отодвинул занавеску. К дому медленно, тесной группой приближалось несколько мужчин; казалось, они что-то несут.

— Сюда, — сказал один из мужчин. — Я видел, он выскочил из этого дома.

У Аскера кольнуло в сердце. Лоб у него стал влажным…

В дверь постучали.

— Кто там? — спросил он и не узнал собственного голоса.

— Откройте, — сказали из-за двери. — Отоприте, случилось несчастье.

Аскер рванул дверь, рванул ещё и ещё. Поняв, что она заперта, нащупал и с грохотом отодвинул засов. Дверь распахнулась. Четверо мужчин держали на руках Герберта Ланге — неподвижного, бледного, в грязном изорванном мундире.

Люди протиснулись в коридор.

— Куда его? — спросил один из мужчин, обратив к Аскеру напряжённое лицо с закушенной губой. По тому, как был задан вопрос, Аскер понял, что Ланге мёртв.

Пятясь, Аскер отступил к двери в спальню, привалился к ней спиной.

Тело внесли в кухню. Аскер видел, как его устраивали на сдвинутых вместе табуретах, как одна из рук Ланге, сложенных на груди, вдруг скользнула вниз и ударилась кистью о пол…

В кухне негромко разговаривали. В коридор донеслись обрывки фраз: «Бежал сломя голову через улицу… Из-за угла грузовик…».

За спиной Аскера, в спальне, скрипнула кровать, послышался шорох.

Аскер подавил крик. Он понимал: смерть Ланге — это почти неминуемая катастрофа для него, разведчика, оказавшегося в этом чужом городе без крова и связей. Умер Ланге — значит, с минуты на минуту явятся полицейские и сотрудники комендатуры. Но ещё раньше в коридор выйдет Лизель и увидит, что сталось с её мужем, только полчаса назад здоровым, полным жизни!

За дверью спальни раздались нетвёрдые шаги. Аскер отпрянул в сторону, круто обернулся. Увидел: ручка двери медленно поворачивается.

Он метнулся к вешалке, сорвал с неё пилотку и шинель и кинулся вон из дома.

Глава одиннадцатая.

1.

Лизель вернулась с похорон мужа обессиленная, разбитая. Соседка, крепко держа её под руку, довела до дому, усадила, дала стакан воды. Потом она ушла.

Позвонили. Лизель отперла. На пороге стояли штурмбанфюрер Бруно Беккер и штурмфюрер Адольф Торп. За ними маячил солдат с большим пакетом.

— Фрау Ланге, — сказал Беккер, сняв фуражку и поклонившись, — нас прислал сюда господин военный комендант Остбурга. Господин военный комендант скорбит по поводу преждевременной смерти обер-ефрейтора Герберта Ланге. Солдат Ланге был примерным воином, хорошо выполнял свой долг перед фюрером и нацией, и сейчас вермахт склоняет знамёна над его прахом.

Произнеся эту тираду, Беккер снова поклонился. Торп, у которого была забинтована шея и скула, последовал примеру начальника. Солдат стащил с головы пилотку.

Женщина посторонилась. Военные прошли в дом. Они разместились в гостиной полукругом — Лизель в центре, Беккер и Торп по бокам. Солдат положил свёрток на край стола и вышел в коридор.

Хлопнула входная дверь. Это пришла соседка, старая фрау Штрейбер. С достоинством кивнув военным, она уселась рядом с хозяйкой.

Воцарилось молчание. Беккер прервал его, откашлявшись. Затем он сказал, обращаясь к спутнику.

— А ведь этого могло и не быть.

— Что поделаешь, такова, значит, судьба, — возразил Торп.

— Судьба! — Беккер горько усмехнулся. — Судьба тут ни при чем. — Пальцы его задвигались, ловко распустили узлы бечёвки на свёртке. — Фрау Ланге, примите этот небольшой знак внимания господина военного коменданта. Здесь немного консервированного молока, а также масло, сахар и варенье. Дочери и вам это будет очень кстати.

Женщина чуть наклонила голову и вновь застыла в неподвижности, с глазами, устремлёнными куда-то поверх головы штурмбанфюрера.

Обращаясь к Беккеру, Торп сказал:

— Вы утверждаете, что судьба тут ни при чем? Но я не понимаю вас. Ведь это был лишь несчастный случай. Внезапно вынырнул из-за угла грузовик и…

— Грузовик! — Беккер сердито поджал губы. — Если бы капралу, который прибыл вместе с супругом фрау Лизель с фронта, не захотелось вдруг водки, господин Ланге был бы сейчас жив и здоров.

— Так Ланге бегал за выпивкой для гостя? — воскликнула фрау Штрейбер.

— Разумеется, — снисходительно пожал плечами Беккер. — Этот парень неисправимый пьянчуга. Фрау Лизель лежит в постели, ей нездоровится. А он посылает её мужа за водкой.

— Я слышала, у таких бывают запои, — испуганно проговорила фрау Штрейбер.

— Именно это с ним и случилось в тот злосчастный день, — кивнул Беккер. — Вы очень точно определили.

— И что же произошло дальше? — задал новый вопрос Торп.

— Дальше? — Беккер помолчал. — Дальше случилось вот что. Когда Ланге отправился на рынок, капрал выбежал за ним, окликнул. Ланге как раз переходил улицу. Он обернулся. Гость стал просить, чтобы тот взял побольше спиртного. Тут-то и вынырнул из-за угла грузовик!..

Вновь наступило молчание. Его нарушали лишь вздохи соседки.

Беккер продолжал:

— Но и это не все. Знаете, что сделал этот человек, когда под колёсами пятитонки хрустнули кости его фронтового товарища? Вы думаете, попытался остановить какой-нибудь автомобиль, чтобы отвезти господина Ланге в больницу? Ничуть не бывало. Он поспешил в дом, вытащил все самое ценное из своего ранца, затем из ранца Ланге и был таков.

При этих словах Лизель вскочила на ноги, свалив стул. В глазах её был ужас. Поддерживаемая соседкой, она вышла из комнаты в коридор. Беккер спокойно глядел ей вслед. Пока хоронили Ланге, контрразведка поработала в доме покойного, и штурмбанфюрер знал, что хозяйка найдёт ранцы пустыми.

Раздался короткий женский вскрик. Беккер и Торп были удивлены — он донёсся не из спальни, где, они знали, находились вещи, а из кухни.

В столовую вошёл солдат, поманил их пальцем. Контрразведчики встали. Солдат подвёл их к двери в кухню. Беккер и Торп увидели женщин, склонившихся над помойным ведром.

— Пустое! Оно пустое, фрау Штрейбер! — в отчаянии восклицала Лизель.

— Пустое, милочка, потому что я сама его опорожнила сегодня утром, — отвечала соседка. — Вы спали, когда я его вынесла.

— И… там ничего не было?

Фрау Штрейбер с тревогой посмотрела на Лизель.

— А ящик?… Чёрного ящика вы там не заметили? — прошептала Лизель.

— В ведре? — Соседка вытаращила глаза.

— Да! — Лизель упрямо качнула головой. — Ящик был! Герберт так берег его. Он сказал, что в нем много ценностей.

— Но почему тогда их швырнули в это ведро?

— Спрятали, фрау Штрейбер, спрятали, а не швырнули. Это сделал Герберт. Он объяснил: если в дом заберутся воры, они будут искать везде, но никому не придёт в голову лезть в помойное ведро.

— А кто знал, что ящик в ведре?

— Герберт… и Краузе.

— Подлый негодяй! — Фрау Штрейбер гневно выпрямилась.

Лизель заплакала. Фрау Штрейбер помогла ей встать.

Беккер коснулся плеча Торпа. Гестаповцы скользнули в гостиную. Минутой позже туда вернулись женщины.

— Господин офицер, — сказала соседка, — вы были правы, фрау Ланге действительно обокрали. И я уверена, это Краузе, который прикидывался другом Герберта. Я буду молиться, чтобы вы нашли вора и примерно наказали.

— Это и наше желание, — ласково сказал Беккер. — Совершив кражу, он, очевидно, скрывается. Но где? Уважаемая фрау Ланге, помогите нам. Вспомните, какие он называл адреса, фамилии? Что предполагал делать, чем собирался заняться?…

— Не знаю… Ничего не знаю, ведь он так мало пробыл у нас…

— Ну, а ваш муж? Капрал Краузе мог поделиться с ним планами. Ланге ничего не рассказывал?

— Ничего…

— Вспомните, — настаивал Беккер.

— Не могу. — Лизель с гримасой боли коснулась лба. — Ничего не помню…

— Фрау Ланге, — вмешался Торп, — этот тип может вернуться. Надеюсь, вы не останетесь в квартире одна? Надо, чтобы кто-то мог сообщить нам.

— Что вы, что вы! — Соседка замахала рукой. — С бедняжкой день и ночь нахожусь я. Все сделаю, будьте покойны!

— Вы и вчера были с фрау Ланге? — спросил Торп.

— Разумеется.

— Весь день?

— Да.

— И… кроме вас, никого? Никто из знакомых не счёл нужным явиться и выразить вдове своё соболезнование?

— Почему вы так думаете, господин офицер? Здесь все время люди.

— А вчера в послеобеденное время тоже были посетители?

Старуха кивнула.

— Да, человек десять.

— Кто же такие?

— Я их не знаю.

— Ну, а вы, фрау Ланге?

Лизель пожала плечами.

Беккер и Торп переглянулись, встали.

— Прощайте, фрау Ланге, — сказал Беккер. — Мы к вам ещё зайдём.

Выйдя из дома, контрразведчики сели в поджидавший их автомобиль.

— Ну, — произнёс Беккер, снисходительно глядя на спутника, — что вы теперь скажете?

Торп значительно улыбнулся.

— То-то же! Запомните: всегда добиваешься большего, когда действуешь мягко… Допросив её в обычном порядке, мы бы не много узнали. Она бы озлобилась, замкнулась — и дело с концом.

— Но все же не установлено главное. Мы не знаем, где прячется этот человек.

— Зато всплыла история с ящиком в ведре. Ящик! Что в нем могло быть, Торп?

— Поначалу я думал, взрывчатка.

— Чепуха. Будь это даже самая сильная взрывчатка, её едва бы хватило на то, чтобы поднять на воздух какую-нибудь кузню… Нет, то была не взрывчатка!

— Тогда оружие?

— Но какое оружие можно запаковать в маленький ящичек? Разве что пистолеты или ножи. — Беккер сделал паузу и закончил: — Это была радиостанция, Торп.

— Во что бы то ни стало надо установить, кто был на квартире покойного вчера после обеда, примерно между семью и восемью часами вечера.

— Не понимаю.

— Вчерашняя встреча с тем человеком произошла именно в семь часов — и неподалёку от дома Ланге. Я сразу почувствовал: он выглядит подозрительно и здесь не случайно. Пошёл следом и…

— Дальше известно. Так вы думаете, они связаны?

— Кто знает? Но судите сами, господин штурмбанфюрер. Внезапная смерть Ланге автоматически разоблачила и его самого и спутника. Поэтому-то Краузе стремительно покинул дом покойного, а затем действовал столь решительно, когда почувствовал за собой слежку. И я спрашиваю себя: почему этот несомненно опытный и умелый разведчик идёт на такой риск, как появление в районе дома Ланге? И отвечаю: потому что Краузе хотел во что бы то ни стало заполучить оставленную рацию, которую он не смог вынести раньше.

— Смелая версия.

— Смелая, — согласился Торп. — Смелая, но единственно приемлемая. Если, конечно, в том ящике действительно был передатчик. Однако я не кончил. Краузе слонялся неподалёку от дома, а в самом доме находился кто-то из его знакомых. Можете вы поручиться за то, что Краузе не попросил кого-нибудь отправиться к вдове Ланге со специальной целью — изъять тот самый металлический ящик?

— Нет, — медленно проговорил Беккер, — я бы за это не поручился.

— Он скосил на собеседника глаза. — Однако вы не дурак, Торп.

2.

Беккер и Торп были очень близки к истине.

В тот день, когда так нелепо погиб Герберт Ланге, механик завода «Ганс Бемер» Отто Шталекер, закончив работу в обычное время, вымыл руки, переоделся и направился к выходу. Здесь он задержался. У двери стояла группа эсэсовцев. Это был конвой из соседнего концентрационного лагеря. В цехах завода работало около сотни лагерников. По утрам конвой приводил их сюда, а в конце дня, пересчитав, препровождал в лагерь на ночёвку.

Стоя у выхода, Шталекер наблюдал, как, повинуясь крикам конвоиров, заключённые отходили в сторону, строились в группы и ковыляли во двор.

Лагерников увели. На заводской двор со всех сторон стекались рабочие, направляясь к воротам. Здесь было устроено нечто вроде узкого коридора. По обеим его сторонам стояли вахтёры, бесцеремонно ощупывавшие каждого выходящего.

Миновав контроль и оказавшись на улице, Шталекер зашагал по направлению к дому Ланге.

На душе у механика было тревожно. Не давал покоя странный разговор с фрау Лизель. Подумать только — вернулся Герберт, и вот сейчас, через несколько минут, они увидятся!

Шталекер глубоко верил своему старому дружку. Он знал, что Герберт — человек высокой чести и никогда, ни при каких обстоятельствах не способен на предательство. Но приезд Герберта был поистине необъясним.

Вот и его дом. Сколько славных вечеров провели в нем Шталекеры и Ланге!

Через минуту, потрясённый трагедией, которая разыгралась здесь несколькими часами раньше, Шталекер сидел у тела друга, поддерживая заливавшуюся слезами Лизель.

Вдова, судорожно всхлипывая, в который раз пыталась рассказать о случившемся. Из её отрывочных слов механику стало известно: Герберт вызвал его так срочно, чтобы познакомить со своим спутником. Далее Шталекер понял: Герберт не хотел покидать дом — видимо, чего-то боялся.

В двери показался один из соседей Ланге — рабочий, которого Шталекер давно знал. Сосед поманил пальцем механика.

Шталекер оставил вдову, вышел. Рабочий отвёл его в конец коридора, боязливо оглянулся, зашептал:

— Была полиция!

— Зачем?

— Сначала они явились со своим врачом, чтобы зарегистрировать смерть, составить протокол и прочее.

— Ну, а потом? Они что, приходили ещё раз?

— Да. И тогда с ними были представители военной комендатуры.

— Это естественно.

Сосед неопределённо пожевал губами.

— Они забрали документы Герберта. Знаете, я наблюдал за ними, когда они листали его удостоверение… Мне они не понравились — глаза так и шныряли по бумагам. И я подумал…

— Ну, и в этом нет ничего странного, — равнодушно проговорил Шталекер. — Время военное; надо все уточнить, расследовать. Осторожность никогда не мешает.

— Конечно, конечно, — заторопился сосед. — Но…

— Они приходили и в третий раз? — спросил Шталекер, видя, что собеседник не договаривает.

— Официально нет. Но только недавно тут вертелись два каких-то типа…

3.

— На следующий день, как только прозвучал сигнал к окончанию работы, Шталекер заторопился к выходу. Он спешил домой, чтобы пообедать, а затем отправиться с женой в дом покойного друга.

— Послушайте… — окликнули его сзади.

Шталекер обернулся. Его догонял высокий человек в форме унтер-офицера.

— Простите, как ваша фамилия? — спросил военный, подойдя и вежливо кивнув.

— Меня зовут Отто Шталекер.

— Вы механик?

— Да.

— Вы были у Ланге и все знаете, не так ли?

— Был и все знаю.

— Я тот, который приехал вместе с Гербертом. Нам надо поговорить. Где это можно сделать?

Шталекер помедлил.

— Быть может, куда-нибудь зайдём?

Вскоре они сидели в маленьком кабачке, расположенном неподалёку от домика, где жил механик.

Аскер рассказал о случившемся с Лизель припадке, о том, как произошла катастрофа с Гербертом, как сам он вынужден был немедленно уйти из дома.

— Кто вы? — спросил Шталекер.

— Я? — Аскер помедлил. — Я коммунист, товарищ Шталекер. Мы с Ланге дезертировали из вермахта, решив уйти в подполье. И помочь нам в этом должны были вы.

Шталекер усмехнулся:

— Вы говорите поразительные вещи, говорите прямо, не зная толком, с кем имеете дело!

— Мне не остаётся ничего другого. — Аскер пожал плечами. — Погиб Герберт Ланге. Теперь я один, без документов. Вообще говоря, документы есть, но я лишился пристанища, и меня очень быстро схватят. А Герберт говорил о своём друге Шталекере только хорошее. Я многое знаю о вас, товарищ!

— Допустим, что это так. Но мне о вас никто и словом не обмолвился. Простите, как вы разыскали меня?

— Знал, где вы работаете, ждал неподалёку от завода. Закончилась смена. Люди стали выходить. Подошёл к одному из рабочих, спросил, как найти механика Шталекера, и мне указали на вас. А я, повторяю, многое знаю о вас. Герберт рассказал мне все — как вы впервые встретились с ним на митинге в гамбургском порту в ночь, когда в Берлине горел рейхстаг, как затем поучали его, сидя за кружкой пива… Я знаю о вашем брате, погибшем от рук нацистов, да и о жене вашей — ведь и она побывала в их лапах.

— Черт возьми! — вырвалось у Шталекера.

— Но это не все. Мы прямо к вам и должны были идти. Однако в то утро у вашего дома стоял автомобиль с военными. И мы не рискнули…

— Вы сказали, что являетесь коммунистом? — вдруг спросил Шталекер.

— Да.

— Немецким коммунистом?

Аскер поглядел на собеседника, кивнул.

— Я неспроста задал этот вопрос, — проговорил Шталекер. — Дело в том, что Герберт Ланге считался погибшим. Погиб, а потом вдруг объявился!

— Как видите, извещение оказалось ошибочным… Вы же знаете, так случается.

— Это не извещение, — покачал головой Шталекер. — Мне написал один солдат того полка, где служил Герберт. Он сам видел, как советские танки ворвались на позиции батальона Ланге. Оттуда мало кто выбрался живым. И Герберта среди них не оказалось…

Аскер не ответил. Минуту он сидел, склонившись над кружкой, затем выпрямился и взглянул в глаза Шталекеру.

— Я коммунист, — тихо сказал он. — И это все, что я могу сейчас сообщить о себе.

Шталекер промолчал.

— Что я могу для вас сделать? — сказал он после паузы.

— Прежде всего надо пойти в дом Ланге. Сам я не могу…

— Так вы не были там со вчерашнего дня?

— Туда мне нельзя. — Аскер понял, что должен быть откровенным до конца. — Нельзя, товарищ Шталекер, потому что в том бою Ланге… действительно пропал без вести. И теперь, когда он мёртв, все выяснится очень быстро.

— Похоже, что уже, — проворчал механик.

— Почему вы так думаете?

— Приходила полиция. Затем какие-то военные. Вели себя странно…

— Шталекер прервал себя: — Да, так что вам надо в доме Герберта?

Аскер рассказал о спрятанном на кухне ящике.

— В ящике радиостанция. Я не могу не сказать вам об этом: вы должны знать, какому подвергаетесь риску.

— Понимаю, чем это пахнет… Позвольте, но где вы были вчера? Где провели ночь?

— В развалинах какого-то дома…

— И, конечно, ничего не ели?

Аскер не ответил.

Шталекер поднялся:

— Идёмте!

Они вышли на улицу и вскоре оказались перед уже знакомым Аскеру маленьким домиком, окружённым цветочными клумбами. Шталекер отпер дверь, пропустил Аскера вперёд, вошёл сам. Навстречу вышла его жена. Шталекер представил Аскера.

— Берта, — сказал он, — сейчас мы с тобой отправимся в дом покойного Герберта. Наш гость останется здесь.

— Быть может, сперва пообедаем? Вы, наверное, голодны.

— Нет. — Механик переглянулся с Аскером. — Нет, обедать будем после. Кстати, захвати свою большую сумку. Мы кое-что купим по дороге.

Берта Шталекер вышла.

Аскер сказал:

— Фрау Лизель ничего не должна знать.

— Понимаю… Кстати, вам надо переодеться. Роста мы примерно одинакового, только я чуточку толще. Сейчас принесу.

Шталекер вышел и вскоре вернулся с коричневой пиджачной парой и сорочкой. Затем ушёл снова и принёс старые туфли.

— Все, что у меня есть, — сказал он. — А доспехи ваши снимите и затолкайте под диван. Вернусь — уничтожим.

4.

Отто и Берта Шталекер ушли. Аскер поспешно переоделся, приблизился к зеркалу. Оттуда на него глядел человек в мешковатом костюме, поношенном и несколько просторном, с усталым, помятым лицом.

— Сойдёт, — пробормотал он, переложил в карманы пиджака и брюк документы, пистолет, сигареты со спичками и вышел.

Супруги Шталекер были уже в конце улицы. Аскер последовал за ними, держась в отдалении.

Проводив Берту и Отто до дома покойного, он вздохнул с облегчением. Проверка прошла благополучно. Механик и его жена ни с кем по дороге не разговаривали, не подходили ни к одному из многочисленных телефонов-автоматов, встречавшихся на пути.

Шталекеры скрылись в домике Ланге. Аскер неторопливо двинулся в обратную сторону, зорко приглядываясь к тому, что делается на улице. Правильно ли он поступил, оставшись в Остбурге? После гибели Герберта, казалось, уже ничто не мешало ему отправиться в соседний город, где находилось третье убежище. Однако уехать туда — значило спастись самому, но задержать выполнение задания. А здесь была ещё надежда… И он не ошибся: удалось главное — он связался со Шталекером!

Рассуждая так, Аскер дошёл до перекрёстка и вдруг почувствовал, что за ним наблюдают. Быть может, тревога ложная и только показалось, что встретившийся на пути человек в светлом пальто слишком уж внимательно на него поглядел?

Аскер вытащил сигареты и спички, как бы невзначай обронил коробок. Поднимая его, осторожно оглянулся. Так и есть — тот, в светлом пальто, неторопливо шёл следом.

Это был Адольф Торп.

К сильным, волевым людям приходит в минуту опасности очень большое спокойствие, особенная собранность, ясность мысли. Это позволяет мгновенно оценить обстановку, принять нужное решение, быстро и точно осуществить намеченное.

Таким ценным для разведчика качеством Аскер обладал. Но что он мог сделать сейчас, на пустынных в это предвечернее время улицах германского города — чужого, враждебного!

Он прошёл сотню шагов, ещё сотню, задержался у витрины магазина, будто рассматривая выставленный товар, скосил глаза в сторону. Человек в светлом пальто не отставал: остановился Аскер — задержался и наблюдатель, подойдя к афишной тумбе.

Все окончательно прояснилось. Продолжая путь, Аскер медленно опустил руку в карман, нащупал пистолет, отодвинул предохранитель.

Позади ещё один квартал. Дальше начинается улица, застроенная многоэтажными домами. И один из них, третий от угла, — с несколькими дворами. Кажется, проходными. Вчера, когда они с Ланге шли к дому Шталекера, неподалёку от этого здания слепой старик продавал газеты. Ага, вот он, на своём месте. Чуть дальше, как запомнил Аскер, вход в первый двор — узкий туннель. До него полсотни шагов.

Дом с проходными дворами! У Аскера перехватило дыхание. Но ведь о них, вероятно, знает и тот, что идёт следом. Знает и, конечно, не останется ждать на улице — устремится за ним в туннель.

«Хорошо, — решил Аскер, — пусть идёт!».

Вот и дом — серая каменная громада. Только бы не оказалось людей у входа!

Ворота, несколько вдвинутые в толщу стены, обозначились, когда до них осталось метров двенадцать. Они были свободны. Аскер заставил себя спокойно подойти к ним — и кинулся бежать. Скользнув в туннель, он отпрянул в сторону и затаился у стены, прикрывшись одной из створок ворот.

Прошла секунда, другая, послышался шум шагов. На землю у входа легла короткая тень. Аскер затаил дыхание. Он бы и удары сердца приглушил, если б мог. Мгновение тень была неподвижна, потом двинулась. Из-за створки ворот появился профиль мужчины. Аскер отчётливо разглядел высокий красивый лоб, правильной формы нос, энергичный подбородок, пульсирующую на шее маленькую синюю жилку.

В шею он и ударил — тем коротким сильным тычком, который долго тренировал и выучился производить безошибочно.

Прежде чем Торп упал, Аскер подхватил его, прислонил к стене, снова ударил — на этот раз в подбородок — и опустил на землю обмякшее тело врага.

Глубоко вздохнув, он вышел из ворот и неторопливо двинулся по улице. Машинально опущенная в карман рука наткнулась на рубчатую рукоять пистолета. Аскер вновь поставил его на предохранитель.

Торп открыл глаза, оглядел сводчатый потолок, под которым лежал. Сильно болела голова. Он с трудом перевалился на живот, поднялся, цепляясь за стену.

Подскочил прохожий.

— Что случилось? О, у вас кровь! — Он указал на скулу Торпа, с которой падали тяжёлые тёмные капли.

— Позовите шуцмана, — с трудом проговорил штурмфюрер.

Прохожий поспешил на перекрёсток и вскоре вернулся с полицейским. Возле Торпа стали собираться зеваки. Шуцман растолкал их, остановил проходивший автомобиль и усадил Торпа.

Спустя полчаса штурмфюрер Торп, морщась от сильной боли в голове, сидел в своём служебном кабинете. Фельдшер бинтовал ему скулу и шею. Вошёл Беккер. Его маленькие глазки гневно сверкали. Торп попытался встать. Беккер досадливо шевельнул плечом.

— Сидите, сидите, — проскрипел он. — Вы можете вскочить при появлении начальника, щёлкнуть каблуками, колесом выгнуть грудь, с собачьей преданностью глазеть на шефа. Но при всем этом вы остаётесь круглым идиотом!

Фельдшер поспешил закончить работу и уйти.

— Да, да, — продолжал бушевать Беккер, — вы идиот, Торп, идиот и тупица! Что вы наделали? Какой был приказ?… Отвечать, когда спрашивает начальник!

Торп пробормотал, что приказ гласил отправиться для наблюдения за домом обер-ефрейтора Герберта Ланге в сопровождении двух контрразведчиков.

— Значит, втроём?

— Да, господин штурмбанфюрер.

— А вы? Что сделали вы? Отправились один, и вас провели, как ребёнка.

— Но кто мог подумать? — Торп заговорил торопливо, горячо: — Я увидел его, и сразу же возникли подозрения. Двинулся следом. Он ничем не показал, что заметил слежку. Я был спокоен — все идёт, как надо, провожу его до логова, и тогда дело в шляпе.

— «В шляпе»! — передразнил Беккер. — Если говорить о шляпе, то ею оказались вы, штурмфюрер Торп, с треском проваливший важнейшее поручение!

— Но я не сказал всего… Итак, я шёл следом. Я своевременно вспомнил, что мы приближаемся к дому с проходными дворами. Приготовился. Оказывается, об этом знал и он. Поставьте себя на моё место: до ворот дома десяток шагов, и преследуемый вдруг стремглав мчится к ним. Ведь, юркнув в ворота, он проскочит дворы, окажется на главной магистрали, а там — ищи его! Что бы вы предприняли? Накажи меня бог, если бы не кинулись вслед. Так поступил и я. А он сыграл на этом! На том, что ринусь за ним и вбегу в ворота. И — ждал меня… — Адольф Торп смолк, горестно наклонил голову.

— Понимаете ли вы, Торп, что Ланге, у которого были найдены чужие документы, и тот, второй, посланы русскими?

— Да, — прошептал Торп. — Они те самые парашютисты.

— Наконец-то вы прозрели, Торп!

Штурмфюрер застонал.

— Вам, может быть, плохо? — издевался Беккер. — А то самое время закатить истерику.

— Вы обозвали меня идиотом, но вы ещё снисходительны ко мне. Я хуже, гораздо глупее и безнадёжнее!

Беккер сел, зажёг сигарету.

— Вы, Торп, — сказал он, — собственными руками швырнули кошке под хвост Железный крест, чин оберштурмфюрера, а может быть, и ещё кое-что в придачу.

Торп согласно наклонил голову.

— Надо поймать парашютиста, — сказал Беккер, выставив кулаки. — Поймать, чего бы это ни стоило!

Торп поднял руку, будто произнося присягу:

— Клянусь, он не уйдёт от меня!

— Полагаю, — сухо проговорил Беккер, — что главную ставку следует делать на «Зеленого». Это подсказывает шеф, и он прав. Итак, все внимание «Зеленому». Тот, за которым мы охотимся, обязательно попытается с ним связаться.

В заключение Беккер и Торп разработали план посещения вдовы Герберта Ланге.

Как этот план был выполнен, читатель уже знает.

Глава двенадцатая.

1.

Супруги Шталекер вернулись домой часам к восьми. Аскер видел в окно, как они неторопливо шли по улице. Отто бережно вёл под руку жену, он же нёс и сумку фрау Берты.

Не дожидаясь звонка, Аскер отпер дверь. Шталекер едва заметно кивнул.

Пообедали молча. Потом фрау Берта ушла к себе, и мужчины остались одни.

Шталекер встал, раскрыл стоявшую на диване сумку, извлёк рацию.

— Спасибо! — Аскер стиснул механику руку.

Шталекер унёс аппарат и через несколько минут вернулся.

— Запомните на всякий случай: передатчик спрятан у сарая для угля. Там, возле сарая, собачья конура. В конуре он и лежит, под соломой.

— И собака там?

— Да, презлющая собака.

— Что ж, — Аскер улыбнулся. — Это, пожалуй, остроумно.

— Ну, а что будем дальше делать? — спросил хозяин дома. — Каковы ваши планы?

Аскер не ответил. Помолчав, рассказал о том, что с ним произошло на улице.

Шталекер задумался.

— Трудное у вас положение.

— В таких обстоятельствах лёгких не бывает…

— Во всяком случае, — решительно сказал Шталекер, — вам где-то нужно выждать. Скажем, неделю.

— Это было бы хорошо. Но — где?

— Вы, как я понимаю, совершенно одиноки?

Аскер промолчал.

— Одиноки, — повторил Шталекер. — Следовательно, решение может быть одно. Придётся остаться здесь.

— Вы пойдёте на такой риск? — негромко спросил Аскер.

— Но у вас нет другого убежища!

Аскер вновь промолчал.

— Оставайтесь, — продолжал механик, — а потом посмотрим, как быть.

— Нельзя, товарищ Шталекер. Слишком опасно, особенно для вас и супруги. Уже сейчас, конечно, вся служба безопасности поднята на ноги, чтобы найти меня и схватить. Ну-ка давайте поглядим на все глазами гестапо и абвера. Представим себе, как они могут рассуждать. Прежде всего скажут: тот, другой, прибыл вместе с Гербертом Ланге, остановился у него, то есть у Ланге — почему? Вероятно, потому, что не имеет в Остбурге квартиры.

— Согласен, — кивнул Шталекер.

— Дальше. Герберт Ланге, прибывший с чужими документами, мёртв. Гость ушёл из его дома, был выслежен, сумел ускользнуть. Значит, он в городе (надо учесть, что сейчас все выезды из Остбурга надёжно перекрыты). Знает, что его ищут. Конечно, прячется. Но где? Скорее всего, у своих друзей или у друзей Ланге.

— Словом, могут нагрянуть с обыском?

— Все может быть, товарищ Шталекер. И тогда вам с фрау Бертой несдобровать. Тем более, что с точки зрения нацистов, прошлое её небезупречно.

— О себе вы не говорите, — проворчал механик.

Аскер не ответил.

Шталекер задумался. Он сидел, опустив голову на грудь, барабаня пальцами по столу.

— Ладно, — сказал он, выпрямившись и поправляя галстук. — Решим так. Вы окончательно превращаетесь в штатского, а это, — он указал на мундир Аскера, — все это немедленно сжигает в печке фрау Берта.

— Но…

— О ней можете не беспокоиться. Берта прошла отличную школу ненависти к наци — концентрационный лагерь. И потом, черт возьми, она моя жена! Словом, Берта знает о вас все. — Шталекер поправился: — То есть все то, что знаю я…

— И о передатчике?

— А вы думаете, я сам вылавливал его из помойного ведра? Это сделала она, — гордо сказал Шталекер. — Пока, я сидел возле покойника, успокаивая бедняжку Лизель и следя за обстановкой в доме, Берта действовала на кухне. Когда она вошла, без кровинки в лице, но спокойная, я понял, что дело сделано… Теперь скажу следующее. Чтобы вам было легче. Знайте: в моем доме уже возникали ситуации, подобные нынешней. Вы, словом, у нас не первый…

Аскер с облегчением вздохнул. Наконец-то Шталекер заговорил в открытую.

— Но мы отвлеклись от темы, — продолжал механик. — Таким образом, решено: ваше обмундирование сжигают, вы, одетый в штатское, сидите дома. А я отправлюсь потолковать о том, что с вами делать дальше. Но — условие: обещайте, что ни в коем случае не покинете дом, чтобы проверять, не стану ли я звонить в гестапо!

Несмотря на всю серьёзность минуты, Аскер не мог не улыбнуться.

— Обещаю, — сказал он.

— Итак, — проговорил Шталекер, не глядя на собеседника, — я представляю вас как немецкого коммуниста?

Аскер кивнул.

— Ну что ж, немецкого так немецкого. — Механик вздохнул. — Как будто договорились обо всем. — Он встал. — Я ухожу. Сидеть здесь, вести себя прилично и ждать.

— Слушаюсь, — снова улыбнулся Аскер.

Шталекер отворил дверь в соседнюю комнату.

— Берта, — крикнул он, — мою шляпу и зонт!

2.

Отто Шталекер пересёк городской центр, затем довольно долго шёл по нешироким улочкам северной окраины Остбурга. Несколько раз он заходил во встречавшиеся по пути магазины, купил пару носовых платков, отдал ремонтировать зонтик. И из каждого магазина, улучив секунду, он внимательно оглядывал улицу, редких прохожих… Шталекер шёл к руководителю местной подпольной организации антифашистов и должен был соблюдать сугубую осторожность.

Убедившись в том, что все спокойно, он неторопливо свернул в переулок, оказался перед большим мрачноватым домом и вошёл в подъезд. Лифт поднял его на четвёртый этаж. На площадку выходили три двери. Механик подошёл к крайней справа, постучал. Отворилась соседняя дверь, находившаяся в центре площадки. Из неё выглянула женщина.

— Нет их, — сказала она. — Уехали, и неизвестно, когда будут.

— Очень жаль. — Шталекер вынул из левого кармана платок, вытер лоб, спрятал платок в правый карман. — Очень жаль, я так давно не видел фрау Юлию.

Женщина посторонилась. Шталекер вошёл в её квартиру.

За столом писал худощавый человек средних лет. Чёрная шёлковая шапочка, закрывавшая лоб почти до бровей, придавала ему вид учёного. Он встал, протянул Шталекеру руку.

— Что случилось, Отто?

— Важное дело, — сказал Шталекер, кладя шляпу на краешек стола.

— Понимаю, что важное, если вы пришли.

— У меня прячется человек, которого я имею основания считать русским разведчиком.

Собеседник, собиравшийся переложить на столе бумаги, задержал руку.

— Быть может, я плохо понял. Беглый пленный?

— Да нет же. — Шталекер сделал нетерпеливое движение. — Настоящий разведчик. Хотя, конечно, помалкивает на этот счёт. Впрочем, он в таком положении, что молчание носит скорее символический характер.

И Шталекер вкратце пересказал события истёкших двух суток.

Человек в шапочке сказал:

— Кое-что уже знаю. Позавчера на рассвете в лесу, близ вокзала, были найдены три парашюта. Далее мне известно о происшествии у дома с проходными дворами.

— Это был он! Я переодел его, но он не хочет оставаться у меня… Вам надо встретиться.

— Он сам просил об этом? — быстро спросил собеседник.

— Что вы! О вас он и не подозревает. Это — моё мнение.

— Так… Какой он из себя, Отто? Опишите его.

— Ему что-то около тридцати. Высок, светловолос, чёткий профиль, светлые глаза. Широкоплеч и строен, чувствуется много энергии и силы. Ещё: разговаривая, глядит прямо в глаза.

— Он, я вижу, понравился вам?

— Да, не могу этого скрыть. Между прочим, по облику настоящий немец.

— Но вы говорите — русский?

— Быть может, из эмигрантов. Кстати, назвался германским коммунистом.

— Любопытно.

— Знаете, мы как-то сразу стали понимать друг друга.

— Любопытно, — повторил человек в шапочке.

— Встречу нельзя откладывать.

— Хорошо. — Собеседник Шталекера задумался. — Адрес, которым вы пользовались прошлый раз, помните?

— Домик у железнодорожного моста?

— Да. Там, где мы прятали польского профессора. Время явки, сигнал — все, как и прежде.

— Итак, сегодня?

— Да.

3.

Наступил вечер. Огни в домике Шталекера были погашены. Фрау Берта стояла у раскрытого окна, придерживая за ошейник собаку, которую незадолго до этого перевели из конуры в дом.

Висевшие над камином старинные часы зашипели, раздалось десять ударов.

— Время, — прошептала, фрау Берта. — О всемогущий господи, помоги моему мужу и его другу в их святом помысле, не оставь своими заботами и милостями!

Прошло ещё несколько минут. Потом за окном, где-то вдали, раздались короткие автомобильные гудки, послышался рокот мотора. Овчарка глухо зарычала.

— Тихо, Дик. — Женщина пригладила шерсть на загривке собаки. — Тихо, нельзя шуметь!

Сигналы услышали и мужчины.

— Скорее, Краузе, — прошептал Шталекер. — Скорее, ему нельзя останавливаться!

Шталекер и Аскер отворили дверь, поспешили к калитке. По обеим сторонам дорожки росли цветы, и сейчас, в ночную пору, от них шёл сильный, пьянящий аромат.

Шум мотора стал слышнее. Аскер, поглядел в сторону, откуда он доносился, увидел смутно вырисовывавшийся в темноте грузовик. Машина приближалась.

Шталекер нагнулся, пошарил в цветах и извлёк передатчик, который заблаговременно перетащил сюда. Затем он отодвинул щеколду калитки.

Когда грузовик поравнялся с домом, шофёр распахнул дверцу. Шталекер и Аскер выбежали на тротуар и на ходу вскочили в кабину. Дверца захлопнулась. Машина увеличила скорость.

Где-то в центральной части города перед автомобилем замаячил патруль. Шофёр грузовика, молодой парень с тёмной повязкой на левом глазу, сказал:

— Если остановят, все мы — рабочие с «Ганса Бемера». Везём песок. Застряли у реки из-за неисправности мотора. Пропуска на всех троих в порядке.

Машина неторопливо проследовала мимо поста. Два солдата и полицейский равнодушным взглядом проводили тяжело осевшую под грузом песка восьмитонку.

Спустя полчаса грузовик оказался на противоположной окраине Остбурга. Домики, окружённые крохотными садиками, стояли здесь далеко друг от друга. Впереди маячила громада железнодорожного моста.

— Подъезжаем, — сказал Шталекер, взявшись за ручку дверцы. — Вон тот дом, среди деревьев, с двумя окнами, закрытыми ставнями. Видите, Краузе?

— Да, — кивнул Аскер.

Грузовик принял вправо, сбавил скорость. Дверца распахнулась. Шталекер и Аскер выпрыгнули из кабины. Автомобиль дал газ и уехал.

— Даже не поблагодарили его, — пробормотал Аскер.

— Бог даст, ещё встретитесь!

Шталекер приблизился к окну, постучал в ставень — дважды и немного погодя третий раз. Из-за ставня раздался ответный удар.

— Идёмте, — сказал Шталекер.

Они миновали парадную дверь, на которой висел тяжёлый замок, обошли дом. В задней стене Аскер увидел вторую дверь, поменьше. Шталекер толкнул её, пропустил Аскера, вошёл сам и затворил дверь, повернув ключ в замке. Щёлкнул выключатель. Стало светло. Из комнаты вышел мужчина, с которым Шталекер встретился несколькими часами раньше.

Секунда, и, вскрикнув, он кинулся к Аскеру. Шталекер был ошеломлён. На его глазах руководитель остбургского подполья Шуберт и незнакомый ему человек тискали друг друга в объятиях, выкрикивали какие-то слова, целовались…

Оскар Шуберт!

Аскер мгновенно вспомнил лето минувшего года, город на северо-западе Силезии. Ценой больших усилий он был заброшен в этот важный район нацистской Германии, чтобы установить местонахождение тщательно законспирированной школы по подготовке агентуры противника, выявить шпионов, обучаемых для действий в тылах советских войск. Трудная задача удалась. И вот он едет в лес, где скрывается группа беглецов из немецкого концентрационного лагеря — Аскер должен предупредить антифашистов о том, что убежище их обнаружено, гестапо и полиция безопасности готовят операцию… Там, в лесу, он впервые встретился с Шубертом. У Аскера оказались весьма важные данные. Их необходимо было немедленно переслать руководителям советской разведки. Но Аскер не имел средств связи. Как быть? Шуберт посоветовал ему перейти линию фронта, а сам с товарищами взялся уничтожить агентурную школу — теперь, располагая новыми материалами, можно было надеяться, что это удастся… Позже Аскер узнал, что Оскар Шуберт сдержал слово. Но было известно и другое — почти все участники операции погибли.

И вот сейчас Шуберт, живой и невредимый, стоит перед Аскером, широко улыбается, щурит свои большие светлые глаза!..

— Да, — говорит он, откидывая назад сильно поседевшие волосы, — там было жарко, я уж думал — не выбраться… Но — жив! Уцелел всем чертям назло, чтобы встретить вас на этом свете!

Шталекер наконец обрёл дар речи, взял руку Аскера, крепко пожал.

— Простите меня, приятель, — сказал он, — теперь верю, что вы — немецкий коммунист!

— Ну, а я могу теперь сказать, что вы ошибаетесь.

Шталекер растерянно посмотрел на Шуберта.

— Возвращайтесь домой, Отто, — сказал Шуберт. — Вам пора, уже ночь…

— Да, Оскар. — Шталекер обернулся к разведчику: — Доброй ночи, товарищ! — Он протянул Аскеру руку, улыбнулся: — А ведь у меня чутьё на хорошего человека!

— И у меня! — Аскер хитро прищурил глаз. — Я тоже не ошибся, не так ли?

Шталекер ушёл.

Шуберт взял Аскера под руку, провёл в соседнюю комнату, усадил на диван.

— Рассказывайте.

— Прежде всего несколько вопросов. В Остбурге действует организация антифашистов?

— Да.

— И во главе её — вы?

— Так решили…

— И давно вы здесь?

— Без малого год. После ликвидации школы из наших только трое уцелели. Мы перебрались в Польшу, пробыли там что-то около месяца. Затем было решено направить меня сюда.

— Понятно. — Аскер помолчал. — Товарищ Шуберт, вам знакомо такое имя: Макс Висбах?

— Сварщик с завода «Ганс Бемер»?

— Он самый. Мне надо установить, что это за человек.

— О нем хорошо отзываются.

— Я бы хотел поближе приглядеться к Висбаху. Да и вообще, можно устроить так, чтобы за ним понаблюдали?

— Полагаю, да.

— Должен сказать, что Висбах сейчас главное для меня.

— Лично хотите им заняться?

— Это было бы лучше всего. Видимо, придётся пожить в вашем городе.

Шуберту было непонятно, почему вдруг советский разведчик интересуется каким-то сварщиком. Но он, сам опытный подпольщик и конспиратор, вопросов не задавал.

— Пожить в городе, — повторил Шуберт. — Тогда придётся где-то работать. Нужна легальность.

— Да. — Аскер встал, прошёлся по комнате. — У меня хорошие документы. Очень хорошие. Не страшна никакая проверка.

— А свидетельство шофёра есть? — вдруг спросил Шуберт. — Ведь вы неплохо водите машину. Помню, как петляли на своём «штеере» там, в лесу.

— Шофёрское удостоверение в порядке. Но прежде хотелось бы изменить внешность.

Шуберт вопросительно поглядел на собеседника.

— Не думайте обо мне слишком плохо, — сказал Аскер. — Никаких накладных бород или повязок на глазу. Просто обрею голову, чуть отпущу усы. И — очки. Обычные. Скажем, со стёклами плюс один, простенькие…

— Это будет.

— Затем костюм. Что-нибудь типичное шофёрское — фуражка с лаковым козырьком, куртка поскромнее, бриджи, высокие башмаки на шнуровке.

— Для этого потребуется время…

— Что ж, подожду. Все равно надо, чтобы отросли усы, — усмехнулся Аскер. — Иначе слишком опасно. Тот, с кем я столкнулся у дома с проходными дворами, хоть мельком, но все же видел меня.

— Есть ещё вдова Герберта Ланге. Вначале у меня мелькнула мысль предупредить её, чтобы помалкивала. Но, подумав, понял, что делать этого нельзя.

— Ни в коем случае! Она в таком состоянии… — Аскер опустил голову. — Бедняга Герберт… Как все нелепо получилось! Представляю, как Лизель убивается. И конечно, считает меня мародёром, вором, словом, самым большим мерзавцем.

— Ничего, будем надеяться, что все обойдётся, — ободряюще сказал Шуберт. — Ведь фотографии вашей они не имеют… А вот со мною посложнее. О, меня знают великолепно! Каждый шпик может заприметить. Поэтому днём не выхожу, в ночное время — лишь в случае крайней необходимости. Как, например, сегодня. А в общем, рискую ничуть не больше любого солдата, который под пулями идёт в атаку… — Он помолчал. — Да, тяжело. Тяжело, но нам не надо другой жизни, пока не кончится война и Германия не вздохнёт свободно. Подумать только, что они сделали с людьми, как искалечили их души! — Шуберт встал, взволнованно заходил по комнате. — Иной раз спрашиваю себя: неужели это тот самый народ, что дал миру Гёте и Эйнштейна, Бетховена и Баха?… Нет, нет! — воскликнул он, видя, что Аскер сделал протестующий жест. — Хотите сказать: это не народ — кучка предателей и прохвостов? Знаю, все знаю. Но почему они взяли верх именно в моей стране!

Он смолк. Молчал и Аскер. Так прошло несколько минут, Шуберт снова сел, нервно постучал пальцем по столу.

— Я знаю: они сгинут. Ни тени сомнения! Но сколько предстоит сделать, чтобы нация снова обрела себя, вновь налилась силой!.. Вы понимаете, какую именно силу я имею в виду?

Аскер кивнул, взял его руку.

— То-то же, — Шуберт вдруг широко, по-детски улыбнулся. — Но давайте о вас поговорим… Желаете вы на тот завод, где работает Висбах?

— Это было бы подходяще. Но я не знаю, какие у вас возможности…

— Кое-какие имеются. На заводе работает наш человек.

— Шталекер?

— Есть ещё и другой… Словом, попробуем. Не выйдет — попытаемся на соседний, а там будет видно.

— Оскар, — проговорил Керимов, положив ладонь на руку немца. — Год назад вы рассказывали о своей жене и дочери. Ведь они остались в лагере. И… никаких сведений?

Шуберт не ответил.

Глава тринадцатая.

1.

Восьмого ноября 1923 года город Мюнхен был взбудоражен. Во всю ширину мостовых двигалась пёстрая толпа. Мелькали береты и тирольские шляпы с пёрышком, штатские пиджаки и военные кителя без погон, ботинки и высокие лаковые сапоги. Но больше всего было каскеток и коричневых рубах, заправленных в такого же цвета бриджи. Демонстранты, основательно подогретые пивом и водкой, самозабвенно орали нацистские песни. Почти каждый размахивал резиновой дубинкой, хлыстом, стальным прутом.

Из баров а кабачков выбегали новые группы бюргеров, мелких лавочников, студентов, дельцов, раскрасневшихся от спиртного, с бутылками и палками в руках. Они вливались в толпу, которая все росла.

Вскоре шествие запрудило улицы. В рёве демонстрантов тонули свистки полицейских и гудки автомобилей, тщетно пытавшихся проложить себе дорогу.

Толпу вели двое.

Один был почти старик — неторопливый, чопорный, важный, с отличной выправкой, свидетельствовавшей о том, что это бывший военный. Другой — лет тридцати, остроносый, тонкогубый, с жидкой чёлкой над лихорадочно блестевшими тёмными глазами. Первый был генерал Эрих Людендорф, второй — Адольф Шикльгрубер, Гитлер.

Так начался «пивной путч» мюнхенских нацистов, целью которого был государственный переворот.

В толпе путчистов можно было заметить малого лет двадцати пяти, рыжеволосого, кряжистого и сутулого, с толстым багровым затылком. Он имел привычку выставлять вперёд подбородок и щурить маленькие, узко посаженные глаза, а при ходьбе — сильно размахивать руками, такими тяжёлыми и длинными, что они, казалось, доставали до колен. Всем этим парень сильно напоминал гориллу, на которую почему-то напялили штаны и высокие башмаки на шнуровке. Он горланил громче других и первым швырнул булыжник в окно еврейского магазина, когда путчисты подходили к Фельдхеррнхалле.[76] Звали парня Гейнц Упиц.

В том году «пивной путч» с треском провалился. Гитлера и некоторых нацистов даже засадили в тюрьму, в которой «бесноватый Адольф», кстати, и написал свою гнусную книжонку «Майн кампф».[77].

Несмотря на неудачу, нацисты не отчаялись. И среди тех, кого Гитлер запомнил в тот день, был обезьяноподобный Упиц.

Вторично Гейнц Упиц был отмечен фюрером в февральские и мартовские дни тридцать третьего года, когда гитлеровцы устроили провокационный поджог рейхстага, а вслед за тем — избиение коммунистов и всех прогрессивно настроенных людей. В ту пору Упиц действовал не покладая рук. Он был одним из тех, кто выследил и схватил Эрнста Тельмана.

В третий раз об Упице вспомнили в канун июньских событий тридцать четвёртого года. В эти дни Гитлер заканчивал подготовку к новой Варфоломеевской ночи — расправе над сотнями видных членов своей партии, ставших неугодными ему и Герингу. Гейнц Упиц был вызван, обласкан и назначен на ответственный участок операции. После завершения «ночи длинных ножей», или, как ещё назвали ту ночь сторонники Гитлера, «чистки Рема», об Упице с похвалой отозвался сам Герман Геринг.

С тех пор Гейнц Упиц пошёл в гору. Некоторое время он работал в АПА,[78] затем был назначен в одно из управлений гитлеровской тайной политической полиции, которое занималось контрразведывательной работой на территории своей страны, а с началом войны — и в оккупированных Германией государствах.

Гейнц Упиц проявил недюжинные способности, воспитывая кадры провокаторов и шпионов. Он, например, отличился при подготовке пресловутого «Плана вейс».[79] Он был одним из немногих особо доверенных лиц, которых посвятили в строжайшую тайну, зашифрованную как операция «Гиммлер». Больше того, Улицу и ещё одному человеку, речь о котором будет ниже, собственно, и принадлежала сама идея операции. Сущность её заключалась в том, что в 1939 году гестапо раздобыло некоторое количество польских военных мундиров, оружия и удостоверений личности военнослужащих польской армии, снабдило всем этим группу немецких агентов, которая затем напала на радиостанцию в пограничном с Польшей городе Глейвице. Провокация удалась — все видели трупы «подлых поляков», то есть немцев-лагерников, на которых парни из гестапо напялили польскую одежду с соответствующими документами в карманах, расстреляли и оставили там, где происходили «стычки».

Печать Третьей империи, Японии и Италии хором завопила о «польских агрессорах». Повод, для того чтобы ввести в действие «План вейс», был налицо. И Польша запылала в огне войны.

За участие в этой операции Гейнц Упиц получил рыцарский Железный крест с мечами, очередной чин, а также личную награду Генриха Гиммлера — золотое кольцо и кинжал дивизии СС «Тотен копф».

С тех пор прошло немало времени. Гейнц Упиц орудовал в Германии, во Франции и Норвегии, в Югославии и Чехословакии, действовал весьма энергично, как говорится, не за страх, а за совесть. Руководство ценило его, не обходило наградами и чинами. И теперь, к середине 1944 года, группенфюрер[80] Упиц был одним из видных деятелей фашистской контрразведки.

В тот вечер, когда Аскер Керимов встретился с Шубертом, Гейнц Упиц покинул свой уютный особняк в Берлине, сел за руль большого открытого «мерседеса», вывел машину за город и погнал по широкой бетонной дороге на северо-запад.

Группенфюрер Упиц любил быструю езду. Это позволяло отключать сознание от обычных забот и дел. А нервы генерала очень нуждались в отдыхе: почти каждый день с фронтов приходили вести, одна неприятнее другой.

С некоторых пор опытный полицейский Гейнц Упиц почуял новую грозную опасность. Впрочем, опасность была не так уж нова, о ней давно знали, ибо возникла она в тот самый момент, когда нацисты пришли к власти. Этой опасностью был народ. Но прежде на народ можно было плевать; схватив за глотку, его держали в страхе и повиновении, дурачили безудержной демагогией и спекуляцией на национальных чувствах и чаяниях немцев. Да, прежде это было возможно. Теперь же, когда вся страна из конца в конец покрылась солдатскими кладбищами, когда армии Советов штурмовали подступы к восточным границам Германии, а над фатерландом день и ночь висели эскадры бомбардировщиков англичан, американцев, русских, теперь простые немцы стали задумываться над многим. И Упиц, к которому стекалась самая объективная и полная информация со всех уголков страны, видел, что люди уже не только шевелят мозгами, но действуют, и с каждым днём все активнее. С фронта сообщали: сделанные на лучших германских заводах авиабомбы, торпеды, снаряды, мины частенько не взрываются, ибо оказываются начинёнными песком или какой-либо иной дрянью. В Берлине саботажники вывели из строя главный цех одного оружейного завода. На другом заводе одновременно сгорели все электромоторы. И так — повсюду. Не лучше обстояли дела на транспорте. В прифронтовой зоне эшелоны вермахта летели под откос от руки партизан; в глубоком тылу поезда с военным грузом выводились из строя германскими антифашистами и беглецами из лагерей…

Полная луна стояла высоко в небе. Дорога просматривалась хорошо, и Упиц до отказа прижал ногой педаль газа. Машина рванулась вперёд. Вскоре стрелка спидометра закачалась у цифры 120.

Через полтора часа машина подъехала к развилке дорог. Основное шоссе шло дальше, на Гамбург. Пологий и широкий съезд вёл на запад. Группенфюрер оглянулся и, убедившись, что шоссе свободно, повернул руль влево.

Ещё через час «мерседес» Упица, на минуту притормозив у контрольно-пропускного пункта, въехал в Остбург. Высокого гостя ждали. Едва автомобиль остановился у здания гестапо, к нему поспешили штандартенфюрер Больм и штурмбанфюрер Беккер. Почтительно поздоровавшись, они проводили генерала в приготовленные апартаменты — гостю был отведён коттедж, расположенный рядом со зданием контрразведки. В кожаной папке, которую нёс с собой штандартенфюрер Больм, находились материалы, относящиеся к появлению в Остбурге Курта Краузе и Герберта Ланге. Группенфюрер Упиц прибыл специально по этому делу.

Материалы не могли порадовать генерала. На след спутника Герберта Ланге пока напасть не удалось.

За домом покойного велось тщательное наблюдение, все посетители были подвергнуты негласной проверке. Однако в гестапо понимали: тот, кто извлёк запрятанную в кухне радиостанцию, вряд ли вновь появится в домике Ланге. Поэтому контрразведка главное внимание уделяла Лизель. Адольф Торп навещал её каждый день. Но женщина, испытавшая сильнейшее нервное потрясение, была в тяжёлом состоянии. В ответ на настойчивые расспросы Торпа она твердила одно и то же: в доме в эти дни было полно народу, приходили какие-то люди, но кто именно, она не помнит.

Или не хочет вспомнить? Торп подозревал, что так оно и есть. Но это были лишь догадки, не больше.

Гестапо разузнало о всех связях и знакомствах Герберта Ланге на заводе, где он служил до мобилизации в вермахт. В поле зрения контрразведки попало человек двадцать. В списке значился и механик Отто Шталекер.

Дальнейшая проверка показала, что почти все эти люди присутствовали на похоронах.

Ниточка потянулась.

2.

Директор завода артиллерийских снарядов и фаустпатронов «Ганс Бемер» Артур Кюмметц выбрал в ящике большую сигару, понюхал её, аккуратно обрезал ножичком кончик и зажёг.

Вошла секретарша.

— Господин Карл Кригер, — сказала она, вопросительно посмотрев на директора.

Кюмметц скосил глаза на большие часы в углу кабинета. На них было одиннадцать. Часы начали бить.

— Минута в минуту, — проворчал Кюмметц. — Однако он точен, этот Кригер.

И он кивнул секретарше. Та впустила в кабинет пожилого человека в аккуратном чёрном костюме с галстуком-бабочкой. Это был заведующий заводской канцелярией Карл Кригер.

Начался утренний доклад. Все шло по раз и навсегда заведённому порядку, который директор Кюмметц самолично разработал и весьма ценил. Кригер был краток. Изложив в нескольких словах существо дела, он передавал шефу бумаги, которые тот подписывал и возвращал. Когда с бумагами было покончено, Кригер поднялся.

Кюмметц вновь взглянул на часы. Доклад длился пятнадцать минут — ровно столько, сколько и полагалось. Он отпустил Кригера. Однако у дверей заведующий канцелярией задержался.

— Простите, забыл доложить… Кажется, я нашёл подходящего человека.

— Шофёра?

— Да.

— Конечно, женщина?

— Мужчина, господин директор?

— Из восточных рабочих?

— Нет.

— Кто же тогда?

— Немец, господин директор.

— Вы сказали: немец?

— Да.

— И не калека?

— Он не инвалид… То есть инвалид, но не в том смысле. У него целы руки и ноги, видят оба глаза. Он великолепный шофёр, но… Словом, чуть-чуть свихнулся. Его вылечили, но от военной службы пока освободили. Так что практически здоров. Молод, силён и великолепно водит машину.

— Но что с ним стряслось?

— Был под бомбёжкой. — Кригер покрутил у виска указательным пальцем. — Однако все это в прошлом, господин директор.

— Свихнулся? — Директор отшвырнул сигару. — Не хватает только, чтобы моей машиной управлял сумасшедший. Сами-то вы в рассудке, предлагая мне такого шофёра?

Кригер пожал плечами.

— Вам решать господин директор. Но вы приказали достать шофёра, дважды напоминали об этом. А где сейчас отыщешь здорового парня, который бы ходил без дела? Быть может, все же вызовете его?

— Он здесь?

— Да, я сказал ему, чтобы пришёл. На всякий случай.

— Хорошо. Но откуда он взялся?

— Пришёл во вторник, господин директор. Вы знаете — в этот день я принимаю посетителей. Вот он и явился. Прежде чем докладывать вам, я проверил его, как мог. Мы вышли, и я посадил его за руль своего «оппеля». Мы проехали всего несколько километров, но я понял, что могу его смело рекомендовать. Разумеется, как шофёра. Что касается документов, то будет, конечно, особая проверка, и тогда…

— Ладно, — сказал Кюмметц, — давайте его ко мне в кабинет.

Кригер вышел. Через минуту он вернулся и ввёл в кабинет Аскера. Наголо обритая голова, тёмные усы щёточкой, какая-то смесь робости и растерянности в широко открытых светлых глазах за стёклами очков — все это в сочетании с тесноватой в плечах курткой зеленой саржи и жёлтыми фланелевыми бриджами сильно изменило внешность разведчика.

Кюмметц внимательно оглядел простоватого и, видимо, чуточку неуклюжего парня. «Из деревенских», — подумал он.

— Фамилия?

— Генрих Губе, — отчеканил Аскер, вскинув голову.

— Мне надо отвечать: «господин директор», — сказал Кюмметц. — Вы поняли?

— Так точно, господин директор!

Кюмметц более четверти века провёл на военной службе и больше всего на свете ценил дисциплину и порядок. Аскер был уведомлен об этом и действовал по строго разработанному плану.

— Документы!

Аскер вынул и подал паспорт, шофёрское свидетельство, воинское удостоверение, бумагу из госпиталя.

— Вы смотрели их? — спросил Кюмметц заведующего канцелярией.

— Да, господин директор.

Кюмметц полистал бумаги, бросил на стол.

— Откуда родом?

— Вот, господин директор. — Кригер положил перед ним лист бумаги.

— Я опросил шофёра Губе и все записал.

— Восточная Пруссия, — пробормотал Кюмметц. — Из Пиллау?

— Так точно, господин директор. Только не из самого города, а километров пять к югу. Там хутора. Я с хутора Зельде.

Аскер отвечал твёрдо, не боясь ошибиться или напутать перед человеком, который оказался бы вдруг жителем тех самых мест. И Пиллау и Зельде были изучены ещё в Москве, изучены в совершенстве, до мельчайших подробностей. Столь же подробно мог охарактеризовать Аскер и членов «своей» семьи. Кроме того, как уже говорилось в одной из глав, советская разведка предусмотрела, что, проверяя личность Керимова-Губе, немцы могут сделать запрос в Восточную Пруссию. В этом случае из Пиллау пришёл бы благоприятный ответ…

— Жарко сейчас в ваших краях, — сказал директор.

— Жарко? Никак нет. У нас же всегда ветерок с моря. Дует и несёт прохладу…

— Я говорю о другом, — с досадой прервал его Кюмметц. — Сейчас Пруссия переживает тяжёлые дни, Губе.

Аскер чуть наклонил голову.

— Тяжело, господин директор, — сказал он. — Что правда, то правда.

— А как вы очутились в наших местах? — спросил Кюмметц, ещё раз внимательно ощупывая взглядом стоящего перед ним посетителя.

— Сам не знаю, господин директор. Последнее, что я помню, — это вой пикировщика русских, затем меня что-то толкнуло в голову… Очнулся в санитарном эшелоне. И вот — оказался в Гамбурге, госпиталь 22–40. Вылечили — приехал сюда. Прочитал ваше объявление в «Остбургер цейтунг». Хотел было…

— Но почему не едете к себе, в Пиллау?

Кюмметц видел, как стоящий перед ним человек смущённо опустил голову, как ссутулились его плечи, раскрылись сжатые в кулак пальцы.

— Говорите, — потребовал Кюмметц.

— Вы же сами заметили, что там горячо, господин директор, — тихо сказал Аскер. — А я хлебнул войны вот до сих пор. — Он провёл рукой по горлу. — Не поеду. Здесь проведу те несколько месяцев, что положены, мне на отдых. Я ведь знаю: и полгода не пройдёт, как опять повестка, и будь добр — надевай погоны.

— А в Гамбурге почему не остались?

— Та же причина, господин директор. Дня не проходит, чтобы не прилетели англичане или американцы. Порт горит, город горит. Да, в Гамбурге и в Пруссии — один черт.

— Шофёр Генрих Губе — счастливчик, родился в сорочке, — сказал заведующий канцелярией.

Кюмметц повернул к нему голову.

Кригер пояснил:

— Через день после того, как Губе выписался, госпиталь 22–40 взлетел на воздух.

— Д-да, — пробормотал директор. — Но откуда об этом знаете вы, Кригер?

— После того как Губе явился ко мне, я звонил в Гамбург. Комендатура подтвердила все то, что сейчас он рассказал. Хотя, конечно, это предварительно, и мы пошлём туда официальный запрос. Туда и в Пиллау.

Кюмметц задумался. Затем он задал Губе ещё несколько вопросов — о службе, о семье, об автомобилях, на которых шофёру приходилось работать. Ответы давались чёткие и точные. Все свидетельствовало о том, что Губе человек уравновешенный, и Кюмметц немногим рискует, доверившись ему как шофёру.

Зазвонил телефон. Директор снял трубку, назвал себя. Внезапно лицо его расплылось в улыбке. Он даже привстал с кресла.

— Приветствую вас, господин группенфюрер, — радостно сказал Кюмметц. — Счастлив слышать ваш голос, ещё более рад тому, что не забываете старых друзей!.. Ну, разумеется, и я. Послушайте, а не позавтракаете ли вы у нас, милейший Упиц? Фрау Кюмметц была бы счастлива… Дела? Да, да, я понимаю. Ну что же, если не гора к Магомету, то Магомет к горе, как говорят на Востоке. Я так хочу видеть вас, что бросаю все и немедленно еду!

Кюмметц положил трубку. Он был весел, довольно потирал руки, улыбался. Что-то насвистывая, вышел из-за стола, снял с вешалки шляпу. Аскер подал ему плащ.

— Кригер, — сказал директор, направляясь к двери, — займитесь этим человеком. Мы возьмём его на испытательный срок.

— Не начать ли испытание сейчас, господин директор? — сказал Кригер. — Быть может, новый шофёр и отвезёт вас?

Кюмметц остановился, озадаченно поглядел на Аскера.

— Хорошо, — сказал он. — Отведите шофёра Губе в гараж, и пусть он подаёт мой автомобиль.

Кригер и Аскер вышли. Вскоре Аскер подкатил к подъезду в легковом автомобиле. Директор ждал на тротуаре. Новый шофёр плавно притормозил, выскочил из машины, распахнул перед Кюмметцем дверцу.

— К зданию гестапо, — сказал тот, усевшись.

3.

Проводив взглядом автомобиль, Кригер вернулся к себе и принялся за работу.

Вскоре зазвонил телефон.

— Слушаю, — сказал Кригер, сняв трубку. — Да, это я. Нет, нам уже не требуется шофёр. Мы только что взяли подходящего человека.

И он дал отбой.

На другом конце провода, в телефонной будке на окраине города, повесил на рычаг трубку Отто Шталекер.

— Молодец, — прошептал он.

Похвала эта относилась к Кригеру, ближайшему другу и помощнику Оскара Шуберта…

В начале тридцатых годов партия Гитлера развернула деятельную подготовку к захвату власти в стране. Силы нацистов, поддерживаемых финансовыми и промышленными магнатами, непрерывно росли. Тень паучьей свастики легла на немецкий народ. Противостоять нацистам мог только рабочий класс. Но пролетариат Германии был ослаблен предательской деятельностью социал-демократов, влияние которых в те годы было ещё довольно сильно. Коммунисты трезво оценивали обстановку. Они понимали: в этих условиях может случиться так, что нацисты добьются своего. И компартия предприняла ряд мер, чтобы не оказаться безоружной перед лицом надвигавшейся опасности.

Первое, что следовало сделать, — это сохранить кадры. И вот, в трагические для страны дни февраля — марта 1933 года, когда провокация с поджогом рейхстага помогла нацистам привести к власти своего фюрера и отряды штурмовиков взламывали двери в домах, отыскивая коммунистов, партия рабочего класса Германии ушла в подполье.

Некоторые члены КПГ и примыкавшие к партии активисты задолго до этого получили особое задание. Сущность его заключалась в том, чтобы проникнуть в партию Гитлера — НСДАП и в её органы, закрепиться там и вести работу в стане врага.

Такое задание выполнил и беспартийный экономист Карл Кригер. Помогло то, что он, как это знал ортсгруппенлейтер[81] Остбурга и другие нацистские заправилы города, был выходцем из мелкобуржуазной среды: отец Кригера имел магазин меховых изделий.

В 1932 году Карл Кригер оформил своё членство в НСДАП. На стене гостиной его дома появился большой портрет Гитлера, на бархатной скатерти ломберного столика — экземпляр «Майн кампф» в переплёте алого сафьяна с тиснением.

С тех пор Кригер жил двойной жизнью, полной опасностей и тревог. Он должен был непрестанно доказывать свою преданность режиму. И Кригер делал это весьма старательно. Он, в частности, принимал активное участие в июньских событиях 1934 года, о которых уже упоминалось, охотился, как и Гейнц Улиц, за сподвижниками Эрнста Рема, был беспощаден к тем, кого должен был разыскать и уничтожить. Что ж, совесть его не протестовала — эти люди, как бы они ни относились к Гитлеру, все равно были нацистами, злейшими врагами рабочего класса Германии.

После июня положение Кригера в НСДАП окончательно укрепилось. Он был принят в СС, а затем получил тёпленькое местечко управляющего канцелярией завода «Ганс Бемер». Директор Кюмметц высоко ценил Кригера за точность и исполнительность и полностью ему доверял.

Таков был Карл Кригер.

Закончив телефонный разговор со Шталекером, он задумчиво полистал бумаги нового шофёра, вызвал стенографистку и продиктовал запрос в гамбургскую военную комендатуру на Генриха Губе.

— Чья подпись? — спросила стенографистка.

— Директора завода. Отпечатайте, отнесите господину Кюмметцу подписать и отправляйте.

Стенографистка взяла блокнот и вышла.

Кригер был спокоен за результат запроса. Выполняя поручение Шуберта устроить на завод Краузе, он специально побывал в Гамбурге и проверил то, что днём раньше узнал по телефону: госпиталь уничтожен, а военная комендатура располагает только списками находившихся в нем на излечении людей. И в одном из этих списков, после того как с ними «ознакомился» Кригер, появился и Генрих Губе…

Прошло дней десять. Аскер, встретившись с Кригером на заводе, шепнул, что хотел бы поговорить. Вскоре он сидел в кабинете заведующего канцелярией, старательно заполняя анкетный лист.

— Вам знакома такая фамилия: Гейнц Упиц? — спросил Аскер.

— Группенфюрер СС?

— Да. Человек этот прибыл в Остбург, и я несколько раз возил к нему директора.

— Они хорошо знают друг друга. Кюмметц — матёрый нацист, окончил в прошлом «Хоэ шуле»,[82] занимал пост целленлейтера.[83] Фигура, словом, достаточно мерзкая. — Кригер усмехнулся. — О лучшем «хозяине» вы не могли и мечтать. Ко всему, он ещё и старый член СС.

— Да… — Аскер помедлил. — Мы уезжаем с ним. И не куда-нибудь, а в Аушвиц.[84].

— Что там понадобилось Кюмметцу? Ага, понимаю, пленные? Рабочая сила? Странно, но он ничего мне не говорил.

Кригер встал, прошёлся по кабинету.

— Когда вы едете? — спросил он.

— Послезавтра.

— Так… Кстати, вчера пришёл ответ из полиции. Проверка закончена, и вы утверждены в должности.

— Спасибо… Я бы хотел напомнить о сварщике Висбахе.

— Да, я знаю. Шуберт говорил мне. Висбахом занимаются. К вашему возвращению кое-что проясним. Все предпримем, что в наших возможностях. Но не рассчитывайте на слишком многое. Боюсь, что в отношении этого человека вы ошибаетесь. Сегодня вновь наводил справки. О нем говорят только хорошее.

— Вы не так поняли меня. Я ни в чем его не подозреваю. Просто хочу ближе приглядеться к нему, вот и все.

4.

На следующее утро, когда Аскер вёз директора на завод, Кюмметц осведомился, готова ли машина к поездке.

— Вчера, поставив автомобиль в гараж, я бегло его осмотрел, господин директор. Полагаю, надо будет кое-что подтянуть.

— Хорошо, — сказал Кюмметц, — действуйте, да поторапливайтесь; я распоряжусь, чтобы вам помогли.

Приехав на завод, Аскер поставил машину в бокс. Почти тотчас же явился присланный Кригером механик. Им оказался Отто Шталекер.

Они быстро исследовали мотор, затем подлезли под автомобиль. Аскер возился у заднего моста, в то время как механик проверял тяги рулевого управления и тормозную систему. Внезапно гаечный ключ, которым действовал Шталекер, сорвался и с силой ударил в раму автомобиля. Послышался резкий дребезжащий звук. Вдвоём они очистили раму от грязи и обнаружили трещину. У Аскера мелькнула мысль.

— Позвоните Кригеру, — сказал он, — сообщите о повреждении и попросите, чтобы прислал сварщика. Самого лучшего!

Шталекер вылез из-под машины и поспешил к телефону.

Расчёты Аскера оправдались. Кригер прислал Макса Висбаха. Это был человек лет сорока пяти, с приятным открытым лицом, высоким лбом, обрамлённым волнистыми седеющими волосами. Особенно красивы были его глаза — большие и умные.

Висбах приветливо поздоровался со Шталекером, которого знал по заводу, коротко кивнул Аскеру и полез вниз. Он внимательно осмотрел повреждённое место, простучал по остальным частям рамы, чтобы убедиться в их исправности.

— Продолжайте работу, — сказал он, — я подойду к концу смены, покажу, куда подогнать машину. Там и заварим.

Висбах ушёл.

Аскер и Шталекер вновь принялись за работу, вычистили и промыли карбюратор и фильтр, осмотрели свечи, аккумулятор, подкачали шины.

Висбах пришёл в пять часов. Аскер вывел автомобиль из бокса и направил в цех, где находилось хозяйство сварщика.

Ремонт был закончен в десять минут.

— Признателен вам. — Аскер протянул сварщику руку. — За мною пиво.

— Что ж, — усмехнулся Висбах, — пиво — это не так уж плохо. Особенно если рядом хороший собеседник.

— Завтра мы уезжаем с господином директором. На несколько дней. Вернёмся, и я отыщу вас.

— Хорошо. Значит, до вашего возвращения.

К концу рабочего дня автомобиль ждал директора у подъезда.

— Машина готова, — сказал Аскер, распахивая перед Кюмметцем дверцу. — Можем ехать хоть сейчас.

— Обращаясь ко мне, надо добавлять «господин директор», — ворчливо напомнил Кюмметц, хотя в душе был доволен расторопным и исполнительным шофёром.

Глава четырнадцатая.

1.

Утром Аскер и Кюмметц покинули Остбург. Путешествие начали рано, и часам к десяти машина уже въезжала в Берлин. Огромный город был мрачен, молчалив. Шёл дождь, по краям мостовых текли мутные ручейки. Вода несла в канализационные решётки щепу, обрывки бумаги и прочий мусор, смытый с тротуаров. То и дело попадались дома без крыш, без окон, одиноко торчащие стены, иссечённые осколками, покрытые копотью, в которой дождевые струи промыли длинные грязно-серые полосы. Такими же унылыми, бесцветными показались Аскеру немногочисленные прохожие — мокрые, сгорбленные фигурки, торопливо шлёпавшие по лужам.

Итак, путешествие началось. Что принесёт оно?

Освенцим!.. Название этого гитлеровского концлагеря все чаще появлялось в документах советской разведки. И было очень полезно добыть побольше сведений об Освенциме.

Мысли Аскера перенеслись к Висбаху. Первая встреча с ним ничего не дала. Разумеется, Аскер и не надеялся разобраться в человеке, побеседовав с ним несколько минут. Но какое-то впечатление, пусть самое поверхностное, должно же было остаться! А его не было…

Директор прервал размышления Аскера.

— Ведите машину через центр, — сказал он. — Едем в Бреслау, там и заночуем.

Они миновали Шпандау, затем проехали по другому району Берлина — Моабиту, свернули на широкую Унтер-ден-Линден. Здесь пришлось замедлить ход — по улице сплошным потоком двигались военные грузовики и бронетранспортёры.

— Сворачивайте, — распорядился директор, когда проехали под Бранденбургскими воротами, миновали рейхстаг и Тиргартен, — проедем мимо аэродрома Темпельхоф, там начинается великолепнейшее шоссе.

Аскер повиновался. Вскоре машина выбралась из города и устремилась на юго-восток.

Кюмметц сказал правду. Дорога и впрямь была хороша, Выложенная большими бетонными плитами, Широкая и ровная, она будто сама стлалась под колёса автомобиля. И Аскер все увеличивал скорость.

— У вас прекрасный автомобиль, господин директор, — сказал он, чтобы поддержать разговор. — Я ездил на многих марках, но никогда ещё не водил «бьюик». Видимо, трофей?

Кюмметц кивнул.

— Эти американцы умеют делать автомобили, — проворчал он. — Что правда, то правда.

— Нет! — Аскер оторвал от руля и значительно поднял руку. — «Бьюик» хорош, но я бы не променял «мерседес» или, скажем, «хорх» ни на какие «бьюики» или «линкольны». И мотор, и коробка скоростей, и система подвески — все несравнимо, господин директор!

— Да, это и моё мнение. — Кюмметц с интересом взглянул на водителя. — Давно вы за рулём, Губе?

Аскер рассмеялся.

— Вот не поверите, господин директор. Но бывает же так! Вы задаёте вопрос, а я должен ответить — сегодня у меня юбилей: исполняется двадцать восемь лет мне самому и десять лет моему шофёрскому удостоверению.

Он полез в нагрудный карман, извлёк и передал Кюмметцу документ.

Директор считал себя добряком и демократом. Кроме того, он хорошо помнил указание фюрера, сделанное ещё до войны, на одном из партейтагов в Мюнхене, о необходимости крепить единство германской нации, наций господ и покорителей мира. Поэтому, просмотрев удостоверение и найдя его в полном порядке, Кюмметц сказал, что следует отметить этот двойной юбилей. Вон, впереди, зеленеет лужайка и на ней — группа деревьев. Там они и сделают привал. Кстати, давно наступило время завтракать.

Проговорив это, Кюмметц взглянул на шофёра и с удовлетворением отметил на его лице смущение и признательность.

— Мы с вами немцы, Губе. Мы немцы, и этим все сказано! — Кюмметц снисходительно похлопал шофёра по плечу.

Путники провели на лужайке полчаса. Аскер расстелил на траве газету, уставил её припасами — у Кюмметца оказался солидный запас еды. Директор извлёк из кармана плоскую флягу с гофрированной пробкой.

— Спирт, — сказал он, отвечая на вопросительный взгляд шофёра. — Этот спирт, Губе, панацея от всех несчастий и бед.

Кюмметц выпил и предложил флягу Аскеру.

— Нельзя, — проговорил Аскер. — Когда я за рулём, в рот не беру ни капли.

Директор одобрительно кивнул. Это была проверка, которую он устроил новому шофёру.

Кюмметц вновь выпил, налил себе ещё, затем опрокинул и четвёртый стаканчик. Тощий затылок и дряблые щеки директора порозовели, в глазах зажглись огоньки. Длинными тонкими пальцами он то и дело отправлял в рот большие куски холодной свинины, громко чавкая и щуря свои и без того небольшие глаза.

Ел Кюмметц долго и жадно. Наконец с завтраком было покончено. Директор завинтил флягу, поднёс к уху, взболтнул и с сожалением покрутил головой. Затем встал, походил по траве, разминая затёкшие ноги. Аскер собрал остатки еды и отнёс в машину.

— Продолжаем путешествие, — сказал Кюмметц, закурив и усевшись в автомобиль.

Спирт скоро подействовал. Директор сидел, привалившись к борту машины, улыбался и что-то негромко напевал.

— Но вы не спрашиваете, Губе, за каким чёртом понесло меня в этот Аушвиц? — вдруг проговорил он, хитро взглянув на Аскера.

Аскер пожал плечами.

— Я полагал, это меня не касается, господин директор.

— Вы верно полагали. — Кюмметц качнулся. — Но вы хороший шофёр, и я посвящу вас. Мы едем за людьми. За новыми рабочими для завода.

— Но у вас и так трудится много пленных.

— А теперь… их будет гораздо больше!

Речь Кюмметца стала отрывочной, бессвязной. Он вдруг смолкал на полуслове, потом торопливо выкрикивал фразу. Временами голос его спускался до шёпота, и тогда Аскер вообще не мог ничего разобрать. Все же он понял, почему директор так спешил с отъездом. Оказывается, военные власти Остбурга предупредили, что скоро с завода будет взята в вермахт новая большая группа рабочих-немцев, и Кюмметц должен успеть заменить их пленными.

— А почему мы едем так далеко?

— Э, мне предложили людей из окрестных лагерей: «Берите, герр Кюмметц, что вам нравится!» — Директор гневно качнул головой. — Берите!.. А что я там найду, если уже давно перерыл весь контингент? Ведь не дремлют и директора других заводов.

— Конечно, — подтвердил Аскер.

— И тут вмешалось провидение, Губе. Оно явилось в образе моего старинного друга, который неожиданно приехал в Остбург по делам службы. О, мой друг занимает высокий пост. Конечно, он нашёл, как мне помочь. Два пятиминутных разговора по телефону с Берлином — и я получил право как следует порыться в Аушвице!

— И все же вы могли бы не ехать так далеко, господин директор. Я слышал, большой лагерь есть возле Веймара — это куда ближе.

— Бухенвальд?

— Да.

Кюмметц затряс головой, визгливо рассмеялся.

— Браво, Губе! — воскликнул он. — Вы мне все больше нравитесь. Но я уже был в том лагере. Был, понимаете? Я забрался в Бухенвальд ещё весной, мой мальчик! О, у меня отличные связи, и для Бухенвальда я не искал бы протекции. Заместитель коменданта лагеря — мой племянник. Понимаете, племянник? И все же мне нечего делать в Бухенвальде. Там действуют люди Крупна и Хейнкеля. А после них мало что остаётся…

2.

Часам к пяти прибыли в Бреслау. Утром путешествие продолжалось. Вскоре замелькали городки Верхней Силезии — Опельн, Беутен, Катовице. В этих местах год назад Аскер действовал под именем оберштурмфюрера Краузе, выслеживая руководителя агентурной школы, здесь, в лесном убежище, он и повстречал впервые Оскара Шуберта…

Проехав Катовице, машина свернула на юг. Спидометр «бьюика» отсчитал ещё километров тридцать. Впереди замаячили какие-то строения. Местность была всхолмлена. Машина взлетела на возвышенность, и строения стали видны лучше.

— Аушвиц, — сказал директор.

Аскер с удивлением вглядывался в раскрывшуюся перед его глазами картину. Ему не раз приходилось видеть гитлеровские концентрационные лагеря на Востоке. Это были участки, наспех огороженные колючей проволокой, где вкривь и вкось торчали грубо сколоченные бараки, тёмные и смрадные. А иной раз не было и бараков — только огороженная ржавой проволокой и рвами земля, на которой вповалку лежали, умирая голодной смертью, люди. Теперь же он видел огромную территорию, тщательно распланированную и, казалось, благоустроенную. Большие бараки стояли ровными рядами, полускрытые зеленью деревьев. Лагерь во всех направлениях пересекали прямые, широкие дороги. В стороне высилось квадратное сооружение — по виду фабрика или завод, из труб которого шёл густой дым и вырывались языки пламени.

Повсюду виднелись группы людей, выполнявших какие-то работы. Общее впечатление было такое, что здесь царят мир и спокойствие.

В стороне послышался свисток локомотива. К Освенциму приближался длинный товарный состав. «Наверное, за продукцией завода», — подумал Аскер.

Подъем кончился. Машина скользнула по широкому пологому спуску. У подножия холма ей преградил путь шлагбаум.

— Куда и зачем следуете? — спросил вышедший из будки лейтенант.

Кюмметц протянул ему бумагу. Офицер прочитал и сделал знак стоявшему поодаль солдату. Тот поднял шлагбаум.

— Торопитесь, — сказал лейтенант. — Как раз поспеете на представление.

При этом он ухмыльнулся.

Аскер был озадачен. Он скосил глаза на спутника. Тот, видимо, тоже не знал, что означают слова офицера.

Их проверили ещё на двух постах и в конце концов направили к пассажирской платформе, где должен был находиться помощник коменданта.

На платформе было людно. Сюда группами и в одиночку спешили офицеры и солдаты из расположенного неподалёку участка лагеря. Один из эсэсовцев, уже немолодой гауптштурмфюрер, увидел машину и поспешно направился к ней.

— Как вы сюда попали? — спросил он.

Кюмметц вновь извлёк из кармана бумагу.

— От группенфюрера Упица, — пробормотал эсэсовец. — Прошу документы.

Кюмметц и Аскер предъявили удостоверения, паспорта. Гауптман просмотрел их и вернул.

— Я Вернер Кранц, помощник коменданта Аушвица, — сказал он. — Будете иметь дело со мной. Но, простите, пока я занят.

— И долго нам ждать? — спросил Кюмметц.

Гауптштурмфюрер поглядел на железнодорожный состав. Паровоз сбавлял ход. Скрипели тормоза. Красные грузовые вагоны вздрагивали, постукивая тарелками буферов.

— Нет, — сказал Кранц, — недолго. Эшелон обычный. Это продлится не больше часа.

И он вернулся на перрон.

Поезд остановился. У каждого вагона встало по нескольку солдат с автоматами и дубинками.

В поезде был пассажирский вагон. Из его двери на платформу выпрыгнул молодой офицер с погонами штурмфюрера. Он и Кранц пожали друг другу руки.

— Ну, — сказал Кранц, — кого привезли на этот раз?

— Все тех же, господин гауптштурмфюрер. Евреи из Венгрии.

— Сколько?

— Две с половиной тысячи голов.

И штурмфюрер вручил помощнику коменданта лагеря толстый запечатанный пакет. Кранц, не вскрывая, передал пакет стоявшему рядом унтер-офицеру, махнул рукой.

— Не мешкайте, — вполголоса проговорил он, — на подходе ещё два эшелона.

Унтер-офицер пустился по перрону бегом. Он вбежал в будку со стеклянной дверью, включил микрофон, щёлкнул по нему пальцем.

— Внимание! — сказал он, и голос его, усиленный громкоговорителями, загремел по перрону. — Внимание! Эта информация предназначена для заключённых, которые только что прибыли и ещё находятся в вагонах. Евреи, вас доставили в лагерь Аушвиц, где отныне вы будете жить и работать. Мы не хотим вам зла, мы обеспечим вас жильём, одеждой, едой. Но мы требуем беспрекословного повиновения. За малейшее неподчинение — расстрел на месте. Сейчас вас выпустят из вагонов. Вы разделитесь — мужчины отдельно, женщины и дети — отдельно. Вы снимете с себя все своё платье, а также нижнее бельё и обувь, аккуратно сложите там, где будет указано. Затем вы пройдёте в душ, на дезинфекцию, после чего вам выдадут новое платье и бельё. Повторяю: за неповиновение — смерть, за слишком медленное раздевание — смерть, за попытку уклониться от дезинфекции — смерть. Внимание, охране открыть двери вагонов!

Эсэсовцы сбили с дверей теплушек толстую проволоку. Двери со скрежетом раздвинулись. Из вагонов посыпались люди с чемоданами, корзинами, дорожными мешками. Те, что помоложе, спрыгивали и спешили помочь женщинам с детьми. Старики, на которых напирали сзади, тяжело падали на платформу и торопливо отползали в сторону, чтобы не быть раздавленными. Матери, надрываясь в крике, звали детей, которых потеряли в сутолоке. Малыши плакали и продирались сквозь толпу, пытаясь отыскать родителей. Громче всех рыдала девочка лет трех. Маленькая, смуглая, с большими голубыми глазами, в которых застыл ужас, она металась по платформе, прижимая к груди башмачок с красным пушистым помпоном.

Заработали дубинки эсэсовцев. Не давая узникам опомниться, их стали сгонять в большой оцепленный солдатами круг.

— Мужчины — направо, женщины и дети — налево, — командовал громкоговоритель. — Скорее, евреи, не мешкайте. Помните: за промедление — смерть!

Как бы в подтверждение этого где-то негромко хлопнул выстрел, и в воздухе повис протяжный вопль. Толпа застонала, шарахнулась от вагонов, заторопилась. Группа дюжих эсэсовцев прикладами карабинов отделяла молодых и сильных мужчин. Таких набралось человек триста. Их построили и увели.

Остальные раздевались здесь же, на платформе. Женщины были так ошеломлены, что не пытались сопротивляться. Они покорно раздевали детей, стаскивали с себя кофты, юбки, нижнее бельё.

— Складывайте вещи аккуратно, — гремел громкоговоритель, — оставляйте на одежде деньги, кольца, браслеты, серьги, часы, медальоны, ожерелья и другие ценности. Ничто не пропадёт — за это ручается германская армия.

Не прошло и четверти часа, как все прибывшие в эшелоне (за исключением группы мужчин, которых увели) были раздеты донага. Эсэсовцы встали в два ряда, образовав узкий коридор, протянувшийся от перрона к дверям огромного облицованного красным кирпичом здания, на фронтоне которого было выведено: «Бад».[85] По этому живому коридору хлынул поток голых людей.

Минут через двадцать люди были загнаны в помещение. За ними затворились тяжёлые металлические двери. Тогда откуда-то появилась колонна лагерников в рваных полосатых халатах. Все оставленное на перроне было запихано в холщовые мешки, и колонна унесла их.

Подошёл улыбающийся гауптштурмфюрер Кранц.

— Ну, — сказал он, взглянув на часы, — как видите, я не хвастал: прошло только сорок пять минут. Три четверти часа, и все. И никаких эксцессов, трагедий. Полагаю, по возвращении вы доложите группенфюреру Упицу, как мы тут выполняем свой долг.

— Они все… сразу? — пробормотал Кюмметц.

Кранц рассмеялся.

— Это абсолютно безболезненно, уверяю вас. Гуманнее не придумаешь. Запирают двери, включают газ. Постепенно наступает состояние приятного оцепенения. Оно переходит в сон. И — все кончено: ты уже в райских кущах!

Аскер взглянул на перрон. Несколько мужчин в халатах поливали из шлангов платформу. Сильные струи воды шипели и пенились. На середине платформы валялся детский башмачок с красным пушистым помпоном. Вода подхватила его, закружила, понесла. Секунда, другая, и башмачок исчез в сточной канаве.

Где-то вдали послышался свисток паровоза. К Освенциму приближался новый эшелон…

3.

Аскер ночевал в маленькой комнате одного из коттеджей административного городка, расположенного вне зоны концлагеря. Поднялся он рано и чувствовал себя скверно, так как почти всю ночь провёл без сна.

Он побрился, спустился вниз, где, как ему объяснили, имелась столовая, выпил стакан кофе. Есть не хотелось. Ещё вчера, подъезжая к лагерю, Аскер почувствовал странный запах. От Освенцима шёл ни с чем несравнимый густой, тяжёлый дух. Аскер, сколько ни старался, не мог определить его природы. Он даже подумал, что это только чудится — перенервничал, и вот мерещится всякая чертовщина. Но прошла ночь, наступило утро, а смрад не пропадал. И это начисто отшибало аппетит.

Выйдя из столовой, он оглядел машину. «Бьюик» следовало помыть — бока его были серы от пыли. Неподалёку стоял щегольской «мерседес».

— В чем дело, приятель? — крикнул шофёр «мерседеса», высовываясь из кабины.

Аскер показал руками, как поливают из шланга.

Шофёр вылез из машины, протянул руку.

— Фриц Фиттерман, — представился он.

— Очень рад. — Аскер пожал руку, назвал себя.

— Недавно здесь?

— Вчера привёз хозяина. Дружок группенфюрера Упица. Слыхали о таком?

Шофёр с уважением кивнул.

— Так вам что, помыть машину?

Аскер коснулся ладонью пыльного бока «бьюика».

— Бедняга очень в этом нуждается. Мы проехали без остановки почти от самого Гамбурга.

— Серьёзное дельце?

— Не знаю. — Аскер пожал плечами. — Кажется, за людьми. — Он вынул сигареты, угостил шофёра. — А ты кого возишь?

— Помощника коменданта.

— Ловко. — Аскер хлопнул Фиттермана по плечу. — К нему мы и приехали. Виделись вчера. А хозяин, верно, и сейчас с ним. — Он взглянул на часы. — Приказал приготовить машину к десяти, сейчас девять с минутами. Может, успеем помыть, а?

— Садись за руль.

До мойки было не больше километра.

Аскер и Фиттерман постояли в стороне, пока рабочий — пожилой, сухонький заключённый — старательно поливал машину из брандспойта.

— Давно ты здесь? — спросил Фиттермана Аскер.

— С самого основания лагеря. Скоро будем праздновать пятилетие Аушвица. Прибыли сюда в тридцать девятом году. Вокруг было картофельное поле, и ничего больше. А теперь? — Шофёр значительно поджал губы. — Нет, ты погляди вокруг. Город, настоящий город!

— А это что — завод? — Аскер показал на здание с трубами, из которых шёл густой чёрный дым.

— «Завод»! — Фиттерман ухмыльнулся. — Послушай, да ты, оказывается, и вовсе желторотый. Ведь ты в Аушвице, парень!

— Ну так что?

— А то, что дымить круглые сутки здесь может только один «завод» — крематорий.

Крематорий! Теперь Аскер мог не доискиваться причины смрада, которым был отравлен воздух Освенцима.

Из ворот зоны лагеря показалась группа женщин — истощённых, одетых в серые балахоны, свисавшие с плеч длинными грязными лохмотьями.

— Повели на прогулку невест, — сказал Фиттерман.

Окружённые эсэсовцами с овчарками на поводу, женщины куда-то брели, стараясь не отставать друг от друга. Сбоку шла красивая немка в офицерском мундире, с огромным догом на цепочке.

— Оберауфзеерин[86] Мария Мандель, — проговорил вполголоса шофёр, кивнув на немку в мундире.

— Куда их ведут? — спросил Аскер.

— На Унион.

— Унион?

— Завод боеприпасов. Расположен недалеко. Там работает много этого сброда.

Подошёл мойщик со шлангом.

— Ваш автомобиль готов, мсье, — прошамкал он беззубым ртом.

Фиттерман швырнул ему сигарету. Аскер раскрыл портсигар и извлёк ещё две штуки — больше дать он не рискнул, это было бы неосторожно.

Глаза мойщика радостно блеснули. Он схватил сигареты, низко поклонился, отбежал в сторону, закурил.

— Кто же эти женщины? — проговорил Аскер, оглядывая узниц, которые подошли совсем близко.

Мойщик услышал, спрятал сигареты в рукав.

— Я мог бы помочь, мсье.

— Подойди! — приказал Фиттерман.

Мойщик приблизился.

— Ты знаешь их? — спросил шофёр «мерседеса».

— Здесь женщины из разных стран, мсье. Я не знаю всех, но что касается француженок… Вы слышали такое имя: Поль Вайян-Кутюрье?

В сознании Аскера возник образ одного из основателей и руководителей Коммунистической партии Франции, выдающегося деятеля международного рабочего движения, талантливого писателя и публициста. В своё время Аскер с увлечением прочёл его рассказы из сборника «Солдатская война».

— Так вот, — продолжал мойщик, — женщина, идущая в третьем ряду — она в халате, который разодран на боку сверху донизу, и в обмотанных брезентом башмаках, — это его жена, Мари-Клод Вайян-Кутюрье.

— За что она здесь?

— Не знаю, мсье. Мари-Клод — видная общественная деятельница в своей стране. Наверное, провинилась. Вероятно, было за что. О, мсье Анри Петен знает, что делает!..

— Дальше! — потребовал Фиттерман.

— Вы, может быть, слышали также имя Жака Соломона, зятя профессора Ланжевена — видного физика, ученика великого исследователя атомного ядра, академика Пьера Кюри? Поглядите на ту, что идёт рядом с госпожой Вайян-Кутюрье, справа. Это дочь профессора Ланжевена, жена Жака Соломона — Элен Соломон.

Фиттерман присвистнул.

— Смотри-ка! Любопытно, кто это заарканил этакую кралю?

Мойщик, опустив глаза, молчал.

Одна из женщин стала отставать. Видно было, как спутницы пытались принудить её идти, подталкивали, поддерживали под руки. Но ничего не помогало. Узница быстро теряла силы, двигалась все медленнее и вскоре оказалась в хвосте колонны. Здесь она задержалась и, напрягая всю волю, некоторое время шла вровень с другими. Аскер облегчённо вздохнул. Но вдруг лицо женщины исказилось гримасой боли, она вскрикнула, резко качнула головой, как бы отказываясь от борьбы, которую вела сама с собой, вышла из колонны и села.

Аскер взглянул на мойщика. Тот был бел. Рука, в которой он держал сигарету, дрожала.

Оберауфзеерин Мандель обернулась и что-то прокричала заключённой. Та с отчаянием покачала головой.

Колонна продолжала путь. Женщина сидела, обхватив руками голову и раскачиваясь из стороны в сторону. Шедший последним эсэсовец вытащил пистолет и выстрелил ей в спину. Узница мягко ткнулась лицом в землю и, скрюченная, осталась лежать без движения.

Мойщик обернулся. Он часто дышал, судорожно раскрывая рот.

— Кажется, я знал и её, — прошептал он. — Кажется, это была мадам Майя Политцер, жена философа профессора Жоржа Политцера…

И пленный криво усмехнулся.

4.

Кюмметц появился у «бьюика» в сопровождении помощника коменданта лагеря гауптштурмфюрера Кранца. Директор был доволен, улыбался, шутил. Он и Кранц громко разговаривали. Из их беседы Аскер понял, что первые двести рабочих уже подобраны, а сейчас подыщут и остальных. С этой целью Кюмметц и Кранц направляются в зону, где размещены пленные с Востока.

Они уселись в автомобиль Кранца. Машина уже готова была тронуться, когда Кюмметц увидел своего шофёра и подозвал его.

— Поедете с нами, — сказал Кюмметц. — Быть может, придётся помочь в отборе: нам нужно несколько шофёров и механиков.

Аскер сел рядом с Фиттерманом.

Поездка длилась долго — лагерь был разбросан на огромной территории. Побывали в блоках, где содержались чехи, поляки, сербы, словаки.

Наконец эта часть лагеря осталась позади. Машина выехала на дорогу.

— К русским, — распорядился помощник коменданта.

Фиттерман направил машину в сторону, где смутно белели строения. Это были блоки советских военнопленных. Зону окружали две стены из колючей проволоки с оголённым электрическим проводом вверху, по которому шёл ток высокого напряжения. Перед проволокой был ров.

— Район «зондербехандлунг»,[87] — сказал Кранц. — Здесь содержится категория пленных НН.

— Категория «Нахт унд небель эрлас»,[88] — усмехнулся Кюмметц.

— Ого, — воскликнул Кранц, — вы и это знаете!

Кюмметц хмыкнул, иронически скривил губы.

— Все, что здесь творится, не такая уж большая тайна. В Германии знают об Аушвице и не обманываются в отношении того, что в нем происходит. Разве только не совсем точно представляют себе масштабы.

— Да, — задумчиво протянул Кранц, — такое не спрячешь…

Машину помощника коменданта лагеря знали. Ворота раскрылись, и она въехала в зону. Фиттерману пришлось тотчас же принять в сторону — навстречу двигалась большая колонна заключённых.

— Куда это их? — спросил Кюмметц.

— Работать.

— Ловко. — Директор взглянул на часы. — Скоро полдень, а они только отправляются. Вот тебе и особая зона. Да это курорт, а не лагерь.

— На работу их выгоняют с рассветом, — сквозь зубы процедил Кранц. — Сегодня задержались — пересчитывали стадо.

— Это так важно для категории НН? — В голосе Кюмметца звучала откровенная ирония.

Кранц промолчал. Он не забывал, что въедливый старик имеет бумагу от самого Гейнца Упица.

— Много их у вас? — спросил Кюмметц.

— Порядком. Раньше в Аушвице одновременно содержалось тысяч полтораста — двести, сейчас — почти четверть миллиона.[89].

Колонна приближалась. Фиттерман прижал машину к обочине, выключил мотор.

Аскер взволнованно разглядывал узников. Почти никто из советских пленных не имел обуви — ноги лагерников были замотаны в какое-то тряпьё. Лохмотья, заменявшие одежду, едва прикрывали тело. Люди находились в последней степени истощения. Вдобавок почти у каждого чернели многочисленные ссадины и кровоподтёки — на голове, на руках, на теле.

А пленные все шли. Большинство составляла молодёжь — вероятно, бывшие солдаты. Это чувствовалось ещё и по тому, как они стремились идти в ногу, держать строй. На стоявший в стороне автомобиль пленные старались не глядеть.

Один из сопровождавших колонну эсэсовцев отсалютовал Кранцу фашистским приветствием.

— Песню! — скомандовал он пленным, желая доставить удовольствие начальству. — Петь песню, вы, скоты!

Десятка полтора заключённых затянули:

Если весь мир будет лежать в развалинах, К черту, нам на это наплевать. Мы все равно будем маршировать дальше, Потому что сегодня нам принадлежит Германия, Завтра — весь мир.[90]

Запевалы, которых никто не поддержал, едва добрались до конца куплета и смолкли.

— Снова! — заорал конвоир. — Петь, черт вас побери!

Запевалы повторили куплет, но с тем же успехом. Колонна молчала. И тогда по головам и спинам узников запрыгали дубинки и стальные прутья охранников.

Колонна ушла. Машина продолжала путь. Она обогнула группу бараков и остановилась неподалёку от крайнего строения. Здесь начиналась обширная площадь.

Возле бараков стояли несколько офицеров. Один из них поспешил к Кранцу. Помощник коменданта и Кюмметц вылезли из автомобиля и двинулись навстречу.

Аскер огляделся. В разных концах площади группы пленных подбирали камни, окапывали деревья, сгребали и выносили мусор. Наискосок шла широкая траншея. Там, где остановился автомобиль Фиттермана, её ещё только рыли; в конце площади в готовую траншею укладывали толстые серые трубы.

Фиттерман поднял капот машины и достал ключи — одна из свечей работала с перебоями, её следовало заменить. Аскер зажёг сигарету и направился к траншее. На дне её трудились землекопы. Разойдясь, чтобы не мешать друг другу, они с усилием вонзали лопаты в неподатливый грунт. В воздух взлетали комья тяжёлой жёлтой глины.

— Хэлло, Губе!

Аскер оглянулся. Он увидел: Кранц и другие офицеры входят в барак, Кюмметц стоит у двери и делает ему знак приблизиться.

Аскер поспешил на вызов.

— Где вы запропастились, Губе? — проворчал Кюмметц. — Идёмте, сейчас начнётся, Облака, застилавшие небо, разошлись. Брызнули яркие солнечные лучи. Сразу стало жарко. Кюмметц расстегнул пуговицы плаща, снял его, передал своему шофёру, ослабил галстук.

— Ну-ну, — сказал он, — посмотрим, что нам покажут.

Из барака вышел Кранц. За ним появились офицеры. Группу замыкал шарфюрер — полный, с заметным брюшком и одутловатым лицом, нёсший стопку розовых карточек.

Все направились к траншее и, не дойдя до неё нескольких метров, остановились, повернувшись лицом к бараку. Там раздвинулись широкие двери. На площадь хлынула толпа лагерников.

— Строиться! — скомандовал толстый шарфюрер.

Заключённые рассыпались в стороны, бегом занимая свои места в строю. Не прошло и минуты, как перед Кюмметцем и Аскером протянулась длинная двойная шеренга.

Аскер оглядел пленных. Прямо перед ним стоял высокий человек с длинной и тонкой шеей, которая, казалось, с трудом поддерживала тяжёлую голову с большим выпуклым лбом. Он разглядывал немцев холодными умными глазами; его правая рука, наполовину обнажённая, чуть заметно двигалась, будто лагерник собирался что-то сказать… Кто он? Как попал сюда? Несчастливая солдатская судьба виной этому или же был он схвачен при облаве в каком-нибудь городе, оккупированном гитлеровцами?…

А этот, что стоит понурясь, поддерживая руку, замотанную тряпкой? Солдат или тоже, быть может, мирный горожанин?

Ещё дальше — юноша лет восемнадцати, широкоплечий, коренастый, с твёрдым подбородком и чёрными, как угли, глазами, в рваных галифе и жёлтой гимнастёрке без воротника и рукавов.

Восемьсот пленных — восемьсот искалеченных судеб. Каждый хлебнул горя полной мерой, жизнь каждого — трагедия, которую не перескажешь словами.

— Начинайте, — скомандовал Кранц.

Шарфюрер с одутловатым лицом заглянул в одну из своих карточек, выкрикнул номер.

Из строя вышел пленный.

— Слесарь, — сказал шарфюрер, чуть повернув к Кюмметцу голову.

Директор завода приблизился к лагернику. Подошёл и Аскер. Перед ними стоял мужчина лет сорока — горбоносый, с потухшим взором.

— Слесарь? — спросил его Кюмметц.

Пленный не ответил: вероятно, не знал по-немецки. Кюмметц бесцеремонно оглядел его.

— Губе, — сказал он, — пощупайте ему руки и плечи.

Аскер исполнил требуемое. Все это время лагерник безучастно глядел перед собой.

— Присядь! — скомандовал Кюмметц.

Пленный не шевельнулся.

— Присесть! — прокричал по-русски шарфюрер.

Лагерник послушно согнул ноги, неуклюже присел, с трудом выпрямился.

— Беру, — сказал Кюмметц.

Шарфюрер кивнул и передал карточку пленного стоявшему рядом эсэсовцу.

Потом он назвал следующий номер. Из строя вышел новый пленный. Теперь это был механик. Повторилась та же процедура, и шарфюрер передал эсэсовцу вторую карточку.

Третьим строй покинул парень лет двадцати пяти, тоже оказавшийся слесарем. Настала очередь юноши с чёрными глазами, в рваных галифе.

— Токарь, — объявил шарфюрер.

— Нет! — Темноглазый покачал головой.

Кюмметц вопросительно поглядел на шарфюрера. Тот вновь заглянул в карточку.

— Токарь, — подтвердил он.

— Нет! — снова сказал пленный.

— А кто ты есть? — тихо, с угрозой спросил Кранц по-русски.

Пленный показал руками, как действуют лопатой.

— Понятно. — Кранц натянул на руку перчатку, подошёл и коротким ударом в лицо свалил пленного.

— Встать! — приказал он.

Лагерник поднялся. Лицо его было в крови, подбородок дрожал.

— Кто ты есть? — повторил Кранц и вынул пистолет.

Пленный стоял, глядя ему в лицо. Тёмные глаза так и сверлили фашиста. Кранц поднял пистолет и выстрелил.

По знаку шарфюрера соседи по строю подняли тело товарища, отнесли в сторону и уложили на землю.

Аскер стоял неподвижно, боясь неосторожным движением, блеском глаз выдать гнев, ярость, бушевавшие в нем. Выхватить оружие и перестрелять находящихся рядом фашистов? Это он сможет. Но чего добьётся? Нет, слишком много труда положено на то, чтобы он оказался здесь, среди них, слишком важно выполняемое задание. Сейчас он не принадлежал себе.

И все же Кюмметц заметил, что шофёр его взволнован.

— Э, да вы побледнели, Губе! — насмешливо протянул он.

Аскер изобразил на лице растерянную улыбку.

— К этому надо привыкнуть, господин директор, — пробормотал он, как бы извиняясь.

— Ничего не поделаешь, — сказал Кюмметц. — Так надо.

— Необходимо, — подтвердил Кранц. — Мы прекрасно знали, что он лгал. Лгал, ибо не хотел работать. — Кранц поднял голову, повысил голос, обращаясь к пленным: — Этот человек солгал мне, пытался обмануть офицера германской армии. Вы все видели — он получил своё. Так будет с каждым, кто захочет последовать его примеру.

Шарфюрер выкрикнул очередной номер. Из шеренги вышел новый пленный. Повинуясь приказу Кюмметца, Аскер подошёл, ощупал его руки и плечи. Но делал он это механически. Глаза Аскера были прикованы к соседу лагерника. Где-то уже видел он этого рослого человека с квадратным широкоскулым лицом и сильными покатыми плечами. Но где?

Кюмметц тоже заметил широколицего, подошёл.

— Хорош, — сказал он, ткнул его пальцем в грудь, обернулся и вопросительно взглянул на Кранца.

— Какой есть твой нумер? — крикнул помощник коменданта лагеря. — Отвечать!

Пленный сказал. При первых же звуках его голоса Аскер вздрогнул. Он узнал: Авдеев!.. Сержант Авдеев!

…Это произошло год назад на западе Украины, где в то время проходила линия фронта. С группой дивизионных разведчиков Аскер выполнял важное задание в ближнем тылу врага. Разведчики обнаружили резервы противника, которые стягивались к передовой. Надо было спешить назад. Но враг нащупал разведчиков, обошёл, стал сжимать кольцо окружения. Как спасти группу, открыть ей путь на Восток, чтобы она могла доставить донесение о тайных подкреплениях фашистов? Аскер и двое бойцов отвлекли внимание противника, приняли удар на себя. Это позволило группе уйти. Командовал ею помощник Аскера, сержант Авдеев.

Но как он очутился в плену? Ведь позже Керимову стало известно, что донесение доставлено; он был уверен, что благополучно вернулся, в дивизию и Авдеев… И вот — сержант перед ним, в шеренге узников Освенцима. Да, это он, хотя седые волосы, ввалившиеся виски, глубоко запавший рот делают его совеем не похожим на того краснощёкого, пышущего здоровьем парня, каким сержант был год назад.

Между тем шарфюрер торопливо перебирал карточки, отыскивая данные о пленном, которым заинтересовался Кюмметц.

— Губе, — позвал директор, — подойдите, пощупайте ему руки.

Аскер вынужден был приблизиться к Авдееву. Веки сержанта дрогнули, шире раскрылись его глаза. Сомнений не было — и Авдеев узнал Керимова!

Ещё в сорок втором году гитлеровцы спалили деревню Авдеева, уничтожили его родных, куда-то угнали жену. А теперь и сам он оказался в их лапах. Что же думает он сейчас о своём бывшем командире?

Все это вихрем пронеслось в голове Аскера. Он видел — потемнели глаза пленного, зажглись в них злые огоньки. Вот сейчас Авдеев раскроет рот, и тогда…

— Что же вы медлите, Губе, — проскрипел Кюмметц, — ведь я жду!

Приготовившись к самому худшему, Аскер шагнул к Авдееву и, не сводя с него глаз, взял за руку.

— Вам он не подходит, — обратился к директору шарфюрер. — Вот его карточка. Это крестьянин. Всю жизнь рылся в навозе, как червь.

— Давайте следующего, — сказал Кюмметц.

Аскер медленно отошёл от пленных. Авдеев, не отрываясь, глядел на него. Но не проронил ни слова.

Несколько часов продолжался отбор пленных. И все это время Аскер чувствовал на себе пристальный взгляд широкоскулого узника, одетого в полосатый изодранный балахон.

Наконец Кюмметц остановил шарфюрера, готовившегося выкликнуть очередной номер, махнул рукой.

— Хватит, — сказал он. — Хватит, всех не переберёшь.

По знаку Кранца узников отослали в бараки. Офицеры и Кюмметц, разговаривая, двинулись куда-то в сторону и вскоре скрылись за углом здания.

Оставшись один, Аскер направился к видневшемуся вдали «мерседесу». Вот он дошёл до траншеи, замедлил шаг. Что-то заставило его обернуться.

Он увидел: у входа в ближний барак стоит сержант Авдеев и глядит ему вслед. Будто просит, чтобы не уходил.

Их разделяло метров полтораста. Аскер осмотрелся. Он стоял у бруствера, полускрытый со спины и с боков холмиками вынутой из траншеи земли. На площади никого не было. Тогда он опустил руку в карман и осторожно вытащил короткий кинжал с блестящей витой ручкой. Кинжал мягко упал на землю. Движением ноги Аскер чуть присыпал его песком.

Вскоре он был у автомобиля. Фиттерман, закончив возиться с мотором, обтирал руки.

— Ну, поработали удачно?

Аскер кивнул.

— Кого это там хлопнули? — поинтересовался шофёр «мерседеса».

Аскер объяснил.

— Поделом, — сказал Фиттерман.

Аскер не ответил.

Через полчаса вернулись Кюмметц и Кранц.

— Готовьтесь, Губе, — сказал директор завода. — Завтра утром — в обратный путь.

Глава пятнадцатая.

Группенфюрер Гейнц Упиц задумчиво шагал по кабинету своей резиденции в Остбурге. Время от времени он останавливался, наклонялся к лежащим на столе бумагам и вновь принимался мерить кабинет широкими нервными шагами. Да, весть, которую только что привёз из Берлина специальный курьер-мотоциклист, была ошеломляющей, хотя Упиц располагал кое-какими данными не только относительно готовившегося на особу фюрера покушения, но также и путча, долженствовавшего произойти вслед за уничтожением Гитлера.

Будь это в прежние времена, Упиц, не задумываясь, бросил бы в дело всех своих людей — лишь бы скорее заполучить нити заговора, разгромить путчистов и подняться ещё на ступеньку, а то и на две.

Да, так бы он и поступил, случись это не теперь, в середине сорок четвёртого года. Но сейчас Упиц смотрел на вещи совершенно по-иному. Он был слишком умным и тонким политиком, слишком хорошо разбирался в ситуации, сложившейся в мире, чтобы действовать так, как прежде. Сейчас все свидетельствовало о том, что Гитлеру приходит конец.

А падёт он, падёт и режим. Тогда наступит возмездие. Упиц не сомневался, что оно будет страшным. И конечно, страх, именно страх перед возмездием двигал теми, кто организовал покушение и путч. Заговорщики надеялись заполучить в свои руки такой козырь, как ликвидация фюрера, чтобы выложить его победителям и купить этой ценой отпущение грехов.

Да, Упиц знал все это. И после долгих раздумий, взвесив все «за» и «против», пришёл к выводу, что не должен мешать путчистам, ибо не уверен, что одолеет их — силы оппозиции были весьма велики и продолжали расти.

Но он не видел смысла и в том, чтобы присоединиться к заговорщикам, ибо полагал, что ситуация ещё не вполне созрела: имелось немало шансов на то, что путч провалится. А за неудачу была лишь одна расплата — смерть.

Вот почему, тонко сманеврировав, он сумел остаться в стороне.

Сейчас специальный курьер привёз информационные материалы о путче. В ставке фюрера в Восточной Пруссии, где Гитлер проводил совещание, взорвалась бомба замедленного действия. Бомбу принёс в своём портфеле начальник штаба германской резервной армии полковник Клаус фон Штауфенберг. Он включил механизм бомбы, оставил портфель под столом фюрера и поспешно вышел. Сила взрыва была такова, что рухнули стены помещения. Несколько участников совещания было убито, многие ранены. Гитлер же по какой-то случайности почти не пострадал, если не считать, что был смертельно напуган и получил несколько пустяковых царапин.

…Генерал Упиц походил по комнате, зажёг сигарету, но после первой же затяжки с досадой швырнул её в пепельницу — сигарета показалась слишком слабой. Пришлось закурить трубку, что Упиц делал в весьма редких случаях.

Крепкий кепстен несколько успокоил. Упиц вновь зашагал по комнате. Вообще говоря, в попытке убрать Гитлера не было ничего нового. Так, например, однажды — это было в середине марта 1943 года.

— Упица разыскал один особо доверенный агент и, дрожа от страха, сообщил, что в ближайшие сутки Гитлер должен быть убит. Но это было все, что ему удалось разнюхать — агент не имел ни малейшего представления о том, кто и каким образом совершит покушение.

Упиц навёл справку о местонахождении фюрера. Оказалось, что самолёт с Гитлером только что поднялся с аэродрома в Смоленске, где Гитлер инспектировал свои войска на Восточном фронте, и держит курс на Растенбург.

Через час Упиц мчался туда же в скоростном бомбардировщике. Машина группенфюрера приземлилась на аэродроме вскоре после того, как там сел самолёт Гитлера. Контрразведчик помчался в ставку. Здесь все было в порядке. Фюрер прогуливал своего любимого пса и позировал фотографу из «Дас шварце кор».[91].

В течение недели Упиц ни на минуту не оставлял Гитлера, бдительно оберегая его персону. Но все было спокойно. И только много позже группенфюреру удалось установить, что смерть должна была застигнуть Гитлера в том самом самолёте, в котором он летел из Смоленска.

Нечто подобное произошло и в конце 1943 года, уже в Берлине, но случай и на этот раз спас жизнь Адольфу Гитлеру.

Сейчас Гейнц Упиц вновь перебирал в памяти эти события. Неужели же дело лишь в боязни за свою шкуру и в той неприязни, которую питают к Гитлеру некоторые высокопоставленные военные?

Упиц всегда ненавидел родовую военную аристократию, все эти громкие прусские фамилии, из поколения в поколение поставлявшие генералов, адмиралов и фельдмаршалов германской армии. Они были особо привилегированной и подчёркнуто изолированной кастой, к которой такие, как Упиц, и близко не подпускались. Отпрыски родовой военной аристократии заполняли специальные училища и лицеи, им были уготованы тёплые места в генеральном штабе и министерстве иностранных дел, они становились у руля германской военной и дипломатической машины, обеспечивая незыблемость прусской милитаристской политики, выработанной за века.

Конечно, с приходом к власти Гитлера положение несколько изменилось. Упиц видел — фюрер старательно показывает, что не очень-то церемонится со всеми этими чванливыми, набитыми спесью аристократами. Им пришлось немного потесниться. Но потом стало ясно, что все это не больше чем игра. Верховодил Гитлер, но он лишь выполнял волю тех, у кого были деньги и заводы. Генералитет тоже держал их курс. Что ж, это вполне устраивало Упица.

Почему же Гитлера стремятся убрать? Так ли виноваты заговорщики, как это кажется на первый взгляд? Только ли ради спасения собственной шкуры затеяла «верхушечная оппозиция» покушение на фюрера? И Упиц вдруг пришёл к новым выводам. Нет, тут имелись и другие причины. В самом деле, те, кто преследовал личные цели, могли осуществить их иным, более безопасным способом. Могли, например, перевести свои капиталы за границу — куда-нибудь в Испанию, Португалию, Турцию или в одну из республик Южной Америки, а затем — бежать туда же. Их бы не разыскал и сам дьявол. Но заговорщики так не поступили. Почему? Потому, видимо, что ими руководили иные соображения. Какие же? Напрашивался вывод: они заботятся о сохранении самого ценного, что есть у нации, — руководящего ядра армии и промышленности, чтобы уберечь его от разгрома, набраться терпения и ждать. А там, спустя десять — пятнадцать лет, когда нынешняя война станет историей, когда опять в полную силу заработают заводы страны, подрастёт новое поколение нации и вновь замаршируют, чеканя шаг, стальные дивизии вермахта, — тогда будет видно, что делать! Что же касается Гитлера, то он, сделав своё дело, должен уйти. Настанет время, появятся новые гитлеры. Остановки за ними не будет, как только в этом возникнет нужда.

Генерал Упиц нацедил себе содовой воды, смешал со спиртом, выпил. Смесь приятно освежила. «В конце концов, — подумал он, вновь наполняя стакан, — каждый, кто сохраняет себя и бережёт для грядущего, оказывает услугу нации. О, Германии ещё понадобятся сильные, волевые люди!».

Рассудив так, генерал возблагодарил провидение за встречу, которая у него произошла полгода назад в Женеве. Несомненно, она окажет влияние на всю его жизнь. Он был в Швейцарии по делам службы. И как-то раз утром, когда, только что приняв ванну, брился, к нему позвонили и попросили о свидании. По каким-то признакам он почувствовал, что отказываться неразумно. И — не ошибся. Человек, с которым он встретился, оказался высокопоставленным работником разведки одной страны. Упиц был знаком с ним по документам, не раз видел его фото и тотчас узнал.

Не лавируя, гость приступил к делу. Участь Германии предрешена. Она не сможет долго сопротивляться натиску таких гигантов, как Россия и Америка. Катастрофа неизбежна. Ну, а что потом? Устраивает ли генерала Упица, чтобы хозяевами послевоенной Германии стали русские? Ведь тогда поднимут голову коммунисты. А первое, что они сделают, это вздёрнут на виселицу таких, как Гейнц Упиц.

Собеседник видел, что слова его подействовали. Он продолжал. Господин Упиц может не волноваться. Предпринимаются все усилия, чтобы Германия осталась Германией и получила форму управления, принятую на Западе. Но это только половина дела.

Собеседник умолк.

Упиц ждал, и чем дальше, тем с большим нетерпением. Но гость не спешил.

Наконец разговор возобновился. Другая половина дела — это война против Советского Союза. Конечно, не сразу, но война — непременно. Сначала — холодная война, то есть война газет и радио, экономических санкций и дипломатических диверсий. Потом, когда все будет готово, война настоящая, в результате которой коммунизм должен исчезнуть с лица земли и стать историей.

Гость перешёл к главной теме разговора. Советский Союз слишком велик и мощён, чтобы недооценивать его как противника. Германия, поступившая так, жестоко платится за свою опрометчивость. Ошибок немцев не повторят. Поэтому сейчас на работу по русскому профилю переключатся главные силы разведки, которую он представляет, да и не только этой разведки. Германия скоро выйдет из войны. Будет катастрофой, если документация её секретной службы окажется в руках у русских. Этого нельзя допустить. Вся сеть германской агентуры на Востоке должна быть сохранена, должна действовать. Но в новых условиях у неё, естественно, будут и новые шефы…

«Вы?» — быстро спросил Упиц.

«Да, мы. — Собеседник поднял палец. — Хочу подчеркнуть: вы не первый, с кем ведётся такой разговор. Итак, вам делается предложение переменить хозяев».

Упиц молчал.

«Работать, — заметил гость, — начнёте не сейчас, а после капитуляции. Подходит это вам? Должен заметить, уже дали своё согласие люди и повыше вас рангом».

«Это можно доказать?» — быстро спросил Упиц.

Собеседник сказал:

«Вас прислали сюда по моей просьбе».

Упиц беспокойно шевельнулся — он не думал, что дело зашло так далеко.

«Ладно, — сказал гость, — я представлю вам доказательства. Сегодня, если этого пожелаете, вы получите приказ выехать обратно».

Упиц вспомнил свой вчерашний телефонный разговор с Берлином, распоряжение начальника задержаться в Женеве ещё на неделю, и согласился.

Они расстались. Упиц возвращался в гостиницу, уже приняв решение. Предложение почётно, оно не затрагивает его чести, ибо работать он должен после завершения войны, когда будет свободен от присяги.

Через час в номере зазвонил телефон. Говорил Берлин. Упицу был передан приказ — срочно возвращаться. Выезд завтра.

Вечером позвонил его новый знакомый.

«Я согласен», — сказал Упиц.

Они встретились, договорились о деталях. Упиц получил задание, которое рассматривалось как подготовка к его будущей работе. Ему приказали заняться сбором архивов гестапо, зипо[92] и СД, действовавших на Востоке, а ныне эвакуируемых в Германию, обеспечить надёжное тайное хранение этих архивов.

«Устройте хранилища где-нибудь на западе страны, — сказал новый хозяин. — В этом случае они будут недосягаемы для русских, что бы ни произошло в дальнейшем».

Упиц был с этим согласен. Они попрощались. Пожимая ему руку, собеседник подчеркнул:

«Все должно быть сделано быстро и безупречно. Помните, что это в ваших интересах — вы будете одним из тех, кому предстоит после войны руководить германской агентурой. — Он поправился: — Бывшей германской агентурой».

Упица покоробила эта поправка, но он благоразумно промолчал.

Он вернулся в Берлин и, не теряя времени, принялся за дело. Оказалось, что его задача сильно облегчена: уже имелся приказ главного имперского управления безопасности о создании нескольких тайников для различных секретных архивов. Похоже было, что и здесь не обошлось без участия его новых хозяев. Тот, в Женеве, слов на ветер не бросал.

Трудную работу проделали довольно быстро, в условиях строгой секретности. И все же это не укрылось от советской разведки. По некоторым признакам Упиц определил, что она действует как раз в районе, где сосредоточены особенно важные документы, вывезенные с Востока.

После того как обычные меры, предпринятые для ликвидации группы разведки противника, результата не дали, Упиц разработал весьма тонкую и деликатную комбинацию. На неё возлагались самые большие надежды. Скоро должен был состояться финал этой комбинации, причём именно здесь, в Остбурге. Поэтому-то Упиц и приехал в Остбург.

Глава шестнадцатая.

1.

На следующий день после того, как Аскер и Кюмметц вернулись из Освенцима в Остбург, заведующий заводской канцелярией Карл Кригер попросил у директора машину.

— Моя неисправна, господин Кюмметц, что-то со сцеплением. А надо срочно съездить к поставщикам, согласовать счета.

— Берите, — сказал Кюмметц, — только ненадолго.

И вот Аскер и Кригер едут в автомобиле, направляясь на завод-поставщик, расположенный в окрестностях города.

— Рассказывайте, — попросил Кригер, когда машина выехала на магистраль.

— Как Шуберт? — в свою очередь спросил Аскер.

— Спасибо. Он и просил, чтобы я встретился с вами… У нас с ним будет свидание на днях.

По мере того как Аскер рассказывал, Кригер все больше мрачнел, ниже опускал голову.

— Многое было известно, — сказал он, когда Аскер закончил. — Многое, но не все. Говорите, газовая камера на две тысячи человек? Год назад там не было такой камеры.

Аскер на секунду повернул голову. Они встретились взглядами. Некрасивое, квадратное лица Кригера с большими, широко посаженными глазами было печально.

— Как, наверное, вы презираете немцев! — сказал он.

Аскер не ответил. Долго длилось молчание. Кригер глядел куда-то в сторону.

— Вы ничего не подготовили для меня? — осторожно спросил Аскер.

— О Висбахе?

— Да.

— Кое-что собрали.

Кригер извлёк листок бумаги, прочитал запись.

— Ничего нового. Все это уже известно, — заметил Аскер.

— Значит, подтверждается наша точка зрения. — Кригер поджёг бумагу и держал её в пальцах, пока она не сгорела. — Как видите, сведения, полученные из различных мест, полностью совпадают. Это говорит в пользу Висбаха, не так ли?

Аскер задумчиво кивнул.

Вскоре подъехали к заводу. Кригер вышел из машины, пообещав скоро вернуться. Аскер следил за ним взглядом, пока он шёл по тротуару, направляясь к конторе предприятия. В отлично сшитом костюме, высоко подняв голову, он двигался лёгкой, непринуждённой походкой, небрежно кивая в ответ на почтительные приветствия служащих завода, попадавшихся на пути. Да, минуту назад в машине сидел совсем другой человек.

«Держится великолепно», — подумал Аскер, профессионально оценивая поведение Кригера.

Минут через пятнадцать Кригер вернулся. Тронулись в обратный путь. Ехали молча. Кригер просматривал какие-то бумаги. Аскер был погружён в раздумье. Пришло время вплотную заняться сварщиком, от которого перебежчик Хоманн узнал об архивах и тайниках. Рождался новый план проверки Висбаха и ещё одного человека, который, как и Висбах, должен был иметь отношение ко всему тому, что рассказал Георг Хоманн.

2.

Кладовщик Кребс работал на заводе «Ганс Бемер» третий десяток лет. В сорок первом году его мобилизовали в вермахт, а спустя шесть месяцев он вернулся в Остбург без ноги, которую потерял где-то под Гжатском.

Это был человек лет пятидесяти, шумный, жизнерадостный, заядлый спорщик, любитель скачек. Где бы ни появлялся Кребс, он сыпал шутками, острил, что-то мурлыкал под нос.

На характер его не повлияло даже увечье. Кребс быстро привык к своей деревяшке и так ловко с ней управлялся, что со стороны казалось, будто она у кладовщика всю жизнь.

Закончив работу, Кребс обычно отправлялся в расположенный близ завода бар «Нибелунги», где можно было встретить знакомого, поболтать, обменяться новостями. Кребс здесь и обедал — приносил еду и заказывал кружку пива.

Сегодня Кребс несколько запоздал. И, войдя в бар, обнаружил, что почти все места заняты. Только в дальнем углу был свободный столик. Кладовщик поспешил к нему, ловко лавируя между официантами и посетителями.

С противоположной стороны зала к столику шёл высокий, наголо обритый мужчина, в очках, из-за которых приветливо поблёскивали светлые глаза. Он уже готовился усесться, но, увидев Кребса, посторонился и, улыбнувшись, кивнул.

— Простите, — сказал он, пригладив небольшие тёмные усы, — кажется, я опоздал…

— Кребс замотал головой.

— Нет, нет, вы, как говорится, первый у столба, обошли меня не меньше чем на полкрупа. Поэтому садитесь. Садитесь же, не теряйте времени!

Незнакомец продолжал отказываться.

— Столик все-таки ваш, — сказал он. — Сейчас погляжу, где можно будет устроиться. Черт! Ни одного свободного места.

Тогда Кребс предложил компромиссное решение: столик занимают вместе — они отлично поладят.

Посетитель не стал возражать. Они сели, заказали пива.

— Ваше лицо мне знакомо, — сказал кладовщик, внимательно разглядывая соседа. — Любопытно, где это я мог вас видеть?

Тот пожал плечами.

— Но как вас зовут? — допытывался Кребс.

— Генрих Губе.

— Погодите, погодите — шофёр?

— Шофёр.

— Тупица! — Кребс хлопнул себя по лбу. — Вы же возите директора Кюмметца!

— Да, я его шофёр.

— Ловко! — воскликнул кладовщик. — Оказывается, мы трудимся на одном и том же заводе… Ага, вот и пиво… Самое время спрыснуть знакомство!

— Нет, серьёзно, вы тоже служите на «Бемере»?

— Черт возьми, более двадцати лет!

— Тогда действительно ловко. — Аскер поднял кружку. — Ваше здоровье, приятель. Но, простите, за кого я должен пить?

— За Эриха Кребса. Я кладовщик Кребс, заведую складом материалов и запасного инструмента.

— Ого! Знакомство, которое приятно вдвойне.

Они выпили.

Аскер угощал собеседника сигаретами, смеялся, шутил. Кребс отведал тем же, рассказал новому знакомому несколько забавных историй.

— Я в восторге от вас, дружище! — воскликнул Аскер. — И если когда-нибудь понадобится мой «бьюик»…

— Не могу ответить тем же, — сказал Кребс. — Машины у меня нет. А склад — это склад, порога которого не переступает никто. Кроме меня, разумеется. Я там — круглые сутки.

— Вы говорите так, будто и ночуете в своей кладовке! — Аскер рассмеялся.

— Если и не ночую, то уж во всяком случае нахожусь неподалёку. Я-то ведь живу на заводе.

— Живёте на заводе? Как это понять?

— В самом прямом смысле. — Кладовщик дёрнул плечом. — Так уж пришлось. В прошлом году мой дом разбомбили. Это счастье, что я одинок и мне не пришлось оплакивать семью, которая наверняка бы погибла. Оставшись без крова, я долго искал квартиру. Но все было слишком дорого или чересчур далеко от завода, а мне трудновато ездить каждый день за несколько километров.

— Конечно, — сказал Аскер.

— Так вот, я уже собирался перейти на соседний завод — там обещали помочь с жильём. Тогда директор Кюмметц распорядился, чтобы мне отвели каморку, которая примыкает к кладовой.

— Там и живёте?

— Что же делать? Комнатка, правда, мала, но мне одному много ли надо!

— Ещё по одной. — Аскер сделал знак официанту, прошёл к механическому пианино и опустил монету.

Зал бара наполнился звуками старинного тирольского вальса. Кребс принялся подпевать. Аскер — тоже.

— Вероятно, у вас богатый выбор различного инструмента и материалов, — сказал разведчик, когда пианино, отгремев положенное число минут, смолкло. — Представляю, чего только нет в вашей кладовке!

— Грех жаловаться. — Кребс хитро подмигнул. — Я запаслив и скуп, как Гобсек. Поэтому есть все, что нужно.

— Ну, это вы хвастаете, приятель. Бьюсь об заклад, что не все.

— А ну-ка! Говорите! Говорите, и я ставлю три против одного, что ошибётесь. Три кружки пива против одной вашей, что обязательно проиграете!

— Идёт. — Аскер подумал и сказал: — Аккумуляторов для моего «бьюика» наверняка не найдётся!

Кребс рассмеялся.

— Целых три! Один бог ведает, где и как я их раздобыл. Но это уже другой вопрос. А теперь гоните-ка пивко!

— Но я не хочу на этом кончать. Ведь проигравший имеет право на реванш.

— Ваша правда. Реванш так реванш. Говорите, только все равно проиграете. Говорите же!

— Уверен, что в вашей кладовой нет сварочных аппаратов.

Кребс оборвал смех, удивлённо выпятил губы.

— Здорово, — пробормотал он. — Угадали, друг. Что правда, то правда. Сварочных аппаратов не имеется.

— Отыгрался! — воскликнул Аскер. — Но как же вы без них обходитесь?

— Были аппараты. Больше года валялись два комплекта. Лежали без дела, и я тратил уйму времени на то, чтобы протирать их и расправлять каучуковые шланги.

— Что же с ними сталось?

— У меня их забрали. Губе. Могу даже, если хотите, сказать кто. Какие-то военные. Они явились ночью, с запиской главного инженера — бумага и сейчас у меня. Ну, я и выдал им оба аппарата. Их унесли и не вернули.

— Да бог с ними, — рассмеялся Аскер. — Избавились раз и навсегда.

…Они распрощались поздно вечером. Кребс пошёл на завод, Аскер же отправился к себе, размышляя над тем, что ему довелось узнать. Итак, намеченное удалось. Он познакомился с кладовщиком, убедился, что тот действительно выдавал сварочные аппараты ночью каким-то военным. Все совпадало с тем, что сообщил перебежчик Хоманн. Вывод из всего этого был один: сварщик Висбах не лгал, рассказывая Хоманну о тайнике близ Остбурга. А раз так, Висбаху можно довериться!.. В сознании возникли умные, внимательные глаза Макса Висбаха, глядящие из-под седых клочковатых бровей, его красивое лицо, большой чистый лоб. Сварщик Висбах! Теперь Аскер должен пойти к этому человеку, чтобы узнать наконец правду о тайнике с архивами.

3.

Незадолго до конца рабочего дня цеховая рассыльная отыскала механика Отто Шталекера и позвала его к телефону. Разговор был коротким. Собеседники обменялись несколькими ничего не значащими фразами.

Шталекер возглавлял одну из подпольных антифашистских пятёрок, действовавших в городе. Члены пятёрок знали только своего руководителя. Лишь руководители пятёрок имели доступ к Шуберту, да и то встречались с ним крайне редко. Как правило, связь между ними и Шубертом осуществлял Карл Кригер.

И вот сейчас гардеробщик бара «Нибелунги» Ганс Дитрих, член пятёрки Шталекера, сообщил по телефону своему старшему товарищу, что должен немедленно его увидеть. Дело не терпит отлагательства.

Шталекер отправился на свидание с Дитрихом прямо с завода. Войдя в бар, он сдал кепку гардеробщику. Вместе с номерком в руках Шталекера оказалась записка. Шталекер зашёл в туалет. Прочитав бумагу, изорвал её и спустил клочки в канализацию. Да, сообщение было действительно важное. Стараясь казаться спокойным, он прошёл в зал, спросил кружку пива, выпил и не торопясь направился к выходу.

Возвращая кепку, Дитрих шепнул:

— Тянешь хвост!

Шталекер подошёл к зеркалу, надевая кепку, оглядел зал, ряды столиков, посетителей. Один из них держал в руках номер «Остбургер цейтунг».

— Тот, что с газетой? — спросил Шталекер.

— Да…

Одно к одному! Сидя в зале за пивом, Шталекер мысленно вновь прочитал тревожное сообщение Дитриха и решил повидать Шуберта. Но как отделаться от наблюдения?… Ага, Вилли, кажется, сейчас в гараже!

Шталекер имел в виду другого члена своей пятёрки — шофёра грузовика, который несколько недель назад впервые доставил Аскера к Шуберту.

Покинув бар, Шталекер отправился на завод. Вышел и человек, читавший газету. Это был штурмфюрер Адольф Торп. Он «довёл» механика до заводских ворот, убедился, что тот вошёл в них, и остался ждать неподалёку. Торп знал, что Шталекер уже отработал и, следовательно, на заводе не задержится.

Минут через двадцать из заводских ворот выехал большой грузовик. Машина прошла мимо Торпа, который окинул водителя безразличным взглядом.

Отъехав на порядочное расстояние, шофёр Вилли огляделся и негромко сказал:

— Кажется, все в порядке.

На полу кабины, скорчившись, сидел Шталекер. Он поднялся и занял место рядом с шофёром.

— Сейчас сойдёшь?

— Поезжай дальше. Скажу где.

Грузовик миновал ещё несколько улиц.

— Здесь, — сказал Шталекер, когда они оказались на оживлённой магистрали.

Он сошёл и затерялся в толпе.

Вскоре Шталекер уже рассказывал Оскару Шуберту о звонке Дитриха, о встрече с ним в баре и полученной записке.

Дитрих сообщал о беседе, которая состоялась сегодня утром между ним и его дружком — кладовщиком завода «Ганс Бемер» Кребсом. Оба были на войне, получили увечья, лежали в одном и том же госпитале, там и подружились. У Кребса нет более близкого человека, чем Дитрих, — кладовщик не имеет ни семьи, ни родственников. И Кребс под большим секретом поведал другу о своём разговоре с шофёром Губе.

— Ну и что же? — спросил Шуберт.

— А то, что, как утверждает Кребс, сварочных аппаратов у него вообще не было!

Шуберт поднял голову.

— И аппаратов не было, — продолжал Шталекер, — и военные не приходили за ними. Вот ведь какая история!

— Продолжайте, Отто. — Шуберт шевельнул плечом, будто ему стало холодно.

— Кребс признался Дитриху в следующем. Не так давно его вызвали к директору завода. Он явился, но Кюмметца в кабинете не оказалось. Вместо него за столом сидел незнакомый человек. С полчаса опрашивал Кребса — кто он, откуда родом и все такое. Потом вынул и дал подписать бланк обязательства о неразглашении государственной тайны. Кребс пробовал было возражать, но ему показали удостоверение сотрудника гестапо. Собеседник сказал: «Может случиться, что кто-нибудь спросит, не приходилось ли вам выдавать два сварочных аппарата, ночью, по записке дежурного инженера. Так вот, если будет задан такой вопрос, ответить надо утвердительно. Вы скажете: да, выдавал, и получали их какие-то военные».

Тревога Шуберта росла. Уже посвящённый в задание, которое выполнял разведчик, он начинал догадываться, почему тот завёл такой разговор с кладовщиком.

Между тем Шталекер продолжал:

— Кребсу приказали немедленно позвонить в гестапо, если появится человек, который будет интересоваться сварочными аппаратами, запомнить его и подробно описать. Вот и все. Как утверждает Дитрих, Кребс напуган, растерян. Поэтому и обратился к своему дружку, чтобы тот посоветовал, как ему быть.

— Что же сказал Дитрих?

— Что он волен поступать, как велит ему совесть.

— Правильно. Ведь это может быть и провокацией.

— Так подумал и Дитрих.

— Но Кребс ещё не звонил туда?

— Нет. Сказал, что подумает денёк. А впрочем, кто знает?…

— Кто знает… — задумчиво повторил Шуберт. Он помолчал. — А что он за человек, этот кладовщик?

— Дитрих давно над ним работает. Отзывается хорошо. Говорит: честен, прям, ненавидит нацистов… Теперь ещё одно.

И Шталекер рассказал о человеке с газетой.

— Да, новости, — поморщился Шуберт. Он встал. — Где Краузе?

— Не знаю.

— Надо его отыскать.

— Сейчас?

— Да.

— Быть может, отложим до завтра? Глядите, уже вечер.

— Нет, нет, сейчас же, — сказал Шуберт. — Положение очень серьёзное.

— Тогда я отправлюсь. — Шталекер тоже встал.

— Идите и передайте ему все то, что сообщили мне. На всякий случай, на самый крайний случай скажите, что через два часа я буду на второй квартире.

— У железнодорожного моста?

— Да. Учтите: Краузе в большой опасности. Предупредите его — он ни в коем случае не должен встречаться со сварщиком Висбахом. Ни при каких обстоятельствах!

— Ясно. Иду.

— Погодите. — Шуберт взял товарища за рукав. — На все даю вам один час сроку. Сюда больше не приходить. Позвоните. Вы знаете как? Номер помните?

— Да.

— Телефон в этом доме… Мне передадут. Вам надо будет сказать: «Курт здоров», и я пойму, что все в порядке.

Шталекер направился к выходу. Шуберт остановил его у двери.

— Все-таки надо рискнуть, Отто. Повидайте Дитриха, и если он не будет возражать, пусть скажет Кребсу, чтобы тот покуда помалкивал о своём разговоре с шофёром Губе. Повторяю, это риск, но на него надо пойти.

— Я тоже так думаю.

— Значит, условились. — Шуберт взглянул на часы. — Сейчас восемь без нескольких минут. В девять жду звонка. В девять, не позже. Если не найдёте Краузе, не звоните.

Шталекер ушёл.

Шуберт взволнованно заходил по комнате. Он понимал, что после беседы с Кребсом разведчик мог рискнуть и на встречу с Висбахом, А тот сейчас выглядит весьма подозрительно. В самом деле, если гестаповцы не приезжали на завод за сварочными аппаратами, а кладовщик этих аппаратов не выдавал, то ими, естественно, не мог работать и Макс Висбах там, в тайном хранилище. Как же быть с его рассказом Георгу Хоманну?… Только бы успел Шталекер, только бы успел!

А время шло. Час, который был дан Шталекеру на розыски разведчика, истекал. Тревога Шуберта росла. Не давала покоя мысль: быть может, в эти минуты Краузе разговаривает со сварщиком Висбахом. Или — разговор уже состоялся, и Висбах, если он предатель, уже докладывает обо всем своим хозяевам. Из ворот здания гестапо выезжают машины — в них люди, которые должны схватить Краузе…

Бум! — гулко пробили часы в углу, будто ударили по нервам. — Бум!.. Бум!..

Девять ударов.

А звонка нет. Где же Шталекер? Вдруг и с ним несчастье? Вдруг перехватили по дороге?…

Шуберт все так же ходил по комнате. Сейчас, в минуты томительного ожидания, вспомнилась почему-то вся жизнь. Он видел себя за школьной партой в Гамбурге, где прошло его детство, потом в далёком Веймаре — там, в университете, молодой Шуберт слушал курс естественных наук. Вот он в окружении студентов жарко спорит в одной из пивных города. Тема — только что купленная газета с телеграммой об убийстве в Сараево эрцгерцога Фердинанда. Будет война или нет? А если будет, то чем кончится? Победит ли народ? Сбросит ли наконец ярмо угнетения и рабства?…

И — война. Как в хронике, мелькают кадры. В ещё не обмятой, пахнущей нафталином шинели шагает он в строю солдат, а по сторонам беснуется толпа — их забрасывают цветами, лентами… Так для него началась война. Совсем иначе закончилась. С русского фронта он вернулся в вагоне с решётками — за братание с солдатами противника, за агитацию против войны он осуждён. Был приговорён к расстрелу, но меру наказания смягчили — он кавалер двух орденов за храбрость.

Шуберту предстояло отсидеть десять лет в тюрьме. Там-то он и связал окончательно свою судьбу с судьбой рабочего класса Германии. Да, по-настоящему все началось там… Шуберт вспоминает день, когда был амнистирован и вышел на свободу. У тюрьмы ждала Эмми. Она была с ним всюду — и на войне, хотя их разделяли тысячи километров, и в тюрьме… И вот Эмми ласково улыбается, протягивает руки. У неё такие же, как и прежде, золотистые волосы, а глаза — с ними не сравнится никакая небесная синь!.. В этот день они стали мужем и женой.

«Эмми…» — шепчет Шуберт, и к горлу подступает ком. Её нет. Никогда не будет. Она подарила ему дочь, такую же голубоглазую, как и сама. Но у Шуберта нет и дочери.

Он вспоминает: зима, ночь; та ночь, когда взяли и его и их; уже шла вторая мировая война, уже было страшное поражение армий Гитлера под Москвой, на Волге. К ним ворвались в тот час, когда Шуберт заканчивал статью в подпольную газету партии. И — десять месяцев в лагере под Прагой. Десять месяцев, каждый день, каждый час которых — пытка, медленное умирание. Эмми и малютка не могли выдержать. А он — бежал. Он бы хотел умереть подле них. Но он не принадлежал себе. И — бежал с группой людей, которые смогли сберечь свою волю, силы. То было год с небольшим назад. Тогда-то и повстречал он впервые этого человека — светловолосого, ясноглазого, действовавшего под именем оберштурмфюрера Краузе… Встретил и полюбил. Ведь бывает же так — поговоришь с человеком час, а запомнится на всю жизнь!.. Смелый человек. Смелый и многое умеет. Он, Шуберт, знает толк в этих делах…

Бум! — снова бьют часы. Половина десятого. Шталекер не даёт о себе знать. Что же делать? Ясно одно: ждать больше нельзя!

И Шуберт решился. Погасив свет, поднял с окна маскировочную штору. Темно. Небо затянуто тучами. Накрапывает дождь. Погода подходящая. Он опустил штору, вновь включил свет. Надел плащ, шляпу, переложил в боковой карман пистолет. Вышел в коридор. Сказал несколько слов хозяйке. Потом хлопнула входная дверь.

Шуберт отправился на поиски Аскера. Он не мог оставить его в беде.

Глава семнадцатая.

1.

В девять часов вечера штандартенфюрер Больм вошёл в кабинет генерала Упица и доложил, что вернулся штурмфюрер Торп, ездивший по заданию в концлагерь.

— Позовите его, — распорядился Упиц.

Торп явился.

— Вы прямо оттуда? — спросил Упиц.

— Да, господин генерал, только что. День выдался напряжённый, и я едва успел обернуться в оба конца. Всего доставлено семьсот человек. В пути от Аушвица до Остбурга происшествий не было. Всю партию разместили в отделении лагеря, близ завода. Для этого очистили несколько бараков.

— Но там было переполнено, — сказал Больм. — Куда же девали тех, что содержались прежде?

— То была категория «зондербехандлунг». К тому же в бараках вспыхнула эпидемия дизентерии. Словом, больше они ни на что не годились.

Группенфюрер Упиц понимающе кивнул.

— Продолжайте, — сказал он. — Кто этот человек?

— Один из вновь прибывших. Обычный пленный.

— Что побудило его доносить на своих товарищей? Вы разобрались в этом, Торп?

— Весьма веская причина, господин Группенфюрер. Он надеется на лучшую участь. Он хочет жить.

Упиц поднял свою тяжёлую голову, долго разглядывал Торпа, будто видел его впервые.

— Значит, — медленно проговорил он, постукивая карандашом по столу, — значит, Торп, если я правильно понял вас, тысячи пленных, которых тщетно вербуют в национальные легионы вермахта, в формирования ост-полиции, в осведомители гестапо и абвера, — все они жить не хотят и только о том и мечтают, чтобы подохнуть?

Упиц говорил негромко, спокойно произнося слова. Однако Торп нервно переступил с ноги на ногу. Он, как и другие контрразведчики, успел за недолгий срок пребывания в Остбурге Упица изучить его характер. И Торп знал, как легко подвержен Группенфюрер приступам безудержной ярости.

— Я неправильно выразился, — пробормотал Торп, — я хотел…

— Так говорите, черт вас побери, ясно, коротко, чётко! Кто этот человек? Что собой представляет? Поймите: я должен знать, можно ли ему верить!

— Он в плену почти два года, господин группенфюрер. На хорошем счёту. За дисциплинированность был назначен помощником капо,[93] сортировал одежду ликвидированных. Утверждает, что у себя на родине был репрессирован. Что-то уголовное… кажется, воровство изделий на заводе.

Доложив это, Торп смолк, нерешительно поглядел на шефа.

— Дальше, — сказал Упиц. — Говорите дальше.

Почувствовав, что генерал остыл, Торп облегчённо перевёл дыхание, приободрился.

— Быть может, вы пожелаете сами допросить этого человека, господин Группенфюрер? — спросил он.

— Вы привезли его? — Упиц удивлённо откинулся в кресле. — Зачем вы это сделали?

— Я рассудил, что это нелишне, — пробормотал контрразведчик. — Человек меня заинтересовал, и я подумал: господину группенфюреру будет любопытно на него взглянуть, быть может, возникнут дополнительные вопросы…

— В самом деле, не вызвать ли его сюда? — вставил штандартенфюрер Больм.

— Где он? — спросил Упиц.

— Внизу, господин группенфюрер.

— Ладно, давайте его.

Торп вышел и вскоре вернулся. Следом шёл пленный, конвоируемый автоматчиком. Оставив узника у порога, солдат вышел.

Упиц оглядел лагерника. Это был худой, высокий человек с длинным лицом, одетый в полосатую робу.

— Говори, — приказал Упиц по-русски.

— Я знаю по-немецки, — поспешно сказал пленный, угодливо улыбнувшись. При этом его тощее, костистое тело резко согнулось, будто переломилось в пояснице.

Упиц кивнул. Пленный продолжал. Он рад, что может оказать услугу германским властям. Он всей душой ненавидит страну, в которой имел несчастье родиться. И сделает все, чтобы доказать свою преданность великой Германии, ибо его давнишняя мечта — заслужить право навсегда в ней остаться.

— Короче, — пробурчал Упиц. — Повтори свои показания.

Лагерник закивал, шагнул вперёд.

— Я из Аушвица, господин генерал, прибыл с партией пленных, отобранных, чтобы…

— Известно. Говори дальше.

— В Аушвице мне довелось хорошо узнать… Я давно подозревал этого человека, господин генерал… Я только не мог… Я хотел…

— Короче!

— Это случилось ночью. Я не спал, молча лежал в чуть освещённом бараке. Не мог заснуть: разболелся зуб. Вдруг — голоса. Прислушался: беседуют двое на соседних нарах.

— Кто такие?

— Одного не опознал — было темно, господин генерал. Другой оказался моим соседом по нарам.

— Звать?

— Андрей.

— Фамилия?

— Все называют его просто Андрей. У него есть, конечно, и фамилия, но я её не знаю. Вообще в лагере только номера…

— А как зовут тебя?

— Станислав Цюпа, господин генерал.

— Продолжай, Цюпа.

— Слушаюсь, господин генерал. — Пленный, облизнув губы, сделал ещё шаг. — Так вот, чую разговор. Тихо говорят. Этот самый Андрей взволнованно рассказывает: «Поднял голову — и обомлел: он!» — «Да не может быть такого!» — отвечает другой. — «Он, он самый!» — «Командир?».

— «Да. Командиром моим был, гвардии старшим лейтенантом». Они перешли на шёпот, — продолжал Цюпа, — и я долго не мог ничего разобрать. Но было понятно: Андрей убеждает в чем-то того, другого. А этот сомневается, не верит. «Ладно, — сказал Андрей, — я тебе докажу!» Он слез с нар, исчез. Через минуты две вернулся. «Гляди, говорит, внимательно гляди!» Я незаметно приподнялся, передвинулся к краю нар. И увидел в руках Андрея кинжал. Запомнил: ручка винтом, блестящая.

— Кому доложили? — спросил Упиц.

— Не мог, господин генерал. — Предатель весь подался вперёд, затряс головой. — Никак не мог, вот как перед богом! Это же ночью происходило. Разве выйдешь? Высунешь голову за дверь — пуля. А наутро нас построили, разделили на группы. Одну, в которую попал и я, погрузили в вагоны и отправили сюда. Здесь только и смог…

— Как же ты узнал Андрея, видел кинжал, но не опознал второго?

— Тот, второй, спиной ко мне был, затылком. А по затылку разве определишь? Мы же все… обросшие, да и халаты одинаковые. Уши только запомнил — уши у него большие и торчат…

— Уши, — проворчал Упиц. Он заглянул в лежащие на столе бумаги. — Это было?…

— В ночь на девятнадцатое число, господин генерал.

— И тот, Андрей, он что — утверждал, будто видел своего командира накануне?

— Да.

— Восемнадцатого?

— Выходит так, господин генерал.

— Тогда и кинжал получил?

— Именно!

— И в тот день лагерника Андрея за черту блока не выводили? Точно помнишь?

— Не ходил он в тот день никуда.

— Чем же он занимался?

— А возле бараков работал. Утром поверка была, осмотр одежды. Потом половину отправили на Унион, остальные в лагере были. Он площадь обходил, камни подбирал, траншею рыл.

— Хорошо. — Упиц обернулся к Торпу: — Проследите, чтобы в бараках ни о чем не догадались. — Генерал вновь взглянул на предателя. — Учти, Цюпа, ты должен видеть все, слышать все, докладывать все. Будешь полезен — будешь жить, и жить хорошо. Иди!

Лагерника увели. Упиц обратился к штандартенфюреру:

— Теперь слушаю вас, Больм.

— Справки навёл, господин группенфюрер. Восемнадцатого числа в блоке русских, точнее, близ блока посторонних не было всю первую половину дня. Имеются в виду люди, которых лагерник, по кличке Андрей, не мог видеть раньше. Во второй половине дня этот блок посетили помощник коменданта Аушвица гауптштурмфюрер Вернер Кранц, его шофёр шарфюрер Фиттерман и с ними — директор завода «Ганс Бемер» Артур Кюмметц с шофёром Генрихом Губе.

— Кого же из четверых подозреваете? — Упиц скривил губы. — Уж не помощника ли коменданта лагеря Аушвиц?

— Разумеется, не его. Кранц и Фиттерман работают в Аушвице со дня основания лагеря, пять лет. Оба — на самом лучшем счёту.

— Тогда остаётся мой друг директор Кюмметц, с которым мы вместе росли и учились, вместе вступали в НСДАП и воевали против врагов фюрера и нации. Видимо, Артур Кюмметц и есть тот самый неуловимый советский разведчик, за которым вы так безуспешно охотитесь!

— Имеется ещё шофёр господина Кюмметца — Генрих Губе, — сказал Больм.

Упиц пожал плечами.

— Что ж, проверьте его. Проверьте шофёра, это не так уж трудно. Но, сдаётся мне, дело в ином. Там были и другие посетители, штандартенфюрер Больм!

— Но, господин группенфюрер…

— Вы не знаете о них, Больм?

— Врачи из Аненэрбе?[94] — услужливо подсказал Торп.

— Они самые.

— Какие же это посторонние? Они находятся в Аушвице более двух недель! — Больм с сомнением покачал головой.

— А в блоке русских появились впервые. Причём именно в тот день. Именно восемнадцатого числа, Больм, Цель? Выполняли предписание руководителя института штандартенфюрера Вольфрама Зиверса — отобрать для опытов по стерилизации около сотни молодых русских. Вот среди этих-то врачей и надо пошарить как следует. Вы понимаете меня?

— Да, господин группенфюрер.

— Звоните в Берлин, распорядитесь от моего имени, чтобы вплотную занялись Аушвицем. Не забудьте Андрея.

2.

В начале одиннадцатого часа ночи от здания гестапо отошла большая закрытая машина. В ней находились штандартенфюрер Больм и штурмбанфюрер Беккер. Автомобиль пересёк почти весь город и остановился на восточной окраине Остбурга, метрах в двухстах от небольшого двухэтажного коттеджа. В этом обособленном домике, скрытом от посторонних глаз густо разросшимся садом, была одна из конспиративных квартир местной контрразведки, где принимались и инструктировались наиболее тщательно засекреченные агенты.

Здесь сегодня должна была состояться встреча Больма и Беккера с агентом по кличке «Зелёный».

Высадив офицеров, шофёр тотчас отъехал за угол и приготовился к длительному ожиданию.

Контрразведчики направились к домику, пересекли сад, поднялись на крыльцо. Беккер отпер входную дверь, пропустил начальника, вошёл сам.

Десятью минутами позже у домика появился мужчина в плаще с поднятым воротником и надвинутой на лоб кепке. Дверь была не заперта. Он отворил её и вошёл.

Гейнц Больм и Бруно Беккер сидели в небольшой гостиной, курили, лениво переговариваясь.

Беккер первый услышал, как скрипнула, отворяясь, дверь.

— Он, — сказал Беккер.

Больм кивнул.

В передней раздались шаги. В комнату вошёл человек. Он откинул воротник плаща, снял кепку.

Это был сварщик Макс Висбах.

Висбах стал секретным сотрудником контрразведки лет двадцать назад. Он был хитёр, ловок, действовал изобретательно и потому весьма высоко ценился местным руководством, а также группенфюрером Упицем, который лично знал «Зеленого» и не раз прибегал к его услугам.

Висбах, работавший одно время в Мюнхене, первый разнюхал о том, что в окружении начальника штурмовых отрядов Рема назревает недовольство, произносятся крамольные речи. И, быть может, доклад «Зеленого» и положил начало закату карьеры этого ближайшего сподвижника Гитлера.

Затем Висбах помог гестапо отыскать и выловить двух работников Компартии Германии, за которыми охранка безуспешно охотилась несколько лет. Он же, собственно, и подсказал идею операции «Гиммлер» — провокацию с польскими военными мундирами, документами и оружием, благодаря которой нацисты получили возможность поднять шум по поводу мнимой польской агрессии и ввести в действие «План вейс» — то есть напасть на Польшу.

Минувшей весной, когда Упиц ломал голову над тем, как отвести внимание советской разведки от тайного хранилища архивов, он вдруг вспомнил о Висбахе. Агент был срочно вызван в Берлин. Упиц обрисовал ему обстановку: сейчас, в сорок четвёртом году, русская разведка настолько же окрепла и улучшила работу, насколько стала слабее германская разведка и контрразведка. За примерами ходить недалеко. Известно, что в районе одного тайного хранилища архивов секретной службы действуют советские разведчики, однако, несмотря на все усилия, ликвидировать их пока не удалось. Ценнейшие документы находятся под угрозой того, что ими завладеет противник. Как обезопасить архивы?

Висбах пожал плечами и посоветовал вывезти архивы и запрятать их в новом месте, более тщательно.

Упиц ответил, что это невозможно. И пояснил: архивы слишком громоздки, чтобы их можно было вывезти тайно. А раз так, операция теряет смысл. Кроме того, ресурсы страны на пределе, может просто не хватить сил и средств на то, чтобы в короткое время оборудовать другое такое хранилище.

«Где расположен тайник?» — спросил Висбах.

Упиц уклонился от ответа.

«Но не в Остбурге?».

«Да, не в Остбурге», — сказал Упиц.

Висбах попросил время, чтобы подумать. Через несколько дней он явился и представил план. Сущность его заключалась в том, чтобы сбить с толку русскую разведку, пустить по ложному следу, устроить на этом пути засаду, перехватить и уничтожить разведчиков. Архивы окажутся в безопасности. Гестапо, таким образом, убьёт двух зайцев.

Упиц молча слушал, не отвергая и не одобряя высказанной Висбахом идеи. Развивая её, агент сказал:

«Все будет зависеть от того, сумеем ли мы убедить русскую разведку в том, что архивы не там, где они находятся, а в другом месте, скажем, в Остбурге».

«Как же этого добиться?».

«Трудно, но возможно. — Висбах помедлил. — Придётся, быть может, пожертвовать двумя-тремя людьми».

Он изложил свой план. Надо подобрать преданного агента, заслать к русским. Там агент инсценирует провал, раскаяние на допросе и даёт показание: ему-де известно о тайном хранилище архивов в районе Остбурга. Причём агент должен во всех деталях описать истинное хранилище — его расположение, внутреннее устройство, характер упаковки документации. Это нужно для того, чтобы русские, если они уже имеют о тайнике некоторые сведения, не усомнились в показании, поверили «раскаявшемуся». Тогда они переключатся на Остбург. А здесь их будут ждать…

«Не годится, — сказал Упиц. — Вполне надёжных и преданных агентов не бывает».

«Но…».

«Вы приятное исключение, дорогой Висбах, — усмехнулся группенфюрер. — Однако посылать будем не вас — другого. А тот, другой, возьмёт да и раскроется перед русскими. Нет, тут следует действовать иначе. Во-первых, агента нельзя посвящать в подготавливаемую операцию. Об архивах он должен узнать как бы случайно для себя, абсолютно должен быть убеждён в том, что хранилище находится в Остбурге, а не в каком-либо ином месте. Во-вторых, агента следует провалить так, чтобы он и не подозревал, что его подставили. В-третьих, следует подобрать не очень стойкого человека, который обязательно бы покаялся на допросе и выложил советской контрразведке то, что „узнал“ об архивах. Тогда он будет держаться этих показаний, что бы с ним ни делали, видя в них свой самый главный шанс остаться в живых! Вы уловили мою мысль?».

«Она великолепна, господин группенфюрер! — воскликнул Висбах. — Главное в ней то, что агент не изменит показаний, даже если его будут распиливать на кусочки. Он-то ведь убеждён, что говорит чистую правду и что в этой правде — его спасение!».

«Именно так, Висбах. Но пойдём дальше. Мы не гарантированы от случайностей. Агента могут подстрелить при переброске через линию фронта. При аресте он вдруг окажет сопротивление и будет убит. Он, черт возьми, может заболеть и умереть! Ничто не исключено. Ведь, кроме всего прочего, может случиться так, что он возьмёт да и не раскроется на допросе».

«Или ему не поверят!».

«Ваша правда, Висбах, ему могут и не поверить. Русские знают своё дело, провести их не так-то легко… Короче говоря, вывод: одного агента недостаточно. Нужен ещё и другой. Как говорится, для страховки».

«Второй агент с такими же показаниями?» — Висбах поморщился, поджал губы.

«Не обязательно агент».

«Погодите! — Висбах приподнялся с кресла. — А что, если это будет перебежчик?».

«Которого подготовят по такому же принципу?» — задумчиво проговорил Упиц.

«В точности по такому. И забросят так, что он и подозревать не будет о том, что заброшен. Господин группенфюрер, если сделать все, как надо, этот человек будет глядеть на следователя честными глазами, уверенный в том, что оказывает русским неоценимую услугу».

«Уф, — сказал Упиц, откидываясь в кресле и вытирая влажный лоб. — Именно так, Висбах. Это то, что требовалось. Черт возьми, будто гора с плеч! Мы с вами преодолели главную трудность. Остальное — техника».

Висбах задумался, поднял на генерала заблестевшие глаза.

«Кажется, я нашёл подходящего кандидата на роль перебежчика. — Он усмехнулся. — Мой дружок. Коммунист, один из тех, кого мы не трогали, чтобы прослеживать связи и вылавливать других. В лепёшку разобьётся, лишь бы помочь русским!..».

Так были разработаны основные черты операции. Висбах написал Хоманну. Когда контрразведка убедилась в том, что адресат письмо получил, был проведён следующий этап операции — с пожаром в продовольственном складе, который охранял ничего не подозревавший Хоманн, и с предоставлением последнему отпуска для поездки в Остбург, где Хоманна поджидал Макс Висбах.

В тот же период Упиц подобрал и другого участника операции — агента. Как уже известно, им оказался Лисс — Щуко.

Итак, Висбах вошёл в комнату, где его ждали Больм и Беккер, снял кепку и плащ, уселся. Он был возбуждён, нервно потирал руки.

Закурив, Висбах сказал:

— Полтора часа назад я засёк Шуберта.

— Оскара Шуберта? — Больм встал.

— Его самого. Видел, как вот сейчас вижу вас. И знаете, с кем был Шуберт? — Висбах помедлил. — С Отто Шталекером!

Больм прошёлся по комнате. Отыскать Шуберта, след которого контрразведка давно утеряла, было большой удачей. А то, что Шуберт замечен вместе с Шталекером, делало удачу гестапо ещё более значительной. Можно было предположить, что именно через Шталекера держит связь Шуберт с неуловимым парашютистом.

— Докладывайте, Висбах, как было дело, — приказал Больм.

— Но я ещё не сказал всего. Шуберт и Шталекер знают Генриха Губе — шофёра завода «Ганс Бемер».

Шофёр Генрих Губе! Штандартенфюрер Больм вспомнил свой сегодняшний разговор с Упицем и допрос пленного Цюпы. Теперь было ясно, кто оставил кинжал лагернику Андрею.

— Но и это не все. — Висбах придвинулся к собеседникам. — Полчаса назад я установил, что в Остбург прибыл Георг Хоманн!

— Перебежчик Хоманн?! — в один голос воскликнули Больм и Беккер.

— Он разговаривал со мной по телефону. — Висбах усмехнулся, любуясь произведённым эффектом, выпустил струйку дыма. — Мы условились о встрече. Звоните, чтобы подготовили людей. Надо сделать так, чтобы завтра с утра, когда я выйду на свидание, с меня не спускали глаз.

Больм потянулся к телефону, снял трубку и постучал по рычагу.

— О, черт! Не работает телефон.

— Телефон выключен, — негромко сказали у двери.

Все обернулись. На пороге стоял Аскер.

— Не двигаться, — скомандовал он. — Поднять руки!

Беккер резко присел, сунул руку в карман.

Аскер нажал спуск. Хлопнул выстрел. Беккер выронил оружие, тяжело рухнул на пол. Остальные медленно подняли руки.

Наступила тишина. В воздухе вяло расплывалась струйка дыма от сигареты Висбаха, которую тот все ещё держал в пальцах.

— Руки за голову — приказал Аскер. — На колени. Вот так. Теперь ложитесь лицом вниз. Ну! — повысил он голос, видя, что гитлеровцы медлят.

Штандартенфюрер Больм, держа руки на затылке, неуклюже повалился на ковёр, которым был устлан пол комнаты.

— Вы! — Аскер посмотрел на Висбаха.

Тот последовал примеру Больма.

Не сводя с них глаз. Аскер прошёл к окну, побарабанил по стеклу пальцами.

В комнату вошли Шуберт и Шталекер.

3.

Вот как случилось, что они оказались на конспиративной квартире гестапо. Выполняя поручение Шуберта, Шталекер обегал весь город, побывал в доме, где жил Аскер, на заводе, не забыл и коттедж директора — быть может, Кюмметц вызвал машину и Краузе со своим автомобилем поджидает шефа у крыльца его дома. Поиски оказались тщетными.

Тогда Отто отправился в бар. Произошла короткая беседа с Дитрихом. Шталекер убедил его рискнуть и поговорить с Кребсом. Потом он заглянул в зал. Краузе не было и там. Где же он?

Шталекер вышел на улицу. Что предпринять? А вдруг Краузе уже у Висбаха? Следует ли идти туда и попытаться под каким-нибудь предлогом увести Краузе? Но как это сделать? И имеет ли он право так поступить? Не совершит ли непростительной ошибки?

В выполняемое Керимовым задание был посвящён только Оскар Шуберт. Он один знал и о рассказе Висбаха перебежчику Хоманну о тайном хранилище архивов. Шталекер же мог лишь строить предположения и догадки. Он видел: существует тесная связь между беседой Краузе с кладовщиком и тревогой Шуберта, когда тот узнал о признании, сделанном Кребсом Дитриху. Но какая связь? И при чем здесь Висбах? Почему Шуберт так опасается, что Краузе встретится с этим человеком? Висбах — сварщик. Эсэсовец, вызывавший кладовщика, говорил о сварочных аппаратах. О них завёл речь и Краузе в беседе с Кребсом… И Шталекер вдруг почувствовал, что в нем поднимается волна злобы, ярости против Висбаха. Нет, появляться у него нельзя. Кто знает, что это за птица.

Шталекер решил вновь зайти на квартиру к Аскеру: быть может, тот вернулся?

Он вошёл в какое-то парадное, чиркнул спичкой, взглянул на часы. Стрелка перевалила за десять. Как, наверное, волнуется Шуберт!

Вот и знакомый переулок. Шталекер толкнул входную дверь дома, где снимал комнату Аскер, взбежал по лестнице. Отперла хозяйка.

— Пришёл?

— Да. Но он не один…

У Аскера был Шуберт. Когда Шталекер вошёл, он заканчивал свой рассказ.

— Полагаете, Висбах провокатор? — сказал Аскер.

— Выходит, что так. Вы были правы в своих подозрениях!

Аскер покачал головой.

— Я не подозревал его. Только изучал… Но надо окончательно убедиться. Попробуем проверить. Субботние вечера Висбах проводит в том самом баре, где я так мило беседовал с кладовщиком. — Он невесело усмехнулся. — А сегодня суббота. Он, наверное, уже там. — Аскер посмотрел на Шталекера. — Вы поможете мне?

— Конечно.

— Предлагаю такой план. Я иду в бар. Через несколько минут входите и вы. Убедившись, что Висбах там и я разговариваю с ним, удаляетесь. Минут через тридцать звоните туда… Вы, Отто, помните слесаря Георга Хоманна? — неожиданно спросил Аскер.

— Хоманна? — удивлённо сказал механик. — Разумеется, помню, но ведь он…

Аскер взял его руку.

— Все объясню позже. Сейчас у нас нет времени. Вам придётся сыграть роль Хоманна. Нет, нет — это всего лишь минутный разговор по телефону. Тем более, что ваши голоса похожи — только у Хоманна, помнится, он чуть ниже.

Шталекер кивнул.

— Так вот, — продолжал Аскер, — вы прибыли в Остбург, должны повидать Висбаха, чтобы сообщить нечто важное. Звонили на завод, там его нет. Тогда позвонили в бар, где он бывает… Назначьте ему свидание. На утро. Товарищ Отто, запомните: вы должны говорить торопливо, нервно, как будто чего-то опасаетесь. Висбаха называйте по имени, сокращённо: Мак. Ему надо сказать: «Встретимся у трех наших вязов». Это, учтите, очень важно — так было условленно у Хоманна с Висбахом… Вам могут задавать различные вопросы. На них не отвечать. Скажете только, что прибыли не один. И дайте понять, что не можете говорить — возле вас посторонние… Вот, кажется, все.

— Понял.

— Повторите, пожалуйста!

Выслушав Шталекера, Аскер удовлетворённо кивнул.

— Поговорив, вернитесь к бару, держитесь неподалёку. Может случиться, что вынуждены будем заняться Висбахом уже сегодня. Это — если наши подозрения подтвердятся. Гардеробщик в баре все тот же?

Шталекер кивнул.

— Очень хорошо. Он поможет. Я был в баре только раз. Помнится, телефон не в будке?

— На широких перилах возле гардероба, — сказал Шталекер.

Аскер встал.

— Со Шталекером буду я, — вдруг сказал Шуберт.

Аскер вопросительно поглядел на него.

— В бар не войду, — пояснил Шуберт. — А помощь моя, возможно, потребуется.

Аскер задумался.

— Хорошо, — сказал он. — Дело слишком серьёзное, чтобы можно было отказаться. Только — это риск для вас.

— На улице темно, хоть глаз выколи.

— Темно, — подтвердил Шталекер. — Луна взойдёт много позже.

Все встали.

— Выходим по одному, — сказал Аскер. — Сначала я, минуты через три — Отто, затем вы, товарищ Оскар… Кстати, имеется ли оружие?

Шуберт кивнул, Шталекер развёл руками.

— Не ношу, — сказал он. — Слишком опасно.

— У меня только один пистолет, — нерешительно проговорил Аскер.

Шуберт обернулся к механику.

— Придётся, Отто, зайти за пистолетом и вам. Знаете куда?

— Понятно, — сказал механик. — Но это далековато. Что, если выйду отсюда первым?

— Хорошо. — Аскер тронул его за плечо. — Отправляйтесь, товарищ Отто.

Шталекер вышел.

Попав из ярко освещённой комнаты на тёмную ночную улицу, он будто ослеп, шаркая подошвами, осторожно сошёл с крыльца на тротуар, нащупал рукой стену и двинулся вдоль неё. Послышались шаги. Обгоняя его, прошёл человек. Глаза Шталекера все ещё не освоились с темнотой. Прохожий же видел хорошо.

Это был сварщик Висбах. Погруженный в задумчивость, он едва обратил внимание на вышедшего из дома человека. Но, сделав десяток шагов, Висбах вдруг с острой отчётливостью почувствовал, что знает его.

Висбаху было известно о подозрениях, питаемых в гестапо к дружку Герберта Ланге. Что делает механик Шталекер в ночную пору так далеко от своего дома?

Вдали, на противоположной стороне улицы, неясно вырисовывалась громада разрушенного бомбой дома, Сварщик ускорил шаг, перешёл улицу и затаился за грудой битого кирпича. Вскоре Шталекер прошёл мимо него. Куда он идёт? И что это за дом, из которого он вышел?

Как бы в ответ на эти мысли, в конце улицы, у того самого дома, на тротуар легло световое пятно. Легло и погасло. Висбах понял: отворилась дверь, кто-то вошёл в дом или вышел из него. Да, вышел — Висбах увидел силуэт человека на тротуаре. Агент вновь пересёк улицу, выбрал удобное для наблюдения местечко — в подъезде какого-то здания, возле которого часть тротуара была освещена синим светом маскировочного фонаря. Шаги приближались. Мимо прошёл шофёр Губе! Значит, он и механик Шталекер были в одном доме. Быть может, они знакомы? Стоп! Ведь Губе здесь и живёт — Висбах видел как-то, что он выходил отсюда ранним утром, направляясь на завод. Странно, очень странно. Висбах уже хотел было покинуть свой наблюдательный пункт, но задержался: вновь послышались шаги. Мимо проследовал высокий пожилой человек в шляпе, низко надвинутой на лоб. Агент чуть не задохнулся от волнения. «Вот так попалась птичка», — прошептал он, прижавшись к холодной стене подъезда. Теперь он не сомневался, что эти три человека связаны между собой. Озадачило, что в их числе — шофёр директора завода. «Оказывается, и ты с ними заодно, — злорадно подумал агент. — А прикидывался таким тихоней!».

Прохожий удалялся. Вот смолкли его шаги. Висбах нервничал. Он последовал было за ним, но, передумав, отстал. Нельзя рисковать. Его могут заметить, и тогда все потеряно. Главное достигнуто: он, именно он обнаружил самого Шуберта и установил его связи. Следить же за ними.

— дело других.

И Висбах медленно побрёл по тротуару. Надо было успокоиться, собраться с мыслями. На память пришли слова штандартенфюрера Больма, сказанные при одной из встреч: «Висбах, дайте мне подпольщиков, орудующих в городе, и я ничего для вас не пожалею. Обещаю крест, чин штурмфюрера, коттедж в горах».

Что ж, часа через полтора у него свидание с Больмом и Беккером. Вот он и преподнесёт им сюрприз!

Висбах разволновался. Он уже видел себя в мундире — значит, можно будет наконец покончить со страшной двойной жизнью, которую он ведёт столько лет. Видел уютный домик в лесу, на берегу озера, свой собственный дом! И он заторопился в бар — удача была так велика, что её следовало отметить.

Вот и бар. Висбах вошёл, оставил в гардеробе плащ и кепку, отыскал в зале свободный столик. Принесли пива. Он с удовольствием отхлебнул из кружки. Потом оглянулся — и удивлённо наморщил лоб. За соседним столиком сидел шофёр Генрих Губе.

Аскер, перехватив взгляд сварщика, приветливо приподнял кружку.

— Ваше здоровье, господин Висбах!

Агент, овладев собой, улыбнулся.

— Спасибо, — ответил он. — Как там ваш автомобиль?

— В порядке… Пересаживайтесь ко мне. Здесь удобнее, лучше виден зал.

Что ж, Висбах не прочь был поболтать с Губе. Сейчас это было даже любопытно. Он кивнул, подхватил свою кружку и перебрался к соседу.

Зал бара быстро заполнялся. Многим простым немцам давно надоели газеты и радио, в которых нудно варьировалась одна и та же тема — несуществующие победы германского оружия на Восточном фронте, набили оскомину фильмы, повторявшие радио и газеты. И свободное время они предпочитали проводить, в барах и кабачках, где можно было получить кружку суррогатного пива, встретить приятеля и посудачить вполголоса о новостях.

Аскер и Висбах мирно беседовали. Разговор вертелся вокруг работы сварщика и шофёрских дел Губе. В благодарность за ремонт машины Аскер угощал, Висбах охотно пил, охотно рассказывал о себе, создавая обстановку, в которой должен был разоткровенничаться и собеседник.

Аскер отвечал той же монетой, добросовестно пересказывая все то, что соответствовало его нынешнему облику, документам и профессии.

Затем разговор зашёл о поездке Кюмметца и Аскера в Освенцим.

— Как вела себя машина? — поинтересовался сварщик. — Надеюсь, все обстояло благополучно?

— В порядке! Вначале я, признаться, побаивался за раму, но обошлось. Она сейчас крепче, чем новая. Вы действительно большой мастер, господин Висбах.

— Ну-ну! — Сварщик казался смущённым. — Оставьте комплименты, я не девушка.

— Нет, я серьёзно. Все в один голос твердят: такого специалиста, как вы…

— Бросьте. Просто я не тороплюсь, когда работаю, вот и все. Я стараюсь, чтобы…

Он не договорил. Подошёл кельнер. Господина Висбаха вызывали к телефону.

Телефонный разговор был короткий, но он породил у агента новый прилив радостного волнения. Висбах повесил трубку, боясь верить в привалившее счастье.

«Сегодня поистине примечательный день», — подумал он, доставая платок и вытирая вспотевший лоб.

Висбах обернулся. Шофёр Губе сидел спиной к выходу и, равнодушный ко всему, ни о чем не подозревая, неторопливо тянул из кружки пиво. Висбах усмехнулся, поправил воротничок, двинулся к столику.

Планируя комбинацию, Аскер рассуждал так: побеседовав по телефону с «Хоманном», сварщик Висбах, если он агент контрразведки, обязательно будет стремиться тотчас же связаться со своими хозяевами, чтобы сообщить о такой важной новости, как прибытие в Остбург перебежчика — ведь свидание назначено на утро, времени остаётся мало. Сделать это Висбах может двумя способами — по телефону или при личной встрече с кем-нибудь из контрразведчиков.

Если бы Висбах стал звонить, разговор подслушал бы служитель гардероба. Но сварщик телефоном не воспользовался: Аскер, улучив момент, встретился взглядом с Дитрихом, и тот отрицательно качнул головой. Значит, остаётся второй вариант. Вывод: за Висбахом следует понаблюдать.

Висбах посидел за столиком ещё немного. Аскер видел: он нервничает. Вот он встал, извинился: звонили с завода, какая-то срочная работа, он должен идти. Аскер не стал его удерживать.

Сварщик ушёл. Вслед за ним покинул бар и разведчик.

Шуберт и Шталекер ждали неподалёку. Все трое двинулись за Висбахом. Тот «довёл» их до одинокого коттеджа, поднялся на крыльцо, исчез за дверью.

— Он здесь живёт? — спросил Аскер.

— Нет, — сказал Шталекер. — Его квартира совсем в другом месте.

— К кому же он пришёл? Стоп! — Аскер заметил телефонный провод, тянувшийся от столба к дому, вскарабкался на дерево и перерезал кабель.

Стал накрапывать дождь. Шуберт поднял воротник плаща, глубже надвинул на лоб шляпу.

— Отто, — прошептал он, — обойдите дом.

Шталекер и Аскер скользнули в сторону.

— Что это? — тихо проговорил Шталекер, всматриваясь в темноту улицы.

— Машина, — сказал Аскер. — Подойдём ближе.

Они приблизились к автомобилю.

— «Хорх», — проговорил Шталекер. — Машина гестапо.

— Уверены?

— Абсолютно. «Хорх», окрашенный в два цвета, на весь Остбург только один.

— Все понятно, — сказал Аскер. — Этот дом — конспиративная квартира.

— Да. Что будем делать?

— Прежде всего следует ликвидировать шофёра.

— Идите, — кивнул Шталекер. — Идите и пришлите сюда Шуберта. Мы… вдвоём.

Аскер вернулся к дому, обменялся несколькими словами с Шубертом, тот поспешил на помощь Шталекеру.

Дождь усилился. Тяжёлые капли застучали по листве, по дому, по земле. Все вокруг наполнилось тревожным шорохом.

Аскер прокрался к окну дома. Оно оказалось наглухо зашторенным, только снизу пробивалась узенькая полоска света. Разведчик пригнулся, пытаясь разглядеть, что делается в доме, но ничего не увидел.

Вернулись Шуберт и Шталекер. Аскер приготовил пистолет, поднялся на крыльцо, отпер дверь и скользнул в дом.

Остбург был взбудоражен происшествием.

Из рук в руки переходила газета, на первой странице которой было напечатано сообщение о трагической гибели двух чинов гестапо и шофёра. Ночью, говорилось в газете, во время служебной поездки, машина, в которой находились все трое, вдруг потеряла управление и свалилась с крутого обрыва в Эльбу.

«Погибли, как герои, на боевом посту», — писала «Остбургер цейтунг», поместив в траурной рамке фотографии контрразведчиков.

Разумеется, в гестапо не обманывались насчёт истинной причины их смерти. Упиц в несчастный случай не верил.

Все подтвердилось, когда трупы извлекли из реки. Медицинские эксперты установили, что штурмбанфюрер Беккер и шофёр перестали дышать ещё до того, как попали в воду. У Беккера оказалось пулевое ранение в живот.

Генерал Упиц философски воспринял весть о гибели коллег — идёт война, и она не обходится без жертв. Волновало другое: кто был организатором операции, проведённой столь дерзко? И Упиц, после долгих размышлений, пришёл к выводу, что работали те самые русские разведчики, которых он в конце концов переиграл и принудил перебазироваться из Карлслуста в Остбург. Он окончательно укрепился в этой догадке, когда получил сообщение об исчезновений «Зеленого». «Где агент? — спрашивал себя Упиц и отвечал: — Захвачен русскими разведчиками». Ибо первое, что должны были предпринять русские по прибытии в Остбург, — это отыскать сварщика Висбаха, на рассказе которого основывал свои показания перебежчик Хоманн. Вот они и сделали это, причём быстро и умело. Теперь держат Висбаха под неослабным наблюдением, так как знают о нем только со слов Хоманна и, разумеется, тщательно изучают, прежде чем довериться… Естественно, сейчас, в первые дни, Висбах молчит. Ну, да за него можно не беспокоиться — уж он-то изловчится, чтобы послать весточку в контрразведку!

Где-то в уголке сознания шевельнулась тревожная мысль: а вдруг русским удалось установить истинную роль Висбаха в деле с архивами? Но Упиц отогнал её: комбинация была выполнена безукоризненно; даже если русские и разгадали её, они не многого добьются. Упиц был предусмотрителен, и агент не знает, где расположен тайник. Значит, и в этом случае «Зеленому» не остаётся ничего другого, кроме как стоять на том, что все рассказанное им о тайнике — правда.

Рассудив так, Упиц стал готовить заключительный этап операции.

Однако имелось обстоятельство, мешавшее эсэсовскому генералу целиком сосредоточиться на работе. Упиц только что получил материалы, которые свидетельствовали о том, что «верхушечная оппозиция», готовившая покушение на фюрера, потерпела окончательное поражение. Победил Гитлер.

Впрочем, читая между строк, генерал видел, что заговорщики провалились вовсе не потому, что так уж силён и неодолим был тот, кого они собирались убить. Дело было в другом. Руководители заговора — генерал-полковник Бек, который намеревался стать главой государства, и генерал-фельдмаршал Вицлебен, метивший на пост главнокомандующего вермахтом, — попросту говоря, оказались тряпками, действовали нерешительно, вяло. Дала о себе знать и глухая вражда, которая уже много лет раздирала гитлеровский генералитет. Так, в решающий момент фельдмаршалы Роммель и фон Клюге струсили и предали своего коллегу по заговору генерала фон Штюльпнагеля.

Гитлер свирепо расправлялся с путчистами. Членов «верхушечной оппозиции» расстреливали, травили ядами, подвешивали на железных крючьях, подцепив за бок, подбородок или под ребро, дробили им кости, выворачивали суставы. И Упиц возблагодарил бога за то, что смог остаться в стороне от всей этой затеи. Он понимал истинную причину ярости фюрера. Дела шли все хуже. Англичане и американцы, уразумев наконец, что русские армии и без их помощи в состоянии свернуть шею германскому нацизму, вдруг заторопились. Открытие второго фронта, откладывавшееся два года под различными предлогами, состоялось. Шестого июня 1944 года союзники высадились в Нормандии.

Немцы, имевшие во Франции, Бельгии и Голландии группу армий «Запад», насчитывавшую всего 50 дивизий, часть из которых к тому же была на укомплектовании и переформировании, не могли противостоять превосходящим силам англо-американцев, которые обладали ещё и подавляющим преимуществом в воздухе. И на Западе началось отступление.

Однако Гитлера прежде всего волновало положение дел на Востоке. Судьба войны решалась там, где советские войска, уничтожая армии противника, быстро продвигались вперёд. В короткое время они освободили Вильнюс, Гродно, Брест и, преследуя дивизии вермахта, хлынули через государственную границу Польши.

И вот последние данные: русские перешли Неман и оказались возле самых границ Германии!

Да, Гитлеру было от чего прийти в смятение и ярость. Он понимал: только чрезвычайные меры, устрашение и террор могут заставить страну продолжать войну…

Вошёл адъютант. Он принёс шифровку. Главное имперское управление безопасности в ответ на сообщение Упица об Освенциме писало: русского военнопленного, по кличке Андрей, допросили, но ничего от него не добились. Он уничтожен. Вчера группа советских пленных совершила побег. Участвовало более трехсот человек. Пока поймана и возвращена лишь незначительная часть бежавших. Ко всем применён приказ «Кугель».[95].

Вскоре Упицу подали второе сообщение. Радиобюро гестапо отмечало: неизвестный передатчик, действовавший из района Карлслуста, уже десять дней молчит. Зато отмечена незарегистрированная рация, «почерк» работы которой тот же, что и карлслустской станции, но действует она уже из района Остбурга.

Неизвестная рация!.. Военная контрразведка обнаружила её сигналы в эфире уже давно, год назад. Но станцию долго не удавалось запеленговать — она применяла особую антенну, посылавшую радиосигналы узким пучком, сообщения её были всегда кратки, и это затрудняло работу пеленгаторов. Наконец установили, что она действует из окрестностей Карлслуста. Были предприняты все меры, чтобы обнаружить и ликвидировать станцию. Однако это не удалось — рация работала по весьма сложной системе чередования частот, дней и часов передач, и это сводило на нет все усилия контрразведки. К тому же действовала она из различных мест района. Не менее трудным делом оказалась расшифровка перехваченных радиограмм. Лучшие специалисты просиживали ночи напролёт над непонятными сочетаниями цифр и букв, выловленных в эфире радистами контрразведки. Но только однажды удалось добиться частичного успеха и прочитать коротенькое сообщение. А потом станция перешла на новый код, не поддававшийся разгадке. В гестапо подозревали: владельцы тайного передатчика применяют специальную шифровальную машину — дьявольское изобретение русских, о котором в германской контрразведке ходили лишь смутные слухи. Но и одной расшифрованной радиограммы оказалось достаточно, чтобы немцы переполошились — в сообщении шла речь о тайном хранилище архивов, и передала эти данные рация, которая находилась в Карлслусте, то есть именно там, где и расположено хранилище!.. После этого и задумал Упиц свою комбинацию с заброской через линию фронта агента и перебежчика.

Упиц вновь прочитал полученную шифровку. Рассеялись последние сомнения. Теперь он был уверен, что добился своего. Если из Карлслуста в Остбург перебазировалась рация русских, то с ней, конечно, переместились и её хозяева. Итак, советская разведка перенацелена на Остбург.

Группенфюрер облегчённо вздохнул.

Вечером его ждал сюрприз.

Адъютант ввёл посетителя. Это был человек, на разведку которого теперь фактически работал Улиц.

— Вы? — только и смог выговорить группенфюрер.

— Как видите, я, — усмехнулся гость. — Полагаю, у вас можно раздеться?

Упиц, все ещё не оправившийся от удивления, кивнул. Посетитель небрежно бросил на спинку кресла пыльник, швырнул туда же шляпу, уселся и закурил.

— Ну, — сказал он, выпуская клуб дыма, — как идут наши дела, дорогой Упиц?

Глава восемнадцатая.

Время от времени из далёкого Остбурга пробивалась в Москву тоненькая прерывистая ниточка морзянки. Её всегда ждали, спешно расшифровывали. В предельно лаконичных сообщениях Аскер докладывал о ходе работы. Ему стремились помочь, ориентировали в обстановке, передавали специальную информацию.

Но последние недели связи не было. Напрасно лучшие радисты управления вызывали станцию Аскера. Она не отвечала. Генерал Лыков распорядился, чтобы эфир держали под наблюдением круглосуточно. И теперь операторы установок сменяли друг друга, не выключая аппаратуры. Однако все было тщетно. Керимов молчал.

Генерал понимал, сколь многочисленны причины, из-за которых возможно временное нарушение связи. Могло быть и так, что Керимов поставлен в положение, при котором не в состоянии выйти на связь в течение какого-то времени. Обстоятельства, словом, обычные для тех, кто работает во вражеском тылу. И все же Лыков нервничал, беспокоился, и это передалось другим работникам, связанным с операцией Керимова.

Лыков снял трубку и позвонил к радистам. Ответил Рыбин, который последние сутки почти не выходил из аппаратной, — если связь восстановится, он должен немедленно переговорить с разведчиком; для таких целей имелся специальный код.

— Молчит, — сказал Рыбин.

— Молчит. — Лыков помедлил. — Так вы в случае чего сразу же мне…

— Конечно, Сергей Сергеевич, — мягко сказал Рыбин, понимая состояние начальника.

Лыков положил трубку.

— Дела… — проговорил он.

Трудные выдались дни. Руководство уже дважды вызывало Лыкова: с операцией в Остбурге следовало торопиться, ибо советская разведка получала все новые данные, свидетельствовавшие о том, что фашистскими архивами интересуется не только она. Генерал понимал, что промедление может дорого обойтись. Но что он мог сделать сейчас? Только ждать. Ждать и надеяться на своего посланца.

Вновь прогудел телефон. На этот раз о Керимове справлялся полковник Чистов.

И опять потянулись часы ожидания. Шагая по кабинету, генерал раздумывал над тем, что могло произойти в Остбурге. Потом усилием воли заставил себя сесть за стол и заняться бумагами, которые уже давно принёс адъютант.

В шестом часу вечера он встал, запер документы, решив идти к радистам. Он понимал — там и без него предпринимается все, чтобы связаться с разведчиком. И все же…

В приёмной раздались быстрые шаги. «Рыбин», — подумал генерал.

Дверь распахнулась. Полковник Рыбин, улыбаясь, держал высоко в руке лист бумаги. Он рассказал: Керимов вышел на связь точно в установленный час. Перерыв был вызван неисправностью передатчика и поисками замены негодной детали. Разведчик сообщал об операции на конспиративной квартире гестапо и об истинной роли Макса Висбаха в деле с архивами. Тот показал, что тайника в Остбурге нет. Больм подтвердил показание Висбаха. После разоблачения Висбаха честность перебежчика Георга Хоманна доказана. Керимов просил учесть это.

Прогудел телефон начальника. Лыков протянул к трубке руку.

— Он уже знает, звонил, — быстро сказал Рыбин.

Лыков кивнул, снял трубку.

— Зайдите ко мне, — сказал начальник.

Генерал Лыков вернулся через полчаса. Он и Рыбин уселись за маленький столик у окна. Лыков положил перед собой лист бумаги, похлопал по нему рукой. Это было подготовленное специальной службой оперативное сообщение. Указывалось: в Берлине отмечено появление Фреда Теддера, доверенного лица руководителя иностранной разведки. Теддер был конспиративно принят начальником первого управления абвера, генералом Эрвином Лахузеном. Затем он исчез.

Сегодня Теддер объявился в Остбурге, где встретился, тоже тайно, с группенфюрером Гейнцем Упицем. Цель встреч не установлена.

— Неужели архивы? — спросил Рыбин.

— Да. — Лыков кивнул. — Очень может быть.

Как уже говорилось, органы государственной безопасности Советского Союза получили немало сведений о том, что иностранная разведка интересуется архивами германской секретной службы, особенно — архивами, относящимися к Востоку, стремится заполучить их в свои руки. Имелись данные о настойчивых попытках этой разведки установить контакт с работниками РСХА и абвера, отмечались встречи представителей двух разведок, происходившие в нейтральных странах.

И вот, когда на одном из участков деятельности советской разведки достигнут успех — ценой огромных усилий установлена истина о хранилище на Эльбе и можно приступать к подготовке операции по изъятию архивов — на пути майора Керимова и разведчиков, действующих в Карлслусте, возникло новое препятствие.

Особенно тревожило, что Теддер пошёл на такой рискованный шаг, как приезд во вражескую страну. Видимо, его хозяева форсируют события, решив завладеть архивами, чего бы это ни стоило.

Лыков вызвал полковника Чистова. Втроём они засели за разработку плана дальнейших действий. Надо было торопиться.

Глава девятнадцатая.

1.

На рассвете узники Освенцима, перевезённые в Остбург, были подняты, пересчитаны и отконвоированы на завод «Ганс Бемер». Здесь их уже ждали, развели по цехам и расставили с таким расчётом, чтобы на каждого пленного приходилось по два немца — последние обязаны были наблюдать за лагерниками. Кроме того, во всех цехах и пролётах вступили на дежурство наряды лагерной охраны, блокировавшие выходы из помещений.

В отделении токарных станков механического цеха в числе прочих пленных оказался Трофим Кныш — маленький худощавый человек лет тридцати пяти, тихий и невзрачный на вид. Но вскоре о нем узнал весь завод. Началось с того, что Кныш за два часа наладил большой многошпиндельный автомат, над пуском которого больше суток безуспешно бились заводские механики. Вскоре вокруг него собрались десятки немецких рабочих. Они с удивлением наблюдали, как русский снимал с обрабатываемой детали стружку невиданной толщины. К тому же станок вращался на скорости, которая почти наполовину превышала обычно допустимую.

В обеденный перерыв немецкие металлисты угощали Кныша сигаретами, кто-то из токарей поделился с ним едой, налил из термоса кофе. Все это, разумеется, делалось украдкой, ибо охрана не разрешала, чтобы пленные сближались с «вольными».

Во второй половине дня потребовались новые резцы и кое-какой инструмент. Вместе с двумя немецкими рабочими в кладовую отправился Кныш — мастер уже успел оценить светлую голову и золотые руки русского станочника.

Кладовщик Кребс отнёсся к Кнышу с неприязнью. Он считал, что пленные вообще не должны работать на неприятеля. Но уж если их к этому принудили, следует тянуть лямку, а не лезть вперёд и хвастать своим мастерством, ибо все это сильно смахивает на предательство.

Кладовщик с угрюмым видом наблюдал за тем, как пленный неторопливо отбирает нужные резцы, решительно откладывая в сторону те, которые по каким-либо причинам ему не нравятся.

— Бери, что дают, — не выдержал наконец Кребс. — Нечего копаться, словно жук в навозе.

Кныш поднял голову. Они встретились взглядами. В глазах кладовщика было презрение, во взоре пленного — вопрос. Он молча указал на один из забракованных им резцов, и Кребс, тоже опытный металлист, вынужден был признать, что резец действительно плох.

Выглядел пленный неважно. Кребс с невольным сочувствием оглядел его тонкую шею, жёлтое лицо с острыми скулами и глубоко ввалившимися глазами.

«Он ведь страшно голоден», — подумал кладовщик, отошёл к столику и, вернувшись, положил перед Кнышем кусок хлеба, яйцо и две картофелины.

Пленный посмотрел на еду, затем вопросительно взглянул на кладовщика.

— Бери, — сказал тот, отводя глаза, — бери, тебе это будет кстати…

Кныш понимающе кивнул и быстро спрятал еду под одежду.

Кребс тронул его за плечо, замотал головой.

— Здесь поешь, — сказал он. — Там могут отнять. Да ещё и зуботычин надают.

Пленный не согласился. Мешая украинские и немецкие слова, помогая себе мимикой и жестами, он пояснил, что должен передать еду товарищам. Сам он поел немного — накормили в цехе. А вот товарищи… им очень нужна еда!

Кребс кивнул, отвернулся.

Отобрав инструмент, посидели, покурили. Рабочие, которые пришли вместе с Кнышем, стали его расспрашивать. Вступил в беседу и Кребс.

Пленный охотно отвечал на вопросы. В его семье все токари: дед, отец, два брата и вот он сам. Ему приятна похвала немецких станочников. Но это вряд ли заслуженно. Вот если бы они видели его отца!.. Незадолго перед войной отец с семьёй переехал с Украины на Урал. Отец славился мастерством на Украине, стал известен и на новом месте. Он простой рабочий, но к нему приезжали советоваться профессора из Москвы!

Урал… Кребс напряг память и с трудом выговорил сложное слово: Златоуст. Вслушиваясь в его быструю речь, Кныш кое-как понял, что кладовщик знает немного об Урале и весьма ценит златоустовскую сталь. Кребсу приходилось иметь с ней дело, и он считает, что та сталь ничуть не хуже знаменитой немецкой из Золингена.

Вечером мастер доложил о Кныше инженеру, тот — директору завода. Кюмметц был доволен. Подумать только, в первый же день выявился такой талант! Надо продолжать поиски других способных рабочих с Востока. Нет сомнения, что такие найдутся. Да, по всему выходит, что он не зря съездил в Аушвиц.

Наутро директор побывал в цехе и убедился, что новый русский токарь и в самом деле работает великолепно. Чтобы подзадорить других, Кюмметц объявил: пленному назначается полуторный пищевой рацион и дарится двадцать марок.

Помощник начальника лагерной охраны, в свою очередь, сказал, что разрешает старательному и трудолюбивому рабочему свободный выход из цеха на заводской двор, где имеется лавочка, а также освобождает его от всех лагерных работ.

Трофим Кныш счастливо улыбался и подобострастно кланялся директору и офицеру.

Лагерники, находившиеся в цехе, молча наблюдали за этой сценой. Иллюзий насчёт добросердечности и гуманности нацистов у них не возникало — только сегодня утром эсэсовцы расстреляли пленного, который вышел на поверку без обуви, украденной у него ночью.

2.

Аскер вкатил машину на заводской двор, остановил у гаража. Он только что привёз Кюмметца и, пользуясь свободным временем, собирался сменить в моторе масло.

Он поднял капот мотора и принялся за дело.

За действиями шофёра внимательно наблюдал из окна цеха пленный Кныш. Появление директорского автомобиля взволновало его. Он вернулся к работе, несколько минут сосредоточенно размышлял, потом остановил станок и вышел.

Кныш подошёл к Аскеру, когда тот, расстелив на земле резиновый коврик, уже приготовился было лезть под автомобиль. На ломаном немецком языке Кныш попросил разрешения помочь и, не дожидаясь ответа, взял разводной ключ и скользнул под машину.

Аскер был озадачен. Он присел на корточки, заглянул вниз и пододвинул пленному железный противень.

— Возьмите, — сказал он, — поставьте под картер и отвёртывайте пробку.

Кныш принялся орудовать инструментом. Вскоре из картера хлынула тяжёлая чёрная струя.

— Откуда вы? — спросил Аскер. — Доставлены из Аушвица?

— Точно, — сказал пленный по-русски. — От сержанта Авдеева.

Что это — провокация? В первое мгновение Аскеру показалось, что так оно и есть. Но если немцы установили его подлинное лицо, да ещё каким-нибудь образом выяснили взаимоотношения с Авдеевым, они бы не стали производить проверку. Это ни к чему. Его взяли бы сразу. Значит, не провокация. Что же тогда?

— Товарищ гвардии старший лейтенант, — продолжал пленный, — Авдеев наказал…

— Тихо, ты!

Аскер оглянулся. Мимо проходила группа рабочих. Из-под машины видны были их ноги — чуть согнутые, ступавшие короткими судорожными шагами. Очевидно, рабочие несли какую-то тяжесть.

— Товарищ гвардии старший лейтенант, гляньте-ка, — прошептал Кныш.

Аскер увидел, как пленный извлёк из-под одежды кинжал с блестящей витой ручкой.

— Ваш? — тихо спросил Кныш. И, видя, что собеседник не отвечает, сам же заключил: — Ваш ножик!

— Спрячь!

Кныш убрал нож.

— Наказал вам доставить. Вроде, значит, пароля.

Аскер испытующе оглядел лагерника. Тот лежал на боку, худой, жёлтый, и, не мигая, смотрел ему в глаза. И вдруг Кныш заплакал. Как-то сами собой побежали по лицу слезы, закапали с остренького носа, и сухой, пыльный асфальт мгновенно впитывал их, будто промокательная бумага.

— Не сомневайтесь, — захлёбываясь, нервно дёргая шеей, проговорил он, — не брешу, не предатель я…

— Как звать? — спросил Аскер.

— Чего?

— Имя, говорю, как?

— Кныш — фамилия. А имя — Трофим. Старшина Трофим Кныш!

— А где Авдеев?

— Там остался. Он из колхозников. А сюда мастеровых брали. Как узнал, что меня отправляют, наказал разыскать вас. Приметы сообщил. «Будешь, сказал, действовать, как мой командир велит». Да я ведь не один. Ребят двадцать наберётся, все — хоть в огонь!

— Оружие?

— Было, осталось в лагере. Авдеев-то побег готовит… Однако ножи поделать можем.

— Погоди с ножами. Встретимся завтра. У тебя когда перерыв?

— Вроде бы в два часа.

— Буду здесь. Как увидишь, что снимаю аккумулятор, так сразу и выходи. Подзову долить жидкости, тогда и поговорим… И — обо мне ни звука. Ни единой душе.

— Могила!.. Товарищ гвардии старший лейтенант, шкура тут одна есть. Стучит. Как быть?

— Точно, что стучит?

— Засекли.

— Тихо убрать сможете?

— Сможем.

— Убирайте, — жёстко сказал Аскер.

Струя масла из картера становилась все тоньше. Кныш завозился под машиной, готовясь вылезать.

— Завод-то знаете какой важный! — свистящим шёпотом проговорил он.

— Важный? — переспросил Аскер, занятый своими мыслями. — Какой завод?

— Да этот самый. Фаустпатроны, делают. Танки наши жечь. Бают, фронт больше половины фаустов отсюда получает. И снаряды тоже. Верно?

— Верно.

— Так чего же мы?… Поднять его на воздух, завод-то! Самим пропасть, а завода этого дьявольского чтобы не стало!

Аскер не ответил.

Струйка масла из картера иссякла. Теперь только редкие тяжёлые капли беззвучно падали в почти полный противень.

— Слушай, — шепнул Аскер, выползая из-под машины, — может случиться, к тебе подойдёт человек и скажет: «Три и четыре». Ты ответь: «Четыре и три», и тогда выполняй, что он потребует. Понял?

— Да.

Аскер вылез и начал возиться с мотором. Кныш завернул пробку картера, вытолкнул противень из-под колёс, понёс к сточной канаве, опорожнил. Потом он ушёл.

Аскер остался у машины, заливая в мотор свежую смазку.

3.

Поздний вечер. На затемнённых улицах Остбурга почти не видно прохожих. Дома стоят безмолвные, мрачные — в них ни огонька. Иные будто слепцы — пустыми глазницами зияют чёрные провалы окон. Это результаты бомбёжек, пожаров. Тишину нарушают лишь шаги патрулей да возникающий временами унылый скрежет — ветер раскачивает в развалинах куски бетона, повисшие на прутьях арматуры, и они трутся об искорёженное, ржавое железо. А над городом — луна в рваных облаках, и это усугубляет картину тревоги, холода, запустения…

Несколько раз пытался Аскер встретиться с Шубертом, но это никак не удавалось. Обстановка была сложной. Война придвинулась вплотную к границам Германии, и в городе свирепствовали гестапо и СД. Шуберту пришлось покинуть свою основную квартиру — в её районе были замечены подозрительные личности. На время, пока ему готовили новое надёжное убежище, он перешёл в домик у железнодорожного моста.

И вот сегодня Шталекер, улучив момент, шепнул Аскеру, что вечером Шуберт ждёт его.

Они были одни в комнате. Шуберт рассказывал о последних событиях в городе. Подпольщики помогли бежать большой группе советских и польских пленных, заключённых в расположенном близ Остбурга лагере. Беглецы мелкими партиями переправляются на Восток, в Польшу, к партизанам.

— А теперь могу показать вот это. — Шуберт вынул сложенный вчетверо лист бумаги. — Моя самая большая гордость.

Он бережно развернул и разгладил бумагу. Это был газетный лист. Разведчик осторожно придвинул его к себе. Под заголовком теснились короткие заметки, рассказывающие об истинном положении на фронтах и внутри страны.

Аскер поднял на собеседника заблестевшие глаза.

— Где печатали?

— Скажу — не поверите.

— Все же?

— В типографии «Остбургер цейтунг».

Аскер представил, сколько потребовалось отваги, хитрости, мастерства, чтобы под носом у врага набрать, сверстать и оттиснуть несколько сот экземпляров подпольной антифашистской газеты. Он взволнованно протянул Шуберту руку.

— Теперь говорите вы, — сказал Шуберт. — У вас что-то важное?

— Должен отправиться в Карлслуст.

— Когда?

— Как можно скорее. Москва предупреждает: в Карлслуст едет видный контрразведчик генерал Зейферт, шеф группенфюрера Упица. Есть данные, что они собираются там встретиться. Это многое может прояснить.

— Пожалуй, вы правы. А когда думаете перебираться?

— Видимо, дня через два.

— Поездом?

— Да. Теперь, когда освоился здесь, это несложно. Все подготовил — документы и прочее. — Аскер сделал паузу, придвинулся к Шуберту. — Можно сделать так, чтобы кладовщик Кребс доложил в гестапо о моей с ним беседе по поводу сварочных аппаратов?

— Шуберт вопросительно посмотрел на Аскера.

— Я поясню. — Аскер привычно потрогал переносицу. — Понимаете, очень полезно, чтобы контрразведка…

— Все понял. Надо, чтобы они уверились, будто вы «клюнули» и ищете в Остбурге?

— Да. Это может отвлечь их внимание от Карлслуста, облегчить нашу работу.

— Короче, хотите применить их же оружие?

— А почему бы и нет? Но это можно сделать лишь в одном случае: если Кребс абсолютно надёжен.

— Надёжен, — сказал Шуберт. — Под наблюдением каждый его шаг. И потом, он ведь так и не позвонил насчёт вас. А это было серьёзным испытанием, правда?

— Конечно.

— Значит, принципиально решили. Но я ещё поговорю со Шталекером.

— Хорошо. — Аскер смолк, побарабанил по столу пальцами. — Месяц назад вы сказали, что готовите взрыв «Ганса Бемера». Завод будет уничтожен?

— Обязательно.

— За чем задержка?

— Видите ли, смущает одно обстоятельство — неизбежная гибель большого числа рабочих и пленных.

— Этого нельзя допустить. Но завод должен быть выведен из строя.

И Аскер рассказал о своей беседе с Кнышем.

— Сначала сложной проблемой казалась взрывчатка: ведь её потребуется много, — пояснил Шуберт. — Но потом мы поняли, что она есть на заводе.

— Склад готовой продукции?

— Да. Территория склада — запретная зона. Из наших там бывает только Карл Кригер. Поэтому операцию поручили ему. В принципе все готово. Вот только… как быть с рабочими? Более тысячи людей погибнет! Правда, решено взрывать завод в ночное время, когда бездействует ряд цехов и пролётов, не работают и пленные, но все же жертв будет много…

— Жертвы не обязательны.

Шуберт поднял голову, вопросительно поглядел на Аскера.

— Не обязательны, — повторил тот. — Ведь, кроме заводского бомбоубежища, есть поблизости и другое?

— За воротами, метрах в пятистах.

— Так… — Аскер задумался. — Я кое-что проверю, подсчитаю. — Он положил руку на плечо Шуберту. — Кажется, все будет в порядке! Я ещё подумаю, и тогда все изложу Кригеру, если, конечно, вы не возражаете.

Затем Аскер сообщил о появлении в Берлине и Остбурге Фреда Теддера, о встречах его с генералом Лахузеном и группенфюрером Упицем.

— Теддер и сейчас в Остбурге? — спросил Шуберт.

— Был. А сегодня, кажется, уехал. Уехал или уезжает. Вместе с Упицем. — Аскер встал. — Ну, мне пора.

Поднялся и Шуберт.

— Многое бы хотелось сказать вам. — Он помолчал. — Но бывает… и слов не подберёшь, правда?

Глава двадцатая.

1.

Новый руководитель остбургского гестапо оберштурмбанфюрер Готхард фон Зутель прилагал все старания, чтобы распутать дело о загадочном убийстве своего предшественника Больма и других работников контрразведки. На это были брошены лучшие силы. Им был объявлен приказ, который гласил, что добившиеся успеха будут повышены в чине и представлены к награде.

Вскоре после происшествия, когда группенфюрер Упиц зашёл зачем-то к фон Зутелю, секретарь начальника доложил, что просит приёма штурмфюрер Торп. Фон Зутель нерешительно взглянул на генерала. Тот кивнул.

— Примите его, — сказал Упиц. — Это способный человек. Посмотрим, что ему надо.

Секретарь впустил Торпа. При виде генерала на красивом лице штурмфюрера появилось выражение смущения и растерянности, хотя Торп специально спланировал визит так, чтобы в кабинете шефа был и группенфюрер Упиц.

— Мы слушаем, — сказал генерал. — Выкладывайте, Торп, что там у вас стряслось?

— Я бы хотел поговорить о трагической гибели штандартенфюрера Больма и других…

— Не гибель, а убийство, — поправил Упиц.

— Да, господин группенфюрер, именно — об убийстве. Причём убийстве, совершённом русской разведкой!

— Ого! — Упиц вынул изо рта сигарету, сплюнул в стоявшую в углу кабинета урну, обернулся к офицеру. — Вы говорите любопытные вещи, Торп.

— Я убеждён, что работали русские, господин группенфюрер.

— И сумеете доказать?

— Полагаю, да… Третьего дня в крипо явился некто Ларх, содержатель бара «Нибелунги», что находится близ завода «Ганс Бемер». Ларх связан с полицией, у него намётанный глаз. И он рассказал: за несколько часов до той самой трагической гибели…

— Убийства, Торп!

— Да, простите меня, убийства… Так вот, часа за три-четыре до этого он повстречал Макса Висбаха… Ведь Висбах исчез в ту же ночь, и только слепой не видит, что оба происшествия связаны между собой.

— Дальше, Торп.

— А Макс Висбах был в кабачке не один! Он сидел с человеком…

— Кто был тот, другой?

— Ларх этого не знает.

Упиц шагнул вперёд, наклонил голову. Его длинные, тяжёлые руки задвигались, шея напряглась.

— Не знает? — прорычал он. — Так какого же дьявола…

— Не знает Ларх, но зато знаю я, — быстро сказал Торп. — Ларх описал спутника Висбаха — его рост, комплекцию, манеру держаться. Многое сходится с обликом человека, которого обрисовала Лизель Ланге, и я подозреваю, что это был мнимый капрал Краузе. Короче — нити ведут к её муженьку, Герберту Ланге.

— Но его нет в живых.

— Нет Ланге — есть Шталекер, самый близкий дружок покойного, господин группенфюрер.

— Вы наблюдаете за Шталекером два с лишним месяца, а данных против него нет.

— Не было!

— Ого! Есть новости?

— Да, господин группенфюрер. Я только что вернулся из лагеря военнопленных, которых привёз из Аушвица директор Кюмметц. Ездил на встречу с агентом Цюпой. Возможно, вы помните такого?

— Ну-ну, продолжайте!

— Цюпа донёс: обнаружен кинжал, который был в Аушвице у заключённого по имени Андрей.

— Погодите… Кинжал с витой рукояткой?

— У вас отличная память, господин группенфюрер.

Торп сделал паузу, как бы собираясь с мыслями, украдкой взглянул на Упица. Тот был явно заинтересован.

— Нынешнего владельца кинжала зовут Трофим Кныш, — продолжал Торп. — Цюпа установил все это вчера. А сегодня Кныш шептался… Как вы думаете, с кем?

— Со Шталекером? — воскликнул Упиц.

— Да, с ним! — Торп подошёл к столу. — Теперь проглядим всю цепочку, господин группенфюрер. Если предположить, что звенья её составляют Краузе, которого ищем, Ланге и Шталекер, далее — Андрей и Кныш, то недостаёт только одного звена — мы не знаем, от кого Андрей получил кинжал.

— Теперь и не узнаете. Над этим пленным тщетно работали лучшие специалисты. Он отправился к праотцам, так и не разжав рта… Но все равно, сейчас легче. Займитесь Шталекером и другим… Как его?…

— Кныш. — Торп обернулся к своему шефу: — Господин оберштурмбанфюрер включил меня в группу по расследованию убийства штандартенфюрера Больма и других. Я хочу просить, чтобы мне предоставили возможность действовать самостоятельно. Убеждён: так будет полезнее.

— Хорошо, — сказал генерал. — Вам это разрешается, Торп. Докладывать будете лично оберштурмбанфюреру фон Зутелю. Я бы хотел, чтобы и меня держали в курсе дела, но скоро уезжаю. В Карлслуст прибыл мой шеф, он вызывает меня.

— Что вам ещё потребуется? — спросил Торпа фон Зутель.

— Пусть за мной закрепят полдюжины агентов из числа наиболее проворных.

— Хорошо.

Торп вышел.

Он не стал ждать, пока подберут и назначат людей. Это сделают без него, и он встретится со своими помощниками позже. А пока следует, не теряя времени, отправиться на завод «Ганс Бемер», чтобы ближе приглядеться к пленному Кнышу. Что касается Шталекера, то наблюдение за ним будет усилено. Торп вспомнил, как однажды довёл механика до завода, а потом тот каким-то непостижимым образом исчез оттуда. Тогда Торп думал, что просто проглядел его в толпе рабочих. Но сейчас, после всего, что он узнал, дело оборачивалось по-другому.

Часы на городской башне пробили полдень. На безоблачном небе ярко светило солнце. С Эльбы чуть тянул ветерок. Денёк выдался на редкость тёплый. Торп расстегнул пиджак, заломил на затылок шляпу, глубоко засунул руки в карманы и, насвистывая, неторопливо двинулся к заводу.

Настроение у контрразведчика было отличное. Беседа с Упицем и фон Зутелем, на которую он возлагал много надежд, прошла как нельзя лучше. Он ловко придумал — устроить так, чтобы в кабинете были они оба. Вот так и делается карьера. Несколько раз удачно встретиться с начальством и понравиться, затем чётко выполнить оперативное задание. И дело в шляпе!.. Нет, что ни говори, а держался он молодцом и дал-таки понять, что тоже чего-нибудь стоит! Особенно удачно получилось насчёт цепочки. Как это?

Торп замедлил шаги, припоминая.

Ага! Краузе, Ланге и Шталекер, затем Андрей и Кныш.

Он вынул маленькую книжечку, аккуратно вписал фамилии, соединив их знаками тире. Да, все получилось как надо. Если бы установить ещё бывшего командира лагерника Андрея!..

2.

В тот час, когда штурмфюрер Адольф Торп, закончив беседу со своими начальниками, шёл по улице, Аскер был на заводском дворе у автомобиля.

Подошла разносчица бумаг.

— Господина Губе вызывает заведующий канцелярией.

Аскер улыбнулся девушке, вытер руки и неторопливо направился к конторе.

Вот и контора — двухэтажное здание, с наружной железной лестницей, узкие ступени которой до блеска вытерты подошвами заводских служащих.

Кригер принял Аскера в своём кабинете — небольшой комнатке, примыкавшей к общему помещению, где сидели счетоводы. Войдя, Аскер снял и оставил на подоконнике фуражку. Кригер протянул конверт.

— Возьмите, — негромко сказал он, — здесь билет на завтрашний поезд в Карлслуст.

Аскер спрятал конверт.

— Спасибо, — проговорил он, пожимая Кригеру руку. — Вы так помогли мне. Не знаю, удастся ли расплатиться…

— Вы делаете для немцев во сто раз больше. Чем бы кончила Германия, да не только она, но и все человечество, не будь вашей армии, вашего народа!

— С Шубертом мы условились, что отыщем друг друга после того… ну, словом, когда все это будет позади, — продолжал Аскер. — А как встретиться с вами? Я бы хотел представить Шуберта, Шталекера, вас моим друзьям, семье, чтобы все знали…

Аскер не закончил. Потянувшись за фуражкой, он вдруг замер, глядя на заводской двор. Кригер видел, как напряглись его плечи и шея.

Кригер посмотрел в окно. По двору шёл человек в штатском костюме — он миновал проходную будку и теперь направлялся к зданию заводоуправления.

— Кто это? — спросил Кригер.

— Тот, что меня преследовал!.. Глядите, он поднимается сюда!

— Быть может, к директору завода?

— Кюмметц дома — час назад я сам отвёз его. Не найдя директора, он может зайти к вам!

— Может, — произнёс Кригер. — Что же делать? Вам некуда уходить — столкнётесь с ним в канцелярии или у выхода… Минуту! — Он отпер тонкую дощатую дверь в боковой стене кабинета. — Скорее сюда!

Аскер вошёл и оказался в крохотной каморке, заставленной стеллажами и папками. Дверь закрылась, щёлкнул замок.

Вскоре в кабинет постучали.

— Прошу, — сказал Кригер.

Вошёл Торп. Он кивнул управляющему, уселся и показал удостоверение.

— Чем могу служить? — спросил Кригер.

— Кажется, вы состоите в НСДАП?

— Кроме того, я член СС.

— Знаю. — Торп зажёг сигарету. — Меня интересуют ваши механики.

— Их много, — осторожно сказал Кригер.

— Начнём с Отто Шталекера.

— Я не совсем ясно себе представляю… Что вас интересует?

Аскер, которому было слышно каждое слово, понял: Кригер хитрит, тянет время, стараясь выведать, что известно контрразведке о Шталекере.

В кабинет постучали. Вошла разносчица бумаг.

— Пусть нам не мешают, — проговорил Торп. — Не принимайте никого.

Кригер понимающе кивнул.

— Я занят, Лотта, — сказал он. — Сюда не входить и никого не впускать.

— О Шталекере хочу знать как можно больше, — проговорил Торп, когда дверь за девушкой затворилась.

Кригер сообщил, когда Шталекер был принят на завод, где и кем работает. Подумав, прибавил, что механик не имеет детей, хотя много лет женат.

— Это все?

— Я только заведующий канцелярией. — Кригер развёл руками. — А на заводе свыше трех тысяч рабочих, не считая пленных…

— Ну, а что вы скажете о шофёре директора завода?

Торп хорошо знал, что личность нового шофёра была тщательно проверена и сотрудник полиции, наводивший справки, установил, что с Генрихом Губе все в порядке. Вопрос о Губе он задал как-то механически, непроизвольно. И, наблюдая за собеседником, с удивлением заметил: будто тень промелькнула по лицу заведующего канцелярией. Почему? Чем встревожен сидящий перед ним человек?

Между тем Кригер напряжённо размышлял. Сначала Шталекер, а теперь и Губе! Кто ещё стал извес тен геста по? И что именно известно?…

— Губе я знаю ещё меньше, чем Шталекера, — равнодушно проговорил он. — Господин директор взял его совсем недавно, и я не успел…

— Личные дела на Шталекера и Губе у вас? — прервал Кригера контрразведчик. — Дайте мне взглянуть на них. Там, разумеется, есть и фото?

— Да.

— Дайте эти папки. Побыстрее, пожалуйста, — повысил голос Торп, видя, что собеседник не торопится.

— Хорошо. — Кригер встал, решая, как действовать дальше.

— Куда вы?

— Дела работников завода хранятся в этой комнатке.

— А-а! — Торп кивнул.

Кригер отпер боковую дверь, вошёл. Аскер стоял у стеллажа. Они встретились взглядами. Разведчик сделал выразительный жест. Кригер согласно кивнул.

Он извлёк пистолет из заднего кармана брюк, переложил его за пазуху, взял с полки первую попавшуюся папку и вернулся в кабинет.

— Кажется, стучат, — проговорил он, прислушиваясь. — Лотта!

Девушка приоткрыла дверь.

— Лотта, мы заняты, никого не впускать.

— Я знаю, господин заведующий, вы уже распорядились.

Тогда Кригер положил на стол папку. Торп придвинул её к себе, раскрыл. Аскер скользнул в кабинет за спиной Торпа, неслышно приблизился и оглушил его ударом в голову.

— Добейте, — прошептал Кригер, глядя, как Аскер поддерживает потерявшего сознание фашиста.

— Не здесь!.. Куда его можно отвезти?

— Есть одно место. — Кригер сорвал трубку телефона, набрал номер.

— Третий цех? Говорит Кригер. Срочно пришлите ко мне механика Шталекера.

И он положил трубку.

Торп, который сидел на стуле, поддерживаемый Аскером, зашевелился, застонал. Кригер подошёл и рукоятью пистолета ударил его в затылок.

— Приходится так… — сказал Аскер. — Он бы с нашими не церемонился.

Вошёл Шталекер. При виде Торпа сжал губы — он узнал человека, наблюдавшего за ним в баре.

— Отто, — сказал Кригер, — немедленно разыщите шофёра Вилли, пусть берет свой грузовик, прихватит по дороге Дитриха и едет к его дому.

— За город?

— Да. — Кригер подошёл к столу, быстро написал несколько слов на листе бумаги, протянул её Шталекеру. — Вот распоряжение на выезд.

Шталекер ушёл. Минутой позже покинули кабинет и остальные.

Счетоводы, работавшие в заводской канцелярии, удивлёнными взглядами проводили посетителя, вышедшего из кабинета заведующего канцелярией. Тот едва двигался, заботливо поддерживаемый под руки Кригером и шофёром Губе.

— Вернусь через полчаса, — на ходу бросил Кригер разносчице бумаг.

— Что это? — прошептала девушка.

Пожилой конторщик, крутивший ручку арифмометра, прервал работу, снял очки.

— Сердце, — сказал он. — Наверное, сердце. — Конторщик вздохнул, поправил сползшие с локтей нарукавники. — Теперь это со многими случается…

Лотта видела в окно, как посетителя подвели к директорскому автомобилю, бережно усадили на задний диван. Кригер сделал знак сторожу у ворот, сел рядом. Шофёр Губе занял своё место. «Бьюик» тронулся и уехал.

Кригер и Аскер доставили захваченного контрразведчика за город, в небольшой обособленный домик на краю рощи. Домик принадлежал родителям гардеробщика Дитриха и пустовал. Отца и мать Дитриха, несмотря на возраст — обоим было под шестьдесят, — мобилизовали в промышленность взамен рабочих, отправленных на войну. Пришлось перебраться в город, к сыну. Они трудились на заводе, соседствовавшем с «Гансом Бемером».

Загородный дом антифашисты использовали для различных целей. Здесь отдыхали и набирались сил перед отправкой на Восток беглецы из концлагерей; близ домика хранилось добытое с превеликим трудом оружие группы Шуберта; отсюда дважды вёл свои передачи по радио Аскер.

Адольфа Торпа поместили в кладовке, которая примыкала к кухне и не имела окон. Пока Аскер наблюдал за местностью, Кригер связал Торпа, обыскал его карманы. Оружие у контрразведчика было отобрано ещё на заводе. Сейчас в руках Кригера оказались и его документы. Он просматривал их, когда подъехал грузовик.

Шофёр Вилли и гардеробщик Дитрих — члены пятёрки Шталекера, вошли в дом.

— Вы возвращаетесь на завод, Вилли, — распорядился Кригер. — Дитрих останется здесь охранять этого человека. Оружие?

Дитрих покачал головой.

— Возьмите, — Кригер передал ему пистолет. — Не спускайте с него глаз. В случае чего — стреляйте. Учтите, Дитрих: это опасный враг. Очень опасный, Дитрих проверил оружие и устроился в чулане, напротив Торпа.

Кригер вышел из дому. Вилли уже сидел в кабине грузовика.

— Поедете к реке за песком, чтобы не возвращаться без груза, — сказал Кригер.

Машина ушла. Тогда Кригер протянул разведчику раскрытую записную книжку Торпа. Во всю ширину страницы было написано:

ЛАНГЕ — КРАУЗЕ — ШТАЛЕКЕР — АНДРЕЙ — КНЫШ.

Аскер помрачнел. Взяли, наверно, сержанта Авдеева!.. Такая же судьба ожидает и Шталекера. Да и Кнышу готовится подобная участь.

— Если выследили Шталекера, могут нащупать и вас, товарищ Кригер. Вас и Шуберта.

— Возможно. — Кригер поморщился. — Немедленно уходите. Хотели ехать завтра. Надо — сегодня. Сейчас. У вас же все готово!

— Все. Есть даже новая одежда.

— Тогда не медлите.

Аскер и сам понимал, что не может оставаться в городе. Но что будет с Кнышем, со Шталекером и его женой, с самим Кригером и руководителем организации Шубертом?

— Уезжайте, — снова сказал Кригер. — И не беспокойтесь о нас. И Кныша не оставим, сделаем все, что возможно.

— Но — Шталекер?

— Он и его жена сегодня исчезнут. Убежище у нас давно предусмотрено. И операция состоится. Все, что произошло сегодня, только ускорит её. Возможно, завод взорвём уже нынешней ночью.

— Вы не уничтожили Торпа. Это не ошибка?

— Пусть решает Шуберт. Быть может, Торп понадобится: он много знает…

— Опасно, товарищ Кригер!

— Понимаю. Но допросить Торпа необходимо. Шуберт должен быть в курсе дела. Едем!

«Бьюик» тронулся.

— Куда вас отвезти? — спросил Аскер, когда машина, поколесив по просёлку, выехала на магистраль.

— Видимо, все же рискну и поеду к нему сейчас.

— К Шуберту?

— Да, — сказал Кригер. — Ничего другого не остаётся. Шуберта надо немедленно информировать. И немедленно же решить со взрывом завода.

— Адрес?

— Вы знаете этот дом.

— У железнодорожного моста?

— Да.

— Вас ждать?

— Ни в коем случае. Не теряйте ни минуты.

За два квартала от дома Шуберта «бьюик» притормозил.

— Прощайте, — сказал Кригер.

— Прощайте!

Кригер вышел из машины, неторопливо двинулся по дорожке.

Аскер огляделся. Домики в этой части города стояли вразброс. Между ними тянулись группы деревьев, пустыри. Людей на улице не было видно. Как будто все благополучно.

И он уехал.

Поставив машину в гараж, Аскер позвонил в приёмную директора и сообщил, что автомобиль неисправен и будет готов только завтра: Аскера не должны были хватиться раньше следующего утра.

Последний взгляд на заводской двор, на цехи, обступившие его полукругом, на пленных, которые под наблюдением эсэсовцев грузили в вагонетки большие плоские ящики, — и Аскер вышел за ворота завода.

3.

В пятом часу дня механик Шталекер был вновь вызван в кабинет заведующего канцелярией.

Вернувшись в цех, Шталекер отыскал пленного Кныша, как бы невзначай толкнул его локтем. Они встретились взглядами, механик указал на пол. Там белела записка. Кныш, улучив момент, поднял её…

В конце рабочего дня Шталекеру доложили о серьёзном происшествии: в цехе вышли из строя три самых важных станка-автомата. Это не было аварией или диверсией — станки никто не взрывал, в их трущиеся части не был подсыпан песок. Но как-то вдруг случилось, что станки разладились и стали давать брак.

Шталекер забил тревогу. Немедленно были уведомлены руководители цеха. Те доложили директору завода. Поднялся переполох — на этих станках производились основные части фаустпатронов; выход станков из строя грозил серьёзными осложнениями.

В цех прибыли Кюмметц, инженер завода и другие специалисты. Переходя от станка к станку, они раздражённо наблюдали за работой наладчиков, которые пытались пустить агрегаты. Дело подвигалось туго. Причины неисправности все ещё не были найдены. И Кюмметц с тоской подумал о том, что прежде на заводе имелось сколько угодно великолепных механиков, которым любая задача была по плечу.

Прошёл час. Станки были в том же состоянии. Кюмметц кусал губы от злости.

— Господин директор, — сказал кто-то рядом, — быть может, помогут русские пленные?

Кюмметц круто обернулся. Рядом стоял заведующий канцелярией Кригер и указывал глазами на угол цеха, где трудилась группа пленных.

Пленные! Директор шумно перевёл дыхание. Пленные — это была хорошая мысль. Где тот русский механик, работу которого он наблюдал несколько дней назад? Ага, вот он.

— Эй, — крикнул Кригер. — Эй, ты, поди сюда!

Кныш оставил ящик, который вместе с товарищами передвигал в угол цеха, неторопливо приблизился. Кригер молча указал на бездействующий станок. Кныш вытер руки, подошёл к станку, стал его пробовать. Все прекратили работу, столпились вокруг. Закончив осмотр, пленный выпрямился.

— Ну? — нетерпеливо сказал Кюмметц.

— С утра займусь. Денька через два сделаю…

Директору перевели.

— Один станок? — вскричал он.

— Ну да, один.

Три станка — и на каждый по два дня работы! Завод недодаст огромное количество продукции. А это может иметь бог знает какие последствия.

— Исправить к утру, — сказал директор. — Все три — к утру, понял?

Кныш пожал плечами. Кюмметц приблизился к нему, взял за плечо. Все притихли.

— К утру!

Кныш качнул головой.

— К утру, — повторил Кюмметц. — Станки будут работать, или отправишься обратно в Аушвиц!

— Один я ничего не сделаю.

— Оставляй кого хочешь из своих. С завода не уйдёшь, пока не кончишь. Сделаешь — двое суток отдыха!

Кныш молчал. Казалось, он в нерешительности.

— Ладно, — сказал наконец он. — Попробую.

Кныш отобрал пятерых пленных. Все они отошли в сторону.

— Останутся эти, — сказал Кныш.

Кюмметц вызвал начальника лагерной охраны. Тот отказался оставить пленных на ночь в цехе. Тогда директор завода позвонил коменданту лагеря и все уладил. Трофим Кныш и его пятеро товарищей принялись за дело.

В одиннадцать часов вечера Кюмметц приехал на завод, прошёл в цех и убедился, что дела идут полным ходом. Кныш показал станок, работа над которым была почти закончена.

— Как видите, осталась самая малость. Ещё немного, и доведём до нормы.

Кюмметц удовлетворённо кивнул и дал Кнышу сигарету. Нет, это была поистине гениальная мысль — самому отправиться в Аушвиц, отобрать и привезти восточных рабочих!

Кюмметц вышел из цеха в отличном настроении. На глаза ему попался грузовик. Машина вне гаража в ночное время? Это был непорядок.

— Что вы здесь делаете? — строго спросил директор возившегося в моторе шофёра.

Водитель, молодой парень с повязкой на глазу, объяснил: он возил песок для литейной, закончил, собирался отправиться в гараж, но закапризничал двигатель. Вот — проверяет топливную систему.

— Все должно делаться своевременно. — Кюмметц досадливо дёрнул плечом. — Заканчивайте и убирайтесь отсюда!

— Хорошо, господин директор, — сказал шофёр. — Это больше не повторится.

Затем Кюмметц отправился домой.

Был первый час ночи, когда вдруг заработала заводская радиотрансляционная сеть. В цеховых репродукторах раздался голос диктора, объявлявшего воздушную тревогу.

К этому на заводе привыкли. Станки и моторы остановились. Рабочие ночной смены поспешили в убежище, расположенное на заводском дворе. Но у входа в подземелье им преградил путь заведующий канцелярией Кригер.

— Сюда нельзя, ремонтируется вентиляция. Задохнётесь, если полезете вниз. Идите за ворота, в общее убежище!

Толпа рабочих хлынула к проходной. Охрана завода уже имела распоряжение Кригера и распахнула ворота.

В эти же минуты шофёр грузовика Вилли закончил наконец возню с машиной, запустил мотор и тоже собирался выезжать со двора. Для него уже освобождали проезд.

Последними появились на заводском дворе шестеро лагерников. Их конвоировали два автоматчика. Люди, вышедшие из ярко освещённого цеха, двигались на ощупь.

— Выход там, — сказал Кныш, прислушиваясь.

И он повёл группу в сторону, откуда доносилось тарахтение мотора грузовика.

Постепенно глаза привыкли к темноте. Впереди обозначился задний борт машины. Люди засуетились. Конвоиры вдруг оказались в окружении лагерников. Больше во дворе никого не было видно. Кныш улучил момент, взмахнул зажатым в руке куском железа. Конвоир слабо вскрикнул и осел на подогнувшихся ногах. Другой солдат вскинул автомат, но тоже был оглушён и повалился на землю.

Пленные подхватили солдат, бросили в грузовик, влезли туда сами и распластались на дне кузова. Ударами кулака по кабине Кныш просигналил шофёру. Взревел мотор, и машина устремилась за ворота.

Четверть часа спустя над заводом взметнулось пламя, раздался грохот взрыва.

4.

Старый Людвиг Мюссель, удалившийся от дел бакалейщика, сидел у окна своей комнаты, Мюсселя мучила подагра. Ноги его, обёрнутые пледом, покоились на низенькой скамеечке. Тупая, ноющая боль толчками поднималась от лодыжек к коленям. В таких случаях он старался чем-нибудь отвлечься. И он стал наблюдать за прохожими. Внимание его привлёк хорошо одетый человек. «Здоровяк», — с неприязнью подумал бакалейщик.

Человек удалялся. На пути его была группа деревьев, за которыми прятался одинокий домик. Дальше вновь начинался пустырь. Прохожий дошёл до них, скрылся под кронами вязов и лип.

Острая боль кольнула колени старика. Он глухо застонал, откинулся в кресле, закрыл глаза. Через минуту, когда стало легче, Мюссель вновь посмотрел на улицу. Прохожего не видно. Значит, сейчас появится — он уже должен быть за деревьями. Нет, что-то не показывается. Куда же он девался? Вошёл в дом? Странно.

— Хильда! — позвал бакалейщик.

Дверь в комнату отворилась. Вошла жена Мюсселя.

— Чего тебе?

— Подойди. Подойди к окну… Вон тот дом, он все ещё пустует?

— Уже год, ты же знаешь.

— А сейчас кто-то туда вошёл.

— Не может быть. Утром я шла мимо — на двери замок, окна закрыты ставнями.

— Вошёл, — повторил старик, упрямо дёрнув головой.

— Вечно тебе мерещится бог знает что. — Хильда, шаркая по полу стоптанными туфлями, удалилась.

Мюссель продолжал сидеть у окна. То и дело он поглядывал в сторону дома. Прошло с полчаса. Вдруг бакалейщик вытянул шею, удивлённо засопел. Из-за деревьев появился человек. Теперь он шёл назад.

— Тот самый, — прошептал старик, узнав прохожего. — Хильда!

Жена вошла. Мюссель пальцем указал на прохожего.

— Гляди. Возвращается, а?

— Ну так что?

— Дом-то нежилой!

Уступая упрямому мужу, старуха сменила туфли, надела плащ и вышла на улицу. Она дошла до дома, так заинтересовавшего бакалейщика, и вернулась обратно.

— Ну? — спросил старик.

Хильда выглядела удивлённой.

— Замок, — сказала она. — Замок на месте. И ставни заперты. Все, как прежде.

— Я говорил! — Мюссель разволновался. — Говорил, что тут нечисто. Надо в полицию!

— Но зачем, Людвиг?

— А вдруг — воры?

Он завозился в кресле, попытался встать.

— Хорошо, хорошо, я схожу, — поспешила сказать Хильда.

— Нет, ты не сможешь толком. Я сам!

И, несмотря на протесты жены, он с трудом поднялся на больные ноги, взял палку. Жена помогла ему надеть пальто, подала шляпу.

Через двадцать минут бакалейщик Мюссель сидел у полицейского инспектора и, стараясь не пропустить ни одной подробности, рассказывал о своих подозрениях.

Прохожий, о котором шла речь, был Карл Кригер.

5.

— Час прошёл, за ним второй и третий, а Дитрих и Торп сидели друг против друга, почти не меняя позы: Торп на полу, прислонившись к стене, вытянув ноги и положив на колени связанные руки, Дитрих на низенькой скамейке у входа, поигрывая изящным «вальтером». У Дитриха побаливали концы лодыжек, на которые были надеты башмаки-протезы, и он время от времени потирал их свободной рукой.

Что касается Торпа, то он, казалось, отчаялся и покорился судьбе. Пленник не двигался, глаза его были полуприкрыты, лицо выражало усталость. На самом же деле он внимательно наблюдал за своим стражем. Мозг Торпа напряжённо работал, отыскивая путь к спасению. Мелькнула мысль — попытаться соблазнить деньгами сидящего перед ним человека. Но Торп отказался от этого намерения, как только заглянул в глаза Дитриха — ненавидящие, беспощадные…

Что же делать? Торп чуть пошевелил руками. Кисти стянуты крепко. Ноги — тоже. Но вязавший его человек, видимо, неопытен в этом ремесле. Ничем иным не объяснишь, что узел верёвки, связывавшей руки, сделан сверху. Торп прикинул: если как следует изогнуться, пожалуй, дотянешься до него зубами.

Торп решил попытаться…

Вскоре у пленника участилось дыхание, он захрипел и повалился на бок, ударившись головой об пол.

— Воды, — прошептал Торп.

Дитрих не шевельнулся.

— Воды, — вновь взмолился пленник, извиваясь на полу.

Дитрих продолжал сидеть. Но Торп, не перестававший наблюдать, отметил, что «припадок» произвёл впечатление. Это придало ему новые силы. Торп продолжал метаться. Потом, будто ослабев, затих. Дитрих почувствовал неловкость. Он не испытывал жалости к фашисту. Просто было неприятно, что человек связан и беспомощен. Ещё, чего доброго, помрёт. Дитрих встал и, пятясь, чтобы не терять пленника из поля зрения, вышел на кухню.

Кран находился сбоку, в углу. Там же висела на гвозде кружка. Дитрих рассудил, что не сможет набрать воды, не выпустив пленника из-под наблюдения. Он вернулся, пошире растворил дверь в кладовую. Но это мало что изменило.

Так бывает — Дитриху вдруг и самому захотелось пить. Что же предпринять? Как добыть воды? Он осторожно взглянул на пленного. Тот лежал не двигаясь, бледный, с плотно закрытыми глазами — возможно, лишился сознания.

Держа оружие наготове, Дитрих стал медленно отходить к крану. Угол зрения менялся, постепенно выступавшая стена загородила вначале голову и прижатые к груди руки Торпа, затем его живот и бедра. А до крана ещё далеко. Вот уже видны только ноги пленника. Они не двигаются. Значит, фашист, как и прежде, лежит спокойно. Не теряя ног Торпа из виду, Дитрих нащупал и повернул кран. Полилась тоненькая струйка воды. Он сорвал со стены кружку и подставил под струю.

Когда угол стены скрыл сторожа, Торп быстрым движением поднёс связанные кисти ко рту, впился в верёвку зубами. Верёвка была груба, узел сильно затянут. Торп в кровь раздирал десны, с такой силой действовал челюстями, что их стала сводить судорога. Но он ничего не замечал. Только бы успеть!..

Дикая радость охватила его, когда узел стал поддаваться.

Все это время он не спускал глаз с двери. Как только тень сторожа, лежавшая на полу, шевельнулась, Торп опустил руки и застыл в прежнем положении. Узел не был развязан.

Дитрих принёс воду, поставил кружку на пол, носком ноги пододвинул Торпу.

— Пей, — сказал он. — Слышишь, пей, это вода.

Торп не двигался.

Дитрих выждал, потом коснулся рукой Торпа. Пленник, будто очнувшись от обморока, застонал, дёрнулся. Неловкое движение плеча, и кружка опрокинулась. Вода широкой струёй разлилась по полу.

— Черт бы тебя побрал, — выругался Дитрих. — Вот послал бог работёнку — стеречь этакую падаль!

Дитрих уселся на скамеечку, закурил. Он видел: пленный готов к новому обмороку. Показалось даже, что в углах рта Торпа проступает пена, кровь.

Дитрих подобрал кружку и второй раз отправился за водой. Этого и добивался Торп. Оставшись один, он быстро покончил с узлом. Теперь — рывок посильнее, и руки будут свободны!

С полной кружкой в одной руке и пистолетом в другой появился Дитрих. Он медленно ковылял на искалеченных ногах. Искоса взглянул на пленника. Все было в порядке, тот лежал в прежней позе.

Осторожно, чтобы не расплескать воду, Дитрих нагнулся над лежащим.

Раз!.. Руки Торпа взметнулись, обхватили правую кисть Дитриха, в которой был зажат пистолет, рванули её в сторону. Резкая боль пронизала руку. «Вальтер» выпал. Не давая противнику опомниться, Торп свалил его на пол, нащупал пистолет и рукоятью проломил Дитриху череп.

Тяжело дыша, Торп распутал верёвки, которыми были связаны ноги, с трудом встал, прошёл на кухню, напился. Затем он обыскал убитого, нашёл сигареты, закурил. Часы показывали девять вечера. Следовало торопиться — Торпу предстояло много важных дел. Он сунул в карман пистолет и вышел.

Вскоре Торп шагал по пустынному шоссе, направляясь в город.

6.

В двенадцатом часу ночи за квартал от дома, где теперь находился Шуберт, остановилась легковая машина. Из неё выпрыгнула собака, затем вылезли Торп и ещё трое гестаповцев. Они бесшумно обошли дом, осмотрели его. Двое встали под окнами, Торп и третий офицер подошли к двери. С ними была и собака.

Торп попытался отпереть дверь отмычкой. Это не удалось — очевидно, был задвинут засов. Тогда он переглянулся со спутником и постучал. На стук не ответили. Торп вновь постучал, но с тем же результатом.

Собака, которую держал на ремне спутник Торпа, вдруг напряглась, зарычала. Торп понял: за дверью кто-то есть.

— Откройте, — сказал он. — Откройте, или мы взломаем дверь.

Дом молчал.

Тогда на дверь налегли. Из-за неё раздался выстрел. Пуля пробила толстую доску и обожгла плечо Торпа. Он вскрикнул, отпрянул в сторону.

Офицеры, стоявшие у окон, выбили стекла, чтобы проникнуть в дом. Но за стёклами оказались ставни. И оттуда тоже загремели выстрелы.

В доме был только Шуберт. С двумя пистолетами в руках перебегал он из комнаты в комнату, держа под обстрелом дверь и окна. Он был невредим, у него имелось несколько запасных обойм с патронами, но он понимал, что оказался в ловушке, и все, что ему остаётся — это подороже продать свою жизнь.

— Сдавайтесь! — крикнул Торп. — Бросьте оружие, выходите, и я гарантирую вам жизнь!

Шуберт в ответ выстрелил. За дверью раздался стон, шум падающего тела.

Торп оттащил раненого в сторону.

— Ломайте ставни, — приказал он помощникам. — Ломайте, и мы пошлём к нему гостью!

При этом он указал на овчарку. Офицеры притащили большой камень, раскачали, швырнули в окно. Ставни с треском распахнулись. И тотчас в окно вскочила собака.

В доме раздались шум борьбы, рычание, выстрел. Один из офицеров влез на подоконник. Из дома вновь выстрелили, гитлеровец вывалился наружу, раненный в бок.

Схватка продолжалась. Теперь Шуберту приходилось туго. Нападение собаки оказалось неожиданным. Овчарка прыгнула на грудь, и он едва успел защитить рукой горло. Клыки собаки прокусили плечо. Пса он убил, но рука повисла плетью — вероятно, было повреждено сухожилие.

И все же Шуберт защищался.

Где-то далеко возник низкий протяжный гудок. Шуберт узнал голос «Ганса Бемера». Прошла минута, другая, а сирена гудела не переставая. Так могло быть лишь в одном случае — при воздушной тревоге. А ложным сигналом воздушной тревоги и должна была начаться операция по взрыву завода. Значит, Кригер и другие действуют!

Шуберт приободрился. Нет, ещё не все потеряно. Оказывается, до них не добрались.

— Продержаться ещё полчаса, — шептал он, посылая пулю в окно, где мелькнула какая-то тень, — хотя бы полчаса!

Раздался сигнал полицейского автомобиля. К осаждающим прибыло подкрепление. Теперь Шуберт не мог сдерживать противников и у двери, и у окон. Он взбежал по лестнице в мансарду, лёг на пол у входа, выставил сквозь перила лестницы ствол пистолета.

Он слышал, как рухнула входная дверь и в доме раздался топот. Вот внизу на лестнице мелькнуло чьё-то плечо. Шуберт тщательно прицелился, нажал на спуск. Выстрела не последовало. Торопясь, он схватил второй пистолет, направил в человека, который большими скачками взбегал по ступенькам. Выстрел — и тот, перевалившись через перила, рухнул вниз.

— Ещё немного… — шептал Шуберт. — Ещё несколько минут!..

И он дождался. На секунду в окнах стало светло: в отдалении грохнул взрыв.

— Наконец-то! — Шуберт глубоко вздохнул, выпрямился.

Вновь застучали шаги по лестнице. Теперь наверх торопились двое.

Он поднял пистолет. Он знал: в стволе последний патрон. И — выстрелил себе в голову.

Этой же ночью гестаповцы нагрянули к Шталекеру. Но дом был пуст.

Третья группа контрразведчиков тщетно искала Трофима Кныша и пятерых пленных.

Сильный наряд полиции и пожарные суетились вокруг горящего корпуса завода «Ганс Бемер». За ними плотной молчаливой стеной стояли рабочие, вернувшиеся из бомбоубежища.

Глубокой ночью в гестапо стало известно ещё об одном происшествии. Из лагеря военнопленных сообщили, что осведомитель Цюпа, вышедший ночью из барака по нужде, найден мёртвым: со стены строящегося здания на него свалился камень.

Глава двадцать первая.

1.

Прибыв в Карлслуст, шеф Упица генерал-лейтенант Зепп Зейферт отказался от гостиницы, хотя для него был приготовлен комфортабельный номер. Автомобиль генерала проехал город и направился к расположенному неподалёку лесистому холму, вершину которого живописно венчали стены и башни старинного замка. Владелец замка, берлинский коммерсант, был приятелем Зейферта, и в день выезда генерала из Берлина управляющий замком получил телеграфный приказ встретить высокого гостя и предоставить замок в его полное распоряжение.

Генерала встречал, разумеется, не только управляющий замком. К нему тотчас явились руководители местных учреждений безопасности.

Приезд видного эсэсовского генерала не прошёл незамеченным и для советской разведки.

Трое наших разведчиков, заброшенных в глубокий тыл противника ещё в начале войны, базировались в различных районах Германии, пока не получили приказ переехать в Карлслуст.

Первой прибыла Тамара Штырева. Снабжённая документами вдовы погибшего офицера, она купила домик и устроилась работать в местной фотографии ретушёром.

Олег Люлько жил в Гамбурге, работал техником в телефонной компании. Та имела филиалы во многих городах, расположенных по нижнему и среднему течению Эльбы, и перевод в Карлслуст Люлько устроил довольно быстро.

Труднее пришлось Павлу Перцеву, пункт базирования которого был в Котбусе, где разведчик имел небольшой антикварный магазин. Перцеву пришлось подыскать предлог для того, чтобы съездить за товаром в Карлслуст, «познакомиться» там со Штыревой и «жениться» на ней. После того как антиквар Фриц Готбах и ретушёр Стефания Шнейдер зарегистрировали брак и обвенчались, Готбах-Перцев уже на вполне законном основании перебрался в Карлслуст. Немногочисленные лица, присутствовавшие на церемонии бракосочетания, были информированы о том, что в Котбусе дела антикваров идут из рук вон плохо — под боком Берлин, который отбивает покупателей. Здесь же, в Карлслусте, который вдвое крупнее Котбуса, охотников до старинной бронзы и фарфора, разумеется, гораздо больше.

Новые жители Карлслуста подверглись негласной тщательной проверке. Но все оказалось в порядке, и вскоре Перцевым и Люлько перестали интересоваться.

Группа уже несколько месяцев искала карлслустский тайник. Сейчас она получила указание установить тщательное наблюдение за генералом Зейфертом, приезд которого мог быть связан с архивами, но ничего не предпринимать, а ждать прибытия Керимова.

Аскер приехал в Карлслуст во вторник. Назревали важные события. Капитан Люлько, служивший на телефонной станции, перехватил разговор Зейферта с Упицем. Тот тоже выезжал в Карлслуст. Встреча высокопоставленных эсэсовцев, намечаемая на послезавтра, могла многое прояснить.

Разведчики просидели вечер и весь следующий день, обдумывая план действий.

2.

В четверг утром генерал Зейферт снял в кабинете замка трубку телефона и обнаружил, что аппарат не работает. Не действовал и второй телефон, непосредственно связанный с междугородной станцией.

Вскоре прятавшийся а кустах у подножия холма майор Перцев увидел, как из ворот замка выскочил автомобиль. Машина промчалась по склону холма и скрылась на шоссе, которое вело в город. Перцев, час назад заземливший телефонные провода, которые тянулись из замка, имел все основания полагать, что машина направилась на телефонную станцию. А там на дежурстве находился техник Готфрид Вильгауз, то есть капитан Люлько…

Вскоре автомобиль доставил в замок представителя телефонной станции. Это был сам дежурный техник, который заявил посланному, что никому не может передоверить обслуживание почётного гостя.

Техник проверил проводку на стене кабинета, разобрал аппараты и с полчаса возился в них. Связь заработала.

Однако техник не был доволен. Он объяснил управляющему, что аппараты стары и ненадёжны. Вечером он приедет снова и заменит их.

Когда техник ушёл, адъютант положил перед генералом свежую почту — связь с Зейфертом гестапо поддерживало специальным курьером, который ездил из Берлина.

Зейферт вскрыл пакеты, некоторое время читал бумаги, затем отшвырнул их, порывисто встал. Закинув руки за спину и сцепив пальцы, он зашагал по кабинету. Мягкий ковёр на полу, тяжёлые гардины, плотная ткань обтягивавшая стены, — все это заглушало шаги. Однако адъютант услышал, открыл дверь, вопросительно взглянул на шефа.

— Убирайтесь! — проворчал Зейферт.

Адъютант прикрыл дверь.

Зейферт подошёл к столу, схватил бумагу, которую только что просматривал, вновь поднёс к глазам. Это была очередная сводка важнейших событий. Она-то и привела генерала в ярость. Сообщалось, что Советская Армия продолжала наступление почти по всему фронту, в результате чего военно-политическое положение на Востоке резко ухудшалось. Русские сумели так повернуть дело, что Румыния, дравшаяся на стороне Германии, вдруг объявила войну своей бывшей покровительнице и союзнице. За неполную неделю советские войска заняли десяток городов этой страны, в том числе её столицу Бухарест и центр нефтяной промышленности Плоешти, откуда в охваченную топливным голодом Германию до последнего времени все же сочился тоненький ручеёк горючего. Из войны с СССР вышла также Финляндия. Повернула штыки против Германии и бывшая её союзница Болгария…

Все это так ошеломляло, что неприятные вести с западного театра военных действий, где американцы и англичане продвигались, отбрасывая германские войска, воспринимались как-то равнодушно. Да и какое, в сущности, это могло иметь значение. Война решалась не там. Генерал в бешенстве топнул ногой. Не будь сейчас у границ Германии русских армий, немцы показали бы всем этим джи-ай и томми, что такое настоящая война!

Вторая сводка анализировала состояние промышленности рейха и потери в живой силе и технике. Убыль в людях исчислялась такой огромной цифрой, что в неё трудно было поверить. Не менее значительна была потеря подводных лодок, самолётов, орудий, танков. Самое страшное заключалось в том, что сейчас все заводы Германии производили вооружения и техники гораздо меньше, чем уничтожал противник. Иными словами, убыль не восполнялась.

Разумеется, содержание сводок не было новостью для генерала. Обо всем этом он знал. Обо всем, кроме истинного положения дел в промышленности. Это всегда тщательно скрывалось даже от таких, как Зейферт. И вот сегодня впервые случилось так, что авторы сводок суммировали все важнейшее, из чего складывалось состояние страны. И Зейферт был поражён вдруг раскрывшейся перед ним мрачной картиной. Что же дальше? — спрашивал себя генерал.

Дверь кабинета отворилась. На пороге стоял адъютант.

— Ну? — сказал Зейферт.

— Группенфюрер Гейнц Упиц прибыл.

— А! — Зейферт выпрямился. — Пригласите его.

Упиц вошёл, со стуком свёл каблуки, выбросил вперёд руку.

— Хайль Гитлер!

— Хайль! — Зейферт приподнял правую ладонь.

Упиц, сильно косолапя, тяжело шагнул вперёд. Он был явно не в настроении, и сейчас казалось, что лоб его тяжелее, чем обычно, нависает над маленькими тёмными глазками, а нижняя челюсть выпячена ещё сильнее, будто группенфюрер готовился вцепиться в кого-нибудь зубами.

«Совершеннейшая обезьяна», — подумал Зейферт, в то время как губы его сложились в улыбку, а рука гостеприимно указала на кресло.

Упиц кивнул и, хотя в свою очередь ненавидел Зейферта, тоже раздвинул в улыбке толстые, мясистые губы.

Неприязнь между ними возникла ещё до войны. Зейферт — высокий, по-юношески стройный и подвижной, с приятными чертами лица, остроумный и весёлый, начал свою карьеру в разведке гораздо позже Упица, был у него в подчинении, но затем обскакал Упица и стал его начальником.

Со своей стороны Упиц считал карьеру Зейферта результатом тонкого политиканства и подлости, чего не терпел в других, хотя сам поступал именно так. Зейферт умел предугадывать мнение и точку зрения тех, кто стоял у власти, а угадав — действовать, причём действовать стремительно, опережая всех и всяческих конкурентов. В этом, как считал Упиц, и был секрет успехов Зейферта.

Именно так произошло перед войной, когда окружение фюрера было озабочено необходимостью во что бы то ни стало раздобыть чертежи новых бомбовых прицелов, изобретённых американцами. Как удалось разнюхать Зейферту, прицелами заинтересовался сам Гитлер. Проявив бешеную энергию, загубив несколько агентов, истратив уйму денег, Зейферт раздобыл-таки фотографии заветных чертежей. Раздобыл в обход Упица и других своих начальников.

Разумеется, Зейферт сильно рисковал. Плохо бы ему пришлось, узнай обо всем Упиц вовремя. Но тот, тоже увлечённый поисками военной новинки, ни о чем не догадывался.

И вот Зейферт положил на стол шефа гестапо чертежи прицела, причём устроил так, что о чертежах и о том, кто именно их раздобыл, немедленно узнали Геринг и Гиммлер, а через них — Гитлер.

Наутро наступила развязка. Упиц был вынужден поменяться с Зейфертом кабинетами. Последний получил не только повышение по службе, но также генеральский чин и рыцарский крест в придачу. Таков был Зепп Зейферт.

Упицу не понравился приезд Зейферта в Карлслуст. Мало хорошего сулила и встреча с ним в этом городе. Поэтому он умышленно оттягивал свидание, надеясь, что в конце концов что-нибудь помешает встрече. Однако последовал повторный вызов…

Поздоровавшись, Упиц объяснил причину задержки. Он рассказал о взрыве на заводе и об операциях, которые проводило гестапо по розыску и ликвидации подпольной антифашистской организации и советских разведчиков.

— Вы уверены, что действовала именно русская разведка? — спросил Зейферт.

— Да, уверен.

— Та группа, что была нацелена на Карлслуст?

— Да, — повторил Упиц.

Зейферт помедлил.

— Что ж, — сказал он, — вы, пожалуй, правы.

— Прошу учесть важное обстоятельство. С тех пор как мы обнаружили следы советской разведки в Остбурге, она перестала подавать признаки жизни в Карлслусте. Прежде служба радиоперехвата регулярно фиксировала работу неизвестного передатчика, причём пеленг указывал на Карлслуст. Сейчас этого уже не наблюдается. Зато отмечена активная деятельность тайной рации…

— В Остбурге?

— Да. И на тех же частотах.

— Не стоит продолжать. Ясно.

— Нет, это важно. Перед самым моим отъездом оттуда мы получили окончательное подтверждение того, что переиграли русских.

— Интересно!..

— С операцией по заброске к ним перебежчика и агента вы знакомы, не так ли?

— Да, вы докладывали в своё время.

— Так вот, в Остбурге появился человек, который проверяет показания перебежчика Хоманна. Об этом донёс кладовщик завода «Ганс Бемер», который был специально и заблаговременно предупреждён нашей службой.

— Его не взяли?

— Лучшие агенты идут по следам. Полагаю, что его арест — лишь вопрос времени. Кстати, уничтожен руководитель антифашистского подполья небезызвестный вам Оскар Шуберт.

— Шуберт? Удача, Упиц!

— Полагаю, да.

— Кто же это смог?

— Штурмфюрер Торп. Способный малый.

— Запомним его. — Зейферт помолчал и неожиданно спросил: — Хранилище далеко?

Упиц нахмурился.

— Не очень, — пробормотал он.

— Покажите мне его.

— Зачем? — Упиц встал, пожал плечами. — Или мне уже не верят?…

Поднялся и Зейферт. С минуту они в упор глядели друг на друга.

— Что вы задумали? — хрипло проговорил Упиц. — Зачем оно вам понадобилось?

Зейферт побледнел. В его глазах зажглись огоньки.

— Послушайте, Упиц, — начал он, стараясь говорить спокойно. — Я знаю, как вы относитесь ко мне, иллюзий на этот счёт не строю. Могу только сказать: это чувство взаимно… Но сейчас речь о другом. Вы хотели знать, зачем мне архивы? Отвечаю: за тем же, зачем и вам. — Зейферт помолчал и, усмехнувшись, прибавил: — Теддер разговаривал с вами, только получив на это моё согласие.

В глубоко запрятанных глазках Упица промелькнула растерянность.

— Где вы оставили Теддера? — спросил генерал.

Упиц неопределённо шевельнул плечом.

— Он здесь? — Зейферт вышел из-за стола. — Говорите, черт вас побери!

— Да.

— Хорошо. Он поедет с нами.

— Но…

— Но? Почему «но», группенфюрер Упиц? Вы же собирались показать ему хранилище!

Глава двадцать вторая.

1.

Советские разведчики провели комбинацию с телефонами, преследуя тройную цель. Прежде всего, и это было главное, они решили установить в кабинете Зейферта портативный звукозаписывающий аппарат с весьма чувствительным микрофоном. Механизм был смонтирован в небольшом футляре, представлявшем собой точную копию ящичка из-под сигар. Он мог действовать много часов подряд.

При осмотре телефонной проводки на стене кабинета капитан Люлько сумел незаметно сунуть прибор за портрет Гитлера, который висел над столом.

Далее, Аскера и его товарищей интересовал план замка, расположение его комнат, устройство запоров на дверях и окнах. Наконец, следовало разведать, есть ли в замке охрана.

Все это требовалось на случай, если бы разведчикам понадобилось ознакомиться с документами, которые могли иметь при себе Зейферт и Упиц.

Капитан Люлько, работая в кабинете под надзором адъютанта Зейферта, дверных замков исследовать не смог, но изучил запоры на окнах, выходящих в сад. Окна были снабжены простыми задвижками вертикального действия. Старые, прослужившие не один десяток лет, они сидели в гнёздах неплотно. Как рассудил Люлько, снаружи, из сада (кабинет находился на первом этаже), открыть окна было бы нетрудно.

Разведчику удалось только в общих чертах ознакомиться с замком. Внизу размещались кабинет, несколько гостиных и, видимо, столовая с кухней. Второй этаж занимали спальни. Днём замок охранялся двумя солдатами СС — один дежурил у главного входа, другой, расположившись в вестибюле, отдыхал. Ночью охрану, конечно, усиливали.

В этот же день, когда стемнело, Люлько явился в замок с двумя, новыми телефонными аппаратами. Управляющий вызвал адъютанта генерала, тот проводил техника в кабинет. Зейферта и Упица там не было.

Прежде чем производить замену аппаратов, техник пригласил адъютанта убедиться, как скверно работают старые телефоны. Тот взял трубку и услышал сильные шумы. Техник был озабочен. Пробормотав, что дело не только в аппаратах, он попросил офицера повыше поднять телефон, прижал плечом трубку к уху, вынул отвёртку и полез на стремянку, чтобы вновь исследовать проводку на стене.

Техник был грузный мужчина и, видимо, неловкий. Оказавшись наверху, он тяжело повернулся на ступеньке, качнулся, стремясь сохранить равновесие, и выронил трубку. Та с грохотом покатилась по полу. Адъютант нагнулся, поднял её. Этого и добивался Люлько. Он ловко извлёк из-за портрета звукозаписывающий прибор и сунул во внутренний карман, специально для этого нашитый под курткой.

Несколько минут спустя ремонт был закончен. Техник забрал старые аппараты и ушёл.

А через час разведчики изучали сделанную прибором запись. После того как закончилось прослушивание беседы Зейферта с Упицем и аппарат заработал вхолостую, майор Перцев сказал:

— Они выехали из замка на северо-восток. Туда ведёт только одно шоссе — подходит к Эльбе и почти на самом её берегу разветвляется. Правая ветвь пересекает реку по мосту, следует далее, на Остбург и Берлин. Левая устремляется на северо-запад, к Гамбургу. В районе развилки — небольшой, но густой лес, непосредственно примыкающий к берегу, который в этом месте обрывист и крут. Там и должно находиться хранилище.

— Почему такая уверенность? — спросил Аскер.

— В том районе, да и вообще вокруг, другого удобного места не найти. Кроме того, мы только что слышали, как Упиц на вопрос Зейферта, далеко ли хранилище, ответил: не очень. По-видимому, это как раз и есть те самые десять километров, что отделяют замок от леска на берегу Эльбы.

— Это ещё не доказательство.

Звукозаписывающий аппарат, слегка потрескивая, продолжал работу. Аскер обернулся к Люлько.

— Нельзя ли быстрее прокрутить паузу?

Люлько что-то переключил в приборе, и моторчик аппарата заработал на предельной скорости.

Прошло несколько минут. Вдруг в динамике раздались высокие, резкие звуки. Это были искажённые человеческие голоса. Люлько переключил механизм в обратную сторону, через минуту остановил и включил теперь уже на нормальной скорости. Послышался баритон генерала Зейферта.

«Садитесь, — сказал он, — прошу садиться, господа».

Присутствующие насторожились. «Господа» означало, что Зейферт вернулся не с одним лишь группенфюрером Упицем.

Голос Зейферта предложил сигареты. Хрипловатый бас ответил, что терпеть не может лёгких французских сигарет, предпочитая им болгарские, которые не в пример крепче, а если нет болгарских, курит трубку.

— Улиц? — спросил Перцев.

Аскер кивнул.

В динамике зазвучал третий голос, тоже баритон, но глуше, чем у Зейферта.

«Попробуйте мои, — проговорил голос, — ручаюсь, что понравятся. Это „Честерфилд“».

— Теддер, — сказал Перцев.

По знаку Аскера Штырева принялась стенографировать. Вот что она записала.

Зейферт. Спасибо, я уже зажёг свою сигарету. Ну, каково ваше впечатление?

Теддер. Я не ожидал встретить столько изобретательности. Хранилище и впрямь не доступно для посторонних, вы были правы. Надо отдать должное генералу Упицу.

Упиц. Мы сделали, что могли.

Теддер. Но как случилось, что о нем разузнала разведка русских?

Зейферт. Это пока не выяснено. Несомненно одно: у них неточные сведения. Они о многом догадываются, но ничего не знают наверняка. Поэтому-то нам и удалось сбить их со следа. Теперь они охотятся за архивами в Остбурге и скоро будут ликвидированы.

Теддер. Полагаете, что это лучшее решение?

Упиц. Они достаточно долго были на свободе.

Теддер. Пока они действуют, их шефы ждут и вряд ли займутся заброской новых разведчиков в этот район. Нет, я бы не только не трогал их, но даже подбрасывал время от времени «доказательства» того, что они на верном пути.

Зейферт. Резонно.

Упиц. Признаться, я и сам думал об этом…

Теддер. Значит, все хорошо. Условимся, что вы так и поступите. Теперь о моем отъезде. Я покину вас завтра. Меня ждут другие дела. Операцию по изъятию архивов из тайника проведём в течение месяца или двух.

Упиц. Здесь с ними ничего не случится до самого конца войны. Вы видели сами — все весьма надёжно.

Теддер. Дело не в этом. Мы просто не можем так долго ждать. Архивы должны начать служить нам задолго до того, как окончатся военные действия.

Зейферт. Но…

Теддер. Спорить бесполезно, генерал. Таков приказ. Хотел бы задать вопрос: можно надеяться, что архивы ни при каких обстоятельствах не стронутся с места?

Зейферт. Да, поскольку это зависит от нас.

Теддер. Я что-то не очень хорошо понимаю…

Упиц. Соседние районы подвергаются сильной обработке с воздуха. Над ними висят сотни бомбардировщиков — американских и британских. Летают и русские, но реже.

Теддер. Не вижу связи.

Упиц. Связь есть, и очень тесная. В Карлслусте военные заводы, мост через Эльбу. Их уже несколько раз бомбили. И если так будет продолжаться… Вы понимаете: малейшая неточность…

Зейферт. Да, достаточно двух-трех бомб, которые упадут в районе хранилища, и все взлетит на воздух.

Теддер. Понял. Карлслуст и его окрестности бомбить не будут.

Упиц. Остаются ещё русские.

Теддер. Здесь я бессилен.

Упиц. Мы сами примем меры, если случится что-либо непредвиденное. Но как с вами связаться?

Теддер. Я уже думал об этом. И решил открыть вам одного человека.

Зейферт. Он здесь, в Карлслусте?

Теддер. Здесь… Придвиньте-ка блокнот и дайте ручку. Спасибо. Это его имя и адрес. Теперь пароль, по которому вы узнаете друг друга… Черт! У меня ничего подходящего. Найдётся у вас, скажем, расчёска?

Упиц. Возьмите мою.

Теддер. Смотрите, я ломаю её на две части. Готово! Этот кусок остаётся у вас, второй я забираю и передам моему человеку. При встрече вы или господин Упиц предъявляете обломок, агент достаёт свой. Вы прикладываете их друг к другу, они сходятся, и все в порядке. А у агента — средства связи со мной, поняли? Если возникнут чрезвычайные обстоятельства, он отыщет вас сам. Пароль — гребёнка. То, что он передаст от моего имени, — приказ.

Зейферт. Понимаю.

Теддер. Может случиться так, что мы встретимся не столь быстро, как этого бы хотелось. Поэтому вы должны знать: послезавтра в Женевский национальный банк на имя господина Зейферта и господина Упица будет внесена определённая сумма. Какую валюту вы предпочитаете?

Зейферт. Доллары.

Теддер. И вы?

Упиц. Да.

Теддер. Хорошо. Итак, для начала — по пятнадцать тысяч долларов. Затем ежемесячно — по три тысячи. Успешное завершение операции по изъятию архивов увеличит каждый счёт ещё на пятнадцать тысяч долларов. Надеюсь, такой… м-м… гонорар вас устроит?

Зейферт. Не думают ли у вас об архивах центральных аппаратов РСХА? Будет непростительно, если русские…

Теддер. Этим уже занимаются.[96] Теперь я прошу у вас гостеприимства. В город ехать не хочется: все же небезопасно.

Зейферт. Конечно. Быть может, пообедаем вместе?

Теддер. Нет. Я бы поспал.

Зейферт. Как угодно.

Репродуктор передал Сдержанный гул голосов, шум отодвигаемых кресел, шорох шагов. Затем все смолкло.

Аскер уже думал было, что запись окончена. Но вот в динамике вновь зазвучали голоса.

Упиц. Вы хотите хранить их у себя?

Зейферт. Разумеется. Вас это удивляет?

Упиц. Нет, отчего же. Но я полагал…

Зейферт. Сейчас надо, чтобы мы до конца верили друг другу. Дать вам копию записки?

Упиц. Это ничего не решает. Вы же не можете дать мне копию расчёски!

Зейферт. Что верно, то верно… Ну, что ж, вам придётся примириться с мыслью, что я веду честную игру.

Упиц. Говоря по правде, это не так-то легко.

Зейферт. Ладно, ладно, Упиц. Что было, то было. Давайте глядеть вперёд. Послезавтра я возвращаюсь в Берлин. Вы?

Упиц. Я тоже.

Зейферт. Тогда едем вместе… Кстати, сколько всего ящиков?

Упиц. Около трехсот. По сотне килограммов каждый или около этого.

Зейферт. Так… А не пообедать ли нам?

Упиц. Я не прочь.

Зейферт. Здесь отличный погреб, Упиц.

Упиц. Тогда поспешим. На этом запись обрывалась.

2.

Ночь опустилась на Карлслуст — тихая, тёплая. Полная луна высоко стояла в индиговом небе, и мягкие лучи её казались накладным серебром на зубцах и шпилях одинокого старинного замка. Все вокруг спало — и тополя, опоясывавшие стены замка, словно стражи, и приткнувшееся у подножия холма маленькое озерцо, и сам замок.

Перед главными воротами был перекинут через ров тяжёлый горбатый мост. От моста к стенам замка тянулись массивные железные цепи. В прежние времена, в эпоху рыцарей, миннезингеров[97] и герольдов, цепи эти с наступлением темноты приходили в движение и поднимали мост. Теперь же подъёмный механизм моста представлял собой груду ржавых барабанов и зубчатых колёс, цепи провисли и были обвиты плющом. Сам мост, навсегда потерявший способность подниматься, лежал поперёк рва, поросшего крапивой и лозняком.

— Кролик, — прошептал майор Перцев. — Чтоб тебя!..

Аскер обернулся к капитану Люлько:

— Проверьте ворота.

Тот кивнул, скрылся за выступом стены. Вскоре он вернулся.

— Ворота заперты. Придётся через стену. Я знаю место.

— Ведите!

Люлько пошёл вперёд. За ним двинулись остальные.

— Здесь, — сказал Люлько, когда все трое оказались возле старой сосны.

Дерево было высокое, его верхние ветви простирались над зубцами стены, заглядывая в парк замка. Разведчики вскарабкались по стволу, перебрались на гребень стены. Спуститься в парк было нетрудно — у Люлько имелась верёвка.

И вот они в разросшемся одичалом парке. В глубь парка вела аллея. Аскер и его товарищи осторожно пошли по ней, прячась в густой тени деревьев. Временами они останавливались и прислушивались. Где-то должен был быть патруль. Возвращаясь после второго посещения замка, капитан Люлько повстречал грузовичок, который вёз в замок шестерых солдат; дело происходило вечером, поэтому можно было предположить, что солдаты ехали для ночной охраны генералов СС.

Патруль обнаружили, когда позади осталось полдороги. Лёжа в кустах, разведчики проводили взглядами двух автоматчиков, неторопливо шагавших по аллее. Солдаты прошли так близко, что до них можно было дотянуться рукой.

Выждав, разведчики продолжали путь. Аллея закончилась. Впереди открылась поляна. На ней и высилось главное здание замка. Вокруг него пояском тянулся низкорослый кустарник.

Замок спал. Тишину нарушало лишь лёгкое поскрипывание песка под ногами часового, прохаживавшегося перед входом. Вскоре показался ещё один солдат, который обходил здание.

— Четверо, — сказал Люлько. — Пожалуй, и вся охрана.

— Но их было шесть, — возразил Перцев.

— Двое, видимо, отдыхают. Смена.

— Это только предположение, — сказал Аскер. — Которое окно?

— Седьмое от входа, налево.

Вновь показался солдат, обходивший здание.

— Минута и тридцать, — сказал Перцев, подсчитавший, сколько времени занимает путь автоматчика вокруг замка.

Ещё три минуты ожидания. Ещё два рейса часового вокруг дома.

И вдруг — луч фонарика у входа, мигающий свет в окнах и ещё двое патрульных на дороге.

— Нет! — Аскер сжал руку Перцева. — Нельзя рисковать, провалим все дело.

Как бы в подтверждение этих слов где-то в замке глухо залаяли собаки, осветилось ещё одно окно.

— Как же быть? — прошептал Перцев.

Аскер не ответил. Рушился весь план, составленный разведчиками после того, как они прослушали беседу эсэсовцев с Фредом Теддером. Главным в плане было добыть адрес агента иностранной разведки, который Теддер передал Зейферту. И вот теперь Аскер отказывался от решения идти в замок: малейшая неточность, случайность погубили бы все то, чего они достигли таким трудом.

— Как же быть? — повторил Перцев.

— Уходим. А там подумаем…

Вновь промелькнули три тени на обочине аллеи парка, у зубчатой стены, на горбатом мосту.

Разведчики отошли подальше от дороги, залегли в густой поросли орешника. Здесь предстояло дождаться утра — идти в город ночью они не могли.

Аскер сидел, обхватив руками голову, поглаживая ладонями виски. Что же предпринять? Как добыть адрес помощника Теддера? От того, сумеют ли они установить, где прячется этот человек, зависело очень многое.

Об этом же напряжённо думали и два других разведчика.

Решения не было.

Час прошёл, за ним второй, а они все сидели на склоне холма, в небольшой, заросшей кустами ложбине.

Стало сыро. Постепенно начали проступать очертания замка — приближался рассвет.

Аскер поднял голову, поёжился.

— Неудача, — глухо проговорил он. — Ведь Теддер сегодня уезжает!..

«Сегодня уезжает». Перцева будто толкнуло.

— А из замка ещё не выходил. — Он схватил Аскера за руку. — Разумеешь?

Секунду они глядели друг другу в глаза. Аскер порывисто обнял товарища. Он понял Перцева с полуслова. В самом деле, Теддер после беседы с Зейфертом и Упицем не покидал замка, там и заночевал. А сегодня уезжает. Значит, должен в ближайшие же часы повидать своего человека и передать ему обломок гребёнки. И если установить за Теддером наблюдение…

Глава двадцать третья.

1.

Ясным осенним утром на Западный вокзал Карлслуста, к отходу раннего поезда Карлслуст — Нюрнберг, прибыла хорошо одетая пара. Мужчина лет сорока, в просторном синем пальто и серебристой шляпе, бережно вёл под руку миловидную спутницу.

Жандарм, проверявший документы у входа, осмотрел их паспорта. Штемпель, удостоверяющий местожительство, второй штемпель — перерегистрационный — были проставлены на нужных страницах, все другие отметки сделаны.

— В порядке, — сказал жандарм, возвращая паспорта. — Проходите.

И он притронулся к фуражке. Взгляд жандарма несколько дольше, чем этого требовала необходимость, задержался на лице женщины. «Прямо Гретхен с пасхальной открытки, — подумал он, любуясь её льняными с золотым отливом волосами, голубыми глазами и забавными ямочками на щеках. — Недостаёт только овечки с бантом».

Пассажиры проследовали в вагон. В руках у женщины была большая красивая сумка. Мужчина держал удочки в чехле. Носильщик внёс за ними чемодан. Вещи водворили в багажную сетку. Вскоре поезд тронулся.

Женщина, которой залюбовался жандарм, была Тамара Штырева, её спутник — Павел Перцев.

Чтобы уяснить себе, куда и зачем они направлялись, читатель должен вернуться к ночи, проведённой разведчиками под стенами старинного замка.

На рассвете Аскер и его товарищи переползли к подножию холма и далее — к тому месту, где единственная дорога из замка соединялась с магистралью. Аскер и Люлько остались здесь, Перцев поспешил в город. Через час он вернулся за рулём своего старенького «оппеля».

— Поставь в сторонке, за кустами, — сказал Аскер. — Его не должны узнать, когда поедем следом.

«Оппель» загнали в заросли боярышника, что тянулись неподалёку от дороги. Перцев извлёк из машины баночку консервов, колбасу, хлеб и несколько бутылок пива. Все это разложили на поляне. Разведчики уселись вокруг. Они были голодны, Перцев счёл нужным предупредить товарищей.

— Не торопитесь, — сказал он. — Возможно, ждать придётся долго.

Люлько взглянул на часы, беспокойно кашлянул.

— Что? — спросил Аскер.

— В полдень мне на дежурство.

— М-да… — Аскер пожевал губами. — А Зейферта знаете только вы.

— Быть может, не идти: больной и все такое?…

Аскер покачал головой.

— Опишите Зейферта.

Люлько подробно обрисовал облик генерала.

— Сам будет вести машину?

— Когда ехал сюда, был за рулём. А сейчас — кто его знает.

— Машина открытая?

— Да. Синий «хорх».

В одиннадцатом часу ворота замка раскрылись, и из них выехал автомобиль.

— Синий «хорх», — сказал Аскер, когда машина приблизилась.

Перцев налил в стаканчики пива.

Машина проехала мимо. В ней был только один человек — младший офицер.

— Адъютант Зейферта, — сказал Люлько.

— А как же они? — спросил Перцев. — На чем поедут?

— Есть ещё автомобиль Упица. Белый «мерседес» с тёмными крыльями.

Прошёл ещё час.

— Мне пора, — сказал Люлько.

— Идите, — кивнул Аскер.

Люлько встал.

— У вас нет дежурной машины? — вдруг спросил Аскер.

— Есть одна. Аварийный «пикап».

— Трудно её взять?

— Можно попробовать…

— Если удастся, подъезжайте сюда. Конечно, без шофёра.

Люлько поднялся с травы, поправил шляпу и зашагал по шоссе.

2.

Солнце начало клониться к западу.

— Скоро два, — проговорил Аскер, взглянув на часы.

— Минуточку. — Перцев, полулежавший в траве, приподнялся на локте. — Кажется, они!

Аскер обернулся. Он увидел: ворота замка раскрылись, из них выкатил легковой автомобиль.

— Машина Упица, — сказал Аскер.

Он передвинулся в сторону, за кусты. Перцев остался на месте, взял бутылку и принялся её откупоривать. Когда «мерседес» пронёсся мимо, он, равнодушный ко всему, наполнял стаканчик.

Аскер определил: за рулём Упиц, на заднем сиденье Зейферт и ещё кто-то.

— Поехали!

Перцев собрал остатки еды, сел за руль. Аскер поместился сзади. Переваливаясь с боку на бок, «оппель» выбрался на дорогу и устремился к городу.

Автомобили разделяло метров триста. Передняя машина шла на большой скорости, и старенький «оппель» прилагал отчаянные усилия, чтобы не отстать.

— Уверены, что третий — Теддер? — спросил Перцев.

— Больше некому. Адъютант Упица сидел бы впереди, со своим шефом.

Машины въехали в город. «Мерседес» вынужден был сбавить скорость, и держаться за ним было теперь не трудно.

Где-то в центре автомобиль Упица притормозил и подал к тротуару. Перцев невольно сбросил газ.

— Вперёд, — быстро сказал Аскер, — надо объехать!

«Оппель» проскочил мимо белой машины. Обернувшись, Аскер продолжал наблюдать в заднее оконце. Он видел, как дверка «мерседеса» отворилась и на панель сошёл человек.

— Езжай за Упицем, — прошептал Аскер. — Проводишь — и домой. Встречаемся там.

«Оппель» остановился. Секундой позже мимо прошёл набиравший скорость «мерседес». Теперь в нем сидели двое.

Аскер вылез из машины, подошёл к витрине какого-то магазина. В стекле, как в зеркале, отражалась улица. Хорошо был виден тот, кого привезли Упиц и Зейферт. Это был полный мужчина средних лет, в широком сером дождевике. Аскер отметил курчавые с проседью волосы, выбивавшиеся из-под шляпы с маленькими полями, круглое лицо, румяные щеки, равнодушные тёмные глаза. Так вот он каков, Теддер!

Человек в дождевике удалялся. Аскер перешёл улицу и двинулся в том же направлении. Так они миновали несколько кварталов и оказались на площади, застроенной небольшими зданиями. Теддер подошёл к одному из них — маленькому коттеджу, до крыши заросшему плющом, поднялся на крыльцо, позвонил. Дверь отворилась, и он вошёл в дом.

Аскер скользнул взглядом по круглой эмалевой табличке с цифрой «пятнадцать» на стене. Площадь, на которой он находился, называлась Берлинерплац. Не здесь ли жил человек, которому Теддер должен был вручить обломок расчёски? Следовало убедиться в этом, и Аскер продолжал наблюдение.

Спустя час Теддер вновь появился на улице. В руках его был саквояж.

Аскер проследил его путь до вокзала, видел, как Теддер вошёл в вагон. Выждал, пока поезд тронулся.

Теперь он мог возвращаться.

— Итак, Берлинерплац, 15, — негромко сказал он, направляясь к домику Штыревой.

Два следующих дня ушло на то, чтобы во всех деталях обдумать план операции по захвату архивов из карлслустского тайника.

План составили. Его надо было немедленно передать в Москву, получить одобрение. Несмотря на то что замысел разведчиков был изложен предельно сжато и лаконично, радиограмма получалась большой. Передавать её из Карлслуста было рискованно — станцию наверняка бы запеленговали. Как же быть? Оставался единственный выход — вывести передатчик километров за двести от города и работать оттуда.

Вот почему Перцев и Штырева оказались в вагоне поезда.

3.

А поезд мчался, все больше набирая скорость. Позади остались окрестности Карлслуста, и сейчас за окнами вагона тянулась равнина, перемежаемая невысокими округлыми холмами, сплошь заросшими лесом.

Прошло часа два. Как-то незаметно надвинулись горы. На склонах замелькали аккуратные домики, где-то вверху проплыло странное строение с башенкой в центре крыши — вероятно, часовенка. Поезд втянулся в тёмный зев туннеля и через несколько минут вынырнул по ту сторону перевала. Скорость гасла. Впереди виднелась группа домов и за ними — озеро. Синяя с прозеленью вода его была неподвижна. В ней отражались живописные скалы с клубящимся над ними лесом. Ярко светило солнце. Было тепло и тихо.

— Приехали, — сказал Перцев.

Поезд остановился. Вошёл носильщик. Перцев движением руки указал ему на чемодан в сетке, а сам взял сумку. Немногочисленные пассажиры: старуха в тёмном пальто, тащившая большой саквояж, два юнца с удочками, старик с маленькой девочкой в пелерине и капоре — покинули вагон.

По неширокой каменистой дорожке спустились к озеру. Здесь расположился ресторан — строение лёгкого типа с широкой открытой верандой. Когда-то на озеро съезжались сотни людей, чтобы провести денёк-другой в его окрестностях и поудить форель. Теперь же вокруг было пустынно.

Носильщик внёс чемодан на веранду ресторана, получил плату и удалился. Перцев и Штырева сели за столик. Подошёл официант.

— Только кофе, — сказал он извиняющимся тоном.

— Не беспокойтесь. — Перцев кивнул на чемодан. — Распакуйте, пожалуйста. У нас есть чем закусить.

Официант нагнулся над чемоданом, раскрыл его. Штырева отщелкнула замки сумки. Официант увидел в ней плоскую коробочку с джемом, термос и под ними какую-то пёструю ткань — вероятно, полотенце.

Из чемодана была извлечена скромная закуска. Официант сходил за тарелками, принёс кофе.

— Закажите лодку, — распорядился Перцев.

Официант взглянул на удочки и понимающе кивнул.

— Проводник не нужен? Есть один, который знает, где лучше всего берет форель.

— Нет. — Перцев улыбнулся. — Я здесь бывал.

Официант удалился.

Неторопливо позавтракали. Затем из чемодана были вынуты складной сачок, коробка с блеснами и другое нехитрое снаряжение рыболова. Чемодан оставили на хранение официанту.

— Идём, дорогая. — Перцев ласково коснулся рукой подбородка спутницы. Та улыбнулась и взяла сумку.

4.

Перцев, далеко откидываясь назад, гнал по озеру лодку. Сильные удары весел вспенивали тёмную, прозрачную воду, и там, где гребец вырывал из неё лопасти, оставались маленькие воронки.

— Хорошо, — сказал он, — если бы и вправду можно было, не думая ни о чем, провести здесь недельку. Как, Тамара?…

Штырева не ответила. Ей вспомнилась Сибирь, откуда она была родом, Байкал. Вот и вода здесь — синяя и тяжёлая, как там. И, наверное, такая же студёная. Она опустила за борт руку — будто иглы коснулись тонкой кожи запястья… Там, у Байкала, она выросла, в маленьком рыбачьем посёлке. И вспомнился Тамаре рассказ отца о том, каким был Байкал одной осенней ночью — двадцать шесть лет назад.

В ту ночь Прохор Штырев тайно, огородами и задами посёлка, вывел на берег семью — жену и шестилетнего сына, поочерёдно перенёс их на руках в карбас, покачивавшийся на якоре, погрузил на судёнышко немудрящий скарб, поставил парус, вытянул якорь. Парус наполнило ветром. Под килем заговорила вода. Карбас набрал ход, накренился и устремился прочь от берега. Прохор взял курс на север, где за полторы сотни километров жили дальние родственники.

Жена Прохора готовилась второй раз стать матерью. Сам он только недавно оправился от изнурительной лихорадки. А на огромном озере было неспокойно, надвигался шторм. Как же осмелился Прохор Штырев пуститься сейчас в далёкий и опасный путь?

Ничего другого ему не оставалось. Он сильно задолжал скупщикам рыбы. Те не хотели больше ждать. Под вечер Прохору тайно сообщили, что кредиторы явятся утром за единственным его достоянием — карбасом и сетями. Рыбак знал: если это случится, семья помрёт с голоду. Поэтому и решил идти в плавание. Здесь, на берегу, его ждала гибель. А на Байкале — бог не без милости, может, все обойдётся.

Незадолго перед рассветом сильный порыв ветра ударил в парус, резко накренил судёнышко. Через минуту все вокруг ревело и стонало. Волны, которые становились все круче и злее, яростно обрушивались на одинокий карбас.

При первых же порывах ветра Прохор отправил жену и сына в крохотную каютку на носу судна, плотно надвинул крышку люка. Сам он остался у руля, зорко следя за тем, чтобы карбас не оказался бортом к зыби. Обдаваемый каскадами ледяной воды, коченея на ветру, он не спускал глаз с паруса — только бы выдержал, не лопнул под напором бешеного ветра!

А шторм крепчал. Временами, словно делая передышку, ветер на несколько секунд стихал, чтобы затем с новой силой наброситься на карбас. В один из таких моментов, когда можно было перевести дух и оглядеться, ухо рыбака уловило какие-то новые звуки. Почудилось, что из каюты доносятся стоны. Прохор вздрогнул, поняв, что происходит там, внизу.

Медленно отодвинулась крышка люка. Из него показалась голова сына. Лицо мальчика было белое, в глазах застыл ужас. Он кричал, широко раскрывая рот, но Прохор не мог разобрать слов. Да и не нужны они были сейчас. Все стало ясно и так. Но рыбак ничем не мог помочь жене. Он был прикован к своему месту на корме — если б хоть на мгновение оставил руль, карбас развернуло бы бортом к волне и опрокинуло.

А сын продолжал звать. Ему казалось, что отец не слышит или не понимает. Значит, надо подойти ближе. Он вылез из люка, выпрямился, шагнул вперёд.

«Вернись!.. Назад в каюту, скорее!» Прохор кричал так, что сорвал голос, и с той минуты до конца своих дней говорил хриплым свистящим шёпотом. Но мальчик знал одно: надо во что бы то ни стало привести отца вниз, где так страшно стонет и мучается мать.

И он сделал по палубе ещё шаг.

За бортом росла волна. Большая, тяжёлая, она молча поднималась, нависая над карбасом. Вот она изогнулась, и на её вершине сверкнула белая корона пены. Ещё мгновение, и волна с грохотом обрушилась на палубу. Прохор вцепился в руль, стиснул челюсти, изо всех сил сопротивляясь клокочущему потоку, который бил его, мял, давил, стремясь оторвать от опоры и унести за борт.

Когда вода наконец схлынула и он смог открыть глаза, сына не было…

Утром ветер стал слабеть и к середине дня стих настолько, что Прохор рискнул привязать руль. Обезумевший от пережитого, полумёртвый от холода и истощения, он протиснулся в люк и свалился вниз, на сложенные сети. Когда глаза привыкли к полутьме каюты, он увидел жену. Та лежала в углу, тоже едва живая после страшной ночи, и рядом с ней — новорождённая девочка.

Тамара тяжело вздохнула. Да, таким вот и был первый день её жизни. Потом — школа, пионерский отряд, комсомол, Москва, куда она поехала учиться. Со второго курса института иностранных языков она ушла на специальную учёбу. И теперь — Германия, Карлслуст, где она уже третий год в роли простодушной, не очень умной немки.

Иногда Тамара мечтает. Война окончилась, она снова в Москве. Идёт по улице. У неё билет в Большой. Но до начала ещё час. Значит, можно не торопиться. Она подходит к киоску, берет эскимо. Нет, сразу два… И — разговаривает. По-русски! Смеётся. Тоже по-русски — звонко, во весь голос! Какое это огромное счастье, поймёт лишь человек, испытавший все то, что выпало на её долю.

5.

Перцев ввёл лодку в маленький залив. Кругом громоздились серые ноздреватые скалы. Он оставил весла, выпрыгнул на камень, привязал лодку.

— Здесь? — спросила Штырева.

— Да. Только не торопись, я скажу.

Он взобрался на скалу, огляделся. Место подходящее. Залив и нижние ярусы скал укрыты от посторонних глаз. Хорошо просматривается участок озера перед ними. Вокруг ни души. Только вдали видна отчалившая от пристани лодка. В ней те самые парни, что приехали в одном с ними вагоне. Тоже рыболовы.

Перцев спустился, положил на камень сумку. В ней, в термосе с горячим кофе, был туго стянутый жгут проволоки — антенна. Перцев извлёк её, размотал, закинул на ближайшую сосну. Позаботившись, чтобы проволока была замаскирована в ветвях, протянул её конец по расселине вниз.

Штырева выбралась из лодки на камень, передала товарищу чехол с удочками и коробку блесен.

Усевшись на скале, Перцев неторопливо раскрыл чехол, вытащил и собрал спиннинг. Все это время он внимательно наблюдал за местностью. А двумя метрами ниже, на маленькой площадке, окружённой утёсами, девушка раскрыла сумку; отложив в сторону пёстрое полотенце, прикрывавшее портативную рацию, ловко подключила антенну, повернула ручку реостата и надела наушники.

Взмах, и Перцев послал леску с блесной далеко вперёд. Серебристая овальная пластинка мягко легла на воду, пошла вниз. Он стал осторожно вращать катушку. Леска наматывалась без усилия. Но что это? Лёгкий рывок. Конец удилища шевельнулся. Перцев чуть приподнял его. Есть!

А Штырева уже установила связь. Согнувшись над передатчиком, неотрывно глядя в лежащий перед ней лист бумаги, она торопливо работала ключом.

Новый заброс спиннинга — и ещё одна изящная рыбка с крапинками на спине и острым хвостовым плавником затрепетала на скале. Форель брала хорошо, и Перцев, не переставая зорко наблюдать вокруг, то и дело извлекал из озера новую добычу.

Внезапно он насторожился. Прямо в их бухту шла лодка. И в ней — те самые парни.

Не отрывая от них глаз, Перцев нащупал и сбросил вниз камешек. Штырева подняла голову. Он чуть шевельнул рукой. Радистка передала сигнал перерыва и выключила станцию.

В ту минуту, когда лодка вошла в заливчик, Штырева сидела неподалёку от своего спутника, любуясь большой форелью, которую держала в руках.

— Как идут дела? — прокричал парень в очках, сидевший на корме.

Штырева встала и высоко подняла рыбу.

— Только одна? — разочарованно спросил парень.

— Для начала достаточно и одной, — рассудительно ответил Перцев.

Лодка повернула и удалилась.

— Продолжай, Тамара, — сказал Перцев.

— Осталось совсем немного. — Штырева осторожно спустилась вниз, вновь распаковала сумку и включила рацию.

Перцев забросил спиннинг.

Вскоре девушка сняла наушники, выключила станцию и сменила на скале Перцева, пока тот убирал антенну.

Однако уходить они не торопились. Роль рыболовов следовало вести до конца.

Спустившись вниз, Перцев уничтожил бумагу с текстом шифрованной радиограммы, затем зарыл в песок под приметной скалой передатчик и провод. В Карлслусте имелась вторая станция. А кто знает, что ещё с ними произойдёт на обратном пути?

Стемнело, когда их лодка причалила к пристани. Перцев расплатился, забрал в ресторане чемодан. Через полчаса должен был отходить поезд, и они направились на вокзал. Здесь уже ждали юноши, которых они повстречали на озере. Из сумки Штыревой торчали форельи хвосты. У попутчиков болтались на верёвочке четыре небольшие рыбки.

Парень в очках покосился на сумку.

— А говорили, не берет!

— Какой же рыбак хвастает на ловле? — Перцев усмехнулся. — В этом случае не жди удачи.

Глава двадцать четвёртая.

1.

Получив радиограмму карлслустской группы, Лыков вызвал Рыбина. Показал ему шифровку.

— Ну, — сказал Лыков, — какое складывается мнение? Можно принять их предложение?

— Вывозить самолётами такой груз?! — Рыбин пожал плечами. — Почти триста ящиков, и в каждом по шесть пудов, а то и больше!

— Да, Орест Иванович, около тридцати тонн.

— И — самолётами?

— А вы предложите другое.

— М-м… задача.

— Что ж, Керимов упоминает и о втором варианте — захватить архив и спрятать. Скажем, утопить в Эльбе. Упаковка позволяет — металлические запаянные ящики. Согласитесь вы на такое? Ага, нет! И вы, конечно, правы. Война-то продлится не месяц, не два, и что только не случится за это время!

— Но сложность операции… Это же десятки самолётов снаряжать!

Пригласили полковника Чистова. Тот явился, прочитал донесение из Карлслуста, поднял на Лыкова помолодевшие глаза.

— А ведь он умница, товарищ генерал, — взволнованно сказал Чистов. — Светлая, одним словом, голова. Я, если моё мнение будет спрошено, целиком поддерживаю эту идею.

Зазвонил телефон. Из соседнего отдела сообщили: человек, которым интересуется генерал Лыков, сегодня прилетел в Дюнкерк, а через час, пересев в другой самолёт, продолжил путь.

Речь шла о Фреде Теддере.

Вскоре принесли шифровку из Берлина: Зейферт вернулся в столицу Германии.

— А Упиц? — спросил генерал Лыков сотрудника, докладывавшего шифровку. — Учтите, он нас очень интересует.

— Ещё не установлено… Теперь посмотрите вот это.

Сотрудник передал генералу второе сообщение.

В нем указывалось, что на днях с запада на восток франко-германскую границу пересекла группа иностранных разведчиков. Сегодня за ней проследовали ещё две такие же группы. Несколько разведчиков выловлены постами немецкой полевой жандармерии. Похоже, что готовится какая-то специальная операция.

— Та же разведка, откуда и Теддер, — сказал Лыков.

Он снял трубку телефона прямой связи с начальником и попросил разрешения зайти.

Руководитель управления внимательно изучил документы, которые принёс Лыков.

— Смело, — сказал он, — смело и рискованно. Но другого и не придумаешь. Они правы. В принципе я — «за»!

Лыков вздохнул с облегчением.

— Но… масштабы операции таковы, что придётся испрашивать специальное разрешение. Подготовьтесь, Сергей Сергеевич. Вы руководите этой группой, вам и докладывать.

— Надо сегодня. Предстоит огромная работа, а во времени мы чрезвычайно ограничены.

— Да, сегодня.

Генерал Лыков и его начальник вернулись в управление поздно вечером. План их был принят.

— Связь сегодня будет? — спросил руководитель управления.

— Да. — Лыков взглянул на часы. — Через пятьдесят минут.

— Сообщите им о Теддере. И — подбодрите. Они знаете как волнуются!..

— Ещё бы.

— И запретите действовать, пока у нас не будет все обеспечено. До тех пор пусть не дышат. Ждать. Ждать, отдыхать, набираться сил.

— Ясно.

— Хочу сообщить одну новость — надо, чтобы вы были в курсе… Окончательно решено устроить после войны суд над главными нацистскими военными преступниками. Имеются в виду Гитлер, Геринг, Гиммлер, Геббельс, Риббентроп, Крупп, Шахт и некоторые другие.

— Понимаю.

— А суду нужны документы. Побольше документов… Видите, как непрерывно возрастает важность задачи, решаемой сейчас в Карлслусте нашими разведчиками.

— Да, товарищ начальник.

— Условимся так. Свой участок вы поручаете кому-нибудь из заместителей, а сами целиком переключаетесь на подготовку и проведение операции.

— Я как раз хотел просить об этом.

— Вот и отлично. Лучше всего, если переселитесь поближе к месту действия.

— Это и моё желание.

— И Рыбин с вами?

— Да, и он.

— Дальше. С утра свяжитесь с командованием бомбардировочной авиации дальнего действия, все уточните, проконсультируйтесь, и пусть помаленьку начинают. А вы тем временем займитесь людьми. Людей отбирайте лично. Проследите, чтобы не меньше половины десантников были водителями, знакомыми с немецкой техникой. Повторяю: сами все проверьте.

— Будет исполнено.

— Хочу надеяться на благополучный исход операции. — Начальник оставил кресло, подошёл к Лыкову, дружески его обнял. — Трудная предстоит работа. Ведь таких масштабов мы с вами ещё не знали, а?

— Время сейчас другое. Техники, ресурсов много.

— Да, это не сорок первый. Взрослее стали. Взрослее и сильнее.

2.

Спустя неделю над Карлслустом появилась девятка советских бомбардировщиков. Одно звено, отделившись, произвело удар по железнодорожному узлу и двум автомобильным дорогам, которые шли на Карлслуст с Запада. Остальные самолёты обрушили фугаски на северо-восточную окраину города, где были расположены все крупные автомобильные базы. Бомбы превратили их в развалины. Большинство машин было разбито и сожжено.

Точно через двадцать четыре часа налёт советской авиации повторился. Обработке с воздуха подверглись склады горючего, дислоцированные все на той же северо-восточной окраине.

Разбив цистерны с нефтью, самолёты вновь сбросили серию фугасок на автобазы, а затем уложили около десятка бомб в пустынной местности — между городом и лесом на берегу Эльбы, возле моста и развилки дорог.

Утром, тотчас же по окончании первого налёта на город, Аскер позвонил у двери дома № 15 по Берлинерплац. Всю эту неделю разведчики наблюдали за домом; они узнали фамилию его владельца, установили, что он одинок, живёт обособленно, убедились в том, что Упиц и Зейферт выехали из Карлслуста.

Отворил мужчина в халате, с фарфоровой трубкой в зубах.

— Я бы хотел повидать господина Карла Айпеля, — сказал Аскер.

— Айпель перед вами.

— Я с поручением от генерала Зейферта.

Хозяин дома посторонился. Аскер вошёл.

— Пароль? — спросил Айпель.

— Достаю. — Аскер опустил пальцы в карман жилета. — Покажите свой!

Айпель отпер ящик шведского бюро, извлёк из него обломок расчёски. Когда он вернулся к гостю, тот все ещё рылся в жилетном кармане.

На секунду прервав своё занятие, Аскер сунул в рот сигарету.

— Я по поводу бомбёжки. Мы в недоумении…

— Но это другие машины!

— Советские. Сам видел тёмные звезды на крыльях в свете прожекторов…

— Тогда надо немедленно связаться с Теддером. Вы ещё…

— Это можно сделать только вечером.

— Хорошо. — Аскер похлопал руками по карманам. — Дайте спички. Сейчас я сообщу одну важную весть… Нас никто не слушает?

— Я один в доме. — Айпель нашарил в кармане халата коробок, извлёк спичку, зажёг её, заботливо прикрыл огонёк ладонями.

— Ничего, ничего, я сам…

Аскер протянул к огоньку руки. Щёлк! На запястьях Айпеля сомкнулись наручники.

3.

Ещё через три дня в берлинском кабинете генерала Зейферта раздался звонок городского телефона.

Генерал снял трубку, назвал себя.

— Кто слушает? — переспросил голос. — Повторите.

— Генерал Зейферт!

— Ага, хорошо!.. Господин генерал, с вами говорит Карл Айпель.

— Айпель?

— Да, господин генерал. Карл Айпель. Мой адрес: Карлслуст, Берлинерплац…

— А!.. — Зейферт беспокойно шевельнулся в кресле, плотнее прижал к уху трубку. — Вы в Берлине?

— Да, господин генерал.

— Что же случилось?

— Нам необходимо встретиться. Это очень спешно. Как можно скорее!

— Где вы находитесь?

— В самом центре, на пересечении Унтер-ден-Линден и Фридрихштрассе.

— Хорошо. Ждите меня там.

— Понял, господин генерал.

— Постойте!.. Но как я вас узнаю?

— Не беспокойтесь, я подойду.

Повесив трубку, Аскер вышел из телефонной, будки, походил по тротуару, задержался возле афишной тумбы. Весь низ её занимали два плаката. На одном по серому полю была косо нарисована чёрная тень мужчины в пальто с поднятым воротником и надвинутой на лоб шляпе. Другой плакат изображал телефонистку, сидящую у коммутатора, с наушниками на голове. Телефонистка строго глядела на Аскера и предостерегающе прижимала палец к губам. Подпись под обоими плакатами была одна и та же: «Пст!» Плакаты призывали к бдительности.

Вскоре возле тротуара притормозил автомобиль. За рулём сидел представительный мужчина в штатском. Аскер отметил дорогую, изящно обмятую шляпу, выбритые до синевы пухлые щеки, ослепительно белый крахмальный воротничок, перстень с камнем на пальце.

В свою очередь Зейферт оглядел стоящего на тротуаре человека. Тот был в очках с желтоватыми стёклами. Короткий пиджак и брюки гольф подчёркивали линии сильного, хорошо развитого тела. На голове косо сидела зелёная австрийская шляпа. Взгляд Зейферта задержался на синих с чёрным чулках и жёлтых башмаках щёголя. «Попугай, — подумал генерал, брезгливо скривив губы, — черт знает что за вкус».

Они встретились глазами, Зейферт притронулся к кнопке сигнала. Аскер шагнул вперёд, дверка автомобиля отворилась, и он оказался на сиденье, рядом с эсэсовским генералом.

— Ну, — сказал Зейферт, когда машина выбралась на середину улицы, — слушаю вас, господин…

— Айпель, — подсказал Аскер.

— Да, господин Айпель. Так что у вас произошло?

Аскер раскрыл бумажник, вынул обломок расчёски и поднял так, чтобы Зейферт мог его рассмотреть, не отрывая от дороги глаз.

Генерал извлёк из жилетного кармана вторую часть пароля.

— В порядке, — сказал он, убедившись, что части расчёски сошлись.

— Но зачем вы приехали? Сунуться прямо в Берлин!..

— Я не мог иначе.

— Что же случилось? — В голосе Зейферта звучала досада.

— Я бы на край света забрался, если бы это помогло сохранить тайник и архивы.

— Сохранить тайник? Что все это означает?

— Поразительно. — Аскер зло шевельнул плечом. — Будто вы не знаете, что Карлслуст бомбят!

— Что такое? — Зейферт всем корпусом повернулся к собеседнику. — Что вы сказали?

— Бомбят, — повторил Аскер. — За три дня было три налёта.

— Не может быть!

Теперь был удивлён Аскер.

— Вы действительно не знаете об этом? — спросил он.

— Разумеется, нет. С группенфюрером Упицем мы были в отъезде, далеко отсюда, на Востоке, вернулись этой ночью. Но, мой бог, кто же бомбит Карлслуст? Чьи самолёты?

— Русские.

Зейферт присвистнул.

— Полагаете, нащупывают?

— Уверен!

— Погодите, погодите. — Зейферт передёрнул плечами. — Все это совершенно невероятно!..

— Что ж, я могу и ошибиться. — Аскер извлёк из кармана и развернул карту Карлслуста. — Судите сами. Синим обозначены объекты, которые бомбили при первом налёте, позавчера. Коричневая штриховка — результат вчерашнего налёта. Красным отмечено то, что советские самолёты обрабатывали сегодня перед рассветом.

Зейферт притормозил, посмотрел на карту. Уже с первого взгляда было ясно, что район бомбёжки настойчиво приближается к лесу на берегу Эльбы, у моста, возле развилки дорог.

— Ну? — Аскер сложил карту.

Генерал не ответил.

— Шеф взбешён, — негромко сказал Аскер.

— Он уже знает?

— Ему сообщено ещё вчера.

— Что же делать?

— Не знаю. — Аскер выдержал паузу. — Одно очевидно: если русские будут продолжать такими же темпами, то дней через пять-шесть они доберутся до хранилища. Тогда архивы взлетят на воздух.

Аскер смолк. Молчал и Зейферт. Прошло несколько минут. Автомобиль свернул направо, в какую-то улицу, затем сделал второй поворот и поехал в обратном направлении.

— Мне надо в управление, — сказал генерал.

— Но мы же ничего не решили!

— Встретимся вечером. В девять часов, на прежнем месте.

— Учтите, генерал, время не терпит, — сказал Аскер. — Шеф предупредил, что бросит все и примчится сюда, если мы с вами окажемся рохлями и провороним тайник. Но тогда вам трудно будет позавидовать…

— Хорошо, хорошо, — раздражённо прервал его Зейферт. — Вся эта история тревожит меня не меньше кого бы то ни было.

Он подвёл машину к тротуару, остановил, выжидательно поглядел на пассажира. Тот вылез.

4.

Вечером Зейферт прибыл к месту встречи точно в назначенное время. В машине был ещё один человек.

— Познакомьтесь, — сказал генерал. — Это группенфюрер Упиц. Он будет руководить перевозкой архивов в новое хранилище.

Аскер на мгновение прикрыл веки, пряча вспыхнувшие в глазах огоньки.

Он знал: сейчас, почти за семьсот километров отсюда, по ту сторону фронта, в маленьком городке близ Варшавы, только что отбитом у фашистов, кипит подготовка к заключительному этапу операции. В городок прибывают десятки участников операции, на расположенный неподалёку аэродром садятся самолёты особой службы. Люди проверяют оружие и снаряжение, проводят тренировки. Там же находятся руководители и старшие товарищи Аскера — генерал Лыков и полковник Рыбин. Все они готовятся прийти на подмогу действующим в Карлслусте разведчикам, чтобы довести до конца задуманное. Родина не жалеет на это ни сил, ни средств. Но все окажется напрасным, из группы генерала Лыкова не уйдёт в воздух ни один самолёт, не тронется с места ни один десантник, если Аскер и его товарищи не добьются главного — не принудят нацистов принять решение об эвакуации карлслустского тайника. Бомбардировки объектов в Карлслусте, операция на Берлинерплац, 15, приезд Аскера в Берлин и встреча с генералом Зейфертом — все это совершено с одной лишь целью: убедить нацистов, что тайнику в Карлслусте грозит неминуемое уничтожение и архивы должны быть убраны оттуда и переведены в другое хранилище, более надёжное.

И это, кажется, удалось!

— В новое хранилище? — переспросил Аскер, удобнее устраиваясь в машине. — После встречи с вами мне тоже пришла в голову эта мысль. Что ж, полагаю, шеф будет доволен. Но я опасаюсь, что русская разведка… Мне кажется, она может помешать.

Он старался говорить спокойно, но сейчас не узнавал собственного голоса.

— Бомбардировки в Карлслусте — работа русской разведки. — Зейферт включил передачу и тронул автомобиль.

— Не могу себе уяснить, зачем это русским! — Аскер пожал плечами.

— Им, как я понимаю, нужны архивы, но не пепелища.

— Разумеется, — усмехнулся Улиц. — Но когда до архивов нельзя добраться, их предпочтительнее уничтожить, чем отдать противнику.

— Вот оно что, — протянул Аскер.

— У вас будет связь с Теддером? — спросил Зейферт.

— Да, под утро.

— Можете передать: Упиц выезжает в Карлслуст. Туда же вызвана колонна.

— Когда?

— Буду там завтра, во второй половине дня, — сказал группенфюрер.

— А колонна?

— Придёт позже, ночью.

— Грузовики?

— Да. Русские разбомбили железную дорогу к западу от Карлслуста, разрушили два моста, так что ничего другого не остаётся.

— В Карлслусте два крупных гаража. И оба разбиты — об этом писали в газетах. Откуда же машины?…

— Слишком любопытны, господин Айпель, или как там вас! — Зейферт угрюмо оглядел собеседника.

— Что поделаешь! — Аскер вздохнул. — Такова уж моя профессия. А за тайник отвечаю головой. С меня спустят шкуру, если прежде ваших грузовиков подоспеют самолёты русских.

— Успокойтесь, — сказал Упиц. — Колонна вызвана из Гамбурга.

— Вот теперь ясно, — Аскер вытер лоб. — Теперь можно разговаривать с шефом.

— Передайте, что послезавтра на рассвете архивы будут в безопасности.

— Хорошо. Не подвезёте ли меня к вокзалу?

Зейферт кивнул. Скоро машина остановилась на привокзальной площади. Аскер вылез.

— Прощайте, — сказал он. И, обращаясь к Упицу, добавил: — Быть может, мне придётся навестить вас завтра, в Карлслусте. Как вас найти?

— Звоните дежурному по гестапо. Он будет знать.

Автомобиль отъехал.

Глава двадцать пятая.

1.

Через два часа после встречи Аскера с Зейфертом и Упицем в домик Тамары Штыревой принесли телеграмму. Текст был самый безобидный, но капитан Люлько разволновался. Он составил короткую шифровку, которую Тамара, как только настало время связи, передала в эфир. Сам же Люлько собрался и ушёл.

Несколько часов спустя, глубокой ночью, с аэродрома близ Варшавы поднялась тройка тяжёлых транспортных машин. В воздухе звено транспортников встретилось с группой бомбардировщиков, шедшей на Запад. Встреча была согласована заранее. Бомбардировщики расступились, и грузовые самолёты заняли место в центре строя.

Медленно текло время. Штурманы методически отмечали прохождение маршрута: Кутно… Конин… Познань… Варта… Теперь ещё два десятка километров — и Берлин. По команде флагмана самолёты повернули к северу и обошли Берлин. Вскоре далеко внизу промелькнули редкие огоньки. Штурман ведущей группы определил: по дороге Эберсвальде — Виттенберге движется колонна автомашин. Бомбардировщики прошли над колонной, не удостоив её вниманием. Затем в просвете между облаками тускло блеснула извивающаяся полоска. Это была Эльба. Самолёты взяли ещё севернее и пошли над рекой. Они миновали Остбург, тоже не задержавшись над ним. Следующий большой населённый пункт был Карлслуст. Самолёты шли туда.

Группа вышла на цель незадолго до рассвета. Первый удар был нанесён по системе противовоздушной обороны. Самолёты располагали точными данными о дислокации средств ПВО и с первых же заходов подавили зенитную батарею, несколько прожекторов, разбили две артиллерийские радиолокационные установки.

Затем налёту подвергся аэродром, расположенный к северо-западу от Карлслуста. Самолёты действовали, не встречая серьёзного сопротивления. Стреляли только батареи и пулемётные установки, оборонявшие аэродром. Вражеских же истребителей в воздухе не было. Осенью предпоследнего года войны, когда над Германией непрестанно висели эскадры бомбардировочной авиации союзников, фашистские истребители уже не представляли той силы, какой являлись в первый период войны. Многие тысячи «мессершмиттов» и «хейнкелей» нашли могилу на Восточном фронте от огня советских лётчиков и зенитчиков, немалое количество гитлеровских истребителей было уничтожено американцами и англичанами. И теперь нередко случалось, что при налётах на объекты в глубоком фашистском тылу навстречу бомбардировщикам не поднимался ни один истребитель.

Так было и при описываемом налёте на Карлслуст. Советские самолёты стали в круг над аэродромом, осветили его, разбомбили служебные помещения, два ангара и метеостанцию. Одна из бомб угодила в подземное бензохранилище, вверх взметнулось пламя, потянулись клубы дыма. Специально выделенные самолёты вели бой с зенитной артиллерией.

В разгар бомбёжки тройка транспортных самолётов скользнула в сторону и на малом газу прошла к поросшему лесом оврагу, который тянулся в нескольких километрах от аэродрома. Из оврага замигал лучик фонарика. Сигналил капитан Люлько. На этот ориентир самолёты выбросили первый отряд парашютистов.

В заключение бомбардировщики уложили серию стокилограммовых бомб на северо-восточной окраине Карлслуста, где было несколько промышленных предприятий, и дальше — в направлении к лесу на берегу Эльбы, близ моста и развилки дорог.

2.

Утром адъютант доложил генералу Упицу, что вызванный работник прибыл из Остбурга и ждёт.

Упиц приказал ввести его. В кабинет вошёл штурмфюрер Адольф Торп.

Упиц разрешил ему сесть и начал беседу.

— Вызваны по важному делу, — сказал он. — О том, что бомбят Карлслуст, знаете?

— Да.

— Учтите: бомбят русские.

— Разве не янки? — Торп был удивлён.

— Русские, — повторил Упиц. — В том-то и дело. За четыре последних дня четыре налёта. Город не трогают — только окраины и окрестности, главным образом северо-запад и северо-восток. — Он помолчал. — Действуют так неспроста. По всему выходит, что мы были излишне самонадеянны.

И Упиц поведал Торпу о секретном хранилище.

— Да, видимо, разнюхали о тайнике, — сказал Торп. — Разнюхали, но не знают точно, где он. Вот и нащупывают. Это не случайно, что бомбят также и магистрали, идущие на запад. Стремятся вывести их из строя, чтобы воспрепятствовать эвакуации тайника. Из трех дорог уже разбиты две. Торопятся…

Упиц молчал.

— А что, если в Карлслуст перебрался тот самый разведчик русских?

— осторожно спросил Торп.

— Краузе-Губе?

— Да. Ведь он мог так поступить, господин группенфюрер, хотя бы для того, чтобы убедиться: налёты достигли цели и архивы уничтожены.

— Мог, — сказал Упиц. — Тем более, что в Остбурге ему уже нельзя было оставаться. Да, вы верно рассуждаете, Торп. Я вас по этому делу и вызвал. Отправляйтесь в Карлслуст. Там предстоит серьёзное дело. А у меня тревожно на душе… Отправляйтесь и как следует пошарьте в городе.

— Но этого Краузе я видел только раз, да и то со спины.

— Кюмметц и другие составили словесный портрет. И он у вас.

— Словесный портрет хорош, когда у человека имеются особые приметы. В описании же, которым располагаю я, — ничего, за что можно было бы ухватиться.

— Все равно, Торп. Отправляйтесь. Я тоже буду там, но позднее. А вы поезжайте сейчас. Сию минуту, Торп. Я распоряжусь, чтобы вам дали машину.

— Не надо, господин группенфюрер, у меня сильный мотоцикл.

— Ну и отлично. До Карлслуста недалеко.

— На моем мотоцикле часа три.

— Выезжайте немедленно. — Упиц встал. — Вечером я приеду. Явитесь ко мне. Вам будет дано другое важное задание.

3.

Берлинский поезд прибыл в Карлслуст на рассвете, когда налёт советских бомбардировщиков на город был закончен.

С этим поездом вернулся Аскер. Он вышел на площадь. В воздухе висели клочья ржавого дыма. Ветер мел по тротуару хлопья тяжёлой, жирной сажи. Где-то вдали играли в небе отблески пожара. Было тихо, пахло гарью.

Став Карлом Айпелем, Аскер должен был избегать встреч с товарищами, не мог показываться у дома Штыревой. Правда, логика, здравый смысл подсказывали, что слежки быть не должно: Зейферт и Упиц не пойдут на это из соображений собственной безопасности. Но Аскер не имел права даже на малейший риск. Ведь сейчас все зависело от того, как безупречно проведёт он роль Карла Айпеля.

Эта предосторожность оказалась далеко не лишней. Вопреки запрещению генерала Зейферта, группенфюрер Упиц все же установил наблюдение за домам № 15 по Берлинерплац, ибо всегда предпочитал знать чуточку больше своего шефа. Слежка была поручена работнику, который умел держать язык за зубами, и с этой стороны Упиц неприятностей не опасался.

И вот сейчас за Аскером двигался человек в резиновом плаще, чёрном шёлковом котелке и с зонтиком в руках.

Но не только он наблюдал за разведчиком. Ещё дальше, позади Аскера и агента, шёл майор Перцев. Охраняя товарища, он совершил поездку в Берлин, был свидетелем его свиданий с чинами гестапо, вернулся в одном с ним вагоне.

Поездку совершили, конечно, порознь. Поэтому Перцев не попал в поле зрения наблюдателя. Но и сам Перцев долгое время не мог заподозрить человека с зонтиком — тот вёл себя безукоризненно. И только при высадке в Карлслусте, перехватив взгляд агента, брошенный на Аскера, он понял, с кем имеет дело.

Надо было действовать. Перцев перешёл на противоположную сторону улицы и быстро зашагал вперёд. В конце квартала виднелась телефонная будка. Она-то и была нужна Перцеву. Он вновь пересёк улицу, вошёл в будку, снял трубку. Когда Аскер поравнялся с будкой, дверь которой была полуоткрыта, майор Перцев, не оборачиваясь, сказал:

— С зонтиком, сзади!

Вскоре поравнялся с будкой и наблюдатель. На человека, который стоял в ней и вёл оживлённый телефонный разговор, он не обратил внимания.

Через квартал Аскер тоже вошёл в будку. Он опустил монету, набрал номер телефона Штыревой.

— Слушаю, — раздался в трубке её голос.

— Здравствуйте, — сказал Аскер. — Попросите вашего мужа заехать за мной на такси. Жду его через двадцать минут у себя.

И он повесил трубку.

«У себя» означало — на Берлинерплац, 15, ибо Аскер, обнаружив, что за ним наблюдают, должен был идти именно туда: ведь Айпель пошёл бы с вокзала домой.

Но находиться в доме № 15 продолжительное время было рискованно: неизвестно, какие связи были у Айпеля в этом городе.

Майор Перцев знал, куда при таких обстоятельствах должен звонить Аскер. Он проводил его до дома на Берлинерплац, убедился, что наблюдатель остался неподалёку и уходить не собирается, и отправился на поиски телефона.

Будка оказалась на ближайшей улице, квартала за три. Перцев связался со Штыревой, и та передала ему просьбу Аскера.

Остальное было нетрудно. Перцев взял такси, задержал его немного в конце улицы и, когда убедился, что поблизости нет других легковых машин, подъехал к дому номер пятнадцать. Аскер ждал за дверью. Как только такси притормозило, он вышел и сел в машину.

Машина тронулась. Перцев оглянулся. На перекрёстке метался человек в котелке. Размахивая зонтом, он тщетно пытался остановить проезжавший мимо грузовик.

4.

Овраг, откуда Люлько сигналил парашютистам, был глубок и сплошь порос мелким, но довольно густым лесом.

Парашютисты приземлились в назначенном месте. Несколько человек, опустившихся за пределами оврага, быстро сориентировались и добрались до места сбора.

Выставив охранение, воздушные бойцы проверяли оружие — ручные пулемёты, противотанковые ружья, разыскивали грузовые парашюты, распаковывали ящики с гранатами и патронами. Вокруг было спокойно: массированная бомбёжка ряда объектов отвлекла внимание нацистов.

Командир отряда, высокий, сухощавый подполковник, с коричневым от загара лицом и светлыми прозрачными глазами, и капитан Люлько склонились над картой. Боевая задача — захват аэродрома — была известна подполковнику ещё несколько дней назад, когда отряд только готовился к операции, тщательно изучена, и сейчас командир лишь уточнял обстановку.

Подполковник подозвал ординарца. Тот подбежал.

— Командиров взводов ко мне, командира разведки, врача!

Пока вызванные собирались, командир отряда и Люлько отошли в сторону, где развернули своё хозяйство радисты. Связь уже была установлена. Подполковник передал им листок бумаги с несколькими цифрами.

Послав сообщение, рацию оставили включённой. Она должна была непрерывно слушать станцию генерала Лыкова.

Инструктаж, проведённый с командирами, был краток: отряд приступает к боевой работе только по специальному указанию. Пока соблюдать строжайшую боевую готовность и бдительность. Операция будет сорвана и отряд обречён на гибель, если противник обнаружит его раньше срока. Разрешено лишь изучить подступы к оврагу для организации обороны.

Адольфа Торпа преследовали в дороге неудачи. Сначала надолго задержал прокол камеры заднего колёса, затем пришлось менять запальную свечу. Стремясь наверстать потерянное время, он гнал машину во всю мочь и у въезда в город чуть было не столкнулся со встречным велосипедистом. Тот, выскочив из-за поворота, едва успел посторониться.

На велосипеде ехал майор Перцев. В те минуты, когда Торп, притормозив у здания гестапо, ставил на подножку свой мотоцикл, Павел Перцев уже миновал лесок у развилки дорог возле моста через Эльбу и катил по шоссе, которое вело на Гамбург.

Не теряя времени Торп отправился в город. Здесь он пробыл до вечера, слоняясь по магазинам, заглядывая в рестораны и кабачки, в сады и парки. Вид у Торпа был праздный. На деле же он буквально цеплялся взглядом за каждого, кто хоть сколько-нибудь походил на Аскера.

Настроение у Торпа было дрянное. Он понимал, что, действуя наобум, без всякого плана, не располагая данными, не может рассчитывать на успех — разве что выпадет очень большая удача. А Торп не привык так работать. Поэтому положение, в котором он сейчас оказался, раздражало, злило. Однако Торп добросовестно выполнял приказ Упица.

Когда стемнело, он облегчённо вздохнул и отправился в контрразведку. Группенфюрер Упиц уже был на месте. О Торпе доложили. Он был принят, выслушан и отпущен ужинать.

— Явиться в десять часов, — сказал Упиц. — Будете выполнять специальное задание.

Вскоре после ухода Торпа гарнизонный пункт противовоздушной обороны сообщил о появлении советских самолётов. Но тревоги ещё не объявили — самолёты шли стороной, возможно, что и не на Карлслуст.

Это предположение подтвердилось. Бомбардировщики обошли город и устремились на северо-запад.

Минутой позже в кабинете, где находился Упиц, зазвонил телефон.

— Господин Упиц? — послышалось в трубке.

— Да, это я.

— Карл Айпель звонит. Прошу вас немедленно меня принять.

С помощником Теддера следовало разговаривать где-нибудь вне здания гестапо. Но Упиц не мог отлучиться из кабинета. Айпель же был настойчив. И, рассудив, что сейчас вечер и большинства сотрудников нет в управлении, Упиц решил рискнуть.

— Ладно, — сказал он, — приезжайте прямо сюда. Я предупрежу дежурного.

Вскоре Аскер входил в кабинет группенфюрера.

— Вы встревожены, — сказал Упиц, бросив взгляд на посетителя. — Что случилось?

— Только что прошли бомбардировщики. Говорят, это русские.

— Допустим.

— Но они прошли на северо-запад!

— Так что же?

— На северо-западе Гамбург. Ведь именно оттуда должна прибыть колонна грузовиков.

— Колонна уже в пути. — Упиц поглядел на часы. — Она пятнадцать минут как вышла. И ей уже ничто не угрожает. Даже если Гамбург сровняют с землёй.

— Пятнадцать минут в пути. — Аскер взглянул на генерала. — Таким образом, машины будут здесь?…

— В полночь.

— Что же мне делать до этого времени?

— А чем вы собираетесь заняться в полночь?

— Присутствовать при погрузке архивов.

— Это невозможно.

— Почему?

— Невозможно, — повторил Упиц.

— Но… таков приказ Теддера. И я не сказал ещё всего. Мне поручено сопровождать колонну.

— Куда?

— Боже мой, туда, куда она повезёт архивы!.. Да и вообще я не могу здесь больше оставаться. С некоторых пор мне оказывают… м-м… усиленное внимание. Это не очень приятно. Мы с шефом не хотели бы подводить вас или господина Зейферта. А так обязательно случится, если меня провалят.

Упиц все понял — он лишь часа два назад выслушал доклад сотрудника, сопровождавшего Аскера из Берлина в Карлслуст.

— Но это опасно, — пробормотал он.

— В вашей власти сделать так, чтобы мы с вами не рисковали.

Упиц задумался.

— Ладно, — сказал он. — Приходите сюда в полночь… Нет, в одиннадцать часов.

Аскер покинул здание гестапо. Убедившись, что за ним нет наблюдения, он вошёл в телефонную будку и вновь позвонил Штыревой. Фрау Готбах должна была передать супругу, что те, кого он ждёт, выехали в девять часов и будут в полночь.

— Хорошо, — ответили Аскеру, — спасибо за хлопоты. Мы так рады!..

— Ну, что вы, фрау Стефания? Какие же это хлопоты? Ведь мы старые друзья. Кстати, можете заодно передать, что я договорился, как меня и просили, и буду присутствовать при погрузке товаров.

— Чудесно. Муж будет в восторге!

— Прощайте, фрау Стефания.

— Доброй ночи!

Глава двадцать шестая.

1.

Группенфюрер Упиц был информирован правильно. Самолёты, пролетевшие восточнее Карлслуста, были советскими бомбардировщиками. Они шли курсом на северо-запад.

В строю боевых машин находилось пять транспортников. Миновав Карлслуст, группа пошла над автомобильным шоссе Берлин — Гамбург. Но не Гамбург был её главной целью. Она выполняла особое задание.

Примерно на тридцатом километре от Карлслуста, в пустынной местности, с земли взвилась белая ракета. Группа плавно отвернула на сигнал. Внизу замигал фонарик. Самолёты убавили газ, и с транспортных машин посыпались парашютисты. Они растянулись в воздухе длинной цепочкой — самолёты не задерживались, лишь снизили скорость. Это был второй десантный отряд из группы генерала Лыкова.

Один за другим опускались парашютисты. Шёлковые купола, окрашенные в тёмные тона, почти не просматривались в воздухе. Воины были в форме немецких солдат и офицеров. Однако это не смутило встречавшего их майора Перцева. Первый, кого он увидел, был полковник Рыбин, одетый в мундир майора вермахта. Разведчики обнялись.

— Павел Петрович, дорогой, сколько же мы с тобой не виделись — два года, а!

— Два года, товарищ полковник!

— Дома у тебя все в порядке, звонил перед выездом из Москвы: жена и дочурка здоровы.

— Спасибо, Орест Иванович. Какова обстановка?

— Ещё не знаю. — Рыбин обернулся, позвал: — Коржов!

Из темноты вынырнул офицер. На его мундире были погоны гауптмана.

— Знакомьтесь. — Рыбин представил разведчиков.

Затем он приказал Коржову развернуть радиостанцию.

Вокруг в темноте ощущалось непрерывное движение. Был слышен шорох шагов, приглушённые голоса.

Вернулся Коржов.

— Рация к работе готова, товарищ полковник!

Он провёл Рыбина и Перцева в маленькую ложбинку, где был установлен передатчик. Шкала настройки мягко светилась. Сияла рубином крохотная индикаторная лампочка. У аппаратуры возились двое радистов.

— Вызывайте, — приказал Рыбин.

Радист заработал ключом, перешёл на приём и стал записывать. На бумаге росли столбики цифр. Когда первый листок был заполнен, Коржов взял его, уселся в сторонке и, подсвечивая себе фонариком, стал расшифровывать. Вскоре Рыбин прочитал часть радиограммы. Генерал Лыков информировал: колонна грузовиков вышла из Гамбурга в двадцать один час, ожидается в Карлслусте в полночь.

— Точно, что будут идти этой дорогой? — спросил Коржов. — Другой нет?

— Была, — ответил Перцев. — Была дорога, но две бомбёжки вывели её из строя. Взорваны два виадука и мост.

Радист закончил приём, Коржов быстро расшифровал вторую часть телеграммы. Сообщалось: первый отряд через час приступает к операции.

Речь шла о десанте у аэродрома.

В конце шифровки было предупреждение: у хранилища находится майор Керимов, соблюдать строжайшую осторожность.

Рыбин обернулся.

— Товарищ Коржов, предупредите десантников: что бы ни случилось, ни одного штатского не трогать. Да и вообще избегать применять оружие. Объясните, что среди врагов — наш разведчик.

— Есть, товарищ полковник. — Коржов ушёл.

— Не беспокойтесь, Орест Иванович, — сказал Перцев. — Я впереди буду, как увижу его, прикрою, чтобы все было в порядке…

А Керимов в эти минуты отдыхал. Он лежал, вытянувшись во всю длину кровати, заложив руки за голову. Оружие он осмотрел и проверил, план действий обдумал. Теперь, перед заключительным этапом операции, надо было набраться сил. Напряжение этих месяцев, особенно времени, проведённого в Карлслусте, не прошло бесследно. Он осунулся, от углов рта легли заметные складки, глаза покраснели, смотрели устало. Вот бы вздремнуть часок. Но разве заснёшь, когда нервы натянуты до предела и в голове — тысячи мыслей, одна тревожнее другой!.. Так ли он действовал, как надо, хорошо ли все спланировал? Кажется, да. И все же… Он сел в кровати, потянулся за сигаретами, но усилием воли заставил себя снова лечь, расслабиться, закрыть глаза…

В начале двенадцатого он подходил к зданию контрразведки. Задержка была умышленной, чтобы сократить время пребывания в гестапо, где могли произойти нежелательные встречи.

Группенфюрер Упиц был в плаще и фуражке, нервно шагал по кабинету.

— Опаздываете, — проворчал он, неприязненно взглянув на Аскера.

Они спустились, сели в машину. Вёл автомобиль Упиц, вёл мастерски, на большой скорости. Машина срезала углы, почти не тормозя на поворотах, и мчалась, мчалась…

— Не может случиться, что колонна запоздает? — спросил Аскер.

— Не может. Она на подходе.

— Но…

— Никаких «но». Я же сказал: она на подходе.

— По времени, конечно, так оно и должно быть…

— Не по времени. Час назад навстречу грузовикам выехал мой человек. В его машине передатчик.

Посланцем Упица был штурмфюрер Торп. Он встретил колонну в двух десятках километров от Карлслуста. Маленький вездеход Торпа прижался к кювету, а навстречу с рёвом неслись тупоносые дизели с высокими деревянными бортами. Они шли порожняком. Торп насчитал тридцать машин.

Пропустив колонну, Торп развернулся и помчался за ней. Он быстро настиг грузовики, поравнялся с головным дизелем и сделал шофёру знак остановиться. Тот повиновался. Вездеход проехал вперёд и тоже стал.

Торп вылез, подошёл к грузовику. Рядом с водителем сидел пожилой майор.

— Что за машины? — спросил его Торп, притронувшись рукой к шляпе.

— Куда следуют?

— А по какому праву вы задаёте вопросы? — в свою очередь спросил майор.

Торп вынул удостоверение. Рыбин — это был он — взял его, осветил фонариком, просмотрел и вернул.

— Все в порядке, — сказал он. — Мы колонна особого назначения. Следуем в Карлслуст за каким-то важным грузом. Посланы в распоряжение…

— Группенфюрера Упица?

— Его самого.

— Двигайтесь за мной. Я должен проводить вас к месту погрузки.

— Хорошо. — Рыбин сунул в рот сигарету, любезно протянул портсигар Торпу. — Не желаете, господин штурмфюрер?

— Спасибо.

Торп взял сигарету. Закурили. Сигарета оказалась хорошей.

— Вы один в машине? — спросил Рыбин.

— А что?

— Быть может, заберёте меня к себе? Надоело трястись в этом ящике.

— Пожалуйста!

Рыбин вылез, оглядел колонну. Она уже подтянулась и выстроилась на правой стороне шоссе.

— Гауптман Биндер, — позвал он.

— Гауптмана Биндера вызывает майор Панцингер! — прокричало несколько голосов.

Показался офицер. Придерживая рукой кобуру с пистолетом, он бежал к Рыбину. Это был Перцев.

— Поедете в головной машине, — сказал ему Рыбин и шепнул: — Километров через пять остановите колонну и вызовете меня.

— Понял!

Рыбин поспешил к Торпу. Перцев влез в кабину головного грузовика.

В вездеходе первые несколько минут ехали молча. Рыбин уголком глаза наблюдал за тем, как Торп, ведя машину левой рукой, правой включил смонтированный на щите передатчик, настроился и передал микрофоном сообщение о том, что колонна встречена.

Полковник знал Торпа по донесениям Керимова. В одном из последних сообщений утверждалось, что Торп взят и надёжно изолирован. А вот теперь гитлеровец, живой и невредимый, сидит рядом с Рыбиным! Что же произошло? Где Керимов? Все ли с ним благополучно? До последнего времени в этом можно было не сомневаться — Рыбин знал, что переданное в половине десятого вечера сообщение об автомобильной колонне добыл именно он, Керимов. Ну, а сейчас? Ведь с тех пор прошло более двух часов!.. И ещё: Керимов находится у тайника. Значит, он вместе с Упицем. Но ведь и Торп оттуда. Как же они не встретились? Или — встретились?… Обожгла мысль: вдруг Керимов провален, и затея с эвакуацией архивов в другое хранилище подстроена немцами с целью выманить и уничтожить побольше советских разведчиков!

Подозрения усилились, когда полковник стал анализировать поведение Торпа. Могло быть так, что Торп согласился взять его в машину и при нем передал сообщение о колонне, чтобы усыпить его бдительность. Заодно он надёжно изолировал Рыбина. Оставил десантников без командира!..

Закончив передачу, Торп снял наушники, полез в карман за сигаретами. Рыбин поспешил протянуть ему портсигар.

— Прошу, — любезно сказал он. — За сигареты ручаюсь, привезены из Турции.

— Я уже успел оценить их. — Торп взял сигарету.

— Вы поедете с грузом? — осведомился Рыбин, чиркнув спичкой и давая спутнику прикурить.

— Вряд ли. У меня есть дела поважнее. — Торп мрачно усмехнулся. — Ловлю одного типа.

— Любопытно. Кого, если не секрет?

— Секрет, — сказал Торп.

Сзади раздались настойчивые гудки. Рыбин обернулся. С головного грузовика делали знаки.

— Остановите, — сказал Рыбин. — Там что-то случилось.

Вездеход притормозил. Стал и шедший следом дизель. К Рыбину подбежал солдат и доложил, что у одной из машин спустил скат.

— Надо ехать. — Торп с беспокойством поглядел на часы. — А грузовик пусть догоняет.

— Нет, — возразил Рыбин. — У меня строгий приказ — доставить всю колонну до последней машины. Предупредили, что придётся принять большой груз. Схожу, ускорю ремонт.

— Идите, — проворчал Торп. — Идите, только оставьте ещё сигарету.

— Охотно!

Рыбин вновь раскрыл перед контрразведчиком портсигар.

Встретившись с Перцовым, полковник Рыбин рассказал о Торпе, о возникших подозрениях.

— Торп? — тревожно переспросил Перцев. — Не ошиблись, товарищ полковник?

— Я видел его удостоверение.

— Надо успеть предупредить Керимова. Но как это сделать? — Перцев задумался. — Сможете задержать вездеход неподалёку от места, где нас будут встречать?

— Надолго? — спросил Рыбин.

— Как удастся. Хоть на полминуты.

— Смогу.

— Тогда я все устрою. — Перцев стал объяснять: — Грузовики обойдут замешкавшийся вездеход и…

Раздались нетерпеливые гудки автомобиля Торпа.

— Понял. — Рыбин положил руку на плечо Перцева. — Действуйте. А мы все будем поблизости.

2.

Колонна шла по левому берегу Эльбы. Постепенно шоссе стало отклоняться от реки. Между дорогой и водой тоненькой полоской пролегла рощица. Она делалась все шире и гуще и километров через пять превратилась в лес. На закруглении шоссе Торп сбавил скорость, выглянул из кабины. Грузовики шли следом.

— Здесь? — спросил Рыбин.

— Да, в этом лесу.

Рыбин взглянул на часы. Было одиннадцать.

Торп совсем убрал газ. Теперь машина еле ползла.

Так ехали несколько минут. Торп напряжённо вглядывался вперёд. Казалось, он ищет кого-то. Неожиданно перед радиатором автомобиля возник человек с поднятой рукой.

— Наконец-то, — с облегчением пробормотал Торп.

Человек подошёл. Это был гауптман — высокий, худощавый, в роговых очках с большими выпуклыми стёклами. Торп молча подвинулся вправо, освобождая место водителя. Офицер сел за руль.

— Не растеряли машины в дороге? — спросил гауптман.

— Нет, — сказал Торп.

Вездеход тронулся. Гауптман высунулся из окошка, поглядел назад, коротко просигналил. Затем подал влево и осторожно перевёл вездеход через обочину дороги в лес. Зажглись фары вездехода. Световой луч упёрся в стволы могучих елей. Деревья стояли так тесно, что чаща казалась непроходимой.

— Стена, — пробормотал Торп.

— Стена, — усмехнулся гауптман, резко перекладывая руль.

Он, видимо, хорошо знал лес. Вездеход петлял, едва не задевая боками за древесные стволы, вычерчивал зигзаги, лавировал в буреломе и густом кустарнике.

Рыбин посмотрел в заднее окошко. Грузовики двигались следом.

Истекло несколько минут. Впереди открылась поляна. Машина пошла ровнее.

— Сейчас будет обрыв, — сказал гауптман, — держитесь.

Рыбин увидел обрыв, когда до него осталось несколько метров. Здесь дежурил второй офицер. Он подошёл, показал рукой в сторону.

— Бери правее!

Гауптман послушно направил машину вправо. Офицер остался. Рыбин видел, как он направился к головному грузовику, который следовал метрах в двадцати за вездеходом.

Вот и обрыв. Казалось, колёса вездехода повисли над бездной и сейчас машина рухнет вниз. Но гауптман ловко сработал рулём, автомобиль взял чуточку в сторону и заскользил по крутому песчаному склону. Кабину заволокли облака пыли. Пыль вилась столбом и в пучке света от фар. Видимости не было никакой. Однако гауптман, включив тормоза, благополучно достиг дна лощины, затем умело взял крутой подъем и отъехал в сторону.

— Поглядим, как грузовики, — сказал он.

Пассажиры вылезли и подошли к краю обрыва.

Ночь наполнял рокот дизелей. Тяжёлые автомобили, смутно видимые в темноте, подъезжали к краю лощины, ныряли в обрыв, с рёвом карабкались на подъем. То и дело вспыхивали и гасли фары. Но они мало помогали — лощина была затянута пылью, и пыль все густела.

— Ловкие парни, — сказал гауптман, глядя, как умело действуют шофёры грузовиков. — А, черт!..

Один из грузовиков, только начавший спуск, вдруг стал боком, повалился на борт и, переворачиваясь, покатился по склону.

Рыбин устремился к нему.

— Назад! — крикнул гауптман.

Но Рыбин не слышал. Вот он у разбитого грузовика. Шофёр, придавленный машиной, мёртв. Два других десантника невредимы — в момент катастрофы их выбросило из кузова.

С минуту Рыбин стоял над телом погибшего товарища. Несколько часов назад восемь жизней отдали десантники, чтобы перехватить автомобильную колонну из Гамбурга. Операция была тщательно разработана, внезапна, и все же пришлось выдержать тяжёлую схватку. Сейчас погиб ещё один. А скольких постигнет та же участь, прежде чем архивы будут изъяты и переправлены через линию фронта!

Распорядившись, чтобы тело подняли наверх и погрузили в одну из машин, Рыбин вернулся к вездеходу.

Переправа через лощину, прерванная происшествием, возобновилась.

И снова девственный лес, чащоба. Вот на пути вездехода выросла гряда скал. Дальше скалы обрывались, между ними и следующей грядой оказалась пропасть метра в три шириной.

— Приехали, — пробормотал Торп.

— Здесь? — спросил Рыбин.

— Нет. — Гауптман притронулся к кнопке сигнала.

Из-за скал вышли два офицера. Один что-то сказал гауптману, другой присел перед носом машины. Рыбин видел, как он разрыл землю и вытянул на поверхность петлю толстого стального троса. Петлю накинули на буксирный крюк вездехода.

— Давай, — сказал офицер.

Водитель включил заднюю передачу. Вездеход стал пятиться. За ним из земли потянулся трос. А из скалы медленно выдвинулись и поползли вперёд, через пропасть, два широких металлических желоба.

— Стоп! — скомандовал офицер, когда концы желобов легли на противоположный край пропасти.

Гауптман притормозил, вылез из машины, сбросил петлю троса с крюка и вновь сел за руль. Вездеход двинулся вперёд и по желобам переехал пропасть.

Прошло около часа с того времени, как колонна, покинув шоссе, въехала в лес. Вездеход выбрался на широкую поляну. Она была пустынна — камень и песок. Впереди беспорядочно громоздились скалы, охватывая поляну полукругом. Скалы обрывались к Эльбе, волны её шумели далеко внизу. Почти в самом центре поляны высился одинокий утёс. Возле него стояли легковая машина и грузовик, виднелись фигурки людей. Был ли среди них Керимов, Рыбин установить не мог, да и не имел на это времени. Он должен был немедленно действовать.

Поляна была изрыта, её усеивали камни. Машина шла, подскакивая, переваливаясь с боку на бок. Вот она сильно качнулась, Рыбин вскрикнул и вывалился в открывшуюся дверку.

— Остановите! — Рыбин уцепился руками за дверку вездехода, в то время как ноги его волочились по земле.

Гауптман резко затормозил. Вездеход стал. Торп выпрыгнул и наклонился над спутником, который лежал на земле и стонал.

А мимо, один за другим, проскакивали грузовики.

Первый дизель остановился шагах в десяти от скалы. Здесь были Упиц, Керимов и какой-то майор. Второй грузовик стал чуть левее. Непрерывно подъезжали новые машины. Шофёры глушили моторы и вместе с сопровождавшими колонну офицерами выходили из кабин. На площадке сделалось людно.

— Эй, вы! — крикнул Упиц, обращаясь к Коржову, который был ближе других. — Подойдите ко мне!

Коржов и ещё несколько офицеров плотным кольцом обступили Упица. Среди них был майор Перцев. И пока Коржов объяснял, куда девался вездеход с посланцем группенфюрера и начальником колонны, Перцев шепнул Аскеру:

— Здесь Адольф Торп, берегись!

Аскер удивлённо посмотрел на него.

— Берегись, — повторил Перцев. — Торп здесь, сейчас появится.

Аскер огляделся. Он увидел: из-за грузовиков, прихрамывая, вышел Рыбин. Его поддерживал Торп.

— Давай в мою машину, — шепнул Перцев. — Вон та, вторая с краю. А я буду рядом.

Между тем Тори увидел Упица. Оставив спутника, он поспешил с докладом. Туда же направился и Рыбин.

Упиц махнул рукой.

— Ладно, уже все знаю. — Он обернулся к стоявшему рядом офицеру:

— Приступайте!

Тот направился к скале, присел у её основания. Прошло несколько секунд. Офицер, возившийся у скалы, выпрямился. И вдруг скала медленно поползла в сторону. На месте, где она только что стояла, оказалась большая металлическая плита.

Послышался рокот, плита поднялась и стала вертикально. Тогда обнаружился провал, похожий на устье шахты. Рокот стад громче. Из глубины показалась решётчатая клеть, уставленная большими ящиками.

Торп взволнованно обернулся, к Упицу.

— Господин группенфюрер, вы показываете это всем? — воскликнул он.

— Теперь все равно. — Упиц устало махнул рукой. — Тайник перестал быть тайником, Торп. — Он оглядел площадку. — Начальник колонны!

Рыбин приблизился.

— Начинайте погрузку, — приказал Упиц.

Он огляделся. Куда же пропал агент? Шляется возле машин? Ну да черт с ним, с этим Айпелем! Хоть не мозолит глаза…

Рыбин подозвал Коржова, отдал распоряжение.

И вот уже первый дизельный автомобиль осторожно, задним ходом, подобрался к самому устью шахты.

Клеть то и дело доставляла на поверхность все новые партии ящиков. Шофёры и помогавшие им эсэсовцы подхватывали их и укладывали в кузова. Каждый ящик Упиц освещал фонариком. Он аккуратно записывал номер груза в блокнот. Приняв груз, машина отъезжала в конец площадки, а на её место подавалась порожняя.

Погрузка шла быстро. Вскоре настала очередь машины Перцева.

Аскера в ней уже не было. Десантники устроили так, что несколько заполненных ящиками автомобилей сгрудились вокруг дизеля, тоже гружённого, преградив к нему доступ. В этой машине и находился теперь Керимов. Возле него неотлучно был Перцев.

Коржов и два других десантника наблюдали за Торпом. А тот и не подозревал, что человек, за которым он так долго охотился, находится рядом. Вначале Торп с интересом следил за выгрузкой ящиков из шахты. Потом, убедившись, что все идёт, как надо, влез в свой вездеход и задремал.

Погрузку колонны закончили, когда время близилось к двум часам ночи. Клеть подняла из тайника последние ящики, затем — десятка два эсэсовцев, работавших в шахте. Все они разошлись по машинам, заняв места возле шофёров.

Кто-то коснулся плеча Торпа. Тот открыл глаза. У вездехода стояли группенфюрер Упиц и начальник автомобильной колонны.

— Мы закончили, Торп, и трогаем, — сказал Упиц. — Я поеду впереди. В каждой машине рядом с водителем — наш человек. В кузовах — по два-три офицера из числа людей майора. — Упиц указал на Рыбина. — Народу, словом, достаточно. Будете замыкать колонну. В вездеходе есть ракеты и ракетница. Если отстанет какая-либо из машин, да и вообще в случае, когда потребуется остановка колонны, сигнальте одной зеленой ракетой. Поняли?

— Да, господин группенфюрер.

— Напоминаю: ни один грузовик не должен идти сзади вас, Торп.

— Хорошо.

— И держите ухо востро. Только что принято сообщение: в районе Берлина отмечено появление нескольких групп бомбардировщиков противника.

— Американцы?

— Русские, Торп, в том-то и дело!

— Понимаю…

— Так мы едем! — Упиц обернулся к Рыбину: — А где ваше место?

— В кузове головной машины поедет мой помощник. А я бы хотел быть в арьергарде. Не возьмёт ли меня в компанию господин Торп?

— Садитесь к нему, — сказал Упиц.

Группенфюрер ушёл. Хотел было вылезти и Торп, но начальник колонны извлёк из кармана флягу, отвинтил пробку и, подмигнув, поднёс к носу штурмфюрера. Судя по запаху, во фляге был отличный ликёр.

— Сигареты у вас турецкие, — сказал Торп. — А откуда ликёр?

— Это бенедиктин. И, учтите, выдержанный. Из подвалов самого Фурже! — Вы, конечно, знаете эту фирму.

— А, да-да, — пробормотал Торп, который не хотел показать себя невеждой. — Конечно, я слышал о Фурже.

Выпив, закурили турецкие сигареты. Начальник колонны задавал вопросы. Торп отвечал. В беседе незаметно прошло время. И вот уже впереди раздались гудки. Это к голове колонны пробирался автомобиль Упица. Рядом с группенфюрером сидел Аскер. Но он расположился так, что Торп не мог видеть его лица.

3.

Полковник Рыбин, которому удалось сесть в машину Торпа, держал под наблюдением опасного врага. Такую же задачу решал Керимов, находившийся с Упицем. Оба разведчика были на время изолированы от своих товарищей. Поэтому руководство операцией перешло к майору Перцеву и старшему лейтенанту Коржову. Они находились в кузове головного грузовика.

Как только автомобили выехали на шоссе, Перцев включил портативный передатчик и вызвал рацию генерала Лыкова. Станция немедленно ответила.

— Билеты купили, багаж погрузили, уже четыре минуты в пути, — сказал по-немецки Перцев. — Все нормально, с нетерпением ждём встречи с друзьями.

— Понятно, — ответили ему, и Перцев узнал голос генерала Лыкова.

— Вас ждут, встретят обязательно.

Перцев выключил рацию, передал Коржову слова генерала. Тот взглянул на небо.

— Рано ещё, — заметил Перцев.

— Да, пожалуй, рановато. Появятся этак минут через десять, а?

— Примерно.

— Скорее бы!

— Нервы пошаливают? — сказал Перцев.

— Немного.

Луна поднялась. Стало светлее. Коржов, рассеянно глядевший в хвост колонны, вдруг заметил: чёрная точка в её конце стала обгонять грузовики. Он сказал об этом товарищу. Перцев достал бинокль, поднёс к глазам.

— Вездеход!

— Чего он полез вперёд?

— Может, дело какое к начальству…

— Нет, так не должно, быть. Сам слышал — Упиц приказал ни в коем случае не покидать арьергард… Глядите, как прёт. Спешит, а?

— Погодите. — Перцев схватил Коржова за руку. — Ведь у Торпа в машине рация?!

Догадка разведчиков была верна. Произошла одна из тех случайностей, которые нередко резко изменяют обстановку и являются причиной серьёзнейших осложнений. В ту минуту, когда Перцев настраивал передатчик для разговора с генералом Лыковым, включил свою рацию и Торп.

Ещё в Карлслусте, разрабатывая порядок движения колонны, Упиц приказал ему сообщить в контрразведку о выходе колонны с грузом и затем поддерживать со станцией гестапо непрерывную радиосвязь.

И вот, настраивая рацию, Торп услышал радиоразговор Перцева и Лыкова. Возможно, он бы не обратил внимания на этот диалог, если бы не слова Перцева: «четыре минуты в пути». Услышав их, Торп механически взглянул на часы. Стрелки показывали два часа четыре минуты. Вышла же колонна, как он это хорошо помнил, ровно в два часа. И Торпу вдруг стал ясен истинный смысл слов: «багаж погрузили, с нетерпением ждём встречи».

Не поворачивая головы, Торп уголком глаза оглядел спутника. Два с половиной часа назад, встретив этого человека на дороге, он отметил, что майор говорит с чуть заметным акцентом — слишком растягивает гласные. Торп знал: на Рейне, например, или в Восточной Пруссии говор немцев отличается особенностями, ещё более непривычными для берлинского уха. И он не придал этому значения. Но теперь Торп объяснял акцент начальника автоколонны совсем другими причинами.

Русский разведчик рядом с ним, в машине? Но если это так, коллеги майора должны находиться во всех других автомобилях. Тридцать — сорок человек, если не больше! Откуда же они взялись?…

Предположение было столь невероятно, что Торп в нем усомнился. Тем не менее он решил немедленно доложить Упицу о своих подозрениях, а затем связаться по радио с гестапо. Но как это сделать, если в машине и впрямь вражеский разведчик? Кроме того, нагнав машину Упица, Торп должен будет остановить её. Тогда станет вся колонна. Противник поймёт и начнёт действовать. Но даже если предположить, что никто ни о чем не догадается, как вести разговор при майоре, спутнике Торпа, а также при человеке, едущем с Упицем, — ведь и он может оказаться не тем, за кого себя выдаёт!..

Торп поглядел в укреплённое на ветровом стекле зеркальце. В нем смутно виднелся спутник. Казалось, он дремал — его голова была запрокинута, глаза полузакрыты, тело расслабленно полулежало на сиденье.

— Послушайте, майор, — хрипло сказал Торп, — дайте ещё сигарету.

Рыбин выпрямился, с готовностью извлёк из кармана портсигар.

— Прошу, — сказал он. — Вижу, понравились.

— Благодарю. — Торп взял сигарету, прикурил от предупредительно зажжённой спички. — Они действительно хороши.

— Очень рад. Если дадите свой адрес, пришлю несколько пачек, у меня есть небольшой запас.

Торп напряжённо вслушивался в речь спутника. Она лилась легко и свободно. Но акцент был, сейчас Торп уловил его гораздо более отчётливо, чем тогда, при первой встрече.

От Рыбина не укрылась перемена в настроении хозяина машины. Он насторожился, осторожно передвинулся, чтобы удобнее было достать оружие, если возникнет необходимость, коснулся рукой кобуры пистолета. Это была ошибка. Торп заметил все.

Вездеход стал отставать от колонны.

— Что случилось? — спросил Рыбин.

— Что-то с мотором.

Рыбин был опытный автомобилист. Он видел: двигатель работает нормально, просто водитель стал слабее прижимать педаль газа.

Тревога Рыбина росла. Размышляя, он рассеянно скользнул взглядом по доске приборов автомобиля, задержался на ручках управления радиостанцией. И вспомнил: незадолго перед этим Торп включил аппарат, вертел маховички настройки, затем с минуту слушал эфир. По-видимому, принял сообщение, встревожившее его. Но какое?

Вездеход шёл все тише.

— Хотите остановить машину? — спросил Рыбин.

Торп угрюмо кивнул.

— Зачем?

— Я же сказал: неисправен мотор.

Рыбин покачал головой.

— Тогда надо просигналить, чтобы подождали. Вы же знаете…

Он не договорил. Вездеход стал. Торп сделал неуловимое движение, в его руке оказался пистолет. Полковник успел перехватить и рвануть вверх руку врага с оружием, но другой рукой Торп нанёс ему сильный удар в лицо, затем ещё и ещё.

Рыбин потерял сознание. Убивать спутника Торп не хотел. Нет, он доставит его живым. Обезоружив Рыбина, Торп связал ему руки и ноги. Вездеход стал нагонять колонну. Торп включил рацию, надел наушники. Итак, первая часть задачи решена. Теперь — связаться с контрразведкой, а потом — к Упицу, чтобы действовать, пока ещё не поздно!..

Лёгкое потрескивание в наушниках возвестило о том, что лампы прогрелись и передатчик к работе готов.

К Рыбину медленно возвращалось сознание. Туман, застилавший глаза, стал редеть, шум в голове стихал — осталась лишь тупая боль. Затем он услышал срывающийся от волнения голос Торпа и с усилием открыл глаза. Торп одной рукой вёл машину, другой держал у рта микрофон.

Рыбин рванулся вперёд, всем телом навалился на Торпа, схватил зубами кабель микрофона, стараясь выдернуть его из гнёзда. Торп, руки которого были заняты, отпихивал противника локтем.

— Скорее!.. — хрипел Торп в микрофон. — Русская разведка!..

Рыбин должен был помешать ему — пусть даже ценой своей жизни. Он так и поступил. Справа была алюминиевая панель передатчика с освещённой шкалой настройки. Рыбин отпрянул и что было сил ударил в неё головой. Глухой стук, звон стекла, и полковник, потеряв сознание, повалился на пол кабины.

Торп, окаменев, глядел на обезображенную панель передатчика. Но вот он понял непоправимость случившегося, в бешенстве выругался и, отшвырнув микрофон, выстрелил в скрюченное на полу машины тело.

Вездеход резко увеличил скорость. Впереди замаячил задний борт последнего грузовика. Торп принял влево и погнал машину в обход колонны.

Перцев и Коржов с растущей тревогой наблюдали за вездеходом. Торп мчался к Упицу. А в машине Упица находился Керимов.

У Перцева мелькнула мысль — швырнуть в вездеход гранату. Но он вспомнил: там сидит Рыбин. Нельзя было и загородить шоссе, подав машину влево: в кабинах грузовиков рядом с шофёрами — эсэсовцы: поднимется переполох, будут жертвы, да и вообще это может сорвать операцию. Оставалось одно — положиться на опыт и мастерство Рыбина и приготовиться действовать.

4.

Глубокой ночью, вскоре после того, как перехваченная десантниками Рыбина колонна подъехала к карлслустскому тайнику, с нескольких аэродромов Польши, Венгрии, Румынии поднялись в воздух группы советских бомбардировщиков и транспортных самолётов. Машины набрали высоту и под охраной истребителей пересекли линию фронта. Ими руководил известный в стране авиационный генерал, командный пункт которого находился на аэродроме близ Варшавы — там же, где оборудовал свой КП и генерал Лыков.

Миновав район Берлина, самолёты стали расходиться по объектам, которые каждой группе были назначены заранее. И как только Лыков принял сообщение майора Перцева об окончании погрузки и выходе колонны в путь, авиационный генерал вызвал по радио командира пятёрки бомбардировщиков, патрулировавших к северу от Карлслуста, и приказал начать выполнение боевой задачи.

Самолёты ринулись туда, где должна была находиться цель. Когда, по расчётам, бомбардировщики оказались над ней, с головной машины были сброшены светящиеся авиабомбы. Они медленно опускались на парашютах, заливая землю белым светом. Чётко обозначилось автомобильное шоссе и в дальнем его конце — колонна грузовиков.

Самолёты пошли на цель. С каждой секундой грузовики были видны все отчётливее. Пилоты даже заметили маленький автомобиль, обгонявший колонну.

Командир пятёрки лёг на боевой курс. Но целил он метров на триста в сторону от дороги, ибо должен был лишь инсценировать налёт и головой отвечал за то, чтобы ни один автомобиль не пострадал.

Когда на безопасном от колонны расстоянии взорвалась первая фугаска, маленькая машина была вровень с головным грузовиком. На землю обрушилась серия бомб. Колонну стало затягивать облаком пыли. Однако командир бомбардировщиков успел заметить, что машины остановились и от них разбегаются человеческие фигурки.

Разрабатывая «налёт» на колонну. Аскер исходил из предположения, что грузовики будет сопровождать значительное число эсэсовцев, обезоружить и подавить которых обычным способом нелегко. Может возникнуть бой, парашютисты понесут потери, операция затянется, а то и закончится неудачей. Бомбёжка же оправдает одновременную остановку всех машин, ослабит бдительность конвоя, внесёт в его действия сумятицу и таким образом облегчит работу десантников по ликвидации противника.

Расчёт оправдался. Как только раздался первый взрыв, шофёр головного грузовика оставил руль и выпрыгнул на шоссе.

— Бомбят, спасайся! — закричал он и что было сил пустился бежать в поле. Сидевший рядом эсэсовский офицер рванул дверцу, выскочил из машины и помчался следом. За ним устремился Коржов.

Вновь раздался вой бомбы. Шофёр бросился на землю, эсэсовец — тоже. Тут на него навалился Коржов, вместе с подоспевшим шофёром скрутил руки, обезоружил и связал.

С момента, когда вспыхнули светящиеся бомбы, Перцев не спускал глаз с автомобиля Упица и нагонявшего его вездехода. Машины были едва видны — кажется, остановились.

Перцев выскочил из кузова, сел за руль. Грузовик рванулся вперёд.

А впереди происходило вот что. При первом взрыве Упиц притормозил так резко, что вездеход проскочил вперёд.

Торп остановил машину, обернулся. Он увидел: Упиц и его спутник выскочили на шоссе и побежали в сторону. Торп последовал за ними.

На дороге, где остановилась колонна, послышались выстрелы, крики. При свете догоравших «сабов» было видно: какие-то фигурки катаются по земле, наносят друг другу удары. То здесь, то там вспыхивают блёстки выстрелов.

Выстрелы смолкали, крики слышались все реже. Торп понял, что русские разведчики захватили колонну. Видимо, и тот, с Упицем, — русский! Торп поднял было пистолет. Нет, уничтожением одного противника делу не поможешь. Скорее назад, чтобы спастись, добраться до ближайшего гарнизона, вызвать помощь!..

И Торп поспешил к своей машине. Вездеход устремился вперёд. На ходу Торп раскрыл дверку и вытолкнул из кабины тело полковника Рыбина.

Минутой позже к автомобилю Упица прибежал Керимов, подъехал грузовик Перцева.

— Упиц, — проговорил Аскер, указывая рукой в поле. — Взять во что бы то ни стало!

Перцев кивнул.

— Потом веди колонну. Меня не ждать, понял?

— Ясно.

Аскер уселся за руль, включил мотор.

Вездеход не мог соперничать в скорости с «мерседесом». Аскер нагонял Торпа. Пытаясь скрыться, тот свернул с магистрального шоссе на ответвление. Однако преследователь разгадал манёвр. Вскоре он был почти рядом. Тогда зажглись фары «мерседеса». Торп оказался в потоке света. Аскер отчётливо его видел.

Машины шли одна за другой, совсем рядом. Торп обернулся. Щурясь от яркого света, вытянул назад руку. На ветровом стекле «мерседеса» появились круглые отверстия, от них короткими молниями разбежались трещинки. Аскер вскинул пистолет, готовясь открыть ответный огонь. В то же мгновение Торп вновь выстрелил. Пистолет вырвало из руки Аскера, отбросило в сторону. Случайное попадание в оружие — и он стал беззащитным.

А Торп продолжал стрелять. Низко пригнувшись к рулю, Аскер считал выстрелы. «Семь, — подумал он с облегчением, когда выстрелы смолкли. — Значит, вся обойма».

Аскер на секунду выпрямился и увидел: Торп шарит рукой где-то на сиденье или у доски приборов. Видимо, включает передатчик, либо перезаряжает пистолет.

Он до отказа прижал ногой педаль газа. Автомобиль рванулся вперёд, взял чуть левее и на полкорпуса обошёл вездеход. Тогда Аскер подал вправо. Торп обеими руками вцепился в руль и тоже принял правее, чтобы избежать столкновения. О пистолете он уже не думал.

Снова поворот руля «мерседеса», и автомобиль Торпа оказался на обочине. Перекрыв ему дорогу, Аскер рванул ручной тормоз и выскочил из кабины. Машины столкнулись. Из разбитого вездехода выпрыгнул Торп, на ходу загоняя в пистолет новую обойму.

— Стоять! — закричал он высоким, срывающимся голосом.

Дальнейшее произошло молниеносно. Аскер всем телом откинулся назад; падая, согнул ногу в колене, резко выбросил вперёд другую и ударом ботинка вышиб оружие из руки Торпа. Тот выхватил нож, метнул в противника. Удар пришёлся в левое бедро. И тут же на Аскера навалился Торп.

Оба молодые, сильные, они катались по земле, стискивая друг друга в объятиях, нанося короткие удары руками, головой, коленями.

Аскер, в бедре которого все ещё сидел нож, рванулся, почувствовал мгновенную пронзительную боль — и сразу стало легче: в пылу схватки Торп зацепил ногой нож и вывернул его из раны.

Аскер напрягся, высвободил правый локоть и нанёс им резкий удар в лицо гитлеровцу. Торп ответил ударом головы и разбил Аскеру губу. Рука Торпа скользнула по земле и нащупала пистолет. В тот же миг Аскер стиснул запястье Торпа. Тяжело дыша, с искажённым от напряжения лицом, Торп пытался преодолеть сопротивление противника, направить в него пистолет. Но у Аскера было преимущество: рука его опиралась о землю, локоть же Торпа висел в воздухе. И вот медленно, очень медленно ствол оружия начал поворачиваться в сторону Торпа.

Выстрел словно подбросил Торпа.

Пошатываясь от слабости, Аскер поднялся, ступил на раненую ногу и потерял сознание.

5.

Авиационный генерал, передав пятёрке бомбардировщиков приказ начать инсценировку налёта на автоколонну, связался затем с другими группами самолётов. Все они были на подходе к назначенным объектам.

В соседней комнате генерал Лыков вёл радиоразговор с капитаном Люлько.

— Готовы? — спросил Лыков.

— Готовы и ждём, — последовал ответ.

— Ждите. Помощники вот-вот подойдут. Как только они сработают, начинайте и вы.

— Все ясно.

— А груз на колёсах, уже в пути.

— Понял.

Вместе с радистом и передатчиком капитан Люлько находился в окопе, неподалёку от аэродромных строений. Сюда с наступлением темноты перебрались из оврага десантники первого отряда. Группы воздушных бойцов были нацелены на наиболее важные объекты аэродрома, почти все, впрочем, разрушенные — выполняя приказ, советские бомбардировщики ещё неделю назад разбили здесь все, кроме взлётно-посадочной полосы.

И вот — аэродром, пустынный, безмолвный, лежит перед десантниками. Но они знают: аэродром живёт — действуют ремонтники, уцелела рота охраны, хотя охранять ей, собственно, нечего, ибо бензохранилище взорвано и за отсутствием горючего аэродром самолётов не принимает.

Подполз командир десантников.

— Связь была? — шёпотом спросил он.

— Да. Сейчас прилетят. С минуты на минуту.

— А колонна?

— В пути. Ходу ей сюда около часу, а то и меньше.

Атаке аэродрома десантниками должен был предшествовать налёт бомбардировщиков. Конечно, десант был достаточно силён, чтобы захватить аэродром самостоятельно. Но в этом случае гарнизон аэродрома мог передать по радио, что атакован наземными силами. А это раскрыло бы противнику смысл операции — захват аэродрома. Появление же самолётов было делом обычным и не могло особенно встревожить немцев.

Итак, десант ждал.

Прошло четыре долгие минуты. Послышался шум моторов самолётов.

— Они, — сказал Люлько.

Рокот нарастал. Десантники включили фонарики. Лучи их, направленные из укрытий вверх, были видны только с воздуха. Пунктир из световых точек обозначил позиции советских воинов.

Главной задачей бомбардировщиков было уничтожение аэродромного узла связи, надёжно укрытого под землёй и уязвимого лишь в случае прямого попадания. Но где искать цель, если все внизу затаилось в непроглядной чернильной тьме?

Все же объект был показан. Вспыхнули две ракеты. Выпущенные за пределами аэродрома, с разных мест, они стремительно пронеслись над полем. В какой-то точке трассы их скрестились. Там и находился узел связи. Самолёты засекли объект, осветили и сбросили на него серию тяжёлых бомб. Обработке с воздуха подверглись и другие объекты, в том числе оборонявшие аэродром мелкокалиберные зенитные автоматы и спаренные пулемёты.

Высоко вверху вспыхнула самолётная ракета. Это был сигнал: бомбардировщики, закончив работу, уходят.

Бойцы поднялись из укрытий и устремились к аэродрому.

Глава двадцать седьмая.

1.

Дежурный радист узла связи гестапо Карлслуста, пожилой шарфюрер с Железным крестом, вскочил со стула, сорвал наушники и, забыв выключить рацию, опрометью кинулся из аппаратной. Он промчался по коридору, сбежал, прыгая через ступеньку, по лестнице, рванул ручку двери кабинета руководителя управления.

Сидевший за столом оберфюрер удивлённо поднял голову. Тяжело дыша, радист положил на стол лист бумаги с записью того, что успел передать Торп. Оберфюрер пробежал глазами бумагу.

— Хочу добавить. — Шарфюрер переступил с ноги на ногу. — Штурмфюрер Торп говорил так, будто кто-то ему мешал, будто он с кем-то боролся. И на полуслове — конец!..

— Значит, помешали?

— Да, господин оберфюрер.

— Русская разведка, — пробормотал оберфюрер, встал, дёрнул, плечом. — Но что она может, русская разведка? Ну, три, четыре агента. А у группенфюрера Упица десятки людей!

— Штурмфюрер Торп, видимо, имел основания. Он говорил, и в голосе его звучала смертельная тревога — я это почувствовал, господин оберфюрер.

— Ладно, идите к себе. Эфир слушать непрерывно!

Радист выбежал из кабинета.

Оберфюрер подошёл к висящей на стене карте, отыскал лесок, в котором был расположен тайник. Итак, колонна грузовиков с архивами вышла в два часа ночи. Сейчас два часа и девятнадцать минут. Можно предположить, что за это время грузовики проехали километров десять. Оберфюрер прикинул место, где, по расчётам, должна была находиться колонна, отчеркнул ногтем косой крест на карте. Какая же опасность могла подстерегать там колонну?…

Зазвонил телефон. Командование ПВО сообщало: на аэродром «Шварцензе» произведено нападение. Сначала его бомбили самолёты противника, а сейчас атакует отряд наземных войск. Донесение передано рацией зенитной батареи, которая расположена близ аэродрома. Батарея разбита бомбами, но рация уцелела — она вынесена далеко за пределы огневой позиции, замаскирована.

Оберфюрер бросил трубку на рычаг. И почти сразу же телефон зазвонил вновь. Дежурный по штабу противовоздушной обороны докладывал, что над аэродромом «Шварцензе» вновь появились самолёты противника. На взлётно-посадочной полосе отмечено движение, видны огни; похоже, что идёт подготовка к приёму самолётов. Пункт связи батареи атакован — передав это, рация прервала работу.

Руководитель гестапо побледнел. Все было ясно. Ведь аэродром находился на пути колонны, километрах в пятнадцати. Грузовики с архивами направлялись именно к нему!

2.

На захваченный десантниками аэродром один за другим садились советские транспортные самолёты. Машины, ожидающие посадки, кружили поодаль. Высоко в небе ходили ночные истребители сопровождения, охраняя район операции.

В эти минуты другие группы советских бомбардировщиков наносили удары по военным объектам почти всех крупных городов и гарнизонов, расположенных вокруг Карлслуста, отвлекая «мессершмитты» и «хейнкели», дезориентируя систему взаимодействия, оповещения и связи фашистской ПВО. Налётам, в частности, подверглись объекты в Берлине, Гамбурге, Люнебурге, Шверине, Ораниенбурге и других городах.

Как только очередной транспортный самолёт садился и отруливал за пределы дорожки, к нему мчались грузовики. Двери распахивались, фюзеляж самолёта заполнялся драгоценными ящиками. И машина взмывала в воздух. Пять-шесть таких транспортников собирались в группу и в сопровождении эскорта истребителей следовали на Восток.

Уже две такие группы ушли, третья поднялась и готовилась лечь на курс, когда сверху на неё свалилась четвёрка фашистских истребителей. С первого же захода был подожжён один транспортник — он задымил и стал терять высоту. Но врагов заметили. Советские истребители перехватили «мессершмиттов» на выходе из пике и тоже сбили одну машину.

В воздухе завертелась карусель воздушного боя. Машины то пропадали в темноте, то звёздочками вспыхивали в мягком свете луны. Небо чертили огненные шпаги трасс. Где-то высоко вверху образовался багровый ком, разлетелся тысячей белых брызг…

Немецкие истребители все прибывали. Через несколько минут в воздухе дралось уже двенадцать машин противника. Но это было все, что могли дать ПВО Берлина и Гамбурга, — они сами едва отбивались от больших групп бомбардировщиков. А с Востока к Карлслусту спешили все новые эскадрильи краснозвёздных «ястребков», чтобы сменить советские истребители, израсходовавшие боекомплект и норму горючего.

Наверху шло сражение, на аэродроме ни на секунду не прекращалась работа. Тяжело гружённые транспортники все так же уходили в воздух.

Все эти самолёты пролетали над Аскером. Он лежал на шоссе — там, где закончилась его схватка с Торпом. Аскер слышал, как высоко вверху прогудели германские истребители — он легко распознал надсадный, прерывистый рокот их моторов. Почему они здесь? Неужели десант обнаружен? По всей видимости, так: со стороны аэродрома раздалось приглушённое расстоянием бормотание авиационных пулемётов, а потом над головой Аскера пронёсся, снижаясь, объятый пламенем большой самолёт…

Он застонал, стиснул кулаками виски. Дважды пытался он встать, но оба раза в раненой ноге начинала пульсировать такая нестерпимая боль, что он лишался сознания.

Вот Аскер вновь открыл глаза, прислушался. Было тихо. Он с трудом подтянул руку с часами, приподнял голову. Часы оказались разбитыми.

Усилие утомило. Некоторое время он лежал неподвижно, отдыхая. Потом повернул голову, огляделся. Краешек неба был подёрнут прозрачной желтизной. Сколько же сейчас времени? Часа четыре? Видимо, около того. Близился рассвет. Значит, скоро конец операции…

Ещё несколько минут ушло на отдых. Проклятая слабость, неужели это — результат одной лишь раны в бедре? Аскер попробовал шевельнуть больной ногой. Она одеревенела. Подобрав валявшийся рядом нож Торпа, он вспорол штанину, осмотрел рану — широкую, с рваными краями. Потом чуть коснулся её. Из раны медленными толчками полилась кровь. Он понял: нож Торпа задел какой-то большой сосуд, потеряно много крови. Потому и слабость.

Стараясь не делать резких движений, он отстегнул брючный ремешок, замотал им ногу повыше раны, подсунул под ремень рукоять ножа и несколько раз повернул, затягивая жгут. В глазах помутилось от боли, но зато кровь перестала течь.

Ещё минута на отдых. Отдышавшись, он вспомнил о пистолете Торпа. Ага, вот и пистолет — лежит на обочине. Аскер поднял его, осмотрел, сунул оружие в карман, стал на четвереньки, опёрся на здоровую ногу и медленно выпрямился. Его качнуло от слабости, он снова упал.

Через некоторое время он повторил попытку. На этот раз удалось поставить больную ногу на землю и не упасть. Аскер постоял немного, запрокинув голову и балансируя руками, сделал шаг здоровой ногой, подтянул больную, снова шагнул.

Он понимал: двигаясь так, ему и за сутки не добраться до аэродрома. Он отчётливо сознавал и то, что не позже чем через полчаса последние самолёты заберут последний груз, последних десантников и уйдут в воздух.

Краешек неба на востоке стал розовым. Оттуда потянуло ветерком. Потом ветер стих. Аскер уловил нарастающий шум моторов. И вот уже над головой проплыла на восток невидимая в белесой мгле группа тяжёлых самолётов. Шум моторов становился гуще, стихал.

— Последние, — прошептал Аскер.

Он сделал шаг вперёд, ещё два или три шага, со стоном опустился на землю, закрыл глаза. Да, теперь все — он обречён. Жить осталось — часы, быть может, минуты. Если в воздухе вражеские истребители, то к аэродрому, конечно, спешат и части наземных войск. Первый же автомобиль, который проедет по этому шоссе, наткнётся на разбитые машины, на тело Торпа. Начнутся поиски, и тогда конец.

Он опёрся о землю ладонями, приподнял голову. Невозможно примириться с мыслью о смерти, когда кажется — вся жизнь впереди. Жизнь! А что он знает о жизни? Многое. Многое — и ничего. Ему же и тридцати не исполнилось!..

Сами собой потекли по лицу слезы.

Он плакал?

Ну и что ж! Он-то ведь находился наедине с собой, вокруг была только ночь, безмолвная равнина, ничего больше…

Время шло. Он затих. Потом поднял голову, прислушался. Почудился какой-то звук. Самолёт? Нет, это не был шум авиационного мотора. Что же, тогда? Автомобиль? Да, вероятно, автомобиль.

Обдирая колени об асфальт, он сполз в придорожный кювет, вынул пистолет, извлёк обойму. Шесть патронов. Значит, он ещё сможет…

Звук стал слышнее. И странно — Аскер почувствовал, что ровнее стало биться сердце, прояснилось в голове. Он приподнялся над кюветом. Руки его, упиравшиеся в край обочины дороги, ощутили, что земля легонько подрагивает. Он приложил к ней ухо, отчётливо услышал отдалённый лязг металла. Сомнений не было — шёл танк. Танк или танки.

Что же он медлит? Или впрямь решил погибнуть вот так — просто, без пользы для дела? Нет, тысячу раз нет! Но он не в силах идти. Значит, должен ползти. Скорее за обочину, подальше в поле!..

Аскер вцепился руками в наружный откос кювета, подтянул, помогая здоровой ногой, тело. Так, хорошо… Теперь — ползти!

Вонзая локти в рыхлый, податливый грунт, ящерицей извиваясь между борозд и кочек, он двинулся прочь от дороги. Раненой ноги он уже не чувствовал: боль отдавалась выше, в спине, в затылке, в висках — по ним будто кувалдами молотили. Ползти… Ползти вперёд! Скорее, скорее!..

Он потерял ощущение времени. Что-то, что было сильнее его самого, гнало вперёд. Была ли это тренированная воля бойца? Или могучий инстинкт жизни? Кто знает! Скорее всего, и то и другое.

Лязг танковых траков, рёв моторов надвинулся, стал оглушающе громким. И — оборвался. Если бы Аскер поднял голову, он увидел бы остановившуюся на шоссе стальную серую громадину, позади неё — два грузовика с солдатами. Но он лежал ничком в неглубокой ложбинке, обессиленный, полумёртвый от перенесённого напряжения, от нестерпимой боли.

Солдаты попрыгали с грузовиков, подбежали к машинам, загораживавшим шоссе. Крышка люка танка откинулась, показался офицер.

— Что там такое? — спросил он.

Ефрейтор, склонившийся над телом Торпа, поднял голову.

— Штатский.

— Жив?

— Уже остыл.

— Пошарьте в карманах.

Ефрейтор обыскал труп, поднялся.

— Эй, у кого фонарь?

Подошёл солдат. Луч света, скользнув по груди ефрейтора, остановился на книжечке, которую тот держал в руках.

— Удостоверение сотрудника гестапо, — сказал ефрейтор, адресуясь к офицеру. — Штурмфюрер Адольф Торп.

— Это они. — Офицер сделал солдатам знак. — По машинам!

— А не поискать ли вокруг? — нерешительно проговорил ефрейтор.

— Так они и ждут тебя здесь! — Офицер выругался.

— Но что делать с телом?

— Снесите на обочину. Подберём, когда будем возвращаться.

Крышка танкового люка захлопнулась. Солдаты оттащили труп на край шоссе, взобрались на машины.

Взревел мотор. Танк содрогнулся, двинулся вперёд, обошёл автомобили и устремился на восток. Грузовики ехали следом.

Прошло несколько минут, прежде чем Аскер отдышался и смог поднять голову. Грохот танка смолк вдали. На равнину вновь легла тишина.

И вдруг там, где скрылись танк и грузовики, раздались отдалённые взрывы, глухие толчки выстрелов. Две яркие вспышки озарили горизонт.

Аскер лежал неподвижно, боясь думать о том, что могло произойти. Вот он зашевелился, приподнял голову. Горизонт уже окрасился в багрянец. Над ним вспыхивали и пропадали тоненькие золотые лучики. И на этом фоне на шоссе появилась точка.

Аскер поднял перемазанный в грязи пистолет, беспокойно кашлянул. А точка росла. По очертаниям, которые она принимала, это не мог быть ни легковой автомобиль, ни грузовик.

Что же тогда?

Потянул ветерок. Он донёс рокот мотора. Аскер понял: идёт мотоцикл.

Мотоцикл!.. Напрягая последние силы, Аскер пополз к шоссе, затаился в кювете.

Теперь звук мотора слышался отчётливо. Аскер определил: четырехтактный, одноцилиндровый, скорее всего — «БМВ».

Мотоцикл подлетел к автомобилям, затормозил. Водитель соскочил с седла, кинулся к телу Торпа. Аскер поднял пистолет. Рука плохо слушалась, мушка плясала по спине мотоциклиста, склонившегося над убитым. Человек выпрямился, обернулся. Аскер выронил оружие.

Перцев кинулся к нему, упал рядом, целуя перемазанное кровью и глиной лицо Аскера.

— Говори, — прошептал Аскер.

— Вывезли!

— Рыбин?

— Нет его… погиб.

Аскер вскрикнул:

— Торп?

— Он. Ну да ты с ним рассчитался!

— А… Упиц?

— Ушёл… Как сквозь землю провалился, проклятый!

— Упустил! — Аскер застонал. — Танк… Это вы его?

— Десантники. Встретили, как надо. У аэродрома ещё три горят. По другим дорогам шли. — Он помолчал. — Наших много побили. С воздуха, пулемётами. И два самолёта сожгли, гады!.. Вот и тебя… Сидеть сзади сможешь?

Аскер кивнул.

Перцев развернул мотоцикл, поставил на подножку, запустил двигатель. Подбежав к Аскеру, поднял его, на руки, снёс к машине.

— С ног сбился, разыскивая тебя, — торопливо говорил он, усаживая Аскера на второе сиденье. — Думал уже оставаться со Штыревой…

— Тамара!.. Что с ней?

— Будет уходить на восток, к чехам. Оттуда и вывезут. Ну, поехали.

— Куда?

— Ждёт самолёт.

— Ты задержал?

— Приказал генерал Лыков.

Перцев сел за руль. Мотоцикл рванулся вперёд. Скорость нарастала. Мотор пел свою песню.

Аскер старался крепче держаться за плечи Перцева. В голове мелькали обрывки мыслей. Полковник Рыбин!.. Нет больше Рыбина… И Андрей Авдеев навеки остался здесь, на чужой земле. А десантники, сколько их погибло в операции!..

Один за другим вставали перед Аскером: Шуберт, Кныш, Кригер, Шталекер. Где они, что теперь с ними?… Потом он ясно увидел глаза Штыревой — голубые, широко раскрытые. Аскер представил: одна, совсем одна, идёт Тамара с саквояжем в руке по улице чужого, враждебного города; обыкновенная русская девушка, каждый час, каждая минута жизни которой здесь, в глубоком вражьем тылу, — это подвиг!

И ещё возник перед мысленным взором Аскера группенфюрер Упиц. Торп получил своё. Торп, Висбах, Беккер, Больм — не ушли. А Упиц смог! Упиц, Зейферт и тысячи таких — живы, действуют.

Да, борьба ещё не окончена!..

Силы Аскера слабели. Он обнял товарища, всем телом приник к его спине — широкой и тёплой. Стало легче.

Он глубоко вздохнул, закрыл глаза…

Примечания.

1.

Капитэн цур зее — чин в гитлеровском военноморском флоте, соответствует капитану первого ранга (полковнику).

2.

Тендер — тип одномачтового судна с косыми парусами.

3.

Абвер — военная разведка и контрразведка гитлеровской Германии.

4.

СД — служба безопасности.

5.

Гауптман — капитан.

6.

Орден ионитов — духовный рыцарский орден крестоносцев, основан в XII веке.

7.

Изобретение инженера Гейнца Бунзе (по другим данным — Пауля Шмидта) представляло собой небольшой самолет с короткими крыльями. Снабженный реактивным двигателем, он выбрасывался в воздух катапультой и при помощи автопилота устремлялся к цели. Снаряд двигался со скоростью 650 километров в час на высоте от 500 до 2500 метров и покрывал до 300 километров. В специальном отсеке он нес 600 килограммов взрывчатки (смесь динитробензола и нитрата аммония в пропорции 1:1). Этими снарядами, получившими название ФАУ1 (от слова фергельтунг — мщение), нацисты в 1944–1945 годах бомбардировали Англию.

8.

Фюрер все делает без войны!

9.

Штандартенфюрер — чин в СС, соответствует полковнику.

10.

Диалог Гаха Гитлер приведен по записям министерства иностранных дел нацистской Германии.

11.

СС — охранные отряды, террористические банды гитлеровской партии.

12.

НСДАП официальное название фашистской партии.

13.

Бемен унд Мерен — Богемия и Моравия.

14.

ОКВ, ОКХ, ОКМ, ОКЛ — верховное командование вооруженных сил, главные командования сухопутных войск, военноморского флота и военной авиации в гитлеровской Германии.

15.

Тексты песен подлинные.

16.

Кокпит — углубление в кормовой части палубы яхт и моторных катеров, где помещается рулевой.

17.

Руге — спокойствие (нем.).

18.

Корветенкапитэн — чин в гитлеровском военноморском флоте, соответствует капитану третьего ранга.

19.

Бибер — бобр (нем.).

20.

Фрегатенкапитэн — чин в гитлеровском военноморском флоте, соответствует капитану второго ранга.

21.

Жидкий грунт — слой воды, более плотный, чем окружающие, опустившаяся в него лодка может лежать с выключенными моторами, не погружаясь глубже.

22.

Транец — плоская оконечность кормы.

23.

Кильсон — брус наподобие киля, но внутри судна.

24.

Мушкель — деревянный молоток с короткой ручкой, применяется для такелажных работ.

25.

Штабсбоцман — старший унтер офицерский чин в гитлеровском военноморском флоте.

26.

Обермаат — чин в гитлеровском военноморском флоте, соответствует главстаршине.

27.

Перо и баллер — части руля.

28.

Боцманмаат — чин в гитлеровском военноморском флоте, соответствует старшине первой статьи.

29.

Ваффен СС — войска СС.

30.

«Сила через радость» — фашистская военизированная спортивная и туристская организация в гитлеровской Германии.

31.

Штевень (форштевень) — брус, являющийся продолжением киля и замыкающий носовую оконечность судна.

32.

Дифферент — наклон корабля по продольной оси.

33.

Коммодор — первый адмиральский чин в военноморском флоте некоторых стран.

34.

Форпик — носовой отсек на судне.

35.

Шпигат — устройство для стока воды.

36.

Водолаза с больших глубин поднимают медленно, с остановками, иначе неизбежна так называемая кессонная болезнь.

37.

Группенфюрер — чин в СС, соответствует генераллейтенанту.

38.

Анданская конференция — 23 октября 1940 года во французском городе Андае, у подножия Пиренеев, близ испанской границы, состоялась встреча Гитлера и Франко, на которой последний подтвердил обещание, данное Гитлеру минувшим летом в Берлине: в удобное для нее время Испания вступит в войну в союзе с Германией.

39.

СА — штурмовые отряды.

40.

НСДАП — нацистская партия.

41.

РСХА — Главное имперское управление безопасности.

42.

«Вольфшанце» — «Волчье логово». Так называлась ставка Гитлера в Восточной Пруссии, близ города Растенбурга.

43.

Штандартенфюреры Брандт и фон Белов — адъютанты Гитлера; штурмбанфюрер Хейцлинге — лакей Гитлера; оберштурмфюрер Бауэр, гауптштурмфюрер Битц — его личные пилоты.

44.

Кома — бессознательное состояние при сильном угнетении нервной системы (в результате травмы, опухоли мозга и т. д.).

45.

Сказанное относится и к аквалангистам, пользующимся сжатым воздухом из заспинных баллонов.

46.

Кессонная болезнь возникает при быстром переходе из среды с повышенным давлением в среду с меньшим давлением; наблюдается при кессонных и водолазных работах.

47.

Штурмбанфюрер — чин в СС, соответствует майору.

48.

Пенемюнде было базой, на острове Узедом, где конструировались и строились самолеты снаряды и ракеты.

49.

Гауптштурмфюрер — чин в СС, соответствует капитану.

50.

Зоннтаг — воскресенье (нем.).

51.

Шмисс — шрам от удара рапирой во время студенческой дуэли.

52.

Энгельберт Дольфус — реакционный политический деятель, канцлер Австрии. Убит 25 июля 1934 года во время путча, организованного австрийскими и германскими фашистами.

53.

«Дер роте хаан» — «Красный петух». В дни гитлеровского вторжения в Австрию (март 1938 года) в Вене и других городах страны был произведен массовый арест антифашистов, евреев, поджог синагог. Под кличкой «Мюллер» Скорцени действовал в третьем районе Вены, где было уничтожено много людей и подожжены дома.

54.

КЦ — сокращенно, концентрационный лагерь.

55.

Капитан второго ранга Витторио Моккагата был одним из руководителей подразделения итальянского военноморского флота, в котором использовались человекоторпеды.

56.

«Майяле» — итальянская управляемая торпеда.

57.

Почетная смерть лучше позорной жизни! (лат.).

58.

Блоклейтер — квартальный руководитель нацистской партии.

59.

Крейслейтунг — управление крейслейтера, окружного руководителя гитлеровской партии.

60.

Ганс Брандт — доктор медицины, бригаденфюрер (генерал майор) СС — гитлеровский генеральный комиссар по отравляющим веществам, проповедник фашистской программы «легкой смерти», в результате применения которой только в 1939–1940 годах в Германии было умерщвлено свыше 275 000 человек.

61.

Аненэрбе — институт по изучению наследственности. Так была зашифрована тайная нацистская организация, занимавшаяся преступными опытами на живых людях.

62.

Долма — голубцы в виноградных листьях.

63.

НСДАП — название фашистской партии в гитлеровской Германии.

64.

Абвер — военная разведка и контрразведка.

65.

Крейслейтер — руководитель окружной организации фашистской партии.

66.

Крипо — уголовная полиция в гитлеровской Германии.

67.

Штандартенфюрер — чин в СС, соответствует полковнику.

68.

РСХА — главное имперское управление безопасности в гитлеровской Германии.

69.

СА — штурмовые отряды.

70.

Альгемейне СС — общая СС.

71.

Ваффен СС — войска СС.

72.

Ферфюгунгструппен СС — особые отряды СС.

73.

«Тотен копф» — «Мёртвая голова» — название соединений СС, занимавшихся особо важными диверсионными и карательными операциями, а также охраной лагерей военнопленных.

74.

Зондеркоманды и эйнзатцгруппы — специальные команды и группы СС, занимавшиеся карательными операциями и уничтожением военнопленных и мирного населения.

75.

Штурмфюрер — чин в СС, соответствует лейтенанту.

76.

Фельдхеррнхалле — зданиепамятник германским полководцам в Мюнхене.

77.

«Моя борьба».

78.

АПА — внешнеполитический отдел гитлеровской партии, один из центров нацистского шпионажа.

79.

«План вейс» — «Белый план» — нацистский план нападения на Польшу.

80.

Группенфюрер — чин в организациях и учреждениях СС, соответствует генераллейтенанту.

81.

Ортсгруппенлейтер — руководитель местной организации НСДАП.

82.

«Хоэ шуле» — фашистская партийная школа в гитлеровской Германии.

83.

Целленлейтер — руководитель низовой организации НСДАП.

84.

Аушвиц — немецкое название концлагеря Освенцим.

85.

Бад — баня.

86.

Оберауфзеерин — начальница женского отделения концлагеря.

87.

«Зондербехандлунг» — особое обращение с пленными, имеющее целью их уничтожение.

88.

«Нахт унд небель эрлас» — «Мрак и туман» — гитлеровская директива об уничтожении пленных.

89.

Освенцим был самым крупным концлагерем гитлеровцев, представлял собой систему лагерей, объединённых под одним общим названием. В нем было истреблено свыше 4 миллионов человек.

90.

Куплет подлинной нацистской песни, Пение нацистских песен было одним из звеньев длинной цепи унижений, которую здесь специально разработали для советских людей. По мысли эсэсовцев, это должно было помочь подавить волю узников, сломить их, покорить.

91.

«Дас шварце кор» — газета эсэсовцев.

92.

Зипо — полиция безопасности.

93.

Капо — заключённые, занимавшие должность в гитлеровских тюрьмах и лагерях.

94.

Аненэрбе — преступная организация, зашифрованная как «Институт по изучению наследственности», находившаяся в ведении Гиммлера, где проводились садистские опыты над заключёнными.

95.

Кугель — пуля. Так был зашифрован приказ верховного командования гитлеровских вооружённых сил о немедленном расстреле военнопленных, бежавших и пойманных вновь. Приказ не касался граждан Великобритании и США.

96.

В последний период второй мировой войны в Германии действовало свыше ста групп американской разведки, занятых розыском архивов гитлеровцев и других документов.

97.

Миннезингеры — придворные рыцарские поэты и певцы в германских странах средневековья Был на исходе второй час ночи, когда у моста появились три тени. Они метнулись в сторону, замерли. Послышался шорох, чуть треснула веточка, и мимо, высоко вскидывая зад, проскакал зверёк.