Глава XIII.

Верный был сильно изранен. Особенно удачное, но пока ещё одно из нечастых попадание в район внешнего экрана, прорвавшее защиту, закончилось тем, что находившиеся там воины оказались разорванными на крупные куски. Уцелевший поспешил с докладом к Ведущему, прося замену погибшему посту. Как непрерывно передавали из Главного Зала управления, ненавистные низшие, что навалились на тонхов всем скопом, словно обезумели. Невзирая на всё ещё довольно плотный и мощный заградительный огонь установок почти истощённого корабля, они вытворяли в небе своей планеты нечто невообразимое. Словно торопясь умереть, их допотопные, но назойливые летающие аппараты выстраивались в очередь к горлу тонхов. Расстреливая боезапас, вываливая из тел других медлительных машин пузатые разрывающиеся предметы и шипящие молнии, они, становящиеся бесполезным металлом, просто сами устремлялись на корпус Матки, навстречу безжалостно секущим их лучам силовых полей. Рассыпались прахом, едва касаясь излучения защитного поля, разваливались и взрывались в воздухе, но всё новые и новые их тучи, как стаи жадных, злых и неуёмных насекомых, рассерженных приходом непрошенного гостя в свои владения, закрывали поле зрения стрелков тонхов. И всё чаще, несмотря на густые и точные попадания защищающихся пришельцев, корпус их главного корабля сотрясался от разрывов на них машин, прорывающихся сперва поодиночке, а потом — уже и малыми группами…

В довершение всего защите приходилось перенапрягаться, отражая многочисленные, прилетающие откуда-то с поверхности моря и с отдалённых участков суши, мощные реактивные снаряды низших, что зачастую, не находя свободного пространства среди набрасывающихся с рёвом летающих машин, крушили их самих. Но в суматохе и горячке боя низшие, казалось, не придавали этому ровно никакого значения. Температура в отсеках боевого обеспечения Сильных стремительно росла. Стрелки и техники с опаскою посматривали на питающие орудия установки, а ад наверху лишь только начинал распалять своё ненасытное кострище…

Бессильные пока помочь собственным пилотам и оставшемуся на Земле кораблю, взирали с орбиты поражённые подобным безумием Сильные на то, как всё чаще и чаще на теле их обречённого временного Дома вспухают горячие соцветия свирепого огня. Они словно чувствовали на себе каждый такой удар. И содрогались всем телом всякий раз, когда Матке доставалось особенно сильно. В последние часы Матка вспыхивала часто и густо, и всё дольше играли на ней яркие сполохи. Очевидно, низшие начали применять неизвестные тонхам вещества, наделяющие металлы способностью возгораться. Материал корабля пока держался, но было всё ещё неясно, как долго неземные технологии способны противостоять неисчислимым атакам землян…

…Когда низшие устроили столь массированный налёт, Доленграну достало ума быть готовым к такому развитию событий. Ибо буквально за несколько дней до этого вспомогательный корабль был по максимуму возможного снаряжён для того, чтобы оторвать от поверхности планеты грузное тело, до отказа набитое своими сынами. Теми, кто был готов вот-вот встать в строй, и теми, кто уже стал полноценными Сильными. Около трети так и не успевших очнуться, а потому обречённых на смерть воинов, завоеватели были вынуждены оставить на занесённых снегом землях Норвегии и Гренландии, в чреве остающейся на растерзание войскам низших Матки. Это была необходимая жертва, ибо вместить всех поднимающийся в космос корабль был не в состоянии. И пришельцы пребывали теперь в состоянии шока. Их не то чтобы до смерти напугали армады низших, нет. Но возобладавшая в них вдруг впервые за многие поколения осторожность заставила не рисковать всем имеющимся в из распоряжении потенциалом расы. С одной стороны, где-то там, над незнакомыми тонхам пейзажами, грохотала и шумела в воздухе странная техника самих хозяев Земли, настырно и угрюмо спешащая со всех концов планеты к месту начавшейся битвы. А за пугающим своим ледяным покрывалом горизонтом, казалось, неустанно искал их жадными глазами неугомонный и беспощадный Маакуа… И теперь Сильные чувствовали себя неуютно вдвойне, отняв у страдающей на планете в бою и «родах» Матки значительную часть её и без того скромных ресурсов, едва позволивших оторвать Пристанище от поверхности планеты, и статистами наблюдая за разворачивавшейся внизу трагедией с безопасного расстояния. Оттуда, куда бессильны были подняться реактивное оружие и летательные аппараты землян. Оставив на Земле, в страдающем теперь от полученных ран, высосанном ими до предела корпусе корабля и в качестве резерва для отражения возможного прорыва, несколько тысяч «жертвенных» бойцов, Сильные предпочли уцелеть большинством. Сейчас они беспомощно парили пустоте, в то время как установки корабля лишь только начали напитываться силами, а потому тонхи не имели возможности поддержать огнём своего собрата. Низшие начали атаку так вовремя для себя, словно пронюхав об этом кратком периоде их бессилия. И так упредительно для планов пришельцев. С опережением их намерений, не дав Сильным обрести столь ожидаемого ими преимущества. Случись всё несколькими днями позже, земляне были бы обречены. Напитавшиеся для нескольких ударов накопительные секции Пристанища разметали бы силы людей ещё на подходе. И ещё через несколько дней Землю ожидал бы другой сценарий развития событий. Сценарий по Хаара. Отдавшего часть своей силы на возрождение флота и возможностей своих Детей. А сейчас… Сейчас энергии корабля едва хватало для самообеспечения и работы установок капсул. Как мыслил каждый из Сильных, по странному стечению обстоятельств они теперь сами напоминали ранее так напуганных возможной гибелью низших, что трусливо попрятали свои шкурки в норы, едва над их головами забрезжило восходящее солнце тонхов…

Самое неприятное и непривычное изначально состояло в том, что четыреста модулей, ещё способных вести бой и поднятых в воздух при первых признаках опасности, были заклёваны, растерзаны в клочья остервенелыми пилотами землян в первый же час сражения. Задавленные числом и каким-то стремлением людей «прибить» к поверхности планеты аппараты противника, отважившиеся сопротивляться тонхи погибли в головокружительной круговерти, устроенной проклятыми людьми в собственном небе. Разменивающих Их словно подменили. Трусость сменилась яростью отчаяния. Снежное поле обширного плато уже давно в несколько слоёв устилали перемешанные между собою обломки модулей и крошево летательных аппаратов низших, а они всё не унимались. И всё ещё поднимались в небеса, выходили в океаны и моря, с востока и запада планеты, спешащие к месту сражения всё новые ударные силы противника…

Доленгран открыто бесился. Последние события, происшедшие не где-нибудь, а прямо в его собственном Доме, доводили Наагрэр до состояния, близкого к злобному сумасшествию. Убийство Вопрошающих, невероятное исчезновение их Верховного, непостижимое бегство пленника, его гибель прямо в этом зале. Пропажа «вакцины», на которую так рассчитывал Ведущий, потому как тело мёртвого узника оказалось кем-то и так искусно высосанным… Причём настолько, словно его долго сушили в раскалённых печах. Лишённые влаги кровяные клетки, оставшиеся без питательной среды, мгновенно погибли, и более не подлежали восстановлению. И в довершение всех бед — начавшая болеть той же болезнью, что и дохлый низший, Матка. Чем на корабле массой в девять с половиной миллиардов тонн, можно «лечить» субстанцию, весящую более семнадцати миллионов тонн, Наагрэр не мог себе даже представить…

…Очередной, уже более мощный по сравнению с предыдущими разрыв, глухо отозвавшийся в недрах Матки, заставил Наагрэр обеспокоенно завертеть головою. Ему начинало казаться, что низшие вот-вот доберутся и сюда, в святая святых корабля. Туда, где под толщею нескольких ярусов сверх крепкого металла и органики, напряжённый до предела Мыслящий и единственный из уцелевших Вопрошающих прилагали неимоверные усилия. Переживая вместе с Пра Хаара муки рождения из бестелесной материи его живых клеток. Энергетическое тело корабля сопротивлялось их стараниям, словно ощетинившись против собственных владельцев и смотрителей. Возмущённо вздрагивая необъятными боками, живая плоть, собственно и называемая тонхами Маткой, отказывалась подчиняться и выдавать требуемые от ней синапсы и волны силы. Освободив её от всех остальных нагрузок, исключая насущные задачи обороны, Наагрэр и жрецы надеялись, что Матка перенаправит силы на нужное им действие. Она скупо и нервно бросала к ногам пытающегося вздохнуть божества осколки силы, преобразованной уже настолько, что недовольный Пра, с трудом усваивающий «неудобоваримые» потоки, стремился к выходу в мир наполненным физически изуродованными клетками. Он незаметно для себя наследовал генетические уродства и «болезнь» Матки. Установленный в особый приёмник кристалл то жарко вспыхивал рубиновым свечением, то вновь гневно остывал до состояния пепла. Мечущаяся в нём бестелесная сила, сотрясавшая собственную ненавистную скорлупу, словно в неистовстве молотила в стенки узилища могучими руками, нетерпеливо пульсировала и трубила, — то гневно и просяще, то переходя временами на нотки исступлённого бешенства раненого животного. То есть вела себя противоестественно относительно должного. Грани кристалла начала покрывать сетка мелких серых морщин, и Мыслящий бросал всё более тревожные взоры на напрягшегося в непосильном томлении и ожидании Наагрэр. Дух Хаара слишком спешил, требовал уже немедленной свободы и Воплощения, будто не в силах более переносить насилие чуждых ему веществ и сил над своей сутью. Словно предчувствую скорую агонию Матки, ведущую к её умиранию, к опасности замирания процесса становления, рвалась наружу неимоверная мощь божества. Торопила и страстно взывала к бессилию чад своих. Словно крушила и рвала нити, держащие его в плену непосильного ему небытия. Этого призрачного существования, не позволяющего сделать первый, нетерпеливый и насыщенный муками наслаждения, самим кипением Жизни, вдох, означающий таинство состоявшегося Рождения.

Купол Матки вдруг резко помутнел от скапливающихся под ним паров отработанных газов, что выделяла учащённо пульсирующая от непосильного напряжения плоть. Система очистки воздуха начала сдавать сбои, Матка стала «задыхаться». Её ресурсов уже не хватало даже для самообеспечения.

Вопрошающий забеспокоился. Метнувшись к пульту, он перевёл рукояти управления на предельную мощность, словно от отчаяния не понимая, что вещество, само себе обеспечивающее возможность существования, не в состоянии более угнаться за собственными нуждами. Будь вокруг него Пространство, оно ещё могло выровнять, уравновесить давящие на его плоть нагрузки. Даже свести к минимуму последствия "вакцины Маакуа". Почти полноценно и последовательно «родить» Хаара. Но здесь, на поверхности планеты, некогда представляющие собой гордость, размеры корабля оказались его же собственной ловушкой. Выжатая за тысячелетия сна и обременённая ненасытными аппетитами Сильных, Матка с трудом справлялась с удовлетворением их элементарных насущных запросов. Выпустить в мир сотни тысяч своих питомцев, обеспечить их дальнейшую деятельность энергией, защитой, а теперь, вдобавок ко всему, отдать последние силы спасению расы, заставив взмыть в космос несравненно меньший по размерам звездолёт сопровождения… Всё это перенести «душа», "мозг" и плоть корабля были ещё в состоянии. Прежде, чем окончательно умереть, «мозг» Матки мог бы попытаться бороться. С грузом времени, с полчищами землян…

Но груз чуждой мощи Хаара стал для него последним гвоздём, забиваемым в крышку его гроба. Начавшая болеть и страдать, живая масса не пожелала умирать от истощения раньше срока. В ней пробудились древние, как сама её сущность, инстинкты. Неукротимость родного сгустка, давшего ей когда-то жизнь, воспротивилась насилию над её жизненной составляющей. Гордый и непокорный Иузулл восстал в своей навеки оторванной, но генетически не забытой им, частице. Буйство божества, задевающего рывками своей силы чувствительные поля внутреннего мира Матки. Она не терпела открытого насилия так же, как её далёкий предок. И субстанция воспротивилась раздирающей её кору агрессии Пра. В забившейся в гневной ярости материи проснулось настоятельное и ранее тщательно сдерживаемое желание убивать. И убивая, выжить…

Прислушивающийся к какофонии кипящей снаружи бойни, Ведущий вдруг осознал, что звуки стали отдаляться, стихать. В то же время внутри корабля нарастал какой-то сторонний гул, источника которого тонх никак не мог поначалу понять. И лишь когда Мыслящий угрюмо и обречённо просипел "Установки отказались питать корабль", Доленгран словно прозрел. Это могло означать только одно: взбунтовавшаяся Матка направила всю свою последнюю мощь на поддержание собственного сопротивления, до предела ослабив защитные функции корабля…

Запоздалое понимание неотвратимости чего-то страшного и непоправимого уже настойчиво стучало в его висках, когда с одного из постов бесстрастный голос воина доложил:

— Противник спешно покидает зону атаки. Его бывшая на марше техника замерла в ожидании. С солнечной стороны планеты приближаются два объекта. Стартовая высота набранного угла полёта — верхняя граница стратосферы. Скорость полёта объектов — четыре скорости большого модуля. Ориентировочное время соударения с целью — четырнадцать земных минут…

Наагрэр впервые в своей жизни, и совсем как землянин, схватился за голову. Означать это могло лишь следующее: проклятые низшие запустили своё оружие полураспада атомных частиц. Не куда-нибудь, — сюда! И сделали они это в тот самый момент, когда Матка сошла с ума, фактически отключив и без того страдающую огрехами защиту. Словно они угадали ту минуту, в которую Сильным больше нечего противопоставить столь решительному и беспощадному нападению…

Оглядев безумными глазами помещение, Доленгран горячо выдохнул:

— Модуль…

Мыслящий протестующее замахал руками, как если бы говоря, что нельзя, ни в коем случае нельзя бросать здесь Хранилище. Но Ведущий и без него понимал это. Бросившись к пульту, он сначала набрал комбинацию тревоги. Сигнал последней надежды, означающий, что всё кончено. Чтобы зависший на орбите корабль начал движение к выходу из зоны планетарного спутника, от орбиты Луны, и готовил шлюз к приёму последнего летательного аппарата с этой крохотной планеты. Отойдя на безопасное расстояние, можно будет запастись энергией для большого межзвёздного прыжка. И гори она синим пламенем, эта чокнутая Земля! Пра Хаару, их настоящего Бога, можно будет оживить и в другом месте, и не в столь дурных условиях. "Богу придётся немного потерпеть, пока его дети уходят и уносят его самого из столь негостеприимного, непонятного и сумасшедшего мира, где всё идёт наперекосяк", — нечто вроде этого, почти на земной манер, подумалось ему в тот момент, когда его рука, в которой возникла его личная пластина, потянулась дальше, влево по пульту. Его раса будет жить, пусть даже и потерпев столь глупое за всю её историю поражение. И он наконец-таки оставит здесь, в этом порождённом им, Доленграном, аду, проклятого и вездесущего Маакуа. А значит, победит, вне всяких сомнений. Потому как, если что и способно окончательно убить не столь уж и неуязвимое существо, как Бог, так именно это…

…Ведущий вбил пластину в предназначенный для этого специальный разъём, что распознавал и принимал лишь пластины самих Наагрэр, и активировал программу через выползшие из глубин пульта сенсоры, приложив к ним ладонь. Хвала Бесконечности, бездушные логические машины корабля ещё слушались приказов. Нажатием сложного сочетания последующих кнопок и клавиш тонх быстро и уже злорадно активировал главные установки корабля на режим самоуничтожения. Для самого последнего удара. Удара, способного превратить планету в пригоршню сверхлёгких ионов. Погибая, злобствующая и безрассудно, слепо мстительная Матка, принявшая на себя весь кошмар бурлящих от почти звёздных температур атомных частиц, многократно возрастёт в силе… и не оставит, в свою очередь, планете ни единого шанса. Расчёт Доленграна строился именно на знании особенностей «характера» Матки. Она получила прямой, но невыполнимый для себя приказ погибнуть, что противоречило её сути, и теперь она будет вынуждена защищаться. Защищаться от всего и вся, ревностно и так, как заложено в самой её природе. Сама став на доли секунды неукротимым зверем, — то есть, по сути тем, чем изначально и являлось всё тело Иузулла, — именно совершенным и непревзойдённым оружием. По существу и в первую очередь. Кладезью бесконечных резервов постоянно восполняемой и непрерывно превращаемой в другой свой вид Энергии. Способной не замирать в развитии и разрушать. И лишь потом — источником мирной субстанции, двигателем дальних кораблей…

То есть изначально материя древнейшей планеты Вселенной была тем, что так недальновидно проглядели в ней неведомые, до сих пор неизвестные Сильным, создатели двигателей звездолётов. Но что с таким тщанием, и с умением хранить тайну главной своей мощи, обнаружили и сберегли в Матке тонхи. Движущая сила межзвёздных агрегатов несла в себе страшную, но до поры спящую способность становиться бомбой. Бомбой, молниеносно, и с возрастающей пропорционально приложенным на неё саму воздействиям силой, крайне адекватно, агрессивно и расчётливо отвечающей на любой внешний раздражитель. В несколько десятков, а то и сотен раз сильнее первоначально нанесённого по ней удара, поскольку обладала уникальной способностью гасить, впитывать и преобразовывать в чудовищный по силе откат чужую атакующую мощь…

А насколько понимал Ведущий, взрыв «бомбы» такого размера, как его корабль, способен породить на любом небесном теле не останавливаемую уже никакими средствами реакцию инерционного, амплитудного распада. Когда передача взрывной волны обеспечит настолько серьёзные подвижки и взломы коры планеты, что её расплёскивающееся, раскалённое, но пока бедное «чистыми» газообразными окислителями ядро, как и все горючие составляющие недр, содержащих в основной своей массе такие газы, как метан и метилен, вдруг вступят в моментальное взаимодействие, реакцию смешивания с высвобождающимися из океанов водородом и кислородом. Эти производные выступят в роли замершей на миллионные доли секунды и готовой к немедленному употреблению взрывчатки. А бурные всплески и биения пластов, и высокоамплитудная, на сотни метров в высоту, тряска почвенных и скалистых разломов, пробуждающих к мгновенному действию многочисленные и спящие миллионы лет вулканы, станут мощным детонатором. От планеты, будь она даже в пятьдесят размеров Земли, останется лишь пыль и небольшой набор мелких астероидов, чей беспорядочный пояс обнаружится через миллион лет за пару парсеков от места трагедии…

Именно так, ради изучения возможностей своего нового, «абсолютного» оружия, тонхами были уничтожены несколько заселённых звёздных систем, о судьбе которых потом долго гадали их страдающие соседи. Их тогда тоже не обошли последствия тех катастроф. Породив цепную реакцию в недрах наиболее крупных светил, Сильные тихо растворились на просторах Вселенной…

Так что пусть себе стреляют, пусть!!!

…Главный тонх знал, что делал. И рассчитывал успеть исчезнуть до того, как сюда придётся первый удар низших. Четырнадцати, даже пяти местных минут вполне достаточно для того, чтобы как модуль, так и корабль вырвались далеко за пределы Солнечной системы. И чтобы с каждой последующей секундой они всё более удалялись от значительно медленнее летящих им вслед обломков. Он войдёт в чрево набирающего скорость корабля на полном ходу, и они исчезнут в Пространстве. Для короткого прыжка энергии должно хватить, иначе они — мёртвые тонхи. Но, как говаривал покойный Гарпер, кто не рискует, тот не пьёт какого-то напитка…

Рванувшись к кристаллу, он попытался вырвать его из углубления, соединённого с Маткой подобием нервных волокон. На помощь ему уже спешил Вопрошающий… Они вместе дёрнули, почти выдирая кристалл из гнезда и обрывая чувствительные нити Матки…

И тут в зале ярко полыхнуло, всё заволокло белым шаром невесомой пыли. Стремительный росчерк голубой стали — и вот уже обезглавленное тело жреца повисло на плечах Наагрэр, конвульсивно цепляясь своими конечностями за его руки, по-прежнему цепко держащие кристалл. Оторопевший Мыслящий едва успел отпрыгнуть в сторону, как вторая тень, возникшая из ничего за его спиной, сделала из того брызжущую во все стороны соками кашу.

И лишь вслед за этим в дальний угол зала, на пол, — с глухим шлепком, прямо из воздуха, — повалилась пара натужно кашляющих и грязных низших. Заставив донельзя изумлённого Доленграна широко распахнуть глаза…

Перед ним же стояли двое. Странная пара. Высохший стебель неведомого растения с огромными кровавыми глазницами, и невероятных размеров человек. Впрочем, если первый вызвал на лице Ведущего неподдельное удивление, то второй был ему уже явно знаком. Нервничающий Сильный сделал нетерпеливый жест и подкрепил его не менее нелояльными словами:

— Отойдите с дороги, глупые животные… — его руках блеснули лезвия торенора, который он одним движением выхватил из креплений на спине. Похоже, возбуждённый сверх всякой меры Наагрэр не совсем отдавал себе отчёта в том, что те, кто явился сюда не совсем обычным способом, не нуждаются в приказах. Произнесённых, к тому же, таким тоном. Как бы ни был я занят созерцанием взъерошенного и перевозбуждённого, как самая настоящая горилла в период течки самки, Сильным, я всё же успел заметить, как обалдевший от увиденного перед собою Чик тычет пальцем в гневно насупившуюся и продолжающую готовиться к атаке Матку:

— Генератор временных перемещений, натурально, чтоб я сдох…

Маакуа быстро обернулся к нему, в полыхнувшей магме его глаз мелькнул интерес…

Всё так же сидящий на полу без очков и ни черта не понимающий Фогель потерянно моргал, силясь восстановить зрение.

Доленгран старался замахнуться торенором, обеспокоенно взирая на так и не вынутый до конца кристалл, что вновь сердито наливался кровью.

Анаггеал уже склонился к Нортону, и мне было слышно, как тот путано и глотая слова, старается втолковать что-то внимательно слушающему его Первому:

— Я тут подумал, что столь могучая сущность могла бы, при создании некоторых условий…

Мне приходится выбросить вперёд руку с оружием, потому как начавший проявлять агрессию Ведущий попёр на меня, размахивая торенором, как одержимый. Будто не столько защищая свою жизнь, сколько отгоняя меня от чего-то важного. Мне пришлось ненадолго отвлечься. Проследив за его напряжённым взглядом, я улавливаю некую ценность для него того предмета, что кособоко провис в какой-то впадине, венчающей купол. Полусферу, под которой бурлит и негодует какая-то мерзость. Внезапное желание отыметь засранца по всем статьям сразу накатывает на меня сильно и неотступно. Удачным поворотом секиры во время замаха несколько гашу его воинственный пыл, заставляю провалиться и торопливо рвануться в сторону, чтобы не попасть под «переворот», удар сверху… Отступить ещё на несколько шагов. Вместо того, чтобы закрепить успех, я бегу к куполу, занося над собою секиру. Секунда — и мой торенор разносит рубин на осколки. Истеричный вскрик тонха, полный животного ужаса, режет мне слух. Он безрассудно бросается в атаку, позабыв о том, что в битве есть необходимость построения тщательно продуманной защиты…

…Анаггеал с Чиком движутся к сфере, ползают перед ней и с любопытством академиков заглядывают за опоясывающую её перегородку, словно вокруг них не происходит никакой свалки. Мой противник сечёт воздух, словно тот повинен во всех его бедах. Потому как его оружие всякий раз не находит меня на прежнем месте. Я сегодня в ударе, и я так похож сейчас, должно быть, на его вечный ужас… Первый тоже начинает это осознавать. Он как-то сникает, я вижу его раскрытый рот и глаза, полные отчаянной мольбы, угадываемой даже среди черноты до предела распахнутых вертикальных зрачков. И в тот момент, когда я совершаю обратный разворот и с хрустом, без церемоний, вбиваю излишне увлёкшегося смертельными забавами тонха в пол, над сердцевиной кристалла, непонятным образом уцелевшей после удара, начинает виться, привлекая моё внимание, красноватый туман. Его жирные клубы перемежаются серым и насыщенно-чёрным, он мечется, словно разносимый порывами крутящего его ветерка. И постепенно пытается сформироваться в нечто отвратительное, тут же жадно лижущее растёкшиеся по полу «воды» Сильного. Будто распробовав «угощение», моей рукою щедро разлитое окрест, «облако» жалобно и протестующее трубит, как раскаявшийся грешник, и неуловимым движением бросается в мою сторону…

…Удар был воистину страшен. Никогда меня ещё так не били, и я не испытывал на себе атаки разъярённого кита, но именно такая аналогия пришла мне на ум, когда я, успевая сожалеть о разломанных рёбрах и едва не перебитом позвоночнике, пулей отлетел к далеко находящейся от меня стене зала. Попробовавшая меня на зуб субстанция свернулась клубком, будто ожидаючи должной тут же последовать ответной атаки, — эдаким тугим клубком, на который в ярости обернулся уже достающий меч Маакуа, и среди звона в голове я слышу умоляющий крик дурака Нортона:

— Мистер Ангел, у нас так мало времени! Вы уж сами, а? Умоляю Вас, мистер анаггеал, он сам, сам справится…!

Чёртов ты… мудак, Чик… Я с трудом перевожу дыхание, и с усилием глотаю огромный кровяной комок, свирепым кабаном рвущийся из меня наружу. "Сам!" — мысленно передразниваю я его. Сейчас мне хотя бы встать «самому» не помешало б…

Маакуа оценивающе и с сочувствием смотрит на меня, — у него там какая-то своя, понятная лишь им с америкашкой, возня, но я готов присягнуть на тюбетейке, что видел его повелительно-дружеский знак рукой, что-то вроде "коммон, парень, коммон же!"… Тебя выбрали, оплатили стол и дорогу к месту событий, так отработай задаток! Приберись тут немного…

…Пока я выкарабкивался из своего угла, та "поганка из горшка" успела трансформироваться в подобие ошпаренного лешего, на доделку которого в лесу не хватило пеньков и гнилой соломы. Горящие творческим безумием глаза обвели помещение ищущим взглядом. Как если б чудовище высматривало, на чём ему тут стоит попрактиковаться в граффити. И тут ему привиделся я. Ликующе взвыв, будто узрело своего пропавшего тысячу лет назад дедушку, оно счастливо двинулось в мою сторону, это Нечто чёрное, покрытое лохмотьями висящей тут и там красноватой кожи, с торчащими в разные стороны костями. При этом оно имело вид, словно его только что вынули из-под паровоза, протащившего его тело не менее мили. Надо сказать, что сия не полностью оформившаяся туша было такого роста, что мне, даже подпрыгнув, не удалось бы достать макушкой до её лба. И, тем не менее, имея на себе оголённые, до конца не покрытые плотью участки торса и конечностей, это недоразумение больного воображения должно было быть сильно настолько, что в сравнении с ним я выглядел просто жилистым мальчуганом. Эдакий недопревший, ополоумевший мертвяк, выбравшийся пошалить по округе. Представляю, что предстало бы передо мною, будь у него возможность и время восстать не в этом вот, сильно усечённом умом и красотою виде, а во всей своей гениальности и красе…

— Твою м-мать… — тут же вспомнились мне терпкие ягоды выражений из далёкого прошлого. Что-то своё орал у купола, доказывая анаггеалу какую-то ересь, Чик, напоминая мне излишне впечатлительного и бесноватого тренера избиваемого на ринге боксёра. Тонким голосом возмущался и ухал филином в уголке перепуганный Фогель, но мне было не до них. Голова гудела, как к праздничному молебну, оглашая внутренности перезвоном пустых бутылок в авоське. В довершение всех моих бед это порождение старой свалки, словно ловкий джинн, неизвестно откуда вынуло, как прямо выпростало из руки, древний торенор таких характеристик и масштабов, что мне едва не поплохело. Если поставить меня рядом с этой его рукоятью на стульчик, мне придётся тянуться до пятки его секиры на носочках. Я упрямо помотал головой. Ну не-ет, брат, я тебе не суслик пугливый… Угрожающе вытянув вперёд левую конечность, Луесс двинулся на меня. Я изготовился, шагнул навстречу… и тут же пропустил его первый выпад. Ударом пятки древка, обводя мои лезвия, он шутя отправил меня через весь зал, и я с грохотом ухнул почти на верхушку того купола, под которым пенилась каким-то мутным варевом гора потемневшего ливера. Обделённая мясом гадина победно скалилась, словно ей заранее пообещали место в Раю, да потеплее. Скатываясь по покатой поверхности с обратной стороны, гулко приземляюсь на пол практически напротив явно чокнувшихся сегодня Маакуа и Чика, которых могу видеть сквозь всё больше мутнеющий материал купола. Успеваю услышать и увидеть, как Чик, тыча пальцем то на купол, то на свою грудь, на пределе голосовых связок, стараясь не трястись от ужаса и поминутно оглядываясь, что-то поясняет и в ус не дующему Первому. Что-то вроде "если успокоить массу, тогда её нервные и логические окончания… смогут быть сориентированы на узконаправленное действие, сжимающее относительность размеров пространства в потоки стремящейся к расширению материи…, приближая объект к требуемой точке… А если совместить с…". Ну, и что-то ещё в этом роде. Кажется, подобным постоянно бредил Энштейн. Заумие в ранге не соответствующей обстановке гениальности.

Первый отрицательно мотает головою, и Нортон начинает свою песнь снова. В этом я дуб, да и задачи для меня на сегодня вроде бы другие. Однако, похоже, что злая на весь мир тварь, так же услышавшая их диспуты, этого не знает. Похоже, ей всё равно, с кого здесь начинать серию убийств. Потому как, внезапно потеряв ко мне всяческий интерес, она решительно двинулась в их сторону. С ярко выраженным намерением выпотрошить обоих. Скорее всего, ей очень не по душе пришлись именно сентенции Нортона. Вот всегда знал, что излишняя прилюдная языкастость до добра никогда не доводит. Делал бы своё дело молча Чик, глядишь — не привлёк бы излишнего внимания всяких кладбищенских экземпляров. Фигура Пра направилась… Ну, с «направилась» я переборщил. Сделав первые обычные шаг, два, она затем скользнула к ним с такой стремительностью, что лишь встретив на своём пути мгновенно оживший меч Первого, немного притормозила. Хладнокровный и немигающий, вылитая гадюка Маакуа держал голубую сталь на вытянутой конечности, не давая демону приблизиться к ним с Нортоном и к сфере. Над которой уже был занесён торенор "кувшинного жителя". Не знаю, что господин Пра там себе укумекал, но было видно, что любые планы копошащихся возле неё существ его не устраивают.

"Я здесь…Хозяин!" — вдруг рявкнула его смрадная пасть, обнажая ряды кривых, валунам подобных клыков. В ответ на это столь безапелляционное заявление Первый криво и снисходительно усмехнулся. Отчего-то ходячая выгребная яма не спешила наподдать анаггеалу. Создавалось впечатление, что её озадачивает как цвет металла клинка анаггеала, так и его внешний вид. Вместо того, чтобы попытаться выкорчевать их с Чиком из зала, урод внимательно рассматривал Первого, словно искал в нём знакомые черты. Внезапно глаза его хищно сузились, и костлявые кисти с треском сжали древко оружия. Пра узнал того, кто был повинен в его прежней смерти…

Он поднял к высокому потолку огромную голову и издал долгий торжествующий рёв. Начисто позабыв про меня и всё остальное на свете. Перед ним стоял его давний обидчик, с которым судьба, как он думал, давала ему шанс посчитаться. Словно ошалев от злости и сделанного открытия, Хаара рванулся на Первого, но тут же налетел на изящный, неуловимый и стремительный финт мечом, который пронзил его грудь навылет, и заставил упасть на колено, так и не дотянувшись торенором до противника. Вслед за этим едва видимым, размытым росчерком клинка — сокрушительный удар, даже скорее презрительный пинок, стопою в голову, сбивший тело с пронзившего его меча, отбросил недоделка на несколько метров назад. И тут же тощее тело плавно и грациозно вернулось в исходную боевую стойку. Где-то я уже видел подобное искусство боя. Прямо Шаолинь, зуб даю, только всё во много раз чётче, смертоноснее, рациональнее и быстрее…

Потрясённо мотая отбитой башкой и держась лапой за мгновенно вспухшую серыми рубцами рану, недоумевающее и озадаченное чудище раскинулось на полу, как отдыхающий на пляже. Несколько в стороне от него валялась отлетевшая секира. Я и сам обалдело уставился на Эпое. Если в этом чахлом стебле столько силы, то выходит, что моё участие в драке становилось крайне сомнительным? И он сам в состоянии быстро и нахально решить все вопросы? Мне тут же захотелось получить объяснения насчёт того, зачем тут понадобился ему я. Тот, что куда охотнее бы сейчас посмотрел, чем поучаствовал…

Однако вместо того, чтобы начать распинаться передо мною относительно собственных боевых талантов, Первый, более не делая никаких попыток завязать драку или добить развалившегося на полу монстра, указал на него мечом, и голосом, полным какой-то обыденности, обратился к едва живому от его «приветствия» демону:

— Луессфаррам, рекомый изначально Сын Света… Именем и Силою Его я повелеваю тебе достойно принять Долю свою. Встань же пред Именем и Славой, как и подобает Творению, чья душа вышла из уст Его… — И сделал нетерпеливый жест клинком. Словно торопя Хаара с исполнением приказа. При этих словах то грузно и мрачно, но покорно поднялся с полу, по-прежнему украдкой разглядывая с трудом заживающую рану. Но не выпрямился в рост, как я ожидал, а медленно преклонил колени. Невозмутимо дождавшись этого неохотного жеста выражения почтения к Творцу, Маакуа всё так же спокойно продолжил:

— Ты вспомнил, я вижу, меня, — того, кто однажды уже отправлял тебя залечивать ужасные раны. Но Его волею и Словом вновь решить с тобою давний спор Противостояний суждено сегодня не мне, а этому существу, в ком течёт и твоя кровь, Луесфаррам, — теперь он ткнул мечом в мою сторону.

— И да свершится то, что Им предначертано, но что не дано знать в полной мере ни единому существу, живущему в безбрежности Его Вселенной… То, кем стал ты, более не носит в себе первичного Смысла заложенных Им Начал. По сути и виду ты — Тьма. А потому я лишаю тебя наречённого Имени, и предаю анафеме и суду тебя, и всё, что связано отныне с тобою! Дарованную Им тебе сущность нельзя уничтожить окончательно, но её можно принудить к длительному подчинению законам мироздания. Так прими этот бой, и пусть он решит судьбу Упорядоченного. Перед тобою тот, кто не знает Смерти от прочих бренных, но кто почти равен тебе в мощи, и так же равен перед Смертью в битве с тобой. Умри телесно сам и исчезни в своём Ничто навсегда. Или с честью победи, и дай начало собственному Миру, установи свои Законы, и да никто во всём Упорядоченном и за его пределами не усомнится тогда в мудрости и справедливости Его… Аминь! — Провозгласил анаггеал, жестом разрешая демону подняться. Выглядело это всё со стороны так, будто Первый прочёл этой собаке отповедь, и с облегчением сбросил решение проблемы мне на руки. В то время как я всё ещё полусидел, привалившись спиною к непрозрачной боковине одной из панелей купола. Сказав всё это, Первый отвернулся к трясущегося от страха Чику с видом вежливо извинения за вынужденное отвлечение: мол, "продолжим, профессор?".

Посерьёзнев лицами, мы с Луессом переглянулись. Я — несколько обеспокоенно. Он — с мрачной решимостью убийства, искоса оценив меня кровожадным взглядом. На сегодняшнем празднике у нас были разные призы. Я, пытаясь встать, кажется, начал тихо ругаться сквозь зубы. Ещё бы, — ему, едва вылупившемуся, но уже успевшему получить обухом в наглое грызло, внезапно повезло. Почти возвысили. Мало того, что оставили страхолюдину в живых, но вдобавок впервые и, может быть, единственный раз, ей дарована серьёзная возможность столь высоко вознестись. Хм, да теперь он будет злее в сотню раз! Да я б за такие харчи… Не скажу, что я был сильно уж обижен за предоставленную возможность погрызть мослы со стола событий, потому как не пристало слуге обстоятельств кривить носом. Признаться, я просто впервые почувствовал себя несколько обделённой вниманием и ведомой на заклание жертвой. Та древняя сила и ненасытность, что с ненавистью и ревностью глянула на меня из глубин жёлтых глаз, завораживала. Тянула в эту свою глубину, звала утонуть в ней, в обмен на покорность и проявленную слабость обещая в дальнейшем поистине неземные награды…

Я замотал головою, стараясь сбросить треклятое наваждение. Странное чувство, охватившее меня в эти секунды, стало отступать. Хрена тебе, кровосос! Словно вытолкнутый для драки перед ощетинившимся оружием строем новичок, державший в руках незнакомое ему средство убийства, которым уж его-то враг владеет в совершенстве, я понимал, что именно этот бой будет самым важным в моей жизни. Пусть даже и последним. И осознавал, насколько трудна будет для меня победа. Вид противника и его оружия, мастерство управления им, искони принадлежавшие самим Сильным, и навыки владения которым неведомо каким образом попавшие на Землю, — всё это первоначально внушило мне минутный животный страх. Страх проиграть и умереть. То чувство, что, в отличие от многих других рас, служит у человечества главным фактором, позволяющим ему выжить там, где другие геройски или по недомыслию погибнут. Это тискал меня в жарких объятиях наш знаменитый инстинкт самосохранения. Толкающий людей на предательство и трусость там, где не знают и даже не предполагают возможности подобного расклада другие…

И тут же мне пришла в голову глупая, но спасительная мысль о том, что Луесс тоже не желает смерти, что по-своему страшится её. Ибо со смертью теряет всё. А я… Сегодня, как бы ни складывалась моя предыдущая жизнь, я — давно не человек более, и не любое другое живое существо, в полном понимании этого слова. Всё моё временное существование здесь висит на одной ниточке, зиждется на одной-единственной цели, что держит мою странную оболочку в этом мире. Исчезнет эта цель — я пропаду в Вечности, как предательски лопнувшая в неподходящий момент резинка на панталонах исчезает в глубине их поясных складок. Я — не более чем машина для убийства, созданная для решения давнего спора образовавшихся Начал. Машина, наделённая правом и обязанностью более убивать, чем сама остаться живой. Наделённая правом убить, при всём при том, абсолютно безнаказанно, без необходимости отвечать за это в дальнейшем. В этом была какая-то своя, непередаваемая прелесть! Меня, в случае победы, не потащат в тюрьму космические патрули, молотя дубинками по дороге, как скотину. Меня не побьют розгами, родственники жертвы не прирежут в отместку в подворотне, и не объявят на весь мир преступником и чудовищем, нечестивцем и антихристом. Скорее, наоборот! Освободят победившую оболочку от дальнейших расспросов про подробности подвига… и отпустят на все четыре стороны. А в случае поражения, думаю, меня никто не ударит башмаком по лицу, не плюнет на мою могилу в презрении. Даже если я отступлю, даже если дрогну и побегу, ни одно существо не встанет в очередь бросить камень в основание будущего обелиска моего позора. Мёртвому всё равно…

Во всём этом был особый, привлекательный сверх всякой меры, смысл. Каким бы ни был исход битвы, я ничего здесь не теряю! В отличие от той горы мяса, у меня нет здесь ни преданных мне масс, сбежавших всем скопом из какого-то галактического зверинца и ждущих моего триумфального возвращения на их родовые деревья. Ни собственного мирка, в котором я пронзительными криками качал бы среди них права на царство. У меня нет здесь даже собственной захудалой и засраной канарейками пальмы с именной табличкой, на которую я лазал бы ночевать! Даже далёкая могила моя, я думаю, давно распахана под овёс. Или на ней уже стоит какой-нибудь капитальный частный свинарник. Как это и положено, — устраивать бедлам на могилах героев… Меня ничто и ни с чем не связывает в этом мире. Это он из нас двоих — "мальчик с перспективой". Пусть даже последняя, и самая неудачная попытка появления в мире, лишила демона не только внешнего совершенства, но и вышибла тому последние мозги, повернув их набекрень. Отчего он более похож сейчас на пародию из дурацкого кино, чем на Властелина чудовищного Ничто. Но это отнюдь не помешает ему, в случае успеха, прибрать к рукам и всю Вселенную. История знает немало дураков-принцев. А вот я здесь — гость. Мне следует помнить об этом и не облизываться. Причём гость с самой высокой и важной лицензией на убийство, но весьма сомнительной реальности самого своего существования. Я ведь и без того давно мёртв, чёрт всё дери! И этим крайне выгодно отличаюсь от жаждущего жить и что-то там иметь Хаара. Умри я во второй раз — для меня самого ничего ведь, опять же, не изменится. Победи — мне так же не место в этом будущем, которое родилось и существует уже без меня в нём! Разве трупу может угрожать ещё что-то смертельно опасное? И ведь верно, что мёртвые сраму не имут? И мне, чтобы получить наслаждение от драки, достаточно напрячься и немного потерпеть? Так что же я теряю в этом случае? Кроме возможности неплохо поразвлечься напоследок…

…Эта нелепая, но такая шальная мысль, неожиданно для меня самого, меня подбодрила и позволила отбросить все прежние сомнения.

Мною вдруг ни к селу, ни к городу овладела странная бравада, словно вернулось что-то давно и напрочь позабытое. По-моему, это было что-то истинно…русское, — разухабистое, сиюминутное и откровенно бездумное. Когда немного приняв на грудь, мужики ради спортивного интереса шли стенка на стенку с целью выяснить, чей кулак сегодня крепче. Да-да, я ведь был когда-то родом… Точно, — я из России, парень… С нами всегда было трудно и неудобно иметь дело, запомни… А потому — мы сейчас, прямо здесь, посмотрим, у кого из нас в конце улыбка из выбитых зубов будет шире! По-моему, именно так я когда-то давно, в прошлом своём «настоящем», вёл себя что в быту, что в бою. Одним словом, глумился над своею терпеливой старухою Судьбой. Наверное, потому и доигрался… Однако сейчас я ведь Ангел, верно? А потому, чтобы отправить меня обратно, затолкать с ногами в ту ипостась, что вышвырнула меня в этот свет, не так легко, паря. Как ты тут себе это думаешь…

Это состояние так мне понравилось, что я не преминул встать и, пошатываясь, обратиться к алчно зыркающей на меня кислотно-жёлтыми глазищами твари:

— Слышишь, ты, криворогий! Как там тебя? Луесс… Если ты крут до не можно, давай… "Нажмём курок и сбацаем рок"…

Кажется, гнойное создание прислушалось к моим словам, так и сяк ворочая действительно рогатой башкой. И, видимо, ни шиша не поняв русских дворовых оборотов, сердито рявкнуло в ответ какую-то погань на коверканном языке. Ткнуло в меня насмешливо длинным узловатым пальцем, увенчанным век не стриженным ногтем… Мол, — ты, который сидит в пруду… Ты, типа, следующий! Я, чтобы не отставать, дерзко плюнул в его сторону. Повёл плечами, вправляя шейные позвонки… И — о чудо! Я вдруг наконец-таки вновь почувствовал то прежнее, восхитительное состояние всемогущества. Куда только делись боль и усталость, старательно преследовавшие меня в последние недели? Я наливался силой, как арбуз соками под проливными дождями. Подобие улыбки, очаровательно безобразящей морду божка, начало медленно с неё сползать. Он хищно и с вызовом оскалился мне в лицо, как-то надулся, будто жабак на сватовстве, весь подобрался…, и тоже вдруг стал ещё больше размером. И шире в плечах. Но мне было уже начхать. Всё, что я понимал и о чём подумал вдруг сейчас, так это то, что сюда летят опасные «птички», до прибытия которых осталось едва ли больше десяти минут; со мною ничего при этом, я думаю, не случится. С Первым и этим чёрно-красным конём, как я понимаю, тоже. Но вот господину прохвессору и Нортону, похоже, нужно дать возможность что-то там умное и полезное для планеты сделать. К примеру, разобраться с теми вон гадкими кишками в банке. Не зря ж они так о них пекутся, — Маакуа просто грудью… И что обойдутся они прекрасно и без моих советов и суетливого участия, если я займусь своим делом и успею разобраться с возомнившим себя нерушимым Эверестом Хаарой. И желательно бы произвести в нём необходимые разрушения ещё до того, как здесь случится большой «бубух»…

Всё стало на свои места. Мне следовало заниматься тем, для чего, собственно, меня и швырнули в подзабытый было мною живой мир нагишом. Мне следовало отработать разломанную кроватку и панику людского сообщества. А именно — приступить к преднамеренному и вроде бы оправданному убийству. И ни к чему другому. Всё просто и без понтов.

А потому я покрепче перехватил торенор и двинулся к Хаара…

…Тот, кто безразличен к памяти собственной далёкой, поросшей травою ямки, всегда окажется в итоге сильнее. Даже если его тело уже в начале боя напоминает симбиоз подушечек для булавок и мелко шинкованного салата. Потому как дух состоявшегося мертвеца, надо думать, куда неуступчивее и злее тех, кто готовится жить долго и счастливо.

Я прямо "с порога" взял демона в такой оборот, какого он не мог ожидать и в своих самых страшных снах. Не говорю, что загонял его, как зайца, но времени отдыхать и куражиться у него больше не было. Всё его личное время было занято мною. То есть непрерывным решением проблем и хлопот, что сумел я ему доставить. Справедливости ради стоит сказать, что и получал от него я не меньше, чем раздавал. Но мой молодой задор, бывший младше его на пару миллиардов лет, всё чаще оказывался более везучим. Наверное, всё-таки на его способности противостоять моему натиску сказывалась «недоработка» над его телом и внутренними процессами. Перерождённый и «увечный», он был уже менее опасным противником, и я не раз в мыслях своих возблагодарил небо и крученного в делах вредительства Маакуа за столь ценные его подарки в мой адрес. Трудно сказать, что Хаара мог бы со мною сделать, окажись я тут в момент его полноценного появления на свет. А пока… Пока я справлялся очень даже успешно.

И всё было бы ничего, если бы эта сволочь могла сдохнуть быстро и не мучая того, кто прилагал столько усилий для её умерщвлений, что жертвами хватило бы доверху наполнить несколько городков по самые коньки крыш. Обрушившаяся же на меня его ответная мощь могла поспорить с силою ста Ниагар. Поначалу он так же не дремал, и быстро привёл меня в довольно расстроенное состояние. Быстрый обмен злыми ударами, практически не отягощённый такой глупостью, как защита, вскоре дал свои плоды для обоих. На мне, к примеру, оставалось мало мест, куда нельзя было бы, свернув трубкою, засунуть по десятку листов ватмана. Тварь порою работала с такой скоростью и таким остервенением, что мне казалось, — к нему приблизится лишь моя спинная вырезка. Но всё же и я умудрялся делать что-то полезное. Не раз и не два я, где хитростью, а где вполне натурально силой, настырным бараном валил его, почти перерубленного пополам, на пол. Всякий раз с яростью забубённого кромсая его распростёртое тело. Так, что Пра едва успевал подставлять торенор под мои удары. я клевал его до тех пор, пока ему, с превеликим трудом встав на одно колено под моими ударами, не удавалось отогнать меня чудовищными замахами. Но и тогда я всё кружил вокруг него, как впервые попробовавший крови волчонок не отстаёт от защищающего свою жизнь глухаря. Он тяжело топтался на месте, глядя на меня тяжёлым взглядом, из которого давно пропало чувство превосходства, и стараясь не подпускать меня слишком уж близко к своему приходящему в себя телу. Я юлил и метался в надежде обмануть его защиту и подобраться ближе, "войти в клинч". Когда же мне всё-таки на миг удавалось до него добираться, моё оружие начинало напоминать мне мелькающее пропеллером бритвенное лезвие. С такой лёгкостью и скоростью оно превращало части рубимой мною полутуши его тела в исполосованную на ремни шкуру. Прорубленное неоднократно в нескольких местах, по всем меркам и мыслимым законам, оно давно должно было превратиться в разложенный на прилавке мясного отдела товар. Качеству разделки которого мог позавидовать любой рубщик. В такие минуты я не видел вокруг ничего, кроме его оскаленной рожи, на которой всё чаще отражалась растерянность. Весь мир заключался для меня в этом оскале и моих диких усилиях, призванных добить, разметать пучками соломы по залу ненавистный торс. Но, словно сделанные из высокопрочной стали, держали на себе плоть и члены его могучие кости. Временами я впадал с отчаяние. Всеми силами, вертикальными размашистыми ударами, я старался попросту забить, замолотить его, как садоводы молотят и рубят тяпкой оглушённую змею, но неугомонный и редкостной крепости Демон жил, сопротивлялся и крутился уклейкой, жаля меня и приводя меня этим в неописуемое бешенство. И более того, — часто переходил из такого «партера» в молниеносное нападение. Тогда метался и скрежетал зубами от напряжения уже я. Лишь не слишком большие его куски, отлетавшие пластами после моих особо удачных выпадов, усеивали пол зала. На их место быстро вставали новые. Хаара восстанавливался куда быстрее меня, при этом он не менее качественно пластал окорок моего тела, и уже мне начинало казаться, что скорее я закончусь по запчастям, чем он просто красиво, картинно отхватит мне голову. Не знаю, что имел ввиду под нашей «смертью» тот, кто затеял эту мясорубку, но было до дебилизма странно видеть, как истерзанные и измочаленные, искромсанные и исковерканные тела месят друг друга в схватке без малейшей надежды на какой-либо быстрый летальный исход. Хотя бы чей-то. Точнее, как раз меня становилось всё меньше. А Хаара, то отступая, то гоняя меня по залу, назло всем моим стараниям жил, обливаясь кровью, всё так же упрямо вставая всякий раз, когда оказывался на полу, будучи уже пригвождённым к нему лезвием секиры, или же пронзённый пяткой древка.

…Несколько особенно дерзких вспышек моего безумия, основанного на понимании бессмысленности такого вот соревнования мясников, единожды закончились моим, почти полным, успехом. То есть тем, что моё оружие в момент, когда Пра, в очередной раз проткнутый навершием, опрокинулся на спину, я сумел обвести его подставленный в усилии отчаяния торенор… И практически отделил рогатую голову от шеи, войдя точным ударом ему под линию подбородка. Я готов был радостно заорать, празднуя победу. Но к своему ужасу почувствовал, что неимоверно могучее лезвие так и не прошло полного пути, напоровшись о его страшно захрустевший, но не поддавшийся проклятый костяк. Во все стороны полетела кровь, тугими толчками пробивающая себе дорогу наружу. Неимоверным усилием вырвав оружие из раны, тут же зажав её левой рукой, правой он, в которой была зажата секира, демон ухитрился быстро подсечь мои ноги. В тот самый момент, когда я, увлёкшийся зрелищем, в свою очередь и неожиданно украсил собою пол, его рука, всё так же крепко державшая оружие, до отказа вылетела в моём направлении… Он постарался на славу, распластав мне грудь так глубоко, что я понял, — если он найдёт в себе силы повторить подобный удар, меня точно станет двое. Что означало б конец всему. Защищать себя, не имея ног, или будучи «правым» и «левым» Ангелами, мне не светит.

..На моё счастье, ему, после такой полученной раны, тоже требовались несколько секунд серьёзной регенерации. И оба мы, раскатившись в разные стороны, постарались подняться, поедая друг друга ненавидящими взглядами. Впрочем, ему это почему-то удалось сделать куда бодрее. В то время как я, с перерубленными до самого позвоночника сердцем и солнечным сплетением, ощущал себя значительно хуже. Хоть обхватывай себя руками, чтобы не затрещать по швам и не развалиться. Будь у него возможность более широкого и «плотного» замаха, всё было бы кончено. Со мною, разумеется…

Пол подо мною быстро заливался кровью. Тело же, напротив, заполнялось тяжестью, в которой начала пытаться пировать слабость. Я впервые прочувствовал, что даже неживой орган способен ощущать свою близкую, «виртуальную», смерть. Какая-то седая пелена, упавшая на мои зрение и сознание, уже не давала мне толком видеть обстановку. Я понимал, что следующей атаки Отречённого мне, возможно, и не «пережить». И внутренне грустно усмехнулся промелькнувшей коварно мысли о том, что мне всё же обидно умирать вот так, — от слабости и связанной с нею боевого бессилия. Это ещё противнее, чем от факт общего прекращения работы организма. Уж лучше б он срубил мне голову! Мне казалось, сейчас вот я пропущу удар, а затем меня банально изрубят на полуживые куски и разбросают их по всей Вселенной. Жаль было расставаться с таким изумительным телом. Что так скоро превратится в пыль, в тень…

…Тень… Тени? Ну да, Тени!!! Вот кого я могу призвать сейчас на помощь, чью недостающую мне силу почерпнуть. Едва только я успел подумать об этом, как меня обдало прохладою невидимого касания. Они. Что-то с ужасной силой рвануло меня в сторону, словно затаскивая волоком в полумрак чулана. Застилавший мой разум туман не позволял видеть их силуэты, но я помнил их образы настолько чётко, что мог нарисовать их, даже если б меня подняли среди ночи и сунули в руки карандаш. Тут же потребовав изобразить эти формы.

"Здравствуйте, Тени…" — Второй раз мне приходилось говорить эти слова. Правда, сейчас я был не в той форме, чтобы снова шутить и кривляться. Сейчас я приветствовал их чуть не на карачках. И к тому же мне было ужасно неловко. Не столько оттого, что явился к ним в столь непотребном виде. Ведь я недавно дал им обещание…

"Не кори себя, Аолитт. Не в твоей и не в нашей власти выбирать свою судьбу. Тот, кто не живёт, не вправе и владеть таким достоянием живых, как "право выбора". Оно дано лишь немногим". Это Тереапт. Впервые со времени нашей встречи он заговорил первым.

Я с трудом, но встал перед ними во весь рост. Негоже почти лёжа болтать с теми, к кому ты пришёл попросить в долг немного жизни…

"Я готов признать, что проигрываю, Единственный… Это странное и незнакомое мне ощущение посетило меня впервые столь сильно с той поры, как я оказался здесь, в этом своём новом, но временном теле". Наш мысленный диалог занял не более пяти секунд, и моё сознание уже напряжённо всматривалось в пространство, — не приближается ли ко мне торенор Хаара?

"Не спеши, Высокий. Здесь ты вне боя. У нас есть возможность договорить", — Норг.

"Вы остановили время?" — догадываюсь я.

"Если можно так сказать. Его течение на деле не дано остановить никому. Как и повернуть вспять. Просто есть межвременные пласты, в которых и живут такие, как мы. Ты сейчас среди нас, в нашем мире. Там, откуда ты был вырван, просто исчез некий период. С такими существами, как ты, Хаара, мы и Первый, это возможно. Они неподвластны губительному воздействию временных полей. То есть, понятие старости и смерти для нас размыты. И большой беды в том, что из нашей «жизни» изъяты несколько мгновений, погоды не делают. Ибо наша «история» не предполагает под собою серьёзных изменений. Мы не пропадём в будущем и не выпадем в прошлое. Здесь и для нас нет понятия Времени в его чистом виде. Лишь вечное состояние покоя и статичности, выраженное в полном нуле движения… И отсюда нам дано видеть как прошлое, так и грядущее…".

Я был озадачен столь интересным, столь вольным обращением с Хроносом, и не смел спросить главного, даже убедив себя ранее в противоестественности собственных ощущений реальности. Словно упреждая любые мои вопросы, Тереапт произнёс:

"Там, куда ты вот-вот вернёшься, ты погиб. Мне жаль. Даже Ангелу не всегда под силу одолеть Зло. Если ты понимаешь, о чём я".

Я задохнулся от его слов: "Нет, я не могу этого сделать… Не могу. Просто не имею права!".

"Это страх?" — голос Норга выдал его эмоции. Его отношение к подобным вещам. "Страх проиграть? Страх смерти?" Он будто скривился презрительно, говоря это.

Сперва мне хотелось закричать, начать оправдываться, что всё это не так, что я просто не могу объяснить причину, по которой мне никак нельзя быть убитым… Внезапно осознав её, я тихо, тщательно подбирая слова, сказал: "Нет, это страх другого рода. Даже не страх. Скорее, ужас. Ужас допущения своей гибелью чего-то неправильного, неизбежного и нелогичного. Мне ничего не стоит расстаться с тем, что так и не стало мне родным и привычным. Моя прежняя душа осталась там, где легло в землю первое и, наверное, единственно настоящее моё тело. Но здесь… Здесь я не имею права погибнуть… Здесь я не просто «был». Здесь я являлся надеждой. Может, даже символом чего-то вечного и непобедимого, понимаешь?!".

Моё зрение перестало изменять мне на пару с неясностью, и я увидел, что мы стоим посреди серой Пустоты, простирающейся вокруг настолько достоверно и безбрежно, что казалось, — вот единственно верная реальность, существующая в Упорядоченном. Серое ничто, до краёв наполненное молчанием и тоской. Здесь не было других звуков, кроме наших голосов, не было даже ветра. И плащи Теней не развевались и не играли на ветру, как в прошлый их приход. Но здесь я не видел и их лиц. Всеобъемлющая серость делала их едва уловимой частью безликого пейзажа. Лишь едва угадываемые контуры, полурастворённые среди невзрачности окружающего. И они молчали. Как-то тоже, — серо и покорно. На миг мне стало страшно. Мне захотелось немедленно вырваться назад, пусть даже там, на выходе из "не времени", меня встретит последний яростный замах Хаара…

Опустив глаза ко всё той же, что и вокруг, серой сущности, позволяющей легко перепутать стороны своего нахождения, — где верх, а где низ, — я устало спросил:

"Этому что, — нет никакой альтернативы? Ведь должен быть какой-то выход, Норг?".

Он помолчал, потом довольно тактично, будто не желая лишний раз напомнить мне о моём же прошлом великодушии в их отношении, ответил:

"Есть, Аолитт. И ты его знаешь. Любой из нас готов отдать тебе даже эту призрачную силу. Однако ты сам должен решить, — станет ли она тем, настоящим источником, что вспыхнет для тебя искрой короткой жизни, породив возможность полной победы? Или бездарно канет в небытие, будучи потраченной на несколько удачных взмахов оружием? Наверное, нельзя выиграть у почти бога, надеясь лишь на силу. Мы — проиграли, ты знаешь. Не только потому даже, что были слабее. Мы погибли, будучи живыми. Что не сулило возможности переиграть наново. Нам не удалось найти единственно верного и смертельного для Сына Света фактора, кроме собственных силы и умений. Той составляющей, что станет для него смертельной, мы не отыскали. Ибо в нас её нет, и не могло, наверное, быть. Как мы поняли потом, Высокий, уже будучи призрачными сущностями, — столь всеобъемлющее и пространное мышление, способное определить и даже воссоздать, призвать на помощь гибкое и неординарное решение, дано лишь вам, людям. В том его виде, в каком Он наделил вашу душу способностью ею не только жить, но и мыслить. Тонкость тех настроек и качеств, что позволяют вам быть совершенно другими, — вот то главное отличие вашей расы от существ Упорядоченного. Решай сам, — нужны ли тебе прямолинейные шаги голой заимствованной мощи там, где нужна причудливая игра чувства, что называется в вас воображением. То есть умением мыслить непредсказуемо, неожиданно и возвышенно? Если правда всё, что Он когда-то говорил о вас, и что теперь знаем о вас мы сами, принесшие себя в жертву неведомым и даже чуждым нам вашим особенностям, тогда ты, как Человек, сможешь сам найти или создать решение из ничего…". Своими речами он задал мне ещё ту задачу.

Он ещё говорил, а я уже лихорадочно соображал. Что-то в его словах не давало мне покоя. Что-то близко подошедшее, но настолько незримое и всё ж привычное, трущееся о ноги, словно ежедневная, ежечасная данность…

Я обомлел. Господи, ну как я мог не догадаться?! Луесфаррам, Сын Света! Существо, буквально целиком сотканное когда-то из той материи, что ныне напрочь отняла у него ускоренная трансформация, придавшая его телу столь уродливые черты. Подвергнутый однажды губительному эксперименту деоммандами, он уже тогда частично растерял свою первоначальную причастность к святости. Поверженный самим Маакуа, он долгое время, не имея другого средства восстановить силы, питался миазмами и эманациями «чистой» Тьмы, всё более вытравляя из себя светлую сторону своего, и без того уже крайне скудного на этот дар, тела. А после того, как Луесс попробовал «запретной» крови человека, какого-то Кафыха, — то бишь, существа, созданного самим Творцом, — Повелитель Ничто нарушил, должно быть, главное табу. И Создатель устами Маакуа отнял у него и эти, последние, крохи великого, жизнетворного вещества. Превратив в идеально чёрный провал его душу. Какой же я глупец! Мир уничтожает и творит борьба противоположностей. Дать жизнь и свободно убить можно именно тем, чего остро не хватает в тот или иной момент в теле любой из материй. Сила уничтожает слабость, сметая её презрительно со своего пути. Будь то крохотная звезда или клетки живого, но более мелкого существа. Растущая же слабость ранее крепкого организма убивает в нём остатки силы, губя собою мощнейшие образования. Как голодавшего нельзя сразу обильно кормить, ибо то, чего он был долгое время лишён, способно погубить его куда быстрее, чем спасти…. Так и Хаара был лишён огромной и наиболее великой части своей Сути, что делало его ранее почти равным Творцу. А теперь? Что же теперь? Теперь он — сухая, как бесплодная пыль, Мгла. Из которой разом «откачали» даже признак того, что разбавляет её до состояния живой единицы Пространства! Вот он, ответ. Вот то, что прибьёт его к небесам сильнее и вернее любого орудия убийства…

…Большинство существ Упорядоченного живёт сутью света. Он питает их клетки, давая им рост, обеспечивает расщепление белков и микроэлементов, помогая побеждать болезни, видеть и ощущать мир…

А пришедший ныне из Ничто Хаара — практически полное воплощение тьмы и других «тёмных» элементов, живущих несколько другими критериями и средствами, замешанными и заквашенными на других созидательных основах. Он — тот, чьи законы развития диаметрально противоположны всему выросшему под протуберанцами кипящих магм. Тот, кому Свет — разрушающий его самого антипод. Не свечение банальных ламп и светил, а глубокий смысл вкладываемого в само слово «свет» понятия. Чистоты и веры в Первоисточник, в Творение, в Начало, в Истоки Бытия.

В нём нет более Света, а значит, нет и настоящей Веры. Веры в благодушное и благоприятное превалирование над ним той Силы, что среди всех видов творений создала, в том числе, и его. А это значит, что он теперь — сам по себе. Никем и ничем Великим Хаара более не опекаем. И, как самостоятельное существо, не опирающееся на поддержку более могущественной инстанции, ранее принимавшей за него решения и заботящейся о его благополучии, берегущей его, он теперь — уязвим. Ибо никто в этом Мире, возомнивший себя всесильным и подобным самим Основам, не имеет места, откуда в состоянии постоянно черпать противоядие против направленных на него острий забвения и Смерти. И ничто не отразит с готовностью летящих в него стрел возмездия. Не имеющий Веры уязвим столь же легко, как не имеющий в бою брони телесной…

"Я приму вашу помощь, мудрые Тени. Но не в том жертвенном виде, что вы только и понимаете. Я возьму от вас не эту ненастоящую «жизнь», от которой вам и самим мало проку. Не силу вашего, застывшего в бесконечном ожидании приговора, мира. Ибо и она мне не помощник. А попрошу взаймы то, чем наделили вас ещё при жизни, но сути чего вы так и не поняли. Я захвачу с собою саму основу ваших имён…".

Они переглянулись. "Да, да, именно имён. Ибо «Свет» и «Избранный» дают ту, нужную и единственно верную, комбинацию решения. Избранный, то есть "тщательно отобранный", почти Изначальный, и непосредственно — Свет. Так как Начало, не загаженное последующим тлетворным влиянием развития, всегда предельно чисто и совершенно… То, чем не смогли воспользоваться вы сами, в конце концов, я уверен, к моему появлению обрело должный, для первоначально заложенного в него смысла, вид. И решит вечную дилемму Противостояния. То, что породило, способно убивать, быть может, даже куда вернее. Отныне, по воле Его, Луесфаррам более не Сын Света. А Диавол, Сатана, Сын Тьмы. Как угодно назвать, суть не меняется. И поверьте, вы правы, — человек вполне способен рождать в себе любой желаемый образ, вынимая его из глубин собственного воображения, сознания. Создавая и творя его буквально из ничего, — из случайной мысли и брошенного слова, из услышанного далёкого отзвука мнимых событий, из остроты желания, из возникшей необходимости и силы духа. Именно так, как сотворил когда-то Мир Всевышний. Так, как по наитию и разыгравшейся в одночасье фантазии, наша раса рождала идеи и сами изобретения раньше, чем была в состоянии их хотя бы грамотно описать… В любом из нас, какими бы ни были или ни казались мы ничтожными, коварными и подлыми, живёт и не меркнет внутренний Свет, частица Его души, Его дыхания и Любви. Мощнейшее, вечное и неразлучное с нами оружие. Основа нашей жизни и пусть вялого, но стремления к совершенству. Пока оно с нами, нас не уничтожить. И хвала Всевышнему, что Он у нас его пока не отнимает. Живите и вы, Тени. Я взял всё, что хотел".

Я высоко поднял руку в знак прощания, и повернулся к ним спиною. Передо мной забрезжила едва различимая грань бесконечно далёкого настоящего, из которой призывным дымком струился настойчивый Зов… Далековато ж я забрался! Мне мимоходом подумалось, что, прежде чем им воплотить мои пожелания здравия в необозримом будущем, мне придётся сегодня как следует выполнить свои "убойные обязанности". Я заспешил.

Когда я «уходил», за мной прозрачными шлейфами зависти тянулись их молчаливые взгляды. Отчего-то мне на миг показалось, что они с куда большим облегчением приняли бы свою духовную смерть, чем отпустили меня по своей воле живым туда, где кипит столь заветная для них реальность существования. Куда охотнее они оставили б меня рядом с собою, в качестве интересного собеседника, с которым можно проводить часы и тысячелетия Бесконечности, болтая о пустяках и скучающими взорами обводя Сущее… Я их почти понимал. Когда твоё существование — сплошной ковёр тягучей неопределённости, так легко мечтать о смене декораций. Пусть даже таким эгоистичным способом.

…Я смутно помню, что в момент моего «зависания» у границы яви и владения Теней эта гнусь, уже приходящая в себя, замахнулась на меня торенором и сделала шаг. Ко мне. Шагнула, намереваясь продолжить бой, ещё когда из её собственного разорванного живота торчали обрывки медленно втягивающихся туда кишок. Словно со стороны я видел собственное тело, как-то отрешённо замершее перед атакующим Хаара. Никак не реагирующее на летящего к нему с безумным видом демона. Словно стоящее на страже кучи тряпья ватное чучело, в котором никогда не было жизни, мысли и движения, моя замершая в прострации плоть даже не делала слабых попыток поднять навстречу опасности оружие. Оно пыльным, изуродованным манекеном торчало посреди словно чуждой уже мне реальности, всем своим видом злорадно говоря о том, что более не нуждается ни в чьей нерадивой опеке. Что я, непозволительно долго умничавший среди призрачных далей, теперь безнадёжно опаздываю. Выходило, что моя разгульная душа, мартышкой по веткам скакавшая туда-сюда по измерениям, бросила без должного присмотра что-то важное. То, без чего она, не возвращайся я так вовремя, рисковала присоединиться к тем же Теням?! Стать осколком чаши без содержимого…

Такой расклад меня не устраивал. Как-никак, я — лицо назначенное. Я в ответе за это дурацкое тело, что, выходит, нельзя ни на минуту бросить без няньки, несмотря на его размеры и степень физического развития. Это верно так же, как и то, что вроде лично духовный «я» отвечаю за всё ему порученное. Так что, досадуя про себя на свою оплошность, выразившуюся в излишней болтливости с ничем полезным на данный момент не занятыми личностями, шустро заношу странно невесомую ногу над «порогом», напрягаюсь… И остаюсь на месте. Лишь слегка проникнув, вдавившись в какую-то упругую преграду, я оказываюсь ею мягко, но настойчиво откинутым назад. Это походило на остановку перед стоп-линией, пересечь которую означало бы совершить некое кощунство перед тем, кто воздвиг её на границе желаемого и действительного. Как бы то ни было, я по-прежнему топчусь на месте. Недоумевая по ходу действия, отчего ж это я не могу оказаться быстро в зале корабля, именно в то самое время, как этот урод вот-вот просто и безнаказанно развалит меня надвое. Четвертует, не получая сдачи. Нечто похожее на шок состояние заставляет покрыться подобием испарины. Какого ляда я так задерживаюсь в этом с ума меня сводящем междумирье? Отчего мне так тяжело вырваться из той затхлой и плесневелой серости, и вернуться туда, куда просто должен?! Оттуда ведь льётся свет, и моё место пока ещё там!

Я забился сильнее, отчаяннее и решительнее. Я прилагал неимоверные усилия, дёргаясь, как дурная муха, увязшая в крепкой ловчей сети старого, опытного паука… Замолотил в вязкую стену кулаками и ногами, будто надеясь одолеть то, что воздвигло передо мною коварный предатель Время. Быть так подло, словно наивный ребёнок, обманутым самым бестелесным и тихим из составляющих Сущего, означало лишь одно, — оно вышло. Закончилось, если вам так угодно, господа. Время это, отведённое на решение всех насущных проблем. Как же так? Должен признаться, я растерялся. По моим прикидкам, в моём распоряжении было ещё никак не менее девяти с половиною минут! Неужели Тени меня банально надули?! Нет, не может этого быть, не в их власти творить такие вольности с составляющими Бытия… Эй, ну, кто там?! Пустите ж, чёрт возьми! Мне нужно туда, и нужно до зарезу! Непонятно для чего лихорадочно оглядываю помещение. Нет, всё верно! Демон, как в замедленном движении плёнки, набирает скорость как раз с того места, где я оставил его пытающимся сохранить здоровье и целостность головы на плечах. Всё так же робко сжался в своём уголке Фогель, едва заметно сменив позу… Я отсутствовал здесь миг, не более.

Лишь только Хаара, с каждой отстукивающей метрономом такт долей секунды, приближается к моей окаменевшей фигуре. Как отыгравший свой акт актёр, переживающий за успех спектакля, из-за плотной занавеси, отделяющей закулисье от главной сцены, я со всё возрастающим ужасом взирал на происходящее. Не в силах даже достучаться до своего безвольного тела сквозь струящееся марево всё так же податливо прогибающегося, но не желавшего пропускать меня, воздуха. Шагнуть за эту ширму, как я понимал, мне уже не суждено. Не понимая ровным счётом ничего, не помня себя от неожиданно охватившей меня паники и всепоглощающего страха, я начинаю кричать и биться торсом о проклятую несуществующую для глаза преграду. Немного утихнув, замечаю краем сознания, что царапаю пальцами эту стену, как стекло, и надрывно, еле сдерживая так и рвущиеся наружу страхи, шепчу:

— Как же так, Господи?! Как же…так… Значит, всё было бессмысленно? Всё было напрасно, и всё это — лишь попытка ещё раз показать нам неизменность правил некой Игры? Вечной, никогда не заканчивающейся Игры…, в которой не может быть победителей? Кроме Тебя самого… А как же Твои слова, Боже, Твои чёткие и недвусмысленные указания?! К чему были все эти жертвы, весь ужас этих смертей, если конец всё равно был предсказуем и именно таким? Таким…глупым…

Мне казалось, что вот так, в этом виде, всё и замрёт. Всё останется так, — недосказанным и с неоднозначно трактуемой концовкой, — словно в немой сцене «недоснятого» каким-то безумцем кино. Где не сумевший найти верного и логичного хода режиссёр предоставляет зрителю возможность в бесконечности вариаций предполагать, чем же конкретно закончилась сия, непонятно о чём снятая, эпопея. С так и летящими где-то в атмосфере ракетами, с застывшими на орбите жестокими пришельцами, коих ещё полон и этот проклятый корабль, потому как они уже появляются в дальних дверях зала…

Оставшиеся на последних метрах плёнки сцены так и застыли перед моим взором. Приближающийся ко «мне» Хаара, жалкий и бесполезный Герхард, и там, на заднем плане, всё также суетятся Первый с Чиком, нажимая какие-то кнопки…

Нажимая кнопки?! Я похолодел, даже не имея для этого в распоряжении тела. Больно толкнувшая сознание догадка, будто ушатом ледяной воды, окатывает мои мысли.

Что-то сделали они с этой «кишкой» под колпаком. Явно сделали! Что лепетал там анаггеалу Нортон про генератор времени?! Ах, да! Генератор перемещений! Временных перемещений… Для чего ему понадобился этот чёртом драный генератор перемещений?! Стоп… Временных?! Твою за ногу…, - опять Энштейн, его теории времени и пространства, что явно хорошо знают эти двое умников; эти проклятые кнопки, у которых они чуть не братались, пока я… И они их нажали!!! Мне тут же стало многое понятно. Моя вольность с хождением "в гости" прямо во время паузы в драке обернулась вот таким казусом. Что-то включив по одному им понятному принципу, причём Маакуа явно внимательно слушал разглагольствования американца, они уже создали сильные первичные волновые колебания временной спирали. И в пространстве возник дурацкий диссонанс растянутых «волокон» Сущего, на одном из концов которых я и завис, как пиджак на вешалке, так неожиданно… Тот, кто обязан был быть здесь, стоять до последнего, чтобы… Вот почему всё так складывается! Вот только на кой чёрт они тут всё это затеяли?! Так не вовремя! Не могли подождать, гении проклятые?! Пока я не успокою вон того типа, что максимум через три секунды срубит моему истукану башню. А так же не разберусь со сворой тех вон ещё шакалов, числом не менее полутора тысяч, что изо всех сил несутся через зал к нашей дружной труппе. А так же…

Время вдруг резко ускорилось. И я вижу, как Первый сотворил странную вещь. Словно не видя, что я не воюю, а выполняю роль тренировочной груши демона, он уже как-то согласно кивает Нортону, будто сдавшись под напором упрямых доводов, и вынимает меч. Но не для того, чтобы прикрыть меня, а чтобы… Первый замахивается от души раз, потом другой — и проламывает… купол! Я столбенею. Что за… И всё бы ничего, но Маакуа, не оборачиваясь, что-то кричит Чику, и тот, подпрыгнув, повисает на краях пролома. Анаггеал подсаживает его, почти пропихивая внутрь… и вот Чик уже ныряет в образовавшийся огромный провал в защите Матки, почти с головою исчезает в её плоти, успев на прощание помахать анаггеалу пухлой рукой… Тот смотрит в ответ печально и одобрительно, и совершает что-то немыслимое, — высвободив конечность, полосует по ней своим мечом — и тут же опускает её, фонтанирующую кровью, в прорубленное «окно» полусферы. Даже отсюда я вижу, как её разом пошедший трещинами материал вокруг пробоины слабо окрашивается бордовыми брызгами…

Я бешусь, вовсе не понимая происходящего. Господи, ну что же Ты?! Выпусти же меня!!! Мне нужно туда, туда! И немедленно… Потому как если я не успею, спасти меня самого и этих двух балбесов, участников межзвёздной лаборатории исследователей незнакомых клавишей, сможет, наверное, только слюнтяй Фогель… Вот этот самый Фогель, непонятно как и когда успевший подойти сюда из безопасности своего угла. Бледный, как смерть, и донельзя сосредоточенный, сейчас он почему-то торчит перед моим лицом, внимательно в него всматриваясь! Ну, чего ты уставился, пинцетник?! Открывай мне, что ли?!

…Фогель?! Я подпрыгнул. Он действительно напряжённо и подслеповато вглядывался перед собою, словно что-то ища, стремясь узреть, понять наитием в пустоте, среди суматохи и шума зала, которых я не слышу. Он вдруг светлеет физиономией, и нерешительно, но явно целенаправленно протягивает ко мне руки, просительно сложенные в виде чаши. Он меня увидел. Нет, скорее прочувствовал!

Не задумываясь ни о чём, я машинально подаю ему свою ладонь. И чувствую, явственно чувствую, как сухая теплота его подрагивающих, но не опускаемых ладоней касается моих. Его лицо одухотворено и выражает полную торжественную покорность судьбе. Меня же накрывает волной удушливой ненависти. К тонхам, к Хаара, ко всему грёбаному «цивилизованному» миру, испоганившему такую планету, погубившему столько жизней… И одновременно душу вдруг полнит непонятной печалью, раскачивающей колокол сострадания моего сердца. В неё кто-то стучится, сперва вежливо, а потом всё настойчивее. Невероятное, противоречивое состояние!

В голове взрывается граната, и в ослепительной вспышке её остаточных сполохов перепугано орёт мой мозг. Он что-то истошно кричит, будто предупреждая меня о том, что в моё сознание рвётся, пытается проникнуть чья-то чуждая воля. Я на миг встречаюсь со взглядом Владыки Тьмы, и понимаю, что он тоже видит меня! Видит мой фантом, что озадаченно стоит перед старым доктором, за пеленою слабо струящегося марева сторонней реальности. Его глаза наполнены изумлением и догадкой. И вот-вот в них начнёт зарождаться страх. Он понял! Понял всё. И даже смысл наших с Птичкою подсознательных движений навстречу друг другу. И это он, он лихорадочно роется в моих нейронах, старается завладеть пространством моего мозга, чтобы отыскать ответственный за принятие решений сектор.

Я поражён. Такое умение шарить по сознанию, даже по сознанию сомнительно, условно существующих личностей, не может не удивлять. Мозг моего призрака надрывается, истошно вопя и жалуясь на то, что им пытаются управлять, ворочая в нём раскалённым ломом. И сопротивляться этому невозможно… Мощь божества просит, умоляет, угрожает забвением и беспощадными карами. В его бесплотном голосе переплелись все муки и страстные желания Мира. Он требует, настаивает на том, чтобы я не смел, не делал этого… Оставил надежды и смирился. Дал убить, уничтожить свою оболочку, а заодно и то, что хмуро смотрело на него из-за параллелей Бытия… То, что принесло к нему пропасть его погибели…

Мне начало казаться, что он связал узлами, парализовал своими ядами мои нервы, поселился в моих извилинах и начал там уютно обустраиваться. Моя ж скорлупа видела, что всё это время там, в зале, он так и не останавливался. Он двигался к моему телу с чётким и недвусмысленным намерением убить его. И в этот момент я был бессилен ему помешать. Мне вдруг стало всё равно. Успокаивающий шёпот его властной натуры звучал во мне ледяным, колючим ветром, который, вместе с тем, был столь свеж и напорист, активен и могуч, что не мог не нравиться. Я стал присматриваться к нему, как к чему-то живому, моё сознание зачарованно изучало новые, незнакомые доселе ощущения вседозволенности и перспективы, ожидающей тех, кто будет верен Силе нарождающегося Всевластия…

Я начал опускать руки. Остолбеневший Герхард, не верящий своим глазам и чувствам, понял, что мои ладони начинают «уплывать», будто возвращаясь в то состояние вяло текущего сна, из которого я когда-то и вышел. Вернуться бы мне туда, где царит мерное течение несуществующего, остаться там навсегда… Нет, мне нужно не туда, а к звёздам, к новым мирам…! С ним. С новым Владыкой. С тем, кто так щедро умеет быть благодарным своим послушным слугам…

Мне становится бесконечно хорошо и спокойно. Убаюкивающие нотки его голоса так искусно и изящно убеждают меня в том, что всё, что сейчас происходит — не существенное «сегодня», что назавтра всё станет всего лишь зыбкой топью отстранённых воспоминаний, которых на деле и не было. Что мир не стоит таких усилий, и в покое относительности значительно теплее, чем на сквозняках бестолково бурлящего Бытия…

Ещё немного — и я скроюсь в счастливых, безмятежных глубинах плотных вод его диктата, мерно баюкающих мою материю. Мне так желанен, так нужен мой наступающий покой… И вот я парю, парю…, поднимаемый кверху такими податливыми облаками… Он должен встретить меня наверху, он обещал. Там он дружески протянет мне руку… И мы вместе, рядом, будем стоять с ним на вершине Мира, взирая, как копошатся у наших ног бесчисленные покорённые расы, вздымающие руки и конечности в ликующем приветствии его Могуществу…

…Что-то настойчиво теребящее, настырное тянет меня вниз, в эту ненавистную мне суетность сует. Туда, в этот только что оставленный мною кошмар. Тянет, не унимается, рвёт и дёргает за руки… Запоздало понимаю: Фогель… Отстань, ради всего Святого, злыдень! Оставь моё измученное тело, лишь только сейчас начинающее познавать силу настоящего сладострастия. Вечного забытья… Ради всего Святого, прошу… Господи, ну что за наказание?! Избави меня, Господи!!!

…Странный далёкий свет начинает беспокоить мои глаза сквозь прикрытые веки; он приближается, приближается… Пока не разрывается прямо мне в лицо неимоверной по силе яркости звездой. Кожу опалило нестерпимым жаром…

"Ты звал меня, Человек…".

Содрогающийся от столь быстрой смены противоречивых, противоположных состояний, мозг напрягается, старательно вылавливая привычные образы во всё ещё слабо сопротивляющейся памяти, в которой притаилось нечто Главное. Насыщенные самими Основами частицы словно льют мне на сердце струи переплавленных в невесомые капли энергий, заставляя таять напылённый на него иней равнодушия. Что-то знакомое трогает невесомым щёлком мою уставшую, вымотанную до предела душу. Как силён, как жарок этот свет! Я заслоняю лицо рукою. Потому как мне не вынести, не пережить этих страшных, испепеляющих волн… Свет… Благодарю тебя, Всевышний… Ты согреваешь моё сердце, которому отчего-то так зябко, так не по земному холодно… Я же сгорю, погибну в нём безвозвратно, Творец… Как много, бесконечно много света, пощади…

Пространство послушно бледнеет, словно слышит мои слова. Растворяется, распыляется, расслаивается и меркнет. Напоследок оно благословляет меня, омывает меня благодатью… и мягким толчком выбрасывает в реальность. С ним уходит, отступает, сворачиваясь вслед за своим властителем, жар раскалённого Пространства. Вокруг меня услужливо остывали мириады солнц, сочтя достаточно наполненной мою составляющую. Лишь во мне самом осталось разлитое до самых дальних уголков моей необозримой души раскалённое озеро, наполненное от рук Его, и занявшее всё пространство между островками дарованных мне Тенями светлых пятен. Как основ для порождения настоящего пламени. Озеро моих прежних, очищенных Им истинных желаний и стремлений, парящее в ожидании своей неосторожной жертвы. Ласковый хищник, спрятавший когти в пушистой траве земляничных полян…

Внешне похожее на предрассветную тёмную зеркальную гладь, над которой мило и зовуще клубятся обрывки тёплого тумана. Оно полно зовущей истомы, приготовлена для одного-единственного купальщика, что только и сможет обнаружить сейчас его, проходя мимо и уверенным взглядом владельца уже окидывающего рощи моей сущности… И в тот же миг, когда из сознания исчезла пелена Его незримого присутствия, когда едва успели растаять среди далёких звёзд Его летящие следы, в эту коварную купель с тихим всплеском что-то по-хозяйски вошло…

Я открываю удивлённые глаза… и вижу, как торчащий передо мною Герхард всё так же крепко держит мою руку, через которую робко течёт в него тоненькая струйка протуберанцев. И как бьётся во мне, во вспыхнувших, вспучившихся валами пламени глубинах, чёрный абрис ошалевшего от боли Хаара. Озеро не отпускает его, норовя затянуть, оставить навеки в себе. Доверчиво купившись на привлекательность этих обманчивых просторов, Пра вознамерился омыть свою грязную душу в моём существе. Словно довольный собою Чёрный торговец, обманувший глупого мужика, запродавшего, открывшего родник своей души Дьяволу, пожелал вымыть в нём испачканные руки совести. И лишь когда калечное тело начало безвозвратно таять, растворяться в этой чистой плазме, в его глазах мелькнула тень запоздалого понимания. Его подло, коварно надули… Как мальчишку, развернувшего яркий фантик, внутри которого оказался смятый комочек глины…

…Кажется, он закричал. Остро, с обидой и пронзительно. Он изо всех сил постарался исправить свою чудовищную ошибку, затянувшую его в силки моей очнувшейся от «гипноза» воли. Я успел подумать почти одновременно с ним, что остановить гибель Владыки, разорвать кольцо его плена, можно лишь одним способом, — лишить жизни, существования самого носителя сосуда, содержащего в себе безбрежность и неизбежность его, Хаара, смерти…

Эта мысль пронзила меня гневным, страстным копьём прозрения. Я пробуждался от горячечного сна, в котором краткий миг, напоминавший мне вечность, правили бал завуалированные им под чудо кошмары. Из бесконечности моего прошлого ворвались в сердце и смели все иллюзии прежние мои черты. Я разъярённо заревел, сбрасывая с себя оковы навеянной покорности, что всегда были столь чужды моему духу. И в порыве гнева метнулся к свободе всем своим существом, сметая хлипкие кубики выстроенных им во мне "новых правил". Я вскидываю к нему руки, напрягаюсь каждой молекулой, будто стремясь добраться, дотянуться из-за граней неведомого до его, такого ненавистного мне, горла…

…Когда выросший уже прямо напротив меня Хаара в отчаянном и кажущемся неотразимым замахе занёс торенор, из моего «зазеркалья» с моих рук вдруг срывается, ударяет в поднятые ко мне ладони профессора и ослепляет меня неимоверно яркий сноп белого, как искрящийся на солнце снег, огня… Доктор пропадает в нём, шатаясь, как былинка в урагане, как спичка во вспышке поджигаемой ею взрывчатке. Окутанный губительным сияющим шаром, Фогель, как может, борется с пригибающим его напором стихии. Отразившись от объятого пламенем немца, добровольно выступившего в роли «накопителя», "транслятора", в сторону моей, всё ещё недвижимой «статуи», рванулся толстый и устойчивый рукав света, в который увлекло заодно и меня самого, вырвав из объятий аморфного клейстера временной петли…

Моя душа мчалась по сияющему бриллиантами световому потоку и видела всю мощь Мира, сосредоточенную в этой ревущей колонне очищающего, карающего, творящего и губящего Пространство огня. Огня, что, преломившись о мою ссутулившуюся и будто чужую фигуру, часть этой чистой, первозданной энергии пропустил в сторону разом вскипевшей и взвывшей Матки. А та, силясь устоять, попыталась отразить, отбросить смертельный посыл, вонзив его в потолок. Это было единственным, что могло попытаться сделать наследие мятежного Иузулла. Мощь Света шутя прошила корабль и устремилась куда-то в далёкую бесконечность космоса. Где-то в стратосфере спарено пророкотал искусственный гром, ярким сполохом освещая нагромождения льдов. На несколько секунд превращая приполярные сумерки в самый яркий день из всех возможных. Раздирая пространство на простейшие частицы, ревело немыслимо могучее, ненасытное и способное рождать и пожирать собою звёзды, порождение щедрого величия Упорядоченного. И в тот самый миг, когда завершавший атаку Пра, до которого ещё не дошёл весь смысл всех окружающих нас метаморфоз, почти донёс лезвие до моей шеи, моё тело проснулось. В нём вскипели битвы Начал, с ожесточением одарённых пищей хищников растаскивающие, раскидывающие мою плоть по краям Вселенной. Я совершенно спокойно понял, что меня больше нет. Что выполнившая своё основное предназначение молекула Сущего уже более не присутствует в том высоком и мощном теле. Она отлетела, как оторвавшийся от костра блик мелькнувшего и пропавшего в воздухе кусочка пламени. Всё, что мне осталось, это наблюдать. И я смотрел. Я видел…

Словно сами по себе мысляшие, руки моего голема, оставшегося без своего пастыря, в отчаянном рывке, в жгучей жажде жизни подняли вверх ожившую, напитанную страшными температурами секиру. А мёртвый корпус неожиданно отклонился вправо, уходя с линии удара божка тонхов. Столкновение тореноров породило подобие взрыва, с тягучим свистом разметавшего искрящие осколки металла оружия Хаара по залу. Последним своим движением, порождённым рвущимся на части организмом, из пор которого во все стороны брызнули лучи сотен новорождённых светил, он ударил Хаара. Ударил, уже не чувствуя ни силы рук, ни плотности сопротивления атакуемого тела. Лишь каким-то органом восприятия, ничем не похожим на зрение, успеваю уловить, как отделяется от шеи демона его удивлённая голова. В уже весьма условно моё «лицо» летят мелкой и острой шрапнелью куски пылающих костей его черепа, словно взорванного изнутри. Проходят сквозь меня, не задерживаясь… Я вижу изумлённые, в следующий же миг лопнувшие и тут же сожранные огнём глаза Хаара, в которых навеки застыла горечь обманутых ожиданий…

…Вколачивая в воздух чёрные кляксы жирных, медленно гаснущих бликов, возвращается полумрак разрушенного пространства зала, в котором более нет ни меня, ни Фогеля. Не видно сгинувшего под куполом Нортона, лишь густо парит и дымится Матка, которую Свет всё же успел превратить в окаменевшие до прочности стали уголья, что вряд ли способны теперь даже зарядить батарейку… Перед покрывшейся паутинкой мелких трещин полусферой стоит лишь как-то осунувшийся, будто осиротевший Маакуа. Он не спеша и почти равнодушно поднимает навстречу всё ещё бегущим к нему по инерции тонхам меч, а откуда-то сверху, сквозь огромный пролом в ярусах звездолёта, как по незримым канатам, начинают плавно скользить вниз и опускаются на пол одетые в лёгкие туники воины, так похожие ликом и статью на Первого. Числом не более ста. Словно споткнувшись, несчастные Сильные, не помышляя более ни о каком геройстве, изо всех сил попытались затормозить, как забитая собака, неожиданно узревшая перед собою свой извечный бич; видно, как задние, не успевая сориентироваться, налетели на передних. Часть массы постаралась лихорадочно развернуться, повернуть назад, тут же образовав дикую кучу малу… В образовавшейся свалке различаю, как распахнулись в криках отчаяния рты деоммандов, как мелькнула в сухих конечностях анаггеалов их гордая сталь. Как редким строем, почти не спеша, не проявляя внешне агрессии и нетерпения, шагнули в сторону тонхов Хранители планеты. И началась неистовая резня…

ЭПИЛОГ.

…Крохотная и удивительно хрупкая Земля была прекрасна. Бережно охваченная и будто поддерживаемая в космосе «ремнём» атмосферы, опоясывающей её по всей длине чёткой окружности, она плыла передо мною, словно любовно раскрашенная сочными красками картинка. Не пожалевший ни синевы, ни других цветов Художник сделал её не просто красивой. Он сотворил её настолько привлекательной, резко контрастирующей с гибельной чернотой, что, глядя на неё, поневоле перестаёшь удивляться, — отчего она столь приметна в Пустоте. Пожалуй, лишь только живущим на ней сиволапым ещё не до конца ясна её настоящая ценность. Может быть, придёт время, и те, кто населяет её до нынешнего дня, смогут взглянуть на неё из космоса. Взглянуть по-настоящему, самим, а не на фотографиях с орбиты, попасть куда посчастливилось пока немногим…

Я молча и с наслаждением созерцал её неспешное и послушное Сущему вращение, позабыв обо всём другом. Пока чуть скрипучий, но спокойный и вежливый голос откуда-то слева не вывел меня из задумчивости:

— Мне ныне даровано право нарушить для тебя естественный, ранее имевший место в твоей жизни, ход вещей и событий, о Высокий… Ты можешь снова оказаться там, где так давно не был… — Оборачиваюсь. Первый стоит в отдалении, будто не решаясь приблизиться и совсем уж нарушить прелесть моего тихого уединения. Я отвожу взгляд и вновь смотрю вниз. Снова туда, где кружит и кружит, сменяя дни и времена года, мой незатейливый Дом…

Перед моими глазами, как по волшебству, проплывает оказавшаяся вдруг такой знакомой картина: безымянная высота, горный лес на границе залитой осенним солнцем долины, и обширная, прямо-таки лубочная полянка. Она густо и в беспорядке усеяна трупами, словно семенами перезрелого подсолнечника, в изнеможении от переполняющего его груза склонившего сухую, лишённую лепестков голову над побелевшим от времени плетнём. И на самом краю лесной опушки — присыпанный, почти заваленный подвигнутой взрывом землёю, овраг. Там, под этим толстым осыпом, и покоится измочаленное, выглядящее сейчас костлявой истрёпанной куклой, тело. Моё тело. Настоящее. Так и не вернувшееся из того, своего последнего и отчаянного, боя. Оно там, вместе с оружием, я знаю, — никто не вынимал его из-под нескольких тонн почвы, никто не смог его отыскать, да и не удосуживался особо. И оно лежит себе в покое и тишине столь очаровательного пейзажа. Ничто не нарушает его безмятежного сна. Ничего и не изменилось особо в том месте. Лишь поселились на куче каменистой земли молодые деревца, да прыгучие неугомонные кузнечики прячутся среди покрывающего его разнотравья. Они и пичуга, что уютно устроилась в ветвях можжевельника, на рассвете развлекают обитателя могилы, отвлекая его ненадолго от занятия, направленного на спокойное слушание звуков сокровенных ударов сердца Земли. Что так, именно в этом моём заглублённом состоянии, не в пример ближе и чётче, чем это возможно на поверхности…

Картинка резко меняется. Теперь это обычная улочка тихого городка. Скромная хата и женщина немолодых лет, зачем-то с прищуром смотрящая на садящееся за горизонт солнце. Как раз туда, откуда я и вижу её сплошные седины, её усталые глаза…

— Я хотел показать тебе совсем другую твою память, человек. Ту, в которой ты жив…

Подумав, нахожу, что мне бесконечно больно и грустно говорить про самого себя такое, но всё же отрицательно мотаю головой:

— Нет, не надо. Ты прав, — мы странная, чумовая, по-своему придурковатая раса. Лишь Ему известно порой, что для нас, не понимающих зачастую самих себя, дороже и желаннее в тот или иной момент. Мне не выиграть того сражения, — я кивнул туда, куда-то в глубину собственных видений, где уже остывали, потрескивая жаром, буйные краски, размывались их, намокшие так и не высохшими материнскими слезами потери, контуры.

— Даже если попытаться повторить всё с самого сначала. С вечера предыдущего дня. Неделю назад. Или за месяц, два до этого. Неважно, откуда при этом начать. Потому как при любом раскладе, мне кажется, я не имел шансов сделать это. Думаю, это было уже решено, и началось так давно, что шло к своему единственно возможному логическому концу годы. Как угадать именно тот неуловимый момент, в который и была заложена точка предопределённости неких событий? Как вернуться в это "начало отсчёта" с точностью до микрона? Нет, вряд ли это возможно. Скорее всего, я всю свою недолгую жизнь искал смерти. Своей бравадой, безрассудством и безголовостью призывая её хмурую рожу. Греша против Им однажды дарованных нам всем наставлений относительно ценности Жизни, как плода великих трудов Сущего. Наверное, в полной мере я начинаю понимать это лишь сейчас. А посему — не стоит и трогать сейчас даже саму память того, что случилось с Его ведома. Я отчего-то уверен, что это Он, услыхав мои невысказанные мольбы даровать мне столь дурную «геройскую» долю, махнул от безнадёжности рукой, и послал мне её. А я не хочу умирать ещё раз, Первый. Я успел сделать это уже дважды. И считаю, что беспокоить Его для того, чтобы Он вновь просеял Пространство ради одной-единственной придурковатой крупинки Вселенной — глупо. Раз совершив поступок, потеряв голову, по волосам не плачут. Может, это выражение прозвучит наивно и неуместно к случаю, но мне стыдно. Стыдно за разгильдяйство и не везде уместную «смелость». За бездарно и спонтанно прожитую, столь бессмысленно потерянную, жизнь. Как в наказание за свою показную «крутость», я и нарвался в тот день на стрелков. Вероятнее всего, в тот день они явились туда по мою душу как раз таки по «разнарядке» Рока. Они прошли бы мимо, если бы мой проклятый бес, сидящий во мне от рождения, не дёрнул меня за свисающие с меня повсюду верёвки азарта. Я пристрелил нескольких из них, и тем ввязался в эту драку. В одиночку. Не запрашивая поддержки. Я перебил почти всех. Думаю, мне напоследок просто предоставили такую возможность, — немного поразвлекаться. В обмен на время, необходимое для того, чтобы Старуха дошлёпала до меня разбитыми тапками… Потом меня достали. Так что пусть то неразумное тело лежит в покое там, где его и остановила на лету Судьба. Мне не хочется иной оболочки, Маакуа. Потому что старые мозги при новой форме ведут лишь к одному, — желанию проверить, а так ли оно неуязвимо и свежо, как первое? На фиг. Не стоит оно того. Не перед той свиньёй нужно метать бисер, увы. Меня не исправить, разве только мне удалось бы родиться с абсолютно новыми мыслями, понятиями и новою душой. Но это буду уже не тот, столь привычный самому себе, я. Как деталь, наново отлитая на заводе взамен целиком выгоревшей старой… Я понимаю, что для Него мы все — редкие драгоценности, и именно потому Он тайно, скрытно от всех явился на мой зов, в полной мере, даже безмерно много даровав то, что только и может победить Тьму, но злоупотреблять Его милостью мне больше не хочется. Не стоит тратиться мне на новую упаковку, право. Так меньше хлопот для всех. Поверь. И при случае просто скажи, что я отказался. Просто скажи, что я устал…

Он понимающе кивнул и тихо присел рядом. Гребень отливающего серебром пыльного кратера Луны — не худшее место любоваться утомлённым движением далёкого родного светила.

— Самое страшное и непонятное для меня в том, что ты действительно убил его. Ты сделал то, что считалось невозможным. Что ждёт теперь Мир, даже представить себе трудно. Без уравнивающей гири чаши весов рискуют замереть без движения.

— А вот это уже не моя забота, Первый… И если честно, я знаю, что ты хотел мне этим сказать. Что в следующий раз, "если снова над миром грянет гром", и так далее… Мог бы не продолжать. От такого "предложения сверху", если оно всё же поступает, не отказываются, сам же знаешь… Но я всегда, всегда буду надеяться, веришь, что меня не пригласят ещё раз "немного повоевать". Никогда более…

Маакуа опустил взгляд. Мы помолчали.

— А ведь жаль, что ты не куришь, Эпое. Я так давно не вдыхал дыма хорошего табака! Его ведь не заменишь ароматом ладана…

Анаггеал усмехнулся:

— Если б я сомневался в твоей расовой принадлежности, то для её безошибочного определения просто предложил бы тебе зажженную сигарету… — Он засмеялся своим «вороньим» смехом.

А ведь он прав! Кроме привычки к курению, отличить человека от марсианина или от кого другого можно ещё по одному признаку. Мы никогда не откажемся от чего-то по-настоящему ценного. А впрочем, и от хреновины пустячной тоже, лишь бы на халяву, да блестела чтоб красиво…

— Когда-нибудь я написал бы об этом книгу, Первый. "Трактат о неожиданностях и необъяснимости нравов человеческой расы". В сорока пяти томах, я думаю, мне удалось бы вкратце описать все наши "наиболее выдающиеся отличительные черты и особенности"…

Он снова затрясся в беззвучном смехе. Не будь его нелогичного для моего зрения внешнего вида — почти гомо сапиенс. Едва ли не шутник и балагур, почти болтун, по их, должно быть, меркам. Чем мог бы быть схож со мною. Он из тех, с кем охотно и за праздничный стол, и в разведку без возможности вернуться живым…

…Бархат вечной ночи космоса исправно украшался маячками тёплых на вид созвездий. "Как в планетарии. Нет, как летней ночью в поле, у тихого костра, когда небо так низко, что кажется возможным хватать руками с неба полные пригоршни этих светляков", — подумалось мне вдруг.

— Скажи лучше в подробностях, как всё случилось? — Мне, как уже совсем стороннему участнику «эксперимента», было позволительно узнать подробности в отдельном «отчёте».

Анаггеал посерьёзнел:

— Когда не сработали «стороны», потребовалось как-то компенсировать их значения для воссоздания Печати. Для той самой "звезды Давида", проще говоря, что ты уже видел. Точнее и правильнее было б назвать это явление счислением, «открытием», определением двенадцати зональных векторов Пространства. В ваших верованиях им причислили немало, но абсолютно неверных, не тех значений. От двенадцати ваших основных чувств до якобы двенадцати наиболее значимых сооружений и явлений вашего мира. "Чудес света", что вы всё считали, создавали, перекладывали с место на место в списках приоритета, но никак не могли прийти к единому мнению и составить из них нужное число. На деле же — это двенадцать точек Галактики, двенадцать определённых, наиболее тяжёлых, массивных звёзд, по расположению, характеристикам и номерным значениям которых определены и зашифрованы настоящие координаты Земли. Нет, не ваших систем смехотворных координатах пространства. То, что вы под этим подразумеваете, создано в трёхмерности вашего представления о Мире. Истинные же названия, имена звёзд, совершенно не перекликаются с вашими. А определены согласно общепринятого когда-то классификатора, понимаемого расами в Упорядоченном уже давно. Ваши мифы о двенадцати Апостолах, призванных к Служению, — это своего рода шифр, оставленный среди вас Посвящённым, если вдруг, по каким-либо причинам, этот, ныне окружающий ваш звёздный Дом мир, изменится. В результате ли космических катастроф или иных факторах неблагополучия. В ваших же именах и понятиях, что так или иначе употреблены в наших кодах, анаггеалы записали Его откровения и полную информацию о вашей истории, вашем происхождении. Даже ваше будущее и настоящее, вкупе с множеством вкраплений знаний особого рода, завещал Он оставить здесь, на Земле. То, до чего вы так и не додумались, а мы — не сказали бы вам даже сейчас, — оно всегда было и, надеюсь, будет здесь, рядом с вами. Среди вас. Это Библия, Книга всех книг. Но вам никогда не раскрыть гениальности Его кодов и одновременной простоты замыслов. Вы удалили то, изначальное, безвозвратно, заменив своим. Всякие ж надуманные вами недавно "коды Да Винчи" и прочая чепуха — не более, чем попытка подростков порассуждать на досуге о более сложном, «взрослом», чем человечество пока в состоянии понять. А может, оно и к лучшему? Потому как в данном случае самими собой созданное незнание прямо пропорционально равно безопасности. Как вы говорите? Меньше знаешь — спокойнее спишь? Что-то в этом роде применимо и в данном случае. Для того, чтобы блюсти раз Им описанное, есть мы. Оно навеки выжжено в нашей памяти. Тех, кому достаточно слушать эфир, чтобы определять те или иные смещения вашего развития, время от времени докладывая Ему об назревающих изменениях. Чтобы уже Он сам решал, — стоят ли они прямого вмешательства, или можно позволить им расти, лишь иногда несущественно, но тонко, корректируя. Не вмешиваясь всерьёз в самое важное. "Расставив Печати на челах", то есть указав, определив каждую из двенадцати точек Пространства, привязав их к определённым звёздам, — «челам» Галактики, — можно найти вашу планету во Вселенной. Только так, Высокий. Лишь тонхам, озарённым знаниями Луесфаррама, точно ведавшего место нахождения вашей "небесной коряги", под которой среди тихого омута миров Упорядоченного мы и упрятали вас когда-то, и не без его прямого указания, оказалось под силу «вычислить» ваш, скромный по любым Вселенским меркам, мирок. Мирок, затерянный во Вселенной настолько, что лишь чёткие, подробные координаты и способны привести на крохотное небесное тело, просто не замечаемое, по счастью, никем при прохождении вашей звёздной системы. Настолько оно мало. А мимо вас всё же пролегают пути многих рас, перемещающихся в разных направлениях, Высокий. И ваше счастье, что в своих скитаниях на вас не наткнулись те, о которых не слышали многого даже мы, одни из самых древних обитателях Вселенной. Ибо немало среди них таких, чьи помыслы куда грязнее даже мыслей Сильных. Если бы не прямые указания Луесса, Сильным никогда бы и ни за что не удалось даже издали, даже в самых смелых своих мечтах, увидеть вашу спокойную обитель.

И служит сия кодированная Им и нами система координат прежде всего для того, чтобы лишь мы, ваши Хранители, смогли найти вас при острой необходимости. Ибо даже от простых анаггеалов, от основного их большинства, сокрыты знания о вашем истинном местоположении… Если бы внезапно исчезли даже сами звёзды, на расположение которых ориентированы наши расчёты, нам стоило бы просто прослушать несколько дней эфир, потому как имена своих Апостолов вы и ваши жрецы повторяете довольно часто. — Маакуа улыбнулся. — А дальше — просто вычислить то место на картах Пространства, по его секторам. Даже имея ввиду, что на месте уничтоженных точек наложения осей координат ныне — лишь чернота мёртвого космоса. Так что всё просто. А потому — хвала Всевышнему, что вы столь неприметны в своей наивности попыток "наладить контакт" с иными цивилизациями. Первый же ваш «контакт» ты уже видел. Уверен, что и многие другие, если б вдруг они имели место, оказались бы подобными первому. Не зря мудро и прозорливо Он сказал вам: "Не ищите жизни ни на звёздах, ни среди Пустоты. Вы — одни во Вселенной". Не делайте же этого и сейчас, люди, и ваша раса сможет жить здесь спокойно ровно столько, сколько будет существовать раса ваших Хранителей. И до тех пор, пока вы не сможете окрепнуть, перестать нуждаться в нашей опеке. А до этих самых пор, ещё со времён появления человека на Земле, существовали и будут существовать на и границе Солнечной системы, и внутри её, невидимые вам, нами оставленные «стражи», гасящие ваши доверчивые «сигналы», так неосторожно раскидываемые вами в Пространство направо и налево. И убивая прощупывающие Упорядоченное лучи, позволяющие любой иной цивилизации отразиться от поверхности вашей планеты, рассказывая о её существовании…

До этих самых пор мы, и никто другой, будем решать, как далеко вперёд собственных возможностей защитить самих себя вы полезете в Пространство, сзывая непрошенных гостей своей активностью. Мы будем уничтожать ваши допотопные, но столь рано любопытные автоматические космические аппараты, пытающиеся расковырять на Марсе, Луне, Сатурне и возле них, все наши установки обеспечения связи. Уничтожать так, что ещё очень долго всё будут списывать на техническое несовершенство техники и влияние природных факторов. Пусть простит нас человечество, — мы больше не позволим им "познакомиться с пришельцами". А попытки будут, ты и сам знаешь. Как только забудутся ужас и разрушения, заживут раны, зарастут мхом забвения обширные кладбища тонхов, последующие поколения возомнят себя усвоившими урок, и снова начнут совать нос в Упорядоченное. Да так глубоко, что новая беда не заставит себя долго ждать. Хорошо, если к тому моменту вы будете в состоянии опрокинуть своих непрошенных гостей в океаны. Потому как если вас не сдерживать, вы уподобитесь курам, пустившим лису на ночлег. Пройдут тысячелетия, прежде чем жители планеты смогут по-настоящему осознать, что космос — это не ящик, в который некогда и кто-то положил, да забыл, что-то интересное. Куда можно по-быстрому заглянуть. У любой вещи есть хозяин. И он может прийти и прищемить руку. Прежде, чем дать вам свободу передвижения в Пространстве, мы проследим, чтобы вы доросли хотя бы до уровня тех же ащуров, с которыми вас разделяют сотни тысяч лет существования. Лишь тогда, и с Его ведома, мы откроем человечеству Врата Небес, и поможем вам найти для себя ещё массу других Домов. Где вы осядете и размножитесь, не рискуя больше навеки и в одночасье исчезнуть с лица Сущего. Ибо планеты и светила не вечны. Даже такие прекрасные и любимые Им. Мы не дадим вам в руки своего оружия, ибо правы ваши мудрецы, утверждающие, что вы тут же повернёте и направите его друг на друга. Вы ещё не созрели до обладания всемерной мощью. Потому вы пока не более, чем малые дети, подающие определённые надежды. А пока вы здесь — мы будем рядом. В последние дни я всё чаще прихожу к выводу, что весь смысл существования анаггеалов, сводящегося к Служению Его воле, был заложен Им задолго даже до самого нашего появления. Что ваше рождение — давно задуманное Им деяние. И что за вами — будущее, хотя это и кажется почти нереальным. Но Его воля — Закон. Поэтому мы — вечные рабы ваших границ. И вы — вынужденные пленники своей уязвимости.

Именно для этих целей, и ни для каких других, служат в этом случае «камни». Мощнейший источник автономной и негасимой энергии. Действительно, — они, при необходимости, своего рода системы вооружения, способного разнести на куски любую из существующих флотилий или даже звёздных Систем. Но они ни разу до этого нами нигде не использовались, ибо лишь с Его ведома можно крушить миры, а потому, скорее, они были созданы нами именно для того, чтобы, сколько ни прошло бы времени, по их расстановке и подаваемым сигналам, Хранители пришли к своим подопечным. Хаара, безусловно, знал и это. А потому намеренно спутал мне карты, пожрав до этого человеческое существо, хранившее, в свою очередь, его собственный Сосуд жизни. Убив этим сразу трёх зайцев. Обеспечив себе первую, столь необходимую ему пищу, хранение его в течение многих лет и доставку на нужное ему место. Ну, и дальнейшие проблемы для возможной высадки десанта воинов — анаггеалов. Его гений просчитал многое. Не учёл лишь несколько вещей. О которых, в принципе, мог и не знать. Ведь не каждому божеству стоит знать всё о делах своих чад или задумках Вышестоящего. Тем более, что он отсутствовал столько времени. В безбрежной Вселенной немало мест, где можно укрыться. Не ведал он о том, что Матки корабля содержат ряд скрытых в их генетической памяти особенностей. Даже будучи глубоко перерождёнными, гены органа, отнятого нами у Иузулла, помнят родство с породившей их планетой, что по-своему разумна. И сам по себе её материал способен выступить в роли мощной логической машины. В роли алтаря для свершения обряда, если угодно. Она способна вычленить из хаотических переплетений данных необходимую цепочку ранее имевшихся строгих последовательностей. Именно на это я рассчитывал, пытаясь использовать Матку для нейтрализации последствий «шалостей» Хаара. Однако, должен признаться, Нортон меня поразил. Он каким-то образом сообразил, что главный орган корабля Сильных можно принудить выполнять другие функции. Помимо тех, которые предусматривал для него я сам.

— Выходит, скрытый под куполом потенциал не был известен даже вам, его создателям?

Первый пожал плечами:

— Нигде, никто и никогда не пытался использовать Матку для перемещений в пространстве методом мгновенного сжатия волокон Времени. В этом-то и странность. Это считалось невозможным в принципе, являлось прерогативой Высших сил. В качестве двигателя, источника преобразования энергии Пространства в движение, — да. Мы заставили работать частицу Иузулла на себя, пронося корабли сквозь Системы. Но и только. Не знаю, по какому наитию, предчувствию Чик, которому так точно подошла Печать Познания, распознал тот единственно возможный принцип, могущий заставить Матку подчиниться, сократив "мускулатуру Сущего", и открыть зев Пространства своей кровью, максимально приблизив точки взаимного расположения Систем… — Готов биться об заклад, при этих словах анаггеал вздрогнул. — Такое позволено и может столь легко, играючи, удаться только Ему. Мне кажется, что даже удумай сделать нечто подобное кто-то из других, более «умных» рас, ничего бы не вышло. Причин тому много…

— Я знаю главную, Первый. Ты и сам когда-то думал о ней. Лишь мы, как говорил ты сам, — крохотные черви, плывущие среди бурных вод звёздного океана, — владеем крохой, искоркой Его Духа и прямого Сознания. Сознания, что заставило Матку покорно прислушаться и с готовностью последовать приказу мысли и «вкусу» клеток тела Нортона, тут же выдав направленную было на уничтожение самой себя и окружающего мира мощь для выполнения другой, противоположной задачи. Умирая, жертвуя собою, Матка, пробивая небесную просеку, торную дорогу к звёздам, попутно прибила, распылила ещё в атмосфере, эти поганые ракеты. Послала последние раскрытые коды твоим соплеменникам, дополнив собою работу твоей «схемы». Она услужливо пронесла сквозь себя и многократно усилила принесённый мною из серости и принятый погибшим Фогелем сконцентрированный, миллионами лет бережно хранимый Тенями Двоих, Свет. Тот Свет, что «долил» в меня Он, явившись пред моим оглушённым «я». Тем открыв самый что ни на есть прямой Путь анаггеалам. Матка, похоже, просто не могла поступить иначе…

Я видел, будто со стороны, что твои прибывшие воины сотворили с теми тонхами, кто был в зале, и с теми, кто сидел на орбите. Жуткое, незабываемое зрелище, Первый… Теперь могильщикам и отрядам по обеззараживанию местности предстоит титаническая работа. Собрать и быстро захоронить такое количество столь быстро разлагающихся тел — задача ещё та. Насколько я понял, они, не дождавшись Наагрэр и видя, как тяжко приходится Хаара, решились бросить вызов даже тебе, и собрались вернуться. Думаю, они бы, навалившись скопом, покончили с нами за пару минут, и тогда ничто уже не удержало бы их от расправы над людьми, населяющими планету, любой ценой. Даже если бы ракеты упали на местность и убили Матку. Они выделили для этого пару тысяч воинов-смертников, спустившихся в модулях на планету, и ещё несколько тысяч были в самом корабле, как оказалось… И если бы не Путь, не Нортон, не Фогель, мир их праху, не твои головорезы… — Первый слушал молча, как почтительный посетитель лекции известного учёного. Мне стало немного не по себе от сознания того, что мёртвая материя «поучает», "просветляет" того, кто умнее и мудрее всего человечества в целом. Но всё же я счёл нужным закончить свою мысль:

— Наша кровь, ты говорил, тоже суть Свет… Его свет. Ослушаться прикосновения которого к себе не способно ничто под этими небесами, если оно не соткано из самой бесплодной Тьмы. Как Хаара. Хотя даже он проявил должное уважение. Наше проклятое воображение, что чаще направлено на изобретение способов убийства и создание всякого рода подлостей и собственных страхов, иногда может работать на созидание. Наверное, в своей кичливости и наглости расы некоторые из нас, наиболее чувственные, впечатлительные и нервные натуры, какими были Нортон, Фогель и Мони, способны на миг представить себя даже Богом… Что и произошло, видимо, с Чиком, когда он отдал себя Матке, растворившись в её недрах. Скрепив в качестве фактора, окончательно подтверждающего своё право командовать, свои приказывающие ей мысли и синапсы, твоей кровью, — кровью существа, чьё бессмертие биомасса расценила, как Его лёгкое прикосновение. В тот момент, больная и ошалевшая от мысленного напора Нортона, запутавшаяся в собственной генетической памяти и чувствующая, как ей казалось, присутствие рядом самого Творца, Матка просто «попутала». И была готова либо порвать на клочки Землю, либо выпрыгнуть наружу от усердия, стараясь исполнить любой каприз того, кто, как ей казалось, имеет по природе своей право распоряжаться её сущностью и силами. Благодаря силе мысли и желания американца она выбрала повиновение. Мне кажется, привитая нам вами воля, загадочным образом перебродившая в нас в необычное упрямство одержимого идеей мечтателя, помноженная на чувство глупой вседозволенности, иногда дают нам самим самые неожиданные плоды. Однажды убедив себя, что желания наши имеют шансы жить, а мечты исполнимы, мы, нежданно для самих себя, способны выстроить чудо, простирающееся от верёвки с развешенным на нём нашим собственным исподним до самых дальних пределов Нереального… Отчего мы порою сами приходим в ужас, и не верим, что такое вообще возможно. И вскоре, напуганные, начинаем заявлять, что это — нечто из ряда вон выходящее, противоречащее нашим крайне узким «знаниям» о Материи Сущего…

Маакуа как-то настороженно посмотрел на меня. Словно я выдал его самые сокровенные мысли, которых сам он опасался даже иметь:

— Может быть, ты прав… Скорее всего — прав, и… — мне страшно об этом снова даже думать! — Матка распознала мысли Нортона, как Его собственный приказ! Не иначе. Прямой и недвусмысленный. Которому невозможно не подчиниться. Ибо вы — "по образу и подобию"… Иначе как ещё объяснить тот факт, что приготовившаяся умертвить целую планету мощь покорно отдала силы на один-единственный толчок силы, прямо противоположный задуманному было ею применению? Ведь, приблизившись к Матке, мне стало ясно, что Доленгран активировал её на поражение. Да-да, скорее всего, так и есть. Я начинаю пересматривать некоторые свои взгляды на вас, как на сам факт, на предназначение и особенности существования вашей загадочной для всех нас расы. Иногда меня посещает и другая странная мысль, что вы — особый, пока ещё лишь растущий, но уже робко проявляющий свой изначально заложенный Им потенциал, цветок. Сейчас, анализируя происшедшее, не могу без удивления вспоминать, с какой готовностью я сам исполнял «приказы» Нортона. Я, который стоял рядом с Его могуществом, достойно выдерживающий Его прямой взгляд, — я суетился, как мальчишка, словно стремясь угодить крохотному человеку… Моему изумлению не было предела, когда Матка безропотно приняла его тело. И выдала желаемое. А потом появился этот Свет, что и стал мостом, стволом Пути, по которому и прошли столь быстро корабли анаггеалов… — Первый пребывал в тяжком раздумье, и будто подбирал слова. — Похоже, Он не сказал всего, всей правды о вас. Даже нам, — тем, кто все это время делил с Ним радости и тяготы вашего становления. Его тайные и ведомые лишь Ему самому замыслы и дела, проследить и понять которые не дано никому, могут содержать самые неожиданные повороты. Его планы — непроницаемая пелена, скрывающая будущее и вуалирующая настоящие мотивы поступков прошлого. Даже в настоящем дела Его — полная тайн Вселенная, и то, что на поверхности, есть лишь тончайшая плёнка, создающая для всех иллюзорность полной прозрачности, сквозь которую видны камешки на дне мелкого ручейка. Но на деле это — надёжно покрывающая бесконечную бездонность глубин Его истинных побудительных мотивов и бескрайность замыслов защита… И нам, наивным и недалёким, кажется единственно возможной и максимально открытой окружающая нас, привычная нам, реальность. Видя, как резвятся на мелководье мироздания рыбёшки наших мнимых реалий, мы успокаиваемся и уже забываем лезть с расспросами и требованиями к Нему, к Его гению. Похоже, именно это Ему и нужно. Ибо раскрывать всю сущность безмерно сложного Бытия — значит, обеспечить кому-то возможность его бездумно и коварно менять. Чего нельзя делать ни при каких обстоятельствах. Ибо, пока мы, упиваясь радостью и сознанием мнимого собственного величия, стоим по щиколотку в тёплых водах этого лесного ручейка, мы не рискуем сами утонуть в сокрытых под ним пучинах… Все мы, без исключения, населяющие Вселенную. Он мудро хранит тайны Мира от нас же самих. Ибо, распахни Он двери, ведущие в сердце настоящих Знаний, мы очень скоро найдём способ убить самих себя и других с их помощью…

Я был согласен с ним целиком и полностью. Его мысли настолько соответствовали моим нынешним представлениям о Мире, что обсуждать ещё хоть что-то казалось напрасной тратой времени. Но перебить его — значило оскорбить существо, вкладывающее в свои слова максимум заботы и внимания к человечеству. Жаль, безусловно, что его единственным благодарным слушателем был я. Кто знает, был бы толк, устрой он публичные чтения или лекции своих познаний? Не сбежали б с них земляне, зевая и думая о том, что к обеду их ждут пиво и отбивные? Что-то говорило мне о том, что так оно б и было…

Наконец, Первый умолк. Мы с ним глупо пялились на игру и мерцание кристаллов светил, равнодушно моргающих нам из неописуемых далей. Как обделённые подарками дети, восторженно замершие предновогодним вечером у шикарно украшенной витрины. Кругом спешат взрослые, а мы, раскрыв от немого восхищения рты, никак не можем оторваться от сияния усыпанной тускло освещённым пенопластом сказки…

Рассыпая мелкие искры, объятый ревущим пламенем от мгновенного температурного окисления, чернеющий небосвод западного полушария Земли вспорол крупный метеорит. Игриво блеснув в лучах скрывающегося за телом планеты Солнца, он вспыхнул напоследок ослепительным и весьма эффектным разбросом капель выгорающего дотла вещества, как будто это внизу, на Земле, воспарил и зажёгся в небе на секунду новый вид фейерверка. Прямо праздник какой-то! "Праздник уже то, что не все они долетают до поверхности", — я, тут же мысленно поправив себя, проводил глазами отживший свой век обломок. Его дымный след оставил в атмосфере медленно расползающуюся широкую, но не видимую с Земли «диадему».

— Храни Господи вот так всерьёз увенчать наш дом такой "короной", — к моим мыслям, похоже, Первый прислушивался абсолютно случайно, потому как и отозвался он вроде бы мимоходом:

— Да, Аолитт, наиболее крупные обломки «стражи» уничтожают или отводят от вашей орбиты… Последнее падение метеорита, причинившее серьёзный ущерб Земле, было в период расцвета на планете гигантских ящеров, ныне ископаемых. Потом мы нацелили в космос «Эдем». А после стали трудиться «стражи». Та мелочь, что падает к вам в стога травы и пробивает крыши ваших сараев, мы не трогаем, дабы вы хотя бы имели представление о природе подобных вещей…

Я так и думал. Не бывает таких «случайных» чудес, когда мимо планеты так часто пролетает масса каменюг, не попадая по ней, как в пьяном тире после парада на Первое Мая… А это значит лишь одно, — кто-то или что-то не дремлет.

— Скажи, Первый, а кто такой Христос, и был ли он? — Отчего-то эта страница в моей памяти пустовала.

Он не слишком хотел отвечать на этот неожиданный мой вопрос. Я это чётко видел. Он словно опасался, что такие вещи нельзя разносить, сеять сорняками в умах неокрепшего человечества, чья основа жизни построена на пока на догмах веры. Хотя бы на такой тупой и примитивной, что у нас есть. Потом, очевидно, вспомнив, что уж кто-кто, а я-то точно не смогу разболтать его откровений первому встречному и не побегу на приём к Папе, начал пояснять. Впрочем, весьма неохотно:

— Не было такого человека, Высокий. Точнее, это был не совсем человек. Искусственно созданный объект, высокоодарённое светлое существо, попытки конструирования которых были запрещены сразу же после его гибели на Земле.

— Хм, выходит — андроид… Он нёс в себе какую-то программу, верно? Для нас. И, отработав её, должен был принять смерть?

— Да. Только не всё так просто, Аолитт, как можно себе представить, было с этим ИИУС. Искусственным интеллектом удалённого слежения. Примерно так его звали. По классификатору. Поначалу всё шло именно так, как и было задумано, а потом что-то у него там вышло из строя. Трудно было себе представить, но существо попробовало даже пожить вашей жизнью. Даже научилось пить вино и жить с земной женщиной! Осознав себя почти личностью, оно очень не хотело покидать планету. Чего мы позволить себе просто не могли. Из чувства протеста или желания жить оно могло сорвать Ему все планы. В принципе, всё и шло к тому. "Тайная вечеря" грозила в любой момент перерасти в банальную попытку воспротивиться и скрыться. Вот почему возник «грех» Иуды. Тридцать серебряников, Голгофа, и всё с ними связанное… Наделённая огромной выносливостью и жизненными ресурсами тело было способно жить невесть сколько. И при этом, будучи не в пример умнее и «учёнее» вас, вполне могло начать вершить ваши судьбы по-своему. Ты можешь представить себе современника Иоанна-крестителя, восседающего в Сенате Рима или в нынешнем английском парламенте? Хорошо, если на вторых ролях…

Я посмотрел на него испуганно. Да, перспектива у нас была бы тогда ещё та, что и говорить… Куда там Гитлеру и Наполеону…

— Ты верно мыслишь, Высокий. На протяжении довольно долгих лет от посягательств на целостность организма ИИУСа людей удерживал отблеск Его могущества, лежащий на модели. Как мы и предполагали, сразу нашлись фанатики, сохранившие "белкового младенца" от разнузданного Ирода. И то, что посланного время от времени с небес величали "сыном божьим", часто спасало ему жизнь. Подойдя к определённому порогу, отягощённое и вооружённое своим потенциалом, существо грозило выйти из-под контроля. Поэтому, как я считаю, ещё истинное благо, что нетрезвым солдатам Понтия Пилата взбрело в голову опасно и крайне удачно ранить очень даже боеспособного…андроида. Так ты его назвал? И то, что волю его удалось удержать в подчинении до самой физической его смерти. Иначе не миновать было бед…

— Ну ничего ж себе… А как же с его воскрешением?! Ведь есть свидетели, есть плащаница, есть масса связанных с его именем чудес…

Первый имел такой вид, словно я ему до смерти надоел своими расспросами. Как гениальный, но уже уставший от расспросов малолетнего сына отец озирается в поисках спасения. Предмета, что отвлёк бы его чадо от бесконечной болтовни и приставаний. Но поскольку я был немного постарше упомянутого карапуза, да и не отмахнуться ж просто так от того, кто через малое время оставит Первого без своего присутствия, невозможно, Маакуа терпеливо сносил пытки моим любопытством:

— Это вообще отдельная тема, и чтобы её развить, дня мне не хватит точно. Скажу лишь, что среди человечества всегда хватало, как ты знаешь, тех, кто в силу собственной же фантазии, что чаще губит, чем выручает, всегда были те, кто выступит свидетелем хоть сотворения Мира. Была бы тема интересной и плодотворной. Умные ваши правители подхватили идею, сделав из неё новую религию. Перемешав всё на свете в сумасшедший компот, они породили «христианство». Как новую ветвь возможностей, на которой вскоре взросли плоды покорности и безропотности масс. Конечно, для полноты эффекта новую веру «разбавили» парой сентенций о заповедях, состраданию к ближнему… Но всё это больше напоминает свод законов земного поведения индивидуума, чем руководство о стремлении ввысь, — туда, где по-настоящему может проявиться потенциал личности, души… Лишь среди великолепия Его чертогов существо способно осознать суть замысла Господнего. А не посреди болота запрещающих догм, в которых Вера, основанная на стращании карами, есть скорее кнут и кандалы, чем зовущий к Нему возвышенный полёт… Ваши «веропричастники» не рискнули удалить из Его письменных свидетельств выражений вроде "помните, — Я никого не посылал, дабы кто-то являл вам чудеса от Моего имени", и, тем не менее, являют чудеса до сих пор. Опираясь на них в собственных целях. Что же касается смерти ИИУСа, то его химический распад на молекулярном уровне был запрограммирован изначально. В него был заложен «заряд» реактивов, способный растворить его после смерти без остатка. Он весь был пропитан этой смесью и попросту неспешно сгорел. Весь, — от лёгкого скелета до остальных тканей и «начинки». А сгорая, оставил на ткани отпечаток. Вполне естественный процесс. Ты же знаешь принцип печати фотографий? Ну, примерно то же самое и с ним. Ни к чему, я думаю, было оставлять на Земле свидетельство чуждых технологий. Только представь себе, что творилось бы спустя полгода в Риме или Генуе, обнаружь ваши жрецы такое? — Он глянул на меня.

Я поёжился. Так странно и непривычно было слушать такие откровения, с грохотом и треском обрушивающие здания привычных канонов и догм, впитанных с молоком матери. Да, прав Маакуа, что подобные знания пока не доведут нас до добра. Пожалуй, и мне расхотелось дальнейших расспросов на эту тему. А потому я предпочёл её немного сменить:

— Ну, а Сатана? Что ты имел ввиду, когда спрашивал меня о нём?

Анаггеал мечтательно уставился в пространство.

— О, знаешь… Я бы не отказался носить столь достойное имя! Нет, не в нарицательном смысле, вами неизвестно почему изменённому в пугалку, а в его древней и настоящей транскрипции. Так эрвейли, — раса одного из Двоих, Норга, называла тех Древних, кто умел «пожирать» Пространство, преобразовывая энергии в любые желаемые им формы. Их было очень немного, и они встречались среди Пустоты нечасто. Но если уж попадались на чьём-то пути, можно было не сомневаться, — эти существа окажут вам помощь в любом случае. Нуждаетесь ли вы в пище, в топливе, в запасных частях…

Тут я мимоходом вспомнил образ поведения зайцев. У тех тот же закон, — зайчиха, вне зависимости оттого, хочет она или нет, обязана накормить молодых зайчат, где бы она на них не наткнулась. То есть чужих детей. И лишь потом могла идти по своим делам дальше…

— …Всё было им подвластно. Никто так и не понял, откуда они взялись. Но я подозреваю, что их «рассыпал» во Вселенной сам Он, как «резерв», спасительный островок, никогда не оскудевающий «склад» для двигающихся масс существ. "Да не оскудеет рука дающего"… Вы назвали бы их "добрыми чёрными магами", и были б недалеки от истины. Саан-тана и значит — "житель Темноты". Пастухи вечно снующей туда-сюда и рискующей в пути Вселенной. Может, потому вы и решили, что это — одно из лиц Зла? Не знаю, но их мастерство владения материями действительно восходило до такой степени, что они переставали нуждаться в твёрдой опоре под ногами. И жили в Пустоте, как беззаботные облака в атмосфере. Ничего не желая, кроме собственного занятия, и ни к кому не питая неприязни. Удивительные создания. Уродливые и страшные в вашем понимании, но с полною щедрости и миролюбия душой. И держащие в руках бразды обилия и достатка. Не боги и не обычные существа. Помнишь "манну небесную", "рог изобилия"? Их работа. Долгое время они вскармливали любую расу, что наткнётся на них в бездне Систем, а потом… Потом приволокли эти чудеса и сюда, к вам. И с их помощью решали для уже многочисленных вас, ещё не знающих ни плуга, ни серпа, проблему питания. Одному Сущему известно, как они это делали, но что из одного хлеба они легко стряпали тысячу, так же реально, как и то, что я вижусь тебе богомолом… Ходили толки, что они общались с Ним без любых посредников. Может, как раз тогда, когда они пичкали вас высококалорийным рационом, тогда ж они и пугали вас до смерти? И казались вам Сатаной, держащим в руках то самое «чудо», за которое потом потребует душу? Кто знает… Во всяком случае, есть и пользоваться даваемыми ими благами вы не отказывались. Да если б они были здесь до сих пор, по доброте своей они раскормили б вас до ужасных размеров… — Анаггеал рассмеялся. — Именно им эрвейли также обязаны своим выживанием и первыми контактами с Упорядоченным. Их тоже вскормили и даже "вывели в свет" Саан-таны.

— Господи, чего только нет в Твоей Вселенной… И куда ж они потом делись?

— Куда и многие другие, я думаю, по воле Рока оказавшиеся на пути Противостояния. Сильные смели всех и вся, до чего сумели дотянуться в своём стремлении к доминированию. Без разбору. Некоторое их количество было вынуждено «угощать» даже вечно готовых жрать деоммандов. Мы смогли сберечь для вас лишь некоторых, и до последнего они о вас заботились. Пока вы не научились заботиться о пище самостоятельно. Последние из их числа, что смогли мы разыскать когда-то, ушли ещё с армиями Двоих, где и остались навеки. Мёртвыми, насколько я понимаю. И те, и другие. Потому как тонхи не понимают душевных порывов Добра. Впрочем, как и вы до сих пор…

Он решительно встал. По его виду я определил, что моё время истекло. И хотя у меня оставалась ещё масса разных вопросов, я понял, что ответы на них мне предстоит получать всю оставшуюся Вечность. Вот в ней и наговорюсь. Хотя тем для подобных бесед я, пожалуй, найду гораздо больше, чем у них там достанет ответов… Это я умею!

— …Предначертанное сбылось. "Двенадцать Апостолов", чьи имена — замаскированные данные вашего Дома, сослужили свою службу. В какой-то мере я пока даже рад, что присущие описанным Им пороки и слабости героев, черты «сторон» и в этот раз нашли своих временных земных «владельцев». Как у Иуды — предательство, у Петра — верность… Нашлись и были отмечены все. Так или иначе, вы, люди, собственной кровью омыли своё право здесь жить. Сутью своей подтвердили неутраченное родство с Его добротою и могуществом. Пожалуй, лишь Любовь всё ещё осталась для вас тайной за семью замками…

Не знаю, удалось ли мне убедить Маакуа в своей правоте, но я напоследок всё же настырно попытался:

— Всё у нас в порядке с этим Его даром. Просто мне кажется, что в силу каких-то причин она просыпается в нас лишь в последние минуты существования. Сказать точнее — в часы прощания. И оттого в эти мгновения переживается нами наиболее остро, словно так и не успев — за суматохой и сухостью нашего суетного бытия — стать настолько привычной, утратившей горячий смысл проявления, данностью. Мы всё же знаем, что такое Любовь, Первый. Просто мы ещё слишком малы, чтобы иметь её в себе в виде всеобъемлющего чувства. Я думаю, придёт то время, когда мы станем настолько велики, что будем состоять из неё целиком. Как Мир состоит из противоречий, мы будем полны самыми чистыми и яркими её проявлениями. А пока — не суди нас строго. У ругаемых часто детей, окромя привитого им сознания ущербности, не бывает ни чувства собственного достоинства, ни великого будущего…

Он не ответил. Да мне этого и не требовалось. Не двигаясь и не говоря больше ни слова, мы смотрели, как по усыпанной мелкими обломками породы поверхности спутника в нашу сторону движутся Двое. Их «лица» сегодня прямо-таки лучились. Пожалуй, лишь я понимал источник этой радости на этих довольных мордах. Так пусть наша общая тайна таковой навсегда и останется. Иначе, невзирая на мою душевную щедрость, с них спросят. За нарушение предоставленых мне свыше условий и «льгот», призванных облегчить выполнение задачи, не видать им скорой новой жизни, как своих ушей. Новых ушей, какой бы формы они ни были в дальнейшем, в их новом будущем…

— Пора? — Я оглянулся на Первого. Тот как-то слишком уж мрачно кивнул. Владыка анаггеалов действительно выглядел подавленным, или мне просто хотелось, чтобы он при прощании казался расстроенным?

— Да, землянин. Это за тобой…

— А-аа… — ?

— Фогель, Мони, Нортон и прочие уже там. Но тебе с ними не встретиться. Ты выбрал именно это — навсегда и безвозвратно. Если только Он вдруг не пересмотрит своё решение, продиктованное самом же тобой. Прости, Воин…

Ну, что уж там «прости». Я ж сам выбрал свою долю, сам отказался от предложенного. Почему? Сказать кому — не поверят. Но мне не хотелось возвращаться в столь несовершенный мир. Жизнь ничего не значащим червем в цепочке удобрения чьих-то жирных полей? После того могущества, что довелось мне испытать?! Не смешите меня. По мне, так уж лучше возвышенное пребывание в Бесконечности, ощущая себя неотъемлемой её частью, чем короткий век, полный напоминаний о собственной незначительности. А ещё… Ещё я почему-то предполагал, что моя «взвесь» в любом случае будет востребована. И ещё неоднократно. Не на Земле, так ещё где. Вселенная велика. И частицы моего существа обретут не одного, а множество новых «хозяев». В виде вкраплений в бесчисленное количество вариаций жизней, что разлетятся по Упорядоченному, как подхваченная ветром пыль. И что я, уже не принадлежа самому себе полностью, буду жить не единожды, а бесконечно. Пока стоит Мир. Что-то настойчиво и уверенно твердило, нашёптывало мне об этом. При этом не веля говорить об этом знании вслух. Даже Первому… Потому я удовлетворённо хлопнул себя ладонями по коленям и тоже поднялся:

— Ну, раз так, раз пора, тогда… Прощай, Хранитель. Не поминай лихом. Да, чуть не забыл! — Взявшие было меня с обоих сторон "на конвой" Тени уважительно тормознули. — Ты можешь обещать мне напоследок одну, но крайне важную для меня, вещь?

Он непонимающе посмотрел мне в глаза:

— Безусловно, Ангел. Всё, что в этом мире в моих силах…

— Ну, я постараюсь быть скромным. Будешь на Земле, найди мою могилу. Это нетрудно. — Тот озадаченно кивнул, уже заранее преисполненный чувства ответственности перед тем, кто без права на воскрешение уходил в Бесконечность, в постоянное Небытие. — Так вот, когда найдёшь, поищи там, на деревьях, цикаду. Это такая вредная, нудная, горластая тварь, размером вот, — с большой палец руки. Что-то вроде мухи. С крылышками. — Я даже изобразил ему её полёт, чтоб не спутал. — Где-то она прячется там, в ветвях… Так когда найдёшь, не мучай сильно, не обижай. Просто пристукни её, падлу!!! Достала она меня, сволочь, по лету, — который уж год орёт над моею ямой так, что сил моих больше нет! Сделаешь? — Тот оторопело кивнул. — Ну, вот и ладушки…

Я неторопливо повернулся и пошёл рядом с Тенями, что тихо и незаметно дожидались меня в сторонке.

Оборотившись на мгновение, я увидел «лицо», на котором до самых дёсен поднялись от смеха такие необычные губы, обнажая острый, как иглы, частокол редких зубов. Анаггеал меня понял!!! Рассмеявшись в ответ вместе с Тенями, дружески взмахиваю ему рукою. Он охотно и от души отвечает, продолжая громко хохотать нам вслед. За его спиною, на всей обращённой ко мне стороне планеты, царит мирная ночь. Где-то там, за четыреста с лишним тысяч километров отсюда, на склонах занесённой снегами горы, забившись под заиндевевшую кору, ждёт не дождётся новой весны треклятое насекомое. И хотя я просто пошутил, всё равно знаю, что с сего момента она обречена, — её усохшая на зиму тушка больше никогда не увидит солнечного света…

Новороссийск. Февраль — сентябрь 2009 г.