Глава одиннадцатая. Антон.

— Да не испугался я! — Разве?

— Да… как сказать… В общем, конечно, испугался, но это был не простой страх высоты или там водобоязнь.

— А что же?

— Ах-х-х-х!-Антон уронил локти на округлый край стола и остервенело впился пальцами в непослушные вихры над ушами, потащил в разные стороны. Тянул, вроде, волосы, а получалось — время.

— Перестань зажиматься! Говори как есть.

— Как есть… — ему было трудно привести в порядок мысли, облечь их в слова, он никогда раньше не пытался обсуждать свои проблемы с кем-нибудь еще. Да и с самим собой, положа руку на сердце, тоже не пытался. Как тут объяснишь… — Ну вот смотри. Тебе, когда ты на вертолет взлетающий забираешься, бывает страшно? — Бывает, — его собеседник вскинул широкие плечи.

— Бывает, — удовлетворенно повторил Антон. — Тем не менее ты за стойку цепляешься, по колесу взбираешься, в кабину запрыгиваешь и все, что там полагается, делаешь, так?

— Так.

— Вот. А теперь представь, что ты, как обычно, вцепился в стойку обеими руками, а подтянуться не получается. То вертолет качнет, то ботинок соскользнет, и еще эти лопасти сверху все давят, давят. А вертолет уже летит, метров пятнадцать — двадцать набрал, и вот ты думаешь про себя: «А, черт!» и смотришь вниз, себе под ноги, а там… — Он запнулся.

— Что?

— Небо, — выпалил Антон и тут же сник, как будто только что огласил собственный смертный приговор.

— В смысле?

— Перевернутое, — выдавил он из себя, точно поставил подпись под добровольным отказом от апелляции.

— А-а. — К удивлению Антона, его признание, кажется, ни в малой степени не смутило собеседника, который расслабленно откинулся на высокую спинку плетеного кресла и хрустнул пальцами. «Какие они у него большие и сильные», — не ко времени восхитился Антон. — У меня было такое однажды. Кажется, в Риме. Только там было не небо, а… озеро.

— Правда? — с надеждой, в которой страшно признаваться, спросил Антон, думая про себя: только бы не заплакать. Никто и никогда еще не понимал его настолько хорошо.

— Конечно! После этого меня три дня отпаивали «Кьянти» в гостиничном номере. А я закатывал глаза, смахивал со лба повязку с компрессом и говорил слабым голосом, — актер сверкнул белками, изображая умирающего, и простонал: — Уберите чаек! Пожалуйста, уберите ВСЕХ чаек! — Он снова заглянул в глаза Антона, глубоко, до самой души, и рассмеялся. — А, каково? ВСЕХ чаек!

— А я… А я… — Антон чувствовал себя слишком взволнованным, чтобы продолжать.

— Успокойтесь, друг мой, — актер потянулся через стол и легонько коснулся ладонью руки Антона. — В жизни каждого из нас порой случаются моменты, когда… О! Кстати, вот и официант!

К их столику неслышной походкой приблизился невысокий стройный брюнет в черных брюках, бабочке и жилетке поверх белой блузы. В правой руке он держал поднос с двумя тарелками, одна из которых была накрыта сверкающим колпаком из хромированной стали. Накрытое блюдо он с преувеличенным поклоном поставил перед Жан-Полем, затем стремительно обошел столик по кругу, встал за спиной Антона, и на крахмальной скатерти возникла широкая тарелка, в центре которой возвышалась жестяная банка со схематично изображенной буренкой на боку и острозубыми следами недавнего вскрытия. «Что ж они консервным ножом-то? — усмехнулся про себя Антон. — Надо было простым лезвием, широкой частью — и по стеночке, по стеночке, чтоб без зазубрин. А еще говорят: Франция!» Официант положил слева от тарелки гнутую алюминиевую вилку, тремя сохранившимися зубцами вниз, пожелал всем приятного аппетита и удалился. Жан-Поль приоткрыл колпак на чуть-чуть со своей стороны, так что отраженный солнечный лучик брызнул прямо в глаза Антону, подвигал большим носом над облачком ароматного пара и снова накрыл блюдо.

— М-м-м-м. Пусть еще немного подождут. — Он пошевелил пухлыми губами и с интересом взглянул на тарелку Антона.

— Угощайся, — осторожно предложил тот. Предложение прозвучало невнятно: кажется, его слюнные железы по-стахановски решили выработать месячную норму за пару минут.

— Это ведь последняя банка? — уточнил Бельмондо, с сомнением разглядывая кусочки волокнистого мяса, залитые белым застывшим жиром. — Тогда я не буду. Кажется, это что-то вроде трюфеля, а я, знаешь ли, недолюбливаю сумчатые грибы.

Антон, засунувший вилку в рот чуть ли не на всю длину, посмотрел на друга с немой благодарностью. Ему редко доводилось встречать подобное великодушие.

По вымытым до блеска камням тротуара застучали каблучки — совсем рядом. Обладательнице высоких шпилек и как будто прилагавшихся к ним черных туфелек и стройных ножек, пришлось сделать шаг в сторону, чтобы не налететь сначала на кресло, в котором вольготно раскинулся Бельмондо, а потом на подозрительно коротконогий табурет, на котором, ссутулясь над тушенкой, сидел Антон. Когда каблучки процокали мимо, он на миг окунулся в запах цветущих яблонь и почувствовал щекой мимолетное прикосновение прохладной гладкой ткани.

— Женщины! — прокомментировал актер, провожая взглядом черные туфельки под развевающимся красным шелком, и поцокал языком в такт удаляющимся каблучкам. — От них одни проблемы. Женщины… — Он перевел на Антона взгляд, сразу ставший печальным и каким-то беспомощным. — Скажи, ты все еще тоскуешь по своей? Как ее?.. — Нетерпеливо щелкнул пальцами.

— А-а, — с набитым ртом напомнил Антон.

— Точно! Аля, — произнес Жан-Поль, сделав ударение на второй слог. — Зря! Мне кажется, ты ничего не должен ей. Подумай! Ты оставил ей три банки вот этого… — Толстый указательный палец сделал пару оборотов над полупустой консервной банкой.

— Тушенка, — подсказал Антон.

— Тушенка, — повторил француз. — Тушенка, — и засмеялся. В его исполнении слово звучало скорее как «душенька». — Да, — он снова стал серьезен. — Ты оставил ей Три Банки Тушенки, — выделяя интонацией последние три слова, он одновременно растопыривал пальцы. — А с собой взял всего одну. Все так? — глубокие морщины избороздили мужественный лоб.

Антон молча жевал, не зная, какой реакции от него ожидают.

— Ладно, — улыбнулся Бельмондо и взметнул ладони в жесте, означающем, что он готов сменить неприятную для собеседника тему. — Я лезу не в свое дело, пусть так. Ты уже не мальчик, разберешься сам. В конце концов, у нас есть дела поважнее и дамы, которые больше не могут ждать. Устрицы! — объявил он, решительно поднял хромированный колпак и отставил в сторону.

Под колпаком оказалась тарелка с дюжиной располовиненных раковин с дымящимися останками их бывших обитателей, поразительно смахивающих на обычных озерных улиток, запеченных из хулиганских побуждений на костре. «Что ж, это и есть изысканный французский деликатес? — удивился Антон. — Впрочем, едят же они как-то лягушачьи лапки. И все равно: фу!».

— Попробуй! — Бельмондо любезно пододвинул тарелку.

— Ум-м-м, — Антон отрицательно помотал головой.

— Я настаиваю. Быть в Париже и не есть устриц? Это… — Жан-Поль произнес какое-то слово, которое Антон не понял. До этого он каким-то образом понимал все, хотя актер, естественно, с самого начала говорил по-французски. — Смотри, это несложно. Берешь раковину, подцепляешь устрицу языком, потом м-м-м-м жуешь и глотаешь. И сразу же запиваешь белым вином!

Пришлось попробовать, чтобы не расстраивать друга. На вкус устрицы оказались даже хуже, чем по представлению Антона могли бы быть озерные улитки. Он пожевал некоторое время вязкую желеобразную массу с запахом плесени и вкусом… наверное, ее же, попытался проглотить и не смог. Полупрожеванный ком был слишком большим, к тому же в нем попадались какие-то твердые и острые кусочки, как будто осколки панциря. Антон пожевал еще немного и поискал взглядом, куда бы незаметно выплюнуть чересчур изысканное на непритязательный русский вкус лакомство…

И, не найдя, проснулся.

В глазах было темно. На сердце — пусто. Во рту — мерзко.

И ни единого грамма белого вина, чтобы запить горечь.

Простой воды, впрочем, тоже нет. Эх, до чего же неосмотрительно он поступил, не взяв с собой фляжку. Когда еще ему на пути попадется спасительный водопадик, или лужица, или, как в последний раз, тонюсенькая, стекающая прямо по стене струйка, которую даже в пригоршни не набрать, можно только слизать языком с шершавого скального бока. Как назло, чем дальше Антон погружался в лабиринт ходов, тем суше становилось вокруг. К чему эти резиновые сапоги, шел бы лучше в кедах или домашних тапочках. Чтобы ноги дышали. Последний раз напиться по-человечески ему удалось… честно говоря, он не знал, сколько часов назад. А еще честнее — и не хотел знать. Именно поэтому натянул рукав комбинезона на циферблат часов и закатал его край под кожаный ремешок. Счастливые, ха-ха, часов не наблюдают. И, вероятнее всего, вообще никогда не смотрят на компас. Неважно! В своих блужданиях Антон давно уже перестал обращать внимание на показания тупоносой светящейся стрелки. Зачем, когда у него есть настоящий проводник?

Сон не принес облегчения, все мышцы по-прежнему ныли, кости ломило, особенно в том месте, где в лопатку упирался какой-то острый камень или выступ в полу. Ничего удивительного: Антон не выбирал место для привала. Последние два или три раза усталость накрывала его без предупреждения, буквально валила с ног, в лучшем случае оставляя время, чтобы сбросить рюкзак и стянуть сапоги с окаменевших ног. На этот раз его сил не хватило даже на эти элементарные действия, по крайней мере тесноту резиновых сапог Антон ощущал всеми десятью сжавшимися в «кулаки» намозоленными пальцами. Ой, ноженьки, бедные вы мои! А ведь на них сейчас придется как-то вставать и куда-то идти… зачем-то.

Антон осторожно, чтобы не хрустнули позвонки, пошевелил затекшей шеей. Однако вместо хруста с изумлением услышал сначала негромкое шуршание, когда что-то легкое и некрупное сползло по его небритой щеке, затем — влажный звук падения, когда оно плюхнулось на пол. Да что же это такое? Он потрогал лицо в том месте, где по нему проехалось неведомое нечто. Липко. Не успев задуматься, лизнул клейкие пальцы. И тут же сплюнул. Тот же мерзкий вкус, который Антон ощущал во рту с момента пробуждения и который, благодаря недавнему сну, с этого дня наверняка будет ассоциироваться у него с устрицами.

— Да что же это такое? — вслух повторил Антон и резко сел.

Возможно, именно звук его голоса или неожиданное движение тела, долгое время сохранявшего неподвижность, послужило сигналом к началу активных действий. Почти одновременно Антон почувствовал, как что-то с любопытством обнюхивает или ощупывает запястье его упертой в землю руки, другое что-то настойчиво ищет лазейку между воротником комбинезона и шеей, а третье, сжимаясь и разжимаясь, как будто пульсируя, взбирается вверх по его правому колену, причем не над, а явно под тканью защитных брюк.

— Да что же это…

Еще минуту назад Антон ни за что бы не поверил, что способен с такой скоростью вскочить на ноги. Куда девалась многодневная усталость, и предобморочное головокружение от голода, и ломота в костях? Все испарилось в мгновение ока, уступив место глубинному и всепоглощающему инстинкту самосохранения.

— …такое!

Он сорвал с воротника холодную и скользкую на ощупь тварь размером чуть больше кулака и отчаянно сжал в руке. Раздался отвратительный хлопок, что-то тягучее и липкое брызнуло из-под пальцев во все стороны, часть омерзительно пахнущей субстанции попала на лицо Антона, на кончик носа и губы, которые как раз зашевелились, чтобы в очередной раз возмутиться:

— Да что же…

Он отбросил бесформенный и как будто сдувшийся комок в сторону, наклонился к правой ноге и попытался просунуть пальцы под штанину, а когда это не удалось, просто ударил кулаком, расплющивая в лепешку шевелящийся бугор на колене.

— …это…

Еще один чавкающий звук — и вниз по ноге потекла липкая жидкость, похожая на охлажденный томатный сок с большим количеством мякоти. Даже избыточным на вкус Антона.

— …такое…

Не успел он выпрямиться, как на спину ему откуда-то сверху свалилась свежая парочка тварей, а еще несколько, по счастью, безуспешно, попытались взобраться по гладким голенищам сапог. Антон, еще недавно неспособный встать на ноги без помощи рук, теперь запрыгал на месте, точно девочка со скакалкой, стряхивая первых и превращая в плоские чмокающие комочки вторых.

— Да-что-же-это-такое-да-что-же-это-такое-да-что-же, — как заведенный, приговаривал он при этом.

Минут через пять он успокоился. Отступил в сторону стараясь не поскользнуться на липком полу, с осторожностью водя руками вокруг себя, в любой момент готовый к новой атаке невидимых тварей. Потянул с пояса фонарик… и долгое время не решался включить. Похоже, вопрос «Да что же это такое?» от частого повторения утратил свою изначальную актуальность. Антон обнаружил, что ему уже не очень-то хочется узнать ответ на него. И тем не менее…

Вжик-вжик.

Кажется, нечего страшного. Вжик-вжик-вжик.

По крайней мере, ничего слишком страшного. Вжик-вжик-вжик-вжик.

Ничего настолько страшного, что от одного его вида Антон мог бы сойти с ума.

Просто какие-то мелкие зверьки. Или скорее крупные насекомые. Что-то вроде мокриц, только сантиметров пятнадцати в длину и почти прозрачные, а вернее сказать, депигментированные. Студенистые веретенообразные тела с монотонной ребристостью по всей длине, которая делает их похожими на какие-то заводские детали с нарезанной резьбой. Бледно просвечивающие сквозь кожу внутренние органы и циркулирующая между ними жидкость — такая же бесцветная. Только лапки, то ли пять, то л и шесть пар, и еще какие-то наросты на морде — щупальца, усы или жвалы выделяются на общем фоне своим ярко-черным цветом. Вжик-вжик-вжвж…

В общем, совершенно не на что смотреть. А лучше бы поскорее убраться отсюда куда подальше, пока новая партия отвратительных тварей не выползла из нор и щелей. Пока он окончательно не выбился из сил в своей всесокрушающей пляске разъяренного берсерка. И пока болезненное воображение не прошептало в голове Антона, что, прежде чем фонарик погас в последний раз, он успел осветить на полу кое-что любопытное. Скажем, какой-то странный труп одной из мокриц. Допустим, даже половинку трупа. Но не растоптанную и не раздавленную в кулаке, о нет. Она больше смахивала на откусанную половинку. И если бы финальное «вж…» протянулось подольше, Антону, вполне возможно, удалось бы разглядеть на полупрозрачном полусъеденном теле следы зубов. Не исключено даже, что очень знакомых зубов.

Глупости! Антон сплюнул себе под ноги привычной горечью. Ничего подобного он не видел. Или все-таки видел? Разумеется, нет! В самом деле? Тогда почему же, если он так уверен, ему просто не включить фонарик и не убедиться в необоснованности своих подозрений? А и пожалуйста!

Антон решительно вытянул руку с фонариком. Положил четыре сомкнутых пальца на рычажок механической подкачки аккумулятора. И не стал нажимать.

Нет уж, хватит с него потрясений. Это, последнее, Могло бы стать хуже прочих. Хуже даже, чем увидеть аккуратно обрезанный (или откусанный, если быть предельно точным, но к чему такая точность, если кусачки остались дома, в тумбочке под телевизором, за три тысячи километров отсюда?) конец некогда путеводной нити, которая уже никуда не ведет.

И вообще, хватит любоваться трупами врагов, сколько бы их ни было, десять, двадцать или двадцать три с половиной. Пора двигаться дальше.

Антон наскоро протер лицо левым рукавом комбинезона, который наименее пострадал в схватке с мокрицами, с сожалением стянул и бросил на пол правую, насквозь мокрую от слизи, перчатку, и старательно печатая шаг, чтобы хоть немного отряхнуть сапоги и штанины, двинулся прочь с места сражения. С закрытыми глазами и надежно привешенным к поясу фонариком. Пусть поболтается пока. Все равно, случись что, заслуживающее внимания, не сомневался Антон, его предупредят заранее. А уж внимать предупреждению или игнорировать его, это он еще подумает. Крепко подумает.

Никогда еще Антон не испытывал такой жгучей, по-детски «смертельной» обиды в отношении своего проводника.

Так и есть, спустя пару изгибов пути, которые Антон благополучно миновал, прямо перед его сжатыми веками замерцало, замаячило знакомое изображение — атлетическая фигура, широкое лицо, насмешливый взгляд — отвратительно бодрое и подтянутое на фоне розовеющего неба. «Уже проснулся? — как будто спрашивало оно. — Готов к новым подвигам?» — Нет! — отрезал Антон и вжикнул фонариком, прогоняя навязчивый образ.

Ага, как и следовало ожидать, развилка. Вполне банальная: можно пойти прямо, по вполне удобному продолжению пути или двинуть направо и вниз по какому-то подозрительному лазу. Антон зажмурился в секундной задумчивости — намертво въевшийся в сетчатку портрет начал было проецироваться на изнанку век, но не успел сформироваться до конца, так и остался нечеткой картинкой, как будто кто-то забыл подкрутить линзу в проекторе или, напротив, подкрутил ее жирной рукой. Антон хмыкнул и распахнул глаза пошире — из детского же упрямства. Благодарим покорно, месье «пожиратель устриц без страховки и каскадеров», не смеем отвлекать вас по таким незначительным поводам. С этим чепуховым выбором мы уж как-нибудь справимся собственными убогими силенками.

Однако не моргать дольше минуты человеку без специальной подготовки тяжело, он ведь не земноводное или, допустим, пресмыкающееся, вот и Антон, продвинувшись вперед шагов на двадцать, не удержался, смежил на секунду веки и с удовлетворением обнаружил под ними уютную темноту. Ни рассветного неба, ни кинозвезды в голубых джинсах и рубашке навыпуск. Обиделся?

Вот и хорошо, пробормотал он. Вот и замечательно. Никого больше не слушаю. Никому не верю.

Так, бормоча себе под нос всяческую нигилистическую чушь, Антон прошел еще шагов пятьдесят и со всей своей самоуверенной дури врезался грудью и левым коленом в стену. Бо-ольно! Но вместо того чтобы по русскому обычаю выматериться и тихонько заскулить ожидая сострадания и жалости извне, лишь отчетливо скрежетнул зубами. Сам виноват! Привык всюду следовать по указке проводника, совсем потерял бдительность. У-у, дрозофил, мух плодовый! Ни одной извилины, сплошные хромосомы!

Вжик-вжик — левой рукой, пока правая потирает ушибленное колено. Осторожно выпрямиться, наступить на больную ногу, оторвать от пола здоровую. Постоять, чувствуя себя аистом-недоумком. Такому не то что младенцев разносить-ведро мусорное и то мало кто доверит. Ну что, доктор, сумею я с такой ногой сплясать, допустим, лезгинку? Странно, а до ушиба вроде не умел. Вжик-вжик-вжик-вжик-вжик…

Бестолку! Хоть все пальцы сотри, хоть разогрей хилую лампочку до мощности прожектора, все равно ясно, что пути вперед нет. Так часто бывает: идешь по тоннелю приличной ширины и высоты, и пол под ногами более-менее ровный, и кажется, что не может быть так, чтобы этот замечательный ход вел в никуда и закончился скучным тупиком, не настолько глупа матушка-природа, чтобы тратить силы на такие бессмысленные проекты — и вдруг «Бамц!» Оказывается, может. Оказывается, как раз настолько.

Антон обернулся — а что ему оставалось? — опустил притихший фонарик на коротком поводке и покорно закрыл глаза. Естественно, он был там, сверкающий и ухоженный, без черных крапинок въевшейся грязи на лбу и щеках, без следа грубой щетины на подбородке, разве что в прическе присутствовала некая небрежность, но явно нарочитая, имеющая целью подчеркнуть: «у нас, настоящих мужчин, нет времени на подобные глупости». Заметно округленные глаза показались бы наивными, если бы не хитрые искорки, притаившиеся в их глубине. «Кажется, я что-то пропустил?» — спрашивали они.

Я не пойду за тобой, подумал Антон и для убедительности прижался спиной к тупиковой стене, как будто ожидал, что та разомкнётся на половинки, словно дверь лифта, и пропустит его сквозь себя. Ты… Ты накормил меня мокрицами!

«Мокрицы, устрицы! — всплеснул руками темпераментный актер. — Какая разница, когда ты по-настоящему голоден?».

В самом деле, подумал Антон. Какая?

В действительности Бельмондо никогда не разговаривал с ним, только во сне. Все-таки это был всего лишь портрет актера, и если бы он вдруг заговорил, Антон, чего доброго, решил бы, что сходит с ума. Но портрет молчал. Только иногда, когда Антон моргал, актер неуловимо менял позу, или выражение лица, или глаз — в зависимости от ситуации. Великому артисту с выразительной мимикой и совершенным владением языком тела не нужно ничего произносить вслух, чтобы донести до Антона свои мысли и чувства. Иногда для их выражения хватало ничтожного изгиба брови.

Вот и сейчас, пока в голове Антона звучала возмущенная сентенция о мокрицах и устрицах, Жан-Поль на самом деле не всплескивал руками и не раскрывал рта, просто камера запечатлела момент застывшего движения и умело высветила выражение обиды на незаслуженный упрек в слегка прищуренных глазах.

В самом же явлении «таланта» «поклоннику» Антон не наблюдал ничего странного. Ничего такого, что заставило бы его усомниться в трезвости собственного рассудка. В жизнеописаниях по крайней мере двух спелеологов с мировым именем он встречал упоминание о схожих видениях. Схожих, правда, весьма отдаленно. Одному из них постоянно мерещился красный петушок, другому — баночка апельсинового джема. И объяснить это явление с научной точки зрения не составляло труда. Человеческие глаза просто не умеют подолгу смотреть в пустоту, не встречая на своем пути никаких ориентиров, и поэтому извлекают из памяти яркие образы, за которые легко зацепиться. Такое, если верить сомнительным переводам зарубежных источников, случается и с астронавтами в открытом космосе, и с исследователями пещер, не видевшими нормального света по нескольку месяцев. Антону в этом отношении еще, можно сказать, повезло, в качестве проводника французский актер давал сто очков вперед и красному петушку, и баночке джема.

Правда, поначалу пришлось помучаться, чтобы научиться читать по лицу Жан-Поля бегло и без ошибок. В первый раз это случилось не во время акробатического этюда «под куполом цирка на одной ноге» и не в тот момент, когда Антон, измотанный и отупевший, стоял спиной к роковой тридцатой развилке и загипнотизировано вжикал фонариком на обрезанный конец нити, но немногим позже в тот же бесконечный день или ночь — к тому времени он чувствовал себя уже достаточно осчастливленным, чтобы перестать следить за ходом времени. К чему? Ведь часы, как и люди, то и дело врут.

Он сидел на корточках в центре перекрестка, полноценного пересечения двух равнозначных путей, вертел в дрожащих пальцах карту-схему и ощущал себя буридановым ослом в квадрате. Глупому животному было куда проще: сгреби обе охапки сена в одну и получи двойное удовольствие, как стакан газировки за шесть копеек — с двойным сиропом! А как быть с четырьмя совершенно неразличимыми ходами — ладно, с тремя: тот, по которому он вышел к перекрестку, не в счет — все равно как? Когда нет сил даже на один лишний шаг, а на собственноручно испоганенном листке бумаги рядом с этим местом значатся какие-то непереводимые руны. То ли стая чаек работы художника-минималиста, то ли надпись на мертвом языке. «Оставь надежду всяк…», дальше неразборчиво. И вообще, судя по карте этот перекресток Должен быть не Х-образным, а «куриной лапкой». Ох, Чернушка, Чернушка, черная ты моя курица! Кто же так изуродовал твои пальцы, какие такие подземные жители? Антон наморщил лоб и устало прикрыл глаза рукой.

Нетрудно догадаться, кто поджидал его в пульсирующей красноватой тьме. Правда, теперь Бельмондо стоял в непривычной позе, вполоборота, как будто ему и дела нет до Антона и его метаний, а вздернутый к небу подбородок наглядно демонстрировал осуждение.

— Мне это… не понадобится? — не раскрывая глаз, Антон протянул вперед клочок бумаги.

Бельмондо пожал плечом и как будто пренебрежительно фыркнул.

— Ты же… выведешь меня?

Моргание спустя Жан Поль обернулся. Добрые морщинки залучились вокруг глаз.

«Наконец-то ты понял!».

Антон разжал пальцы, не заботясь о том, куда упадет предательница-схема, неожиданно легко поднялся с земли и уверенно пошел за своим кумиром, единственным человеком на свете, кому он еще мог доверять.

И не свернул с пути, даже когда понял, что с каждым шагом все больше удаляется от Лежбища. От взгляда жены, в котором молчаливая надежда, с какой она встречает каждое его возвращение, уже через минуту сменяется привычным упреком: «Как же ты мог так рисковать мной? Даже не мной, нами!» От ее постоянных «Тош, Тош», от которых ему временами становилось тошно. От шумных и каких-то нелепых ссор вроде той, последней, разгоревшейся из-за непонятно куда подевавшейся банки сгущенки. То есть теперь-то, наверное, понятно. В конце концов, это ведь она сама отрезала ему путь к возвращению.

И он снова последовал за проводником сейчас, безропотно, будто и не было никакого завтрака в открытом ресторанчике на берегу Сены, и официанта в черной бабочке, и сверкающего колпака из хромированной стали. «Какая разница, когда ты по-настоящему голоден?» — с теплой улыбкой повторил Антон и, не раздумывая, полез в подозрительный лаз, стоило его проводнику небрежно махнуть рукой куда-то вправо и вниз.

И почти сразу услышал далекий гул.

Так мог шуметь ветер, загнанный в ловушку аэродинамической трубы. Или поток машин, непрерывно несущихся по загородному шоссе. Но не на глубине в сотню метров! Нет, тут шумело что-то другое.

Антон почувствовал, как хищно затрепетали крылья носа. Это был еще не запах, только предвкушение его. Сколько там до источника звука, километр, полтора? Может, и все пять, если вспомнить задачу про крысу и сыр в лабиринте. Главное — не забывать, что двигаться, ориентируясь на звук или запах, и приближаться к вожделенной цели — не обязательно одно и то же. Хорошо, что у Антона есть проводник получше, чем интуиция и несовершенные органы чувств. Он подмигнул одним глазом — оказывается, достаточно и этого — и прошептал голосом раскаявшегося грешника: «Хорошо, что ты есть». И вместо ответа получил встречное подмигивание. «Ты тоже ничего».

Поворот, другой, развилка, которой Антон даже не заметил. Трудный подъем по крутой осыпи, где ноги утопали по колено, как в песочном торте. Лаз-шкуродер, через который им с рюкзаком пришлось протискиваться по очереди. Но все это — под жизнерадостный аккомпанемент несмолкающего, наоборот, постоянно усиливающегося шума.

Откуда здесь взяться такому чуду, когда на поверхности все сухое и трава стоит зеленая всего месяц в году? Вопрос!

Еще одна осыпь, на этот раз круто уходящая вниз. Круче только с парашютом. Тут бы штурмовой шест употребить или хоть пару дюралевых крючьев вбить выше по склону и веревочкой за пояс обвязаться. Но Антон спокойно зашагал по осыпи, то есть почти побежал, ставя ступни параллельно, «лесенкой», и временами подпрыгивая, даже не перекрестился. Да и не умел он, если честно. Ну ткнул бы тремя пальцами в лоб, ну в живот, а потом куда? К правому плечу или к левому? Нет, такими пособиями Антон в жизни не интересовался.

Коварная осыпь уперлась в стену, похожую на воплощенное в камне понятие «полуплоскость»: снизу-пол, граница, зато уж во всех остальных направлениях скала простиралась настолько, что нащупать ее края не удалось ни лучику фонарика, ни скудному человеческому воображению. Долго бы пришлось Антону бегать взад-вперед вдоль этого «наглядного пособия», если бы не гул, который мало-помалу перерос в рокот, и не улыбающаяся физиономия Бельмондо с немым вопросом на пухлых губах: «Ну что, парень? Ты на финишной прямой, может, ускоришься?».

И Антон ускорился, понесся вдоль стены еще быстрее, чем с горки, привычно задирая вверх левое, наиболее чуткое, ухо, хотя чего тут прислушиваться, этот грохот разберет и глухой!

Глухой не глухой, а эпицентр он все-таки проскочил, не смог вовремя остановиться. Да и кто же знал, что столько шуму исходит наружу не то что бы из ничего, но из такого узкого просвета, что и боком едва протиснешься. Особенно если на спине рюкзачище — вдвое шире хозяина. Даже не дверь в стене — какое-то окошечко в мир иной, право слово, слуховое!

Ох, как весело и легко в одночасье сделалось на душе у Антона, как он удачно хохмил и сам же смеялся своим шуткам, а как задорно напевал «ходють кооони над ри-икооою, ищуть кооони…» и т. д., благо никто его пения не услышит-в эдаком грохоте.

«Здесь даже лучше, чем в душе. Или под пылесос», — подумал Антон и заливисто расхохотался, уже чувствуя лицом первые, самые мелкие брызги, а подошвами — жадно зачавкавшую почву. У самого берега он упал на колени, в гальку, в песок, и сотворил нечто вроде молитвы, какой уж сумел, сугубо атеистической. Во имя Жана, и Поля и, в общем, Бельмондо. Аминь?

Каким же сладостным был его первый глоток! Антону казалось, что он не пьет воду, а впитывает, как губка. Или как растение — всеми своими устьицами. Микроскопические капли сперва наполнили царапины на ладонях, затем проникли в трещинки на губах, оросили каждый сосочек на воспаленном языке, коротко прокатились по стенкам пересохшего горла — и все, до ссохшегося в нитку пищевода не дошло ни грамма, все впиталось где-то по дороге. Нуда ничего, это как заливать снежную горку зимой, первые несколько ведер льешь как будто впустую, чтобы еле-еле размочить верх склона, а потом потихонечку-полегонечку процесс набирает темп, первая порция снежка схватывается и пропускает воду дальше. К тому же погружать сложенные лодочкой ладони в ревущий поток, а потом трепетно подносить их ко рту гораздо легче, чемс полным ведром, а то и двумя взбираться по скользким, кое-как протоптанным ступеням. Уж эту-то упоительную, не сочтите за каламбур, процедуру Антон был готов продолжать, сколько потребуется. А потом повторить с начала.

Напившись немного, вымыв лицо и шею и замочив в прибрежной пене перетруженные ноги, Антон не выдержал, защелкал фонариком, как японский турист фотокамерой. Огляделся по сторонам, насколько позволила крепость пальцев и убогая мощность лампочки. Он увидел огромный зал, целую анфиладу залов, направляющей осью которой служила подводная река с порожистым руслом. И какая мощная — куда там Малой Вьюжке с ее трехметровым падением уровня на километр. И ведь наверняка глубокая. Не по колено и даже не по пояс — то место, в котором Антон беззаботно мочил стертые пятки, в каком-нибудь любительском отчете назвали бы «высокой» водой. Насколько высокой — Антон не собирался выяснять. Смоет же, как… в общем, мало не покажется.

Он достал из рюкзака первую попавшуюся ветошь — то ли полотенце, то ли старую майку, теперь уже не разобрать — обтер ноги. «Было бы что-нибудь согревающее — посетовал, — хотя бы чай, можно бы рискнуть ополоснуться целиком. Или гидрокостюм — тоже защищает от переохлаждения. Ага — поддел себя сам, — а еще лучше — байдарка. Нет уж, спасибо! Плавали, знаем… Эх, а может, воду прямо в каске вскипятить? На спичках! Осталось еще штук восемь охотничьих. Они в воде не гаснут, но вот греют ли?».

Он попил еще немного и уже присматривал себе местечко посуше и желательно без брызг, чтобы вздремнуть, а потом, проснувшись, снова пить и плескаться в воде, и опять заснуть, и опять проснуться, и так до бесконечности, но неугомонный призрак красавца-француза требовательно завис над правым плечом и поманил куда-то красивым сильным пальцем.

«Куда еще?» — недовольно спросил Антон, поднимаюсь, однако, на ноги и шаря рядом с собой в поисках скинутых сапог. Спросил мысленно, орать в ревущем бедламе было бесполезно.

«Куда, куда!» Из легкомысленного жеста проводника следовало: на тот берег.

«Сумасшествие! — подумал Антон, судорожно натягивая на ногу воспоминание о носке. — Вода — градусов восемь. Форменное сумасшествие!».

Сначала проводник повел его вдоль берега. Миновали один зал, другой. На границе с третьим — остановились. Рев потока в этом месте, на слух почти оглохшего Антона, достиг апогея, а водяная пыль насытила воздух до консистенции густейшего тумана, сделав его почти непригодным для дыхания. Что бы это значило? Водопад?

Антон мысленно попросил у проводника прощения и взялся за фонарик.

Вжик-вжик-вжик.

Да, водопад. Очередной зал оказался метров на пять ниже чем тот, где находился Антон. Вода обрушивалась вниз с ужасающей мощью, разбивалась о камень и взмывала в высоту миллиардами мельчайших брызг, после чего опять собиралась в поток и заполняла новое русло. Но перед самым изломом, прежде чем ринуться в бездну, стремительный поток, должно быть, для пущего эффекта, избавлялся от всего лишнего или, чтоб уж не изменять изысканному стилю, скажем: наносного. А нанесла безымянная река немало. Целый глыбовый завал воздвигся поперек русла, вода подныривала под него, и огромный курган из валунов и камней, весь мокрый от брызг, все-таки оставался по большей части над бурлящей поверхностью. И если хорошенько постараться…

Вжик-вжик-вжик.

Да, можно попробовать.

Антон еще раз попросил прощения, теперь — за недоверие.

Что ж, он готов. Как учили, без страховки и каскадеров. Но все-таки — немножечко — со светом, хорошо? Без света тут и черт ногу, и ангел голову, а уж простой человек наверняка и то, и другое… Ну так как, о'кей? Или как там у вас, уи? Смешно, как поросята повизгивают, уи-уи… Ты только не обижайся, ладно? Поросята — это же полезные зверушки. Они трюфеля ищут. Под землей. Ты не думай, я свет не буду сильно включать. Так, вжик-вжик и готово.

Загрузив голову подобной успокоительной и непонятно к кому обращенной галиматьей, Антон медленно и осторожно двигался по шатким и очень скользким камням. Прежде чем ступить на камень, проверял его устойчивость носком сапога. Иногда камень срывался, но Антон успевал отпрянуть. Фонариком, как и обещал, старался не злоупотреблять, боялся спугнуть проводника. Поразительно, но ревущего прямо под ногами потока он боялся меньше.

Шаг. Остановка. Другой. Остановка. Вот до балкона добрался он ловко. Ловко…

Слова знакомого с детства стихотворения как нельзя лучше сочетались с занятием Антона. Он повторял их как считалочку, по слову на камень. Если камень подводил, он возвращался на слово назад и, стоя в позе цапли, придирчиво выбирал новый.

Через высокий барьер. Высокий барьер перелез, двери от… От уж ты ж, у-у, с-с-сволочь!

Погрозил пальцем коварному булыжнику.

Двери открыл и в квартире… В квартире…

До противоположного берега оставалось всего ничего, но, как назло, то же самое можно было сказать о количестве подходящих камней, валяющихся под ногами. Так что несколько раз Антону приходилось довольно далеко откатываться назад и искать удачу на новой скользкой тропке.

Двери открыл. Двери. Двери открыл и-и-и…

Перепрыгнуть, что ли?

Вжик-вжик. О!

Ловко он забрался… Нет, добрался. Ага. Добрался он ловко, через высокий барьер пере… перелез… Смотри-смотри! Двери открыл и в кваррр.:. И в квартире и…

Все. Не могу больше. Прыгаю.

Он максимально твердо обосновался правой ногой на «квартире», левую, вообще-то толчковую, осторожно опустил на край неустойчивого «исчез», зажмурился, сказал: «Жан, Поль» и дважды кивнул, как если бы это были два разных человека — и прыгнул. В прыжке он перенесся через черно-белую лакуну бурляще-пенящейся воды, обойти которую по камням оказалось невозможно, дотянулся-таки подошвами до места, где снова стало сухо и твердо, но при этом очень узко и остро и на цыпочках помчался по этому окаменевшему гребню бронтозавра, быстро-быстро перебирая ногами, как канатоходец, потерявший и шест, и страховку за несколько шагов до спасительной тумбы. Спинные пластины реликтового животного крошились и проминались под весом Антона и его рюкзака, шатались кто вправо, кто влево и выпадали, как молочные зубы у яростного поклонника сгущенного молока, но тем не менее он добежал.

Почти что посуху.

Почти что до конца.

Строго говоря, ему не хватило каких-то двух метров. Может быть, полутора. Но тут, как на чемпионате по прыжкам через пропасть, неважно, насколько метров ты не дотянул до противоположного края. В любом случае места на пьедестале тебе уже не занять.

Цыпочки подломились, ноги разошлись пьяными ножницами, перевешенное рюкзаком тело завалилось на правый бок.

— Э-э! — успел крикнуть Антон, но никто не услышал.

Падение с пятиметровой высоты оглушило его. По счастью, внизу был не только камень. Многие тонны падающей воды успели продолбить в тверди основательный колодец, Антон своим телом пронзил его до дна. Оттолкнулся рефлекторно, свел воедино лопатки, выпростал руки из перекрученных лямок, и вынырнул — сперва из рюкзака, а потом и на поверхность. Отплевался, вдохнул с присвистом и потащился по камням.

Его трепало и волочило жестоко, хуже, чем щепку в ручье. Щепке что, несется себе по водной глади, закручивается в водоворотах, ее же не тянет на дно промокшая одежда и зачерпнувшие полные голенища сапоги. В потрясающих подробностях повторялось то, чего Антон с избытком хлебнул в Малой Вьюжке. И снова, как тогда, первые его мечущиеся мысли были не о себе. Вернее, о себе, но не о спасении, а… То ли шок от удара сказался, то ли отрезвляющий эффект ледяной воды, толи пелена какая слетела с глаз, только думал он в этот момент: «Как же это? Что же это я? Она же там! Там ОНА!» Вдруг, вынырнув на очередном буруне, заорал что было мочи:

— Алька, держись! — и на этот раз перекричал поток.

Сложно сказать, через сколько еще залов протащила Антона игривая река. Водопадов на пути случилось всего три, это он хорошо запомнил. Когда поток, вдоволь нарезвившись, позволил ему зацепиться за какой-то валун и вползти на его скользкий бок на дрожащих локтях и коленях, Антон чувствовал себя так, словно его, связанного, прицепили к заднему бамперу автомобиля и проволокли по щербатому отечественному асфальту километров десять. Он свалился с валуна на безопасный пляж, попытался подставить руки, но те совсем не держали, упал боком на обкатанные водой голыши, похожие на крупные, наполовину обсосанные леденцы. Галька воспринималась пуховой периной после торчащих из воды зубов дракона, с которыми Антон имел дело последние несколько минут. Он дважды перекатился через спину, убираясь подальше от потока, который так и норовил слизнуть его с зыбкой границы берега и, видимо, дососать до состояния такого же вот неаппетитного монпансье. N'est ce pas?

Пока перекатывался, было больно, но терпимо, это позволяло надеяться, что обошлось без серьезных травм. Это хорошо. Кровотечениями и ушибами он займется потом, сейчас нет сил. Никуда они не денутся, синяки и царапины, если он немного поспит. Или хотя бы полежит с закрытыми глазами. Вот так.

Он упал ничком, спрятав лицо в ладонях. Кончики сложенных пальцев неприятно давили на веки, и Антон немного изменил положение рук, чтобы стало удобно. Но поздно: пальцы уже оставили скрытые отпечатки на глазных яблоках и теперь перед внутренним взором Антона, близко, будто сразу же за веками, парили два светящихся бледно-оранжевых круга с выколотыми в центре черными дырками размерами со зрачок. Они то медленно бледнели по краям и сужались почти до самых зрачков, то снова расширялись и наполнялись оранжевым светом.

Что ж, пусть себе светят, усмехнулся Антон. Вполне возможно, что эти круги станут теперь единственными источниками света в темном царстве его жизни. Они, да еще двенадцать светящихся насечек на циферблате, плюс три стрелки, включая магнитную. Кажется, часы все еще на нем. Непромокаемые, противоударные, настоящие часы охотника за приключениями. Антон оторвал голову от ладоней и взглянул на левое запястье. Да, кожаный ремешок не подвел, часы были здесь. Все три стрелки, как сговорившись, смотрели точно вверх, часовая пряталась за минутной и указывала на север. Сколько это? Двенадцать дня или ночи? И если дня, то, интересно, какого? Выходного или буднего? Антон прикусил губу. Это казалось кощунственным. В то время как он валяется тут ни жив ни мертв, черт знает сколько суток протянув без еды, зато питья хлебнув по самое горло и еще с горкой, его соотечественники, рассевшись за обеденным столом или укладываясь в теплую постельку, слушают по радиоточке концерт по заявкам «В рабочий поддень» или вечерний гимн! Боммм, боммм.

Он уронил голову на ладони. Знакомое оранжеватое свечение немедленно скользнуло под веки. Что-то в нем присутствовало такое, что не давало уснуть, и подумав немного, Антон сообразил, а вернее, вспомнил, что же такого тревожного таится в оранжевых кругах с выколотыми центрами.

Доставшаяся ему на память о летних сборах спецаптечка, которую Аля иногда называла бесполезной, — слабо понимая, насколько это важно, чтобы она как можно дольше оставалась именно бесполезной — тоже была оранжевого цвета, но дело не в том. В тот раз, на вторые или третьи сутки после «землетрясения» он, отправляясь в очередную вылазку, украдкой от жены взял с собой оранжевый пластмассовый ящичек, решив, что пришло наконец его время, но надеясь всей душой, что все-таки ошибается. Мало ли что он читал о землетрясениях и сейсмических волнах, у разрозненных бумажных источников, как ни тяжело это признавать, нет прерогативы на истину, природа причудливей и многообразней, чем представление человека о ней. Кто его знает, вдруг да случаются раз в сто лет локальные сотрясения земной коры, вызванные одним-единственным толчком продолжительностью в полминуты и силой в 7-8 баллов по субъективным ощущениям того, кто его пережил. Вдруг!

Но, апеллируя не к душе, а к разуму, Антон с прискорбием осознавал, что вероятность такого «вдруг» ничтожно мала. И всякий раз, когда в разговоре с женой всплывало «землетрясение», он заключал слово в мысленные кавычки.

Он ушел к обрыву — судя по рисунку трещин и его собственным смутным воспоминаниям о прохождении волны, эпицентр располагался где-то в той стороне.

Антон отыскал удобный плоский камень, опустился перед ним на колени, положил рядом зажженный фонарик и раскрыл заветную аптечку.

На этот раз его интересовали не таблетки в немаркированных капсулах из прозрачного пластика, различить которые можно было только по цвету и по памяти: голубые — обезболивающее, розовые — мощный антибиотик общего действия и черные, которыми Антон надеялся никогда не воспользоваться. В капсулах с голубыми и розовыми не хватало по три таблетки — пришлось дать Але, чтобы заснула и чтобы не случилось заражения. Он оставил без внимания и портативный ручной насос для закачки воздуха, и противодымные фильтры, и бумажные кассеты с индикаторными трубками. Все эти красивые стеклянные трубочки с запаянным внутри силикагелем и разноцветными ампулами с реактивами -с красным кольцом и точкой, с тремя зелеными или с одним желтым кольцом каким-то чудом выжили при так называемом «землетрясении». Но зарин, зоман и прочая химия, которой вряд ли кто-нибудь соберется травить безобидных подземных жителей, сейчас мало волновали Антона. Если бы что-нибудь серьезное попало в воздух, они с Алькой давно бы ощутили отравляющее действие на себе. Но у них пока ни рвоты, ни сонливости, ни слез, кроме тех, что от боли и бессилия. Только сломанная нога и изгрызенная совесть. Да еще галлюцинации, уже во второй раз, но это только у Альки, последствия ранения, перенесенной боли и шока, а может, и контузии.

Из цилиндрического гнезда под кассетами Антон достал короткую трубку весом в 23 грамма и поразился, до чего удивительно устроена человеческая память. Ведь столько времени прошло с тех летних сборов, чуть не полжизни, а вот всплыли же откуда-то бесполезные цифры. Он снял защитную обертку из фольги, зажал трубку в ладони, выключил фонарик и стал ждать. Все должно определиться в течение семидесяти секунд. Правда, инструктор во время демонстрации грел стекло спичкой, но Антона-то величина погрешности не интересует, измерительного устройства у него так и так нет, а для грубой качественной оценки хватит и тепла ладони. Ну, сколько уже прошло? Наверное, достаточно. Наверное, уже не начнется. Ф-фух. Ну и слава тебе…

Однако не успел он закончить мысль, как все началось. Антон вздрогнул и едва не выронил трубку. Пальцы как по команде мелко затряслись. Вот черт!

В принципе, попытался убедить он себя, ничего опасного в этом нет. Она все равно повсюду, носится в воздухе, оседает на камнях и одежде, на коже и волосах, проникает в горло и легкие — эта дрянь, которая заставляет светиться алюмофосфарное стекло, активированное серебром. Но почему-то первобытная жуть поднимается из потаенных закромов души, когда видишь, как между твоими судорожно сжатыми пальцами начинает вяло просачиваться болотно-могильный оранжевый свет.

Жалко, что у него только детектор, а не дозиметр, дозу поглощенной радиации на глазок не определишь. Но, вроде бы, не смертельная. То есть, конечно, не смертельная, раз они до сих пор живы. И все-таки интересно бы узнать, какая точно? Это знание могло бы успокоить, если бы величина оказалась ниже предельной. А если запредельной? Тогда, наверное… ничего бы не изменилось. Да, скорее всего, так.

Он много читал о радиационном мутагенезе. Им с Алькой, конечно, ничего подобного не грозит, а вот их потомству… если они когда-нибудь выберутся наверх и у них еще будет потомство… Впрочем, к чему загадывать, выбраться бы сначала. Но признаков лучевой болезни он не чувствует. Антон с силой провел пятерней по волосам. Вроде, ничего, все та же жесткая шерсть, граблями не расчешешь, клочьями пока не лезет, и это хорошо.

Он аккуратно завернул трубку, которая уже вся равномерно окрасилась в тускло-оранжевое, снова в фольгу и убрал в отведенное гнездо, присыпав сверху бумажными кассетами с бесполезными индикаторными трубками.

Але о своих исследованиях он не сказал ни слова. Зачем? Изменить что-либо они все равно не в силах: ни провести дезактивацию местности, ни убраться побыстрее из пораженного района. А лишний раз расстраивать жену сейчас не стоит. Пусть думает, что это было обычное землетрясение. Просто перед сном он положит ей в рот еще одну таблетку. Черную, хотя в темноте все таблетки черные. Всех радионуклидов из организма, конечно, не выведешь, но, может, хотя бы часть…

«Аля, Аленька, как она там?» — подумал Антон и по нахлынувшей нежности, которая последнее время посещала его только в полузабытье, понял, что сейчас заснет.

И хорошо. И пусть. Ему надо уснуть. Уснуть и видеть сны. И во сне дождаться того момента, когда к нему на безупречном французском языке обратится его… о-ла-ла, как же это по-русски? подлость?

Той ночью так и не дождался.

Проводник отстал где-то по пути.

Отвязался.