14. Философия мечты.

У меня есть мечта. Прекрасная и недостижимая, как Священный Грааль и полное собрание стихов Мирры Жукотовской[9]. Я хочу дома камин. Настоящий. Хочу вьюжными зимними вечерами греть у него ноги, смотреть на пляшущее живое пламя и размышлять о суетности бытия. Но, во-первых, в обычной московской панельной многоэтажке подобные устройства неосуществимы по целому ряду причин. Во-вторых – дорогое это удовольствие. А в-третьих, намучаешься потом с топливом. Да и хранить дрова негде. Хочу камин. Но это наслаждение мне не светит в ближайшем будущем. Разве что какой-нибудь продюсер экранизирует мой роман, фильм побьет рекорды, а я получу крутой гонорар. Что, как легко догадаться, невозможно физически. А мечтать – еще никто никому не запретил.

После краха моих коммерческих начинаний, я стал стопроцентным фрилансером – безобидным, непристроенным и легкодоступным. Как всем известно, фрилансер – это свободный человек, не состоящий в штате ни одной фирмы. Его нанимают временно, по договору (или без оного) для исполнения конкретного заказа, но на постоянной основе он не трудится. Так чаще всего работают дизайнеры, художники, программисты и даже некоторые системные администраторы. Все те люди, чей труд надобится нечасто, и брать их на постоянную работу – дорого, нежелательно и проблемно. Впрочем, сами эти граждане тоже не очень-то и стремятся кому-то подчиняться. Но известно одно правило – всякий филансер ищет постоянную работу, а всякий постояннослужащий мечтает сделаться фрилансером. Если мы найдем слово «фрилансер» во всемогущей Википедии, то почерпнем оттуда, что «Lance» значит «копье» по-английски и, соответственно, хирургический ланцет – что-то вроде маленького такого копья. Википедия учит нас, что в первый раз термин free-lance появляется в романе Вальтера Скотта «Айвенго». Так называли рыцаря, что не служил никакому конкретному господину. Вольный копейщик. Ага, ищем по тексту в Google Book Search и… ничего найти не можем. Может – плохо искали? Но, похоже, вопрос о происхождении понятия так и остается без ответа. Впрочем – черт с ними, с фрилансерами, в конце концов, не так уж и важно, где там в «Айвенго» упоминаются эти «вольные копейщики».

Спросите – почему? Отчего любой офисный раб мужского пола мечтает об участи свободного фрилансера, а всякий «вольный копейщик» мечтает о постоянном месте несения службы? Все дело в парадоксах современной морали и разных предрассудках, определяющих общественный статус. Если мужчина не работает по постоянному месту – стало быть, он бездельник, лентяй и тунеядец, а если женщина – возможны варианты. Она или домохозяйка, или свободная творческая натура, или сидит с ребенком. Ну, или она просто может себе такое позволить. Если мужчина зарабатывает мало – он неудачник, а если много, то стоп! Никаких если! Если женщина зарабатывает много – она супервумен, а если мало, то у нее есть муж, или – постоянный любовник, или – это временно.

Короче – я по-прежнему жил на вольных хлебах. Вставал, когда считал нужным и ложился, когда того требовал организм, и такое положение вещей несмотря ни на что не престало мне нравиться. О той мистическо-идиотской истории я не то чтобы совсем забыл, просто задвинул в дальний угол памяти, как ненужную вещь, которую и выкинуть нельзя и использовать негде.

Прошло что-то около месяца. Январь закончился, наступил февраль с его обязательными снегопадами, метелями, перепадами температур, неожиданными оттепелями и внезапными злыми морозами. Время летело с неимоверной скоростью, вот уже и весна скоро… Куча дел, много неожиданно свалившейся работы, мозг на пределе своих возможностей, и я совсем не был убежден, что мне это нравится. Нет уверенности в завтрашнем дне: какое оно будет, это завтрашнее дно? Дьявол, как известно, в деталях.

Зима уже надоела, и хотелось тепла. Простого и человеческого.

Стелла почти переехала ко мне – привезла кучу своего барахла, пачку каких-то умных книжек, ноутбук. Но все-таки оставалась не всегда – временами она уходила в свою квартиру, когда ей требовалось уединение и спокойная тишина. Эти перерывы меня более чем устраивали, но наши отношения переходили в привычку, что начинало напрягать. Не хотелось крепко привязываться к кому-либо.

Хватит, пробовал.

Однажды Стелла пришла, когда я мирно сидел дома и набивал что-то на клавиатуре. Моя подруга была вся какая-то взбудораженная, взвинченная. Оказалось, у нее вышел спонтанный философский диспут на работе – там кто-то прослышал (видимо от начальства), что она дипломированный философ, и разговор ушел в плоскость реально далекую от первоначальной. И тут подвернулся повод поговорить на давным-давно интересующую тему.

– Знаешь, вот давно уже хотел у тебя спросить. Можно? Мне тут нужна твоя консультация…

– Я щас тебе окажу консультацию! – вызывающе сказала Стелла, прижавшись ко мне своим высоким бедром.

– Почему столь угрожающе? – подивился я, обнимая ее за ногу. – Раз ты у нас грамотный философ по образованию, хотел вот спросить…

– У меня тоже будет вопрос. Но ты первый. Ну и?..

– …вот и объясни мне, зачем это нужно в наше время, сейчас? Философия? Я понимаю раньше. Жила-была в древности такая философия, и произошли от нее все остальные науки. И стали эти науки жить-поживать своим умом, а прежняя философия сжалась и скукожилась, осталась почти не у дел, вот и пытается найти своему традиционному существованию какое-то достойное применение и объяснить то, что объяснить вообще невозможно. Да и не нужно, если честно. Есть разные науки, их же вполне достаточно! Именно они, в конце концов, создают все многообразие нашей жизни и формируют наше миропонимание. Вот и думаю – в современном-то мире философия зачем?

– Затем, – Стелла отстранилась, и обнимать стало уже нечего, – что наука не отвечает на многие вопросы. Удивительно, что при таком невежестве, ты так вступаешься за науку. Наука – всего лишь один из методов познания неведомого. Если хочешь – почитай учебник по философии.

– Наука, – разочарованно занудствовал я, – не один из методов, просто методы бывают научными и ненаучными. Например, накушаться «веселых таблеток» и увидеть потом другой мир, где вокруг тебя бегают розовые пони, питающиеся радугой и какающие бабочками[10] – тоже такой метод познания неведомого, но несколько ненаучный, знаешь ли. Если наука пока не может объяснить некоторые вещи, то религия, религиозная философия, да и философия вообще, просто неспособна ничего объяснить. Она и не пытается, кстати. Объяснение – «так создал Бог» – это просто-напросто завуалированный уход от ответа. А любимое философское понятие – «Абсолют», как первоначальная причина всех явлений – не имеет реальной ценности, ибо вообще ничего не объясняет. Кстати, подмена анализа ссылками на авторитеты – старинный прием, но какой-то схоластический.

– Понятие Абсолюта – одно из важнейших в философии, – наставительно заявила Стелла.- И философия не может обойти религию стороной, ибо она так же одна из важнейших ее тем. Наряду с наукой.

– Но я все-таки так и не понял, для чего сейчас вообще нужна философия? Зачем? Разве что для самих философов. Для попов еще. По-моему без всего такого вполне можно обойтись. И если б философы вдруг сменили поле деятельности и куда-то ушли, то ничего не случилось бы. Наука останется наукой, религия – религией, а искусство – искусством. Сейчас философия – это такой-то пережиток прошлых времен.

– Если знания тебя не интересуют, – вдруг сердито сказала моя подруга, – философия действительно тебе не нужна. Многим вообще никакие знания ни к чему – лишь бы жрачка от пуза, телек работал, пиво в достатке и баба под боком.

– Знаешь, это уже резкость, а не ответ. Тебе не идет. Кстати, философия тоже не отвечает на многие вопросы…

– Ну, извини, – немного смягчилась моя собеседница. – Тут по работе на меня действительно по-хамски наезжали, настроение испортили, вот и вспылила. Да, мы не знаем многих ответов. Просто у философии и науки разные предметы изучения и различные подходы. Есть еще неклассическая философия. Например – экзистенциальная философия и ее разновидности, но много понять неспециалисту там трудно из-за полной нереальности предмета изучения. А сам экзистенциализм, как философское направление, вообще-то никогда не существовал и не существует…

– Что? – не вовремя спросил я.

– Ничего. Дай мне вот ту книжку. Вон там корешок торчит…

Я нашел среди принесенных Стеллой книжек искомую, и протянул девушке.

– Ага, эту… щас… – Стелла быстро пролистала несколько страниц и продолжила. – Ну, вот хотя бы это место: «Неклассическая философия конституирует предмет познания как характеризующийся онтологически заданной и имманентной релятивностью, а потому в принципе не могущий быть моделируемым посредством универсально дедуктивных линейных концептуальных схем…» Как тебе? Что-нибудь тут понял?

Вместо ответа я громко заржал.

– А все довольно-таки просто, – продолжила подруга, захлопывая книгу. – Даю перевод: предмет познания в неклассической философии по своей природе относителен и непостоянен, поэтому является непознаваемым посредством обычной логики. Вот и все. Я-то считаю, что пишущих подобные статейки таким вот, с позволения сказать, языком и стилем, надо, как минимум, помещать в закрытые учреждения, и при помощи шоковой терапии учить изъясняться по-русски нормальным современным языком. Это лечится. А то отдельные граждане возомнили себя Хайдеггерами, понимаешь ли, причем без четких на то оснований. Правило номер раз для философа: никогда, никогда в жизни не надо накручивать непонятные слова вокруг того, что можно сказать просто и доходчиво. Философия это тебе не поэзия, тут важно донести свою мысль в наиболее удобном для восприятия виде, отчетливо и ясно, без ненужной лапши вроде «имманентности» и «конституирования». Не изобретай сущностей сверх необходимого.

– Ладно, мир. Теперь – более-менее понятно, – сказал я, хотя мне ничего не было понятно. – А вообще – все от нашего ума проблемы. Человеческий разум работает так, что понять некоторые вещи не способен физически. Объяснить – может, разработать математическую модель – может, а вот понять – нет.

– А как ты тогда объяснишь свое питерское приключение? Это если физически?

– Ой… Ну, давай что ли попробую. Кстати – ты сама же мне это все уже объясняла, забыла уже? Ну, когда я потом заболел, и ты меня лечила, помнишь? Так вот, напоминаю: случилось нечто у меня с мозгами. Не знаю что. Может – сбой какой, может – последствия прошлой травмы, а может, плохо прореагировал на ту африканскую траву, что заказчик привез из Кении и угощал меня. Мы эту солому вместо чая заваривали и пили в тот день. Пошли глюки, ложная память возникла. А на самом-то деле было так. Ничего не помня, я поехал на вокзал, купил билет на экспресс, прибыл в Питер через четыре часа, и только в метро пришел в себя, где осознал свое присутствие благодаря сердобольному менту. Вот.

– И где же тогда билет? – ехидно спросила Стелла. – Только не говори, что потерял или выбросил.

– Потерял или выбросил, – засмеялся я, отгоняя вновь возникшее дежа вю, – а в памяти не отложилось.

– Это можно проверить по базе данных РЖД. Там обязаны сохраниться данные твоего паспорта. – Со знанием дела произнесла Стелла.

– Ну, я тебя умоляю! – пафосно возразил я прилипшей откуда-то фразой. – При некоторой ловкости и доле везения, билет до Питера можно купить так, без паспорта.

– Ладно, а как ты объяснишь мою историю? С червем?

– Могу и с червем. Кстати – заинтриговала! Ты напринимала тогда всякой гадости, и тоже пошли глюки со страшной силой. Эти ваши «веселые таблетки» про которые я только и могу догадываться, что они из себя. А когда ты мылась, на плечо упал с потолка таракан, или паук, или еще какое домашнее членистоногое, и поползло по руке. Ты его приняла за подкожную многоножку и стала резать бритвой. В конце концов, смахнула, раздавила и смыла в сток. Но не полностью, а потом, будучи уже в адекватном состоянии ума, бренные останки этого насекомого приняла за остатки глючной твари. Вряд ли ты сдавала их на исследование.

– Не сдавала, – как-то задумчиво произнесла Стелла. – Умеешь ты засорить мысль и зерно смутного сомнения заронить в чужую душу.

– Да уж, что-что, а таким талантом обладаю. Если надо – еще обращайся или душу какую предоставь для заронения сомнений. Теперь мы квиты.

– Кстати, – совсем некстати вспомнила Стелла, – ты, помнится, обещал мне книжку про этот свой «Проект Вильфиер». И где? И еще я хотела тебя спросить…

– Там был вообще-то не мой проект. А книжка вон, видишь? Вон она торчит! На полке. Тоненькая такая, глянцевая.

Стелла быстро нашла в моей свалке упомянутую книжку. Это была тощая «тетрадочка» в глянцевой обложке где-то страниц на сорок. Никакого названия у брошюрки не имелось, вместо него на черной блестящей поверхности был изображен дом из дикого камня с цилиндрической башней, увенчанной крышей, похожей на шляпку гриба и на тюрбан одновременно. На заднике обложки не было вообще ничего: ни информации, ни данных издателя, только черный глянец и все.

Стелла аккуратно открыла книжечку и углубилась в чтение, а я принялся молча наблюдать за своей подругой. Она явно выделялась из серой толпы, мне всегда нравились такие люди. Одежда настолько хорошо облекала ее фигуру, что не смотреть на нее было просто невозможно. Однако бессонная ночь и усталость дали о себе знать, я и не заметил, как задремал, а потом и вовсе уснул. Мне даже начал сниться какой-то несуразный сумбурный сон. Снилось, что я жарю яичницу с ветчиной, колбасой и многоножкой, а многоножка шкварчала, румянилась и вдруг стала подпрыгивать. Тут меня разбудил веселый смех моей подруги.

– Ты чего? – сонно спросил я.

– Да вот тут. Явно нужно – «пенитенциарная система» А написано что?

– Что? – переспросил я, проснувшись все еще не совсем окончательно.

– Надо пе-ни-тен-ци-ар-на-я, – по складам выговорила Стелла. – От слова «пенитенция» – раскаяние по латыни. А здесь написано – «пеницитарная», это от какого слова? «Пенис» что ли?

Я слегка хихикнул.

– Не заметил даже, дай посмотреть… действительно! Надо же! Я и внимания не обратил, когда читал, – я вернул Стелле черную книжечку. – А у вас что, в универе был латинский язык?

– Философия без латыни существовать не должна. Классиков надо читать в оригинале.

– В оригинале – это конечно хорошо, но не всем доступно, – высказался я, трогая Стеллу за коленку. Вместо философии верх все-таки взяла физиология.

– Так что ты хотела спросить? – изрек, наконец, я, когда все уже закончилось. Обычно в такие минуты на меня нападает болтливость.

– А, ну да, – спохватилась Стелла, будто и впрямь только что вспомнила. – Захожу тут к себе на ЖЖ-страничку и вижу, что некто послал запрос мне в друзья. Из любопытства смотрю на страницу запрашивающего и наблюдаю записки типа: «Люблю свою половинку» или «кисуля, мы вместе навсегда». Семейное положение не пустует, естественно. Притом, что нет никаких сообщений, зачем этот некто набивается ко мне в друзья? Для чего? Смысл тогда в чем?

– Ну-у-у-у, смысл! – важно заявил я. – Смысл далеко не всегда состоит в том, чтобы заключить брак или смачно перепихнуться. А может – ты его интересуешь как личность? Возможно, и вполне понятное желание накрутить счетчик количества друзей, или просто так, чтобы было. В запас.

– Вот этого «чтобы было» я и не понимаю, – грустно заметила Стелла. – Какое-то лицемерие получается и ханжество.

– Ну почему же обязательно лицемерие? Разве кому-то мешает нежно любить свою «кисулю» и одновременно со вкусом развлекаться на стороне? Большинство именно так и делает, а самоутверждение в совокупности с самовнушением тоже играют не самую последнюю роль. В этом случае такой человек как бы льстит себе: «ух, сколько у меня в друзьях симпатичных мордашек!».

– Однако! Самомнение и нынешнее время лишает веры в дружбу и просто переписку. Если кто-то меня добавляет себе в друзья, то мог бы написать, что желает интересного общения или еще чего подобного, а то добавил и молчок. Хотя вообще-то я не верю, что друзей нужно искать именно таким способом.

– Мало ли чего там, – возразил я. – Может стесняшка, или увидел фотки с информацией об интересах, а какие-то детали помешали написать записку. Испугался! Это тебе возможная версия подобного. Но версия вполне вероятная из-за особенностей современных юзеров. А из личного опыта скажу, что я в интернете познакомился со многими интересными для меня людьми. Друзей можно найти в самых невероятных местах, и твой ресурс тому не исключение. Но друзьями в полнм смысле их не назовешь… На мордашку с желанием заняться сексом я обычно не смотрел, потому что с этим всё у меня уныло хорошо, а новых приключений на свою задницу не ищу. Простое желание разнообразить мир новыми знакомствами – это вполне естественная потребность нормальных живых людей.

– Врешь, небось.

– Почему обязательно? – картинно удивился я. – Как мне тебя убедить? Может, надо сложить пальцы особым образом и сесть в изысканную позу? Не понимаю, что плохого в том, чтобы искать общения с новыми людьми? Это же свежие впечатления, эмоции, да и много чего другого. Однако твой пример показывает, что сейчас это мало кому нужно. У всех уже устоявшийся круг общения, и свободных мест нет, так сказать. Я очень хочу завести новые контакты. Не вижу в этом ничего криминального. Но опять-таки, ощущение, что людей с подобными мыслями как-то в дефиците.

– Да это – ладно. Я, собственно, вот что хотела узнать… – Слушай… а почему ты подошел ко мне тогда?

– Когда – «тогда»?

– Ты понял, о чем я, не прикидывайся.

– В кафе? Ну, как! Когда-то ведь надо было. А если честно, то ты мне показалась немного ненормальной. Сумасшедшей слегка. Так, самую малость. Кроме того, у меня в тот вечер было очень гадостное настроение, захотелось смены впечатлений, с кем-нибудь поцапаться или устроить маленький конфликт. Ты казалась вполне подходящим и перспективным кандидатом.

– Вот идиот! – сказала она, и больно ткнула меня пальцем в бок, куда-то между ребер.

– Ой! Ну, я бы не стал уж столь резко… Кстати, ты знаешь, что по происхождению слово «идиот» вполне благородно? Греческое «идиотия» означало вовсе не самую глубокую степень умственной неразвитости, а просто «невежество». На сленге византийского христианского духовенства этим термином обозначались миряне, люди не церковного, а государственного подчинения, соответственно – не достигшие «духовного просветления». А так как мирян тогда особо не уважали, то и слово снискало себе негативную окраску.

– Это ты к чему? – удивилась она.

– Так просто, вспомнилось, вечно занудствую не в тему. Надо что-то с собой делать.

– Надо, – кивнула Стелла. – Мужики, в массе своей, все-таки редкостные зануды и сволочи. Особенно один из них, тот самый, что изобрел моду на двухметровых грудастых блондинок. Я не отвечаю этим параметрам, поэтому эмпирически приходим к заключению, что все мужики – козлы. Ты не понял логики моих рассуждений?

– Не вполне, как-то, – буркнул я.

– Тогда это уже твои проблемы. Я, например, не доверяю людям, в которых нет хотя бы небольшой толики хулиганства. Без этого как-то не так. Недостоверно как-то.

– Ага, все по классику: «Если человек не пьет и не курит, то поневоле задумываешься – а не сволочь ли он?».

– Ну, да, да… Антон Палыч – гениален. Хороший человек должен иметь некие слабости. Мы всегда очень желаем порядка и закона, но применительно к кому угодно, только лишь не к нам любимым. Но я, будучи от природы наивной и верящей в лучшее и светлое, что скрывается в человеческой душе, надеюсь, что все к лучшему.

– Если уж ты наивная, то я тогда кто?

– Ты? – хитро переспросила она. – По-моему у тебя много каких-то комплексов, от которых ты почти избавился. Но следы-то остались. Кстати – почему так? Как найдешь внешне приличного мужика, так он оказывается или козлом, или дураком, или сволочью, или пидорасом?

– А кто я по твоей классификации? – почему-то заинтересовался я. Нет бы промолчать в тот раз. Будто за язык кто тянул.

– Ты? Только не обижайся. Что-то среднее между козлом и сволочью. Так почему?

– Вообще-то надо у социального психолога спросить, почему, – сказал я немного обиженным тоном: данная мне характеристика несколько напрягала. – Думаю, все от недоверия. Мы, мужики, часто недоверчивы. Оснований много, но обычно это всевозможные страхи и фобии. Ведь мы еще и жуткие трусы вдобавок, а причины опасений – слабости. У каждого из нас есть уязвимые места, и их немало, этих мест. Мы знаем о них всегда, тщательно скрываем и часто забываем, и нет желания сознаваться даже самим себе. Ведь как нас всегда дрессировали? Нельзя быть слабым, это плохо, это мужчины недостойно. И если женщин слабостям наоборот обучали («Ах, я всего лишь слабая женщина!»), что тоже не лучшая опора для характера человека, то нам с детских лет объясняли, что настоящий мужик свои ощущения выказывать не должен. Никогда. Если его поставили к стенке, то он издевается над расстрельной командой, а если любит, то обязательно страдая, но, не показывая открыто. Настоящий мужик, в народном представлении – мужественно-брутальный субъект с каменной мордой, запахом пота и многочисленными следами увечий на теле и лице. Он с одной и той же рожей грабит банк, занимается экстремальным сексом и рассказывает анекдоты. Все чувства у него где-то глубоко в мозгу, но и там они под замком, дабы, не приведи создатель, не вывалились наружу. Мужчина всегда прячет свои эмоции.

– Да? – она по привычке вскинула брови. – Тоже мне, открыл Америку. Но ты мне казался человеком творческим, что предполагает эмоциональность и самодостаточность. Тут не надо быть философом, чтобы понять столь банальную вещь.

– Как тебе сказать, творческим… – немного замялся я. – Это происходит немного от других корней. Творческий человек должен быть постоянно чем-то неудовлетворен. А счастливые люди, обычно не жаждут ни самовыражения, ни самореализации: для чего им это надо? Зачем? Они и так упакованы по полной программе. Всем довольны, всему рады. Лишь чем-то неудовлетворенная личность может создать нечто конкретное. Творчество – всего лишь вытаскивание из себя тех образов, что давят изнутри и мешают жить, а внешние впечатления – пища для этих образов. Если питаться каким-нибудь бредом, то и на выходе получается бред… Хотя иной раз и не поймешь, где бред, а где объективная реальность со своими образами.

– Ну, по-моему, это величайшее недоразумение всех времен и народов, – ораторствовала Стелла, – смотреть на некую мифическую «связь с реальностью», как на что-то объективное данное нам в ощущении. Никакой такой связи нет, да и не было никогда. Человеческое сознание – и есть та самая реальность, а сама реальность – всего только сознание этого самого человека. Сам человек, и все что он потребляет, видит, слышит и всячески ощущает, пока живет – вот она реальность. Справедливо и противоположное: реальность управляет человеком, если он не в состоянии управлять реальностью сам. А случаев, чтоб нормальный здоровый человек совсем не умел ничего менять и переделывать, еще не было. На то он и человек, кстати. Беда, вернее – вековая привычка – состоит в том, что бытует некий усредненный образ реальности как общепризнанного стандарта. Некая среднестатистическая величина образов мира в сознании многих людей. Но это уже не совсем реальность. Вернее – совсем не реальность. Потому что нету реальности кроме той, в какой обитаешь ты сам. Есть твой мир, каким бы бредом он не казался другим, и это для тебя все. А те личности, которые не могут принять это, всегда будут лишь трехмерными проекциями на четырехмерное пространство чужого мира. Да, я давно уже предпочитаю существовать в мире, сотворенном моим собственным разумом, и не собираюсь обитать в реальности, при создании которой принимала весьма слабое участие.

– Это философия чья? – забеспокоился я. Тема уходила куда-то в сторону, принимая нежелательный оборот. Меня такие разговоры всегда пугали и вгоняли в крутую тоску. Но по горькому опыту я знал, что пресекать тему сразу нехорошо и неполезно для будущего. Достаточно немного поддержать разговор, а потом утопить в ответах не к месту, и при первой возможности перевести стрелки на иную тему. – Какого-нибудь философа с труднопроизносимой фамилией? Какой-нибудь крутой плохозапоминаемый субъективный трансцендентальный идеализм?

– Не совсем, но типа того…