Глава двадцать первая. ЛОНДОН И ЕГО АНАТОМИЯ.

Поезд быстро мчался через ярко-зеленые равнины, то и дело перемежающиеся с промышленными городами. Равнины радовали глаз необыкновенно свежей, сочной травой и небольшими задумчивыми рощами. Такой яркой зелени Петров еще нигде не видел. А мрачные, закопченные города тянулись длинными улицами с тоскливо-однообразными кирпичными домиками. Ни единого деревца, ни единой травинки… Черный, каменный ад…

Пожилой официант принес утренний завтрак: кашу-овсянку с молоком, поджаренные в масле кусочки хлеба, джем из апельсиновых корочек и густой цейлонский чай. Все было довольно вкусно, но так мало! Покончив с завтраком, Александр Ильич, смеясь, сказал:

– Я бы еще два таких завтрака съел!

За окнами вагона мелькали семафоры, мосты, станции, речки, луга, заводы, селения. И всюду лезли в глаза белые буквы на синем металлическом фоне: «Bovril».[19].

Потапов тронул Петрова за рукав и с некоторым удивлением сказал:

– Смотри, Степан, здесь шпалы стальные!

Поезд приближался к Лондону. Зеленые равнины исчезли, темные дома тянулись бесконечной чередой, в воздухе висела серая дымка, пахнувшая копотью. Поезд громыхал на скрещениях путей, громко стучал по настилу мостов, мчался по улицам на уровне вторых этажей домов, мимо открытых окон, из которых выглядывали любопытные.

И вот, наконец, вокзал Паддингтон. Поезд сбавил ход и медленно вкатился под высокие стеклянные своды, густо закопченные дымом.

Наши путешественники вышли на платформу, заполненную сотнями людей. Держа в руках свой более чем легкий багаж, они спустились по лестнице на небольшую привокзальную площадь. Подкатило такси – смешной квадратный высокий домик на колесах. Советские путешественники сели в машину, и Петров несколько нерешительно сказал:

– В советское посольство… Вы знаете адрес?

– Разумеется, знаю, – уверенно ответил шофер. – Приехали из России, сэр?

– Как вам сказать… В общем, из России, – улыбнулся Петров.

– Здорово вы колошматите немцев! – с довольным видом заявил шофер и добавил, имея в виду посольство: – Это недалеко… Мигом доставлю.

Четверть часа спустя автомобиль въезжал в ворота «частной улицы», охраняемой стариком привратником в ливрее и старой разжиревшей собакой.

Когда первому секретарю советского посольства доложили, что прибыли трое советских граждан с острова Девы, он быстро вышел в прихожую и, гостеприимно протянув гостям обе руки, воскликнул:

– Наконец-то! Мы уже начали опасаться, не случилось ли с вами еще каких-либо необыкновенных приключений в пути!

– Ну, нет! Хватит… – ответил Петров. – На этот раз все обошлось благополучно.

Первый секретарь усадил гостей в приемной и исчез. Приемная представляла собой большой двусветный зал, отделанный дубом и красным деревом. На высоте второго этажа вокруг зала шла галерея, а над ней висели картины советских художников: пейзажи, жанровые сцены, портреты. На одной из стен светлел своими голубоватыми тонами «Иней» Грабаря.

– Пожалуйте! – раздался голос секретаря, и он повел прибывших в кабинет посла.

Это была просторная комната с окнами, выходящими в сад посольства. У окна, на небольшом возвышении, стояла невысокая колонна с прекрасным бюстом Ленина работы известного советского скульптора. На противоположной стене висел портрет Л. Б. Красина, сыгравшего столь важную роль в установлении дипломатических отношений и деловых связей между Англией и СССР.

Письменный стол, неподалеку от окна, был завален бумагами, газетами и толстыми фолиантами.

– Здравствуйте, дорогие товарищи! – воскликнул посол, идя навстречу гостям. – Рад вас видеть, наконец, живыми и здоровыми… Ну, садитесь и рассказывайте о вашей эпопее!

Степан подробно доложил о всех перипетиях их необыкновенного путешествия с момента вылета из Москвы. Таня и Потапов дополняли его рассказ живыми деталями. Посол воскликнул:

– Ну, знаете, это совершенно романтическая история! Право, можно подумать, что вы решили повторить приключения героев Жюля Верна. Конечно, с поправками на современность. Но в этой истории есть момент, который особенно интересует меня как посла СССР в Англии. Вы, вероятно, догадываетесь, что я имею в виду поведение капитана Смита после торпедирования «Дианы». Позорный поступок! Прошу вас написать мне об этом факте официальный рапорт. Я сделаю представление английскому правительству.

Посол что-то отметил в блокноте, лежавшем перед ним на столе, и затем продолжал:

– А теперь отдохните немного в Лондоне после всех ваших злоключений. Тем более что вам едва ли раньше чем через неделю удастся получить места на самолет, отправляющийся в Швецию. Впрочем, вам не придется пожалеть об этой паузе: Лондон – интересный город.

– Я думаю, – вставил первый секретарь, – что наших гостей лучше всего познакомить с товарищем Орловым. Он будет отличным руководителем в путешествии по Лондону.

– Хорошая идея, – откликнулся посол. – Товарищ Орлов провел в Лондоне много лет как политический эмигрант еще в царские времена. После Октября он вернулся на родину, преподавал, занимался литературой. Сейчас, в связи с войной, его прислали в Лондон для работы в штате нашего посольства. Орлов превосходно знает Лондон, и притом с разных сторон. Никто не сумеет показать вам город так, как это сделает он…

Наконец посол поднялся и весело сказал:

– А теперь прошу вас ко мне обедать, товарищи! Угощу настоящим украинским борщом! Должно быть, давно его не едали?

На следующее утро Орлов явился в отель, где остановились «робинзоны», как окрестили вновь прибывших сотрудники посольства.

Это был человек лет шестидесяти, еще бодрый и крепкий, с умным и выразительным лицом. В манерах и обращении Орлова была та характерная естественность и простота, какая обычно отличает революционеров старого поколения.

– Позвольте представиться, – улыбаясь, начал он. – Орлов, Федор Петрович, старый эмигрант и новый дипломат… Вы, кажется, хотели ознакомиться с Лондоном, леди и джентльмены?

– Очень хотели бы, сэр, – в тон ему ответил Петров – и будем весьма благодарны, если вы нам поможете в этом.

– Ну, какие там благодарности! – рассмеялся Орлов, – Это доставит и мне самому большое удовольствие. Скажу откровенно: люблю Лондон! Здесь работали Маркс и Ленин. Лондон – это город моей молодости: я попал сюда, бежав из Сибири, когда мне было всего двадцать пять лет… Несколько лет я ежедневно сидел в читальном зале Британского музея и усердно занимался. Я очень рад случаю еще раз побродить по городу, на сей раз в качестве вашего проводника.

Орлов умолк, как бы охваченный воспоминаниями, но спохватился и деловито сказал:

– Однако, как любят говорить французы, «вернемся к нашим баранам». Итак, я покажу вам Лондон по моей собственной системе. Она выработана еще в далекие годы эмиграции и, смею думать, соответствует основам того мировоззрения, которое мы с вами разделяем.

На северо-восточной окраине столицы наши путешественники в сопровождении Орлова взобрались на верхушку двухэтажного автобуса, маршрут которого пролегал из одного конца города в другой. Автобус тронулся: наши путешественники превратились в слух и зрение.

На частых остановках кондуктор скороговоркой выкрикивал названия улиц и звонко щелкал машинкой для пробивания билетов. Запах дешевого табака бил в нос.

– Я повез вас по этому маршруту, – начал Орлов, – чтобы вначале дать общее представление о городе и его облике, о масштабах британской столицы. Потом мы перейдем к частностям.

Автобус (который лондонцы называют омнибусом) равномерно шел своим путем, и перед пассажирами вставали картинки будничной, ежедневной жизни Лондона, постепенно развертывалась панорама гигантского города: узкие, грязноватые улицы предместий, с темными, как две капли воды, похожими друг на друга домишками бедняков… Закопченные до черноты фабричные корпуса, с высокими, вечно курящимися трубами… Шумные рынки с лавками, лавчонками, палатками, возле которых, теснятся тысячи людей… Роскошные здания банков и контор Сити… Шикарные магазины центральных районов столицы… Величественный собор Святого Павла, сооруженный знаменитым архитектором Реном и недавно сильно пострадавший от германской бомбы… Национальная галерея живописи, банкетный зал XVII века, десятки мюзик-холлов, сплошь заклеенных яркими, зазывающими афишами… Красивые легкие мосты, как стрелы перекинутые через мутно-коричневую Темзу… Зеленые парки с вековыми дубами и широкими бархатными полянами… И в разных местах, как рваные раны на теле человека, зияли огромные разрушения, причиненные многочисленными налетами германских бомбардировщиков. Груды развалин, обвалившиеся стены, пробитые крыши, наполовину разрезанные Дома, в которых каким-то чудом в углах стояли совершенно целые шкафы или застланные постели…

Люди в автобусе все время менялись. Вначале преобладали рабочие в синих промасленных комбинезонах, в кепках, с шарфами вместо галстуков на шее. Ближе к центру их вытеснили конторские служащие в шляпах, с белыми воротничками, лавочники с красными лицами и круглыми животами, интеллигенты в очках и с маленькими желтыми чемоданчиками в руках вместо портфелей. Автобус обгоняли большие, роскошные автомобили с разряженными дамами. По тротуарам ходили моряки в клешах, с бескозырками на головах, солдаты в защитной форме. Особенно много солдат…

Наконец, спустя два с лишним часа, автобус прибыл на свою конечную остановку в юго-западной части Лондона. Здесь кончался город, начинались поля и перелески. Кондуктор поднялся на верхушку омнибуса и крикнул:

– Все выходят!

Вслед за Орловым трое «робинзонов» спустились и вышли на улицу. Это была унылая улица фабричного предместья, над которой низко нависло серое, туманное небо.

– Знаете, Федор Петрович, – ошеломленно сказал Петров, – Лондон просто подавляет своими размерами! Я в жизни не представлял себе ничего подобного.

– И не увидите такого нигде… – засмеялся Орлов. – Второго подобного города нет на земле… Позвольте привести несколько цифр: Большой Лондон, то есть Лондон со всеми слившимися с ним предместьями, имеет в поперечнике пятьдесят километров! В нем двадцать пять тысяч улиц и площадей и два миллиона домов; на его территории живет девять миллионов людей! Правда, сейчас, когда в связи с войной часть населения эвакуировалась в провинцию, в столице стало несколько меньше людей, но это – временное явление.

– Меня поразило другое, – вступил в разговор Александр Ильич. – Я знал раньше, что Лондон – самый большой город в мире, но я представлял себе его в виде скопления громадных, многоэтажных зданий, небоскребов. А на самом деле – это плоский низенький город… Такое, по крайней мере, у меня создалось впечатление.

– И оно совершенно правильно, – подтвердил Орлов. – В Лондоне очень мало высоких домов и домов-гигантов, какие можно видеть в Америке и в некоторых европейских странах. Здесь большие дома стоят только в центральной, деловой части, да и их очень немного. Типичным для Лондона домом является отдельный узкий коттедж в два этажа с мезонином. Здесь все живут в таких коттеджах. Конечно, коттеджи более зажиточных людей богаче, красивее, лучше построены, чем коттеджи менее зажиточных. Но принцип дома – одинаков. В каждом коттедже живет только одна семья: в нижнем этаже, как правило, – столовая, кухня и гостиная, в верхнем этаже – спальни. Таков уровень жизни средней и мелкой буржуазии, интеллигенции, а также рабочей аристократии. Люди малооплачиваемых профессий – грузчики, чернорабочие, люди случайного заработка – живут иначе, а как именно, – это мы увидим завтра. Но ясно, что при такой системе строительства жилых домов Лондон должен занимать огромную территорию.

– Федор Петрович, что это такое? – вдруг взволнованно спросила Таня, указывая на несколько колясок с грудными детьми, стоявших у дверей маленького почерневшего кабачка.

– Это… – протянул Орлов, – это одно из тяжелых бытовых явлений Англии.

– То есть? – не поняла Таня.

– Видите ли… Мамы этих малюток, несомненно, находятся сейчас у стойки кабака и прикладываются к кружке эля или пива. Впрочем, зайдем внутрь, – сами увидите.

Это был простой, неприхотливый кабачок рабочего предместья: темная, прокопченная комната, широкая металлическая стойка, а за ней – хозяин с красной, лоснящейся физиономией и подвернутыми рукавами. Батареи разномастных бутылок стояли на полках. Из большого репродуктора вырывались звуки танцевальной музыки. У стойки и в углах комнаты видны были группы людей в рабочих костюмах: они пили стоя. В помещении не было ни стула, ни скамьи: английский закон запрещает сидеть н кабачках, – это называется борьбой с алкоголизмом! Среди пьющих было немало женщин. Нет, это не были веселые девицы! Это были жены рабочих… Лица их раскраснелись, прически сбились. Они перемигивались и пересмеивались друг с другом, иногда громко взвизгивали или разражались хохотом.

– Противно! – брезгливо сморщилась Таня. – Уйдемте отсюда поскорей!

– Что ж, уйдем! – согласился Степан. – Действительно, пьяная женщина – отталкивающее зрелище.

– К сожалению, в Англии силен алкоголизм. По статистике, Англия – одна из самых «пьяных» стран в мире, – сказал Орлов. – Правда, англичане пьют понемногу, но зато регулярно, ежедневно, и результат вы видите…

Выйдя из кабачка, наши путешественники, предводительствуемые Орловым, вновь взобрались на верхушку автобуса и двинулись в обратный путь. Опять перед ними проплывали темные маленькие коттеджи предместий, высокие фабричные корпуса, улицы, парки, театры, вокзалы… И люди, люди, люди…

– Мы видели внешнюю картину Лондона. Теперь попытаемся раскрыть внутреннее содержание его жизни, – изрек Орлов шутливо-подчеркнутым тоном заправского гида.

Они сошли на какой-то маленькой, закованной в камень площади. Прямо перед ними возвышалось величественное, с колоннами здание, перед которым мрачно темнела конная статуя военного.

– Перед вами лондонская биржа, – продолжал свое повествование Орлов, – а перед ней памятник герцогу Веллингтону, победителю Наполеона под Ватерлоо. Биржа торжественно открылась в присутствии королевы Виктории в 1844 году, то есть около ста лет назад. По английским понятиям, это совсем недавно. Но и за сто лет здание биржи, как видите, успело покрыться толстым слоем густой, несмывающейся сажи. Впрочем, таков стиль Лондона…

– Так вот она, знаменитая лондонская биржа, о которой приходится так часто читать в газетах, – задумчиво произнес Потапов.

– Да, много тысяч охваченных ажиотажем и страстью к наживе людей толпится здесь ежедневно, – продолжал Орлов. – Сколько молниеносных обогащений и столь же молниеносных разорений происходит здесь каждый день! Сколько мировых финансовых потрясений вызывалось, да еще и сейчас вызывается комбинациями, затеянными в этих стенах… Но оставим биржу, взгляните направо: это Мэнчон-Хаус, официальная резиденция ежегодно сменяемого лорд-мэра лондонского Сити. Позвольте попутно разъяснить одно недоразумение, жертвой которого становятся многие иностранцы: часто за границей говорят «лорд-мэр Лондона». Это ошибка. Лорд-мэра, то есть городского головы всего Лондона, не существует.[20] Зато есть лорд-мэр Сити – одного из двадцати восьми районов внутреннего Лондона. Но так как Сити – самый старинный район столицы и до сих пор остается ее деловым центром и средоточием богатства, то в глазах англичан лорд-мэр лондонского Сити олицетворяет собой промышленное и торговое могущество Англии.

Мэнчон-Хаус представлял собой большое красизое здание с колоннами, в вычурном стиле XVIII века. Когда-то оно было, очевидно, желтого цвета, но теперь, подобно бирже, покрылось черным слоем копоти.

– Теперь взгляните налево, – сказал Орлов. – Перед вами знаменитый Английский банк. Банк этот был основан в 1694 году и сначала помещался в маленьком одноэтажном домике. Позднее, с ростом финансового могущества Англии, на месте старого домика было воздвигнуто большое тяжелое здание, напоминавшее крепость. Этот дом в дальнейшем несколько раз расширялся и перестраивался, пока не принял свой нынешний вид – внушительного, монументального строения с двумя ярусами колонн и двумя этажами балконов.

– А вы знаете, – заметила Таня, – этот банк и сейчас похож на крепость: в нижнем этаже стены слепые, без окон, вооруженные часовые у входа…

– Нечему удивляться, – улыбнулся Орлов: – все здесь рассчитано на то, чтобы вызвать доверие даже у самого боязливого вкладчика… Но вернемся к нашему исследованию. Эта площадь, образованная треугольником – Английским банком, биржей и Мэнчон-Хаус, в просторечии именуется «The Bank» («Банк»). Она является нервным центром Сити. Вокруг нее, в паутине старинных узких улиц и переулков, ведущих начало еще о римских времен, притаились тесные, закопченные, угрюмые здания всех главных банков, страховых обществ, торговых контор, пароходных компаний, промышленных и горных предприятий Британской империи. Здесь же помещается знаменитый «Ллойд» с его регистром судов всего мира. Можно утверждать, что в лондонском Сити, на пространстве всего лишь одной квадратной мили, так густо сконцентрированы экономическое могущество и финансовая власть, как нигде в капиталистическом мире. Отсюда направляется хозяйственная жизнь не только всей Англии, но и всей Британской империи. Отсюда торговые и финансовые щупальца тянугся ко всем морям и континентам земли. Здесь, в Сити, финансовый центр британского империализма…

Вокруг маленькой группки наших путешественников кипела, клокотала странная, лихорадочная жизнь. Вереницей двигались грузовики, заваленные товарами, нагруженные рулонами бумаги, роскошные лимузины, в которых восседали важные пассажиры с сигарами в зубах. Торопливой иноходью бежали банковские клерки в цилиндрах, с денежными сумками под мышкой, коммивояжеры с желтыми чемоданчиками в руках. Мчались мальчишки-посыльные в синих костюмчиках с блестящими пуговицами, спешили торговые служащие с озабоченными лицами. По тротуарам расхаживали уличные разносчики, продающие запонки и булавки, сидели нищие, рисующие на панелях душещипательные картинки.[21] Все это торопилось, двигалось, шумело, мелькало перед глазами. Движение было подобно плотному, душному, неотвратимому вихрю.

Орлов продолжал свой рассказ:

– У площади Банка сходятся семь больших наземных артерий столицы. Через эту крохотную площадь проходит три тысячи машин в час! Сверх того, сотни поездов метро непрерывно подвозят сюда десятки тысяч людей.

Орлов взглянул на побледневшие лица своих спутников и понял, что они устали от впечатлений.

– На сегодня хватит! – решительно сказал он. – Изучение Лондона – довольно утомительное дело… Завтра продолжим. Я только позволю себе сегодня вечером занять вас еще на час… Вы сами увидите, что это необходимо.

В 11 часов вечера Орлов снова появился в отеле и, ничего не объясняя, скомандовал:

– Пошли!

На этот раз поехали в метро. Поезд быстро нес их по бесконечным туннелям. Пробегали станции, бесчисленные огни реклам. Наконец на стене туннеля сверкнула металлическая дощечка с надписью «Банк». Здесь советские путешественники вышли и поднялись на поверхность. Они оказались на той самой маленькой площади, на которой стояли сегодня днем. Но что с ней сталось? Куда унеслась та буря неистового движения, которая оглушила их всего лишь несколько часов назад?

Сейчас здесь была безлюдная пустыня: молчаливые здания с черными окнами, пустые улицы без автомобилей и прохожих, мертвые банки, биржа, акционерные общества, конторы. В ярком свете уличных фонарей сиротливо темнела одинокая фигура полисмена, и маленький песик, вытягивая мордочку и нюхая воздух, спокойно переходил одну из самых главных артерий лондонского движения. Картина была фантастической: точно советские путешественники оказались в стенах внезапно вымершего города.

Орлов выразительно взглянул на своих спутников и вполголоса пояснил:

– Этому не приходится удивляться, все очень просто: днем население Сити составляет полмиллиона, ночью – десять тысяч. Здесь постоянно живут только сторожа…

На следующее утро Орлов повел своих «робинзонов» в лондонский Ист-Энд, который начинается сразу же за Сити.

Можно подумать, что сама судьба устроила здесь выставку иллюстраций к известным положениям Маркса. Капитализм везде влачит за собой страшную свою тень – эксплуатацию человека человеком, нищету народных масс. Ист-Энд – это зловещая тень Сити, жестокое царство эксплуатации и бедности. Здесь находится район исполинских лондонских доков, где живут сотни тысяч грузчиков и портовых рабочих. Здесь имеется особый квартал Уайтчепель, где ютится еврейская беднота, бежавшая в свое время от черносотенных погромов из царской России. Бесконечно тянутся склады, элеваторы, гаражи и другие предприятия, связанные с доками. Теснятся бесчисленные кабачки, притоны, таверны, пивные, подозрительные гостиницы, в которых проводят время разноплеменные моряки с судов всех наций.

Лицо Ист-Энда – это изможденное лицо с лихорадочными глазами нужды, изборожденное глубокими морщинами лишений.

Огромный лабиринт узких, грязных улочек… Маленькие, подслеповатые домишки – не те удобные коттеджи, в которых живут представители средних классов, мелкой буржуазии и рабочей аристократии, а просто лачуги, темные конуры, до отказа набитые жильцами. Спертый, нечистый воздух в комнатах и коридорах, вонь и грязь в крошечных закопченных двориках. Толпы бледных, золотушных детей, играющих на перекрестках. Пестрые толкучие рынки, где можно купить и продать все, что угодно. Мрачные кабаки, откуда вечно несется гул пьяных голосов. Кулачные бои на специальных рингах, где не существует никаких правил. Публичные дома, курильни опиума, официально запрещенные, но фактически существующие. Дикие развлечения в низкопробных цирках и сомнительных кафе. Все, что неотвратимо порождает и плодит капитализм в результате эксплуатации труда – бедность, невежество, порок, разврат, угнетение, – все это можно найти в Ист-Энде.

Орлов долго водил Степана, Таню и Александра Ильича по адовым кругам Ист-Энда, этого антипода Сити. Подавленные, они вернулись в отель, раздумывая о виденном.

После короткого отдыха Орлов снова скомандовал своим подопечным:

– В поход, друзья! Мы видели Сити – финансовый и экономический центр британского империализма. Но здесь, в Лондоне, также есть и его политический «капитанский мостик». Познакомимся с ним.

Полчаса езды на подземке, и советские путешественники очутились на «Parliament Square» (площадь Парламента).

На этой небольшой площади внушительно возвышается здание английского парламента – одно из лучших архитектурных творений Европы. Здесь возносит к небу свои готические башни знаменитое Вестминстерское аббатство, построенное тринадцать веков назад и ставшее усыпальницей королей, государственных деятелей, выдающихся политиков, писателей и ученых Англии. На площадь смотрит «Зал гильдий Миддлсекса» – здание красочной и необычной архитектуры, существующее с тех времен, когда вся промышленность и торговля страны покоились на системе гильдий и цехов. Здесь вокруг крохотного скверика гордо выстроились статуи Каннинга, Пальмерстона, Дерби, Дизраэли, Роберта Пиля – этих политических светил британской буржуазии XIX века. И несколько в стороне от них – два других монумента: один возле здания парламента – памятник вождю английской буржуазной революции XVII века Оливеру Кромвелю; другой, на противоположной стороне, – памятник американскому президенту Аврааму Линкольну.

Все вместе взятое составляет неповторимый архитектурный ансамбль, над которым величественно главенствует здание парламента. Главенствует… Да, это наиболее подходящее слово, ибо здание парламента не только красиво, но и грандиозно: оно занимает три гектара, насчитывает тысячу сто комнат, увенчивается башней Биг Бен (Большой Бен) в сто метров высоты. Колокол, отбивающий время на башенных часах, весит свыше 13 тонн.

От площади Парламента начинается и уходит на восток улица, имя которой тысячекратным эхом отдается во всех уголках Британской империи. Это знаменитая Уайтхолл – улица министерств и высших правительственных учреждений.

Медленно шагая по Уайтхоллу вперед, Орлов рассказывал:

– Здесь, в монументальных зданиях, построенных в 1868–1873 годах архитектором Скоттом, размещаются министерства иностранных дел, внутренних дел, финансов, торговли, здравоохранения, военное министерство… Чуть к северу, через площадь – адмиралтейство. На Уайтхолле находятся и три особых министерства, ведающих «имперскими делами»: министерство доминионов, министерство колоний и министерство по делам Индии.[22] Так сказать, официальное олицетворение британского владычества над заморскими территориями…

Дойдя до Даунинг-стрит – маленького тупика, – Орлов указал на мрачный, по-лондонски закопченный трехэтажный дом.

– Это и есть «Даунинг-стрит, 10», которое так часто упоминается в газетах, официальная резиденция премьер-министра Великобритании. Здесь сменяющиеся главы английских правительств живут уже триста лет. Существует много легенд и забавных рассказов об этом доме.

Улица Уайтхолл вливалась в обширную, одетую в камень площадь. Посреди площади к небу возносилась высокая гранитная колонна, увенчанная фигурой, которую снизу трудно было рассмотреть. У подножия колонны блестели одетые в камень водоемы и лежали четыре гигантских бронзовых льва.

– Перед вами – Трафальгарская площадь! – торжественно объявил Орлов. – Колонна эта – памятник адмиралу Нельсону. Здесь все связано с именем Трафальгарской битвы 1805 года, когда британский флот под командой Нельсона разгромил франко-испанский флот и тем самым уничтожил опасность наполеоновского вторжения в Англию. С тех пор Нельсон стал одним из великих национальных героев, а вместе с тем и одной из решающих фигур в истории Британской империи. Недаром именем Трафальгара названа площадь, расположенная в самом центре столицы, и на ней воздвигнута колонна Нельсону высотой в пятьдесят пять метров. Обратите также внимание на львов. Это не яростно-истерические германские львы Гогенцоллернов, которых можно видеть на известном памятнике в Берлине. Это солидные и спокойные львы. Они уверены в своей силе и потому могут позволить себе быть любезными: веселые мальчишки нередко взбираются на львов и гордо сидят на них верхом. И это не кажется чем-то противоестественным. Однако эти львы воздвигнуты в иные времена, сто лет назад, когда будущее империи казалось твердым и вечным, как этот гранит. Меня иногда занимает мысль: каких бы львов поставили нынешние вершители судеб Британии? Впрочем, Трафальгарская площадь – это не только символ британского империализма. Капитализму свойственны глубокие противоречия, и Трафальгарская площадь – живое их олицетворение, ибо она является также форумом английских народных масс. Сюда обычно стекаются все недовольные существующими порядками или какими-либо действиями правительства. Здесь происходят массовые митинги, отсюда начинаются или здесь кончаются большие политические демонстрации. В такие дни вся площадь бывает залита человеческим морем, с постамента колонны Нельсона к толпе обращаются ораторы, а морды бронзовых львов увенчивают плакаты и знамена…

Орлов «открывал» Лондон перед своими друзьями постепенно, не спеша. Чтобы понять и прочувствовать зтот город-левиафан, нельзя перегружаться слишком большим количеством впечатлений сразу.

Утром третьего дня, войдя в номер гостиницы, Орлов сказал:

– Вы видели два сердца столицы – экономическое и политическое. Да, два сердца! Что ж делать: анатомия социальная несколько отличается от анатомии физиологической. Сегодня я хочу познакомить вас с тем, что – продолжая ту же метафору – по справедливости может быть названо легкими Лондона: я имею в виду лондонские парки. Прежде всего несколько предварительных фактических данных…

И Орлов рассказал, что на территории Большого Лондона имеется около четырехсот парков – от совсем маленьких, в один-два гектара, до таких гигантов, как Хэмпстед-Хис, в северной части столицы, который тянется на 16 километров и постепенно сливается с загородными полями. Наиболее крупные – это Гайд-парк, Риджентс-парк, Кенсингтон-гарденс, Ричмонд-парк, Баттерси-парк, Кью-гарденс и некоторые другие.

Английские парки сильно отличаются от общественных садов на континенте Европы. Английские парки сохраняют вид уголков подлинной, нетронутой природы. В этом их особенность и прелесть. Искусство садовода заключается в том, чтобы поддерживать этот естественный, натуральный характер пейзажа. Правда, в некоторых «аристократических» парках, как, например, в Кенсингтон-гарденс или Сент-Джемс-парк, траву подсеивают и стригут, кое-где разбивают цветочные клумбы. Но это – исключение. Как правило, лондонские парки сохраняются в своем естественном виде. Впечатление естественности усиливается тем, что в парках много животных: на лужайках пасутся бараны, бродят олени, аисты и пеликаны. Наконец, в лондонских парках посетитель может чувствовать себя совершенно свободно, делать что угодно: ходить по траве, валяться под деревьями, играть в мяч, пускать змея, кататься в лодке по озерам и прудам, устраивать митинги и демонстрации…

– Начнем, пожалуй, с самого известного из лондонских парков – с Гайд-парка, – предложил Орлов.

На громоздком красном автобусе друзья подъехали к «Мэрбл-Арч» – Мраморной Арке. Эти огромные ворота из белого мрамора, всегда закрытые, воздвигнуты на маленькой площади перед входом в Гайд-парк.

Когда все четверо очутились по ту сторону железной ограды, окружающей территорию парка, Орлов заметил:

– Этот уголок Гайд-парка – одно из наиболее оригинальных местечек Лондона, да, пожалуй, и Европы…

В разных местах под деревьями стояли небольшие деревянные трибунки, очень смахивающие на высокие стулья. С трибунок, горячо жестикулируя, взывали, кричали, говорили люди. Ораторы непрерывно сменялись, причем каждый приносил с собой свою раскладную трибунку. А вокруг стояли слушатели – у одних больше, у других меньше, у третьих один-два. Впрочем, это нисколько не смущало ораторов. Даже без единого слушателя они произносили свои речи с такой горячностью, как будто бы обращались к многотысячной толпе.

Тройка «робинзонов», предводительствуемая Орловым, подошла поближе и прислушалась. Большинство ораторов проповедовали «слово божие», причем каждый отстаивал единоспасающую силу своей веры, своей религии, своей секты. Какой-то высокий старик с большой белой бородой – явление, необычное в Англии, – высоким голосом кричал:

– Да грядет день суда божия! Он близок!.. Братья, есть еще время для спасения! Покайтесь, и я буду за вас представительствовать пред господом!..

Высокий негр, сверкая белками глаз и неистово ударяя себя в грудь, вопил:

– Не верьте слугам Вельзевула – священникам, анархистам, социалистам, никому! Вас обманывают! Верьте только пророку Аману – он приведет вас к тысячелетнему царствию блаженства!

Тут же рядом худощавый агитатор доказывал, что победа лейбористов на выборах в парламент обеспечит счастливую жизнь всем рабочим Англии.

Немного дальше молодой, энергичный коммунист, с жестами заправского оратора, резко критиковал лейбористов за их соглашательство, оппортунизм и призывал поддерживать коммунистов в борьбе за дело рабочего класса, за светлое будущее английского народа…

– Сегодня мы видим будни Гайд-парка, – кивнул Орлов на трибунки под деревьями, – так сказать, повседневную агитационную работу. Но бывают здесь дни, когда под эти деревья собираются сотни тысяч человек и десятки лучших ораторов Лондона обращаются к массам с разукрашенных трибун. Мне самому как-то пришлось участвовать в подобной демонстрации, когда я жил здесь эмигрантом. Как изменился с тех пор мир!.. Однако двинемся дальше, в глубь парка.

Вековые дубы и липы широко раскидывали свои тенистые ветви. Густые кустарники окружали светлые поляны. Сочная, ярко-зеленая трава вызывала желание полежать на ней, поваляться, отдохнуть. Кое-где желтели изгибы дорожек, но их было очень немного, и почти все ходили по густой траве. Воздух был свеж и чист. Шум многомиллионного города доносился сюда, как отдаленный рокот моря. Матери с детскими колясками сидя дремали под теплыми лучами солнца. Влюбленные парочки, обнявшись, гуляли или сидели на уединенных скамейках. Молодежь группами расположилась на траве, крутила захваченные с собой патефоны и играла в мяч. Рабочие семьи, почему-либо свободные сегодня, пришли сюда на весь день, чтобы подышать свежим воздухом. Они устраивались по-домашнему – с детьми, бабушками и даже собаками, закусывали, отдыхали, прогуливались. В укромных местечках устроились любители чтения, углубившись в книги и газеты.

Флейтист, усевшись на пригорке подальше от всех и ни на кого не обращая внимания, извлекал из своего инструмента сложные фиоритуры. Какой-то пожилой господин с увлечением запускал в воздух замысловатого змея и смешно бегал по лужайке. Десятки мужчин и женщин в купальных костюмах лежали на пляже Серпантайн – искусственного озера посреди Гайд-парка. И все это – в самом центре величайшего города в мире!

– Парк – это курорт, дом отдыха, санаторий лондонской демократии, – усмехнувшись, сказал Орлов. – Что ж, воспользуемся и мы ее прелестями!

И он повел своих друзей в небольшой дешевый ресторанчик, укромно приютившийся в тенистом уголке.

Орлов хорошо знал, хотя и недолюбливал английскую кухню. Он умело подобрал наиболее приемлемые для русского вкуса блюда: жареную баранину с сильно наперченным рисом, паровую рыбу, плавленый сыр и в завершение – по чашке кофе с булочками. За столом Орлов рассказывал о временах своей эмиграции, а гости – о своих недавних приключениях на суше и на море.

Тем временем на Гайд-парк упал туман. Даль заволокло, трава покрылась мелкими капельками влаги. Кусты и деревья превратились в какие-то фантастические фигуры, закутанные белым саваном. Глухая, «ватная» тишина окутала парк. Стало сыро и прохладно.

Советские путешественники поднялись из-за стола и направились по одной из аллей парка, внимательно вглядываясь вперед. Видимость не превышала 50–70 метров. Дальше все пропадало в желтовато-молочной мгле…

Вдруг справа раздался приглушенный стон. Что это?

На сырой скамейке, скрючившись, сидела старая женщина. На ней было мятое, грязное платье, измученное лицо прикрывали поля старой соломенной шляпки. Защитой от холода ей служили газетные листы, которыми она покрыла колени. Видимо, этой несчастной негде было преклонить голову. У Тани кошки заскребли на сердце. Она высыпала из сумочки на ладонь все серебро и протянула его старухе.

– В Лондоне всегда было и есть много бездомных, – задумчиво сказал Орлов. – Эта старая женщина напомнила мне один случай из времен моей эмиграции. Любопытный случай… Как-то около часу дня я шел по Оксфорд-стрит. Вдруг совершенно неожиданно стало темнеть, будто началось «светопреставление». Через пять минут наступила ночь – да какая! Зажглись фонари, но уже на расстоянии двух-трех метров их свет меркнул, побежденный туманом. Случилось то, что в те времена случалось часто, особенно в зимние месяцы: густое облако, насквозь пропитанное жирной лондонской копотью, упало на город. Ведь тогда в качестве топлива употреблялся главным образом уголь. Это теперь уголь вытесняется электричеством, нефтью, газом, и оттого копоти стало меньше и нет больше «черных туманов». Их сменили желтые или бело-желтые туманы, вроде сегодняшнего… Так вот, на город внезапно упал черный туман. Все движение на поверхности земли сразу замерло. Осталась лишь подземка, но в густом мраке я никак не мог добраться до нее. Я медленно продвигался, осторожно ощупывая пространство впереди и держась правой рукой за стены домов. Каким-то чудом я оказался в маленьком скверике, добрался до скамейки, сел и решил переждать туман. Не могу сказать, сколько времени я так сидел, но вдруг почувствовал, что я не один, что рядом сидит еще кто-то. Именно почувствовал, потому что видеть ничего не мог. Я прислушался… Раздался тяжелый вздох, потом стон. Я сказал, обращаясь в темноту: «Что с вами?».

Долго не было никакого ответа, только хриплое дыхание стало слышнее. Наконец простуженным, старческим голосом кто-то ответил: «Какое вам дело?..».

Меня это не обидело.

«Скажите, кто вы? Не могу ли я вам чем-нибудь помочь?» – настаивал я.

Опять молчание. И снова хриплый, надтреснутый голос: «Я погибший человек. Вы все равно мне не поможете…».

Постепенно я стал вытягивать из своего соседа односложные ответы и в конце концов выяснил, что ему шестьдесят пять лет, что он плотник, жена его умерла, а сын пропал без вести в Австралии, и вот уже год он ходит без работы и вынужден ночевать на улице.

Часа через два черное облако рассеялось, и в Лондон опять вернулся день. Я взглянул на соседа. Несмотря на сбой возраст, он был еще крепок. Лицо его мне показалось открытым, располагающим к себе. Я встал и прямо сказал старику: «Знаете что? Пойдемте-ка сейчас ко мне… Переночуете, а дальше видно будет…».

Старик был смущен, долго отказывался, но в конце концов пошел со мной. Звали его Лесли Уайт. Он прожил у меня месяца два – отогрелся, окреп духом и… и оказался очень полезным для русской революции человеком. Этот плотник был, что называется, мастером на все руки, знал множество ремесел и легко осваивался во всякой новой работе. В то время революционные эмигранты отправляли в Россию из-за рубежа много нелегальной литературы. Она печаталась на очень тонкой бумаге и тайно перебрасывалась через границу разными хитроумными способами. Так вот, наш Уайт оказался весьма искусным мастером по этой части: он замечательно делал двойные днища в ящиках, полые стенки в чемоданах, пояса и нагрудники для нелегальщины. Он находил самые необыкновенные пути для доставки большевистской печати в Россию. В этом он был удивительно изобретателен и неутомим. И самое важное – Уайт был молчалив, абсолютно надежен и всем сердцем сочувствовал борьбе русского рабочего класса… А ведь вот так же сидел он тогда на сырой скамейке, не зная, где преклонить свою голову…

Как-то Орлов сказал своим «робинзонам»:

– Теперь вы имеете некоторое представление о нынешнем Лондоне, гигантском скопище капиталистических противоречий и контрастов. Сегодня я хочу показать вам в Лондоне то, перед чем мы – люди страны социализма – с благоговением склоняем головы…

Орлов подозвал такси. В течение получаса машина кружила по темным улицам и переулкам северной части города и, наконец, остановилась у больших железных ворот.

Это было Хайгетское кладбище – одно из многих, предназначенных для вечного успокоения простых людей Лондона.

Мрачно и буднично было здесь. Никакой романтики… Могилы тесно-тесно жались друг к другу, как темные, закопченные домишки в лондонском предместье. В изголовье каждой – высокая, с полукруглым верхом доска из грубого серого камня, и на ней – имя погребенного. Все доски на одно лицо, все стоят, как окаменевшие часовые на параде смерти. Красивых памятников мало, да для них в этой тесноте и места бы не хватило. Очень мало зелени, цветов, а то, что есть, тоще и убого.

Угрюмы лондонские кладбища, похожие на тесно набитый покойниками деловой двор…

Следуя за своим руководителем, наши путешественники долго шли между бесчисленными могилами, петляли по узеньким тропинкам, проваливались в попадавшиеся на пути рытвины и ямы. Но вот Орлов остановился и молча снял с головы шляпу.

Перед ними был могильный холмик. Он заметно отличался от других. В изголовье могилы не торчала стандартная каменная доска. Самый холмик был одет в мраморную раму, внутри прямоугольника зеленела трава, росли кустики цветов. На мраморной подушке в изголовье могилы было высечено по-английски:

ЖЕННИ ФОН ВЕСТФАЛЕН. Возлюбленная жена. Карла Маркса. Родилась 12 февраля 1814 Умерла 2 декабря 1881. И КАРЛ МАРКС. Родился 5 мая 1818 Умер 14 марта 1883. И ГАРРИ ЛОНГЕ их внук. Родился 4 июля 1878 Умер 20 марта 1883. И ЕЛЕНА ДЕМУТ. Родилась 1 января 1823 Умерла 4 ноября 1890.

Мрамор ограды и памятной доски когда-то был белым, но лондонский климат и копоть неумолимы: мрамор потемнел, резьба букв покрылась черной пылью.

Долго стояли у этой скромной могилы четыре советских человека. Стояли и думали о многом…

– В годы эмиграции я часто бывал здесь, – заговорил наконец Орлов. – Я участвовал в возложении венков на великую могилу в день Первого мая. Я приводил сюда всех приезжавших в Лондон русских товарищей. Я приходил сюда и один – всякий раз, когда выдавался свободный день…

– Кто заботится о могиле? – спросил Степан.

– О, это целая эпопея! – с оживлением воскликнул Орлов. – Раньше, до тридцатых годов, о могиле Маркса, в сущности, никто не заботился. Земляной холмик осел, полуосыпался, мраморная рама покосилась и треснула, зелени почти не было… Но лет десять назад могилой Маркса занялось советское посольство. Это далось также нелегко…

– Что значит «далось нелегко»? – с недоумением спросила Таня. – Разве кто-нибудь мог возражать?

– В том-то и дело, что мог! – усмехнулся Орлов. – Не забывайте, что здесь – Англия и по английским законам эта могила составляет частную собственность наследников Маркса. Кто эти наследники? В последние годы могила являлась «частной собственностью» французского социалиста Жана Лонге, внука Маркса. Без его разрешения никто не имел права касаться могилы, и поэтому кладбищенская администрация запрещала советскому посольству что-либо предпринимать. Посольство обратилось к семье Лонге за необходимым разрешением. Возникла сложная, очень длинная переписка, и в конце концов семья Лонге разрешила, но… сопроводила это любопытным условием: заботиться о могиле Маркса советское посольство могло только совместно с лейбористской партией Англии. Конечно, лейбористы и не подумали что-либо предпринять. Зато советское посольство энергично и заботливо взялось за дело. Был куплен оставшийся еще свободным клочок земли возле могилы, тот самый, на котором мы сейчас стоим. В изголовье был посажен большой куст вьющихся роз, да и весь холмик усажен цветами. Наконец, ребята из школы для детей советских граждан в Лондоне взяли шефство над могилой: еженедельно бывают здесь, украшают и ухаживают за ней.[23].

Потапов наклонился к могильному мрамору и с удивлением воскликнул:

– А это что такое?

Он вытащил из узенькой щели между мраморной рамой и холмиком с десяток визитных карточек, очистил их от налипшей земли и стал читать вслух: «Индиец… Чех… Аргентинец… Немец… Француз… Китаец… Русский… Американец…».

– Представители рабочего класса и его боевых партий всего мира бывают здесь, чтобы поклониться праху великого учителя, гениального мыслителя и провидца… – заключил Орлов.

Таня не забыла обещания, данного Майе, и на следующий день обратилась к Орлову с просьбой помочь ей купить несколько книг и учебников по медицине. Тот на мгновение задумался и затем предложил:

– Ваша просьба навела меня на мысль познакомить вас, мои робинзоны, еще с одним любопытным уголком Лондона…

Двадцать минут пути – и перед советскими путешественниками предстало огромное, массивное здание классической архитектуры с сорока четырьмя колоннами.

Сумрачное и закопченное, оно угрюмо смотрело на мир из-за тяжелой железной ограды, точно погруженное в суровые, невеселые думы.

– Это Британский музей! – кратко сообщил Орлов.

Британский музей! Одна из величайших сокровищниц мировой культуры. Собрание редчайших ценностей со всех концов мира. Великое книгохранилище, где в прошлом работали Маркс, Ленин, Дарвин и многие другие корифеи человеческой мысли…

Петровы и Потапов молча рассматривали гигантское сооружение, стоявшее перед ними.

– Войдемте, – пригласил их Орлов.

Через главный подъезд все четверо поднялись по широкой лестнице внутрь, где царила приятная прохлада. Направо и налево от входа шли большие залы, заполненные всевозможными экспонатами.

– Англичане обобрали весь мир для Британского музея, – тихо рассказывал Орлов. – Богатства, собранные здесь, огромны, но у нас нет времени на всем останавливаться. Покажу вам лишь самое существенное… Следуйте за мной!

И он повел своих спутников по залам.

Чего-чего тут только не было! Греко-римская античная скульптура, древние предметы индийских культов, орудия труда и украшения доисторических времен, оружие племен тихоокеанских островов, уникальные коллекции старинных, позеленевших монет, творения искусства и ремесла всех наций, образцы одежды всех эпох и народов, египетские барельефы и колонны, ассирийские статуи и колесницы и многое-многое другое. Останавливало внимание богатейшее собрание мумий, вывезенных из долины Нила. Когда «робинзоны» осматривали их, Степан шутливо заметил:

– Мы сами едва не попали им в товарищи…

У Тани глаза разбегались. Она торопливо переходила от одного экспоната к другому, из одного зала в другой, далеко опережая своих спутников.

Часа через два Орлов взмолился:

– Хватит, товарищи! Чтобы осмотреть здесь все, нужен не один день. Теперь вы имеете общее понятие о том, что представляет собой Британский музей как собрание сокровищ и памятников материальной культуры разных племен и времен… Но интерес музея не только в этом… Пошли дальше…

В вестибюле здания виднелась небольшая стеклянная дверь, на которой было написано: «Только для читателей». Проведя своих спутников через узкий коридор, Орлов остановился на пороге торжественного огромного зала. Казалось, что вступаешь под своды храма.

– Перед вами – читальный зал Британского музея, – шепотом сказал он. – Станьте вот сюда и осмотритесь. Это тот знаменитый читальный зал, в котором создавались «Капитал» Маркса и «Материализм и эмпириокритицизм» Ленина! Здесь много работали Вальтер Скотт, Диккенс, Теннисон, Теккерей, Бернард Шоу…

Орлов вытащил из кармана путеводитель и прочитал своим спутникам:

– «Зал, в его настоящем виде, был открыт в 1857 году. Инициатором и руководителем постройки был итальянский эмигрант Антонио Паницци, который впоследствии стал директором библиотеки Британского музея. Высота зала – сто шесть, а диаметр – сто сорок футов. Зал вмещает около пятисот читателей одновременно. В самом зале имеется справочная библиотека в двадцать тысяч томов, а весь книжный фонд музея насчитывает много миллионов книг. Они занесены в большой каталог, состоящий из тысячи огромных фолиантов».

Орлов обратил внимание своих путешественников на внутреннее устройство читального зала. В центре находились три концентрических круга: первый – цитадель администрации зала; второй, несколько больший, – каталог музыкальных произведений; наконец, третий, самый большой круг, – знаменитый общий каталог в тысячу томов. От этих кругов по радиусам, как спицы в колесе, через весь зал тянулись длинные черные столы для читателей, помеченные буквами латинского алфавита. Каждый стол делился по длине перегородкой такой высоты, что человек, сидящий по одну сторону стола, не мог видеть своего соседа напротив. А каждая сторона, в свою очередь, делилась на нумерованные квадраты такой площади, чтобы читатель со своими книгами, рукописями и тетрадями чувствовал себя свободно. Все рабочие места имели выдвижной пюпитр для книг, чернильницу, промокательную бумагу и два пера: одно стальное, другое гусиное. Стальное – для пользования, гусиное – в знак уважения к «духу» прошлого. Впрочем, попадались чудаки, которые и теперь писали гусиным пером.

Два десятка больших, высоких окон под куполом освещали зал, на каждом окне было начертано имя кого-либо из великанов английской культуры. В зале было много воздуха и света.

Орлов подвел своих спутников к столу, обозначенному буквой «К», и указал на место, отмеченное цифрой «7». Молоденькая девушка сидела за этим местом, углубившись в книги и выписки.

– Вот мое постоянное место в годы эмиграции… – вполголоса сказал он. – Администрация зала всегда сохраняла его за мною.

– Сколько времени надо потратить здесь на получение нужной книги? – спросила у него Таня.

– Очень немного. Вы берете листок для заказа, вписываете в него обозначение вашего места за столом, название и номер – по каталогу – нужной книги. Опускаете требование вон в ту урну и ждете… Не позже чем через полчаса любая книга будет доставлена на ваше место. В случае надобности вы можете задержать ее и на несколько дней… Впрочем, я слишком разболтался, – спохватился Орлов. – Должно быть, воспоминания молодости одолели… А ведь нам пора идти в книжную лавку.

– Далеко? – с некоторой тревогой спросила Таня. – От хождения по Британскому музею у меня ноги гудят.

– Всего лишь два шага. Мы отправимся на Чэринг Кросс-Роод, или «Улицу букинистов», как часто называют ее лондонцы.

Улица оправдывала свое второе название. По обе стороны ее в древних, закопченных зданиях гнездились темные старинные книжные лавки и лавчонки. Может быть, не все они были старинными, но такими выглядели от работы климата и сажи. И еще… Эти лавки не выстроились в ровный ряд вдоль улицы Чэринг Кросс-Роод, как обычные магазины с зеркальными витринами, а именно гнездились в каких-то тупичках и переулках, в маленьких, потемневших комнатах с узкими дверьми, низкими потолками, запыленными окнами. И всюду были книги, книги, книги… Десятки, сотни тысяч книг… Книг самого разнообразного содержания… Книг самого разнообразного вида… Книг старых и новых, книг толстых и тонких, книг маленьких, свободно входящих в боковой карман, и книг огромных, в толстых кожаных переплетах, которые взрослый человек с трудом мог поднять… Здесь было царство книг, море книг, наводнение книг… Орлов привел своих друзей в одну из таких лавочек и, поздоровавшись с хозяином, как со старым знакомым, представил ему Таню.

– Вашу просьбу легко исполнить, – отвечал букинист, выслушав Таню. – Попрошу вас пройти в тот угол… Мы подберем все необходимое.

Вскоре перед Таней лежала стопка старых, побывавших во многих руках книг: прекрасный анатомический атлас, руководства по важнейшим разделам медицины, медицинские учебники, популярные лечебники, составленные заслуживающими доверия врачами.

Когда они вышли от букиниста, Орлов предложил:

– Зайдем в ближайшее почтовое отделение и отправим посылку на остров Девы, а потом я угощу вас ленчем по-итальянски, в Сого…

Девушка на почте, взглянув на адрес посылки, засмеялась, показав ослепительно белые зубки:

– Ну, этот пакет не скоро доберется до адресата!

– Но все же дойдет? – озабоченно спросила Таня.

– Конечно! Только через несколько месяцев… Ведь сейчас война!

Через несколько месяцев! Перед внутренним взором Тани вдруг вспыхнула картина: берег острова Девы… Бурное весеннее море… Маленький домик почты возле таверны… Майе сообщили, что на ее имя пришла посылка… Она бежит через поселок на почту: откуда посылка, от кого? Ни разу в жизни она не получала посылки! И вот Майя берет в руки тяжелый пакет и мчится с ним домой… Вместе с Окано она развертывает посылку… Медицинские книги! А на анатомическом атласе надпись: «Дорогой Майе от москвички Тани Петровой…».

Девушка протянула Тане квитанцию и весело проговорила:

– Когда кончится война, я обязательно поступлю на пароход стюардессой и повидаю свет!.. Может быть, попаду и на остров Девы!

– Теперь можно и в Сого, – заявил Орлов. – Сого – это своеобразный район Лондона, сплошь населенный итальянцами и французами. Он славится не только живостью характера своих обитателей, но и большим количеством ресторанов: итальянских, французских, вообще континентальных… Когда англичанам надоедает есть свои невкусные блюда, они идут отдохнуть от них в Сого…

Это был небольшой, но очень оживленный и шумный зал. За столиками сидело много черноволосых и черноглазых посетителей. Они ели и пили, но больше всего – говорили. Из всех уголков неслась быстрая, веселая речь с певучими интонациями. Часто хлопали пробки и раздавались взрывы хохота.

Владелец ресторанчика, толстяк итальянец, выбежал навстречу Орлову и, радушно пожимая ему руку – они были старыми знакомыми, – повел всю группу в дальний уголок зала, к столику для особо почетных гостей. На столе быстро появились бутылка киянти, закуска, суп, макароны, крабы и другие яства итальянской кухни. Все было очень вкусно и недорого. Хозяин то и дело подбегал к столу, разводил руками и, забавно причмокивая, извинялся:

– Прошу прощения за сегодняшнее меню! Война! Многих продуктов нет… Что поделаешь?.. Война!

Когда пообедали, Орлов сказал:

– Итак, дорогие друзья, наше изучение анатомии Лондона пришло к концу. Конечно, мы не смогли охватить все – Лондон слишком велик и многообразен, но все-таки, я думаю, вы получили представление о британской столице.

– Вы совершенно правы, – сказал Петров. – Большое вам спасибо за руководство! Вы сумели показать нам этот город так, что он навсегда останется в нашей памяти как живой.

– За что же благодарить? – рассмеялся Орлов. – Мне самому доставило огромное удовольствие совершить еще одно путешествие по лабиринтам этого гигантского города. А сегодня поздно вечером вы покинете Лондон… Я провожу вас на аэродром.

– Скажите, товарищ Орлов, – несколько нерешительно спросила Таня, – полет из Англии в Швецию безопасен?

– Во время большой войны, – усмехнулся Орлов, – нет ничего вполне безопасного. Но, в общем, можно сказать, что этот полет безопасен – конечно, ночью. Вы ведь вылетите в полночь и уже ранним утром окажетесь в Стокгольме. Изредка на этой трассе бывают неприятные случаи, но ведь исключения только подтверждают правило…

Все поднялись. Орлов отвез своих гостей в отель и, пожимая на прощание им руки, сказал:

– Итак, до вечера! До встречи на аэродроме.

Легкий ветерок летел над Стокгольмом и чуть-чуть шевелил оконные занавески. Петров задумчиво сидел у окна. Взгляд его скользил по остроконечным крышам домов, по зеленым деревьям, окаймлявшим улицы, по воздушным мостам, перекинутым через каналы и проливы, по высоким башням дворцов и общественных зданий. Наконец он встал, прошелся раза два по комнате и, присев к столу, начал писать:

«Дорогой Алексей Петрович! Перед моим отъездом из Москвы я обещал вам по прибытии в Стокгольм описать свое путешествие. Только теперь, семь месяцев спустя, я имею возможность исполнить свое обещание, ибо по дороге сюда я встретился со многими трудностями и неожиданностями. Однако всегда я помнил ваш наказ: в любых условиях сохранять лицо советского человека. Я и мои спутники прилагали все усилия к тому, чтобы оправдать доверие партии, правительства, советского народа. Буду рассказывать по порядку. Если припомните, я вылетел из Москвы в Тегеран 4 ноября 1942 года…».