Виза в пучину.

От автора.

28 сентября1994 года мир потрясло трагическое сообщение — в Балтийском море затонул паром «Эстония». Морская пучина стала кладбищем для 852 пассажиров, следовавших рейсом из Таллина в Стокгольм. Официальная версия правительственной комиссии Швеции: «…паром утонул по причине внезапного открытия носовых ворот (визирь) и поступления в салоны забортной воды». Этому вердикту многие не поверили. Представители прессы, юристы, морские специалисты и автор этих строк провели собственное расследование. Доказательства, собранные энтузиастами разных стран, наводят на чудовищную мысль — на гражданском судне везли секретный военный груз. Новые факты заставили глубоко задуматься даже парламентских депутатов Швеции. И не только этой страны. Когда повесть готовилась к печати, бывший министр внутренних дел Эстонии, а ныне депутат парламента Маркус Лейво официально заявил: затонувший паром неоднократно посещали военные специалисты и есть видеозаписи, подтверждающие этот факт.

Что искали военные? Почему истинная причина катастрофы так старательно скрывается от общественности? Спецслужбы каких стран замешаны в трагедии? По какой причине до сих пор корабль не поднимают со дна морского? И, наконец, куда исчезли двенадцать членов команды парома «Эстония», спасенных и благополучно доставленных на берег в день катастрофы?

Рискну ответить на эти вопросы и изложить свою версию гибели парома, расследованием которой я занимался целых четырнадцать лет. Версию, которая опровергает выводы правительственной комиссии Швеции.

НЕВОЛЬНИЧИЙ РЫНОК.

Жара стояла несносная. Солнечные лучи пробивались сквозь листву, дробились на тысячи бликов, искрящихся, как рыбья чешуя, и горячих, как угольки. Я шел по аллее парка, смахивая с лица ручейки пота, и глазами выискивал свободную скамейку под густым зеленым пологом. В древнем монастырском комплексе «Бревновски кластер» таких мест было предостаточно. На этой земле, почти в центре Праги, росли вековые деревья с пышными кронами, окаймляя берег живописного пруда. За древней кладкой стены, сплетаясь в различные архитектурные формы, возвышался изыск средневекового зодчества — величественный замок. Европейское бюро моей газеты располагалось недалеко, и я часто захаживал сюда насладиться духом старины. Вот и сегодня я назначил свидание немецкой коллеге в тенистой аллее монастырского парка.

В просвете кустарника мелькнул знакомый «Мерседес». Эльза вышла из кабины, осуждающе посмотрела на знойное небо и, прильнув губами к бутылочке с минеральной водой, зашагала в мою сторону. В легком элегантном платье, высокая, стройная, с приятным светлым лицом — вся она излучала какую-то детскую непосредственность. Ее большие зеленоватые глаза источали сплошное доброжелательство, и она казалась флегматичным человеком. Но только на первый взгляд. Я провел с ней пару журналистских расследований и убедился в обманчивости ее благосклонной внешности, которая сбивала с толку и представителей криминального мира, и чиновников разного уровня. В реальности Эльза Вольф — журналистка до мозга костей, сгусток ума и энергии, дипломатического такта и женского шарма, а в прозорливости не уступала легендарной англичанке миссис Марпл.

— Духотище, — проговорила Эльза на сносном русском языке, — так и хочется в пруд бултыхнуться.

— Ну и что мешает воплотить замысел в жизнь? — улыбнулся я.

— Был бы с собой купальный костюм, я бы на твои вопросы из холодного омута отвечала.

— Ты как-то говорила мне, — я приступил к деловой части разговора, из-за которого назначил свидание, — что в Праге существует нелегальный рынок труда, которым заправляет русская мафия.

— Почему только в Праге? — усмехнулась она, — и в Брно, и в Братиславе, да во многих европейских городах… Тайные операции с гастарбайтерами приносят приличную прибыль криминальному миру.

— Я хочу посетить этот рынок и предложить себя работорговцам. Словом, на своей шкуре испытать горькую участь гастар-байтера и рассказать о ней читателям своей газеты.

— Опасная задумка, — медленно произнесла Эльза. — Вербовщики — настоящие гангстеры, им ликвидировать нелегала — раз плюнуть. Сегодня русскоязычные бандиты прямо в центре Праги бесцеремонно грабят своих соотечественников. Вот почитай, — она протянула мне туристический проспект.

Я бегло ознакомился с инструкцией, в которой излагалось, как вести себя гостю из Восточной Европы в случае, если на него нападут русскоязычные бандиты. Туристическая фирма, приглашавшая посетить Чехию и Словакию, не несла ответственности за грабеж ее клиентов средь бела дня. Я мысленно посочувствовал бывшим соотечественникам и, взглянув на собеседницу, решительно произнес:

— Ради интригующего газетного материала стоит рискнуть. Ты знаешь, где в Праге располагается подобный рынок?

— Он нелегально функционирует у Выставочного комплекса. Это место пражане называют «посткоммунистическим вербовочным пунктом».

— Во сколько пункт начинает работу?

— С пяти утра. Именно в это время приезжают охотники за гастарбайтерами. Дам тебе совет: не бери с собой паспорт. Притворись, что у тебя украли документы, — она достала сигарету, чиркнула зажигалкой, глубоко затянулась и продолжала. — Нелегальные рынки наемного труда существуют во всех странах некогда социалистической коммуналки. Туда стекаются бывшие советские граждане, которые бегут от нищеты и безработицы в собственном отечестве. Они, конечно же, рискуют, ибо работать без соответствующих документов в цивилизованных странах запрещено — можно и в тюрьму угодить.

— Знают ли об этом сами гастарбайтеры?

— Конечно же, знают. И, тем не менее, идут на риск. Управляет теневыми рынками русская мафия, которая, подобно раковой опухоли, пустила метастазы по всей Европе. Преступные группировки зарабатывают на торговле рабочей силой огромные деньги, а сами нелегалы довольствуются мизером…

— И много таких нелегалов в Чехии?

— Я прочитала во вчерашней экономической газете — в стране более ста тысяч иностранцев работают нелегально.

И чем больше я слушал коллегу, тем тревожнее становилось на сердце. Это уловила моя собеседница, внимательно посмотрела на меня и дрогнувшим голосом произнесла:

— Может, оставишь эту затею? С бандитами шутки плохи.

— Надеюсь, со мной ничего не случится.

— Тогда желаю удачи, — на ее лице появилась натянутая улыбка, а в глазах клубилась тревога.

— Выпьем чашечку кофе? — я кивнул в сторону отеля «Адал-берт», крутая крыша которого возвышалась над монастырской стеной.

— Не могу. У меня важная встреча. Пока. Она погасила сигарету и торопливо зашагала к машине.

Ночью я почти не спал и вертелся у зеркала, подбирая соответствующий наряд для зоны повышенной опасности. Вечером позвонила Эльза и предупредила, что представителей полиции и журналистов там вычисляют мгновенно. Поэтому все из облика респектабельного журналиста-международника пришлось отложить до лучших времен. У знакомого истопника я одолжил пропитанные угольной пылью кеды и ссохшийся парусиновый ком, некогда служивший курткой. Облачившись в мерзко нелепый наряд, я с тоской поглядывал в зеркало, где маячил жалкий забулдыга.

Так проходили минута за минутой, и, казалось, темнота летней ночи сгущалась не в квадрате окна, а в моей груди. Ночь, словно петля, стягивалась вокруг шеи, сбивая дыхание. И когда, наконец, паутина рассвета вползла в квартиру, и на асфальте очертился силуэт такси, я спустился вниз и своим видом явно напугал знакомого водителя.

— Извините, пан журналист, — удивился он, — но я поначалу вас не узнал в этом… — он мысленно подбирал подходящее слово.

— Бросовом хламе, — подсказал я.

— Вот именно. Куда вы в таком наряде? Для маскарада вроде бы время неподходящее.

— На работу, мой друг. Решил студенческие годы вспомнить и вагон с углем разгрузить.

Автомобиль ринулся по пустынной улице, на которой изредка встречались поливочные машины. Мокрый асфальт дымился, словно парное молоко. Таксист уловил мое внутреннее напряжение и не докучал расспросами.

Ровно в четыре сорок пять машина притормозила у Выставочного комплекса, и я смешался с пестрой толпой нелегалов. В воздухе витал полушепот русских, украинских, белорусских и молдавских фраз. Испуганно озираясь по сторонам, люди с надеждой ждали вербовщиков.

День обещал быть знойным. Да, вкалывать в такую жару будет нелегко, но тревожная мысль не поколебала намерения продолжить журналистское расследование. Я изучал лица вокруг, стараясь разгадать их житейские проблемы. Они, эти лица, кружились рядом, озабоченные и жесткие, некрасивые и растерянные, кружились до тех пор, пока из толпы не выделилось одно — сухощавое, с мелкими, но выразительными чертами, и с синяком под глазом. Я придвинулся к нему:

— Откуда, приятель? Тот настороженно посмотрел на меня и пробубнил:

— Из Таллина. Слышал о таком городе?

— Выходит, мы соседи. Я из Риги.

Сморщенное лицо разгладилось, дряблый рот улыбчиво приоткрылся, обнажая белые зубы с желтыми крапинками золотых коронок.

— Почти земляк! — прохрипел он и хотел еще что-то сказать, но тут появились вербовщики. Молодые крепкие ребята подъезжали на добротных машинах. Всех их роднила спортивная выправка, жесткость в глазах и русская речь с примесью блатного жаргона. Представители бандитских группировок явно вольготно чувствовали себя в этой хлебосольной стране. Вот и сейчас они деловито осматривали «живой товар», забирали паспорта и уводили к своим автомобилям. Лишившись документа, человек становился собственностью работорговца.

Высокий детина со шрамом на лбу окинул меня оценивающим взглядом. Я внутренне напрягся — судьба уже манила меня кое-какими посулами, но незримый карточный домик надежды рассыпался, когда я ошарашил вербовщика отсутствием паспорта. Он посмотрел на меня, как на прокаженного, и тут же потерял ко мне всякий интерес. Другие претенденты безропотно протягивали документ, их увозили в неизвестном направлении.

Эстонцу тоже не везло. То ли синяк под глазом отпугивал, то ли неряшливая одежда, но, окинув парня пытливым взглядом, работодатель проходил мимо. Эстонец лишь тяжело вздыхал вслед.

— Не переживай, земляк, — я пытался его успокоить. — Подберут и тебя.

— Кому нужен такой ободранный! — тоскливо заметил он. — Приехал в Прагу на пару дней, а кукую тут уже с неделю…

— А что случилось?

— Русский стандарт, — он криво усмехнулся. — Напоили, обобрали… Очухался уже на окраине Праги с вывернутыми карманами. Наши соотечественники поработали… Помню, девушка смазливая ко мне подкатилась в кафе и щебетала с хохляц-ким акцентом… Сидели, коньячок попивали, а потом красавица предложила к ней поехать, — он тяжело вздохнул и продолжил: — У меня пунктик есть… Как перепью сверх нормы, мозг отключается, и ничего не соображаю… Последнее, что помню, в машину сел… Чемодан свой я в камере хранения на железнодорожном вокзале оставил. И его умыкнули. Слава богу, паспорт в кармане оставили.

И с отчаянием в голосе добавил:

— Брожу, как бездомная собака, по чужому городу. Где взять деньги на обратный путь, если в Чехии у меня нет знакомых? Украинский бродяга подсказал, что здесь можно найти работу… Вот и приехал. Одна радость — в пражском метро нет турникетов и контролеров, можно бесплатно прокатиться…

— Контролеры есть, — пояснил я. — Только в такую рань они спят.

— И слава богу. Я по утрам в вагоне метро отсыпаюсь.

— Мой тебе совет: спрячь паспорт и забудь о нем.

— Тут вы правы, — раздумчиво произнес он. — Так и сделаю.

— Мы почти земляки, давайте хоть морально поддерживать друг друга, — ободряюще предложил я.

В глазах новоиспеченного знакомого блеснули искорки надежды.

— Согласен. А как вы здесь очутились?

— Аналогичная история, только был я абсолютно трезв. — Я стал рассказывать припасенную легенду. — В центре города портфель из рук вырвали, а в нем — и деньги, и документы…

Толпа быстро редела. Разобрали почти всех. Остались лишь я и бедолага из Таллина. Видимо, решил я, затея с журналистским расследованием рухнула и придется возвращаться ни с чем. Но вдруг появился запоздавший вербовщик. А так как нас оставалось всего двое, он заспешил в нашу сторону. Изучающе оглядев меня, потребовал паспорт. Я, естественно, сказал, что его у меня нет, чем крайне озадачил мафиози. Однако выбора у него не было. Связавшись с кем-то по мобильнику, он долго чередовал нормальные слова с отборным русским матом, объясняя ситуацию. Парень из Таллина смотрел на него взглядом преданной собаки. Колючие зрачки вербовщика, как блохи, перескакивали от эстонца ко мне. Наконец он поклялся по телефону собеседнику, что с рабочих глаз не спустит, и, поманив пальцем, зашагал к автомобилю. Мы безропотно сели позади водителя, который повел машину по трассе, ведущей в Карловы Вары.

— Условия такие, — сухо изрек «благодетель», — я обеспечиваю вас работой, ночлегом в отеле и крышей.

— Если есть отель, — прикинулся я бестолковым, — для чего нужна еще одна крыша?

— Лапоть, — презрительно ухмыльнулся бандит. — Крыша — это я, твоя защита. Гарантирую, тебя не тронет ни чешский чиновник, ни наш бандюга.

— И даже местная полиция! — в моем голосе смешались удивление и восторг.

— Даже полиция, — самодовольно протянул он и жестко добавил. — Вы за это будете отстегивать лично мне тридцать процентов от дневного заработка. Я рискую, предлагая вас хозяину без документов. А за риск надо платить.

В знак устрашения он похлопал по внутреннему карману, где я уловил нечто похожее на контуры пистолета. Мне ничего не оставалось, как кивнуть головой.

Так мы оказался на одиноком хуторе, что между Прагой и знаменитым курортом. Вербовщик подвел нас к невысокому, богатырского сложения пану, с залысинами и пышными пепельными усами. Переговорив с поставщиком, фермер вытащил бумажник и отсчитал банкноты. Тот благодарно закивал головой и заискивающе проговорил:

— По вашему звонку, пан Иржи, я буду здесь, как штык.

— На ночлег отвезешь туда же, — распорядился хозяин. Вербовщик кивнул, подошел к нам, и его тупой, украшенный прыщами подбородок угрожающе дрогнул.

— Попытаетесь бежать — из-под земли достану и пристрелю! Он вперился колючими зрачками почему-то именно в меня и прошипел:

— Все понял? Я с трудом выдержал его пронизывающий взгляд и молча кивнул в ответ. На лице эстонца царило безразличие.

— То-то! — губы бандита изогнулись в змеиной улыбке. Он засеменил к машине. Фермер подошел ко мне, показал глазами на коровник и на хорошем русском языке приказал:

— Вывезешь навоз, помоешь коров. Чтоб все блестело, как в операционной.

— Вы хорошо говорите на русском, — заметил я.

— Я когда-то в молодости очень любил Советский Союз и был старательным партийцем. Меня за это послали учиться в Москву. Но пришел шестьдесят восьмой, и я возненавидел вашу страну, — он хотел еще что-то сказать, но осекся и уже повелительным голосом предупредил. — Извольте хорошенько запомнить — рабочие в моем хозяйстве лишние вопросы не задают. Он повернулся к эстонцу и поманил толстым, как сарделька, пальцем.

— Приступай к разгрузке, — хозяин кивнул на объемистую фуру. — Мешки с цементом складывать в сарае. Приедет клиент — загружай не мешкая… Будете работать с энтузиазмом, — подытожил он, — заплачу нормально.

— А нормально — это сколько? — деловито спросил я.

— Триста крон в день.

— Сколько часов мы работаем? — не унимался я.

— Десять часов с коротким перерывом на обед, — пан бросил на меня осуждающий взгляд и процедил. — У русских есть поговорка: язык мой — враг мой. Меньше слов — больше работы. Приступайте, то-ва-ри-щи.

Он взглянул на часы и зашагал к усадьбе.

Я вооружился лопатой и стал сгребать навоз. Ферма была запущенной, пришлось изрядно повозиться с тачкой и шлангом, прежде чем полы засверкали чистотой. Потом принялся мыть коров, поглядывая в узкое оконце. У фуры пыхтел балтийский земляк. Каждый мешок цемента ему давался с большим трудом. Он сгибался под тяжестью все ниже и ниже и, наконец, рухнул на землю вместе с ношей. Сквозь стены коровника просочился стон. Я отложил шланг, выключил воду и направился к нему.

— Больше не могу, — задыхаясь, проговорил он. — Это самая настоящая каторга…

— Сколько мешков отгрузил?

— Двадцать, — устало выдохнул парень, размазывая по лицу струйки пота. — Я не бурлак, а музыкант. Мои пальцы привыкли скользить по клавиатуре…

— В свое время мне приходилось за четыре часа перенести… — я мысленно произвел несложные математические подсчеты и оглушил эстонца весомой цифрой, — 1440 мешков с цементом.

После изрядной паузы тот недоверчиво покачал головой.

— Такого не может быть.

— Может, — заверил я и опустил якорь в глубину своей памяти. Рижский морской порт… Многокилометровые причалы с пришвартованными судами под разными флагами. Радары и мачты на фоне голубого неба, клювы портальных кранов, опускавших тяжелые стеллажи с цементом в темные пасти трюмов…

Я, студент первого курса факультета журналистики университета, пришел сюда узнать, как достается человеку соленый рубль, и заодно испытать себя на прочность.

— В студенческие годы, — пояснил я, — пришлось вкалывать докером в порту. Семь потов сойдет, пока суда загружали цементом… Площадку с мешками стрела крана опускала по центру трюма. И мы, грузчики, хватали их и торопливо разносили по всем углам судна… Иногда мешок с цементом приходилось метров десять тащить… Так за смену на каждого докера набиралось по вагону. А вместимость пульмана — 72 тонны. Вот и раздели это число на вес мешка с цементом, то есть на пятьдесят килограммов. Получишь цифру, которую тебе назвал…

— Рассказывайте кому-нибудь, кто живет далеко от моря. А Таллин — город портовый, я не раз бывал на причалах и видел, как по трюмам катаются погрузочные машины… Докеры лишь управляют ими…

— Это сейчас там техника. А в семидесятые годы не было такой механизации, трюмы загружались мокрыми спинами докеров…

Я подхватил мешок, уложил его на левую руку и, придерживая правой ладонью за торец, сноровисто внес в сарай и аккуратно положил на пол.

— Надо быстро передвигаться с тяжестью, — подсказывал я, — чтобы нагрузка на ноги была поменьше.

Эстонец с интересом наблюдал за моими манипуляциями, все больше и больше удивляясь.

— Верю, теперь верю, — проговорил он. — Ловко вы с мешками управляетесь…

Внешне, возможно, выглядело лихо. На самом деле силы мои были на исходе — ноги дрожали, вены на руках взбухли, в глазах мельтешили круги.

— Финиш! Попробуем кое-что механизировать, — бросил я и побрел к коровнику за тачкой.

Работать стало легче. Мы с двух сторон брали мешки и укладывали их в тачку. Но тут появился пан Иржи, поманил меня пальцем и повел за собой.

— Крыша в свинарнике требует ремонта, — по пути объяснял он. — Твоя задача: снять старый шифер и положить вместо него железные листы.

Он показал мне, где лежат лестница, пленка, гвозди и штабель с гофрированным металлом. Я прикинул, как буду взбираться по шаткой лестнице с широким металлическим листом, и заметил хозяину:

— Одному трудно поднимать.

— Помощников нет, — оборвал он меня, — управишься сам. Пан Иржи сел за штурвал трактора и укатил. Я вскарабкался на крышу и под тревожное хрюканье многочисленного свиного семейства стал отдирать шифер.

Солнце жарило нещадно. Термометр наверняка показывал за тридцать. Я сбросил рубашку, но все равно обливался потом — усталость давала о себе знать.

Через пару часов напряженной работы я с трудом разогнул плечи, на которые, казалось, напялили свинцовые латы. Кружилась голова, в горле пересохло, и я решил спуститься за водой.

Набрав полведра воды и завернув за угол, увидел странную картину. Эстонец вез мешки с цементом. Тачка в его ладонях словно оживала, переваливаясь с боку на бок, и парень почти всем телом повисал на металлических ручках, громко выплевывая отборный мат. Будто реагируя на грубость, тачка перевернулась, и мешки полетели на землю. Эстонец с трудом поднял мешок, другой, и ноги его надломились. Он рухнул рядом и лежал не шевелясь. Я заспешил к нему — парень посерел, будто погас.

— Водички хочешь? — с тревогой в голосе предложил я. Он с трудом разлепил веки, сплюнул скрипевшую на зубах цементную пыль и процедил:

— Хочу, только рукой пошевелить не могу. Окажите, пожалуйста, услугу, протяните к губам ковшик.

Я черпнул воду и направил тоненькую струю между затянутыми цементной пленкой губами. Утолив жажду, он тусклыми глазами уставился в бездонное небо, схваченное от горизонта до горизонта голубой накипью, и тихо заговорил:

— Все. С меня хватит. Надо сматываться отсюда. У ворот автомобиль стоит. Давайте на нем умчимся?

— Во-первых, машина заперта…

— Я ее открою за пару секунд, — оживился он.

— Во-вторых, — пропуская мимо ушей его фразу, продолжал я, — чешская полиция работает отменно. Так что далеко не уедешь. Выбрось это из головы.

Он долго смотрел на небо, потом повернулся ко мне.

— Наверное, вы правы… Хотел еще что-то сказать, но тут мы оба заметили, как со стороны сада, от белой яблоневой кипени плыла в нашу сторону девичья фигурка с черной косой, перекинутой спереди на блузку. Туго стянутая коса напоминала змею, пригревшуюся на пышной груди. Девушка шла, опустив голову, будто искала что-то под ногами. В метрах пяти от нас остановилась и с украинским акцентом произнесла:

— Вас приглашают на обед.

Небольшая стеклянная веранда, примкнувшая к усадьбе, служила столовой для обслуги. Рядом валялся водопроводный шланг. Мы с наслаждением стояли под холодной струей. Хозяин ткнул пальцем в счетчик:

— Вода стоит денег. За все будет высчитано. Я торопливо завернул кран, утерся куском белой тряпки и направился к дощатому столу, вдоль которого тянулись грубо сколоченные скамейки.

— Ваша соотечественница Оксана с Ужгорода, — складывая губы в улыбку, проговорил хозяин, — приготовила прекрасный обед.

На столе дымилось варево из капусты и гороха, приправленное небольшими кусками мяса. Едва я потянулся за ложкой, как хозяин остановил мой порыв неуместным вопросом:

— Знаешь ли ты о чешских событиях в шестьдесят восьмом?

— Кое-что слышал, — бросил я.

— После этих событий сто тридцать тысяч чехов и словаков оказались в трудовых колониях, семнадцать из которых были концентрационными лагерями, где узников заставляли работать на урановых рудниках. Мой отец там отдал богу душу, — фермер перекрестился. — Он был хорошим учителем и любил свою родину. И очень не хотел жить под диктовку коммунистического режима. Вашего режима…

— Бывшего нашего, — уточнил я. — Теперь я живу в другой стране — Латвии. А он, — я кивнул на соседа, — приехал сюда из Эстонии. Прибалтам тоже нелегко пришлось в социалистическом муравейнике.

— Согласен, — в глазах пана Иржи мелькнуло что-то похожее на сочувствие. — Всех нас угнетал старший брат — век бы его не видеть. — Он опять перекрестился.

— Значит, вы из Прибалтики?.. Это хорошо. Мне не надо волноваться, что в моем хозяйстве что-то сопрут. Так, кажется, выражаются русские.

Он задумчиво смотрел в окно, как бы собираясь с мыслями, а потом начал рассказывать об ужасах на урановых рудниках.

— Мой отец уродовался в концлагере, который охраняли советские чекисты… Не чешские солдаты, а ваши красноармейцы. Каждый грамм урана строго контролировался Москвой. Руду увозили в Россию, обогащали и продавали по всему свету, зарабатывая на этом миллиарды долларов. А мы, чехи, получали кукиш.

— Пан Иржи, — осмелел я, — сейчас не шестьдесят восьмой год, но мы весь день вкалываем, как в концлагере.

— Так ведь я плачу! — возмутился хозяин. — А моему отцу ничего не платили.

Он посмотрел на часы и закончил монолог властной фразой:

— Через пятнадцать минут вы должны быть на своих рабочих местах.

Крышу я разобрал быстро. Окончательно измучился, поднимая по шаткой лестнице широкие металлические листы. Периодически приходилось идти на помощь эстонцу, который несколько раз падал и лежал неподвижно, как мертвец. Я приводил его в чувство, и каторжный марафон продолжался.

Над хутором садилось солнце, и лучи его зажигали охрой окна усадьбы, верхушки яблонь. Стекла старинного хутора становились красными, как глаза моего нового друга, — то ли от слез, то ли от перенапряжения.

Пан Иржи появился в двадцать два часа, поманил меня пальцем, вытащил бумажник и протянул банкноты. Каторжный труд был оценен в триста крон, что составляло около восьми американских долларов[1].

Эстонец, совершенно обессиленный, сидел на траве. Он не в состоянии был подняться, когда грузная фигура хозяина выросла около него. Лишь протянул ладонь, которая была красной с белыми лохмотьями лопнувших мозолей.

— Это тебе, — пан Иржи положил на израненную ладонь кроны и попытался подмигнуть, дескать, труд нелегкий, но зарплата того стоит.

Потухшие глаза эстонца подернулись иронической поволокой.

— Спасибо, пан Иржи, — скрипя на зубах цементными песчинками, процедил он. — Эти мешки я запомню на всю оставшуюся жизнь.

— Цемент — это хороший бизнес, — доверительно сообщил фермер. — Мне его из Украины доставляют по бросовой цене. А я его продаю по местным расценкам минус десять процентов. Завтра, — он снисходительно тронул плечо эстонца, — тебе будет легче. А послезавтра — еще легче. Опыт — вот что из новичка делает настоящего мужчину. Потом ты будешь носить эти мешки с наслаждением.

И явно довольный собой, пан Иржи удалился.

— С меня хватит, — с тихим бешенством выдавил эстонец. — Баста!

— Но ведь для тебя это единственный способ заработать деньги на обратную дорогу, — заметил я.

Он молча стал подниматься и заковылял к ведру с водой. Из-за угла вынырнула знакомая машины. Работорговец мягко подкатил к хозяину, притормозил и выскочил из салона. Они о чем-то переговорили, пан Иржи достал бумажник, отсчитал банкноты и протянул их поставщику. Тот, растягивая губы в елейную улыбку, долго раскланивался. Сколько заработала мафия на наших мозолях — для меня осталось тайной. Думаю, очень прилично. Хозяин махнул рукой и пошел к усадьбе. Мафиози упругими шагами направился к нам.

— Гоните бабки, джентльмены. — В его голосе сквозил металл. — Как договорились, тридцать процентов от дневного заработка.

Я отдал ему сотенную. Эстонец последовал моему примеру.

Вербовщик вез нас в отель. Даль источалась бордовым маревом. Заходящее солнце кроваво изливалось над пшеничным полем пана Иржи, а потом начался многокилометровый лесной массив. Когда мохнатая стена оборвалась, открылось озеро, издавая запах водорослей. На пустынном берегу белело приземистое здание.

— Ваш отель, — хмыкнул мафиози.

Судя по волейбольной площадке и турнику, тут когда-то размещалась спортивная база. Теперь она служила пристанищем нелегальным эмигрантам. В просторной комнате возвышались двухъярусные койки. Повсюду стоял неистребимый запах грязной одежды, дешевого пива и немытых тел. Душ, стиральная машина, телевизор и другие элементарные блага цивилизации, которые есть даже в здешних тюрьмах, для гастарбайтера — большая роскошь.

В комнате оказалось восемь человек. Здесь, в замкнутом круге, вырванные из людской массы жаждой заработать валюту, они, эти бедолаги, предстали передо мной как отдельные маленькие миры, сокрытые за семью печатями неведомых мне страстей и стремлений. Держались замкнуто, с недоверием поглядывая друг на друга. Картина преобразилась лишь в воскресенье, когда появился вербовщик и стал собирать деньги.

— А ты что? — уставился он на меня колючими зрачками. — Я ведь на продукты и спиртное собираю. Люди едят и пьют, не покидая этих мест…

Я внес свою долю. Торговая точка, как я понял, находилась в нескольких километрах отсюда, и добираться туда без документов было делом рискованным. Нелегалам создавали жесткие условия — даже за доставку продуктов приходилось бандиту платить.

Вербовщик вернулся с несколькими ящиками дешевого вина, водки и чешского пива. Компания попалась разношерстная:

Искатели счастья, апологеты дальних странствий, просто бегущие от неурядиц в собственном отечестве и мечтавшие бросить якорь на хлебосольной чужбине.

Откровенный разговор начался после затянувшегося застолья. Сосед по нижней койке, с блинообразным ликом в россыпи крупных веснушек, протянул широкую ладонь и представился:

— Николай. Из Западной Украины. Приехал на заработки.

— Ну и как они? — поинтересовался я.

— Третий месяц горбачусь, — с горечью поведал он. — Трудно, но в доме осталось шесть ртов — кормить детей надо, а с работой в наших краях туговато. — Он залпом осушил стакан вина и продолжал: — Приехал сюда как турист и остался на заработки. А как же иначе, если по чешским законам каждый въезжающий в страну обязан иметь при себе, как минимум, триста долларов. Откуда возьмешь такие деньги! Вот и придумал ход: через туризм в каторжники. Дома начитался реклам, где пишут, что в Чехии за неквалифицированный труд предлагают четыреста долларов в месяц. Брехня все это. За такие деньги и чех пашет с удовольствием. А нам в лучшем случае перепадает всего пара сотен «зелени». Правда, по украинским меркам сумма приличная. Поэтому мы согласны пахать нелегально, без страховок, пенсионных сборов и налогов, что для работодателя очень выгодно. Однако и хозяин рискует — полиция здесь оборотистая. Но и с ней договариваются. И хотя в стране существует проблема безработицы, далеко не каждый чех станет батрачить за такие гроши. Ему удобнее получить пособие по безработице и не заниматься унизительным трудом — это дело русских, украинцев, белорусов и прочих иностранцев.

— По чешским законам, — возразил я, — можно официально получить право на работу и вид на жительство.

— Можно. Но кандидатуру иностранца утверждает местное бюро трудоустройства и только в том случае, если на вакантное место не претендуют чехи. К тому же для получения разрешения на жительство и работу надо принести справку из банка о том, что ты имеешь прожиточный минимум, который измеряется 1300 долларами. Люди с такими деньгами возиться с навозом не станут!

Он опять потянулся к спиртному, наполнил до краев стакан, влил жидкость в гортань, закусил лучком и вернулся к своим размышлениям.

— Нелегалу трудно и нерадостно. По выходным дням запираемся в своей конуре. Без паспорта в людном месте не появишься — опасно! С одной стороны нас преследует полиция, а с другой — свои же бандиты. Чехи поражаются тому, как русские преступники проникли сюда. Нынешние мафиози стали психологами — знают, как и кого «вычислить». Бывшего советского гражданина-нелегала на улице узнать легко — поношенная одежда, бегающий взгляд, вынужденная немота из опасения выдать себя родным языком. Как правило, весь свой заработок рабочий с востока носит с собой — в общаге могут украсть. К ним и подкатывается мафия, требуя по-братски «поделиться» с ближним. Могут жестоко проучить строптивого — избить до полусмерти, зная — нелегал в полицию не обратится. Его бесправие и вдохновляет бандитов на легкий заработок. Невысокий рыжий белорус с квадратными плечами, устремив в окно искристые голубые глаза, вдруг встрепенулся и прохрипел:

— Можно податься и дальше, например, в Германию, Австрию, где заработаешь больше, но ведь и полиция там работает зорче. Хорошо, если только вышибут из страны. А то, гляди, и в тюряге заграничной очутишься. В бывших странах социализма все-таки проще…

Спиртная вакханалия стремительно раскручивалась. Я сослался на больную печень и категорически отказался от выпивки. И чтобы не мозолить мутные глаза собутыльников, вышел на берег озера и увидел одиноко сидящего на траве молодого человека лет тридцати, с темными, как агат, глазами.

— Только что выкупался, — приветливо произнес он. — Водичка — прелесть.

— В застолье не участвуете?

— Нет. Я ведь учитель истории по образованию. При моей профессии пить нельзя. Да и не тянет.

Он помолчал, вздохнул и задумчиво продолжил:

— Гастарбайтеров тоже можно понять. Они ведь пьют горькую не от радости. Хотят поскорее оглушить себя спиртным, забыться, дать себе полную волю. Захмелеют — песни заводят, даже пляшут… Потом, устав от крика и хохота, они, разморенные, затихают… Но так происходит лишь в выходные дни. В рабочую неделю каплю спиртного в рот не берут…

— А вас что привело сюда?

— Квартиру хочу купить. Жить под одной крышей с тещей… Он не договорил и махнул рукой.

— Понятно, — сочувственно улыбнулся я.

Мы купались, загорали и беседовали часа два. На четвереньках приполз к озеру украинец с блинообразным лицом. Педагог, увидев его, торопливо оделся и пошел в сторону леса. Я вернулся в общагу. Эстонец заметно накачался и пел приятным тенорком на английском языке. Потом вдруг громко зарыдал, размазывая слезы по раскрасневшемуся лицу.

— Одна надежда на полковника Кристаповича, — скосив в мою сторону осоловелые глаза, пробормотал он. — Как с ним связаться? Тут ведь нет телефона.

— Это твой шеф?

— Кристапович? Да-а-а… Я — музыкант. Но на музыке много не заработаешь. Поэтому я освоил другую профессию — угонщика автомобилей, — он многозначительно посмотрел на меня. — Любую легковушку могу угнать…

Эстонец схватил бутылку и прилип к горлышку непослушными губами. Струйки вина сбегали по подбородку.

— С тебя хватит. — Я вырвал у него бутылку. Эстонец покорно кивнул и после паузы, заикаясь, поведал:

— Как-то заприметил я новенький «мерс»… Вскрыл дверцу салона, попытался завести… Тут меня и скрутили. Сижу, значит, в ментовке и морально готовлюсь загудеть на судебную скамью. И тут мне улыбнулась удача. Мужчина в штатском вытащил из участка, подвел к черной «Волге», открыл дверцу и глазами показал на заднее сиденье, а сам удалился. Там сидел человек, он внимательно рассмотрел меня и стал задавать вопросы: «Впервые попался?». — «Да, — отвечаю, — раньше бог миловал». — «Не повезло тебе, — устрашил он. — От трех до пяти гарантировано»… Потом поинтересовался, откуда знаю английский. Я тогда пел в кабаке. Большинство модных шлягеров исполнялось на английском. И чтобы не вызывать у иностранцев осуждающих улыбок, я решил основательно изучить английский. Кое-что мне удалось… Важный собеседник пояснил: мол, он знаком с владельцем «Мерседеса» и может уговорить того забрать жалобу, тогда я окажусь на свободе. Так товарищ Кристапович помог мне избежать тюрьмы. И в знак благодарности я стал работать на него.

— Кем же был этот загадочный человек?

— Кристапович? Он работал заместителем начальника отдела по борьбе с контрабандой КГБ Эстонской ССР.

Голова музыканта качнулась и упала на грудь. Он с трудом поднял ее и, еле ворочая языком, проговорил:

— Лучше быть стукачом на свободе, чем незапятнанным уголовником за решеткой. У меня не было выбора.

Он натужно растягивал слова, порой проглатывая окончания.

— Рухнули Советы, разогнали КГБ, мой шеф перешел на службу в местную таможню, а я продолжаю исправно гнуть спину на него… Ведь из сети КГБ по собственному желанию вырваться невозможно. Коллеги пробовали, но их находили то ли с пробитым черепом, то ли с пулей в груди. Потомки Дзержинского никогда не отпускали своих информаторов на свободу по их собственному желан…

Он не договорил, рухнул со стула — и отключился. Мне пришлось оттащить размякшее тело к кровати.

С известным шведским историком и публицистом Кнутом Карлквистом я встретился в Стокгольмском международном институте исследований проблем мира, что на улице Ситгна-листгатан, 9, и задал ему несколько вопросов.

— Господин Карлквист, вы не поверили официальной версии парламентской комиссии, которая утверждает, что трагедия случилась по причине внезапного открытия носовых ворот корабля, так называемого визиря, и продолжаете собственное расследование…

— Не только я, но и многие специалисты, журналисты, юристы, судовые конструкторы, проживающие в разных точках мира, сочли вывод комиссии ошибочным. Создается впечатление, что комиссия приняла решение под диктовку важных, очень важных персон, которые пытаются любой ценой скрыть истинные причины гибели парома «Эстония».

— И все же, почему вы усомнились заключению компетентных лиц, входящих в эту комиссию?

— Главная причина, которую она указывает, неправдоподобна. Визирь оторвался не раньше того момента, когда паром накренился. Показания свидетелей — трех моряков команды — опровергают вывод комиссии. Они утверждают, что после крена парома на автомобильной палубе все было нормально и ничего не повреждено. Все это фиксировалось на телеэкране. Значит, ворота оставались на месте. Значит, сильный крен, при котором люди, багаж и все остальное катилось и падало, произошел не оттого, что вода залила автомобильный отсек, а по другой причине, которую так тщательно пытаются скрыть сильные мира сего.

— Визирь, по-вашему, тут ни при чем?

— Разумеется. Кстати, визирь подозрительно долго искали с помощью эхолота, пеленгуя дно моря. Он весит пятьдесят пять тонн и огромный, как дом. Как же можно так долго искать такую махину, лежащую всего лишь в полутора километрах от парома? Достаточно было увидеть светлое пятно на мониторе. Возникает вопрос: почему же шведские и финские военные, располагая самым современным поисковым оборудованием, искали визирь целых три недели!? Я думаю, они искали что-то другое…

ТАЛЛИН. АВГУСТ 1994 ГОДА. ИГОРЬ КРИСТАПОВИЧ.

Было около десяти вечера, когда зазвонил телефон. Голос бывшего коллеги из Питера он узнал сразу. Где было забыть ему ту смертельно опасную ночь на причалах Таллинского порта, когда представители КГБ Ленинграда и эстонской столицы проводили совместную операцию по обезвреживанию контрабандистов.

В памяти всплыла картина холодной февральской ночи. Он, Игорь Кристапович, осторожно крался вдоль длинного складского помещения. Вот и тусклое, задернутое изнутри шторой окошко каптерки, где, по сведению наблюдателя, находились преступники. С другой стороны склада сюда направлялась группа коллег из Ленинграда, возглавляемая майором.

Эта ночь впечаталась в память, как татуировка. Он помнил ее во всех деталях. Зимняя темь матерела, круто сгущая холодный воздух. Возможно, стужа притупила его бдительность. Он осторожно крался, и все для него в эту минуту сосредоточилось в этом окошке, которое блекло мерцало в кирпичном проеме.

Все произошло так стремительно, что Игорь поначалу ничего не понял. Где-то грянул выстрел… Потом в разбуженную тишину ворвалось глухое чмоканье падающего тела. Он резко обернулся и остолбенел — в метре от него на асфальте корчилась громоздкая фигура бандита, а в скрученных пальцах зловеще блестело лезвие ножа. И то, что он увидел, резануло его под самое сердце: вот она, судьба-то! Точный выстрел майора спас его от смерти.

Сейчас, едва вспомнив злосчастную операцию, Кристапо-вич с дрожью повел плечами, будто заново пережил всю стылую промозглость той ночи.

Потом время и события надолго разлучили их. Игорь не видел своего спасителя со времен последней эстонской революции и только слышал, что тот сегодня занимал какой-то пост в российской ФСБ.

И вот нежданный звонок.

— Узнал коллегу? — хохотнул знакомый баритон.

— А как же! — обрадовался Игорь.

— Я в этом и не сомневался. Давай завтра ближе к вечеру, скажем, часиков в шесть встретимся. Буду ждать тебя в кемпинге, где мы в добрые советские времена бурно проводили время. Надеюсь, адрес не забыл.

— Нет. Буду, как договорились.

После работы Игорь, не заезжая домой, направился к кемпингу, который располагался на окраине Таллина. Ленточка шоссе уходила вверх, огибая коттеджи и мохнатые ряды деревьев. Хвойная стена оборвалась, и перед его взором блеснула морская гладь, на которой, как гигантский лебедь, белело судно. Игорь как бывший таможенник точно знал, что это паром «Эстония» покинул морской вокзал и взял курс на Стокгольм. А навстречу кораблю, обрубив горизонт, неслось грифельное месиво. Оно раздраженно клубилось и разбухало, проглатывая силуэты судов, яхт, рыбачьих баркасов, военных катеров.

Вот-вот грянет ливень, беспокойно подумал он и прибавил скорость.

Брюхатая туча стремительно приближалась и вот уже всей грудью навалилась на кроны ближних сосен… И в эту секунду зигзаг молнии с треском распорол небо…

Дробно застучал ливень.

Под шумный перехлест дождя Игорю почудился в нахлынувшем ненастье какой-то божественный знак. Почему возникла подобная мысль — объяснить не мог.

«Дворники» с трудом разрывали водную пелену, и он почти носом прильнул к ветровому стеклу, напряженно вглядываясь в размытый асфальт, едва успевая сбрасывать скорость на крутых поворотах.

А ведь майор неспроста оказался в Таллине, зябко передернуло его, что-то очень серьезное привело сюда. Что?.. И свидание назначил на окраине города в полупустом осенью кемпинге. Наверняка под чужим именем оказался тут. Разве даст консульство Эстонии визу представителю ФСБ России?!

Громовые раскаты словно что-то всколыхнули в нем, заполняя тело неосознанным беспокойством. Последние километры машина, казалось, плыла сквозь водяную завесу, в которой призрачно растекались изогнутые контуры домов и деревьев. Наконец, сквозь сетку дождя, в сосновом перелеске смутно проявились ворота кемпинга. Миновав вигвамы, он подрулил к зданию ресторана. На стоянке мокла одинокая машина. Игорь припарковался рядом. Перед тем как шагнуть в дождь, он скосил глаз на БМВ с российскими номерами. Попытался найти зонтик, потом махнул рукой, выскочил из салона и побежал к широкой витрине, за которой искривленные водными полосами маячили столы и стулья.

Майор сидел в углу пустынного зала и читал газету. Казалось, он никого вокруг себя не замечал. Игорь топтался у входа, внимательно разглядывая бывшего коллегу. Широкоплечий, невысокого росточка, с симпатичным лицом, на котором особенно выделялся утонченный нос с чуть заметной горбинкой, а золотистая оправа очков придавала ему интеллигентность…

Игорь неторопливо направился к столику.

— Подгребай, приятель, — не отрываясь от газеты, проговорил гость. — Уважь своим присутствием незадачливого инженера с Псковщины…

Игорь все понял и, широко улыбаясь, опустился на стул. Майор отложил газету и поднял глаза на бывшего коллегу.

— Ты по-прежнему работаешь в таможне? — Он без церемоний приступил к делу.

— Был в таможне, — замялся Игорь. — Меня, как бывшего сотрудника КГБ, новая власть «попросила» уволиться по собственному желанию. Такие сегодня времена и такие нравы…

— И где же ты сейчас трудишься?

— В охранной фирме.

— На хлеб хватает? — В голосе майора сквозила ирония. Игорь неопределенно пожал плечами.

— Ты не обижайся, коллега, — примирительно произнес майор. — Нашего брата из некогда могущественной организации сегодня повсюду выгоняют и платят мизер. Я приехал предложить дельце, которое, возможно, обеспечит тебе беззаботную жизнь. Надеюсь, контакты в таможне у тебя сохранились?

— Людям нашей профессии без контактов скучно жить и творить, — усмехнулся Игорь. — Чекист до гробовой доски останется чекистом.

— Это точно, — улыбнулся майор, но улыбка тут же соскользнула с его лица. — Ты, видимо, догадался, что я сюда не для дегустации местных блюд явился. Дело к тебе есть очень, подчеркиваю, очень важное. Чтобы ты понял суть, выложу тебе факты прямым текстом…

В полумраке пустынного зала голос майора звучал спокойно, а некоторые слова он произносил чеканно, как бы вбивая их в голову собеседника.

— Генералы из войск российской ПВО решили продать за рубеж новейшую отечественную установку. Эту секретную аппаратуру они умудрились снять с боевого дежурства и тайно переправить в войсковую часть, которая базируется недалеко от эстонской границы.

Майор прервал рассказ, задержав пристальный взгляд на собеседнике, насквозь прошивая его своими льдисто-голубыми зрачками.

— Мне известно место, — продолжил он после паузы, — где сегодня спрятана установка. Вот-вот её повезут покупателю.

— Похоже, очень богатому, — заметил Игорь.

— Ты прав. Тут миллионы баксов прокручиваются, — уточнил майор и опять прервал рассказ. Появилась официантка с блокнотиком в руках и привычно защебетала:

— Господа уже выбрали горячее? Предлагаю фирменное блюдо — лосось, запеченный в тесте с…

— Позже, — оборвал ее майор. — Я дам знать…

— Буду ждать вашего сигнала, — расплылась в улыбке девушка и грациозно отошла к бару.

Майор недовольно вздохнул, разлил коньяк и залпом осушил рюмку. Игорь медленно поцеживал спиртное, напряженно ожидая продолжения рассказа.

— Вернемся к нашим баранам, — лицо майора опять стало озабоченным. — Предполагаемый маршрут следования драгоценного груза таков: Ленинградская область — Таллин — Стокгольм. Далее — не знаю.

— Почему Стокгольм?

— Есть информация о том, что таможенникам таллинского терминала запретили проверять фуры с военным грузом, следующие в Швецию и Финляндию.

Гость говорил и цепким взглядом прощупывал настроение собеседника. Внешне Игорь не выдавал своего волнения. В голове пронеслось множество вопросов, и один из них он задал сразу:

— Какова моя миссия в этой операции? Тот будто не расслышал и продолжал:

— Наши армейские чины сегодня продают за валюту все, что могут продать. Российская армия, как и вся страна, к великому сожалению, разваливается… Там хаос и беззаконие. Генералы никого не боятся и творят все что хотят…

— А твоя контора знает об этом?

— Знает, — безразлично бросил майор и тут же другим тоном добавил. — Конкретно об этом случае знаю только я и моя команда. Нам удалось получить информацию об этой сделке. Кое-что любопытное собрала моя агентура, кое-что удалось подслушать, словом, детали операции стали мне ясны. Подчеркиваю, только мне одному. И пока я не собираюсь докладывать вышестоящему начальству.

— Почему? — удивился Игорь.

— Отвечу открытым текстом: хочу заработать на этой сделке. Если генералы получают мешок денег и собираются жить припеваючи, то мне, представителю службы безопасности, негоже существовать на государственную пенсию… На нее и орешков-то сегодня не купишь… Как говорил Форд, если людям платить на орешки, то они будут работать, как обезьяны… Я, ты и все мои люди, которым я доверяю и которые участвуют в этой операции, заработают приличные деньги… Пойми, Игорь, такого шанса нельзя упускать.

Кристапович слушал коллегу, а в голове по-прежнему вертелось множество вопросов. Например, как коллега получит свою долю? От генералов? Вряд ли они поделятся!.. Их шантажировать бесполезно… От покупателя? Возможно.

Майор словно угадал потаенные мысли Игоря и прошептал:

— Мы перехватим груз там, в море… И переправим другому покупателю. Моему покупателю.

— Догадываюсь, — натянуто произнес Игорь, — в трюме парома перегрузите на другую машину, которая в Швеции исчезнет в неизвестном направлении…

— Приблизительно, — бросил майор.

Представитель ФСБ смотрел на собеседника, а тот отвел глаза и задумчиво уставился в витрину. Сквозь ржавую хвою листвы хмуро просвечивало разбухшее небо. Распластанные облака вяло волочили вихрастые космы. Игорь оторвал взгляд от окна и прервал молчание:

— А как же идеалы, ради которых офицеры КГБ шли на смерть? Или безропотно выполняли самую грязную работу — убивали во имя Родины?

— Идеалы улетучились в тот самый день, когда металлическая фигура Дзержинского напротив нашей главной конторы рухнула с пьедестала на мостовую. Матушка Россия уже в ином наряде… Другая страна, дорогой мой, и другие ценности… Сегодня, к великому сожалению, не идеалы, а финансы решают все.

— Выходит, — с хрипотцой протянул Игорь, — служащие твоей конторы повернулись лицом к капитализму?.. Нам преподносили этот капитализм как загнивающий. А он заронил гниль в чекистские души.

— Если ты меня имеешь в виду, — криво улыбнулся майор, — то я давно понял, что финансы решают все. В нашей конторе сегодня персонал тоже перестроился. Правда, не весь, но большая часть. Раньше киллер КГБ получал задание и безропотно выполнял его ради идеи или от страха. Сегодня офицер отдела убийств требует заплатить за ликвидацию неугодного очень даже приличную сумму… Какие тут идеи?! Все решает цена!..

— Я слышал, Ельцин ликвидировал отдел убийств в нашем ведомстве.

— Было такое. В 1991 году отдел разогнали. Профессиональные киллеры ушли в коммерческие структуры. А через три года он вновь возродился, став уже управлением. Для квалифицированных людей, какими мы являемся, работы прибавилось… Вокруг — сплошная стрельба и куча трупов.

Он влил в себя очередную порцию коньяка и размягченным голосом проговорил:

— Да ладно, мы отвлеклись. Вернемся к операции под условным названием «Паром»… Твоя задача — наладить контакты с таможенной службой. Как мне стало известно от агента, внедренного нами в силовые структуры Эстонии, машины с секретным грузом пройдут на борт парома без таможенного контроля. Соображаешь, и твое правительство работает на покупателя!

— А кто он?

— Американцы, — не задумываясь ответил майор и продолжил: — Тут нарушаются все международные нормы. Везти военный груз на гражданском судне — преступление!.. Но это на совести эстонского правительства!.. И шведского тоже. Большие финансы тут ворочаются. Они затмили разум силовиков государства, в котором ты обитаешь! Согласен, в России бардак! Но чем Эстония, считающая себя цивилизованным государством, лучше России? Да все они заискивают перед Дядей Сэмом!.. Впрочем, это не мое дело. Мое дело — урвать кусок пирога, обильно напичканного «зеленью»!

— Твой покупатель откуда?.. Да ладно, прости за глупый вопрос…

— На сей раз прощаю, — заверил майор. И хотя лицо его оставалось бесстрастным, все же чувствовалось, что разговор дался ему не легко. Глаза его то возбужденно блестели, то заволакивались пустотой.

— Твоя задача, — устало продолжил он, — договориться с надежным таможенником — мы ему прилично заплатим. Он должен заглянуть в фуру, везущую военную аппаратуру, и подтвердить, что там контрабандный груз. Номера машин я тебе сообщу… Вот почему я здесь и встречаюсь с тобой.

Игорь ответил не сразу. Он долго смотрел, как дождь сечет стекло, растекаясь мутными полосами. Потом озадаченно произнес:

— Взвалил ты на мои плечи тяжеленную ношу. В этом опасном деле замешаны, как я понимаю, силовые структуры трех стран.

— Четырех, — поправил собеседник. — Прибавь сюда Швецию. Ведь в порт этой страны придет паром. Я уверен, что главный заказчик — США. Остальные страны лишь посредники, выполняющие установку заокеанского босса. Американцы в этой военной области заметно отстали от россиян. Вот и решили «подтянуть спадающие штаны», играя на алчности наших генералов. Ведь создать установку, имея перед собой образец, — значит сэкономить время и огромные деньги! Такую великолепную возможность им и подкинули наши генералы.

Игорь мысленно добавил к ним и своего собеседника.

— Операция, прямо скажем, масштабная, — завершал свой монолог майор. — Если тебе она не по нутру, то разойдемся, как в луже два окурка, и забудем об этом разговоре.

— Придется поучаствовать, — без особого энтузиазма согласился Кристапович.

— Вот и хорошо, — повеселел майор. — Вот и договорились. А теперь поиграем в вопросы и ответы и обмоем нашу задумку.

Они еще долго обсуждали детали операции.

Когда Игорь возвращался домой, непогода продолжала буйствовать. Местами над дорогой клубились полосы тумана, и ему казалось, что автомобиль не ехал, а плыл в студеной бездне.

— Итак, подведем итог неожиданного рандеву? — вслух размышлял Кристапович. — Генералы сегодня продают все, что можно продать. Об этом твердят думские депутаты в России, об этом пишет пресса. Но трудно предположить торговлю секретной военной техникой! Впрочем, если такой процесс начался — о предупреждающих грифах «секретно» забывают. Докатились, как говорится, до ручки!.. А вот позиция майора мне не совсем ясна. Возможно, он, прикрываясь алчностью, выполняет задание правительства?.. Всякое может быть. В любом случае ты, Игорь, угодил под опасный пресс… Очень опасный!.. Тут задействованы мощные силы, настолько мощные, что под их дудку пляшут секретные службы нескольких стран…

Припарковав машину у своего дома, он мрачно подумал, что у этой ночи было свое таинственное дыхание, от которого холодило душу. Она — эта ночь — была вязка и беспросветна.

Передо мной Леннарт Хенрикссон, бывший начальник таможенной службы Стокгольмского порта, ныне пенсионер.

— Вы недавно выступили по шведскому телевидению в передаче «Расследование» с сенсационным признанием, приоткрыв тем самым служебную тайну?

— Было такое.

— Так что же везли в трюме парома «Эстония»?

— На пассажирском судне в Швецию доставлялся секретный военный груз. Четырнадцатого сентября 1994 года меня вызвал шеф и предупредил, что на пароме «Эстония» в Стокгольм прибудет автомобиль, который нельзя осматривать. Это была «воль-во-745». Водитель представился Гансом Ларсеном. Документы у него были явно фальшивыми. Несмотря на запрет, я все же заглянул в салон и багажник машины и там увидел электронные приборы явно военного назначения…

— Почему вы об этом молчали целых шесть лет?

— Мне надо было доработать до пенсии.

ИНЦИДЕНТ.

Неожиданная развязка моего журналистского расследования произошла на пятый день. Утром приехала фура с прицепом, наполненная все теми же злосчастными мешками цемента, и пан Иржи приказал срочно ее разгрузить, подключив и меня к этой работе. Мы до того устали, что во время обеда еда застревала в припорошенных цементной пылью глотках и казалась безвкусной. Цементный бизнес хозяина процветал, и он, беспокойно поглядывая на часы, торопил нас:

— Надо все делать в темпе. Уже клиенты ждут.

— Мы, в конце концов, не каторжане, — зло бросил я. — За такой адский труд следует платить намного больше…

— У нас договор с фирмой-поставщиком, — сухо проговорил хозяин. — Там ясно сказано: вы выполняете любую работу при фиксированной оплате…

— Фирма-поставщик, — заводился я, — это русская мафия? Пан Иржи изменился в лице, сцепил губы, пробуравил меня злобным взглядом, но тут же взял себя в руки и попытался улыбнуться.

— За работу, друзья! — бодро произнес он. — Выяснять отношения будем вечером.

У амбара стояли два пикапа. Когда мы их загрузили, показалась телега, которую тянул короткохвостый битюг. Эстонец посмотрел на свои дрожащие и кровоточащие ладони и прохрипел:

— С меня хватит.

Он устало побрел к липовой аллее, привалился спиной к стволу и, низко опустив голову, замер. Хозяин подбежал к нему и что-то говорил, размахивая руками. Потом вернулся к амбару.

— Загрузи телегу, — обратился он ко мне. — Больше клиентов сегодня не будет. Я тебе добавлю пятьдесят крон к дневному заработку. Это большие деньги!

Исполнять роль штрейкбрехера мне не хотелось, да и сил больше не было. Я мотнул головой и направился к напарнику. Так мы сидели в густой тени, каждый занятый своими мыслями. Издали я видел, как хозяин сам таскал мешки. Вдруг он оторвался от работы, торопливыми шагами направился в нашу сторону и, задыхаясь, запричитал:

— Я очень прошу помочь! Очень! — Лицо его посерело от пыли, губы дрожали.

Я посмотрел на напарника. В его согбенной фигуре было столько усталости и безразличия, что, кажется, рухни сейчас небо — он не вздрогнет, не шевельнется.

— Нет, хозяин, — выдохнул я. — На сегодня хватит.

— Тогда пеняйте на себя, — зло прошипел фермер, судорожными движениями вытащил мобильный телефон и, набрав номер, коротко бросил: — Твои люди отказываются работать. Приезжай и наведи порядок.

Он досадливо сплюнул, резко повернулся и зашагал к амбару.

Я лежал на траве и бездумно глядел туда, где вырисовывались цементные мешки. Эстонца вдруг прорвало, и транспортер рубленых фраз разорвал затянувшееся молчание. Едва ли этот бессвязный словесный поток мог вызвать во мне сочувствие. Но какая-то смутная боль закралась в сердце, вызывая в душе томительное раздражение. Чтобы отряхнуться, отделаться от возникшего тревожного чувства, я поднялся и посмотрел в сторону пруда, который осколком зеркала блестел между деревьями.

— Пошли искупаемся, — предложил я. — И на свежую голову подумаем, что делать дальше.

Мы отдыхали на пустынном берегу пруда. Надо было что-то предпринимать, и я пытался заговорить об этом с эстонцем. Но тот вел себя вяло. Его безразличие передавалось и мне, хотя я понимал, что вот-вот грянет беда. Однако ничего не хотелось предпринимать.

Скрип тормозов за камышовой стеной вывел меня из оцепенения. Плотная фигура вербовщика быстро направилось в нашу сторону. Мы торопливо поднялись.

— Ну что, братки, — ледяным тоном произнес он, — бастуете?.. Негоже, негоже.

Вербовщик старался говорить спокойно, но было заметно, как злоба душила его. Крохотные глазки, похожие на семечки, впивались то в меня, то в моего напарника со звериной ненавистью. Я взглянул на эстонца — тот презрительно усмехался. И то, что совсем недавно его только слегка злило, сейчас вдруг обожгло бешенством.

— Пошел ты, шестерка мерзкая, — брезгливо процедил он, — куда подальше.

Бандит поначалу опешил от неслыханной дерзости, потом, в прыжке, наотмашь ударил эстонца. У того от губы к подбородку потянулась алая струйка. Далее произошло неожиданное. Незаметным движением эстонец уложил бандита на землю и мощным ударом ногой в затылок отправил его в глубокий нокаут. Развернув обмякшее тело, эстонец извлек из куртки мобильный телефон и набрал номер.

— Попросите господина Кристаповича… Да-да! Господина Кристаповича.

— Куда ты запропастился? — донесся недовольный голос. — Ты мне нужен, как воздух…

— Я застрял в Праге. У меня украли деньги. Сижу с пустыми карманами и не могу выехать домой. Выручайте, шеф.

После заметной паузы голос приказал:

— Перезвони мне через тридцать минут. Я поразился удивительной метаморфозе напарника — трудно было предположить, что в такой квашне на костях таится ловкость мастера рукопашного боя.

— Где ты таких приемов нахватался? — удивился я.

— Есть одна контора, — неопределенно ответил он, — там учат делать больно плохому человеку.

Он опять склонился над бандитом, вытащил из кармана автомобильные ключи, бумажник и пистолет. Попытался сунуть оружие в карман, но раздумал и зашвырнул его в пруд. В бумажнике оказались всего лишь две чешские сотенные купюры.

— Не повезло, — с досадой проворчал эстонец. — Я надеялся украденное вернуть, — он протянул мне банкноту. — Половина суммы ваша.

— Нет, — решительно произнес я. — Мне эти деньги не нужны.

— Как хотите. Я сегодня же исчезаю из Праги… До города доедем на бандитской машине.

Уловив мою растерянность, наставительно пояснил:

— Фермер и этот, — он кивнул на водителя, — будут молчать. Нелегальная торговля рабочей силой в любой стране наказывается… И за контрабандный цемент могут к ответу призвать.

В его словах проскальзывала истина. Надо было пользоваться моментом, иначе не выбраться из этой липкой паутины.

— Правда, нас начнет искать мафия, — продолжал эстонец. — Но меня тут уже не будет. И вам советую удирать из страны.

Он направился к машине, я последовал за ним. Эстонец завел двигатель и развернул автомобиль.

Удаляясь, я увидел в просвете камышовой стены перекошенное лицо вербовщика.

Едва мы выехали на трассу, ведущую в Прагу, ожил мобильный телефон.

— Суки! — захлебывался голос в эфире. — Верните машину. Я вас из-под земли достану. Вы трупы!.. Трупы!

— И ты тоже труп, — ехидно парировал эстонец. — Я сообщу твоему боссу о промашке. В твоем мобильнике — вся ваша бандитская сеть засвечена! Я его в полицию передам…

Эстонец выключил телефон. Через пару минут раздался сигнал.

— Послушайте, ребята, — дрожал голос вербовщика. — Не делайте этого. Предлагаю штуку баксов. Давайте договоримся…

— Давайте, — подмигнул мне эстонец. — Через три часа на Центральном вокзале у табло. Там народу много, и ты пакости не сделаешь… Вези две штуки баксов — получишь мобильник. И машину тоже.

Помолчав, бандит глухо произнес:

— Годится. Я внимательно посмотрел на эстонца и спросил:

— Зачем тебе такие игры?

— А я и не собираюсь появляться там. Я хочу время выиграть. Бандит не станет сообщать хозяину о пропаже мобильника. Он попытается самостоятельно утрясти проблему.

— Ты думаешь, он клюнет на твою уловку?

— У него — пара извилин в мозгу. Он уцепится за этот шанс. Дальше мы ехали молча. Я печально размышлял о том, что на моих глазах произошло самое настоящее преступление, в котором я частично замешан. Но тут же успокоил себя. В криминальной зоне свои законы, неподвластные цивилизованному миру. Ведь на кону была наша жизнь — пистолет-то бандит носил не для украшения, — и нам ничего не оставалось, как постоять за себя. С волками следует поступать по-волчьи.

Эстонец взглянул на часы и стал по телефону с кем-то связываться.

— Через два часа, — послышался голос, — тебе надо быть на пражском аэровокзале. У билетной кассы «Пулково» будет ждать светловолосый, худощавый человек в серых шортах и белой рубашке. Он купит тебе билет и посадит на самолет.

— Спасибо, шеф, — обрадованно поблагодарил эстонец. Глаза его искрились. Он опять подмигнул мне и восхищенно проговорил:

— У моего шефа контакты по всему миру. О-о-чень серьезная контора…

Я догадывался, о какой конторе шла речь. Вряд ли он помнил о своей пьяной исповеди. Сейчас я еще раз убедился в том, что эстонец работает на спецслужбы.

Когда за ветровым стеклом вытянулась панорама небольшого городка Хостивице, я попросил притормозить у отеля.

— Машину надо оставить здесь, — я кивнул на стоянку. — Дальше добираться на общественном транспорте. Наверное, представители мафии караулят этот автомобиль на всех дорогах у въезда в Прагу.

— Нет, — возразил эстонец. — Вербовщику нет резона поднимать панику. Ведь он проштрафился.

— А если он уже доложил боссу? И с нами затеял игру? В конце концов, бережёного бог бережет.

Он тяжело вздохнул, почесал затылок и раздумчиво произнес:

— Возможно, вы и правы. А как мне добраться отсюда до аэропорта? На такси?

— На такси не советую. Отсюда туда идет местный автобус. Он колесит по проселочным дорогам, поэтому ехать не опасно. Конечная остановка — напротив главного терминала аэропорта «Рузине». На всякий случай сойди на предпоследней остановке и пешочком доберись до аэровокзала.

— А вы куда?

— В Прагу. Я на местном бусике доеду до остановки метро «Зличин».

Его автобус пришел первым. Прощаясь, он грустным голосом проговорил:

— Мы вместе прошли тяжелый путь. Поэтому нет смысла скрывать свое настоящее имя. Меня зовут Сергеем.

Я назвал свое имя. Сергей поднял с асфальта брошенный автобусный билет и на обороте нацарапал цифры.

— Это номер моего домашнего телефона. Дайте знать о себе. Он нырнул в автобус и махнул мне рукой. Я долго смотрел вслед уходящему автобусу и в ту минуту вряд ли мог предположить, что вскоре эстонец опять появится на моем горизонте. В уже другом журналистском расследовании.

Факт и комментарий.

Беседую с Ларсом Боргнесом, тележурналистом.

— Коллега, вы встречались с бывшим начальником таможенной службы Стокгольмского порта Леннардом Хендриксоном?

— Мы провели телепередачу, в которой он участвовал. После его сенсационного заявления я провел серьезное расследование. Выяснилось, что в этом деле замешано предприятие ERICSSON, в автомобиле которого провозилась российская военная электроника.

— Этот автомобиль прибыл четырнадцатого сентября. Есть сведения, что ровно через семь дней в Стокгольм паромом благополучно добралась еще одна машина с секретным военным грузом?

— Совершенно верно. И эта машина, по просьбе крупных чинов министерства обороны Швеции, беспрепятственно прошла таможенный контроль.

— Значит, вопреки общепринятым международным нормам на гражданском судне тайно перевозился военный груз? Но ведь это же преступление!

— Еще какое! Преступление под контролем правительства. И вот результат этой кощунственной акции — смерть 852 невинных граждан. Кто за это ответит?

ТАЛЛИН. СЕНТЯБРЬ 1994 г. ИГОРЬ КРИСТАПОВИЧ.

Он проснулся от собственного крика. В груди разбухал вязкий кисловатый комок, на висках застыли холодные капельки пота. Игорь тряхнул головой, как бы освобождаясь от осколков кошмарного сна, поднялся и открыл створку окна.

В комнату серыми полосками вползала туманная сентябрьская ночь. Темный сгусток неба провисал над городом, тяжело опираясь на шпили соборов. Уличные фонари блекли в серых клубящихся кружевах. Он вдыхал йодистый запах прохладного морского воздуха, с болезненной отчетливостью сознавая, что ночные видения — это всего лишь сон.

А приснилось ему море. Оно искрилось зеркальными бликами, тихое и спокойное, как расплавленное стекло. Он плыл на яхте, наслаждаясь свежестью и тишиной. Управлял лодкой высокий, молчаливый человек в темном кепи, над широким козырьком которого высвечивалась надпись «FBI». Игорь знал значение этих букв. Как попал на яхту американец из службы безопасности, для Игоря оставалось загадкой.

— Я родом из Аляски, — агент тщательно подбирал русские слова. — Это почти ваша Чукотка…

Он вдруг оборвал фразу и повел себя странно. Губы его беззвучно шевелились, а свинцовые зрачки, устремленные за борт, стали расширяться и, казалось, вот-вот вылезут из глазниц. В них царил ужас. Игорь повернул голову туда, куда устремился взгляд гостя, и сам чуть было не свалился за борт — из водной пучины медленно всплывала человеческая голова. Теперь уже и перед глазами Игоря поплыли разноцветные круги. Сквозь их радужную оправу он разглядел старца лет семидесяти, с посиневшим лицом, в котором, как показалось Игорю, теплилась жизнь. Рядом всплывала еще одна голова, еще и еще… Некая сила выталкивала из бездны людские тела, и они колыхались на водной глади, словно привязанные невидимой нитью ко дну. И взрослые, и детские лица безвольно покачивались, устремленные обреченным взором в одну точку, только губы их шевелились, будто молитву читали перед смертью.

— Боже, — перешел на родной язык американец, то и дело протирая рот ребром ладони, — откуда они?..

Игорь воспринимал слова чужестранца словно сквозь некую пелену. Он неотрывно смотрел на молоденькое и удивительно красивое лицо девушки с огромными бархатными глазами. Над водой веером рассыпались ее иссиня-черные волосы. «Сколько ей, — мучительно подумал Игорь, — пятнадцать, семнадцать…» Он смотрел на девушку и силился сказать: «Протяни руку, я спасу тебя». Но слова комом застревали в горле. Она будто услышала его, и в ответ лишь чуть-чуть опустила уголки бескровных губ. Глаза ее продолжали смотреть сквозь него, сквозь воздух, и, наверное, одному Господу Богу было известно, что они там видели.

Смутная тревога охватила Игоря, и сердце забилось глухо и ноюще. Беда, беда неслась откуда-то! Он чувствовал это всеми фибрами своего тела. И, как бы в подтверждение этому чувству, в звенящей тишине раздался пронзительный крик чайки. Сложив крылья, птица ринулась свистящим снарядом вниз… В следующую секунду перепончатые лапки вцепились в мраморный лоб девушки… А далее — о господи! — острый клюв птицы проткнул ее бархатный зрачок, потом второй, и вместо ангельских очей кровоточили пустые глазницы. Ни один мускул не дрогнул на ее лице — она смиренно принимала смерть…

— Так бывает, — сглатывая слюну, шептал американец. — Я жил на Аляске… Сам видел обессиленных рыбаков на льдине… Они лежали без глаз… Птицы выклевывали… Чайки любят полакомиться человеческими зрачками…

Со всех сторон с пронзительным криком слетались птицы. Они садились на головы людей, протыкали глаза и кружились в торжественном гомоне.

У Игоря яростно задергалось сердце, глухим шумом отдаваясь в ушах. Жуть нацеленных острых клювов передалась ему и его спутнику.

— Я облегчу их страдания, — хрипел американец. — Я должен это сделать. Бог мне приказывает помочь им…

Он дрожащей рукой достал пистолет и стал стрелять в головы людей, и они, эти головы, разлетались кровавыми ошметками.

— Калибр в пистолете такой, — нервно, со свистом пояснял агент, — что череп слона на куски разнесет… Я помогу этим людям. Я облегчу им предсмертные минуты… Они скажут мне спасибо…

Он вдруг залился безумным смехом, посылая пулю за пулей…

Грохот стоял такой, что Игорю казалось — по его голове бьют кувалдой… Он хочет крикнуть, крикнуть от цепкого холода под сердцем, но крик вязким комом застрял в горле.

И тут он с трудом расцепил веки.

Игорь долго стоял у окна, и лента кричащих видений нескончаемо проплывала в лабиринтах мозга. «Тут, — подумал он, — без спиртного не обойтись». И до краев наполнил бокал водкой. Горячая влага вскоре оглушила его, и все вокруг потеряло устойчивость и поплыло перед глазами.

Он добрел до кровати, ускользающим сознанием силясь постичь смысл морской шарады, но вскоре впал в забытье.

Утром он прошел в ванную комнату, подставил лицо под холодные струи душа, пытаясь смыть ночные видения. Потом достал бритвенный прибор. Бриться каждое утро стало для него доброй традицией независимо от того, куда забрасывала его судьба: в поезде, в отеле, в рабочем кабинете. Сейчас, увидев в зеркале свое лицо, удивился происшедшим переменам. На него смотрело белесое, словно припорошенное известью лицо с потемневшим от вылезшей щетины подбородком.

После бритья всегда ощущался прилив бодрости. За чашкой кофе бегло просмотрел газету и потянулся к телефону.

— Сергей, — бросил он в трубку, — зайди ко мне.

Направляясь на работу, он обдумывал разговор со своим информатором. Этот незадачливый музыкант и угонщик автомобилей в одном лице был добросовестным исполнителем. Но у него был пунктик — спиртное и женщины. Быстро пьянел и в таком состоянии мог натворить черт-те что. Тем не менее Кристапович держал его при себе, считая Сергея Петрова самым надежным своим агентом.

Факт и комментарий.

Юхан Риддерстольц — шведский инженер-конструктор морских судов. Его кабинет был завален чертежами. Он рассказывал и у доски, висевшей на стене, мелком набрасывал фрагменты парома, графически поясняя свои мысли. А он многое мог рассказать о кораблестроении, ибо считался в Швеции одним из ведущих конструкторов в этой области.

— Вы тоже считаете, — спросил я у конструктора, — что причина гибели парома не соответствует выводу парламентской комиссии, которая утверждает, что виною всему визир?

— Тут много сомнительных моментов, — говорил он. — Визир поднимается с помощью большого гидравлического механизма, который прикреплен к корпусу с помощью специальных ушей. Визир действительно может упасть вперед, причем уши в этот момент должны упереться в балку, на которой они висят, — он протягивает мне снимок. — Смотрите, на кадрах подводных съемок затонувшего парома эта балка полностью отсутствует. Все выглядит так, будто уши ее срезаны. Но вес визира недостаточен, чтобы разрушить такой толстый металл. Интересная деталь — те места, где уши должны соприкасаться с балкой, отсутствуют с четырех сторон.

— Господин Риддерстольц, — догадываюсь я, — вы предполагаете…

— Совершенно верно. Я предполагаю и даже уверен в том, что уши демонтировали позже, уже на дне.

— Зачем? Чтобы достать с парома некий груз. Я не могу утверждать, но сохранившаяся краска там, где могло быть трение металла о металл, наводит на мысль, что крепления визира отпиливали уже на дне.

— Получается, — озадаченно проговорил я, — что в парламентской комиссии были некомпетентные специалисты?

— Возможно. Анализируя факты, я пришел к выводу, что причина гибели парома не в автомобильной палубе, как утверждают официальные лица, а ниже. Группа аквалангистов британской компании «Рок ватер», которые исследовали уши судна, ниже в трюм не проникали, хотя их работа обошлась шведским налогоплательщикам в миллионы крон…

— Почему?

— Около затонувшего судна всегда присутствовали военные и запрещали водолазам опускаться в нижний трюм — якобы опасно для жизни.

— Следовательно, ключ к разгадке тайны гибели судна не в злосчастном визире?

— Давайте рассуждать дальше, — он опять подходит к доске и набрасывает силуэт парома. — Если предположить, что визир на полном ходу открылся, то вода хлынула бы на автомобильную палубу. И не достигла бы нижней палубы и других уровней судна, ибо тут полная изоляция. И чем больше крен парома, тем очевиднее, что вода устремилась бы сюда, — он показывает конец автомобильной палубы, — и она никак не могла поступить в нижние помещения, что позволило бы парому долго держаться на поверхности.

— Как долго?

— Несколько часов. Возможно, и целые сутки. Людей бы успели спасти. Думаю, вода прорывалась из-под автомобильной палубы, откуда-то снизу.

— Вы предполагаете, что в нижней части корпуса судна появилась пробоина? И каковы ее размеры?

— Чтобы судно затонуло за сорок минут, в днище должна быть пробоина не менее четырех квадратных метров.

ЗАЛОЖНИЦА СУДЬБЫ.

Перед моим взором рассыпались фантастические краски Австрийских Альп — искристые пики гор, хвойные кружева лесов на белых склонах ледника, обломки скал, а между ними клубился хрустальный дымок, будто поднимались к небу смутные мысли горного исполина. Я до того был очарован сказочными картинами, что на мгновение забыл о том, что сижу за рулем, и автомобиль вильнул, скользнув колесом за разделительную черту…

— Смотрите за дорогой, пан журналист, — раздался позади испуганный голос моего попутчика. — С горной трассы легко и в ущелье угодить.

— Вы правы, пан Вацлав, — согласился я, выравнивая машину. Я сконцентрировался на серой ленточке асфальта, которая убегала по серпантину к перевалу. И где-то там, за седым хребтом, в объятиях скалистых круч, приютился старинный австрийский город Зальцбург, куда несла меня журналистская судьба на встречу с суперзвездой чешского и немецкого кино тридцатых годов Лидой Баровой.

Попутчик словно уловил мои мысли.

— Моя легендарная родственница сводила с ума и президентов стран, и великих банкиров, и дипломатов. Но самый интересный факт, пан журналист, заключался в том, что этой славянкой серьезно увлеклись сам вождь великой Германии Адольф Гитлер и главный идеолог Йозеф Геббельс, — он сделал паузу и многозначительно добавил: — Отношение этих фюреров к восточным народам вам известно…

Он хотел еще что-то сказать, но его узловатые пальцы нащупали банку с пивом, и мой собеседник, забыв обо всем, прилип губами к отверстию в металле, наслаждаясь любимым напитком.

Пану Вацлаву было за шестьдесят. Огромный, тучный, он с трудом втискивал свое тело в салон автомобиля. Землистого цвета лицо, изрезанное мелкими морщинками, выглядело болезненно. Он явно относился к тому типу людей, которые в любой момент готовы отдать богу душу, а в реальности способны прожить столько, что за это время успевают переселиться на тот свет все их близкие. Путь от Праги до этих мест он либо дремал, либо читал газеты, которых в его объемистом портфеле было предостаточно, а в перерывах пил пиво.

— «Старопрамен» заканчивается, — проворчал он. — Хорошее чешское пиво. В горах его не найдешь.

— Вроде бы две коробки «Крушовице» купили? — удивился я.

— «Крушовице» давно закончилось, — пожаловался пан Вацлав. — Но я согласен на немецкое или датское пиво. И на любое другое… Без пива скучно путешествовать…

— Уж такую проблему мы решим, — успокоил я, мысленно отметив, что услуги пивомана мне дорого обходятся.

Чтобы отвлечься от предпочтений пана, я посмотрел вниз. Там будто расстелили географическую карту. Темноватые полосы леса на склонах сопок, речушка извилистой лентой разрубала каменный монолит. Наверху — заледенелая вершина в объятиях туманных колец.

— Судя по дорожному знаку, — услышал я голос соседа, — до ближайшего ресторана два километра. Не пропустите, пан журналист. Там определенно есть пиво.

— Ладно, — бросил я, удивляясь вкусам старого чеха, — красота альпийского королевства его не интересовала.

За поворотом выросло двухэтажное деревянное здание небольшого отеля с рестораном. На стоянке маячил «Мерседес» со знакомым номером. Да, машина моей коллеги Эльзы Вольф.

— Хотите чашечку кофе? — предложил я попутчику.

— Спасибо, — пан Вацлав был сама любезность. — Кофе не хочу, а туалетом непременно воспользуюсь.

Тяжело вздыхая, он вытащил свое громоздкое тело из кузова и медленно побрел за мной.

Эльза сидела у окна и потягивала чай вперемешку с сигаретным дымом. Увидев меня, улыбнулась и показала глазами на свободный стул.

— Думал ли ты, — в ее голосе звучала ирония, — что в маленьком ресторане приютилась за маленьким столиком некая маленькая дама неопределенного возраста — пылинка средь необъятности этого альпийского простора — твоя коллега по перу Эльза Вольф!

— Постоянно о тебе думаю, — молвил я. — И каждая встреча для меня — праздник! Ты смотришься классно!

Она действительно выглядела неплохо. Белое платье из дорогого трикотажа выгодно подчеркивало ее силуэт и щедрые формы бюста. А глаза?! Красота ее в непрестанном изменении лица — в целой гамме взглядов голубых зрачков, в улыбках, в ослепительном сверкании белых зубов, в выразительном изгибе алых губ…

— Хоть фальшиво, но приятно, — хихикнула она. — А что это за увесистый тип за тобой шел?

— Деловой партнер.

— Так что же привело тебя в здешние края?

— Еду в Зальцбург на встречу с легендарной Лидой Баровой. Ты ведь помнишь эту звезду предвоенных лет?

— Еще бы не помнить!.. Сам Геббельс готов был бросить жену и своих многочисленных дочек ради женитьбы на этой славянке…

Кольца дыма подплывали ко мне сизыми трепещущими кругами, и я автоматически отогнал никотиновую угрозу тыльной стороной ладони. Уловив мою реакцию, она погасила сигарету и задумчиво произнесла:

— По-моему, вот уже лет пятнадцать об актрисе ни строчки в газетах. Говорят, фрау Лундвалл (Барова взяла фамилию мужа. — Авт.) не выходит из дома и не принимает журналистов. Необъяснимое затворничество!.. Ты уверен, что она откроет тебе дверь?

— Совершенно случайно мне удалось познакомиться с ее родственником, — я кивнул на выходящего из туалета пана Вацлава. — За определенную плату он везет меня к Баровой…

— Я компенсирую все твои затраты, — проворковала Эльза, — если ты договоришься о моем визите к ней.

— После моей публикации, — заверил я, — абсолютно бесплатно познакомлю тебя с ее родственником. Странный тип, лишнее слово из него клещами не вытянешь, хотя до пенсии проработал переводчиком. Знает русский, немецкий, итальянский и помешан на пиве. За дорогу четыре коробки опустошил…

Я сделал паузу и посмотрел в окно. С четырех сторон долины крутыми диагоналями тянулись к небу снежные вершины, а между ними медленно клубилась серая мгла, в которой будто оживала блеклая панорама горного селения.

— А я направляюсь в лыжный центр — на ледник Штубай.

— Решила покататься?

— Нет. Слалом не для меня. Попросили понаблюдать за одной персоной…

Наш диалог прервал гудок моего автомобиля — нетерпение проявлял пан Вацлав. Я распрощался с Эльзой, подхватил коробку с пивом, заботливо приготовленную кельнером, и направился к машине.

Для многих жителей Зальцбурга фрау Лундвалл так и оставалась загадкой. Ни с кем не общалась, почти не выходила из дому, не принимала гостей. И даже близкие соседи не предполагали, что таинственная старушка — в прошлом кинозвезда Лида Барова. Взять интервью у нее было делом архисложным. Австрийские коллеги подолгу простаивали у порога ее квартиры и уходили ни с чем. У меня тоже не было полной уверенности в успехе.

Пан Вацлав потоптался у двери, позвонил и громко крикнул на родном языке:

— Лидка, открой, это я — твой родственник!

После длительной паузы дверь медленно открылась, и я оказался лицом к лицу с легендарной Лидой Баровой. Средний рост, строгий серый костюм и красивое лицо, отчасти скрытое за большими дымчатыми очками в виде ночной бабочки.

— Как всегда шумишь, Вацлав, — усмехнулась она. — Проходи.

Когда она сняла очки, лицо ее преобразилось, и я увидел обаятельную старушку, очень интеллигентную, с очаровательной улыбкой и, как выяснилось, с обостренным чувством юмора.

— Я полагаю, — в ее голосе звучали иронические нотки, — там, в Прибалтике, обо мне кое-что слышали? Но не о моих ролях в фильмах, например, Федерико Феллини или Витторио де Сика и других знаменитых режиссеров. Скорее знают Лиду Барову как «любимую славянку» Гитлера или «подстилку» Геббельса… Так ведь?

От такого крутого начала даже у пана Вацлава, переводившего сказанное, округлились глаза. Я лишь растерянно пожал плечами.

— Тогда напишите о том, — с горечью произнесла она, — какой роковой след оставили в моей жизни встречи с вождями Третьего рейха.

Она резко шагнула к окну и застыла, будто высматривая что-то за стеклами, где на фоне куполов и шпилей соборов бликами рассыпались солнечные лучи.

Пауза затянулась. Я не торопился задавать вопросы, понимая состояние женщины. На экране моей памяти вспыхивали ее биографические даты. В кино она начала сниматься, будучи студенткой пражской консерватории. Едва минуло семнадцать, Лида Бабкова — это ее девичья фамилия — получила первую премию и стала звездой чешского экрана. Ведущие пражские режиссеры уже не мыслили своего фильма без Лиды Баровой — так она себя нарекла, когда оказалась в зените славы. На красивую и талантливую славянскую актрису обратили внимание продюсеры ведущих кинокомпаний Европы и Америки.

— Предложение Голливуда вы отвергли, — осторожно проговорил я, когда фрау Лундвалл, смахнув слезу, натянуто улыбнулась и посмотрела на меня, дескать, спрашивайте, — и решили испытать себя в немецкой кинокомпании UFA…

— Это было самым трагическим и губительным решением в моей жизни, — раздраженно выкрикнула она, но тут же взяла себя в руки и сложила непослушные губы в улыбку.

— Так в 1934 году вы оказались в Берлине, — продолжал я. — Здесь ваша карьера возносилась на волне успеха до того рокового момента, когда во время съемок фильма «Баркарола» на студию пожаловал сам Адольф Гитлер взглянуть на прекрасную славянку, о которой говорила вся мужская половина рейха?

Пан Вацлав старательно переводил, и его апатичное лицо приобретало жизненные краски — он как бы заново открывал для себя значимость родства с легендарной персоной.

— Я и сейчас хорошо помню этот визит. Камера остановилась. Режиссер побледнел и воскликнул: «Господи, сам великий фюрер пожаловал к нам!». Гитлер прошел мимо него, даже не удостоив кивка. Остановился около меня и что-то сказал. Я не расслышала его слов, но на всякий случай улыбнулась и поклонилась. Когда мне позже объяснили, что сам фюрер пригласил меня на чай, я испугалась, стала плакать и доказывать режиссеру, что у меня съемки, и я не могу их пропустить… Съемки отменили, режиссер на коленях умолял меня нанести визит великому фюреру. Я понимала, что от «чаепития» зависит судьба новой картины, и согласилась… Все, включая директора киностудии, бросились наряжать меня. Костюмер, гример и парикмахер, обливаясь потом от волнения, суетились вокруг моей персоны….

Я представил себе, как вечером актриса с душевным трепетом переступила порог резиденции диктатора и предстала перед ним во всей своей красе.

— А как выглядел Гитлер, когда вы оказались в его кабинете?

— Он был взволнован. «Когда я вас увидел, — вкрадчиво заговорил он, — трепетная волна прошла по моему телу. Почему? Вы мне напомнили мою любимую Ангелику Роубалову, австрийку чешского происхождения. Она жила в Вене. Я любил ее, но она неожиданно покончила жизнь самоубийством. Вы — копия Ангелики!».

— И чем же закончилось чаепитие? — перевел мой вопрос пан Вацлав.

— Ничем. Фюрер проводил меня до порога кабинета и, прощаясь, предложил сердечную дружбу. Оказавшись в машине, которую предоставила киностудия, я свободно вздохнула. Когда ехала в резиденцию Гитлера, была уверена, что окажусь в его объятиях, но он удивил меня галантностью.

Через неделю фюрер опять пригласил Барову на чай. Актриса, по ее словам, забилась в истерике, категорически отказываясь от приглашения. От этого человека веяло смертью, хотя внешне он казался само благородство. Лида всеми фибрами своего тела ощущала невидимые нити темной энергии, которые опутывали ее во время, казалось бы, пустякового светского разговора. Особенно пугали глаза фюрера, которые даже в улыбчивом состоянии насквозь пронизывали собеседника…

— Как вспомню, и сейчас дрожь пробирает, — зябко повела плечами Барова, — я истошно рыдала, ни за что не хотела ехать в имперскую канцелярию. Уговаривали все, начиная от костюмера и кончая министром культуры, который тут же примчался и пригрозил уволить всех актеров. Этот аргумент оказался решающим…

Когда я зашла в кабинет, фюрер внимательно посмотрел на меня и поинтересовался, почему я плакала. Надо отдать ему должное, он догадался об истинной причине моих слез и, грустно вздохнув, обещал больше не приглашать меня на чай. Потом из сейфа достал колечко с изумрудом и протянул мне: «Это вам, — проговорил он сдавленным голосом, — на память о нашей встрече. Кольцо я купил для Ангелики, но не успел подарить. Вы — как она. Я отдаю вам кольцо и расстаюсь со славянской любовью». Больше наедине с Гитлером я не встречалась.

Как-то на банкете, куда Барова пришла со своим приятелем — известным немецким актером Густавом Фрелихом, она вновь увидела фюрера. Он приветливо улыбнулся и что-то шепнул адъютанту. Тот подошел к ее партнеру, взял за рукав и подвел к Гитлеру. «Я знаю, что вы издеваетесь над ней, — жестко проговорил фюрер. — Не смейте больше мучить эту женщину!».

Густав Фрелих часто закатывал ревнивые скандалы Баровой, и, как выяснилось, фюреру было известно об этом.

Я слушал рассказ женщины и думал о том, что она оказалась заложницей судьбы. Если Гитлер проявил по отношению к ней, надо полагать, не очень свойственный ему такт, то другое влиятельное лицо рейха — министр пропаганды Йозеф Геббельс — к молоденьким актрисам относился по-другому.

— На банкете, посвященном закрытию Олимпийских игр в Германии, — вспоминает Барова, — Геббельс не сводил с меня глаз. Это был пронзительный взгляд ловеласа, который знаком женщинам. Вскоре пригласил меня танцевать и, захлебываясь, рассыпал комплименты. Оказалось, мы живем с ним на одной улице, и он бесцеремонно попросил показать планировку моего особняка. Я согласилась…

— Простите, госпожа Лундвалл, — удивленно спросил я. — Геббельс отнюдь не был красавцем — маленький, худой и к тому же хромой… Трудно представить рядом с вами такого невзрачного мужчину?

Она выдержала паузу, как бы размышляя над вопросом, усмехнулась и поразила меня женской логикой:

— В нем чувствовался настоящий самец… Женщины меня поймут. К тому же я была молода — всего двадцать два года. И не знала, как вести себя с мужчиной, упоенным властью. Но понимала, что просто друзьями мы не останемся… Все случилось после премьеры фильма «Предатель». Он увез меня на какую-то квартиру… Взбешенный Фрелих, узнав об этом, бросился с кулаками на самого министра пропаганды и прилично разукрасил его физиономию. Мне тоже досталось… Словом, с Фрелихом я рассталась, и начался мой роман с идеологом рейха. Представьте себе, я влюбилась в этого, как вы выразились, невзрачного хромого. Да, он был уродлив, но в нем бурлила такая энергия, и он умел заряжать людей своей речью. Однажды я посетила зал, где Геббельс выступал. Он говорил о врагах Германии с такой убедительной силой, что даже мне захотелось взять в руки оружие и убивать врагов рейха.

Она поспешно взглянула на часы и позвала прислугу:

— Эмми, пора принять укол… Извините, господа, придется прервать нашу беседу. После лечебного сеанса мне надо часа полтора-два отдохнуть.

— Да, конечно, — засуетился я. — Мы можем прогуляться по Зальцбургу.

— Вот и договорились, — улыбнулась фрау Лундвалл. — Жду вас через два часа, и мы продолжим беседу. Извините.

Так мы оказались в тени узкой улочки с обилием разноцветных витрин. Какое-то время медленно брели по брусчатке средневекового города, который прекрасно знал секреты международного туризма и издавна славился обилием горных цепей и шпионов самых разных национальностей.

— Перекусим? — предложил я пану Вацлаву, кивнув на ближайшую витрину кафе.

— Я как раз мечтаю о холодном пиве, — с энтузиазмом проговорил он, смахивая с лица обильные ручейки пота.

В зале, искусно украшенном видами Зальцбурга, было прохладно и уютно. Тихо разливалась тирольская мелодия, а немногочисленная публика общалась негромко, как бы сохраняя незыблемый здешний покой.

Мой попутчик подозвал официантку и, не заглядывая в меню, заказал свинину с капустой и объемистую кружку местного пива. Я выбрал лосося в тесте.

Звонок моего мобильного телефона, как фальшивая нота, вторгся в тирольские переливы. Чтобы не нарушать покой, я вышел на улицу.

— Для тебя есть кое-что интересное, — раздался голос Эльзы — Человек, из-за которого я оказалась в горном отеле, встречает какого-то типа из России сегодня в девятнадцать ноль-ноль в аэропорту Инсбрука.

— Почему ты думаешь, что пассажир из России?

— Итальянец говорил на русском языке. Возможно, тот не из России, а, скажем, из Прибалтики или Закавказья, но явно твой бывший соотечественник.

— А я тут при чем?

— Не врубаешься, — вздохнула Эльза. — Итальянец — крупный торговец оружием. Если он лично, без посредников, приехал на встречу с кем-то, то наверняка наклевывается серьезная сделка. Этот «кто-то», возможно, уважаемая личность в криминальном мире. Он прилетает из Санкт-Петербурга…

— Теперь врубился.

— Слава богу! — В голосе Эльзы прозвучали радостные нотки. — Ты ведь не собираешься ночевать у кинозвезды?

— Конечно, нет. — Тогда после интервью приезжай в Инсбрук. Чует моя душа, что тут завязывается интригующее дельце. Интуиция меня редко подводит.

— Интуиция — это ум воображения, — ввернул я чье-то изречение. — С этим у тебя все в порядке.

— До встречи, дорогой философ. Стрелки часов показывали двенадцать, времени оставалось предостаточно. Я вернулся к столу и на десерт заказал пирог с абрикосами и кофе. Пан Вацлав вновь потребовал пиво. Потягивая кофе, я размышлял над сообщением Эльзы. Она никогда не стала бы приглашать без веских на то причин. Значит, мне следует изменить маршрут.

— Пан Вацлав, — заговорил я, — мне придется после интервью поехать в Инсбрук. Возможно, там задержусь на пару дней.

— А как же я? — возмутился попутчик. — Я не могу попусту тратить свое драгоценное время.

— И не надо. Я вас посажу на поезд или автобус, следующий в Прагу. Согласны?

На раздумья пана Вацлава ушла половина объемистой кружки. Переварив, наконец, мое предложение, он пришел к следующему выводу:

— Это, пан журналист, нарушение нашего контракта. А оно карается штрафными санкциями.

— Сколько? — прервал я его.

— Сто евро, плюс пиво. И я готов вернуться в Прагу автобусом.

Пришлось согласиться — ожесточенные методы его торговли мне были хорошо знакомы. Я кивнул в ответ и посмотрел на приближающуюся к нам хозяйку кафе, уже немолодую даму.

— Вам понравилось наше меню?

— Благодарю вас, — заулыбался пан Вацлав, — пиво было свежее.

— А горячее блюдо? — она вскинула тонко подведенные брови.

— Все прекрасно, — встрял я. — И блюда, и сервис.

Дама удалилась с довольным видом. А я дивился незыблемости добрых старых традиций, которые все еще бытуют в этой стране. Здесь пока не следуют новаторскому примеру Парижа, где никого не интересует, что тебе нравится, а что — нет. Куда бы ты ни пришел, прождешь битых полчаса, пока закажешь бифштекс, и еще столько же для расчета за него.

К госпоже Баровой мы вернулись в обусловленное время. Она выглядела посвежевшей. Я вспомнил концовку нашей беседы и задал очередной вопрос:

— И чем же закончился ваш роман с Геббельсом?

— Его жена знала о наших встречах и обратилась к фюреру с просьбой предотвратить развал порядочной немецкой семьи. Гитлер вызвал к себе Йозефа и жестко заявил, что славянка не может быть любовницей министра пропаганды. Рассказывая об этом мне по телефону, Геббельс плакал. Он ведь любил меня…

Фрау Лундвалл тяжело вздохнула и, извинившись, вышла в соседнюю комнату, откуда послышался звон хрусталя. Когда вернулась, я почувствовал легкий запах вина.

— Как-то в Интернете, — продолжала она, — читая чешскую прессу, я нашла любопытное сообщение. Пражский военный историк, фамилию его уже не помню, в своем научном труде доказывал, что есть прямая связь между нашим романом и самой жестокой акцией нацистов против немецких евреев, известной под названием «Хрустальная ночь». Это кровавое событие произошло в ночь с 9 на 10 ноября 1938 года. После разрыва со мной Геббельс находился на грани помешательства и готов был покончить с собой. Именно в это время он произнес исключительно эмоциональную речь против «еврейского засилья». Он сумел зажечь толпу настолько, что та безрассудно бросилась громить еврейские магазины, предприятия и даже синагоги. За одну ночь были убиты и ранены сотни человек…

— А как на вас отразился разрыв с Геббельсом?

— С того дня и начались все мои трагедии. После его звонка, вечером, я пришла в театр на спектакль «Игрок» по Достоевскому. В зале, видимо, был какой-то режиссер, который руководил зрителями. Когда я заняла свое место на балконе, зрители встали и, показывая на меня пальцем, скандировали: «Подстилка министра — вон!». Я со слезами выбежала из театра. Стало ясно — немецкий этап моего творчества закончился. Так и случилось. По личному распоряжению фюрера я была отстранена от всех съемок, и меня посадили под домашний арест.

Для актрисы начались кошмарные дни. Она понимала, что в любую секунду ее могли бросить в тюрьму, поэтому решила бежать из Германии. Ей удалось незаметно выскользнуть из дома, добраться до границы и благополучно оказаться на родной земле.

В Праге актриса вновь стала сниматься в кино. Но творческая работа продолжалась недолго: Чехословакию оккупировали фашисты. Ее арестовало гестапо. Но ей вновь удалось бежать. Она пробралась в Италию, куда ее неоднократно приглашали на съемки. Здесь Баровой повезло — дуче Муссолини понравилась красивая чешская актриса. Жизненный опыт научил ее, как вести себя с сильными мира сего, поэтому надежды дуче не оправдались. Но опасность грозила с другой стороны: в Рим вошли германские войска. Она не успела покинуть Италию, и опять была арестована гестапо. Тут уж и дуче не помог — ее депортировали в Чехословакию.

— Потом была тюрьма, побег, и я оказалась в Баварии, куда вошли союзные войска. Американцы меня арестовали и выдали чехословацкому правительству. Везде меня преследовало клеймо — «любовница Геббельса». Я несла горе своей семье: мою младшую сестру, тоже актрису, уволили из театра, и она покончила с собой. Мать умерла от сердечного приступа во время допроса… Я же вновь оказалась в тюрьме. Много думала о том, что будет со мной дальше. Невыносимо было сознавать, что приношу несчастье тем, кто меня любит. Накануне прихода коммунистов к власти мне вновь удалось бежать. Через австрийскую границу я пробралась в Испанию. Повсюду помогали хорошие люди. Так я оказалась на корабле, который увез меня на Американский континент. Судьба забросила в Аргентину, где получила гражданство этой страны. Через какое-то время я решила вновь вернуться в Европу, где стала сниматься в итальянском и испанском кино.

В Зальцбурге Лида Барова выходит замуж за Курта Лундвал-ла, с которым познакомилась в дни нелегального перехода австрийской границы, и навсегда остается в этом городе, успешно работая в театре.

— Судьба распорядилась так, — в ее голосе звучала досада, — что меня зачислили в разряд «нацистских преступников». Хотя никого не убивала, не сажала в тюрьму и никого не предавала. Те, кто меня судил, не хотели понимать главного: встречи с Геббельсом состоялись еще до страшной войны, когда не было в Европе концлагерей и сожженных городов, когда солдаты вермахта еще не топтали сапогами мою родину. Тогда у фашизма было другое лицо, а я была молода и беззащитна перед властелинами Германии.

Много пережила, много колесила по свету. Сейчас я уже ничего не могу изменить. Людям кажется, что живу легко, но у меня бывают такие дикие стрессы — настоящий душевный ад. Вот почему я не принимаю гостей, никого не хочу видеть…

Двадцать лет назад фрау Лундвалл похоронила мужа и живет в одиночестве. В последние годы даже на улицу не выходит — полное затворничество. Такова участь женщины, роковые встречи которой превратили жизнь в сплошную боль. Но, несмотря на затворничество, она остается красивой, ухоженной, тщательно следящей за собой женщиной. Ее никак нельзя было представить бабушкой.

Я поблагодарил за беседу и подарил госпоже Лундвалл бутылочку рижского бальзама. Она долго разглядывала этикетку. Пан Вацлав перевел ей состав трав, из которого изготовлен бальзам, и добавил, что в прежней Стране Советов это был самый дефицитный спиртной напиток, что вызвало у нее умиление.

— Надо по чайной ложке добавлять к кофе или чаю, — посоветовал я, глядя, как трепетали ее пальцы. Видно, к спиртным напиткам у кинозвезды было особое отношение.

— Помогите открыть сосуд, — попросила она. — Я горю желанием отведать вместе с вами латвийский сувенир. Говорите, что это лечебное средство? Прекрасно.

Пан Вацлав было согласился, но, поймав мой осуждающий взгляд, нехотя произнес:

— Спасибо, Лида, но для крепких напитков уже не то здоровье.

— А мне машину вести, — поддержал я переводчика.

— Жаль. Придется одной дегустировать. Сейчас принесу чай.

Когда появился дымящийся чай, я распечатал бутылку и плеснул в кружку ложку бальзама. Актриса торопливо выпила и радостно заявила:

— Прекрасно. Обещайте мне, что когда направитесь в наши края, захватите опять этот чудодейственный напиток. Я заплачу.

Я заверил, что не забуду ее просьбу и без всякой оплаты привезу бальзам как сувенир.

Через несколько лет журналистская колея вновь занесла меня в Зальцбург. Выкроив свободную минутку, решил навестить актрису и подарить ей пару бутылок рижского бальзама. Подошел к знакомой двери, за которой был свой мир — мир исторических событий и судеб… Позвонил. И только тут заметил — табличка с надписью «Л. Лундвалл» исчезла.

Австрийские коллеги сообщили, что Лида Барова скончалась на восемьдесят шестом году жизни, тело ее кремировали в Зальцбурге, а урну с прахом отвезли в Чехию.

Факт и комментарий.

На мои вопросы отвечает депутат парламента Швеции Ларс Онгстрем:

— Господин Онгстрем, поначалу у вас не было сомнения в вердикте парламентской комиссии JAIC?[2].

— Нет.

— Но вы знали, что представители прессы, юристы, конструкторы-судостроители и родственники погибших продолжали расследовать это дело? Появились первые результаты, которые не соответствовали официальной версии…

— Различные сообщения были. Но я их серьезно не воспринимал. Мне казалось, что доморощенные сыщики, убитые горем родственники вполне могли выдвигать свои версии.

— И когда же ваше мнение изменилось?

— Когда я ознакомился с фактами, которые предоставили лучшие шведские и зарубежные эксперты. Тогда я подумал, что с расследованием что-то не так. Со мной согласились и другие депутаты. И мы провели собственное расследование. У нас скопилось достаточно фактов, чтобы официально обвинить шведское правительство и ее вооруженные силы.

— Это достаточно весомое обвинение. Чем оно обосновано?

— Я отправил в высшую судебную инстанцию Швеции обращение, в котором сообщил, что новые данные, поступившие из разных стран мира, показания свидетелей говорят о том, что в этой трагедии просматривается «военный след».

— А именно?

— Не сомневаюсь в том, что к катастрофе парома «Эстония» причастны шведские вооруженные силы. К сожалению, этот факт тщательным образом скрывается от общественности и комиссии JAIC.

— Получается, что ваши вооруженные силы использовали пассажирское судно для перевозки грузов военного назначения именно в то время, когда произошла трагедия.

— Больше того, материалы расследования доказывают, что наши военные проводили секретные подводные операции сразу же после гибели парома.

— Чем же заинтересовало военных пассажирское судно, лежащее на морском дне?

— Они что-то искали…

ТАЛЛИНН, 27 СЕНТЯБРЯ. ИГОРЬ КРИСТАПОВИЧ.

Порывистый северный ветер гнал по пустынным аллеям Кадриорга[3] косяки каленого листопада. Сквозь цветистую кружевную вязь деревьев небо гляделось низко и серо, периодически роняя мелкий бисер.

Игорь пришел сюда, чтобы в тиши парка спокойно разобраться с тем потоком информации, который поступил в последние часы. Он постелил газету на сырую скамейку, сел, достал диктофон и внимательно прослушал запись. Этот странный телефонный разговор его люди зафиксировали в десять часов утра. Одного из говоривших он узнал сразу — это был капитан парома «Эстония» Арво Андерсен, которого некий человек просил дать возможность въехать двум автофургонам на судно задолго до официальной посадки. «А как же пограничная и таможенная служба?» — поинтересовался капитан. «С ними полная договоренность, — заверил неизвестный и добавил: — Без вашего разрешения машины на судно не пропустят». «Но это…» — замялся капитан. «Ничего страшного, — властно прервал его визави, — в случае чего, ссылайтесь на меня. В двенадцать часов машины привезут на ваше судно свежее белье». — «Количество сопровождающих лиц?». — «Два водителя и грузчик». — «Хорошо, — сухо бросил капитан, — я распоряжусь…».

Этот разговор озадачил Игоря. О каком транспорте идет речь? Как сообщил майор, фура с военным оборудованием прибудет не раньше восемнадцати часов. А тут какой-то таинственный груз доставят загодя!

Он еще и еще раз прокручивал запись, вслушиваясь в интонацию незнакомца, и вдруг его осенило — этот голос с английским акцентом он где-то слышал… Вспомнилось совещании в министерстве обороны, куда был приглашен как заместитель начальника таллинской таможни. Да, это был голос самого министра обороны Эстонии Александра Эйнсельна.

Так вот на каком уровне проворачиваются контрабандные дела, пульсировало в голове Игоря. Теперь вполне объясним беспредел бандитских группировок на территории порта. За определенную таксу на пассажирском пароме сегодня можно вывезти на Запад все, начиная от современной техники военно-космических предприятий и кончая редкоземельными расщепляющимися материалами.

Что он знал о нынешнем министре обороны?

Знакомый полковник из ГРУ[4] выслал любопытную информацию. Александр Эйнсельн появился на свет в 1931 году в Эстонии. Вместе с родителями в детском возрасте эмигрировал на Американский континент, где, окончив гимназию, поступил в военное училище и начал офицерскую карьеру. Воевал в горячих точках — Вьетнаме и Корее. Дослужившись до подполковника, он понял, что генеральский чин в армии США ему не светит, хотя усердно выслуживался даже в аппарате штаба НАТО. В Пентагоне уже было решили отказаться от услуг шестидесятитрехлетнего офицера, а тут — подарок судьбы — Эстония приобрела независимость. Руководители спецслужб США вспомнили балтийские корни подполковника и отправили его в это небольшое, но стратегически важное, с военно-морской точки зрения, государство. Правительство Эстонии (не без совета американцев) тут же вцепилось в этот подарок и своего соотечественника срочно произвело в генералы, предоставив ему пост министра.

Игорь догадывался, что контрабандная вакханалия на терминалах таллинских портов совершается под покровительством очень влиятельных государственных персон, но никак не думал, что сам министр обороны замешан в этом деле. Теперь понятно, почему именно таллинский порт стал на берегах Балтики самой удобной лазейкой между Россией и Западом.

Он достал телефон и позвонил своему знакомому Калеву Ватрасу. Как-то Игорь помог этому парню устроиться грузчиком на паром «Эстония».

— Ты сможешь оказать мне услугу? — начал издалека Крис-топович.

— Смотря какую? — насторожился тот.

— Кто доставляет свежее белье на судно?

— Постельное? Привозит какая-то фирма.

— А как проходит разгрузка? Ваши люди работают или представители фирмы?

— Мы сами разгружаем.

— В двенадцать часов ты будешь на судне?

— В это время обслуживающий персонал после генеральной уборки обычно уходит на отдых. Если нужно — останусь. А чем я могу помочь?

— Приедут два фургона со свежим бельем. Если тебе не трудно — проследи за разгрузкой? Только будь осторожен.

— А что, белье стало стратегическим товаром? — В голосе парня прозвучала ирония.

— Всякое бывает, — неопределенно проговорил Игорь.

— Понятно. Попробую. Игорь вышел из парка и зашагал к стоянке, где оставил свою машину. Вот и знакомое здание ресторана, куда он часто захаживал в советские времена. Именно сюда он пригласил на первый инструктаж красивую скрипачку по имени Валентина. Прошлое ожило в памяти, когда увидел старое здание с широкой витриной и яркой рекламой. Словно из клубящегося месива графитовых облаков опустилось на землю ангельское лицо музыкантши, которую ему удалось завербовать в свою агентурную сеть.

Будучи руководителем отдела по борьбе с контрабандой КГБ Эстонской ССР, он дорожил своим агентом Сергеем Петровым. Этот человек был полон контрастов, но прекрасно выполнял любое задание, а знание языков позволяло ему общаться с иностранцами. А так как Петров был личным агентом, о котором не знали даже подчиненные, полковник ревностно оберегал своего человека от новых знакомств. И когда он узнал, что парень увлекся некой музыкантшей, решил прощупать новую знакомую, а при случае и завлечь ее в свою сеть. В случае удачи, она могла снабжать информацией о человеке, с которым встречалась, и воздействовать на последнего по сценарию шефа. С этой целью его люди провели операцию с долларами, которые попросту подсунули в карман девушки. Валютные операции в советские времена строго карались. Очень строго!

Когда ее «поймали с поличным» и привели в его кабинет, девушка настолько перепугалась, что готова была подписать любое соглашение, лишь бы избавиться от этого кошмара. Кристапо-вич, на определенных условиях, не стал заводить уголовное дело. Определенные условия — служить верой и правдой всесильной структуре. В этот вечер он не стал объяснять цели и задачи новой работы насмерть перепуганной девушке, а предложил на другой день встретиться за обедом в ресторане и поговорить.

Сейчас Игорь остановился у витрины этого злачного места, где состоялся первый инструктаж с новоиспеченным агентом. Здесь многое изменилось. Новые хозяева шикарно отремонтировали зал, украсили изысканной мебелью и, конечно же, повысили стоимость блюд и сервиса. Молодая официантка выскользнула, как тень, и протянула меню в толстом кожаном переплете, едва он занял место за памятным столиком.

— Минеральную воду, кофе, рюмочку водки и бутерброд с красной икрой, — не заглядывая в меню, проговорил он.

Девушка все записала и упорхнула. А он смотрел в окно, пытаясь восстановить в памяти все детали того вечера.

Когда Валентина вошла в ресторан, Игоря поразило спокойствие, которое царило на ее лице.

— Товарищ чекист, — проговорила она с ехидной улыбкой, — ваши люди прекрасно провели операцию, подсунув мне валюту. И зачем же вы это сделали?

От такого напора полковник даже оторопел. Перед ним сидела не потерявшая от страха разум девушка, как это было накануне, а вполне самоуверенный человек, который способен потребовать объяснение столь грязному поступку, а в дальнейшем и пожаловаться в вышестоящие органы. Но он тут же себя успокоил — в Стране Советов вышестоящих органов нет, а его ведомство формально никогда не ошибается.

— Так зачем же вы это сделали? — требовательно повторила она.

— Что будете пить? — Он пытался вопросом сбить наступательный пыл собеседницы.

— Коньяк, — бросила она. — В моем положении хочется залить спиртным свое вчерашнее унижение.

— Почему же унижение? — мягким голосом начал он. — Вы комсомолка…

— Мне давно наплевать на эту организацию, — оборвала она.

— Я, как представитель КГБ, могу эти слова принять всерьез и…

— И что же? Арестуете меня?

— Да… нет, — замялся он и тут же жестко добавил: — Я своих сотрудников за решетку не сажаю. Я с ними работаю. У нас — доверительные отношения!..

— Вы правы, — она сверлила его многозначительным взглядом. — Люди, подписавшие под нажимом вашей конторы свою принадлежность к армии сексотов (секретных сотрудников. — Авт.), теряют человеческое лицо и становятся рабами, безропотно исполняющими приказы…

— Совершенно верно, — зло отрезал он, хотя внутри и корил себя за взрыв негативных эмоций. Он понимал, что эту непростую девушку надо твердо ставить на место сразу же, в противном случае могут быть проблемы. И он пошел на эту жесткость, вспомнив вчерашнюю ее беспомощность. — Вы согласились работать на КГБ и тем самым спаслись от тюремной скамьи…

— Но ведь вы, — в ее зрачках блеснули слезинки, — лучше других знаете, что я не занимаюсь валютными операциями…

— А доллары? — ехидно протянул он. — Они случайно оказались в вашем кармане…

Девушка вдруг сникла, залпом опрокинула рюмку и бесцветным голосом произнесла:

— И что же вы мне прикажете делать?

— Вот это другой разговор, — улыбнулся он. — Давайте ужинать. А то за нашей пустой болтовней все остыло…

Возможно, именно при этом нелицеприятном разговоре он влюбился в скрипачку, но никогда в этом не признавался. Он ревностно следил за ее встречами с Сергеем, болезненно переживал их роман, даже прослушивал телефонные разговоры, но никогда ни перед ним, ни перед ней не выдавал своих чувств. И когда ему стало известно, что Валентина уехала в турпоездку в Швецию и осталась там, став невозвращенкой, он даже обрадовался.

Через какое-то время его контора напомнила беглянке о себе. Местный резидент КГБ разыскал девушку и предложил сотрудничество, в противном случае пообещав рассказать мужу и шведской прессе о ее кагэбистком прошлом. Это был грязный трюк, но вполне логичный для его ведомства. Она испугалась и опять согласилась работать на контору.

Сейчас, спустя много лет, он вспомнил этот диалог, и тошнотворный комок подкатил к горлу. В эту секунду ожил мобильный телефон.

— Докладываю, — раздался удивленный голос грузчика Ват-раса. — Два фургона въехали на автопалубу и притормозили у лифта. Водитель и его люди стали выгружать из салона большие серые мешки. Мне неоднократно пришлось возиться с доставленным бельем, и скажу вам, что оно приходит на судно совершенно в другой упаковке. Те мешки и поменьше, и полегче. И тут началось самое интересное. Обычно белье разгружается на палубе, где располагаются обслуживающий персонал, различные складские помещения и каптерки. Здесь я их поджидал. Но… лифт не остановился на нашей палубе и ушел наверх.

— Куда же поместили мешки?

— Их подняли на палубу номер девять и отнесли в ходовую рубку.

— Кто из команды был в рубке?

— Старший офицер Юхан Херм.

— Ты не засветился?

— Нет. А что? — В голосе парня мелькнула тревога.

— Все нормально, — успокоил его Игорь. — Но об этом никому не рассказывай.

Как бывший таможенник, Игорь хорошо знал все тайные места парома. Под палубой мостика ходовой рубки есть люк, который ведет в отсек. Лучшего места для контрабандного товара не сыщешь. Об этом тайнике знают не многие… Скорее всего, размышлял Игорь, в этих мешках — либо наркотики, либо редкоземельные материалы, например, кобальт или осмий. Только за разрешение погрузки контрабандного товара капитаны парома получают от десяти до пятнадцати тысяч долларов.

Официантка принесла заказ. Игорь взглянул на стул, где когда-то сидела его любимая женщина, и, как бы за ее здоровье, выпил водку. Здоровье у Валентины было прекрасное, и жила она в свое удовольствие под крылом своего богатого мужа. А он, вспомнив любимую скрипачку, тяжело вздохнул, жалея о потерянном. Тогда в его душе боролись два чувства: влюбленность и долг. Он был преданным офицером спецслужб и сумел оттеснить личные чувства на второй план. Так его воспитало всесильное ведомство, способное поднять человека на вершину власти и раздавить одновременно. Он служил этому ведомству верой и правдой, не задумываясь, отбрасывая все личное во имя великих идей социализма. И еще — контора привила своим сослуживцам чувство страха, которое преследовало каждого кагэбиста, будь он молодым лейтенантом или седым генералом. Это особое состояние ума и души было для него вовсе не вызывающим обманом и нарочитой ложью во спасение. Скорее, естественной реакцией человеческой сути на окружающую его опасность, продиктованной инстинктом самозащиты и самосохранения, в чем сотканная ложь сделалась нормой существования, за пределами которой все считалось как бы вне закона.

Сейчас, когда рухнуло все старое и его контора в Эстонии превратилась в пепелище, он продолжал исправно служить, ибо считал себя истинным солдатом органов спецслужб. Там, в России, его ведомство достигло таких высот, что само формировало правительство. А думские слуги безотчетно выполняли приказы генералов ФСБ.

Игорь посмотрел на часы и набрал номер мобильного телефона своего агента, которого командировал в Стокгольм. Там Сергей Петров на своем автомобиле должен был проследить путь фуры.

— Пока «Сканию» с такими номерами не вижу, — ответил тот, — хотя наблюдаю за грузовиками у транспортных ворот терминала с шестнадцати часов.

— Жди. Подъедет, — приказал Игорь и выключил телефон. Какие события произошли с того дня, когда он встретился с майором?

Четырнадцатого сентября прошел первый груз. Он был спрятан в легковом автомобиле «Вольво-747». За рулем сидел некий Ганс Ларсен. Как и следовало ожидать, таможенники не стали проверять машину, ибо получили команду свыше. Но его человек все же заглянул в багажник — там были коробки с российской военной электроникой. Второй такой рейс случился двадцать первого сентября, когда уже «бусик» без помех проник на паром. Значит, на пассажирском судне можно провозить военную технику, если этого хочет сам министр обороны. Тем самым это высокопоставленное лицо идет на чудовищное преступление, нарушая все международные нормы!

И вот сегодня, удачно миновав погранпосты и таможню на российско-эстонской границе, к терминалу беспрепятственно приближалась громоздкая фура с основным грузом. Куда пойдет российская военная новинка, в чьи руки попадет — станет ясно завтра утром.

Факт и комментарий.

Говорит Серен Линдман, бывший военный атташе Швеции в России. Этот человек лучше других шведских дипломатов знал о том, что творилось в российской армии в девяностые годы.

— Существовала коррупция в системе вооруженных сил России, — рассказывает он. — И на нее не было предела. Генералы готовы были продать любой армейский товар.

— По-моему, — усомнился я, — на территории бывших прибалтийских республик в 1994 году секретного военного товара уже не оставалось.

— Согласен. Но рядом — Ленинградский военный округ, где было много прекрасной советской техники. Если у тамошнего военного начальника появилось желание что-то продать на Запад, можно было легко перебросить технику в Эстонию и использовать паром. Этим путем многие пользовались. А из Швеции или Финляндии товар беспрепятственно шел в США или в другие страны.

— И использовать для этой цели пассажирское судно?

— Перевозка военных материалов на гражданском судне является сама по себе преступлением.

— Странно, — заметил я, — что высшие чины министерства обороны Эстонии и Швеции забыли об этом и сознательно шли на преступление.

ТОРГОВЕЦ ОРУЖИЕМ.

Оказавшись в Инсбруке, я оставил машину на стоянке и пешком направился в Старый город — он действительно очень и очень старый. Узкие средневековые улочки зажаты мрачными глыбами домов. И повсюду — толпы туристов.

С Эльзой мы условились встретиться возле «Золотой крыши» — символа Инсбрука. Этот исторический памятник лет пятьсот назад воздвиг весьма почитаемый тирольцами император Максимилиан I, дабы из соответствующей его величию ложи наблюдать за перипетиями рыцарских турниров, проходивших на площади внизу.

Я протискивался сквозь пеструю толпу туристов. То и дело слышалась русская речь. Мои бывшие соотечественники, охваченные эйфорией свободы, в эти теплые августовские дни 1994 года заполонили Европу. И континентальная машина турбиз-неса, отшлифованная и отрегулированная, мгновенно среагировала на экс-советский фактор, широко раскрыв свои объятия. К русским стали причислять всех обитателей бывшей социалистической коммуналки. И здесь, в Зальцбурге, фешенебельные отели начали охотно принимать на работу людей, знающих русский язык. Да это и понятно. Ни один другой турист мира не станет сорить деньгами так, как это делают вчерашние скромные советские люди.

За этими размышлениями меня застал звонок Эльзы.

— Я в аэропорту, — сообщила она. — Только что приземлился самолет с российскими туристами. Среди них — человек, которого встретил итальянец. Сейчас он ведет гостя к своей машине. Я следую за ними.

Меня охватили смутные подозрения. Всплывали вопросы, на которые я не мог дать вразумительный ответ. И главный из них — какого черта я ввязался в эту историю? Я не имел понятия о том, что представляет собой этот итальянец, и не проявлял ни малейшего любопытства к его гостю. Направляясь к «Золотой крыше», я ощущал, как тень беспокойства преследовала меня. Тревога не за себя, а за коллегу, которая охотилась за информацией загадочного и наверняка, опасного содержания. Кто-то заказал важную информацию?! Не только заказал, но и щедро оплатил, ибо пребывание в самых дорогих отелях ледника Штубай требует кучу денег. А Эльза, насколько мне известно, жила, как и многие журналисты, довольно скромно. Отсюда вывод: она выполняла задание очень богатого и влиятельного клиента.

Эльза вынырнула из толпы, метнулась ко мне.

— Не хотела тебе по телефону говорить. Итальянец — крутой торговец оружием. Зарегистрировался в отеле под фамилией Клайн. Почти без акцента говорит по-немецки. Знает русский. Моему клиенту стало известно, что итальянец ведет тайные переговоры о покупке какой-то секретной российской военной установки.

— А кто твой клиент? Эльза на миг смутилась, но тут же взяла себя в руки.

— Не важно… Сейчас они в ресторане, напротив театра, — коллега говорила торопливо и куда-то тащила меня за рукав. — Свободных мест там не было, и мне ничего не оставалось, как пойти за тобой. Этот русский турист, очевидно, птица важная, если ради него итальянец покинул фешенебельный отель в Штубайглетчере и приехал в Инсбрук…

— Твой заказчик, видимо, снабдил тебя приличной суммой. Номер в самом престижном европейском лыжном центре стоит…

— Дорого, — обрывает она. — Но и мое время стоит недешево.

— Моя персона, — иронически замечаю я, — вплетается в это грязное дело на общественных началах!

— Кое-что тебе компенсирую из своего гонорара, — заверяет Эльза.

— И на том спасибо.

— Здесь, — она взяла меня под руку и ввела в просторный зал ресторана. — Столик у окна слева.

Я увидел спортивного типа темноволосого мужчину в желтой рубашке с тонкой голубоватой клеткой. Как бы в поиске свободных мест мы медленно шли по залу, останавливаясь и озираясь. У столика интересующих нас лиц я успел уловить несколько фраз на русском языке, которые ронял человек, сидящий ко мне спиной. Говорилось о каком-то товаре, который заказали американцы и обещают серьезные деньги.

— Мы заплатим больше, — заверил итальянец на ломаном русском языке.

Я не стал замедлять шаг и продолжал идти, оглядываясь по сторонам. Свободных мест действительно не было. Сквозь кольца дыма увидел Эльзу, она махала мне рукой.

— Столик освобождается, — шепнула она. — Клиенты уже рассчитались.

Официантка принесла сдачу, и четверо немецких туристов, оживленно переговариваясь, поднялись и направились к выходу. Эльза ринулась к освободившемуся столику, не выпуская моей руки.

— Следовало бы дождаться, пока уберут, — пробурчал я.

— Плюнь на этикет. Главное — мы устроились в удобном для наблюдения месте. Мне надо их сфотографировать.

— И не вздумай, — остановил я ее порыв. — Ты имеешь дело не с безусым юношей…

— Ты прав. Оставлю съемки до лучших времен. А теперь давай по очереди пробираться к туалетной комнате мимо их стола. Может, что-нибудь уловят наши уши. Я пошла первая…

Она вернулась минут через пять и шепнула мне:

— Нам улыбается удача. Итальянец приглашает собеседника провести пару дней на лыжном курор…

Эльза оборвала фразу на полуслове — кажется, случилось непредвиденное. Повернулся и увидел, как итальянец протянул официантке кредитную карту.

— Что будем делать? — Я настороженно посмотрел на коллегу.

— Пойдем за ними, — напряженно проговорила она. Итальянец, взяв своего партнера за локоть, повел его к выходу. Мы выдержали паузу и последовали за ними.

— Где твоя машина? — поинтересовалась Эльза.

— На платной стоянке у «Золотой крыши».

— Моя недалеко от БМВ итальянца, — торопливо говорила она. — Ты своим ходом направляйся к лыжному центру… Вот гостевая карта. Тут обозначены все маршруты, ведущие к моему отелю. Встретимся там в фойе.

Не успел я все переварить, как она исчезла. Мне ничего не оставалось, как направиться к паркингу и стартовать к горнолыжному курорту, что на леднике Штубай.

Шоссе, ведущее туда, сверкало вереницей дорогих автомобилей, спешащих к горным трассам. И это неудивительно. Там располагался самый благоустроенный в Европе лыжный центр, куда стремились миллионеры со своими семьями на уик-энд. Три тысячи триста метров над уровнем моря манили адреналином любителей острых ощущений.

Я ехал неторопливо, вдыхая божественный экстракт альпийской флоры. Словно пули, проносились мимо крутые «мерсы», «ауди» и другие изыски современного автостроения.

Когда я подъехал к стоянке отеля, у ворот вырос темнокожий охранник в элегантной форме. Увидев гостевую карту, негр заулыбался и поспешно открыл ворота. Машины Эльзы нигде не было видно. И это меня обеспокоило.

Я прошел в бар. Симпатичная австриячка с белозубой улыбкой уверенно протянула меню на русском языке, как будто на моем лбу увидела печать с эмблемой «СССР». Я заказал кофе. Потягивая горячий напиток из хрупкой фарфоровой чашки, с удивлением размышлял о прозорливости барменши. Вот так, наблюдая за кем-то и думая, что тебя никто не знает, вдруг сталкиваешься с обычной австриячкой, которая безошибочно определяет твое происхождение. Конечно же, официанты и бармены — хорошие физиономисты. Но если натолкнешься еще на одного подобного знатока, то игра с итальянцем может оказаться последней в твоей жизни.

Мои мрачные размышления прервал итальянец. Он вошел в фойе и направился к рецепшену.

— Добрый вечер, герр Клайн! — лебезила администратор.

— У меня к вам просьба, — проговорил итальянец, — подыщите, пожалуйста, комнату для моего друга.

— Сию минуту, герр Клайн. — Блистая улыбкой, она протянула анкету. — Могу предложить комнату рядом с вашей. Номер двадцать два устроит?

— Вполне, — роняет итальянец.

Я вздрогнул — двадцать четвертый номер занимала Эльза.

В итальянце проскальзывало что-то колючее — то ли в крутом изломе бровей, то ли в удлиненном носе, вытянутом, словно птичий клюв, то ли в остром взгляде крупных черных глаз. От него несло холодком и силой, которая может смести все на своем пути.

Россиянин удобно расположился в кожаном кресле и неторопливо заполнял анкету. Невысокого роста, широкоплечий, с симпатичным лицом, на котором выделялся нос с чуть заметной горбинкой. В золоченой оправе очков он походил на профессора.

— Я покажу вам номер. — Администратор грациозно поднялась и подошла к гостям. — Прошу следовать за мной, герр Клайн.

Они направились к лестнице, ведущей в апартаменты.

Я с тревогой ожидал Эльзу, погружаясь в область самых смутных догадок. Непонятным образом наши комнаты располагались рядом. Знал ли об этом итальянец?.. И куда же пропала Эльза?! А если ее разоблачили и… Нет, я тут же отогнал крамольную мысль. С ней, конечно же, все в порядке.

— Простите, — как тень появилась барменша. — Вы что-то хотели?

— Спасибо, — рассеянно отозвался я.

Она, пожалуй, готова была сказать еще что-то, но тут появилась Эльза с разноцветными пакетами в руках. Увидев меня, бросила в кресло ношу, подбежала ко мне и обняла.

— Наконец-то ты приехал! — нарочито громко говорила она по-чешски, поглаживая мою руку. — Надолго?

Сценка встречи с любимым человеком получилась очень убедительной.

— На один день, дорогая, — подыгрывал я.

— Всего лишь на день? — капризно переспросила она. — Вот так всегда!

— Работа, дорогая, работа. Так мы ворковали, поднимаясь в номер.

— Новости есть? — едва захлопнулась дверь, нетерпеливо спросил я.

— Никаких, — прошептала Эльза. — Я убедилась в том, что они едут в нужном направлении, завернула в маркет запастись едой. Ужин здесь стоит сумасшедшие деньги, и мы поедим в номере. А пока — прогуляемся и полюбуемся вечерними Альпами.

Она вскинула глаза на потолок и показала на ухо.

Я все понял, кивнул в ответ, а про себя подумал, что слишком увязли мы в детективной истории и придумываем опасности, которых, возможно, не существует.

— Да, дорогая, — весело проговорил я, — полюбуемся заходящим солнцем, и чудотворный воздух нам не помешает.

Мы вышли на улицу. Пики гор утопали в охре, а снежная грудь ледника будто обагрилась кровью.

— Они странным образом расположились рядом, — заговорила Эльза, как бы отвечая на собственные смутные вопросы. — Подобное соседство таит неудобства. Вольно или невольно мы привлекаем к себе внимание. На нас начинают смотреть недоверчиво, за нами устанавливают наблюдение, наводят справки…

— Не кажется ли тебе, — я попытался ее успокоить, — что надо меньше смотреть остросюжетные детективные фильмы. Итальянец, скорее всего, вообще не знает о нашем соседстве.

Она пропустила мое замечание мимо ушей и продолжила развивать свою мысль:

— Несмотря на эти неудобства, близкое соседство дает нам кое-какие преимущества. Например, имей я нужную аппаратуру, смогла бы запросто следить за происходящим в соседнем номере.

— Хранить такую аппаратуру в номере было бы непростительной глупостью, — возразил я. — Надо быть слишком большим оптимистом, чтобы полагать, что номер не будут посещать и тщательно осматривать в твое отсутствие.

Как мне казалось, коллега упрямо сгущала краски, не обращая внимания на мои реплики. Ее будто кто-то зомбировал. Я спешно провожу военный совет сам с собой — занятие довольно обычное и весьма полезное для меня, хотя иной психиатр определенно усмотрел бы в этом симптом шизофрении.

Ясно, что наша авантюра имеет непредсказуемые последствия. Неизвестность о том, что представляют собой эти двое, усиливала тревогу. И ощущение беспокойства не покидало меня — беспокойства не за себя, а за нее.

В этот час августовских сумерек вокруг ни души. Темные нити подъемника расчерчивали багрово-графитовое небо. Я пытался найти окно нашего номера и вдруг замедлил шаг — на освещенной лоджии увидел два знакомых силуэта. Мужчины сидели за столиком, и в их пальцах искрились рюмки.

— Вон они, пируют, — коснулся я плеча Эльзы.

— Есть возможность, — глаза ее блеснули, — послушать, о чем они говорят. Пошли.

Мягкий ковер заглушал наши шаги в коридоре, и Эльза бесшумно справилась с замком. К счастью, окно наше было приоткрыто.

— Если американцы и русские, — раздался голос торговца оружием, — договорились между собой, то где гарантия, что я получу товар?

— Я гарантирую, — сухо ответил россиянин. — Мои люди держат сделку на контроле.

— И где же вы перехватите груз?

— Он пойдет морем. Там и перехватим. Вы примете груз в стране, о которой я сообщу позже… Аванс перечислите на этот счет в коммерческом банке Лихтенштейна…

Я посмотрел на Эльзу. Дуги ее бровей приподнялись, а цвет глаз за стеклами очков поменялся с голубого на темно-синий. Пухленькие губы приоткрылись, а указательный палец застыл в воздухе.

В тишину на балконе вплелся легкий шелест бумаги. Затем послышались шаги и хлопок двери. Голоса исчезли, будто их вспугнуло наше присутствие.

Теперь и я насторожился.

— Тут пахнет грандиозной аферой, — склонившись к моему уху, прошептала Эльза. — Не случайно меня прислали сюда.

Я сглотнул ком в горле и в знак согласия махнул головой.

— Ох, умираю с голода! — выкрикнула Эльза. — Где наши пакеты!

Она стала раскладывать на низком столике еду, самую прозаичную и существенную для командировочных: колбасу, ветчину, сыр, нарезанный хлеб и фрукты.

Когда еды заметно поубавилось, я пытаюсь заговорить, но моя коллега прикладывает палец к губам.

— Топай первым в ванную комнату, — и, заметив мое недоумение, добавляет. — Дорогой, я устала и хочу нырнуть в твои объятия.

Кровать оказалась широкой, и мы провели ночь, абсолютно не мешая друг другу.

Я проснулся первым, вышел на балкон, любуясь фантастическими альпийскими пейзажами. Они завораживали. Закинув назад головы с полуметровыми рогами, по скользкому изгибу неслось семейство горных баранов. На снежном фоне рыжим пятном маячила лиса.

— Готовься к завтраку, — услышал я голос Эльзы. — Клиентам отеля разрешено кормить своих гостей.

Нас ожидало несметное количество блюд. Постоялец с самым изысканным вкусом здесь находил любимую еду. А если нет — то его заказ быстро исполнялся.

После обильного завтрака мы поднялись в номер. Я вышел на балкон и увидел итальянца с партнером. Они стояли на склоне горы в эффектной лыжной форме и слушали наставление инструктора. Я подозвал Эльзу и, кивнув на соседей, предложил:

— Было бы логично покататься рядом с ними.

— Ты представляешь, в какую цену обойдется наш старт? Тут надо выходить в полном снаряжении, — пояснила она и склонилась над прейскурантом. — Прокат одной куртки — четыре тысячи шиллингов. Плюс жилетка, штаны, перчатки и лыжный комбинезон за десять тысяч! Лыжи, крепления — еще шесть тысяч. И страховка обойдется в ощутимую сумму. Сложи затраты и умножь на две персоны — получишь цифру, которая остудит твой слаломный порыв. Таковы цены на леднике Штубай.

— А я мечтал хоть один день прожить, как настоящий миллионер, — кисло улыбнулся я.

— У тебя все впереди. Мой кошелек на подобные эксперименты не тянет. — Она посмотрела на меня с легкой усмешкой и добавила: — Я спущусь к администратору и попытаюсь выудить фамилию россиянина.

Мне ничего не оставалось, как наблюдать со стороны за снежным пиршеством богатых мира сего. Итальянец выглядел слабеньким слаломистом. Каждое его движение подстраховывал инструктор. Гость обходился без помощника и довольно прилично управлял лыжами.

Эльза вернулась в мрачном настроении.

— Никаких справок не дают, — выдохнула она. В середине дня соседи с вещами направились к машине. Для нас это стало полной неожиданностью, ибо номер россиянина, как я успел заметить, был оплачен за двое суток.

Мы мгновенно собрались и заторопились к паркингу.

— Я еду первой, — инструктировала по дороге Эльза, — ты следуешь за ними. Главное, сфотографировать этих типов.

— Как раз удобный кадр, — стараясь сохранить спокойствие, посоветовал я. — Они что-то обсуждают, разложив на капоте машины карту.

— Отлично, — выпалила Эльза и, выхватив аппарат, побежала к своей машине.

Далее все закрутилось по законам детективного жанра. Эльза выехала первой. Итальянец медленно направлялся к главной трассе, а я следовал за ним на приличном расстоянии. Так проходила эта гонка по опасному серпантину: с одной стороны над трассой нависла скала, с другой — обрыв с глубоким ущельем. Особенно не нажимая на газ, я ехал по шоссе, поглядывая на размытый силуэт БМВ.

Минут через сорок неспешной езды, за поворотом, я различил что-то похожее на затор. Наверное, случилась авария. Машины искрились на солнце, а люди, снующие взад-вперед, смахивали на тараканов.

Я приблизился к колонне машин, притормозил, вышел из кабины и направился к месту катастрофы. И тут у меня екнуло сердце — впереди различил машину Эльзы. «Мерседес» — с обезображенным задом — стоял, уткнувшись в бордюр. До моего сознания доносились фразы очевидцев:

— «Бусик», обгоняя, хотел прижать «Мерседес» к бровке…

— Но водитель «Мерседеса», похоже, не принял правило игры…

— Вы правы — виноват «бусик». Вместо того чтобы посторониться, он с ходу врезался в «мерс»…

— Кто видел водителя «бусика»? — спрашивал полицейский.

— Видимо, скрылся, — предположила полная женщина в узкой юбке. И невозмутимо добавила: — А что ему остается делать?

— Так нахально протаранил! — возмущался панк лет семнадцати, поправляя прическу, напоминавшую хребет акулы.

— Уверяю, — чавкал губами старец, — на наших глазах случилось преднамеренное убийство. Да-да, господин полицейский. Запишите меня в свидетели…

Место происшествия огородили красно-белой лентой. Полицейские пытались направить поток скопивших машин в объезд. Трасса ожила.

Я побежал к машине «скорой помощи»… Санитары уносили кого-то на носилках. Я расталкивал людей, лишь бы успеть взглянуть на пострадавшего… В глазах потемнело, санитары стали меняться местами, машины и водители превратились в темно-красные круги — на носилках лежала Эльза с залитым кровью лицом.

— Куда вы ее везете? — успел выкрикнуть я.

— В Инсбрук, — донесся до моих ушей голос водителя. «Скорая» сорвалась с места. Я поспешил к своей машине, чтобы следовать за ней, но не успел.

Все происходило, как во сне. Автомобильный поток рассасывался медленно. Отрешенно, вцепившись в руль, я автоматически включал коробку передач, тормозил, опять включал и опять тормозил. Когда впереди мелькнул знакомый номер, я, словно проснулся, нажал на тормоз, схватил монтировку и дернулся к машине итальянца. В открытом боковом окне БМВ увидел, как оба мирно беседовали. Их лица были спокойными. Я замер, тряхнул головой, как бы отгоняя необдуманный порыв, и заковылял обратно к своей машине. В голове роились вопросы. Жива ли Эльза? Рассказать ли полиции о торговцах оружием — наверняка они устроили катастрофу? А если это роковой случай? Вдруг она сама виновата в происшедшем?..

Настойчивые гудки заставили меня машинально включить скорость. «Надо успокоиться и катить в Инсбрук, — решил я. — Там найду госпиталь, куда отвезли Эльзу, а уже потом что-то предприму».

Я мчался по извилистой трассе, а мысли то и дело устремлялись к девичьей фигуре, распростертой на носилках, с залитым кровью лицом.

Когда показалась окраина города, притормозил у первой телефонной кабинки и начал лихорадочно листать справочник. Набирал номера разных больниц и называл фамилию Эльзы.

— Да, — наконец услышал в ответ. — Госпожу Вольф недавно доставили к нам.

— Как она? — кричу я, тщательно подбирая немецкие слова. — Жива ли!?

— Минуточку… Я вас переключу… «Минуточка» длилась очень долго, я уже начал сомневаться, стоит ли держать трубку. Наконец раздался голос дежурного отделения, где находилась коллега.

— Можете не волноваться, ее жизнь вне опасности.

— А нельзя ли более конкретно? — хриплю я в трубку.

— С ней все в порядке. Сотрясение мозга и пара царапин на голове. Помогли воздушная подушка и страховочный ремень. Нет повода для беспокойства.

— Могу ли ее навестить?

— Пока нет.

Сообщение дежурного врача — как бальзам на душу. Облегченно вздохнув и тронув машину, стараюсь внимательно следить за дорогой. В Инсбруке загнал автомобиль на стоянку и расспросил охранника, как попасть в городскую больницу. Оказывается, она недалеко от паркинга.

Мучительные вопросы неотвязно преследовали меня и по дороге в клинику. Может, те, кто держал ее под наблюдением, решили по собственному усмотрению убрать излишне любопытную незнакомку? И как только она попалась им на глаза, они тотчас пошли на таран, что совсем нетрудно на оживленной трассе. Эта версия мне представлялась крайне неприятной и, к счастью, маловероятной. Во всяком случае, инцидент на шоссе не в ее пользу. Окажись там опытные люди, исполненные решимости убрать ее — Эльзы уже не было бы в живых. Несколько выстрелов или удар гаечным ключом по темени, и дело с концом.

Мизансцена происшедшего подсказывала иную ситуацию — обычную автокатастрофу по вине водителя. Разумеется, я не мог знать, что именно произошло, поэтому строил лишь догадки.

Меня, конечно же, к ней не пустили. Я обошел больничный двор, обнесенный железным забором. На улице пусто, и я, перемахнув через ограду, оказался в больничном парке с множеством скамеек. С видом посетителя вошел в коридор и стал изучать список. Нашел фамилию коллеги и направился в седьмую палату. К счастью, уже начались приемные часы. Так что я легко смешался с посетителями.

Эльза выглядела ужасно — бинты скрыли почти все лицо, улавливались только нос и глаза, подмигивающие мне.

— Как ты? — шепчу я.

— Пока жива, — ответила она.

— Тебе повезло.

— Я вообще везучая. Слегка болит голова, есть пара незначительных порезов… Ничего страшного. Как моя машина?

— Ремонту подлежит, — успокоил я.

— И то хорошо. Она застрахована.

— Тебя хотели убрать? — в лоб спрашиваю я.

— Не думаю, — шепчет она. — Если честно, то я сама виновата в аварии.

— Я был уверен, что это дело рук итальянца.

— Всякое может быть, — вздохнула Эльза Появилась медсестра и строго попросила меня не тревожить пациента. Я извинился и покинул палату.

Факт и комментарий.

Хеннинг Витте, известный шведский юрист. Мы встретились у здания Арбитражного суда при Стокгольмской торговой палате и зашли в небольшое уютное кафе. Здесь и состоялась наша беседа.

— Вам не кажется странным, что паром держался на поверхности всего лишь сорок минут? — задал я вопрос, вспомнив мою беседу с корабельным конструктором.

— Я долгое время исследовал этот момент и пришел к выводу, что заключение парламентской комиссии ошибочно. Визир тут ни при чем. Если бы вода заполнила автомобильную палубу, то судно быстро бы перевернулось, но при этом еще долго оставалось на поверхности. Об этом твердят многие специалисты, с кем мне пришлось консультироваться. Например, вспоротый айсбергом «Титаник» продержался на плаву более трех часов, а не минут, как «Эстония».

— Вы представляете интересы родных и близких жертв катастрофы и опрашивали многих спасенных пассажиров?

— Я-то опрашивал, — усмехнулся он, — а члены комиссии никакого интереса к ним не проявили. Меня как юриста этот момент просто шокирует. Почему вроде бы компетентная комиссия проявила такое невнимание к заявлению пострадавших?! Почему свидетельские показания не приобщили к делу? И, наконец, почему премьер-министр Швеции на первой же пресс-конференции торопливо заявил, что паром утонул по техническим причинам. Создается впечатление, что он обязан был это сказать под чью-то диктовку…

Он поднялся на самую высокую точку судна, откуда распахивался широкий обзор на панораму терминала. Серое полотнище дня наплывало из-за морского окоема, окрашивая в мрачные тона причалы и приземистые портовые сооружения. Временами над мачтой и радарам проносился холодный северный ветер, готовый смести с палубы все живое. Кутаясь в теплую куртку, Ватрас поглядывал в сторону транспортных ворот, терпеливо ожидая появление загадочных автофургонов.

Ровно в двенадцать они медленно подползли к парому, с высоты напоминая навозных жуков. Это сравнение мелькнуло в его голове не случайно — машинами заинтересовался сам Кристапович, который и в советские времена, и на посту заместителя главы таможни независимой Эстонии, слыл ярым борцом с контрабандистами. И если он обратился с просьбой понаблюдать за подозрительными визитерами — напал на след злоумышленников. Калев, не раздумывая, согласился помочь, ибо был должником этого человека. Именно Кристапович, по просьбе общих друзей, помог ему устроиться на паром «Эстония», куда попасть было не так-то легко. Парень давно собирался хоть как-то отблагодарить за протекцию, и сегодня представился случай — благодетель обратился к нему с просьбой.

Машины притормозили у носовых ворот. Навстречу вышел вахтенный матрос и, просмотрев документы, стал с кем-то связываться по телефону. Вскоре внизу замаячила фигура старшего офицера Юхана Херма. Поговорив с водителем, он вяло махнул рукой, дескать, въезжайте.

Утром, когда доставили на борт минеральную воду, Калев не стал развозить ее по магазинам, ресторанам и барам парома, специально оставив на автомобильной палубе. Сейчас, прихватив тележку, он вызвал лифт и спустился вниз. Едва открылась дверь, в полумраке увидел вытянутый темный силуэт микроавтобуса, из салона которого чужаки спешно выкидывали мешки. Рядом стоял офицер.

— Добрый день! — поздоровался с ним Ватрас.

— Привет, привет, — натянуто улыбнуться Херм.

— Помочь разгрузить?

— Нет. Сами управятся.

Внешне офицер казался спокойным, но в уголках губ остывала некая озадаченность.

Ватрас подошел к поддону, снял несколько упаковок с минеральной водой и уложил их на тележку. Незнакомцы тем временем забросали мешки в лифт и вместе с офицером вошли в кабину. Краем глаза Ватрас определил, что груз, судя по вспыхнувшей кнопке, поднимался на восьмую палубу. Это уже было подозрительно, ибо обычно свежее белье доставлялось двумя этажами ниже, где располагались обслуживающий персонал и администрация парома.

— Наконец-то, прибыла водичка! — облегченно вздохнула продавщица Тина Мююр, когда он завез груз в магазин. — Звонили из конференц-зала. Там проходит какое-то важное мероприятие. Понаехало господ — уйма. Я лично видела самого Аарне Валгму.

— А кто он такой? — поинтересовался Ватрас.

— Удивительно, — защебетала продавщица, — ты работаешь на пароме и не знаешь руководителя республиканской инспекции безопасности мореплавания? Ты не дальновиден!

— Понятно, — улыбнулся Ватрас. — Тина, а ты всех знаешь?

— Ну, не всех, — замялась она, — но многих знаю. На семинар, например, приехали управляющие портами Пярну Уку Тик, Хуго Инк из Сааремы и Андрес Пири Кива — глава порта в Хаапсале.

— Бог с ними, — отмахнулся Ватрас. — Я — рядовой грузчик и вряд ли буду контачить с этими персонами.

— Каждый рядовой, — она закатила глаза, — мечтает быть капитаном!

— Скажи лучше, — прервал ее Калев, — куда еще воду доставить?

— Вот тебе разнарядка. Отвези воду в конференц-зал. И в кафетерий — там сейчас наш сменный капитан Аво Пихт обедает с какими-то важными персонами из Швеции, — она достала визитную карточку и прочитала. — Их величают Карл-Густав Сундиус и Дан Мирберг. Они там сидят вместе с женами.

— Что делают на нашем судне шведы?

— Они будут принимать экзамен у капитана Пихта.

— Какой экзамен, — удивился Ватрас. — у капитана есть диплом.

— Завтра Пихт будет сдавать экзамен на лоцманскую лицензию по проводке нашего парома в гавань Стокгольма через канал Сёдерарм. — Поймав удивленный взгляд собеседника, она пояснила: — Это северный вход в гавань Стокгольма!

— Откуда у тебя такая информация? — усмехнулся Ватрас.

— Я работаю в магазине беспошлинной торговли, куда захаживают все. И, пожалуйста, одну упаковку отнеси на ходовую рубку.

— Ладно, — бросил Ватрас, отметив про себя, что у него появился повод оказаться на нужной палубе.

Наверху он столкнулся с судовым врачом Виктором Богдановым. Тот с озадаченным видом крутился у спасательного средства, затянутого брезентом, которое располагалось в носовой части по левому борту парома.

— Ты случайно не заметил, кто подходил к этой шлюпки? — обратился к нему доктор.

— Нет, — повел плечом Ватрас. — А в чем дело?

— Медицинский комплект, предназначенный для операции, вскрыт.

— Неужели на этой шлюпке проводят операции? — удивился Ватрас.

— А как же? — вскинул кустистые брови врач. — Когда судно тонет, из моря вылавливают пассажиров с разными травмами. Приходится оперировать. Для этого целый комплект медицинской аппаратуры в обязательном порядке устанавливается на спасательном средстве. Сейчас смотрю — какие-то свертки объемистые, коробки. И что в них спрятано? Ты будешь свидетелем, а я загляну…

— Не советую, — с тревогой в голосе заметил Ватрас. — А если там взрывчатка? Ведь предупреждали нас о посторонних предметах на борту судна.

— Ты прав, матрос, — кивнул врач. — Надо об этом сообщить начальству. Пусть принимает меры.

— Я как раз минералку везу на ходовую рубку. Если застану вахтенного офицера — скажу. А вам советую пока отойти от шлюпки — всякое бывает, — заметил матрос и покатил тележку вдоль борта.

У входа в рубку он толкнул дверь и… увидел странную картину: под капитанским мостиком был откинут толстый резиновый коврик и поднят люк, о существовании которого он не догадывался. Брюнет среднего роста, мускулистый, с перебитым, как у боксера, носом, просовывал в этот люк мешок. Офицер стоял спиной к входу и разговаривал по телефону.

— Господин Херм, — доложил Ватрас. — Примите заказ.

— Какой еще заказ? — растерялся тот.

— Минеральную воду, — Калев протянул накладную. — Чиркните тут, что товар получен.

Офицер пристально вглядывался в глаза нежданного визитера, пытаясь заранее прочесть в них реакцию, а когда прочел, сразу же облегченно произнес.

— Да, конечно, — он взял протянутую бумагу и размашисто расписался. — И это все?

— Все. В эту секунду мешок выскользнул из рук незнакомца и с грохотом приземлился где-то под палубой.

— Осторожнее, — сморщился офицер. — Вы мне судно искалечите.

— Извините, — пролепетал водитель автофургона. Ватрас кивнул офицеру и торопливо пошел к выходу. У дверей обернулся и проговорил:

— Забыл вам сообщить. Судовой врач Богданов просил подойти к спасательной шлюпке номер один.

— Что там стряслось?

— Врач обнаружил подозрительные предметы.

— Какие еще предметы? — напряженно спросил офицер.

— Свертки, коробки.

— Передай Богданову, чтобы ничего не трогал. Я вызову саперов.

Оказавшись на открытой палубе, Калев ощутил тревогу. Жаркой волной прокатилась внутри разноголосица догадок. И это понятно. Он стал случайным свидетелем тайника, в котором провозится контрабандный товар, не без ведома корабельного начальства. И в объемных количествах!

Врача у шлюпки он не застал. Брезент был аккуратно затянут. Ватрас опять спустился на автомобильную палубу, подошел к поддону, поднял упаковку, но положил ее обратно. Вспомнил, что следует позвонить Кристаповичу. Оставив тележку, он медленно зашагал к выходу. У аппарели увидел съежившуюся фигуру судового врача. Тот курил, уставясь на соседний пирс.

— Я сообщил старшему офицеру Хермсу, — проходя мимо, бросил Ватрас. — Он приказал ничего не трогать до прихода сапера.

— Понятно, — выдохнул судовой врач и добавил: — Думаю, что мы сгущаем краски. Это обычный контрабандный товар.

— Береженного Бог бережет, — молвил Калев и направился в сторону пассажирского вокзала.

В баре главного терминала он заказал кофе и пил медленными глотками, анализируя ситуацию. Потом встал и решительно направился к телефонной будке, чтобы позвонить Кристоповичу.

— Молодой красивый, — услышал он хриплый голос и почувствовал на своем запястье хватку цепкой ладони. — Давай, на счастье погадаю.

— Отстань, — бросил он и ускорил шаг.

— Не торопись, красавец, от судьбы не уйдешь.

— Отстань, говорю, — процедил он и вдруг замедлил шаг, внимательно всматриваясь в блеклые с желтизной глаза. Что-то в них было таинственное и притягательное. — Так и быть, предскажи судьбу.

— Если не понравится мой сказ, то денег не возьму.

— Ладно, — смиренно произнес он. — Приступай к работе, чародейка. — Расскажи, что ждет меня в море?

Цыганка взяла в свои шершавые ладони его руку, долго всматривалась, и ее лицо, похожее на печеное яблоко, вдруг осунулось. И как-то съёжилась ее хрупкая фигура, губы слиплись в бледную нить, а взгляд помертвел. Она бережно опустила его руку.

— Ну что, цыганочка, ты увидела? — улыбнулся он. Женщина вонзила в него пронизывающий взгляд, хотела что-то сказать, но повернулась и торопливо отошла.

— Я заплачу, чародейка, — успел крикнуть матрос, — расскажи…

Она уходила не оборачиваясь, и матрос осязал что-то неладное, и это чувство леденящей волной заполняло душу…

— Ну и черт с тобой, — в сердцах молвил он, метнулся к телефону, набрал номер Кристаповича и рассказал о тайном грузе.

— А теперь, Калев, послушай меня внимательно, — прозвучал настороженный голос Кристаповича. — О том, что узнал, — никому ни слова! Я уже жалею, что попросил тебя оказать услугу. И, повторяю, никакой самодеятельности. Забудь то, что видел.

— Я и сам понимаю, что влип в историю, — пробубнил Ватрас.

— Надеюсь, что все обойдется, — ободрил таможенник.

День выдался суматошным. Инцидент в ходовой рубке на время стерся с памяти, пока Ватрас носился по палубам, обеспечивая продуктами и товарами злачные места и магазины. И странную выходку цыганки он тоже не вспоминал. После обеда он взял тайм-аут и прилег отдохнуть. Дверь каюты неожиданно распахнулась, и в ее проеме, словно в портретной рамке, выявился судовой врач. В руках он держал бутылку коньяка.

— Можно войти, коллега? — странно улыбался он.

— Да, проходите, — торопливо поднялся Ватрас.

Некоторое время гость в упор, с нескрываемым любопытством и змеящейся в уголках бледноватых губ усмешкой, рассматривал парня. Потом показал глазами на бутылку.

— Выпьем по рюмочке?

Калев молча достал из шкафчика рюмки, разложил на столике гроздь винограда и пару бананов.

— Ты, наверное, думаешь, с какой целью я пожаловал? — тихо проговорил доктор.

— Ваш визит, признаться, для меня неожиданный, — по-мальчишески застенчиво пробубнил Ватрас.

Тот откупорил бутылку, плеснул в рюмки коньяк и, кивнув матросу, выпил. Хозяин каюты последовал его примеру.

— Дело в том… — начал Богданов, но не договорил, опять наполнил рюмку и, опустошив ее, неуверенным голосом продолжил. — Как бы тебе сказать… Словом, после нашей встречи у спасательной шлюпки я спустился к причалу покурить.

Ватрас кивнул головой.

— Когда вернулся в каюту, мне позвонил старший офицер Херм и попросил подняться в ходовую рубку. Там я увидел военного с собакой. Отвел его к шлюпке, откинул брезент и…

— И что же?

— Посторонние предметы исчезли, — упавшим голосом заявил доктор.

— Как исчезли? — удивился матрос.

— Кто-то их вытащил. Ты случайно никого не видел у шлюпки? — испытующе всматриваясь в парня, произнес Богданов.

— Нет, док — уверенно произнес Ватрас и задумчиво добавил. — Значит, за нами все время внимательно следил хозяин товара. Он засек, что мы обнаружили контрабанду.

— Получилось, что я всех ввел в заблуждение. Но ведь я видел эти предметы собственными глазами, — снова и снова заводил доктор, будто бредил или раздумывал вслух. От напряжения у него даже испарина выступила на лбу.

— Я могу подтвердить, — уверенно проговорил Ватрас. — Там были объемистые свертки и несколько коробок из-под сигарет.

— Вот именно! — оживился врач.

— Значит, — резюмировал Ватрас, — хозяин контрабанды учуял неладное и перепрятал товар.

— Вот-вот, — качнул головой доктор. — Но я попал в нелепую ситуацию перед нашим начальством и пришел к тебе за помощью. Подтверди, голубчик…

Он говорил спокойно, но лицо у него было напряженное и какое-то недоверчивое, как у человека, который лишь теперь отдавал себе отчет в том, что инцидент свершился и что исправить ничего уже нельзя.

— Конечно, подтвержу. Я ведь сам доложил старшему офицеру о посторонних предметах, — горячо заверил матрос.

— Вот и прекрасно, — улыбнулся доктор. Но улыбка тут же сползла с его лица, и он сипло произнес. — Хорошо, если просто контрабандный товар. А если взрывчатка?.. Мы с тобой, голубчик, можем быть на прицеле у опасных людей…

Доктор вдруг натужно, будто с грузом на плечах, поднялся, шагнул к иллюминатору и уставился на соседний пирс, заложив руки за спину.

— А что греха таить, — прервал затянувшуюся паузу Ват-рас. — Многие члены экипажа зарабатывают себе на жизнь контрабандой!

— Время сейчас смутное — на одну зарплату прожить нельзя, — согласился доктор. — Каждый промышляет, как может. От простого матроса до командиров.

— Идет молва, — заметил Ватерс, — что наши капитаны за каждое выданное ими разрешение въезда на паром чужой машины получают кучу денег зелеными?

— Дыма без огня не бывает… Превратили судно в проходной двор, — взорвался врач, но тут же остыл и тихо добавил: — Но я их не виню.

— Почему? — удивился Ватрас.

— У капитанов нет выхода! В порту — царство мафиозных кланов, которые диктуют свои условия всем, включая капитана парома. К великому сожалению, эти условия надо соблюдать, в противном случае…

— И что же в противном случае? — повторил матрос.

— Мы живем в стране, — доктор говорил медленно, как бы подбирая нужные слова, — где сегодня не действуют никакие законы и предписания, и нет никого, кто бы мог контролировать их соблюдение. Кто бы мог защитить честных капитанов от бандитов…

Он затравленно посмотрел в иллюминатор и неожиданно заспешил:

— Ладно. Я пойду. — Переступив порог каюты, он резко обернулся. — Так что, голубчик, нам с тобой надо предельную бдительность проявить и не позволить себя выбросить за борт…

У Ватраса выработалась привычка — отход парома сопровождать на открытой палубе. Его восторгала эта минута, когда гигантское корабельное тело вздрагивало и нехотя отползало от причала, оставляя кружевную пену. Натужено взревев двигателем, рокоча и кряхтя, оно медленно разворачивалось и, наконец, нацелившись носом на заморские берега, судно увеличивало скорость, наматывая на свои винты морские мили.

Старт гигантского ковчега весом в четырнадцать тысяч тонн и с полутора тысячами человеческих душ на борту вызывал у него бурю эмоций. Но сегодня он обозревал горизонт без особого восторга, ощущая необычную грусть. Он взглянул на небо. Холодный северный ветер кружил над морем взбухшие облака, которые подплывали к берегу и изрыга-лись дождем. Ему вдруг захотелось позвонить своей жене, очень захотелось. Он достал мобильный телефон и набрал номер.

— Я отчалил, дорогая — посиневшими губами, ронял он слова. — До встречи, Рут.

— Мне твой голос не нравится. Случилось что-нибудь?

— Все нормально. Просто я стою на холодном ветру.

— Я тут вздремнула немножко, и мне снилась большая вода, много-много воды, сквозь которую плыл ты. Не плыл, а вроде бы скользил, струился… К чему бы это?

— Не верь снам, — спазмы в горле перебивали ему дыхание. — Я люблю тебя, Рут.

— Я тоже тебя очень люблю и с нетерпением жду твоего возвращения.

— Пока, — прошептал он и выключил телефон.

И чем дольше он оставался наедине с собой, здесь, на открытой палубе, тем острее и неотступнее преследовала его память о жене. Неосязаемое ощущение сквозящей вокруг тревоги прошивало его душу невидимыми нитями. Такого чувства он ранее не испытывал, отправляясь в море.

Он поднял глаза к небу и беззвучно молил Бога, чтобы рейс прошел благополучно, а над ним чередовались разорванные куски грифельных облаков, неся сырость и дождь.

— Цыганке вела себя странно, — шептал он. — Она мне настроение испортила…

И когда тяжелая рука легла ему на плечо, Ватрас вздрогнул и резко обернулся — перед ним вырос судовой врач..

— Ты шепотом грехи замаливаешь, — улыбаясь, проговорил он. — Застыл, как статуя.

— Застынешь, как статуя, — горько усмехнулся матрос. — Когда на душе кошки скребут…

— Советую тебе выпить чашечку горячего кофе и что-нибудь покрепче.

— В моей каюте ваша недопитая бутылка…

— Мне нельзя, — вздохнул Богданов. — Я на медицинской вахте.

Он заторопился на рабочее место. Ватрас последовал совету старшего товарища и спустился на пятую палубу, где в кормовой части располагался караоке-бар.

Здесь царило веселье. Публику развлекал своими шутками популярный шведский певец и шоумен Пьер Изаксон. Пассажиры смеялись, аплодировали, слушали музыку — им было уютно и хорошо. Только Ватрасу было не до смеха. Он снова и снова прокручивал в голове неприглядные события текущего дня. А потом всплыло лицо Кристаповича, с которым он столкнулся за полчаса до отхода парома. Возможно, эта встреча вызвала в нем непонятное чувство. А, скорее всего, терзал душу загадочный инцидент с цыганкой. Казалось, она присутствовала здесь, ее песочного цвета глаза будто плавали в сигарном дыме…

Повсеместное веселье его угнетало. Он решил вернуться в каюту и отдохнуть. Проходя мимо бара, он поймал на себе чей-то напряженный взгляд. Обернулся, пенистая кружка пива застыла у губ водителя фургона. Того самого типа с перебитым носом, что корпел под капитанским мостиком. Их глаза встретились.

Ватрас торопливо зашагал к выходу. Закрывая за собой дверь, он всей спиной, лопатками, самой кожей чувствовал клубившуюся следом за ним липкую неприязнь.

Факт и комментарий.

В роскошном особняке на берегу финского озера я встретился с бывшим авторитетом тогдашних мафиозных структур, которые действовали в таллиннском порту. Кстати, сегодня этот бывший авторитет — благополучный бизнесмен.

— Капитаны паромов и других судов получали от вас вознаграждения? — поинтересовался я.

— Получали. Но мне хочется расшифровать понятие «от нас». Мы — это сплетение самых высоких персон в руководстве Эстонии и бандитов. Мы не могли приказывать капитанам без санкции этих персон. Такое тогда было время. Вместе обогащались, поддерживая друг друга. Вместе участвовали в наркотрафиках, вместе усмиряли строптивых капитанов, вместе выдавали визы на контрабанду. Мы жили и творили дружной семьей, где не было разницы между уголовником и министром.

— Какие товары контрабандой переправлялись за границу?

— Детали и узлы советской космической техники, секретное военное оборудование, редкоземельные металлы, расщепляющиеся материалы, жаропрочные стальные изделия, дефицитные сплавы, оружие, алкоголь, минеральные ресурсы, драгоценные металлы — все это широким потоком паромами уходило в Швецию или в Финляндию.

— Сколько вы платили капитанам судов за перевозку контрабандного товара?

— Все зависело от важности товара и количества. Любой капитан за каждый рейс получал, как минимум, тысяч десять зелеными.

— Были случаи, когда кто-то из капитанов отказывался?

— Нет. Они прекрасно знали, что защиты в тогдашней независимой Эстонии у них не было. Они догадывались о нашем совместном бизнесе.

— А как же полиция?

— Мы не боялись преследования со стороны закона. Мы диктовали свои законы. Эстонская полиция в то время была плохо организована и слабо технически вооружена. Она не имела контактов с западными коллегами и не знала, как бороться с мафией. Поэтому Таллин стал главным контрабандным перевалочным пунктом в Прибалтике.

— Кто скрывался под кличкой «Лесник»? Именно он считался одним из «крестных отцов» портовской мафии?

— Один из руководителей правительства Эстонии.

— Мои коллеги утверждают, что это был тогдашний при-мьер-министр Март Лаар?

— Пресса всегда осведомлена лучше других.

— А кого в мафиозных структурах нарекли «Сашей»? — Главнокомандующего эстонской армией, бывшего офицера Пентагона.

— Генерала Эйнсельна?

— Вы не хуже меня информированы.

ТАЛЛИН. 27 СЕНТЯБРЯ 1994 г. СЕРГЕЙ ПЕТРОВ.

До отправления парома «Эстония» оставалось чуть более часа, а таинственный грузовик так и не появился. Сергей не мог прозевать эту фуру, ибо долгое время дежурил у главных ворот терминала компании «Эстлайн».

Сырое небо вязко расползалось над Таллином, набухая, словно паруса гигантской шхуны, и без устали поливая асфальт. Сергей был без зонта и промок, бегая вдоль длинной колонны грузовиков, выстроившихся перед постом пограничного контроля. Он нервничал и решил позвонить боссу.

— «Скания» с таким номером не появилась, — доложил он.

— Жди! — коротко услышал в ответ. Сергей Петров старательно исполнял секретную миссию, о которой не догадывались даже самые близкие люди. Она, эта тайная служба, началась с памятного промозглого вечера, когда он пытался угнать «Мерседес», но был пойман на месте преступления. И судьба связала его с чином из всесильного КГБ. Вот и сейчас Сергей выполнял очередное задание своего босса. Тот ему выдал билет на паром «Эстония», командировочные и гонорар в размере пятисот долларов.

Он беспокойно озирался, еще и еще раз прощупывая взглядом колонну грузовиков с красочными объемистыми прицепами из разных стран и континентов. Таинственная фура словно в воду канула.

Дождь лил нещадно. Подул порывистый северный ветер, и он решил погреться в зале вокзала. Автомат выдал горячий кофе. Он сделал глоток и услышал знакомый голос:

— Серж, ты на паром? К нему направлялась Валентина, красивая скрипачка, в которую он был влюблен. Какое-то время они встречались, но потом девушка неожиданно вышла замуж за богатого шведа и укатила на чужбину. Сейчас Валентина смотрела на него неповторимыми оливковыми глазами и улыбалась.

— В Стокгольм или в Хельсинки?

— В Стокгольм, — выронил он оторопело.

— Я тоже туда. Едем вместе? Она так грациозно покачивалась на высоких каблуках, очертания ее бедер и бюста были так соблазнительны, что он забыл о своем секретном поручении и радостно воскликнул:

— С великим удовольствием!.. Впрочем, — замялся он.

— И что же? Ты не один?

Ее глаза смотрели на него с такой многообещающей игривостью, что Сергей тут же выпалил:

— Один!

— Тогда увидимся у пограничного контроля. Мне еще билет надо взять.

— Лучше встретимся уже на судне, в зале казино. Я пограничный контроль пройду у транспортных ворот терминала, а потом загоню свою машину на паром.

— Ты на машине? Отлично! В Стокгольме довезешь меня до дома.

Она изящно помахала ему пальчиками и направилась к билетной кассе. Какое-то время он растерянно топтался, не отрывая взгляд от ее привлекательной фигурки и проклиная себя за бесконтрольность. Но вскоре сомнения его рассеялись. С Валентиной, решил Сергей, будет приятно коротать время на пароме, да и изображать влюбленную парочку. Маскировка — лучше не придумаешь!

За этими размышлениями его застал звонок босса:

— Объект сейчас на заправочной станции, что напротив терминала. Попытайся в трюме припарковаться рядом.

— Попробую, — заверил Сергей и выскочил на привокзальную площадь посмотреть в сторону заправки. Оттуда выкатывалась серебристая фура. Она медленно продвигалась вдоль колонны грузовиков. Сергей разглядел номер и облегченно вздохнул — это и была та таинственная «Скания» с важной начинкой. Какой именно? Ему не сообщалось. Но ради этой иномарки он отправляется в морское путешествие из Таллина в Стокгольм. И будет сопровождать грузовик по дорогам Швеции, выясняя конечную точку пути. За столь, как ему казалось, несложную и приятную работу шеф неплохо заплатил.

Сергей, не торопясь, прошел мимо фуры. В кабине сидел шофер без сопровождающего. Опустил боковое стекло и, видимо, кого-то ждал. Сергей отошел на приличное расстояние и с нарастающим напряжением наблюдал. Что-то мелькало, текло, шумело рядом, но он не слышал, не видел ничего, кроме профиля водителя фуры.

Неожиданно у кабины появился человек с кейсом в руках и протянул водителю какие-то бумаги. Они о чем-то переговаривались. Сергей успел поймать лицо незнакомца в объективе фотоаппарата. Тот махнул рукой водителю и быстрыми шагами направился к вокзалу. Грузовик стал медленно разворачиваться. Сергей на миг растерялся. То ли двигать за мужчиной с кейсом, то ли бежать к своему автомобилю и ехать за фурой? Ладно, грузовик никуда не денется, а тип с кейсом может вывести на соучастников. Сергей помчался на вокзал.

Найти человека в плотной толпе пассажиров, которые заполонили терминал, — совершенно безнадежное дело. И, тем не менее, Сергею повезло. Человек с кейсом стоял в окружении двух незнакомцев. Накануне посадки у эскалатора, ведущего вверх к пограничному контролю, люди буквально липли друг к другу. Сергей воспользовался сутолокой и протиснулся к трем собеседникам, пытаясь подслушать разговор. Те говорили шепотом, удалось уловить лишь фразу человека с кейсом: «Я — в 62-ой каюте». В эту секунду объявили посадку, заработал эскалатор, и пестрая толпа поплыла наверх. Сергей взглянул на часы и помчался к своей машине.

Благополучно миновав таможенный контроль, он подкатил к парому. «Скания» застряла в очереди, и Сергей отъехал в сторону, пропуская другие автомобили. В результате все получилось очень удачно — в трюме ему удалось вклиниться рядом со «Сканией». Ее водитель запер кабину и занял очередь у лифта, доставляющего пассажиров на различные этажи парома. Сергей пристроился за ним.

Водитель вышел на пятом этаже и скрылся в своей каюте. Сергей запомнил номер и поднялся в казино. В просторном зале немногочисленные посетители беседовали или читали прессу, дегустируя местные напитки. Сюда поднялись лишь те, кто разместил машину в транспортном отсеке корабля. Остальная масса людей ожидала посадки в зале терминала.

Сергей посмотрел на часы — минут через пятнадцать объявят посадку, и тогда многотысячная толпа разольется по парому, заполняя каюты, коридоры, залы, магазины и все закутки судна. На душе потеплело от мысли, что в этом людском водовороте — женщина, которую он страстно любил. Сергей прошел через зал и устроился в углу возле эстрады — здесь никто не обратит на него внимания, зато сам сможет больше видеть. Тускло светили лампы, выхватывая из темноты блеск музыкальных инструментов.

Оборотистый кельнер мигом принес чашку кофе, и, наслаждаясь живительным напитком, Сергей с нетерпением ожидал Валентину. Выпив кофе, он заказал бутылку французского вина, фрукты и попросил принести два бокала. Зазвучала музыка, и приятный тенорок запел легендарную мексиканскую песенку «Bessa Me Mucho», навевая грустные воспоминания. Когда-то он сам исполнял этот шлягер, а рядом звучала скрипка Валентины.

Перед его глазами всплыло ее лицо. Высокие дуги бровей, оливковые глаза, выступающие скулы, довольно крупный рот — и все это в обрамлении роскошных темно-каштановых волос. С такой внешностью можно при желании пробиться на большой экран или, на худой конец, позировать на рекламных съемках. Только она не из тех, кто довольствуется убогим доходом от рекламных клипов. Вот уж максималистка во всем. И замуж вышла не по любви, как утверждали коллеги, а выбрала богатого иностранца, чтобы укатить за кордон и жить в приличном капиталистическом мире. Даже там, в Праге, он оказался в незавидном положении только потому, что женщина, которая подсела к его столику, была похожа на Валентину. Вспомнив поездку в Чехию, он поморщился и тут же тепло подумал о шефе, который тогда ловко увел его из-под носа бандитов. Да и неоднократно выручал в тяжелую минуту.

— А, черт, — встрепенулся он, — меня опять понесло не туда. Снова юбка на первый план вылезла. Концентрируйся на задании, Ромео!

Он тряхнул головой и стал прощупывать взглядом зал — водителя «Скании» тут не было. Человек с кейсом и его сообщники прибудут на судно вместе с толпой пассажиров.

— Открыть бутылку? — вырос рядом кельнер.

— Попозже. Я дам вам знать.

— Возможно, кофе? — назойливо предложил он.

— Чашечка кофе не помешает.

Вход в казино вдруг ожил — пестрый разноголосый людской поток ринулся в зал. Пассажиры торопливо занимали столики, выстроились в очередь у бара…

В кармане у Сергея завибрировал мобильный телефон.

— Фамилия водителя Гобиньш, — оповестил босс, — Гу-нарс Гобиньш. Судя по фамилии, он латыш. Если окажется у бара или за столиком ресторана — подсядь к нему. Закажи бутылочку коньяка и выпей за знакомство. Попытайся поговорить с ним как пассажир, который изнывает от тоски и нуждается в слушателе. Возможно, что-нибудь и вытянешь….

— Попробую, — заверил Сергей. Звонок испортил настроение. А что, если тут, подумал он, маячит другой агент Кристаповича и присматривает за мной!? От этой мысли холодок пробежал по коже. Он до смерти боялся своего хозяина. Мрачные мысли тут же улетучились, когда увидел Валентину. Она стояла у входа и растерянно оглядывалась по сторонам. Рядом топтался рослый мужчина с бритой башкой. Он что-то говорил Валентине, та улыбалась и мотала головой. Сергей торопливо направился к ней.

— Меня приглашают к столу, — пожаловалась она. — Еле отвязалась.

— Откуда этот тип? — он бросил взгляд на крепыша.

— Спортсмен какой-то из Швеции.

— Я тоже приглашаю тебя на бокал французского вина, — Сергей галантно взял ее под руку. — Надеюсь, мне ты по старой дружбе не откажешь?

— Как можно отказать агенту спецслужб, — невозмутимо возразила она. Ее оливковые очи пытливо ожидали его реакцию на сказанное…

— Ты о чем это? — он пытался унять дрожь в голосе. — Какие спецслужбы?

— Серж, — в ее глазах промелькнула насмешка. — Твой шеф, кагебэшник Кристапович, расспрашивал о тебе на заре моей молодости, когда я имела неосторожность связаться с тобой.

Какое-то время он молчал, подавленный её словами. Потом тихо произнес:

— Ты с ним знакома?

Она загадочно усмехнулась и готова была сказать еще что-то, но в этот момент возник кельнер. Пока тот наполнял бокалы вином, Сергей мучительно оценивал ситуацию. И вдруг его осенило — Валентина тоже работает на КГБ. А, может быть, по заданию этой организации и укатила в чужую страну?! И даже участвует в этой операции? Вдруг ее попросили понаблюдать за ним?

— За что будем пить? — лучезарно улыбнулась она.

— За встречу, — выдавливает Сергей и растерянно смотрит в ее глаза.

Оркестр заиграл танго. Чтобы отвлечься от смутных мыслей, он пригласил ее танцевать. Он двигался в такт музыки, прижимая ее хрупкое тело, бездумно ронял какие-то случайные, ненужные фразы и мучительно искал ответ на вопрос — какая роль отведена в этой операции человеку, которого он любил?

Провожая Валентину к столику, Сергей взглянул в окно — на палубе мелькали одинокие тени курильщиков. В просвете облаков вынырнула луна, и на призрачном фоне мелькнуло знакомое лицо. Может, почудилось? Все же, скорее всего, это был человек с кейсом.

— Извини, — торопливо проговорил он, пододвигая ей кресло, — я выйду на минутку…

— Давай. Возможно, я тебя дождусь. Пробираясь сквозь густую толпу, он размышлял над ее фразой. Сейчас ему все казалось подозрительным. И это понятно — игру ведет КГБ, значит — готовься ко всему и ничему не удивляйся.

Он вышел на палубу. Паром «Эстония» с глухим скрежетом бортов и ревом мощных дизелей таранил взбеленившиеся волны. Несколько человек, кутаясь в шарфы, курили под неистовый шум моря. Среди редких любителей острых ощущений человека с кейсом не было.

Сергей прошел вдоль длинного борта, подставляя лицо шквальному ветру, и вскоре окончательно продрог. Таинственный пассажир как сквозь палубу провалился. Наверное, померещилось, решил он и направился в салон. В коридорах, соединяющих магазины и рестораны, теснились пассажиры, но человека с кейсом и там не было.

В казино лилась музыка, и взвихренные зеркальные круги света выхватывали из темноты силуэты, лица, сочные этикетки вин и коньяков, всевозможные коктейли и пивные кружки. Обилие спиртного — непременный атрибут скандинавских рейсов, поэтому застолье раскручивалось со спринтерской быстротой, выбрасывая на танцевальный круг разморенных спиртным пассажиров. Они, прилипнув друг к другу, ритмично перебирали ногами, громко смеялись и шумно общались. В середине танцевального круга он увидел Валентину и бритоголового спортсмена из Швеции. Их тесно прижатые тела покачивались в такт музыки. Он что-то шептал ей на ухо, она улыбалась.

Сергей вернулся к столу. Здесь, помимо вина, стояла дорогая бутылка французского коньяка, наполовину опустошенная. Валентина без меня не скучала, мрачно подумал он. Музыка умолкла. Швед подвел партнершу к столику, галантно помог ей сесть и тяжело опустился на соседний стул.

— Ты где пропадал? — мягко упрекнула она.

— Но и ваша светлость не скучала, — невозмутимо парировал он.

— Ты имеешь в виду нашего гостя? Он сам подошел к столу и показал на свободное место, — Валентина улыбнулась. — Не могла же я ему сказать, что сижу сразу на двух стульях.

Швед наполнил бокалы коньяком и что-то сказал на своем языке.

— Он предлагает выпить за мирное сосуществование, — перевела Валентина.

— Карл, — прохрипел новоиспеченный сосед и протянул широкую, как лопата, ладонь.

— Сергей, — морщась от крепкого рукопожатия, пробурчал он и почему-то добавил: — Петров.

— У меня голова пошла кругом, — хихикала Валентина. — Похоже, оттого, что я вино разбавила коньяком.

Трудно было уловить, понимает швед по-русски или нет. Но он быстро заговорил на своем языке, порой растягивая рот в пьяной улыбке.

Сергей молча дегустировал коньяк и поглядывал вокруг. Из той троицы, которая совещалась в терминале, тут никого не было. Валентина то и дело обращалась к нему на русском, но он лишь кивал головой. Вдруг бокал замер у него в руке — в проеме двери, ведущей на палубу, вроде бы мелькнуло лицо человека с кейсом. Сергей поставил бокал и, извинившись, заторопился к выходу. Теперь он точно видел, что тот вышел на палубу. Сергей шагнул в промозглую темноту. Лампочки тускло освещали металлический пол, а волны забрасывали сюда хлопья пены. Он огляделся, но никого не заметил. Из просвета туч потянулся лунный свет. В конце палубы промелькнула и растворилась в темноте знакомая куртка. Сергей мягко заскользил в ту сторону, прячась за стальные выступы и спасательные лодки, затянутые брезентом. Со стороны носа корабля поплыла щуплая, почти невесомая фигура человека. Прижимаясь спиной к металлу, Сергей двинулся за незнакомцем. Страх овладел им, вызывая нервную дрожь. Шутка ли сказать, мелькнуло в голове, под грохот волн и рев дизелей выбросить за борт подозрительное лицо проще простого. Интуиция подсказывала, что человек с кейсом не случайно вышел на палубу в этакую круговерть. Ясно, тут кто-то его ожидал. Надо любой ценой подслушать их разговор. В случае чего, успокоил он себя, сыграю роль пьяного, тем более что разогретых спиртным на судне предостаточно. Скандинавские рейсы славились грандиозными пьянками.

Прячась за выступы, местами двигаясь на четвереньках, он подкрался к шлюпке и растянулся почти у самых ног, изображая уснувшего выпивоху. Порывы ветра заглушали разговор, но кое-что он слышал. Обрывки фраз насторожили его.

— Нам удалось заложить подарочки в укромных местах.

— Где?

— На автомобильной палубе. В дизельном отсеке.

— А если кто-нибудь наткнется?

— Всякое может быть, — усомнился голос, но тут же с уверенностью добавил: — Думаю, что надежно.

— Кто-то из команды мог засечь вас?

— Вряд ли. Впрочем…

— Пойдем, я тебе покажу катер. В случае чего — спускаем его на воду и уходим.

— А если помешает кто-то из обслуживающего персонала корабля?

— Убрать любого, кто станет на нашем пути.

— Ясно, — прошелестел голос.

Сквозь плотные облака вновь прорвался лунный свет. Сергей увидел, как две тени заскользили вдоль борта и остановились у висящей над палубой лодки.

Когда тени исчезли, он оторвал продрогшее тело от холодного металла и с трудом поднялся на ноги. В эту секунду волна со злобным шипением шлепнулась о борт, окатив его с ног до головы ледяной пеной. Он выругался, дрожащими пальцами достал телефон и стал набирать знакомый номер.

— Шеф, — прохрипел он, — тут готовится какая-то операция под руководством того самого человека, который обитает в каюте номер шестьдесят два.

— В этой каюте, — сообщил Кристапович, — зарегистрирован Александр Ворон Я знаю человека, проживающего в Таллине под такой фамилией, он занимается торговлей оружием. Судя по твоему описанию, это и есть тот самый Ворон.

Сергей изложил суть услышанного разговора.

— Взрывчатка на пароме? — переспросил удивленным голосом шеф. — Это уже интересно. Не спускай глаз с Ворона. Будь осторожен — это очень опасный человек.

— Я хочу заметить, — с дрожью в голосе проговорил Сергей, — что паром заминирован. А это уже не шутки. Тут смертью пахнет.

— Не паникуй, приятель, — попытался успокоить своего агента хозяин. — До взрыва дело не дойдет. Глупо отправлять на дно дорогостоящий груз… Да и пассажиров около тысячи. На это никто не пойдет. Поверь мне, взрывчатку установили для отвода глаз…

— Дай бог, чтобы ваши слова оправдались, — выдохнул Сергей.

— Успокойся и выполняй задание. До связи. Сергей то неотрывно смотрел в сторону загадочной лодки, то на дверь, где скрылся человек с кейсом. Лунный свет зашторили грифельные облака. Он смотрел на этот гнетущий пейзаж в каком-то оцепенении. Телефон пикал в его руке, а он, будто стянутый невидимой нитью, ни на что не реагировал, лишь краем глаз зацепившись за лодку. Интуитивно он понимал, что лодка предназначена для чего-то важного. Возможно, там что-то спрятано.

— Пропади все пропадом, — прошептал он. — Такова моя планида. Надо осмотреть ее.

Оглядываясь по сторонам, он медленно двинулся в сторону лодки. Запустил руку за брезент и… мощный удар отправил его в темноту.

ТАЛЛИН. 27 СЕНТЯБРЯ. ИГОРЬ КРИСТАПОВИЧ.

До отправления парома «Эстония» оставалось четверть часа. Он вошел в пассажирский зал терминала и поднялся наверх. В обрамлении темной воды, пасмурного неба и портовой вязи металла, стекла и бетона, распростерлось перед ним гигантское судно. Оно вздыхало и чавкало, изрыгая из цистерн воздух, выплевывало из бортовых отверстий струйки воды, взрывалось ревом двигателей тяжелых фур у носовых ворот, жалобно скрипело трапом, по которому из зоны контроля терминала на палубу устремился многочисленный людской поток.

Игорь завороженно смотрел на исполинский ковчег, облитый ярким свечением прожекторов и ламп, с колдовским переплетением кают, лифтов, лестниц, магазинов, казино, ресторанов, караоке-баров, конференц-залов, бассейнов и саун — все это обещало пассажирам уют, покой и веселье.

— Добрый вечер, — услышал он голос и обернулся. Перед ним топтался Калев Ватрас.

— Почему не на судне? — удивился Игорь.

— Рейс задерживается, — пояснил тот.

— А в чем дело?

— Какие-то проблемы! — нервно отрезал моряк.

— Отчего такой хмурый?

Тот некоторое время таращился на него тусклыми глазами, грузно переминаясь с ноги на ногу и, наконец, выдавил из себя с заметным усилием.

— Хрен его знает. Весь экипаж сегодня какой-то раздраженный. Может, из-за тех таинственных мешков? — Он пытливо посмотрел на собеседника, хотел еще что-то сказать, но лишь махнул рукой и двинулся к пограничной зоне. В медленно удаляющихся шагах его чувствовалась грузная тяжесть. Игорь смотрел парню вслед, и в душе его пока еще едва ощутимо вызревало зябкое предчувствие неотвратимости беды. Вдруг вспомнился кошмарный сон — утопленники, всплывающие из морской пучины, душераздирающий крик чаек, окровавленные глазницы… Прерывистыми кадрами вспыхивали в его памяти фантомы и видения, сливаясь, в одно целое, в котором полностью замыкался магический шлейф вокруг парома. Чертов сон, прошептал он, все чаще и чаще преследует меня. Неспроста это, неспроста!

Мрачные мысли внезапно улетучились, когда в желтом свете палубы мелькнул в стремительной спешке знакомый женский силуэт. Всматриваясь в текучие очертания стройной фигуры, он мог бы поклясться, что это была Валентина.

Игорь беспокойно посматривал на часы — выход парома задерживался. Он опять подумал о Валентине. Будто к нему пробился отдаленный звук ее скрипки. Он никак не мог отделаться от вязкого недоумения: откуда он — этот звук в кишащем людьми судне?!. Тонкий, протяжный звук заполнял его нутро, вызывая в памяти зыбкое чередование картин и видений минувшего. Словно огромную мозаику — из фактов и догадок, снов и химер — складывал он мысленный образ, тут, перед судном, которое вот-вот уйдет и растворится в мрачном горизонте.

И как бы в подтверждении этой мысли, снаружи раздался резкий гудок — многоярусная громадина, пульсирующая теплым биением животворящей плоти, встрепенулась и двинулась навстречу белесой пене моря.

Игорь посмотрел на часы — стрелки показывали 19.27. Перевел взгляд на горизонт — что-то грозное и трагическое ощущалось в этих озлобленных волнах, грифельных тучах и порывах холодного северного ветра.

Паром «Эстония» устремился в ночь навстречу неизбежности.

У центрального входа вокзала он столкнулся с таможенником Хуго Кохвом. Увидев бывшего шефа, тот, с растянутой улыбкой, пробасил:

— Какие люди! — и торопливо добавил. — Я все помню. Долг верну на следующей неделе.

— Надеюсь, — бросил Игорь. — Ты с дежурства?

— Меня сегодня срочно подменили, поэтому могу позволить себе расслабиться. Подобные подмены происходят тогда, когда начальство претворяет в жизнь свои задумки. А за каждую задумку кто-то платит. Вот сегодня опять же странные вещи произошли…

Игорь напрягся, видимо, тем самым выдал свое любопытство. Этот таможенник, хотя и любил залить за воротник, но был проницательным человеком. Кристапович знал, что тот, учуяв любопытство собеседника, без вознаграждения никакой информации не выдаст.

— Сколько слухов вертится сегодня вокруг «Эстонии», — многозначительно продолжал Кохв, — ты даже себе представить не можешь. Там творится нечто загадочное…

— А что там загадочного? — небрежно спросил Игорь.

— Не знаю… Не знаю, — неопределенно проговорил таможенник. — Может, двинем куда-нибудь и встряхнемся? Тут по соседству есть уютный ресторанчик… Я кое-что любопытное расскажу. Ты знаешь, кто сегодня вертелся у этой посудины? Никогда не догадаешься! Я рюмочку коньячка тяпну и ошарашу тебя новостью!

— Ладно, — как бы нехотя молвил Игорь.

Для него было очень важно услышать, что имел в виду таможенник под фразой «ошарашу тебя новостью». Возможно, по пьяне он расшифрует слухи, которые витают вокруг парома «Эстония».

— Может, дунем прямо в отель «Виру»? — воодушевился Кохв. — Там ночная программа самая классная в Таллине.

— И тебе там хочется светиться? — Игорь внимательно посмотрел на коллегу.

— Ты прав. Не стоит завистникам глаза мозолить. Веди в другой вертеп.

Во внутреннем кармане пиджака Игоря завибрировал телефон. Он отошел в сторону и включил аппарат.

— Я просмотрел все номера кают по палубам с цифрой «шестьдесят два» в конце, — сообщил работник терминала, — там разместились следующие пассажиры…

— Подожди, — попросил Игорь, — я запишу фамилии.

Закончив разговор, он тут же с кем-то созвонился и попросил информацию о перечисленных пассажирах. Потом вернулся к таможеннику:

— А теперь пойдем в вертеп. До недавнего времени это заведение представляло собой обыкновенную столовую в системе советского «общепита», где подавались супы, макароны по-флотски и кофе из-под тента. Здесь были самые дешевые обеды, и публика в основном состояла из студентов и рабочих. С возникновением новой формации в Эстонии эту точку вообще закрыли. Но вот сексуальная революция докатилась и до бывшей рабочей столовки. Сейчас это злачное место превратилось в ночное казино, где богема с удовольствием созерцала разгул эротических страстей. Оснащение здесь было беднее, чем в знаменитом «Виру», и вместо дорогостоящего оркестра дребезжал магнитофон, с помощью усилителей наполняя зал почти невыносимой поп-истерией. Децибелов тут было предостаточно, а освещения явно не хватало.

Они довольно долго блуждали в красном полумраке, пока нашли свободный столик.

— В приличном заведении, — ворчал таможенник, — к месту ведет метрдотель. Здесь — самообслуживание. Теперь час прождем, пока нас заметит официант.

Тот появился быстро и любезно разложил перед гостями талмуды в кожаном переплете:

— Я за рулем, — заметил Игорь, — поэтому от спиртного отказываюсь.

— Слава Богу, что у меня нет машины, — улыбнулся Кохв. — Я, пожалуй, закажу коньяк.

Он достал сигарету и сунул в рот.

— Ты же бросил курить! — удивился Игорь.

— А я и не курю. Я просто держу во рту и, если надо, жую, но не курю.

Официант, увидев в губах клиента незажженную сигарету, любезно преподнес зажигалку, но гость внезапно шарахнулся в сторону, словно пламя обожгло лицо, и хрипло бросил:

— Не надо! Я не курю!

— Извините, — стушевался официант, — но, вероятно, прежде курили?

— Курил. Но лечащий меня эскулап выдвинул вердикт: будешь столько курить — уйдешь к праотцам! В груди моей, видите ли, не все в порядке. Пришлось воспринять его диагноз всерьез.

Назойливый телефонный зуммер заставил Игоря подняться и отойти в сторону.

— Из всех пассажиров, разместившихся в каютах с конечными цифрами «62», — послышалось в аппарате, — стоит обратить внимание на фамилию Воронин, Сергей Воронин, — сообщил голос. — Он поселился в каюте 6362…

— Не тот ли Воронин, — задумчиво проговорил Игорь, — который в списках спецслужб числится торговцем оружием?

— Скорее всего, это он, — подтвердил голос. — Соберу информацию о нем и пришлю тебе.

— Спасибо, — поблагодарил Игорь. Значит, размышлял он, генералы работают через Воронина. Последний лично контролирует груз.

Когда Игорь вернулся к столу, таможенник многозначительно взглянул на него и проговорил:

— Знаешь, почему задержалась «Эстония»? Я находился на противоположном пирсе гавани. Оттуда хорошо было видно, как в последнюю минуту к парому примчалась фура. Это было в семь часов десять минут. Получается, что из-за нее задержался паром. Он обычно никогда не опаздывал с выходом в море. И самое главное — запоздавшую фуру сопровождал военный эскорт!

Игорь удивленно посмотрел на коллегу. Он знал, что какая-то важная персона торопилась на паром в сопровождении охраны, из-за которого перекрыли все проезды к терминалу компании «Эстлайн».

— Коллеги думали, — продолжал Кохв, — что в порт едет президент какой-нибудь страны. Оказалось, что это всего лишь грузовик в сопровождении армейского эскорта. Представляешь, чем был загружен этот транспорт, если военные его сопровождали?

— Догадываюсь, — протянул Игорь.

— Вот и я говорю, — оживился таможенник, — наверняка, он дорогостоящим товаром напичкан. Я полюбопытствовал у коллеги — заглянул ли он в сопроводительные документы грузовика? Тот по секрету сообщил мне, что в карго-листе о грузе ничего не сообщалось. В общем, эту машину пропустили по особому распоряжению правительственных персон. И еще, сообщу тебе о том, что у главных ворот терминала видели служебный автомобиль самого министра обороны, как его, забыл фамилию…

— Александра Эйнсельна?

— Точно. Этот министр, как шепнул один мой знакомый, не спускал глаз с этой фуры.

Таможенник вдруг замолк и оживленно кивнул на эстрад у, где появилась пышнотелая женщина. Зазвучала восточная мелодия, и она стала исполнять танец живота.

— Это, конечно, не «Казино де Пари», — оценивал Кохв, — но смотреть можно.

— Ты бывал в парижском казино? — удивился Игорь.

— Да. Я как-то услужил одному бизнесмену, а он, в знак благодарности, прокатил меня по Франции. А его местный партнер решил выпендриться передо мной и пригласил в «Казино де Пари». Там такие красотки порхали!..

— И тут девочка ничего, — Игорь кивнул на освещенный квадрат.

— Это не девочка, а потрепанная дама. И привезли ее не из Египта или Персии, а Узбекистана. Чересчур жирная…

Было около девяти вечера, когда вновь загудел телефон. Игорь посмотрел на номер, поднялся и направился к выходу. Сергей Петров сообщал о том, что паром, скорее всего, заминирован. Игорь застыл как вкопанный. Он ожидал чего угодно, только не этой информации. Кое-как успокоив запаниковавшего агента, он в мрачном настроении вернулся к столу.

— Смотри, как грациозно она стаскивает с себя свои эфирные покровы и выставляет напоказ все, чем одарила ее природа. Блеск! — восхищался сосед. — Как лихо эта дамочка вертит бедрами, а груди трясутся, словно желе.

Игорю не терпелось задать ему кое-какие вопросы, но тот азартно вдыхал эротическую насыщенность номера, и спрашивать в этот момент что-то было бессмысленным.

Игорю было не до развлечений. Он мысленно пережевывал информацию агента, взвешивая каждое слово и пытаясь найти ответ: кто решил взорвать судно? Скорее всего, это сделали генералы на случай провала операции.

— Что ты там шепчешь? — Кохв на миг оторвал взгляд от эстрады. — Отбрось все проблемы! Наслаждайся женским телом! Смотри, что творит эта фея?

— Вижу, Хуго, вижу, — тяжело вздохнул Игорь и добавил: — Ты говорил, что вокруг «Эстонии» таинства происходят?

— Да. Из министерства обороны поступают странные команды. Словно это ведомство ведет свою игру и пытается это скрыть от общественности. И все связано с паромом. Словом, сегодня еще один грузовик прошел без таможенного осмотра. За ним следовал легковой автомобиль, в котором сидели крепкие парни в спортивной форме, какая бытует в американской армии. И общались они на английском…

— Твоя служба заглянула в эту фуру?

— Нет. Опять-таки был приказ из военного ведомства — пропустить без досмотра.

Сколько же грузовиков с контрабандным грузом, озадаченно размышлял Игорь, сегодня въехало в этот паром? Его размышления прервал собеседник, азартно воскликнув:

— Что еще стащит с себя эта женщина?! Игорь повел плечами, не замечая сексуального бума на искрящемся пятачке. Показав публике все, что можно было, и не оставив на себе ничего, кроме пары туфель, толстуха исчезла за занавесом, повиляв на прощанье увесистым задом. Под торжественный грохот ударных инструментов на эстраде появляется ее антипод — длиннущая и ослепительно белая представительница северной расы, одетая в шелка и меха…

— Этой, — таможенник кивнул на эстраду, — потребуется уйму времени, пока она окончательно все скинет с себя… Кстати, ходят слухи, что еще днем паром посетили посторонние люди. Что они там делали? Одному Богу известно.

— Вахтенный проморгал посторонних лиц?

— Это исключено. Думаю, что поступила команда капитана — пропустить!.. Мне сообщил кое-кто из экипажа, — бубнил таможенник, не отрывая взгляд от белотелой самки, которая уже была на подступах к кружевному белью, — что видели чужаков в машинном отделении. Что они там делали?.. Вопросы, дорогой, вопросы, на которые пока ответов нет.

Он вдруг отвел взгляд от сцены, хотя именно в этот момент северная красавица, усевшись на стул в бесстыдной позе, начала стаскивать чулки и делала это с такой медлительностью, как будто рассказывает бесконечно длинный и скучный анекдот и, одним глотком опустошив бокал, хрипло произнес:

— Все это подозрительно, дорогой Игорь! Кто-то хочет перевезти секретный груз на гражданском пароме, и правительство дает ему «добро»! А если это ракеты или наркотики переезжают из Таллинна в Стокгольм под благословением нашего парламента!?

— Согласен, — глухо произносит Игорь и погружается в свои мысли.

А тем временем женщина на эстраде царственным жестом отбрасывает в сторону бюстгальтер и приближается к апогею своего номера — ей осталось освободиться от трусов. И, поскольку таможенник даже в этот кульминационный момент не поднимает взгляд на эстраду, Игорь понимает, насколько озадачен бывший коллега.

— Думаешь, приличная партия наркотиков?

— Нет, — качает тот головой таможенник. — Наркотики — дело для нашего терминала привычное. Ты сам работал в конторе и не меньше меня знаешь, что паромы — отличный вид перевозок контрабандного товара. Думается мне, что на пароме сегодня переправляют на Запад важный военный груз, и правительство об этом не только знает, но и крышует!

— Есть в твоих словах доля истины, — медленно произнес Игорь.

— То-то и оно! — криво улыбнулся Кохв и решительно потянулся к бутылке.

Уже исчезла со сцены высокая блондинка, чтобы предоставить место мулатке с умопомрачительными формами в легком ситцевом платье. Она со спринтерской скоростью стащила с себя почти все, что на ней было, но, как оказалось, это лишь скромное вступление, а главная часть ее действия — какой-то бесконечный танец под бешеный визг магнитофона.

Бывший коллега окончательно размяк, и, прищурив глаза, покачивался на стуле. Вот-вот он мог оказаться на полу. Игорь подозвал официанта.

— Пригляните за моим другом, — попросил он. — Я подгоню машину.

— Будет сделано, — закивал официант. — Я не спущу с него глаз.

Когда Игорь с помощью официанта дотащил своего коллегу до автомобиля, раздался звонок мобильного телефона.

Факт и комментарий.

Где-то там, за стеной башенных кранов и корабельных радаров лондонского порта, перекатывались гудки приближающихся судов. Мой собеседник, водолаз английской фирмы Rockwater, прислушивался к звуковым перекличкам, а на мои вопросы отвечал нехотя, как бы стараясь не вспоминать трагические страницы, связанные с гибелью парома «Эстония».

— Вам не кажется странным, — заметил я, — что именно ваша фирма выиграла тендер, хотя у конкурентов — и цена была ниже, и техника круче?

— Думаю, здесь сыграли роль две причины, — задумчиво говорит он. — Во-первых, у нас работали только английские и американские специалисты, которые гарантировали секретность результатов исследования. Во-вторых, мы знали о том, что наша фирма имеет прямое отношение к американскому концерну Halliburton, который частично принадлежит самому вице-президенту США Дику Чейни. Тут переплетаются деловые и военные интересы, что и предопределило выбор.

— Я внимательно изучил подводные записи ваших видеокамер. Вы, уже будучи на затопленном пароме, неожиданно получили команду вскрыть каюты на четвертой палубе, и во что бы то ни стало найти таинственный чемодан?

— Была такая команда. Действительно, поиск этого чемодана в план водолазной операции не входил. Нам пришлось вскрыть двери нескольких кают, прежде чем мы обнаружили находку.

— Вы не помните каюту, в которой находился этот багаж?

— Помню. В каюте номер 6130.

— Просматривая записи, я услышал раздраженный голос кого-то из ваших коллег, который возмущенно проговорил, дескать, стоило ли из-за какого-то чемодана тратить столько энергии и времени?

— Я и мои коллеги были удивлены подобным экспромтам наших руководителей.

— Кстати, — продолжал я, — из отчетов операции, проделанных вами, исчезло упоминание о таинственном чемодане и его содержимом.

— Этого я не знал.

— А фамилию пассажира этой каюты вы знали?

— Нет.

США. СЕНТЯБРЬ 1994 г. ЛЕЙТЕНАНТ ТОМАС СТЕНМАРК.

Секретный лагерь американских спецслужб прятался в горной низине. В первый день стажировки Томас наслаждался буйством красок дикой природы. За скалистой стеной начиналась пустыня. В солнечной круговерти песчаные просторы искрились белизной и резали глаза. Ему казалось, что пустыня утопала в снежной накипи. В Стокгольме, как сообщила по телефону жена, выпал настоящий снег. А тут, у границ Мексики, — коловращение жары и духоты.

Вскоре этот контрастный калейдоскоп тропической флоры уже не вызывал восхищение — ему по горло надоели непривычный зной, липкие колючки, оседающие на тело, и непрерывная армейская муштра. Он с нетерпением считал дни, когда же, наконец, закончится этот суровый экзамен на чужбине. Правда, спасение от гнуса и колючек, песчаных смерчей и жаркого солнца было в глубинах океана, где он, офицер спецгруппы подводного плавания самой секретной организации в военном ведомстве Швеции «KSI», проводил многие часы вместе с американскими коллегами. Его вывозили к затопленным кораблям времен войны, в гроты и лагуны, где он облазил трюмы и скалистые места, выполняя задание капитана Мигеля Нортона.

Сейчас тот неподвижно сидел в тени тента, массивный и молчаливый, напоминая гранитную глыбу. Томасу казалось, что этого крупного человека природа очертила неким однообразием — все в нем было какое-то угловатое и квадратное — лоб, широкий подбородок, плечи. Под черной копной кучерявых волос блестели узкие глаза, которые частенько грустно созерцали горную цепь, разделяющую США и Мексику.

— Чего это наш командир, как мне кажется, с грустью смотрит на горные вершины? — спросил как-то Томас сержанта Пака.

— Наверное, потому, — поведал тот, — что где-то там, за горным перевалом, прошло его счастливое детство. Отец окончил университет в Чикаго и приехал в небольшой мексиканский городок преподавать английский язык. Влюбился в местную учительницу истории и не вернулся в Штаты. Когда Мигелю исполнилось девять лет, родители погибли в автокатастрофе, и воспитывал его дядя, кадровый военный, который определил юного племянника в армейскую школу. Вот почему он с грустью и подолгу смотрит на пограничный хребет…

Капитан встрепенулся, взглянул на часы и проговорил:

— Сержант, готовь машину. Выезжаем через двадцать минут.

— Куда? — поинтересовался Томас.

Нортон хотел что-то сказать, но лишь махнул рукой и удалился. У Томаса сложилось впечатление, что его командир считает великим грехом лишний раз открыть рот. Тяжелый, неподвижный взгляд, плотно сжатые челюсти и паутинки морщин в уголках губ отнюдь не свидетельствуют о словоохотливости. У дощатого домика, где размещался оперативный дежурный, капитан обернулся и пояснил:

— Лейтенант, я вам покажу изумительную подводную пещеру. Готовьте свое снаряжение.

— Далеко эта пещера? Вместо ответа командир тронул ручку двери и скрылся внутри домика.

— Твой шеф словоохотливостью не отличается, — Томас взглянул на сержанта.

— Он был легионером.

— Чем же солдаты легиона отличаются от нас?

— Многим. Они заключают кабальный договор и отправляются в самые горячие точки мира, сознавая, что в любую минуту могут погибнуть. Нортон воевал в Африке, на арабском континенте, словом, прошел сквозь огонь, воду и медные трубы. Контрактники — люди особые, отважные и жесткие, которые нормы закона не всегда признают. В такой компании подчас лишнее слово приводит к гибели. Он — настоящий профессионал.

— А ты?

— Я, — невысокий, улыбчивый сержант с раскосыми глазами задумался и, вздохнув, медленно продолжил, — случайно оказался в армии. Закончил филологический факультет и устроился учителем гимназии. Но мой китайский акцент вызывал у ребят улыбки, и они не принимали меня всерьез. Однажды во время урока один ученик стал громко передразнивать меня. Я велел ему подняться и врезал по физиономии. Тот оказался в больнице со сломанной челюстью, и мне грозила судебная скамья. Я потерял голову и не нашел ничего лучшего, как сбежать. Один мой знакомый предложил завербоваться в ряды вооруженных сил США. Так армия спасла меня от тюрьмы, и я стал профессиональным солдатом.

— Не жалеешь?

— Такова моя планида, — смиренно заключил он. — От судьбы не уйдешь. Она возьмет и прикажет. А приказы небесной канцелярии надо выполнят любой ценой. Теперь я вольный стрелок без жены и семейных забот.

— А мать с отцом?

— Они вышли на пенсию и уехали в Китай. Там живут счастливо, хоть и являются иностранцами в родном отечестве. У них — американские паспорта.

Пак прервал свой рассказ и уставился на кепи иностранного коллеги.

— Лейтенант, на вашем кепи буквы «KSI», — добродушно улыбаясь, поинтересовался он. — Что это за контора?

— Похожая на твою, — бросил Томас, — только располагается в Швеции.

— А-а-а-а, — закивал Пак и добавил: — Пошли грузить вещи в машину.

— И куда же мы направляемся? — поинтересовался Томас. — Ведь ты все знаешь, сержант!

— Я все знаю, — без тени сомнения проговорил китаец. — Мы едем в места, где много затопленных пещер. Вы должны показать свое умение ориентироваться в условиях затопленной местности. Правда, чтобы добраться туда, надо пройти сквозь джунгли. А это, поверьте мне, нелегко.

Томас повел бровью.

— Тогда начнем загружаться, — сержант кивнул в сторону склада, где стоял армейский «джип». — Берем с собой сумки со снаряжением, бутыль с минералкой, фонарики, словом, наше стандартное оборудование. Я сбегаю в пищеблок и возьму еду…

— Еду не бери, — послышался голос Нортона. — Перекусим по пути в местном ресторане.

— Обед с дополнительным гарниром? — В голосе сержанта прозвучали загадочные нотки.

— Мы можем это себе позволить, — заверил командир, достал мобильный телефон и с кем-то пообщался на мексиканском языке.

Когда двигатель джипа ожил, капитан вдруг пружинисто выпрыгнул из кабины, бросив водителю:

— Подожди, сержант. Мы кое-что забыли взять. Вскоре он появился с чехлом, из которого торчала рукоятка меча.

— Что это за оружие? — удивился Томас.

— Мечете, — пояснил Нортон. — В джунглях без этого предмета делать нечего.

Сержант лихо вел машину по неровной каменистой трассе, которая то взлетала, то опускалась. Колеса попрыгивали на многочисленных выемках, отчего жалобно скрипели металлические суставы кузова. На крутых виражах бампер задевал каменные выступы, Пак резко выворачивал руль, отчего баллоны летали по салону и грозились разнести машину изнутри. Томас грудью кинулся на баллоны и пытался удержать их своим телом. Но увесистые цилиндры вырывались и с грохотом перекатывались в салоне.

— Пак, — недовольно проговорил капитан, — остынь! Ты ведь не на гонках! Глушитель сорвешь в лучшем случае, а в худшем…

— Скорость не более ста километров в час, — оправдывался сержант. — Так мы к утру доедем до ресторана. Там нашего гостя ожидает сюрприз…

— Какой еще сюрприз? — поинтересовался лейтенант.

— А какой может быть сюрприз, — философски заметил Пак, — для солдата, огороженного казарменной стеной от всего, что человечеству не чуждо.

Томас не придал значения его словам, а продолжал смотреть на ветровое стекло. За горной стеной началась грунтовка с колдобинами, и машину продолжало лихорадить. Час такой езды, показался лейтенанту вечностью. Наконец на обочине замелькали приземистые сельские домики с цветущими садами и пристройками для скотины.

Пак элегантно припарковал машину и почтительно кивнул в сторону пожилых мужчин в широкополых шляпах, которые сидели в тени навеса и пили пиво. Ватага ребят подлетела к машине, и сержант, широко улыбаясь, каждому дал по конфете. Судя по всему, его тут хорошо знали.

Томас жил на военной базе, как в заточении, и довольно редко оказывался среди гражданского населения, поэтому обед в деревенском ресторане казался настоящим праздником.

— Обстановка этой корчмы датируется далеко не периодом новейшей истории, — добродушно комментировал Пак, — но кухня, уверяю вас, приличная. Потому что шеф-поваром тут работает мой земляк. А китайская кухня…

Он не договорил, ибо из корчмы вылетела девица и повисла у него на шее.

— О, Лора, — ласково проговорил сержант, — ты расцвела, как лотос…

Лейтенант вошел в зал. Столы, массивные стулья, некогда модные и дорогие гардины, лампа под шелковым абажуром, — все здесь говорило о заплесневелой роскоши эпохи буржуазного процветания. У стойки дремал толстый бармен. В пустом зале сидела смуглолицая брюнетка и, увидев капитана, радостно вспорхнула, воскликнув:

— Мигель, со дня нашей встречи прошла целая вечность!

— Здравствуй, Глэдис, — Нортон натянуто улыбнулся.

— Обещал навестить меня и пропал, шалунишка!

— Дела, — пролепетал капитан, подошел к стойке и заказал две порции виски. Потом повернулся в сторону подруги и глазами показал на выпивку. Та словно ожидала этой команды и мгновенно подлетела к стойке.

Сонливость на лице бармена мгновенно испарилось, и он, широко улыбаясь, обратился к старшему по званию военному, которого знал как щедрого посетителя его заведения.

— Господин капитан, что будем заказывать на обед?

— Мне — добротную порцию хорошо пожаренной свинины с красным перцем, а они — пусть выбирают, — проговорил Нортон и залпом опрокинул рюмку. Девица последовала его примеру и принялась изучать меню.

— А вот и сюрприз, — прошептал китаец, боднув воздух в сторону выхода. В белом свете солнечных лучей Томас увидел высокую стройную фигуру светловолосой посетительницы, которая переступила порог ресторана и застыла, беспокойно оглядываясь по сторонам.

— Инга, познакомься, — улыбнулся сержант, — это твой земляк, лейтенант Стенмарк из Швеции.

Томас вытянулся и галантно склонил голову.

— Очень приятно, — нервозно произнесла она на ломаном английском языке. — Я из Амстердама.

Она хотела еще что-то сказать, но внезапно опустила глаза, быстро прошла к столику у окна, достала сигарету и жадно закурила.

— Как она оказалась в этих краях? — шепотом спросил Томас у сержанта.

— Года три назад у нас проходил практику молодой офицер, кажется, из Норвегии. Инга приехала к нему. Они были счастливы. Поговаривали, что вот-вот обвенчаются. Но жизнь распорядилась по-иному: во время тренировочных погружений в районе подводных пещер он утонул… Инга оказалась без средств существования… Так она застряла в этой глуши, пристрастилась к алкоголю и присоединилась к тем женщинам, которые искали счастье у военной базы в надежде не только подзаработать своим телом, но и, при случае, затащить то ли офицера, а на худой конец капрала, к алтарю. Красивая женщина, — вздохнул Пак, — и мне ее жалко.

— Кто красивая? — поинтересовалась пассия капитана и властно добавила. — Я тут самая красивая!

— Ты права, Глэдис, — стушевался сержант. Она лукаво посмотрела на лейтенанта. Это была весьма развитая физически и весьма близко знакомая с радостями жизни молодая девица, с вздернутым носом и смазливым личиком — избалованная дочь зажиточных сельчан, в жилах которых течет мексиканская кровь. Для такой секс — двигательная сила жизни, и ночь, проведенная без мужчины, — неуютна и пуста. Сейчас она все чаще и чаще стреляла глазами в сторону симпатичного блондина, который впервые появился в этих краях. Капитан перехватил ее плотоядный взгляд и, усмехнувшись, спросил на мексиканском языке:

— Глэдис, тебе нравится мой подчиненный?

— Он ничего, — не смущаясь, пропела она.

— Лейтенант, — с кривой улыбкой перешел на английский Нортон. — Хочешь эту тигрицу в постель затащить? Дарю…

Швед вытаращил глаза, покраснел и невнятно выдавил:

— Спасибо, капитан. Но… Его смущенный лепет прервала Лора:

— Уж нет, господа! Каждому свое! — Она повернулась к Нортону и бросила на своем языке: — Забавляйся дальше со своей пассией, а блондина оставь мне.

— А как же мой сержант?

— Китаец подождет до следующего раза.

— Откажи тебе в просьбе, Лора, так ты глаза выцарапаешь! — Губы капитана искривились в ехидной улыбке. — Бери чужестранца.

О чем они говорили, Томас не понимал.

— Может, ты переведешь? — обратился он к Паку. Тот пожал плечами:

— Я не знаю мексиканского языка.

Бармен, невзирая на свою тучность, быстро и ловко сервировал столы.

— Все, господа, прошу, — проговорил он на хорошем английском, — сейчас вам подадут холодные закуски…

Он профессионально разлил спиртное, кивнул головой и удалился. Капитан, приподняв рюмку, торжественно произнес:

— В зеркале отражается тело, в вине — душа. Так утверждал Эсхил.

— Это тот генерал с тухлыми яйцами, — проворковала Глэдис, — который приезжал сюда на прошлой неделе? Он замучил меня, заставляя привести в действие кусочек теста между ног.

— Эсхил не дожил до генерала, — прервал ее Нортон.

— Он что, внезапно скончался?

— Какая разница, — воскликнула подруга Пака. — Давайте, наконец, выпьем и приступим к трапезе.

— Тем более, времени у нас не так уж много, — капитан взглянул на часы.

— Вот-вот! — не унималась Глэдис. — Потрахаться вдоволь не успеем. Военные, как собаки, все делают быстро.

— Быстро, но не качественно, — резюмировала Лора, и одарила шведа таинственным взглядом…

— Какая тебе разница, — недовольно заметил Нортон. — Главное, мы щедро платим вам за работу.

В разговоре возникла пауза, заполненная стуком ножей и вилок и звуками мексиканской речи. Томас все чаще и чаще поглядывал на европейку. Она почти ничего не ела, все время курила и молчала, демонстрируя полную апатию ко всему. Пепельные волосы ее были пышными и красивыми, под которыми блестели серые, будто вылинявшие на мексиканском солнце глаза, ровные зубы, правильные черты лица. Приглядываясь к ней, Томас поймал себя на мысли, что эта странная девушка нравится ему. Она безучастно сидела, откинувшись на спинку стула, будто вот-вот погрузится в дрему.

— Господа, — командирским тоном проговорил Нортон, — в нашем распоряжении два часа времени. Займемся делами!

Он встал, кивнул Глэдис, и бармен услужливо протянул три ключа.

— Номера вас ждут, господа военные. Нортон взял под руку свою пассию и пошел к лестнице, ведущей к апартаментам. Пак последовал за ним, волоча непослушную Лору, которая стреляла глазами в лейтенанта.

Томас напряженно смотрел на Ингу, которая по-прежнему молчала, апатично опустив глаза, как бы разглядывая свои ноги. Томасу казалось, что в этой корчме присутствовало лишь ее тело, а дух витал где-то далеко. Переборов стыдливые чувства, он взял ключ от номера и натянуто произнес:

— Пойдемте, Инга? Она молча поднялась и направилась к лестнице, как бы выполняя приказ. Едва закрылась дверь тесноватого номера, девушка каким-то тусклым и усталым голосом проговорила:

— Если бы вы знали, как муторно у меня на душе.

— Я вас не принуждаю, — растерянно произнес лейтенант. — Мы можем не ложиться…

— Не в этом дело, — раздраженно прервала она, — дело в другом…

Она умолкла, сделала шаг в его сторону и произнесла тихо и настойчиво:

— Вы мне нравитесь. Я готова на все, но…

— Так в чем же дело?

— В дозе, — в ее голосе слышались истерические нотки. — Я испытываю страшные муки. Только этого вам не понять! Помогите мне?!

— Как? Где я достану наркотики?

— Вам не надо впутываться в это дело. Я сама куплю дозу у бармена, если… вы мне дадите деньги…

— Если у вас плохое психическое состояние, давайте будем лечить, — тихо произнес Томас, торопливо достал портмоне, вытащил стодолларовую купюру и протяну спутнице.

— Спасибо, — прохрипела она и исчезла за дверью.

Он остался один и не мог подавить в себе чувство неловкости, почти стыда, что переступил рамки приличия и закона. Инга вскоре вернулась, бережно неся спасительную ампулу.

— Спасибо, спасибо, — лепетала она, наполняя шприц. — Вы меня выручили…

Девушка привычным жестом воткнула иглу себе в руку. Потом села на стул и, закрыв глаза, невнятно пробормотала:

— Я — предельная дрянь… Вы хороший… Добрый… Она запиналась, словно язык у нее распухает при каждом слове, опустила голову на спинку стула и погрузилась в мир каких-то своих образов. Она еще что-то сонно бормотала, потом закатила глаза, как лунатик.

Томас с ужасом смотрел на эту человеческую метаморфозу и молчал, потому что ему больше нечего было сказать по этому вопросу, и он злился на себя за малодушие, за то, что поддался порыву, — не чувству, а порыву, совсем как подросток. И чтобы развеять это гадкое чувство, он вышел из комнаты — ему уже ничего не хотелось. Минут через пятнадцать он поймал себя на мысли, что в номере может произойти трагедия, взбежал по лестнице и толкнул дверь. Инга сидела на стуле и курила. Нетерпеливым жестом она погасила сигарету в старомодной глиняной пепельнице. Потом встала, сняла жакет и начала расстегивать платье, будто делала нечто само собой разумеющееся. Медленно и аккуратно сняла с себя все или почти все, прилежно складывая вещи на спинке кресла, давая благодетелю достаточно времени, чтобы оценить ее физические данные. Но вместо нежных восторгов, он сконфуженно произнес:

— Одевайтесь, Инга. Мне уже ничего не хочется. Давайте спустимся вниз и чего-нибудь выпьем.

Факт и комментарий.

«Скания» с таинственным грузом в карго-листе значится под номером двенадцать. Водитель — гражданин Латвии Гу-нарс Гобиньш.

Телефонный разговор с руководителм таможенной службы Стокгольма Карлом Хеллерманом:

— Существует общеизвестное правило, которым руководствуются все паромы, курсирующие на Балтике, — транспортные средства и контейнеры, принятые на борт, регистрируются в карго-листе.

— Совершенно верно. Оригинал этого документа остается на пароме, а копия сохраняется в компании «Эстлайн». Этот документ сразу же по выходе парома в море передавался по факсу в Стокгольм. Так было всегда. Но на этот раз, а именно 27 сентября 1994 года, мы не получили в срок карго-лист. Не пришел он и на следующий день, что нас очень удивило. Лишь после настойчивых требований с нашей стороны документ был прислан. И тут мы обнаружили, что представитель экипажа, ответственный за погрузку, собственноручно внес в карго-лист сведения о последней таре, не включив все необходимые данные по ней…

— Знала ли об этих нарушениях аварийная комиссия?

— Да. Но, к сожалению, ни комиссия, ни полиция или прокуратура никогда не предавали гласности сведения о том, проводили ли они отдельное расследование по вопросу груза «Эстлайн».

— В перечне груза есть рукописная пометка о машине, которая не фигурирует в карго-листе компании «Эстлайн». Ясно, что фура перевозила контрабандный товар. Казалось бы, для комиссии JAIC это должно было бы послужить зацепкой, но она проигнорировала этот факт.

— Комиссия работала по своей довольно нестандартной схеме, выбирая факты, которые лишь ее устраивали.

ПАРОМ «ЭСТОНИЯ». СЕРГЕЙ ПЕТРОВ.

…Торжественно звенят церковные колокола. Он входит в божий храм, креститься и с любопытством разглядывает высоченный купол. Видит архангела с крыльями и с лицом… своего шефа. «Ну что, — говорит Кристапович, — допрыгался?!».

Сергей хочет ответить, но не может — будто гортань заклинило. Дикая боль перекатывается в черепной коробке. Физиономия шефа, купол и сгорбленная фигура бабушки вдруг исчезают, а вместо них — яростное мельтешение геометрических фигур. Они вспыхивают радужными пятнами, набегают друг на друга и распадаются салютом цветистых искр под церковный перезвон. Но вот благовест постепенно затухает, и нависает тишина.

…Он приходит в себя и с трудом открывает глаза — вокруг темень. Храм, колокола, лица — все это явилось в кошмарном видении. Поначалу ему показалось, что веки не разлепились, и он решил раздвинуть их пальцами. Попытался поднять руку, но она тут же коснулось чего-то твердого.

— Где я? — простонал Сергей и опять выбросил ладонь вверх, но она вновь ударилась то ли о бетон, то ли о металл.

Он пошевелил ногой — колено уперлось о то же таинственное препятствие. «В гробу, что ли я нахожусь? — с ужасом подумал Сергей. — Может, я умер?».

От страха он лихорадочно застучал кулаками, и его музыкальный слух уловил металлический звон. Это его успокоило — не гроб вовсе. Гробы металлические не бывают. Впрочем, в цинковых гробах привозят трупы солдат и хоронят с воинскими почестями. Слава Богу, он никогда не надевал армейскую форму, и за ратные заслуги его не похоронят в цинковом гробу. Значит, он лежит не в гробу, а в странной металлической коробке.

Одеревеневшим языком проводит по шершавым губам и выцеживает по слогам:

— Кто ме-ня сю-да за-па-ковал? Он пытается восстановить в памяти последние минуты, но задыхается от нехватки кислорода и вновь проваливается в темноту.

Со звонницы церковного храма опять гулко поплыл колокольный звон. Он властно перекатывается в черепной коробке, в которой, помимо звона, лихорадочно вспухают вопросы и вспугнутой птицей бьются о железные стены логики, не находя ответа. В кровавых кругах проплывают лица — шеф, Валентина, сосед по столику, водитель фуры, человек с кейсом…

Через какое-то время он опять приходит в себя.

Итак, он покоится в кромешной темноте замкнутого пространства, где к тому же ощущался дефицит кислорода. Возможно, он в могиле, но не мертвец. Пока не мертвец.

Так что же произошло?

Выполняя задание шефа, он на пароме «Эстония» направился в Стокгольм. На экране памяти всплывают разрозненные картины: автомобильная палуба, лифт, оживленный зал казино, музыка. За столом — он, Валентина и еще какой-то тип… Они пьют коньяк.

Неужели он надрался до такой степени, что непонятным образом оказался в этом странной ёмкости? Сам ли он сюда залез или кто-то запихнул?

Спиной он ощущает какие-то неровности. Опускает туда руку и нащупывает что-то похожее на скрученные веревки или канаты.

«Боже правый! — вздыхает с облегчением. — Если подо мной канаты — значит это не гроб, а ящик, в котором лежит корабельное оснащение. Я почему-то запакован здесь неведомой силой».

«Пить меньше надо, — приходит он к выводу. — Галлюцинации начались».

Непослушными пальцами проводит по волосам, и ощущает саднящую боль на темени.

«Черепушка пробита, — морщиться он и пробует мокрые пальцы на вкус. — Да, это кровь!».

Воспаленная память по фрагментам восстанавливает картину. Он подкрадывается к спасательной шлюпке, пытается рукой отбросить брезент и… небо вдруг валится на его голову.

Кто-то на меня напал, делает вывод Сергей, ударил по голове, и я потерял сознание. Потом мое тело спрятали в этом ящике. Пока, слава Богу, я не скакнул с ума, сердце еще стучит и не захлебывается от напора крови, вызванного нехваткой кислорода. Но дышать все тяжелее и тяжелее. Замкнутое пространство заполняется, выдыхаемым им же углеродом, а запасы воздуха тают. В необычном корабельном ящике ему уготовлена смерть!

От этой мысли с губ вдруг выплеснулся невеселый смех. Странно-нервный смех, от которого сотрясается все его тело. Взрыв веселья обрывается, и к нему возвращается дар речи.

— Рядом, — шепчет он, — за металлической переборкой, танцуют и целуются, жрут мясо и заливают пищу водкой, в каютах занимаются сексом, а здесь человек погибает от нехватки воздуха!..

Мобильный телефон, мелькает в голове спасительная мысль, можно позвонить Валентине, она поднимет на ноги весь экипаж корабля. Ватными пальцами ощупывает карманы — они пусты. Нет ни бумажника, ни паспорта, ни телефона, ни ключа от каюты.

Он зарыдал, как маленький мальчик.

— Стоп! — слезливо приказывает. — Не паниковать. Надо взять себя в руки и осмыслить создавшееся положение. Ведь есть же выход!?

Он замолкает, словно желая перевести дух, — ему не хватает воздуха. Он чувствует, как в голове снова начинается та отвратительная ломота.

Проходит пара минут, а может, больше. Он не желает смотреть на фосфорные стрелки часов. К чему на них смотреть, когда знаешь, что тебе больше нечего ждать, кроме смерти. Кстати, напавшие оставили ему часы, словно для того, чтобы он мог отсчитывать последние минуты пребывания на этом свете. Это вызвало в нем злобу.

— Спасите! Помогите! — захрипел он, пытаясь ногами и руками стучать по металлу. Но шум дизелей и грохот волн захлестывали эти жалкие потуги.

Запас кислорода катастрофически уменьшался. Он пытается повернуть голову, но ни единой дырочки в этом металлическом склепе. Ему кажется, что темнота густеет и тяжелеет, превращаясь в смертельный сумрак, полный неясных видений.

— Итак, — подытожил он, — моя двойная жизнь приходит к логическому финалу. Следует лишь помолиться и ждать своей участи. Бог оценит все мои грехи. Но быть сексотом — это дополнительный билет в ад. Учтет ли Всевышний, что пошел я по грязной стежке не по своей воле? Обстоятельства заставили… Чепуха! Трусость дала тебе визу в КГБ. Ты — трус, и лучшей кончины, чем в этой пропитанной ветошью берлоге для тебя не найти. Ты служил мерзкому ведомству по следующим причинам. Во-первых, тебе за грязную работу платили. Во-вторых, при социализме ты мог выезжать за рубеж, что для нормальных людей было проблемой. В-третьих, ты мог позволить себе вольности, за которые других посылали за решетку, а твой шеф постоянно вытаскивал тебя из многих передряг. И последнее — тебе нравилась эта секретная работа. Вынюхивая что-то, ты при этом, как наркоман, испытывал настоящий кайф.

И чтобы прервать мучительную исповедь, он открывает глаза. Открывает мучительно, с большим трудом и пытается сосредоточиться на чем-нибудь реальном. А реальность одна — его уход из этого мира без родственников и свидетелей у покойного одра. Он нервно, из последних сил упирается коленями в крышку — в темноте мелькнул чуть заметный желтый просвет, и тонюсенькая струя воздуха вползла в логово. Это мираж, решает он, и опять вытягивает колени вверх. Но ноги становятся ватными, и щель исчезает. Он сверлит взглядом скраденное темнотой препятствие, как бы цепляясь за жизнь и в то же время понимая, что над ним непробиваемая металлическая крышка. Он нежно гладит её ладонью, как бы умоляя продлить жизнь. Эта злосчастная крышка вдруг начинает вращаться. Вращается медленно, словно в густом тумане. От этого вращения его начинает мутить, и он снова пытается вонзить колени в металл, чтобы явилась эта спасительная щель, но тело становится бессильным и неуправляемым.

«Я отдаю концы, — с ужасом констатирует он, — на заслуженном лобном месте! Небо против меня! Ну что поделаешь: есть люди, которые привыкли доводить дело до конца, выполнять задачу полностью, до последней точки, даже если это связано с риском не вернуться. И если взглянуть на это с профессиональной точки зрения, ты обязан был так поступить. Тебе было ясно, что ты приглянулся кому-то в качестве искупительной жертвы».

«Не трать силы! Лежи спокойно!» — шепчет ему чей-то голос, и он сцепляет ресницы, но в зрачках мельтешит та волшебная, тусклая нить света, словно желтая проволока. Она ведь была, эта полосочка!.. Была, была! Он опять врубается коленями в крышку. Желтая проволока в беспокойном сновидении, опутывает его, высасывая из опустошенного тела последние крупицы сил. Все! Он в сетях видений. Они желтой полосой манят и душат его одновременно. И, боясь задохнуться совсем, он снова открывает глаза.

Вокруг — графитная темень. И в этой темени плывут багровые пятна, а среди них, где-то вдали, словно одинокая звезда, мерцает полосочка света. Мерцает и исчезает.

— Я предавал людей, — процеживается шелест из его горячих губ. — По моей вине их сажали за решетку или увозили в психиатрическую лечебницу. Хороших, смелых и трезвомыслящих людей. Это кара, кара Божья! Думаю, что и он, всесильный Кристапович, умрет не своей смертью! И Валентина тоже. Все, кто служил дьяволу из трех букв. И имя ему — КГБ!

Он автоматически, до болей в суставах, таранит крышку. Она не подается. Он делает новую попытку. Тщетно. Вконец обессиленный, он плачет.

И снова сгущается мрак. Полнейший мрак. Значит, действительно все. Наконец-то. Столько раз приходилось думать о смерти. И как тут не думать, если она ходит мимо него. Как тут не думать, если он знал, что в один прекрасный день смерть неизбежно остановится возле него. Настало время ему самому увидеть, как оно там, по ту сторону жизни.

Он вдруг успокоился. Ему стало свободно и хорошо. Он даже попытался удобнее устроить свое тело, раздвинул канаты, которые змеились под ним. И в эту секунду рука коснулась металлического предмета. Пальцы забегали по металлу, пытаясь определить форму и размер.

Это был крюк. Вложив последние силы, он вцепился двумя руками в этот спасительный крюк, пытаясь выудить его из канатных витков. Понадобились немерные усилия, пока в его ладони оказался спасительный предмет.

— Боже, — хрипит он. — Спасибо тебе за помощь!

Воодушевленный подарком судьбы, он вкладывает остаток сил — появилась узкая полоска, в которую он втыкает острие крюка. Щель теперь не исчезает, и он липнет к ней губами, ощутив в склепе дуновение жизни. Струйка воздуха втекает в его тело, оживляя ослабленный организм. Он с удвоенной энергией орудует крюком, раздвигая просвет. Теперь, о Господи, он вне зоны удушья.

Подышав полной грудью всего несколько минут, он окончательно оживает. Очищается кровь, и мысли делаются яснее. Мысли о тех, кто, несомненно, караулит его снаружи. Надо действовать, решает он, расширять отверстие, кричать и звать на помощь. Он стал вращаться, менять позы, чтобы расшевелить застывшее тело.

Вдруг внизу у поясницы он ощутил небольшой твердый предмет. Просунул туда руку и вскрикнул от радости. Это был мобильный телефон. Как же ему угораздило оказаться там? И тут вспомнил, что в боковом кармане пиджака была дыра, поэтому телефон он носил во внутреннем кармане. Там, на палубе, он второпях сунул аппарат в дырявый карман, и тот скользнул за прокладку. Вот почему напавшие, обшарив карманы, не нашли мобильник.

— Теперь я спасен! — шептали дрожащие губы. — Спасен! Он включил аппарат и стал набирать номер Валентины, который он недавно внес в память.

— Да, — услышал он ее голос и не поверил, что это явь. — Серж, это ты?

— Я, — выдавил он.

— Куда ты пропал? — В голосе Валентины сквозило недовольство.

— Валентина, слушай меня и не перебивай. Это очень важно.

— Ну-ну! — скептически бросила она.

— Валентина, на меня напали, когда я оказался на палубе.

— Брось дурить, Серж! — хихикнула она. — Наверное, с кем-нибудь развлекаешься?

— Меня ударили по голове, — он сделал паузу и добавил: — я потерял сознание, а мое тело запихали в какой-то ящик… Люди, которые это сделали, в любую минуту могут вернуться. И тогда мне конец.

После паузы, Валентина ответила дрогнувшим голосом.

— Поняла. Я все поняла. Где тебя искать?

— Не знаю. Я в каком-то ящике на палубе. Одна тут не появляйся — это опасно. Поэтому обратись за помощью к экипажу парома. И поторапливайся.

— Ясно. Бегу, — тревожно проговорила она.

— Ящик для канатов, — успел крикнуть он, перед тем, как девушка выключила телефон.

Он закрыл глаза и ждал. В этом металлическом гробу он утратил всякое представление о времени — погребённых оно не интересует. Но все в прошлом. Теперь он с нетерпением поглядывал на часы, отсчитывая секунды.

Интуитивно он почувствовал приближение людей. Сквозь шум волн до него донесли голоса. Он приложил ухо к щели — да, это были голоса, и люди шли в его сторону. Он уже хотел криком привлечь их внимание, но что-то внутри остановило этот порыв. Голоса становились все отчетливее. Говорили на английском.

— Куда вы его спрятали? — вопрошал властный голос.

— Тут, в ящике, — ответил кто-то. — Появились курильщики, и нам пришлось быстро спрятать тело.

— Кто он?

— Сергей Петров. Эстонец. Он подозрительно крутился у лодки. Что-то вынюхивал. Даже под брезент полез, а там… Пришлось его убрать.

— Выбросьте его за борт.

— Хорошо, шеф. Сергей лежал, затаив дыхание. До побеления костяшек пальцев он сжал крюк, готовый нанести удар любому, кто приблизиться к нему. На карту поставлена его жизнь, и тут не до церемоний. Они, наверное, думают, что он задохнулся в этом гробу. В голове мелькнуло — возможно, эта твоя последняя схватка в этом мире. Внезапность — вот что его может спасти. Надо нанести удар первому, кто сунется сюда, а потом вскочить на ноги и бежать, кричать…

Но удержат ли тело ватные ноги?.. Он напрягся, как хищник перед прыжком на жертву.

— Шеф, сюда идут люди! — раздался тревожный голос. — А, черт! Это матросы…

— Исчезаем! — приказывает главарь.

— А как же с этим?

— Потом ликвидируйте. Сергей откинул взмокшую голову на канат. Облегченно вздох вырвался из его груди. Опять повезло. Он шепотом благодарил Бога, который сегодня был рядом с ним. Смерть опять прошла стороной. Невероятно, но факт. Только в этот день она, эта смерть, задержалась поблизости дольше обычного и заглянула ему в глаза. И, подумав немного, дала отсрочку.

Голос Валентины он узнал сразу и стал колотить крюком по металлу.

— Я слышу стук, — проговорили на эстонском. — Вон из того ящика.

Все, что происходило далее, Сергей помнит смутно. С трудом выкарабкался из ящика и стоял, опираясь о руку Валентины. Он пошевелил ногой, потом другой, проверяя, насколько они способны слушаться и держать тело.

— Ну, как ты? — беспокойно спрашивает Валентина. — Двигаться можешь?

— Вроде бы, — роняет Сергей, и слеза скатывается по его щеке.

— Отведем его к врачу, — говорит человек в форме.

— Да, — отвечает девушка. Он осторожно преодолевает лестницу, так же осторожно пробирается по коридору, опираясь на руку Валентины.

Врачебный кабинет. Слезы все время катятся по лицу, пока женщина в белом халате промывала рану и ставит швы.

— Ничего страшного, — говорила она. — Вам повезло. Рана неглубокая. И если судить по реакции ваших глаз, то сотрясение мозга незначительное. В любом случае советую вам отправиться в свою каюту и попытаться заснуть. Покой — вот главный врачеватель…

Валентина заботливо ведет его в каюту. У дверей он полез в карман, но тут же воскликнул:

— Ключ мой тоже увели. Придется подниматься в администрацию.

— Нет, дорогой, — решительно проговорила она. — Этим займусь я. А ты отдохнешь в моей каюте. Если учесть, что ключ от твоего жилья у них, тебе опасно возвращаться в свою каюту. Пошли.

Она права, тревожно подумал Сергей. Люди, готовые это сделать, всегда начеку. Они не выпустят его из поля зрения, и ему нигде не укрыться от кары. И нет гарантии, что в каюте Валентины ему не грозит опасность.

Подруга заботливо уложила его на койку и ласково проговорила:

— Отдыхай. Я сообщу о пропаже ключа. И попрошу охрану присмотреть за тобой. Представитель судна заявил, что после отдыха проведет с тобой основательную беседу, и ты расскажешь о случившемся. Он составит протокол и возбудит дело о нападении с целью ограбления. Ведь те, которые на тебя напали, сейчас на судне. Их можно арестовать. Я еле уговорила представителя судна, чтобы дали тебе пару часов на отдых.

— Пауза мне нужна, — проговорил он задумчиво. — Не стоит пока поднимать шум.

— Они обязаны об инциденте сообщить на материк. Но они этого не могут сделать, пока не поговорят с тобой. Я пошла, а ты запрись изнутри.

— Подожди, — остановил он. — Посиди минутку рядом. По всему чувствовалось, что он говорил не те слова, какие сейчас вольготно шумели в его голове от нахлынувших чувств. Он гладил ее руку и бездумно ронял какие-то случайные, ненужные фразы, хотя и глаза, и все его тело трепетало совсем от иной причины. Ему хотелось прильнуть к ее лицу, вдыхать ее запахи.

Она словно угадала его желание.

— Ладно. Посижу, — и ласково провела ладонью по его волосам.

Он радостно кивнул, привстал и обнял ее. Хмельное расслабляющее тепло коснулось его сердца, и мир вокруг него внезапно приобрел звук, запах, окраску. Лунный свет мелькнул в иллюминаторе, призывая к чему-то таинственному и желанному. Он потянул ее за руку.

— Тебе нельзя волноваться, — сказала она. И эти ее слова отозвались в нем благостно и жарко. Горячие его пальцы сомкнулись на девичьем затылке.

— У меня муж и дочка, — лепетала она бессвязные слова. — Тебе нужен покой. Что-то не то мы делаем… А что подумает муж? А что подумает дочь?..

Он молча раздевал ее в головокружительном тумане. Он видел только ее мерцающие глаза. Они, высвеченные изнутри голубым полыханием, затягивали его в свой колдовской водоворот… Что за перепады, мелькнуло в голове, — от смертельной минуты до сказочного волшебства.

Под шум волн и рокот двигателя, их тела слились.

Факт и комментарий.

Как утверждает документ, каюту номер 6230 занимал Александр Воронин.

В одном из кабинетов компании «Эстлайн» я встретился с сотрудницей, у которой сохранился список пассажиров, отправившихся 27 сентября 1994 года на пароме в Стокгольм.

— Вы можете назвать фамилию пассажира, который располагался на четвертой палубе в каюте под номером 6230?

— Нам запрещено выдавать прессе какую-либо служебную информацию касательно парома «Эстония», — твердо заявила она.

— Но меня послал к вам, — я назвал имя ее родственника, — с надеждой, что вы поможете.

— Это другое дело. — Она достала из ящика стола бумагу. — В этой каюте ехал господин Воронин. Гражданин Эстонии. Тут, эээ, — женщина на секунду замялась. — Обычно эту каюту занимал второй капитан Аво Пихт. Почему он не воспользовался ею в последнем рейсе, остается загадкой.

— Этот пассажир ехал один?

— Нет. С ним в каюте было еще два человека, фамилии которых не указаны в этом списке.

— Я думал, что ваша служба фиксирует всех пассажиров парома?

— До катастрофы «Эстонии» в практике пассажирских перевозок не существовало определенных предписаний по обязательному составлению списков пассажиров. Так, например, глава семейства мог приобрести билет на перевозку своей автомашины и всех едущих в ней членов семьи без указания их имен. Каюта тоже оформлялась на одну фамилию. Правда, — торопливо заметила он, — после гибели «Эстонии» этот порядок изменен.

— Значит, — я больше размышлял вслух, чем задавал вопрос, — купить и оформить билет на свое имя мог один человек, а вместо него в плавание мог отправиться кто-то другой?

— Бывали и такие случаи.

— Каково количество пассажиров в вашем списке?

— 989 человек, из которых 162 — члены экипажа.

— Можно ли верить этим цифрам?

— Трудно сказать. Официально эта цифра не подтверждалась.

— Скорее всего, цифра является недостоверной, поскольку, по сведениям шведского прокурора Томаса Линдстрата, на борту парома находился контейнер, в котором тайно перевозилось от 148 до 174 нелегальных пассажиров.

— Все может быть. Например, в 1993 году был скандальный случай незаконной перевозки 17 курдских беженцев в контейнере морского буксира. Находившиеся там люди почти задохнулись и лишь в последний момент дали знать о себе криками и стуком. Шум услышал вахтенный матрос, совершавший обход буксира.

— Общее число официально находившихся на борту парома пассажиров и членов экипажа не совпадает со списком, которым располагала шведская страховая компания, осуществлявшая денежные выплаты родственникам погибших. По спискам страховщиков, на борту «Эстонии» находилось больше людей, чем это признавалось официально. И последний вопрос. Кто занимал каюту под номером 6230?

— Эстонский гражданин по фамилии Воронин.

ПАРОМ «ЭСТОНИЯ». МАРТИН НИЛЬСЕН.

Он потягивал пенистое пиво и обозревал просторный зал. На освещенной танцевальной площадке не стихало страстное кружение. В грохоте оркестра и среди пьяного гвалта никто не видел и не слышал друг друга. Лихорадочная гульба, наподобие бездонной воронки, втягивала в свой водоворот туристов, командировочных, бизнесменов, студентов, обелённых сединой пенсионеров. Так уж случается во время морских путешествий на пассажирских судах, что вынужденное безделье заливалось спиртным в сбитых наспех компаниях.

Мартин слыл среди своих знакомых трезвенником. Из алкогольных напитков он позволял себе лишь пиво. В школьные и студенческие годы он активно занимался спортом и сознательно не брал в рот ни капли спиртного, выполняя основную заповедь своего тренера по плаванию. «Хочешь достичь в спорте результата — утверждал наставник, — забудь о том, что есть на свете женщины и спиртное». Женщины Мартина не интересовали, а от спиртного он шарахался, как от чумы, ибо в глубине души мечтал о спортивной славе.

Трудно было сохранить эту принципиальность в университете, где студенческая братия не мыслила себе жизни без шумливого застолья с недорогим вином. За твердый характер однокурсники нарекли его «трезвенником».

— Сколько тут одиноких баб, — восхищенно протянул захмелевший сосед по столику. — Я накачаюсь водкой и пойду танцевать. Повезет — затащу какую-нибудь деваху в свою каюту. И вам советую поторопиться, пока всех свободных баб не разобрали…

— Спасибо за совет, — бросил Мартин, — еще не вечер.

— Ну-ну, — пробубнил сосед и залпом опустошил рюмку. Мартин откинулся на спинку стула и сомкнул ресницы.

Перед ним всплыло утонченное лицо юноши с большими карими глазами, которые грустно контрастировали на бледном лице Андрея. Мартин почувствовал, как теплая волна прокатилась внутри, вызывая грусть. Сейчас, здесь, он вдруг почувствовал, как дорог ему Андрей.

Они познакомились года четыре назад на студенческой встрече в Тарту. Мартин влюбился в этого парня с первого взгляда и зачастил в Эстонию. Андрей учился на факультете иностранных языков в старейшем университете, а в свободное время писал статьи для газет и журналов, которые охотно печатали. Гонорары были приличной добавкой к тощему студенческому кошельку. Писанина настолько захватила его друга, что тот уже подумывал перевестись на факультет журналистики.

Мартин заканчивал отделение общественные наук стокгольмского вуза и прекрасно говорил на английском, немецком, финском, поэтому языкового барьера в общении у них не было.

Вспомнив университет, Мартин тяжело вздохнул. Го д назад он получил диплом и, увы, до сих пор не нашел применение своим знаниям. В богатой Швеции, тоскливо размышлял он, нет ни малейших шансов доказать, что ты чего-то стоишь. Получается, что диплом — ерунда, ничего не значащая. Можно, конечно, зарегистрироваться на бирже труда и уповать на хоть какую-нибудь работенку. Но пособие по безработице не видать как своих ушей — ты же нигде не работал и, значит, не был уволен. Раз ты никогда не работал, ты не безработный… Бред какой-то…

Он мысленно вернулся к своему визиту в Эстонию. Андрей умолял его переехать в Тарту и начать совместную жизнь. Мартин готов был бросить Стокгольм и отправиться к любимому человеку. Но… на какие шиши они будут жить!?

Неделю назад, когда он на этом же пароме направлялся в Таллин, к столику подсела эффектно одетая женщина лет сорока. Разговорились. Он поведал о своих проблемах.

— С вашей внешностью, — удивилась она, — можно жить припеваючи. Вот моя визитная карточка. Звоните. Я попытаюсь помочь вам с работой.

Мартин взглянул в зеркало. На него смотрел высокий блондин с голубыми глазами и с фигурой Аполлона. Многие женщины ему говорили подобное и предлагали высокооплачиваемую работу. Но он хорошо знал, что потребуют от него за подобную услугу. Он не мог удовлетворить прихоть богатой предпринимательницы, потому что… был голубым. Хоть меняй ориентацию, грустно подумал он, и от этой мысли его чуть не стошнило.

Сосед по столику, немолодой финн, глушил водку по-черному. Поймав осуждающий взгляд Мартина, он икнул, извинился и заплетающимся языком проговорил:

— Только тут, в море, я вдоволь получаю водки. И, извините, напиваюсь. Ну, не настолько, чтобы валится со стула и не дискутировать с достойным партнером.

Он уставился на Мартина мутными глазами. Тот лишь улыбнулся и слегка кивнул головой.

— Я возвращаюсь из России, — продолжал финн, — где подписал выгодный контракт. Сейчас русские нас, скандинавов, подкармливают… Впрочем, вся Европа сегодня кормится от Кремля. Там принимаются хорошие законы, позволяющие нам, иностранцам, обогащаться… Но дело не в этом!.. Ответьте мне, зачем Запад навязывает русским демократию? Это безумие! Демократия несовместима с дикими традициями этой страны. В девятьсот семнадцатом ввели ее, эту демократию, в дремучей России… И получилась кровавая бойня, где сын убивал отца, а мать предавала дочь… Простите меня, но история доказала, что такие понятия, как Россия и демократия — несовместимы. Тут нужен царь с жесткой рукой!..

Третьим за столиком сидел мужчина лет сорока, хорошо сложенный, среднего роста с густыми бровями и черными озорными глазами. Возможно, подумал Мартин, разглядывая соседа, в его жилах есть пару капель мексиканской или пуэрториканской крови. А может, он просто-напросто принадлежит не к «ковбойскому» типу янки, а к иному, европейскому. Мартину трудно было определить его национальность.

— У вас — сухой закон, — неожиданно заговорил черноглазый сосед по-английски с явным кавказским акцентом. — Нехватка алкоголя влияет на вашу психику. По этой причине вы не совсем правильно оцениваете Россию.

Финн округленными глазами смотрит на нового оппонента, опустошает рюмку и рычит:

— Да, мы недополучаем водку. Закон есть закон, и его мы соблюдаем на родине. Мы любим свою родину. За её территорией — мы расслабляемся и наверстываем упущенное.

— Если ваша родина такая хорошая, то почему же вы работаете в России!? — иронически вставил кавказец.

Жадно втянув воздух после очередного водочного глотка, финн поднимает вверх указательный палец и заявляет:

— Бизнес подчиняется рынку, а он сегодня, лично для меня, как и для многих других европейцев, привлекателен в России. Хотя в этой стране всегда царили темнота и невежество!

Мартин с улыбкой слушал этот диалог и не вмешивался в их разговор.

— Но вернемся к невежественной России, — закипает кавказец, — где, по вашему утверждению, невозможно посеять семя демократии?

— Вернемся! — икнул сосед. — Я докажу свою… Финн не договорил, ибо ресницы его слиплись, и он принялся было сползать вниз, но оппонент, проявив завидую реакцию, вовремя поддержал обмякшее тело.

— Что с ним делать? — кавказец растерянно посмотрел на Мартина.

Сын Суоми, словно услышал фразу оппонента, тут же пришел в себя, виновато улыбнулся, потянулся было к бутылке, но махнул рукой и промямлил:

— С меня хватит. Пойду в свою каюту. Пошатываясь, он заковылял к выходу. Кавказец поблагодарил Мартина за компанию и тоже удалился.

Он остался один, пил пиво и слушал музыку.

— У вас свободно? — услышал он за спиной моложавый женский голос.

— Да, пожалуйста! — проговорил он и обернулся. Перед ним стояла худощавая женщина в строгом черном костюме. Её партнер, высокий, полный мужчина лет пятидесяти, заговорил, обращаясь к ней, на немецком:

— Коллега, позвольте мне закончить свою мысль. Так уж получилось, что на протяжении многих веков духовный облик человека формировали религии. Религия — это продукт неустанного поиска человеком своей сущности, поиска ответов на глубинные вопросы бытия.

— Наконец-то, Хайнер, ты сбросил с себя мантию социализма и заговорил как цивилизованный ученый, — улыбаясь, проговорила она.

— Это все благодаря тебе, Ани! — Он нежно коснулся ее ладони. — Но я вернусь к своей мысли. К религии человек приходит, начав поиск смысла жизни, своего предназначения. Что есть Мироздание? Где начало всему сущему и где конец? Вот тут очень важный момент — какая религия дает правильные ответы? — Он вопросительно смотрел на соседку, моргая короткими ресницами.

— Бог един, дорогой профессор, — вздохнула она, — и нет смысла делить религии на правильные и неправильные. Человек рано или поздно приходит к мысли, что его собственная жизнь, окружающий мир подчинены каким-то раз и навсегда данным закономерностям, многие из которых выше его понимания. И в силу этого он ищет символ всему непонятному и непознанному. Таким символом, соединяющим в себе как созидающие, так и разрушающие начала, для человека во все времена становился Бог. Но Бог как стержень Мироздания приходит в сознание людей всегда через какие-то верования, через религии, через учения, каноны и заповеди пророков — основоположников этих религий. Вот их имена: Будда, Моисей, Иисус Христос, Мухаммед…

— Дорогая, ты забыла сюда причислить самого загадочного среди пророков — Заратустру!

— Я о нем мало знаю, — призналась женщина и добавила: — К моему великому стыду.

— Ани, — взахлеб заговорил профессор, — религия Зара-тустры наиболее древняя, мало доступная для глубокого изучения. Именно этим она меня привлекла. Вот уже десять лет я серьезно изучаю Заратустру. Сегодня зороастризм исповедует лишь небольшая группа верующих в Индии и Иране. Они называют себя парсами. Я только что побывал в Узбекистане, где жил и творил великий Заратустра.

Мартин с интересом слушал диалог то ли преподавателей вузов, то ли ученых. О пророке Заратустре он читал в работах Фридриха Ницше, которым серьезно увлекся на третьем курсе университета. В своих тезисах этот немецкий философ писал о Заратустре как о проповеднике идеи «сверхчеловека». Ницше утверждал, что определяющей силой в природе и обществе является воля. Ход истории, по мнению немецкого философа, зависит от воли одиночек, стремящихся к власти. «Воля к власти», по Ницше, — главный побудительный мотив поступков и образа жизни «сверхчеловека» — «человека-зверя», «белокурой бестии», стоящей «по ту сторону добра и зла». Заратустра, по мнению Ницше, и был сверхчеловеком. Если бы природа не отпустила одной личности столько доброй жизненной энергии, сколько она вселила, скажем, в За-ратустру или Будду, Иисуса Христа, Мухаммеда, Моисея, то они не сумели бы выделиться среди своих современников, не стали бы мессиями. Природа наделила этих пророков сверхкачествами, сверхчувствами, которые и позволяли им выходить к людям с новыми идеями, предсказывать будущее, воодушевлять людей, вести их за собой.

Втайне от других Мартин считал себя сверхчеловеком, поэтому изучал Ницше, и Шопенгауэра, и всех других ученых, которые проповедовали культ сильной личности. Разговор соседей по столику настолько заинтересовал Мартина, что он забыл о своих невзгодах и внимательно слушал диалог представителей ученого мира.

— Я должен обратить внимание, — подчеркнул профессор, — на одну весьма характерную особенность: все пророки, основатели великих религий — выходцы из стран Востока. Будда жил и проповедовал в Индии. Моисей родился в Египте. Иисус Христос явился на белый свет в Вифлееме, близ Иерусалима. Мухаммед родился в одном из знатных городов Востока — Мекке. Не стал исключением и Заратус-тра. Его родина — древний Хорезм. Да иначе и быть не могло: великий человек всегда является там, где дух природы наиболее концентрирует свои начала. Такой чудотворной землей являлся Хорезм, что означает в переводе «Солнечная земля». Древний Хорезм, как утверждают персидские наскальные надписи и древние рукописи Греции, Китая и других стран, слыл весьма процветающей страной с высоко развитой материальной и духовной культурой.

Профессор оборвал свою речь, задумчиво посмотрел на собеседницу, улыбнулся и мажорно произнес:

— Дней пять назад я ходил по этой священной земле. — Он поднял к небу глаза, в которых сквозили гордость и восхищение.

Мартин сетовал на громкую музыку, которая накатывалась с эстрады и захлестывала зал ритмичными звуками, скрадывая фразы ученых.

— О, Хайнер, — воскликнула женщина, — ты посетил места древней цивилизации?!

— Да, Ани. Я видел знаменитый Регистан в Самарканде, древний комплекс «Чор-Минор» в Бухаре и знаменитый Чель-пык — храм бога огня, который находится на территории Хорезма и в котором творил Заратустра…

— Ты меня заинтриговал этим пророком, — улыбнулась она. — Расскажи о нем подробнее?

— Притягательная звезда Заратустры зажглась на стыке четвертого и пятого веков до нашей эры. Это отнюдь не случайность. Давно стало закономерным: в каждый переломный период развития человечества появляются такие личности, которые концентрируют в себе новые идеи и своим примером, своей праведностью, своими проповедями укореняют их в сознании народов. Эти личности, пророки или государственные деятели, концентрируют в себе судьбоносные новшества, надолго определяющие пути стран и народов.

— Какому богу преклонялись люди, живущие тогда на этой территории? — Она встряла с вопросом и тут же извинилась: — О, Хайнер, я прервала тебя. Ради Бога, прости!

— Зачем же извиняться, Ани, — улыбнулся профессор. — Я ценю твое любопытство. Итак, в Иран, Хорезм, Вавилон ассирийцами-завоевателями и их жрецами был привнесен бог Молох. Ему повсеместно возводились храмы, куда приносили в жертву детей и взрослых. С особым рвением жрецы исполняли кровавый ритуал тогда, когда начинались войны или на народ обрушивались засухи, голод, чума. В те трудные времена Молох собирал ужасную «жатву». И чем отчаяннее было положение, тем ненасытнее становился Молох, тем щедрее одаривали его жрецы…

Он прервал свой рассказ, прислушался к мелодии и неожиданно проговорил:

— Дорогая Ани, я люблю медленный танец. Разреши оторваться от кровавых картин прошлого и пригласить тебя на танго.

— С великим удовольствием, Хайнер. — Улыбка осветила ее лицо, и она торопливо поднялась, взяв под руку профессора.

Мартин сидел под впечатлением исторического диалога. Оно, это прошлое, сомкнулось вокруг него, словно забытый сон в гулком зале кинематографа, и кровавое месиво проплывало вокруг. Он пытался представить себе кровожадного Молоха, но образ расплывался. Зато его любимый Ницше предстал перед глазами четко и ясно и шептал ему о культе сильной личности, который утверждал себя в противовес реально существующим общественным отношениям и моральным нормам. Эта сильная личность не признавал ничего и шла к своей цели, сметая все на своем пути…

Они вернулись к столу довольные и улыбчивые. Профессор остановил кельнера и заказал по рюмочки коньяка, при этом вопросительно взглянув на Мартина.

— Спасибо, — поблагодарил Мартин. — Я пью лишь пиво, а на спиртное наложил табу.

— Вы поступаете совершенно правильно, — подчеркнул профессор и перешел на ораторский тон: — Я рассказывал о Молохе. Продолжу, с вашего разрешения. — Он окинул взглядом даму и соседа и, поймав одобрительные кивки, поведал: — В Карфагене стояла его главная статуя, сооруженная специально для принятия человеческих жертв. Она была колоссального размера, вся из меди, полая внутри. Го — лова бычья, потому что бык был символом силы и солнца. Руки у статуи были чудовищной длины, и на огромные простертые ладони клалась жертва. Руки, движимые цепями на блоках, скрытыми за спиной, поднимали обреченного до отверстия в груди. Внутри статуи пылал костер. За несколько минут жертвы на раскаленной решетке превращались в прах, а под ногами колосса быстро росла горка пепла.

— Это ужасно, Хайнер! — воскликнула она. — Хотя история знает много жестоких страниц, где лютовали правители.

— Ты права, Ани. Но я вернусь к тем дням, когда лютовал Молох. Как я уже говорил, детей клали живыми на раскаленные ладони чудовища. Родным, присутствующим при ритуале, строго-настрого воспрещалось демонстрировать печаль и страдания. Матерям запрещалось своих чад оплакивать при жертвоприношении, чтобы не вызвать гнева Молоха. Если женщина не выдерживала, принималась голосить или падала в обморок, то ее предавали позору. Чтобы рыдания матери и ребенка не были слышны, во время обряда жрецы и служители храмов били в барабаны, играли на флейтах, придавая ритуалу жуткий, мистический характер…

— И часто подобное повторялось?

— Часто. Жертвы Молоху приносились не только в часы испытаний. Так, карфагеняне после победы приносили в жертву Молоху самых красивых пленных женщин. О том, что этот обычай бытовал в Персии и Хорезме, мы узнаем из повествований древнегреческого историка Геродота, — он достал из портфеля какие-то записи и стал читать. — «Жена Ксеркса Аместрида велела закопать дважды по семь персидских юношей знатного происхождения в честь божества, которое помещалось под землей, в благодарность за достижение глубокой старости. А ее муж, предводитель войска персов Ксеркс, после удачного перехода через Стримон, узнав, что местность эта называется «Девять путей», велел закопать в землю девять юношей и столько же девушек из местного населения»…

— А как же они объясняли свои поступки народу? — воскликнула она.

— Как бы они ни объясняли необходимость подобных жертвоприношений, все это вызывало возмущение у простых людей. Иногда случались и массовые протесты. Особенно сильные народные волнения были в Бактрии и Хорезме в первый год правления персидского царя Дария, о чем свидетельствует надпись, высеченная на Бехистунской скале (территория нынешнего Ирана). Восстание было жестоко подавлено. По приказу Дария при этом было убито 55 тысяч мятежников. Вдохновителем восстания, как свидетельствует история, стал сам пророк Заратустра. В своих проповедях он осуждал массовые кровавые жертвоприношения. Он утверждал, что никто не имеет право лишать человека жизни, что она священна. По его мнению, представители зла в реальном мире были алчные правители и жрецы кровожадного Молоха. За-ратустра объявил им войну. Он призывал всех бесстрашно бороться со злом. Человек, живущий на земле, должен творить добро, ибо за зло ему неотвратимо придется отвечать перед великим судом. Это были новые духовные постулаты…

Мартин слушал затаив дыхание. Профессор опять неожиданно прервал рассказ и пригласил даму на танец. Мартин посмотрел на пустую пивную кружку и пошел к бару. Кто-то схватил его за рукав пиджака. Высокая и довольно крупная пассажирка, явно под градусом, бесцеремонно, взяла его под руку и проговорила:

— Под такую музыку грех разгуливать в одиночестве! Надо двигаться и наслаждаться жизнью. Пойдемте танцевать, викинг?

Он заколебался. Женщина, повысив голос, заявила:

— Вы же не можете отказать даме?

— Да, да! Конечно! — смутился Мартин. Он торопливо вывел ее на середину дансинга и сразу же привлек к себе всеобщее внимание — партнерша завертела массивными бедрами с юношеским задором, сбивая всех, кто попадался на пути. Танцующие шарахались в стороны, ибо партнерша Мартина была килограммов под сто, и бесцеремонно таранила всех, кто мешал ей выделывать сногсшибательные па.

Когда ритмичные звуки рока оборвались и он с облегчением готов был проводить партнершу, оркестр заиграл медленный вальс. Дама с кошачьей реакцией поймала его за руку, затем плотно прижалась и горячо прошептала:

— Обнимите меня покрепче, викинг.

Она с каждым движением вызывающе задевала его своими массивными бедрами, и ему ничего не оставалось, кроме как плыть в этом океане плоти.

— Я в каюте одна, — шептала она. — Не хотите ли составить компанию?

— В следующий раз, — пробурчал Мартин.

— А будет ли он? Сегодня я без мужа. В следующий раз я буду с ним. Не спешите с ответом, подумайте… Живем один раз…

— Я — человек уравновешенный, — лепетал Мартин, — мною руководит холодный рассудок. Стоит ли пускаться в связь с незнакомым партнером?

— Стоит! — решительно отрубила дама.

— Тогда я вас разочарую, — усмехнулся Мартин. — Я, мадам, другой ориентации.

— Голубой, что ли! — она шарахнулась в сторону.

— Вы угадали.

— Я ошиблась в своем выборе, — выдохнула партнерша и растворилась среди пар.

Мартин облегченно вздохнул и вернулся к своему столику.

— Жертвоприношения богам, — увлеченно рассказывал профессор, — этот кровавый ритуал, был ненавистен всем тем, кто вел на костер своих детей. Все это вызывало гнев не только к жрецам, основным исполнителям воли дэвов, но и к правителям, которые покровительствовали жрецам и давали свое согласие на массовые жертвоприношения. Заратустра был первым, кто воспротивился этому губительному обряду. Пророк сказал, что ему богом ниспослана мысль о греховности приношения в жертву богам людей. Кстати, поговорка «Нет пророка в своем отечестве» уходит своими корнями в те давние времена, когда правители Хорезма, возмущенные проповедями Заратустры, стали притеснять его, угрожать физической расправой…

Итак, в какую бы эпоху ни жил пророк, он наилучшим образом концентрирует в себе все то, что содеяно человечеством и выстрадано им на этот период развития и в силу этого дает новое толкование жизни, новую направленность дальнейшему духовному развитию человечества. Вот и Заратуст-ра, придя в жизнь в самый апогей поклонничества Молоху, первый увидел человеконенавистническую сущность этого вероучения и, совокупив увиденное с откровением божьим, вышел к народам с новой религией, стержнем которой стала любовь к человеку, к благочестию, вера в добро и сопротивление злу.

Профессор оборвал свою речь и тяжело вздохнул, как будто сам окунулся в те жестокие времена. Коллега тихо проговорила:

— Если бы природа не отпустила одной личности столько доброй жизненной энергии, сколько она вселила, скажем, в Заратустру или Будду, Иисуса Христа, Мухаммеда, Моисея, то они не сумели бы выделиться среди своих современников, не стали бы мессиями.

— Ты права, Ани, — устало выронил профессор. Мартин порывался задать ему вопрос, но он считал себя лишним в этом диалоге ученых людей. Профессор внимательно посмотрел на него и мягко спросил:

— Вы так внимательно слушали нас! Увлекаетесь историей, молодой человек?

— Все, что вы рассказали, было очень интересно. Я, действительно, люблю историю. В работах Ницше о Заратустре я прочитал о каких-то «башнях молчания», которые создал этот пророк.

— О, — воскликнул профессор, — это действительно создал Заратустра. В эти башни после смерти — то ли от болезни или на поле брани — родственники и близкие приносили тела своих близких. Трупы укладывали на специальной площадке, затем отправляли погребальную службу и оставляли тела на открытом воздухе. Птицы, солнце и атмосфера делали свое дело. Вскоре от тела оставался желтый скелет. Родственники возвращались к «Башне молчания», собирали кости усопших и прятали их в специальных глиняных сосудах-оссуариях, которые находились в храме огня. Эта форма захоронения наилучшим образом отвечала идее Заратустры о переселении душ. Согласно пророку тело покойного, находясь на открытом воздухе, легче высвобождает душу из своих бренных объятий, и она устремляется к Богу.

Профессор взглянул на часы и повернулся к коллеге.

— Ну что, Ани, позволь на этом закончить дискуссию. Пора на покой.

— Да, конечно, — закивала она.

Они попрощались с Мартином и медленно пошли к выходу под ритмичную чечетку, которую исполняли на эстраде сестры-близнецы.

Мартин досмотрел танец и направился к двери, ведущей на палубу.

В ночных сумерках, захлестывая пасмурное небо, колыхались серые волны. Дул порывистый ветер, бросая в лицо водный бисер. Он взглянул на часы — стрелки показывали час ночи. Палубу трясло мелкой дрожью, ноги скользили, и он вцепился в холодные поручни. Резкий ветер остудил его, и Мартин вернулся в салон. В длинном коридоре с многочисленными каютами увидел соседа по столику. Финн никак не мог попасть ключом в замок, отчего изрыгал почему-то трехъярусный русский мат. Мартин двинулся в его сторону, чтобы помочь бедолаге, но тут раздался грохот, и неведомая сила припечатала его к стене. Чрево судно, будто живое существо, затряслось, потрескивая обшивками. Свирепый грохот дизелей заложил уши больно и колко, словно стекловатой.

«Что это?! — тревожно пронеслось в голове Мартина. — Катастрофа?! Не может быть!..».

И как бы подтверждая его страшную догадку, невидимая сила встряхнуло судно и стало разворачивать, свет на палубе погас, и навалилась гнетущая темнота, наполненная грохотом, треском и паническим воплем пассажиров.

Но вскоре подозрительные звуки затихли, и к Мартину вернулось спокойствие. Он взял из непослушных пальцев финна ключ и открыл дверь каюты. Тот кивнул ему в знак благодарности и рухнул на кровать.

Мартин опять вернулся в ресторан.

США. ТОМАС СТЕНМАРК.

Генерал принял их стоя и, глядя куда-то сквозь и поверх гостей, равнодушно отчеканил:

— Господа, вы поступаете в мое распоряжение, — и, бросив взгляд на старинные настенные часы, добавил: — Через три часа вам следует вылететь в Стокгольм.

С другой стороны стола склонился над картой немолодой майор, большой горбатый нос которого свисал вниз, как будто все годы вместе с хозяином усердно всматривался в оперативные сводки и документы. Маленькие влажные глаза его были вооружены очками.

Генерал указал на него и продолжал.

— Майор Вандер объяснит вам задание. Тот оторвался от карты, внимательно разглядел каждого и картавым голосом пояснил:

— На Балтийском море затонуло одно судно. Ваша задача достать из потопленного корабля некий военный груз. Детали операции вам объяснят наши шведские и финские коллеги.

— На какой глубине лежит судно? — тут же задал вопрос Нортон.

— Приблизительно на глубине восьмидесяти метров. Это все, господа, — подытожил майор. — Сейчас вас отвезут в Пентагон, где вы получите самое современное снаряжение для подводных работ, что поможет вам выполнить ответственное задание.

— Государственное задание, — подчеркнул генерал. — Все, господа! В Стокгольме вас встретят. Вы поступаете в распоряжение тамошней службы «KSI».

Томас вздрогнул — это была его контора.

— Господа, — впервые за всю беседу улыбнулся генерал, — я приглашаю вас на обед и предлагаю выпить за успешно выполненное государственное задание.

Звонок из Стокгольма застал Томаса у трапа самолета.

— Томас, — услышал он дрожащий голос жены, — должна сообщить тебе трагическую весть, — в аппарате возникла пауза, и он услышал всхлип, — погибла тетя Хелга…

— Как?! Когда?! — воскликнул он.

— Она возвращалась из Таллина на пароме «Эстония»… Паром потерпел аварию… Об этой трагедии говорит весь мир…

— Я в последние сутки не включал радио и не читал газет, — упавшим голосом констатировал он. — Возможно, еще найдут ее? Тетя неплохо плавает…

— Дай-то Бог, — выдохнула жена. — Пока сообщили, что из восьмисот пятидесяти пассажиров спасли всего лишь сто тридцать семь. — Будем надеяться на чудо…

— Я сегодня вылетаю в Стокгольм.

— Жду тебя. Он поднимался на трап в каком-то оцепенении. Как только воздушная махина оторвалась от бетонки, он прильнул к окну. Друзья заметили резкую перемену в поведении коллеги.

— Неприятная весть? — тихо спросил Нортон.

— Да, — выдавил лейтенант, смахивая слезу. — Погибла тетя, которую я очень любил. Моя мать рано умерла, и она воспитала меня, как родного сына…

И чтобы не выдать своего состояния, он опять отвернулся к окну.

Небо набухало сырой тяжестью. И сквозь эту темную завесу уже ничего нельзя было разглядеть: ни солнца, ни самого неба — была огромная пустота, мутная и липкая, как сгусток горечи, шевелившийся в его душе. Он всматривался в темное месиво, словно пытаясь в этой вязкой трясине разглядеть таинственные знаки судьбы. Но вместо знаков судьбы перед глазами всплывало до боли знакомое лицо тети.

Внутри что-то вдруг надломилось, оборвалось, обнажив потаенную, но уже не способную отныне заглохнуть боль.

Факт и комментарий.

Премьер-министр Швеции Карл Бильдт.

Я встретился с этим человеком на легендарной шхуне «Васа», что красуется на набережной Страндвэген в Стокгольме. Но разговор наш был не об этом корабле, а о пароме «Эстония». Мой собеседник — некогда приближенный премьер-министра Швеции Карла Бильдта, который был главой правительства в памятном 1994 году, когда погибла «Эстония».

— Не кажется ли вам символичным, — начал я беседу, — что наш разговор происходит на этом легендарном трехмачтовом и 64-пушечном корабле, который ваши предки подняли со дна морского более трехсот лет назад и превратили в уникальный музей. А вот «Эстонию» по таинственным причинам не хотят поднимать, хоть об этом просит вся Европа.

— Разными путями они оказались на дне. «Васа» — боевой корабль и утонул, получив пробоину в морском сражении, а «Эстония» — гражданское судно, куда военным, согласно международным конвенциям, с оружием входить запрещено. Но военные нарушили табу, игнорировав международные правила, и по их вине погибли сотни гражданских пассажиров.

— Поднимать паром боятся, и на то есть причины?

— Совершенно верно.

— Прятать концы в воду начал тогдашний премьер-министр Швеции Карл Бильд. Вы были рядом с ним, когда ему сообщили о трагедии?

— Да. Когда тонула «Эстония», мы пировали в государственной канцелярии Розенбад. Я находился рядом с премьером.

— По случаю чего состоялось пиршество?

— Наша партия проиграла выборы, и через пару недель ожидалась смена правительства.

— У господина Бильда, потерявшего премьерское кресло, наверное, было подавленное состояние?

— Нет. Мы весело отмечали свое поражение, ибо всем были гарантированы солидные должности — Швеция не оставляет в стороне тех, кто однажды побывал у власти. Так что безработица никому не грозила, и у нас не было причин для огорчений.

— Во сколько премьеру сообщили о трагедии?

— Было половина второго ночи.

— Получается, что весть пришла через сорок минут после погружения парома в морскую пучину? Но премьер утверждал, что он об этом узнал лишь в три ночи?

— Видимо, у него на этот счет были свои соображения.

— Откуда пришло сообщение?

— Ему позвонили из нашей военной разведки — MVST.

— Каковы были действия главы государства в первые часы после трагедии?

— Он заявил, что информация о гибели парома «Эстония» не подлежит огласке. Сам же вместе с несколькими доверенными лицами заперся в одном из кабинетов канцелярии и до самого утра вел непрерывные разговоры с зарубежными персонами.

— Вы знаете, о чем он говорил? И почему с иностранцами?

— Все это время он говорил на английском языке. О чем? Мне не известно.

— Возможно, во время этих разговоров влиятельные собеседники подсказывали ему, какие именно надо принимать решения?

— Вполне возможно. На первом же публичном своем выступлении он старательно подчеркивал, что паром утонул по техническим причинам. Ему не следовало делать столь поспешный вывод.

— Понятно, — резюмировал я, — кто-то из-за рубежа был очень заинтересован скрыть истинные причины гибели парома и направить комиссию по ложному следу? А кто из шведов, после зарубежных телефонных переговоров, консультировал премьера в эти часы?

— Министр транспорта и коммуникаций Матс Одел со своими советниками. С их помощью премьер составил план действий по созданию аварийной комиссии, которая должна была выявить причины катастрофы.

— В полдень господин Бильдт срочно вылетел в Финляндию. С какой целью?

— В компании с советником МИД Ионасом Хафстрёмом и капитаном III ранга Эмилем Свенссоном из аналитической группы государственного совета Швеции Бильдт вылетел в Турку, чтобы встретиться там с главой правительства Финляндии Эско Ахо и эстонским премьером Мартом Лаа-ром. Замечу, что эта их встреча происходила при закрытых дверях и носила секретный характер.

— Допускал ли премьер такую причину, как теракт?

— Подобные выводы он тут же отметал.

— Если вернуться к длительным телефонным переговорам премьера в первые часы после катастрофы, допускаете ли вы мысль, что главным советником стали представители Пентагона?

— К этому выводу пришли многие не только в моей стране, но и за рубежом.

ПАРОМ «ЭСТОНИЯ». КАЛЕВ ВАТРАС.

Из бара он вышел в подавленном состоянии. В подозрительном, как ему показалось, взгляде незнакомца он успел прочитать свой приговор. Возможно, успокоил себя матрос, все это я придумал. Когда тебя преследует страх, померещиться может всякое. Тем более, если ты не относишься к сословию героев…

В холле он остановился и посмотрел на себя в зеркало. Красная паутинка в глазах, лицо устало осунулось, губы слегка дрожали. Я слишком мнителен, решил он, надо прилечь отдохнуть. Он зашагал к лифту мимо широкой витрины магазина, за которой мелькали пассажиры с покупками в руках. Тина Мююр, увидев сквозь стекло поставщика товаров, жестом подозвала к себе. Ватрас вошел в просторный зал и направился к кассе.

— Сегодня люди с ума скакнули, — устало проговорила продавщица, — сметают с полок все. Как будто настал конец света! Питьевая вода закончилась. Тут, в накладной, одна цифра, а фактически ты мне завез на двадцать упаковок меньше. Как это понимать?

Ватрас удивленно посмотрел на продавщицу, но тут же вспомнил о поддоне, оставленном на автопалубе.

— Не волнуйся, Тина, — успокоил он, — эти упаковки лежат на нижней палубе. Сейчас привезу.

— Срочно! — поторопила продавщица. — Народ умирает от жажды.

Ватрас заметил, что рядом с продавщицей, на полу, стоит объемистая дорожная сумка и сложенная куртка. Тина перехватила его взгляд и пояснила:

— Это сумка с моим барахлом.

— Почему здесь, а не в каюте? — удивленно спросил матрос.

— А ты что, не слышал разговоры в нашей мореходной семье?

— Какие разговоры?

— Витает слух, что всем членам экипажа следует быть готовым ко всяким непредвиденным обстоятельствам. Многие наши загодя сложили все необходимое в чемоданы и сумки, чтобы не терять время на сборы…

— На какие сборы? — все больше и больше удивлялся матрос.

— Это в случае, если паром пойдет ко дну, — тараторила продавщица.

— Что ты мелешь?.. Учения, что ли, ожидаются? — не унимался Калев.

— Может быть, и учения. А, может, и по-настоящему. Если многие наши заранее собрали вещи — жди беды. Возможно, все это плод корабельной фантазии, но дыма без огня не бывает. Так что береженого Бог бережет. — Она склонилась к уху собеседника и шепотом добавила: — Я еще в порту слышала разговор между нашим начальством и шведским инструктором о неполадках на пароме… Швед так и заявил, дескать, технических дефектов столько, что судно не имело право выходить в рейс.

— А что, минералки уже нет? — прервала их диалог пожилая женщина.

— Будет, мадам, через десять минут, — Тина дала знак собеседнику.

Ватрас заторопился к тележке.

Появление на автопалубе во время рейса кого-либо без специального разрешения было явным нарушением инструкции. Любое посещение тут же фиксировал электронный глазок, поэтому Калев поднялся на ходовую рубку и предупредил о своем визите в запретную зону. Получив «добро», пошел к лифту. У борта, на фоне грозовых туч, маячила фигура доктора. Заметив матроса, тот подошел к нему.

— Что-то меня тоска гнетет, — вздохнул Богданов.

— У меня тоже на душе неспокойно, — молвил Калев, и перед его глазами тут же промелькнуло желтое, словно печеное яблоко, лицо цыганки. Он тряхнул головой и проговорил. — Некоторые члены экипажа ведут себя странно — вещи держат наготове, как будто ждут ЧП.

— Я в курсе. Меня тоже предупредили, но я не тороплюсь собирать вещи. Я — фаталист и верю в судьбу. Если предназначено кормить собственными потрохами стаи рыб, то, согласись, личные вещи при этом не понадобятся.

— А если удастся спастись и окажитесь на плоту?

— Значит, Бог помог. На плоту и без вещей радостно будет. Впрочем, что-то мы с тобой, брат, мрачно настроены! Для поддержки духа и вправду стоит допить оставшийся в твоей каюте коньяк. Как ты на это смотришь?

— Положительно, — улыбнулся Ватрас.

— Тогда пойдем?

— Минут через пятнадцать, — замялся матрос. — Мне минералку надо доставить в магазин.

— Ладно. Дела закончатся — позвони. Я буду в своем кабинете.

Ватрас спустился на автопалубу и приступил к погрузке. Поначалу он не заметил, что одна упаковка была разорвана — видно, кто-то дегустировал минералку. Несколько бутылок выскользнули из дыры в целлофане и покатились по полу. Он стал торопливо собирать товар — трех бутылок не хватало. Огляделся, встал на корточки, заглянул под днище грузовика и увидел бутылки. Чертыхаясь, полез под прицеп, потянулся к находке, и в эту секунду услышал подозрительный шум, доносящийся со стороны лифта. Еще кто-то сюда пожаловал, мелькнуло в голове.

Дверь лифта открылась. Двое мужчин, переговариваясь вполголоса, вышли из кабинки и, озираясь по сторонам, направились вдоль борта. Это были посторонние люди. Один — невысокого росточка, широкоплечий, с накачанной, как у борца, шеей. Другой — повыше и с бритой головой. Они двигались бесшумно. Нетрудно было определить, что это представители криминального мира.

— Нас уже засекли, — крепыш кивнул на электронный глазок.

— Не дрейфь, — успокоил бритоголовый. — Шеф все уладил.

Они переговаривались на эстонском языке.

— Ты уверен, что наши фигуры не будут пестреть на записях?

— Говорю, уладил, — повысил голос напарник. — Где этот грузовик?

— Номер у меня записан, — крепыш торопливо достал из кармана клочок бумаги.

Чужаки медленно продвигались вдоль ряда грузовиков, выискивая нужную машину. Ватрас застыл, прячась за колесами и моля Бога, чтобы преступники его не заметили. Если обнаружат свидетеля, понимал он, смерти не миновать. Тут хоть разрывай глотку, моля о помощи, никто не услышит. Так что жизнь висит на волоске.

— Вот. Нашел! — воскликнул крепыш. — Номер сходится. Номера, между прочим, латвийские.

— Плюнь на номера, — недовольно проговорил напарник. — Доставай инструмент. Надо вскрыть двери, не оставляя следов.

— Понятно. Этот треллер оказался почти рядом с укрытием Ватраса.

Он прилип к полу и замер, как муравей, лихорадочно размышляя, что делать? Первым порывом было — выскочить из-под машины и бежать к лифту. «Стоп! Не паниковать! — пронеслось в голове. — Надо все тщательно обдумать!».

— Пломбу не повреди, — доносилось рядом. Каждое слово в пустом помещении, отраженное от низких металлических перегородок, слышалось четко и ясно.

— Не волнуйся, поставим такую же новую. Раздался щелчок срываемой пломбы, и со скрипом открылись двери.

— Тут несколько сотен коробок. Пока все сфотографируем — паром до Стокгольма дойдет.

— Будем снимать по одной из разных размеров. Не сами коробки. А эмблемы на них.

— Какие именно? Тут много всего наляпано.

— Название изделий, даты, коды, номера, места изготовления…

Они поднялись в фуру, откуда уже доносились шелест картона, стук опускаемых коробок, вздохи, короткие комментарии. До Ватраса все доходило, словно сквозь воду. Он уже не слушал шушуканье бандитов, а мучительно размышлял, как отсюда незаметно исчезнуть, пока его не обнаружили. Бежать было два пути — лифт и дверь, ведущая к лестнице. Двери после загрузки обычно запирали. Значит, остается лифт. Пока те усердно перебирают груз, он мог незаметно пробраться к лифту и исчезнуть. Конечно, при условии, если ему удастся вовремя юркнуть в кабину и захлопнуть дверь… Но на каком этаже сейчас кабина? Пока она подойдет, незнакомцы могут обнаружить свидетеля и тогда… По телу Ват-раса пробежали мурашки. Счетная вычислительная машинка в его мозгу, обработав все «за» и «против», предложила иную программу — смиренно лежать и уповать на судьбу. Надо быть фаталистом, как корабельный док. И тут он с ужасом вспомнил, что врач в любую секунду может позвонить и напомнить о визите. Дрожащими пальцами нащупал и выключил кнопку звонка.

Со стороны загадочного грузовика взрывались блики фотовспышек. Казалось, что в контейнере вели электросварочные работы. Если в первые минуты Калев находился в плену у страха и боялся пошевельнуться, то сейчас чувствовал, что напряжение постепенно спадает. Он опять мысленно возвратился к лифту, попытался встать, но не смог — невидимая нить привязала его к колесу. Остается лежать и ждать. Тем более укрытие надежное. Вряд ли они начнут заглядывать под грузовики.

Время тянулось медленно, лениво капая секундами. От застывшей позы у него онемело тело. Наконец, вспышки в контейнере прекратились. Незнакомцы спрыгнули на пол. Громко сомкнулись створки дверей и, через какое-то время раздался щелчок устанавливаемой пломбы.

— Ты уверен, что нас никто не заметил? — В голосе крепыша улавливалась тревога.

— Шеф все учел, — коротко резюмировал бритоголовый. Они прошли рядом, и Калев вздрогнул, когда крепыш произнес:

— Минералка валяется. Поднял бутылку, и вода забулькала в его гортани.

— Дай и мне глотнуть?

— Вон, еще одна бутылка около колеса.

Ватрас задержал дыхание и с ужасом созерцал, как в просвете между колесами, появилась дрожащая ладонь. Грубоватые пальцы коснулись бутылки и … она медленно покатилась по полу и остановилась у его ноги. Калев почувствовал, как ледяной обруч сжал сердечную мышцу.

— Хрен ее оттуда достанешь, — раздалось наверху.

— Возьми другую, — посоветовал крепыш. — Тут целый склад этой воды.

Они двинулись к поддону.

— Это довольно дорогая военная электроника, — заметил крепыш. — Куда ее везут?

— Не твоего ума дело. Меньше знаешь — дольше живешь.

— Согласен. Прихватим бутылки с собой.

— Лучше по упаковке. Хватит и на обратный путь.

Когда незнакомцы скрылись за дверью лифта, Ватрас почувствовал такую слабость, будто тело состояло из кусков ваты. Он перевернулся на спину и долго лежал, набираясь сил. Ему казалось, что преступники вот-вот могут вернуться. Он лежал минут десять и лишь потом выполз из-под машины и, пошатываясь, побрел к лифту. Увидел свою тележку, и стал грузить упаковки. Ноги и руки дрожали. Надо отвезти груз и тут же позвонить доктору. Единственный рецепт от всех волнений — срочно напиться, решил он и вызвал лифт.

В магазине посетителей не убавилось. Иностранцы закупали водку коробками. Люди шумели, смеялись, обсуждали цены. Обычная картина на любом пароме, следующем с восточной стороны Балтики к скандинавским берегам.

— Ты куда запропастился, — накинулась на него продавщица, но тут же осеклась, и, внимательно посмотрев на парня, настороженно спросила. — Чего это на тебе лица нет?

— Да так, — выдохнул Калев, чувствуя, как ручейки пота стекают по подбородку. — Просто устал. Пойду к себе в каюту. Если что — звони туда.

— Иди, родимый, отдохни, — закивала продавщица. — Мы тоже скоро закрываемся.

За витриной только что мерцала луна, и вот ее зашторили тяжелые облака. Наталкиваясь друг на друга, сцеплялись и разрывались свинцовые глыбы, проплывали над бушующим морем. Ватрас почему-то ждал грома и молнии, но вместо них вдруг услышал странный скрежет, и витрина поползла куда-то вверх. Мелькнуло испуганное лицо Тины и застывший в глазах вопрос. В следующую секунду, как в фильме ужасов, она вместе с кассовым аппаратом стала сползать вниз, набирая скорость. Сумка устремилась за ней… Люди повалились друг на друга, сплетались телами и уже летели к противоположному борту.… Арбузы и бананы, бутылки со спиртным, булочки и батоны, макароны и сахар, баночки икры и пачки масла, конфеты и сувенирные коробки — все падало вниз, мешаясь с людскими телами. И Калев понял, что это не сон, а сама реальность! Он понял, что это беда! Та самая беда, о которой предупреждали люди. Что права была цыганка, когда шарахнулась от него. Права была Тина, что заранее собрала вещи…

Он скользил вместе со своей тележкой. Что-то громоздкое задело его голову. В глазах замельтешили различные фигуры. Краски вспыхивали радужными пятнами, набегали друг на друга и распадались салютом цветистых искр…

Он приходит в себя и слышит, как вопли на разных языках и наречиях сплетаются в единый предсмертный хор.

Факт и комментарий.

Я несколько раз приезжал в Таллин, чтобы встретиться с эстонским президентом Леннартом Мери, но визиты мои заканчивались безрезультатно. И только позже, когда он уже не возглавлял правительство, мне повезло. Он согласился ответить на пару вопросов лишь только потому, что наши пути на литературном поприще пересеклись. В советские времена репортерские тропы привели меня в Эстонию, где я собирал материал о ракетах «Фау». Там и случилась наша встреча в Доме писателей, о чем я сейчас напомнил экс-президенту. Сообщил и о том, что собираюсь написать книгу о пароме «Эстония».

Говорить на эту тему ему не хотелось, ибо это его незаживающая рана. Именно он, Леннарт Мери, возглавлял страну в день великой скорби. Он нес моральную ответственность за все, что тогда происходило в Эстонии.

— Изучая документы, связанные с расследованием катастрофы парома «Эстония», я нашел запись тогдашнего министра транспорта Анди Мейстера, где он пишет: «Я получил информацию от министра внутренних дел Хейки Арике. Он позвонил мне в час тридцать ночи и сообщил, что «Эстония» легла на правый борт. Скорее всего, пояснил Арике, на судне был взрыв. Он узнал об этом из первых рук». В связи с этим у меня возникает вопрос: почему главный полицейский страны получил сигнал из тонущего парома первым? И от кого? Ведь по роду деятельности руководство корабля должно было доложить о проблемах своему министру, то есть Анди Мейстару?

— Эта информация всплывала в наших правительственных кругах, но комиссия, занимавшаяся расследованием причин катастрофы, не придала этому факту особое значение.

— Создается впечатление, — не унимался я, — что главный полицейский Эстонии внимательно следил за рейсом, или некий груз сопровождал его человек?

— Почему бы вам не задать этот вопрос самому Арике?

— Физически это невозможно, — признался я. — Господин Арике нашего брата журналиста терпеть не может, и, как цепная собака, набрасывается на каждого, кто пытается взять у него интервью. Недавно он самым грубым образом «облаял» коллегу из Германии и ее переводчика.

— Хейки Арикае — человек своеобразный…

— Мне кажется, — усомнился я, — не своеобразие, а страх разоблачения вызывает у экс-министра поток грубости…

— Мне не хочется комментировать ваши слова.

— Свидетели утверждают, что тогдашний министр МВД имел особые виды на «Эстонию». Ведь именно он использовал все свое влияние, чтобы в 1993 году подписать разрешение на вывоз оружия и его поставку в третьи страны. Не секрет, что оружие обходными путями доставлялось в Чечню. Все это шло через компанию «Эстлайн» и на гражданском судне. Правительство Эстонии на это закрывало глаза. Если при погрузке военного товара возникали конфликтные ситуации, господин Арике самолично появлялся в порту, чтобы оказать давление на строптивых представителей таможенной службы, которые, возмущенные беспардонностью министра, даже в суд на него подали. Но, увы, судебное дело замяли…

— В те годы были проблемы с судопроизводством. Не хватало квалифицированных кадров.

— А главное — никто из чиновников ни за что не отвечал. Эйфория свободы и независимости диктует свои законы и устанавливает свои правила, вопреки общепринятым человеческим нормам цивилизованных стран.

— У молодого независимого государства были промашки, и этого никто не отрицает.

Факт и комментарий.

Москва. Мы сидим в тенистой аллее Чистых прудов и вспоминаем девяностые годы. Мой собеседник — офицер Российской армии.

— В информационном листе «Доверительные сообщения» № 3394 от 20.02.2001 года я прочитал о том, что у эстонских служб безопасности имеются результаты опроса российских военных. Среди опрошенных были и вы?

— Да, представители эстонских спецслужб беседовали с нами. Их интересовали сведения, вызывающие серьезные опасения относительно груза, ушедшего вместе с паромом «Эстония» на дно.

— Какого груза?

— Они предполагали, что на пароме, наряду с частями ракет, могли быть изделия из урана, плутония и кобальта. Отправителями этого опасного груза, как мне известно из компетентных источников, могли быть различные ведомства России, а также отдельные лица этих ведомств, действовавших на собственный страх и риск.

— В какие страны шли эти грузы и по каким адресам?

— Никаких данных об адресатах грузов у эстонских спецслужб, как они утверждают, нет.

— В связи с этим особое беспокойство вызывает предполагаемая впервые в истории мореплавания идея захоронения останков погибших под бетонной оболочкой.

— Вы имеете в виду так называемый план Иохана Фран-сона?

— А что это за личность?

— При расследовании гибели «Эстония» в шведской морской администрации появился малоизвестный юрист по фамилии Франсон, который разразился идеями. Это он предложил программу по герметичному укрытию корпуса парома — построить бетонную конструкцию, которая в будущем полностью исключала бы проникновения кого-либо внутрь парома в целях проведения поисков и расследований. Он даже подсчитал, в какую сумму обойдется шведскому налогоплательщику эта подводная операция. В действительности же преследовалась вовсе не задача сохранения останков пассажиров, а другая цель — недопущения в Балтийском море радиоактивного заражения. На борту затонувшего судна вполне могут быть радиоактивные вещества.

— Не их ли долго и тщательно искали военные?

— Вполне может быть.

— В случае недостаточной защиты уже в скором времени можно ожидать рассеяния радиоактивных материалов в водах Балтики?

— Именно этого опасается шведское правительство.

— Мне остается добавить, что этого опасается весь балтийский регион…

Факт и комментарий.

Шведский журналист Свен Анер много лет занимался расследованием гибели парома. Это очень смелый и честный репортер, который умеет распутывать сложную преступную паутину.

— Вам удалось установить, что военные грузы, контрабандным путем доставленные на пароме «Эстония» в Стокгольм 14 и 21 сентября 1994 года, без проверки прошли таможенный контроль. Куда дальше отправились эти машины?

— В стокгольмский аэропорт Орланда, — рассказывает Свен Анер, — где их ждал самолет американских военно-воздушных сил. Итак, секретные грузы ушли за океан. С полной уверенностью могу заявить, что фура «Скания», заполненная аналогичным грузом, которую 28 сентября 1994 года опять же без проверки пропустили таможенники Эстонии, тоже должна была отправиться в аэропорт Орланда, где этот грузовик уже ждал американский военный самолет.

— Получается, что три машины, загруженные секретной российской военной электроникой, — как бы звенья одной цепи?

— Совершенно верно. 14 сентября благополучно прошел легковой автомобиль «Вольво», и отправители убедились, что контрабандный коридор работает нормально. 21 сентября беспрепятственно проскочил микроавтобус, а основной груз доставлялся в тот трагический день уже в огромном количестве на фуре.

— Известно ли вам, кто в Швеции стоял за этими перевозками?

— Специалисты предполагают, что за военными перевозками стоит служба KSI — самое секретное подразделение министерства обороны Швеции. Оно тесно сотрудничает с концерном ERICSSON и с дочерним его предприятием «АК-СЦЕС». И еще хочу заметить: английские водолазы за сотни тысяч долларов искали в 620-й каюте кейс. Что случилось с этим кейсом потом? В докладе парламентской комиссии он даже не упоминался. И ни слова о его содержимом. Все это очень мрачно.

БАЛТИЙСКОЕ МОРЕ. МАРТИН НИЛЬСЕН.

Паром погружался в морскую пучину, беспомощно вскинув к небу правый борт, охая и ворочаясь, как раненый зверь. Волны уже перекатывались через носовую часть корпуса, и на поверхности оставалась лишь корма. Пассажиров, кто не успел схватиться за опору, волны со злобным шипеньем сметали с палубы…

Мартин застыл, прижимая ребенка к груди и пытаясь понять — кошмарный сон это или явь?

Люди с паническим криком, стоном, рычанием ползли к корме, скользили вниз и опять ползли туда, где белело сцепление резинового мостика, соединявшее корабль со спасательным плотом. Это было последнее спасательное средство, и люди, ожесточенно отталкивая друг друга, продирались к нему. Те, кому везло, перекатывались по склону и падали на днище платформы. У них появился шанс выжить.

Мартин очнулся и рванулся к плоту, но сердце его екнуло — головка мостика, только что торчавшая над бортом, исчезла! Он лихорадочно искал глазами место, откуда бы нырнуть и доплыть до уходящей платформы.

— Дядя Мартин, — лепетала девочка, — мы опоздали?

— Нет, дорогая, нет! — Он пытался улыбнуться. — Мы сейчас догоним плот. Обязательно догоним!

Он сбросил брюки, вытащил ремень, прикрепил им тельце девочки к своей груди и метнулся к борту. Заглянул вниз — волны шумно чмокали металлическую обшивку, словно прощались с кораблем, который из последних сил сопротивлялся притягательной мощи бездны. Рядом — то всплывали, то пропадали людские тела, и пучина засасывала их вместе с многотонным гигантским ковчегом.

— А мама там, на плоту? — девочка с надеждой смотрела на Мартина.

— Скорее всего, там, — он поцеловал ее в лобик и ласково проговорил. — Обними меня за шею крепко-крепко и не расцепляй свои руки. Договорились?

— Да, дядя Мартин, — прошептала она. — Я так и сделаю.

— А теперь закрой глазки, набери воздуха и сомкни губы. Сейчас мы полетим…

Он перекрестился и прыгнул в штормовую круговерть.

Студеная вода обожгла тело. Лишь бы она не простудилась, мелькнуло в голове, Боже, спаси ребенка! Он прогнулся и мощными гребками стал подниматься на поверхность. Кто-то пытался за него зацепиться, но Мартин ловко увернулся от протянутой руки и вынырнул на поверхность. До спасительного плота оставалось метров пятьдесят. Кролем Мартин мог бы быстро догнать его, но девочка… Поэтому он перевернулся на спину и размашисто заработал руками. Теперь ребенок лежал на груди, почти не касаясь холодной воды, и согревался теплом его тела. Краем глаза Мартин наблюдал за водой, откуда в любую секунду могла появиться чья-либо рука, мертвой хваткой вцепиться в него и потянуть на дно. Сейчас часть мили между оседающим в бездну кораблем и спасательным плотом превратилась в арену ожесточенной битвы за жизнь. На войне, как на войне! Он тоже любому перегрызет глотку, кто попытается вцепиться. Когда на чашу весов брошена сама жизнь — стоит ли размышлять о душевной глухоте и нравственном падении? Инстинкт самосохранения берет свое.

А подружка профессора, вдруг вспомнил он, эта женщина в час пик проявила любовь к людям, сердечность, абсолютно не думая о себе! Она — верующая. Ей — небо велело!.. Я — из другого теста!

Разные мысли лезли в голову, пока он добирался до желанной цели. Это был самый страшный заплыв в его жизни. Крутые волны то приближали плот, то отбрасывали, как бы дразня пловца. Тренированное тело наливалось тяжестью, и когда он коснулся пальцами резинового круга, уже не было мочи взобраться. Навстречу потянулись руки и подхватили его обессиленное тело.

Мартин лежал на спине, закрыв глаза, и чувствовал, как кто-то расстегнул ремень и взял на руки девочку.

— Бедняжка, — слышит он, — воды нахлебалась.

— Вроде бы дышит. Точно, дышит!

— Реснички шевельнулись…

— Где я? — раздается знакомый голосок.

— Как тебя зовут, девочка?

— Инга.

— Все нормально, Инга. И папа твой здесь. Вон он лежит.

— У меня нет папы. Он разбился на машине.

— А кто этот мужчина, с которым ты плыла?

— Да какая разница! — прерывает сердитый голос. — Она вся дрожит. Надо срочно переодеть!

Мартин не может расцепить веки, свинцовая тяжесть придавила его к днищу. Он молча благодарит тех, кто хлопочет вокруг нее.

— Возьмите мою куртку, — предлагает женщина. — Закутайте девочку.

— Вы окоченеете на холодном ветру! — тревожится мужчина.

— Ничего. Главное, мы из воды выбрались, а там, как Бог решит, — то ли потонем, то ли замерзнем, то ли дождемся спасателей.

— Как вам удалось с вещами оказаться здесь! — возмущается кто-то. — Кто вас предупредил? Я не успел ничего взять из каюты. Почему одних предупредили, а других нет?

Где же справедливость! Обязательно пожалуюсь президенту компании «Эстлайн» и компенсацию потребую!..

— Выживи вначале! — зло хрипит кто-то… Мартин пришел в себя, приподнялся и посмотрел на девочку. Увидев спасителя, она попыталась улыбнуться.

— Видишь, Инга, — пролепетал он. — Мы догнали плот.

— А где мама? Она не может утонуть, потому что хорошо плавает.

Мартин смотрел по сторонам, не зная, что ответить.

— Найдется, найдется твоя мама, — успокоила незнакомка. — Все будет хорошо…

Море бесновалось, разражаясь грохотом, осыпая пассажиров холодными брызгами и белой пеной… Вынырнула луна, заливая мертвым светом округу, как бы любуясь трагедией. Девочка, которая беспокойно смотрела по сторонам, вдруг дернулась и закричала:

— Вон моя мама! Вон, вон ее голова… Метрах в десяти от плота, Мартин увидел голову, которая — то поднималась на гребень волны, то исчезала. Видно было, что женщина плывет из последних сил.

— Господин Мартин, спасите ее… Пожалуйста! — стонала девочка.

Он, не раздумывая, нырнул в пучину, и устремился туда, где над водой поднималась и исчезала рука. Когда подплыл к предполагаемому месту, женщины на поверхности уже не было. Мартин набрал воздуха и нырнул под воду. Там была кромешная тьма, и он интуитивно пытался нащупать тело, но тщетны были его потуги. От нехватки кислорода пульсировало в голове, перед глазами поплыли красные круги. Он рванулся вверх и на кого-то натолкнулся, интуитивно нащупал волосы и потянул за забой.

На поверхности женщина судорожно глотнула воздух и кивнула ему в знак благодарности. Кто-то вынырнул рядом, пытаясь ухватиться за ее платье, но Мартин оттолкнул его, понимая, что двух человек ему не спасти. Обернулся — это был профессор.

— Сейчас я не могу вам помочь, — выкрикнул Мартин. — Но, клянусь, я доставлю эту женщину на плот и вернусь за вами. Держитесь!

— Помогите ему, — протянула женщина дрожащим голосом. — Я сама доберусь.

Мартин ринулся к профессору, схватил за руку и с тяжелой ношей поплыл к плоту. Взобравшись на платформу, он без сил опустился на днище и закрыл глаза. Затем, уже у самой границы яви и сна, услышал эстонскую речь. Двое мужчин переговаривались между собой. Судя по всему, это были члены экипажа парома.

— Я в это время находился на первой палубе, — слышался молодой голос, — и своими глазами видел, как через отверстия вентиляционных труб под мощным давлением струились фонтаны. Так бывает, когда в корпус судна проникает забортная вода! А она проникает только в том случае, когда на днище появляется пробоина.

— Получается, что какое-то судно нас протаранило?! — вопрошал басовитым голосом сосед. — Возможно, подводная лодка?

— Трудно сказать, — усомнился первый. — Пробоина могла появиться и от взрыва. Я точно слышал грохот где-то на нижней палубе.

— Почему сразу же не поступило сообщение об аварии? Корабль уже пошел на крен, и никаких сигналов тревоги.

— Если честно, то офицеры вели себя странно. Где был капитан Андерсон?

— Пил водку. Около часа ночи я его видел в ресторане. За его столиком сидели шведские лоцманы. Когда судно тряхнуло, капитан побледнел, вскочил на ноги и убежал…

Разговор матросов заинтересовал Мартина. Выяснялись детали катастрофы.

— На корабле творилось черт знает что. Старший офицер приказал мне включить лифт и доставить грузчика на автомобильную палубу, чтобы тот взял минеральную воду. Я оставил его в автосалоне и попросил позвонить мне, когда загрузится. Я уже было позабыл о нем, когда тот позвонил. Вошел в кабину лифта бледный, как полотно, губы трясутся. И сообщает мне, что двое подозрительных мужиков тайно проникли на эту палубу через дверь и вскрыли фуру.

— Но ведь двери автопалубы заблокированы! Как они могли туда попасть? Без особого разрешения туда никто не имел права войти.

— Я тоже об этом подумал и пошел в администраторскую. Спрашиваю у дежурной: кто с дистанционного пульта открыл дверь автомобильной палубы? Та растерянно повела плечами и пролепетала, что новенькая и всех членов экипажа в лицо не знает. Подходил кто-то из офицеров.

— Не допускаешь ли ты мысль, что эту незнакомку специально взяли в рейс и посадили у пульта, чтобы с ее помощью проникнуть в закрытую зону и заложить там взрывчатку.

— У преступников, как мне сообщил матрос Ватрас, была иная цель — они вскрыли дверь какой-то фуры и фотографировали груз.

— Возможно, из-за этого груза потопили судно? Могли не только фотографировать, но и оставить взрывчатку.

— Всякое может быть, — вздохнул собеседник. — Если и заложили взрывчатку, то на нижнем ярусе. Я своими глазами видел на мониторе, как вода хлестала по обоим краям въездной рампы автопалубы…

— Значит, пробоина была ниже. Я опять склоняюсь к мысли, что нас пропорола подводная лодка.

— Скорее всего, был взрыв. Я сейчас вспоминаю, как инженер Силласте столкнулся со мной, и тревожно выкрикнул: «Где-то громыхнуло!».

— Я все думаю о том, как быстро наш паром пошел ко дну. За каких-то полчаса…

— Согласен. Все в этом рейсе было странным. Вышли с опозданием. Какую-то фуру ждали. Потом подозрительные люди проникли на автопалубу…

— А тот самолет? Он прилетел со стороны нашего берега.

— Какой самолет?

— Ты не заметил? С востока появился небольшой самолет, облетел несколько раз вокруг тонущего судна и удалился. Это был эстонский самолет.

— Я не заметил. А вот катер видел. Слышу рокот двигателя, поднимаю голову, радуясь, что помощь пришла, но тут же огорчился — катер стремительно уходил от тонущего парома. Множество пловцов махали руками, взывали о помощи, но команда на катере вела себя странно, не подобрав ни одного пассажира.

— Вот сволочи, — прохрипел парень, — спасали лишь себя. Разговор моряков прервался. К Мартину подполз профессор и, размазывая слезы, сдавленно выдохнул:

— Всю жизнь моя любимая Ани была верна Богу и, как видите, в час испытаний выполняла заповедь — помоги ближнему. Вы, Мартин, свидетель, она помогала всем.

— Да, профессор. Я восхищаюсь этой женщиной. Почему вы думаете, что она погибла?

Профессор тяжелым взглядом вцепился в Мартина и с рыданьем проговорил:

— Мы почти выбрались наверх, а паром стал переворачиваться… Какой-то мужчина упал и повис на краю шахты. Ани протянула ему руку и… оба сорвались вниз. До последней секунды она помогала другим, не заботясь о себе… И погибла! Видимо, так было угодно Всевышнему. Человек рано или поздно приходит к мысли, что его собственная жизнь, окружающий мир подчинены каким-то раз и навсегда данным закономерностям, многие из которых выше его понимания. И в силу этого человек ищет символ всему непонятному и непознанному. Таким символом, соединяющим в себе как созидающие, так и разрушающие начала, для человека во все времена становился Бог. Но Бог как стержень Мироздания приходит в сознание людей всегда через какие-то вероисповедания, через религию, через учения, каноны и заповеди пророков — основоположников этих религий…

Хрип в его провальных губах смешивался с едва членораздельным бредом, в пестрой мозаике которого постепенно стирался какой-либо смысл. Мартин подумал, что у профессора помутился разум. Тот на время умолк, а потом с вызовом вздернул голову, отчего кожа на его посиневшем лице напряглась и вытянулась. И столько мольбы и горя сквозило в его глазах, что Мартин попытался взбодрить его теплым словом.

— Таким людям, как Анна, Бог помогает. Возможно, она жива.

Факт и комментарий.

Валерий Тер-Оганесов, главный редактор латвийского бизнес-журнала «Карьера».

Наша беседа проходит в его кабинете на улице Элизабетес в Риге. Мы много лет знаем друг друга — работали вместе на латвийском радио, создавали различные общественные организации, поэтому разговор наш получился откровенным.

— Эстонские журналисты сказали мне, что ты приезжал в Таллин и интересовался паромом «Эстония»?

— Было такое.

— Чего это вдруг тебя потянуло к этой многострадальной теме?

— Один бизнесмен, у которого на этом пароме утонула любимая женщина, попросил меня написать критический материал о международной комиссии, которая занимается расследованием причин гибели парома. Он утверждал, что некоторые члены этой комиссии были заинтересованными лицами и делали все, чтобы правда никогда не всплыла. Заказчик обещал мне выплатить солидный гонорар за публикацию, выдал командировочные, и я отправился в Эстонию для сбора материала. В Таллине знакомый коллега посоветовал не заниматься этой темой, ибо те, кто интересовался гибелью парома, попросту исчезали. Бесследно пропали и тринадцать членов экипажа, спасенных и благополучно доставленных на берег. Когда мне показали фотографию человека, со множеством ножевых ранений на шее, я понял, что тема, действительно, смертельно опасная.

— И сколько ты пробыл в Таллине?

— Утром приехал, вечером уехал. Вернулся в Ригу, объяснил заказчику причину отказа заниматься этой темой. Тот все понял.

— Но вернемся к началу разговора, — попросил я коллегу, — кого из членов комиссии имел в виду бизнесмен?

— Я уж не помню. — Он открыл ящик стола, долго в нем копался, достал лист бумаги и протянул мне. — Эту шпаргалку дал бизнесмен. Тут кое-какие фамилии. Я не стал с этими типами встречаться, выяснять их должности, степень вины и их причастность к гибели парома «Эстония»…

— Юкка Хэккмис, — читал я и вслух комментировал. — Этот человек представлял в комиссии Финляндию. Скорее всего, он попал туда по ошибке. Возможно, его специально включили, чтобы компании «Эстлайн» знать, о чем рассказывают свидетели. Дело в том, что именно Юкка Хэккмис изготовил для парома «Эстония» фальшивые сертификаты, позволяющие судну курсировать между Таллином и Стокгольмом.

— А какую должность он занимает?

— Он работает в отделе инспекции судов финской национальной морской администрации. Другой член комиссии — Калле Педак, — продолжал я. — В Эстонии возглавляет ведомство безопасности мореплавания. Кстати, за день до катастрофы именно он был ответственным за выход судна в море. То есть, полностью отвечал за техническое состояние парома. Сам председатель комиссии эстонский министр транспорта Анди Мейстер, — член совета управляющих компании «Эстлайн». Как мне удалось выяснить, именно эта компания была совладельцем парома «Эстония». Конечно же, он всеми правдами и неправдами защищал интересы фирмы, где получал солидную зарплату.

— Это не международная комиссия, — воскликнул коллега, — а содружество нечистоплотных людей. Об этом знал бизнесмен, который хотел предать огласке, как выражаются юристы, предвзятость.

— Не только твой знакомый бизнесмен. Об этом знали многие юристы, представители прессы, даже члены шведского парламента.

— Так почему же не разогнали эту малину?

— Какие-то очень крупные силы делали все, чтобы скрыть истинные причины гибели парома. И для этой цели вкладывались огромные деньги… Но продолжим анализ. Энн Нейд-ре работает руководителем службы безопасности компании «Эстлайн», а Стен Андерссон является ведущим чиновником Шведской национальной морской администрации, то есть представляет то ведомство, которое было ответственно за проверку готовности судна к выходу в море. Теперь представь себе поведение этих членов комиссии во время допроса свидетелей?! Какие они могут задавать вопросы и как подводить к нужным ответам членов экипажа, когда мореходы видят перед собой своих прямые начальников?

— Мой тебе совет, дружище. Если хочешь спокойно жить, никому об этом не рассказывай.

— Спасибо за доброе слово, — молвил я. — Тут есть над чем подумать.

ФИНЛЯНДИЯ. 29.10. КАЛЕВ ВАТРАС.

Под тройным одеялом он чувствует себя, словно мышь в мокром кисете. Кажется, прямо-таки исходит водой, но во рту сухо и горько. Раздвигает шерстяной слой и высовывает голову — сквозь стерильно-белые разводья вырисовывается знакомое лицо. На соседней койке, скрестив ноги, сидит матрос Сильвар Линде и листает газету.

— Как чувствуешь себя? — интересуется он.

— Знобит, — отстукивая зубами дробь, роняет Калев. — Согреться никак не могу.

— Это от переохлаждения. Поэтому тебя и закутали в одеяла.

— В каком мы городе? — вытирая полотенцем потное лицо, спрашивает Ватрас.

— В Турку. Сюда нас доставили финские спасатели. Коллега откладывает в сторону газету, внимательно смотрит на соседа и, тяжело вздохнув, добавляет:

— Ты хоть спишь, как сурок. А я уснуть не могу. Едва вздремну — кошмары снятся…

— Вот и я, — признается Калев, — вижу один и тот же сон: нескончаемую вереницу холодных волн. Они врывается в меня, и тело мое будто льдом покрывается…

— Это пройдет, — успокаивает коллега и кивает на газетные снимки. — Смотри, сколько трупов выловлено в воде. И все они с нашего парома. Как пишут в газете, спаслось всего лишь сто человек. А ведь на судне было более тысячи пассажиров!

Калев смотрит на страшные фотографии, и приятное тепло разливается по телу от мысли, что он выжил и сейчас находится в больничной палате. Какое счастье сознавать, что ты спасен и тебе уже ничто не угрожает.

— Нам повезло! — шепчет он.

— Еще как повезло, — восклицает Линде. — Ни травм, ни переломов. Врачи зафиксировали лишь переохлаждение тела. Счастливчики мы с тобой…

— Действительно, счастливчики, — соглашается Калев, и улыбка сползает с его лица. — А что случилось с паромом? Ты ведь на вахте был в это время и в курсе дела?

— Да, я был на вахте. Что произошло, до сих пор понять не могу. Около часа ночи, а точнее в 0.45, я зашел в бар «Адмиралтейский» и услышал резкие звуки. Через пару минут они повторились. Корабль трясло. Меня по рации срочно вызвали на ходовую рубку. Там получил приказ: спуститься на автомобильную палубу и посмотреть, что там делается. Я внимательно все проверил — воды там не было. Доложил об этом начальству.

— А зачем они тебя гоняли? — удивился Калев. — Ведь все, что творится на автопалубе, капитан и вахтенные офицеры могли увидеть на контрольном мониторе ходовой рубки?

— То-то и оно, — задумчиво проговорил Линде. — В эту ночь по непонятным причинам монитор там не работал. Я продолжал обход судна и натолкнулся на полуголого пассажира. Он сообщил, что занимает каюту номер 1096, и что вода там уже достигла уровня кровати. Я тут же доложил об этом начальству. Потом начался крен…

— Я в это время был в магазине, — вспоминает Калев. — Там творилось невероятное… Почему сразу тревогу не объявляли? Кто из офицеров нес вахту?

— Торми Эйнсалу и Каимар Кикас. Они не знали в чем причина крена! Говорили, что проблемы в автосалоне, но я своими глазами видел, что там воды не было. Мне приказали еще раз спуститься туда и посмотреть, хорошо ли закрыт визир и в порядке ли носовая аппарель… Приказали отправиться туда вместе с боцманом Вело Рубеном, который отвечает за состояние визира. Но я не нашел боцмана и отправился один. Удары были мощными и резкими, и сотрясение корпуса было столь сильным, что я с трудом удерживался на ногах…

Он умолк, закрыл глаза, как бы еще раз мысленно анализируя свой поход, и через минуту продолжил:

— Я проверил сигнальные лампы фиксации запорного устройства. Горели только зеленые лампы, и ничего необычного там не было… А начальство настоятельно требовало искать причины ЧП в автосалоне. До сих пор не могу понять, почему они гоняли меня именно туда…

В палату вошла дежурная сестра и предупредила:

— После обеда приедет представитель полиции. Будьте на месте!

— Будем, — заверил Линде.

— Эта финка без акцента говорит на эстонском, — удивился Калев.

— Она не финка, а наша соотечественница, которая проходит практику в этой больнице, — пояснил коллега, надел халат и направился к двери.

— Пойду, поищу наших, — бросил у порога. — Доктор сказал, что сюда доставили людей из экипажа утонувшего парома.

Калев остался один, захотелось спать. Сквозь дрему, он почувствовал, как в палату вошли медсестра и доктор. Они о чем-то говорят. Калев не все понимает, пытаясь уловить суть диалога.

— Как он? — слышится мужской голос.

— Я укутала его в теплые одеяла, — приятным тенорком, отвечает сестра.

— За ним из Швеции выслали вертолет.

— У него постельный режим. — В голосе дежурной сестры улавливались тревожные нотки.

— Мне все это не нравится, — сетует доктор, — к чему такая спешка? Вроде бы не офицер, отвечающий за судно, а обычный матрос. А тут — персональный вертолет из соседнего государства. Ничего не понимаю.

— Значит, готовить к отправке? — вопрошает сестра.

— А что остается делать, если поступило указание свыше. Слова, будто сухие листья, шуршат у его уха. Он пытается переварить диалог медиков и интуитивно ощущает опасность. Потом успокаивается и вновь засыпает.

Где-то звучит чужая речь. Ему противен этот тихий, вкрадчивый голос. Ватрас раздирает веки, высовывает голову из-под одеяла и видит перед собой мясистое, словно наспех вылепленное из глины, лицо над белым халатом.

Врач местной больницы внимательно слушал гостя, и Ка-лев читает на его лице удивление. Говорили на финском языке, поэтому он не понимал, что от него хочет заезжий медик. Наконец, в кабинет вошла знакомая медсестра.

— Вас переводят в стокгольмскую больницу, — пояснила она.

— Сильвара Линде тоже? — он кивает на соседнюю койку.

— Нет. Только вас.

— С чего это вдруг? — удивленно спросил Калев.

— За вами прислали вертолет, — продолжала соотечественница. — Мы передаем вас коллеге из Швеции.

Гость опять заговорил противным голосом. Этот голос обволакивал матроса, и он чувствует, как задыхается в нем, словно в густой и топкой паутине. Он глядит на мясистое лицо, и ощущает тревогу, которая с каждой секундой увеличивалась.

— Может, мне все-таки объяснит этот господин, — Калев повернулся к переводчице, — с какой целью меня увозят в Швецию?

С губ незваного гостя полились слова, которые натыкались друг на друга, превращаясь в переливчатое жужжание.

— Если честно, — прошептала эстонка, — я так и не могу понять, с какой целью вас переводят в другую больницу. Шведский врач говорит много, избегая всякой конкретики. Он ссылается на официальные документы, согласно которым, обязан забрать вас и доставить в стокгольмскую клинику.

Швед посмотрел на часы, и что-то произнес, направляясь к порогу.

— Вертолет ждет, — перевела медсестра. — Больничная машина довезет вас до стартовой площадки.

Ватрас скосил взгляд в сторону коридора. Приезжий санитар стоял к нему в профиль, привалившись к стене плечом. Он был высок, мускулист, с квадратным подбородком.

В машине ехали молча. Врач и санитар с полным безразличием смотрели в окно, даже не удостоив за всю дорогу пациента взглядом. Все изменилось в кабине вертолета. Как показалось Калеву, лица сопровождающих настолько преобразились, что создавалось впечатление, что это были другие люди.

Зазвенели винты, завибрировала обшивка, санитар сел рядом и отвернулся к окну.

Они летели вдоль берега моря, внизу мелькали белесые гривы волн. Калев взглянул на море, и в водной паутине вдруг всплыло лицо цыганки, которая смотрела на него и покачивала головой.

Далее все происходило, как в кошмарном сне. Его завели в заброшенное помещение, задавали вопросы на эстонском языке и беспощадно били. Очухавшись, Калев в ярости схватил стул и обрушил на голову санитара, столь же твердую, как и его кулак.

…Он не имел понятия, сколько времени прошло и что было с ним перед тем, как пришел в себя. Если это дикая боль — жизнь, мелькнуло в голове, то жить не стоит. В комнате очень холодно и здорово дует. Проходит немало времени, прежде чем он открывает глаза и видит, что лежит на холодном полу, а рядом стоит тот самый тип, который у капитанского мостика опускал мешки в люк и напряженный взгляд которого он уловил в корабельном баре.

— Беднягу просто превратили в отбивную котлету, — будто сквозь сон слышит он высоко над собой противный голос врача, который вдруг заговорил на эстонском языке.

— Ему теперь одна дорога — в морг, — констатировал санитар тоже на эстонском. — У меня создается впечатление, что он, действительно, ничего не видел и ничего не знает. И мы зря его пытаем.

— Еще как видел! — рычит контрабандист. — Он видел, как мы разгружали товар. И капитанский мостик видел, и люк, куда прятали товар. Приподними его! Я провентилирую его память… Получай, гнида! Так кому же ты рассказал о том, что видел? — захлебывается слюной контрабандист. — Кто тебя послал? Кто велел следить за нами?..

Калев с трудом качнул головой.

— Решил молчать? Получай! — рычит контрабандист, и ударом ноги отправляет его в темноту.

…В голове нескончаемое жужжание, а глаза, будто ваксой смазаны. Темнота еще гуще и чернее, чем прежде. Она такая липкая, что матросу уже не выплыть на поверхность.

— Шеф, — звучит голос санитара, — неплохо было бы перекурить. И выпить тоже.

— Валяйте, — решает тот.

Калев приходит в себя и оглядывается. В запыленном стекле окна клубится свет уличного фонаря. Тусклые лучи кажутся ему огромными щупальцами отвратительного паука. Они неумолимо тянутся к нему, чтобы обхватить и раздавить обессиленное тело. Вновь скрипнула дверь, и послышался голос доктора.

— Хватит с ним возиться! Тащите в машину. Он с кем-то связывается по мобильному телефону и бросает в трубку.

— Через двадцать минут мы будем у вертолета. Прячет аппарат в карман и кивает санитару. Сильные руки без особого усилия берут его в охапку, точно вязанку дров, и куда-то несут. Только дрова бесчувственны, а он от тряски снова теряет сознание в грубом объятии незнакомца.

Дальнейшие его ощущения представляли собой некое чередование мрака и света, причем минуты мрака куда были желаннее: они несли забвение, в то время как минуты света полны жгучей боли. Единственное свидетельство того, что он еще жив, — страдание. Откуда-то издалека доносится противный голос человека в белом халате.

— Грузите его в вертолет. Опять дребезжание винта. Последнее, что он уловил краем глаза, — блеск ножа в руках санитара. Потом? Потом ощутил острую боль над плечом… Потом его куда-то уносило, и он продолжал жить только малой своей частью — мозгом, считая удары ножа и ощущая пульсирующую струю своей собственной крови. Ему стало ясно, почему его увезли из больницы!.. Увезли, чтобы убить! Внизу колыхались волны. Он вдруг ощутил себя мухой, раздавленной на огромной зеркальной поверхности моря. И вдруг страшная мысль — это твой последний час на этом свете — опрокидывает его в головокружительное ничто.

Осеннее небо качнулось и сплющилось у него в глазах в каменный монолит, навалившийся ему на плечи всей тяжестью своего вечного холода…

Факт и комментарий.

Журналистский поиск привел меня в финский город Турку. Звоню в местную больницу и, через переводчика, задаю несколько вопросов главному терапевту клиники Атти Ярскалайнен.

— К вам, после катастрофы парома, привезли гражданина Эстонии матроса Калева Ватраса?

— Был такой пациент, — после долгой паузы отвечает врач. — Но мы его переправили в Швецию.

— На каком основании?

— По требованию специальной комиссии, созданной по случаю трагедии. Именно такой документ мне предъявил шведский коллега.

— Знаете ли вы о том, что этого пациента убили и выбросили на финское побережье?

— Я читал об этом в газетах. Очень сожалею.

— Перед тем, как убить, его чудовищно пытали. Получается, что матроса у вас забрали не коллеги, а элементарные бандиты либо агенты спецслужб?

— Хммм… Нет слов.

— Господин Ярскалайнен, вы ведь не станете опровергать тот факт, что Калев Ватрас был спасен и доставлен в вашу больницу?

— Нет. Это было зафиксировано документально.

— Почему же тогда государственные структуры вашей страны сфабриковали ложный факт, цитирую, «…смерть наступила от утопления и гипотермии». Так зафиксировано в свидетельстве о смерти, выданном финской судебно-медицинской экспертизой.

— Я не несу ответственность за официальные структуры.

— Калев Ватрас был в списках спасенных, а потом его вычеркнули оттуда, и он вдруг оказался утопленником, труп которого якобы прибило к берегам Финляндии. Удивительная метаморфоза!.. Представьте, каково родственникам погибшего?

— Очень сожалею. Но наша больница к этому инциденту не имеет никакого отношения. Те, кто его увез, были из Швеции. Они предъявили официальные документы.

Факт и комментарий.

Историю гибели своего мужа Рут Ватрас поведала журналистам. Появилось множество публикаций, которые пролили свет на эту таинственную историю, вызывая неординарную реакцию у тех государственных мужей, которые скрывали правду. Отважную женщину пытались запугать — ей стали звонить по телефону и угрожать расправой, если она и дальше будет откровенничать. Но она продолжала встречаться с журналистами.

— Когда прозвучало сообщение о гибели парома «Эстония», я тут же позвонила в таллинскую больницу для моряков, — рассказывает Рут Ватрас. — Ваш муж жив, успокоили меня, и находится в клинике финского города Турку. Я попросила адрес и тут же выехала в Финляндию. Там мне сообщили, что мужа перевели в шведскую больницу. Я успокоилась и вернулась домой. И здесь по телефону мне сообщили, что Калев утонул, и его труп обнаружили на финском побережье.

— Как выглядел ваш муж?

— Крышку гроба открыл мой брат. Он взглянул — и глазам не поверил. Казалось, что в гробу лежал другой человек — настолько был изувечен труп. Поначалу брат мне ничего не сказал, чтобы избавить от лишних страданий. Позже, признался, что тело в гробу не имеет ничего общего с фотографией, полученной от полиции Финляндии. В этом я убедилась, когда в церковной капелле приподняла крышку гроба.

— И что же вы обнаружили?

— Когда я внимательно рассмотрела, обнаружила на теле многочисленные колотые раны. На лице — кровоподтеки. С уверенностью могу сказать, что его перед смертью пытали и били.

— Были ли следы побоев указаны в свидетельстве о смерти, выданном финским судебным экспертом?

— Нет. Там было лишь сказано, что смерть наступила от утопления и гипотермии.

— Куда вы обратились, чтобы разоблачить эту фальсификацию?

— Я перевезла гроб домой, вызвала профессионального фотографа, чтобы зафиксировать следы побоев. Потом эти снимки показала специалисту из судебно-медицинской экспертизы. Повреждения на теле моего мужа он квалифицировал как последствия насильственных действий от ударов и колотых ран. Эту информацию я предоставила представителям прессы.

— И какой резонанс они вызвали у государственных служб Финляндии, где фабриковалось фальшивое свидетельство о смерти?

— Когда появились материалы в прессе, я обратилась к финским властям за разъяснением. Пришло повторное свидетельство, в котором было указано, что муж утонул 28 сентября 1994 года. Здесь уже перечислялись внутренние и внешние повреждения, но не было приложения протокола, ни каких-либо других документов. Например, куда было доставлено тело покойника после его обнаружения на берегу, фамилии экспертов, которые обнаружили повреждения на теле и т. д. Я вновь сделала запрос в Финляндию. Пришел невразумительный ответ, где многочисленные раны и ушибы объяснялись ударами об острые рифы, прежде чем тело оказалось на берегу.

— Вас удовлетворило подобное заключение?

— Нет. Эстонские специалисты объяснили, что при ударах о рифы повреждения выглядят иначе.

— Я читал в какой-то газете о следах крови на одежде вашего мужа?

— Мне выслали одежду мужа — светлую безрукавку и брюки. На воротнике и брюках я обнаружила следы крови. Это было видно невооруженным глазом. Факт очень важный, ибо, после длительного пребывания тела в море вода бы смыла кровь. Те государственные мужи из Финляндии, кто пытался скрыть истинную причину смерти мужа, так торопились, что совершали явные ошибки.

— В данном случае пресса вам помогла восстановить истину?

— Да. Но получился и обратный резонанс. Чем больше я информировала журналистов, тем чаще мне стали угрожать неизвестные лица. Они звонили по телефону и пригрозили убить меня…

P.S. Вскоре эта женщина была настолько запугана, что перестала общаться с журналистами. Стало ясно, что Рут Ватрас опасалась за свою жизнь.

СТОКГОЛЬМ. ОКТЯБРЬ 1994 года. МАРТИН НИЛЬСЕН.

Сквозь сон он ощущал, как незримое сверло впивается ему в голову и начинает вгрызаться — раз, другой, третий. Не открывая глаз, протянул руку, потому что это сверло ему хорошо знакомо, и поднял трубку телефона, стоящего рядом на тумбочке.

— Господин Нильсен? — раздался незнакомый голос.

— Он самый. Кто это?

— Журналист Карл Стива. Извините за беспокойство в столь ранний час…

— Не знаю, который сейчас час, — раздраженно бросает Мартин, — потому что когда сплю, то на часы не смотрю!

— Еще раз извините, ради Бога, но я хотел бы задать вам пару вопросов в связи с гибелью парома «Эстония»…

— Я рассказал все, что знал, вашим коллегам, представителям пароходства и спецслужб, — в голос Мартина вплетались сердитые нотки. — Уверяю вас, в моей черепной коробке скрытой информации не осталось.

— Не сердитесь, господин Нильсен. Ваши координаты дал мой старый друг — тренер по плаванию Эрик Вассберг. Он предупредил меня, что вы сегодня уезжаете из Стокгольма, поэтому я рискнул потревожить…

— Хорошо, — смирился Мартин, — задавайте свои вопросы.

— Мне не хотелось бы по телефону, — замялся незнакомец.

— Тогда приходите сюда, — после паузы проговорил Мартин. — Адрес мой знаете?

— Да. Буду, если вам удобно, через двадцать минут.

— Договорились, — он положил трубку.

Дверь комнаты скрипнула, и на пороге выросла сгорбленная фигура профессора. Близоруко вглядываясь в Мартина, тот неуклюже топтался у порога.

— Слушаю вас, профессор, — мягко проговорил Мартин, разглядывая осунувшееся лицо гостя и подмечая, что тот со вчерашнего вечера так и не сомкнул глаз.

— Я всю ночь работал, — лепетал профессор, — написал материал о Старой Упсале для нашего академического журнала. Провел там всего лишь день и узнал столько интересного. Поистине исторический уголок, колыбель шведского королевства. Здесь покоятся останки великих викингов… Я гулял и представлял в своем воображении языческий пантеон свеев, священную рощу, куда именитые шведы приносили жертвы Одину, Тору и Фрею, — и он с надрывом в голосе закончил диалог, — и она, моя Фрида, покоится на шведской территории… Только не на суше, а на дне морском…

Плечи его дрогнули, и профессор зарыдал, как маленький ребенок.

— Профессор, — Мартин укоризненно качал головой, — надо брать себя в руки. Сегодня скорбит вся Скандинавия. Да что Скандинавия! Вся Европа! Сотни людей потеряли близких…

— Я вас понимаю, — смахивая слезу, пробубнил гость. — Вы правы, надо брать себя в руки. Пожалуй, вернусь к компьютеру и продолжу работу. Только в работе я на какое-то время забываю о горе.

Мартин жалел профессора и делал все, чтобы отвлечь ученого от тяжелых мыслей. Вот и сейчас он специально перевел разговор.

— Наша вчерашняя дискуссия затянулась. Но я так и не понял, как вы — преподаватель университета Восточной Германии, вдруг потянулись к религии? В то время это было так опасно для профессора-социалиста?

— Да, да, — тяжело вздохнул гость, — это был судьбоносный поворот в моей жизни. Я преподавал в вузе, где основными предметами были научный коммунизм, история коммунистической партии СССР. Под диктовку Москвы рождалась марксистско-ленинская философия, в которой, естественно, не было места христианскому мировоззрению. Мы, дорогой Мартин, жили в период скептицизма, религиозной полемики, словом, — это был период массового сомнения и неверия.

— Но ведь существовали православные церкви в Москве, католические соборы в Вильнюсе, Риге и Львове, мусульманские мечети, — усомнился Мартин. — Они были переполнены молящимися. Я все это видел своими глазами.

— Вы правы. Простые люди посещали религиозные храмы. Но что позволено рабочему классу, категорически запрещалось представителям интеллигенции, которые работали в вузах, школах или в любом значимом государственном учреждении. Я жил в такое время, когда вера в Бога и основные догмы подлинного христианства подвергались яростной атаке поборников невежественного материализма.

В коридоре раздался звонок.

— Это ко мне, — Мартин торопливо поднялся, задумчиво посмотрел на пижаму, потом махнул рукой, дескать, интервью можно дать и в домашнем наряде, и бросил в сторону профессора, — попрошу вас принять участие в беседе и уберечь меня от каверзных вопросов журналиста…

— Я рад помочь вам, Мартин, — закивал профессор и пошел открывать дверь.

Ранним пришельцем оказался невысокий тучный мужчина, с ржаной шевелюрой, густой бородой и проницательным взглядом.

— Меня интересует, — начал он, — судьба сменного капитана парома Аво Пихта. Расследование привело меня к вам, господин Нильсен. Одни говорят, что тот мертв. Другие утверждают, что капитана видели на берегу среди спасенных. Вот его фотография, — журналист достал из кармана снимок и протянул Мартину.

— Этому человеку я помог вскарабкаться на плот, — заверил Мартин, передавая фотографию профессору.

— Вы уверены, что это был Аво Пихт? — журналист напрягся.

— Да. На плоту к нему подполз кто-то из его подчиненных и заговорил с ним на эстонском языке. Я знаю этот язык.

— О чем они говорили? — воодушевился гость. — Это очень важно!

— Они горячо обсуждали ситуацию на судне. Пихт сердито выкрикнул, что капитан Андерсон внезапно исчез и что ему, Пихту, пришлось взять на себя управление кораблем в критический момент. И еще Пихт посетовал, что предчувствовал беду еще до выхода в море. Он говорил о каких-то людях, которые проникли на паром во время стоянки в таллинском порту и которых сопровождал представитель министерства обороны Эстонии. И что чужаки появились на пароме по личному распоряжению капитана Андерсона. Матрос сообщил Пихту, что какие-то люди заранее подготовили для себя на палубе парома моторную лодку, на которой сразу же уплыли в неизвестном направлении. Они не подобрали ни одного пассажира, терпящего бедствия!.. Как заметил капитан, такого позорного случая в морской практике не было…

— Что было дальше? — журналист коснулся руки профессора.

— На суше его куда-то увели…

— Кто увел?

— К нему подошли двое в белых халатах, — пояснил Мартин, — думаю, что это были врачи. Они пригласили капитана в салон автомобиля «скорой помощи», и тот, как мне показалось, нехотя, как-то странно озираясь, полез в машину, и она укатила. Кстати, там были телеоператоры, и все время снимали, в том числе и сменного капитана.

— В этом-то и заключается загадка, — задумчиво проговорил журналист. — В утреннем блоке шведских теленовостей мелькнуло лицо Аво Пихта, и комментатор назвал его фамилию. В следующем информационном выпуске этот кадр был вырезан. Вот я и пытаюсь понять: почему? Простите, если я задам вам странный вопрос?

— Валяйте, — махнул рукой Мартин.

— Спецслужбы Швеции или других стран не предупреждали вас о том, чтобы информацию о сменном капитане не распространять?

— Пока нет, — ответил Мартин и настороженно добавил: — Все это очень странно.

— Могут предупредить, — с тревогой в голосе заметил гость. — Вам мой совет, этой темы лучше не касаться. Вокруг происходят странные вещи. Некоторые спасенные и доставленные на берег люди внезапно исчезают. В основном это члены экипажа парома.

— Их убивают? — зрачки профессора расширились.

— Не знаю, не знаю, — задумчиво произнес журналист. — Например, жена Пихта понятия не имеет, где ее муж. Она, конечно, пока надеется на чудо, но морально готова к тяжелой потере…

— Боже, сколько горя принесла эта катастрофа! — воскликнул профессор.

— Принесла? — усмехнулся гость. — Судя по событиям, несет и будет нести. Я бы не стал с вами откровенно говорить, но у нас общий друг, которого я уважаю, поэтому позволю себе предостеречь вас от неприятностей. Загадок тут хоть отбавляй… Мой приятель из телевидения снабдил меня фрагментом, который прошел в утренних новостях. Это он сделал под строгим секретом, ибо работников телевидения предупредили не выдавать служебной тайны. И эта инструкция поступила от самого премьер-министра. Нетрудно догадаться, что сильные мира сего, очень сильные, диктуют нашим правителям, под каким соусом преподнести общественности эту трагедию… Я не пугаю вас, а просто предостерегаю. Спасибо за информацию и разрешите откланяться.

Когда журналист ушел, профессор заговорил первым.

— Мартин, вы уезжаете? Я этого не знал.

— Вчера позвонил мой друг из Таллина, и я обещал ему приехать.

— Таллин?! Приехать паромом?

— Это дешевле, чем на самолете. Но это не главное. Если честно, я решил проверить свою нервную систему. Пройдя через горнило испытаний, смогу ли вновь подняться на паром.

— У меня к вам просьба, — торопливо проговорил профессор. — Закажите и для меня билет на этот рейс. Я обязан еще раз увидеть место гибели дорогого для меня человека. Прошу вас…

Гигантская катастрофа на Балтийском море не уменьшила количество пассажиров, следующих рейсом Стокгольм— Таллин. Коммерческий сбор обеспечивал судовладельцам приличную прибыль, и они делали все, чтобы стереть в людской памяти траур и вернуть пассажиров к корабельным будням, где царили веселье и музыка. В этой пестрой толпе любителей морских прогулок, разогретых спиртным и притягательной силой дансинга, Мартин и профессор выглядели белыми воронами, пренебрегающими всеобщим весельем.

— Я, пожалуй, выпил бы рюмочку водки, — неожиданно заявил профессор, чем крайне удивил Мартина.

— Мне казалось, — воскликнул он, — что вы в рот не берете спиртного.

— Так оно и есть, — вздохнул профессор и добавил: — Я пью крайне редко. И сегодня такой момент настал. Хочу помянуть бедную Фриду. Как ей сейчас холодно на дне морском…

Он заказал порцию водки. Зал заметно наполнялся публикой, и свободных мест оказывалось все меньше и меньше. К их столу подошел темноволосый молодой человек и, попросив разрешение, занял свободное место и, как показалось Мартину, внимательно посмотрел на профессора. Тот продолжал свой монолог, не обращая внимания на нового соседа:

— Вчера до полуночи мы говорили о Боге, о душе.

— Так что такое душа? — вскинул брови Мартин. — Раньше как-то об этом не задумывался. Я — фаталист, и верю только в судьбу. В судьбу, которую куешь сам без помощи Бога и общества.

Профессор многозначительно посмотрел на собеседника и заговорил:

— В трактовке религиозных ученых, к которым я отношусь, душа определяется, как неразрывная совокупность всех человеческих чувств. Это, как бы лучше выразиться, — некая сокровищница нашего мышления, воли и памяти. Душа — это источник нашего сознания. Как бы синтез индивидуума, организующая его сущность, в котором сконцентрированы все наши свойства и способности. — На лицо профессора легла печать глубокого раздумья, и он продолжил, близоруко вглядываясь в лицо собеседника: — Это скрытая от нас самих верховная власть, отображение Бога внутри нас.

— Научные дебри, профессор, — вздохнул Мартин, — которые воспринимаются не каждым смертным. Для этого надо предварительно перелопатить груды религиозной литературы.

— Я потратил на это много лет, выуживая проверенные факты и справки по разным отраслям науки, пока пришел к этим выводам. По этому поводу французский мыслитель Мишель Монтэнь, завершая свой очередной научный труд, написал в заключении: «Я собрал здесь только букет чужеземных цветов, а мне принадлежит одна лишь связующая их нить…». Душа — это, наконец, субстанция, возникшая в момент воссоединения духа с телом, связующая духовное наше начало с началом материальным, физическим. Душа — это храм Божий, где дух и плоть сплелись в одно целое.

— А если это «целое» подчиняется воле сатаны, демонической силе? Что тогда становится с душой? — усмехнулся Мартин.

— Не знаю, — признается профессор после паузы. — Усомниться в бытии своей собственной души было бы равносильно самоотрицанию. Прошу прощения, — прервал внезапно научный монолог профессор, — я хочу проконсультироваться с администрацией парома.

Он поднялся и заспешил к выходу. Сквозь стеклянную перегородку Мартин увидел, как профессор обратился к человеку в морской форме и, жестикулируя, о чем-то с ним говорил. Со странной улыбкой он вернулся к столу, опрокинул стопочку водки и, взглянув на часы, доложил:

— Мы будем проезжать место катастрофы через час и сорок минут. Так на чем мы остановились?

Мартин про себя отметил, что профессор изменился в лучшую сторону — бледность на измученном лице исчезла, руки не тряслись. То ли спиртное подействовало, то ли предстоящая встреча с роковым местом.

— Материалисты отрицают душу в человеке на том лишь основании, что она не материальна, — продолжал рассуждать профессор. — Атеисты не знают, что представляет собой душа. — Он усмехнулся, и добавил: — Как будто они имеют представление обо всем в этом мире, кроме души. Что такое дух и что такое материя? Уверяю вас, Мартин, что эти категории навсегда останутся для науки неразгаданной тайной.

Сосед по столику, как уловил Мартин, все время слушал, то и дело внимательно поглядывая на профессора. Он вдруг кашлянул, криво усмехнулся и произнес картавым голосом.

— Извините, господа, что вмешиваюсь в ваш диалог. Но у меня вопрос к вам, — он в упор посмотрел на профессора. — На лекциях по диалектическому материализму в Лейпцигс-ком университете вы говорили совсем иное, утверждая, что никакого Бога нет, и что это — вымысел ученых капиталистического мира…

Профессор растерянно посмотрел на соседа и залепетал:

— Вы слушали мои лекции?.. Тогда было другое время… Тогда я еще не пришел к Богу… Вернее, пришел, но скрывал это…

— Вы воспитывали истинных атеистов и правильно делали. Я, например, слушая ваши лекции, стал настоящим безбожником и перековываться не собираюсь. — Он говорил быстро, все еще возбужденный и удивленный происшедшими переменами бывшего учителя, и останавливался лишь на миг, чтобы перевести дыхание, а потом снова продолжал: — Я не признаю присутствие духа в человеке отдельно от тела. И хочу заметить, профессор, что чувства, воображение, воля, мышление и все другие душевные или психические явления — это только результаты мозговых отражений или так называемых «рефлексов». Вы перешли работать в Берлинский университет, а я в Лейпциге закончил аспирантуру, защитился, и сейчас позволю себе заявить, что именно под влиянием внешних воздействий на мозг наш мозг порождает соответствующие этим воздействиям психические явления. По моему твердому убеждению, мозг — сумма всего, чем человек обладает: сознанием, душевными явлениями, нервным механизмом…

Профессор уже пришел в себя. Он внимательно слушал оппонента и лишь слегка покачивал головой. Когда тот остановился, он спокойным голосом парировал:

— Изучая окружающий нас мир, трудно не согласиться с тем, что самое изумительное существо, обитающее на этой планете, — homo sapins и самое важное в человеке — его душа. Что такое душа? Что такое материя? Мы не знаем. О материи и о духе мы можем судить только по их проявлениям, как мы судим об электричестве, магнетизме. Проявление духа способны наблюдать в самих себе только те, кто рожден от Духа Святого. Вспомните апостола Иоанна, который утверждал, что дух дышит, где хочет, и голос его слышишь, а не знаешь, откуда он приходит и куда уходит…

Мартину надоела эта полемика, и он искал момент, чтобы, не обидев словесных дуэлянтов, покинуть зал и подышать свежим воздухом. От фактов, перечисленных представителями противоположного мировоззрения, у него голова шла кругом.

— Извините, господа, — учтиво произнес он, — но я вас на некоторое время покину…

— Да, да, конечно, — бросил профессор, не отрывая взгляда от оппонента.

Мартин спустился в каюту, облачился в куртку, вышел на палубу и оказался в объятиях свистящего ветра. Небо над морем раздвинулось вширь и вглубь, звездной пылью стекая к горизонту. Мартин вцепился пальцами в холодный поручень и неотрывно смотрел на воду, вспоминая тех, кого ему не удалось спасти. Он, будто загипнотизированный, смотрел на волны и не заметил, как рядом оказался профессор.

— Воистину, не заглядывай подолгу в пропасть, — задумчиво проговорил тот, — или пропасть заглянет в тебя.

Мартин вздрогнул, посмотрел на друга и ужаснулся — профессор стоял на холодном ветру в тоненькой рубашке.

— Где ваш пиджак? — стараясь перекричать шум волн, поинтересовался он.

— Висит на спинке кресла. А что?

— Вы простудитесь!

— Я вышел на свежий воздух только на секунду, — улыбнулся профессор. — Пока только на секунду, а потом…

— А что потом?

— Знаете, Мартин, — замысловато проговорил профессор, — мне кажется, что у этой трагедии теперь уже нет ни начала, ни конца, а остается замкнутая на самое себя бесконечность, единственным выходом из которой было бы полное растворение в ней, то бишь, смерть.

— К чему такие разговоры, профессор? — удивился Мартин.

— Memento mori, — рассеянно пробубнил тот и, не поясняя своей мысли, резко повернулся и ушел назад. Следом за ним поспешил и Мартин.

За столиком продолжалась дискуссия.

— Господа философы, — вздохнул Мартин, — у вас к умным мыслям очень горькая приправа. Не хватит ли вам на сегодня спорить и пить. Ведь и тело ваше, и душа могут взбунтоваться от обильной дозы спиртного.

Профессора проигнорировали его слова.

Мартин слушал их полемику вполуха. Его все больше и больше настораживала фраза профессора, сказанная на открытой палубе, что у этой трагедии теперь уже нет ни начала, ни конца, а остается замкнутая на самое себя бесконечность, единственным выходом из которой было бы полное растворение в ней.

— Мы уже говорили о множестве таинственных сил и явлений природы, — развивал свою мысль профессор.

— Факты, профессор, факты, — пьяным голосом требовал оппонент.

— Пожалуйста. Например, мы не улавливаем звука, который ниже 16 вибраций или выше 40 000 вибраций в секунду. В силу этого, по ту и по другую сторону уловимых нашим ухом высоких и низких вибраций лежит страна безмолвия для человека, но не для твари с ушами иной восприимчивости. Глухой человек вообще не воспринимает ни одного звука, но это отнюдь не значит, что звуков не существует вообще в природе. Вот другой факт. Мы не видим электрического тока, магнитных и радиоактивных волн, но они существуют. Мы не видим на улице телевизионных картин, передающихся со станций и перелетающих большие пространства, прежде чем появиться на домашнем экране. Мы не видим нашего мышления, памяти, совести и много другого, в реальности чего мы убеждаемся ежедневно. Еще можно привести один факт, относящийся к нашему зрению. Следуя правилу атеистов: «не вижу — не верю», мы должны усомниться в существовании макрокосма и тех бесчисленных звезд, которые лежат за пределами нашего естественного глаза, но они обнаружены и сфотографированы при помощи астрономических аппаратов. Кроме того, наш глаз воспринимает только те предметы, которые расположены в гамме световых волн, начинающихся короткими ультрафиолетовыми лучами и кончающихся длинными красными лучами. Все волны, которые находятся по ту сторону фиолетовых и красных лучей, остаются неуловимыми для нашего органа зрения. Но мы не имеем никакого решительного права или основания отрицать существование неуловимых нашим глазом лучей. Ночные птицы и звери все видят ночью, как днем, тогда как мы видим ночью только силуэты предметов.

Мартин с трудом подавил зевок. Он уже не слушал диалог, а засыпал под медленные звуки танго. Наконец он поднялся и обратился к профессору:

— Я валюсь с ног и, с вашего позволения, пойду спать.

— Какие разговоры, — профессор взглянул на часы. — Я тоже через двадцать минут уйду на покой.

В тоненькой рубашке и расстегнутом пиджачке он стоял печальный и бледный, вглядываясь в морскую пучину. За стеклянной перегородкой бурлила пьяная вакханалия, приперченная душераздирающими звуками джаза. Здесь, на открытой палубе, все вокруг утопало в ноябрьской слякоти. Низкое небо, казалось, цеплялось за мачту и радары. Мир вокруг словно бы растворялся в гриппозном осеннем ненастье. Волны, казалось, перепрыгивали через борт и холодными объятиями ласкали его.

— Фрида, — шептали посиневшие губы, — моя тоска и горькая ноша. Твоя смерть сомкнулась вокруг меня, словно забытый сон в гулком зале кинематографа. Лишь Бог знает, какие являются мне видения…

Жизнь, словно линяющая змея, сползала с профессора одряхлевшей оболочкой, обнажая умирающее тело, где разум и логика уже застыли навсегда. И он метнулся в морскую пучину, пролетая освещенные иллюминаторы, где мельтешили лица, тела.

Вода встретила его жесткими леденящими объятиями.

Мартин проснулся от невидимого толчка, ему показалось, как что-то прошелестело за стеклом иллюминатора. Чувство беды заставило его вскочить, одеться, побежать в зал. За их столиком сидели другие люди. Он ринулся вниз по лестнице к ярусу, где располагалась каюта профессора. Стукнул раз, два и тронул дверь — она открылась. Вещи профессора лежали на месте. И тут его словно током ударило — на столе лежала записка. Он схватил листок бумаги и стал лихорадочно проглатывать строки.

«Спасибо тебе, Мартин, за все. Не ищи меня. Я ушел к ней. Сделал это по собственному желанию, ибо горечь потери была невыносима тяжела. Еще тогда, в твоей комнате, я принял решение добраться до рокового места и уйти в морскую бездну. Уйти на том роковом месте, где ушла она. Прощай, мой последний добрый друг!».

Факт и комментарий.

Паром «Мариэлла» слегка покачивался у причала стокгольмского порта. Я шел к этому судну, чтобы встретиться с капитаном Ян-Торе Тёрнросом, который в трагические минуты гибели «Эстонии» одним из первых сообщил о кораблекрушении береговым спасательным службам Финляндии. Море штормило, и службы спасения обязаны были работать в бдительном режиме, а получилось все наоборот. Не случайно финскому центру MCCR (Морской информационный центр службы спасения береговой охраны. — Авт.) и спасательной службе были брошены серьезные упреки со стороны шведских коллег. Они обвиняли финнов в том, что сигнал бедствия не был своевременно транслирован в Швецию. Именно по этой причине было потеряно драгоценное время, в течение которого можно было бы спасти много жизней. И действительно, шведские спасатели были уведомлены о катастрофе лишь в 1.52, то есть почти через 56 минут после получения финнами сигнала бедствия.

Вот о чем я думал, подходя к аппарели судна. В кармане у меня была телефонная запись разговора капитана «Мариэл-лы» со шведским инспектором Ларс-Эриком Андерсоном, который вел расследование гибели парома «Эстония».

— Господин Тёрнрос, — спросил я у капитана, — с вами связывался по телефону следователь Андерсон?

— Да. Мы были тогда в море, и он позвонил мне, чтобы задать несколько вопросов.

— Вы помните дату, когда случился этот звонок?

— Это было 6 октября 1994 года. Я достал диктофон и прокрутил тот заочный телефонный допрос. В переводе на русский язык этот диалог звучал так:

Капитан: После того, как «Эстония» послала сигнал бедствия, только «Европа» и наше судно тут же ответили на него. У нас действительно были проблемы с установкой контакта с береговой охраной. Но неверно было бы утверждать, что береговая охрана тоже приняла сигнал бедствия, как об этом написали газеты. О трагедии услышали только тогда, когда мы позвонили им по сотовому телефону. «Европа» вызвала Турку, позвонив им опять же по сотовому телефону, а мы позвонили в Хельсинки.

Следователь: Означает ли это, что спасательная служба на берегу не подтвердила получение сигнала?

Капитан: Они этого не подтверждали.

Следователь: Не подтверждали прием сообщений?

Капитан: Во всяком случае, они не сделали этого, пока мы не сообщили им о катастрофе по сотовому телефону. Вначале мы вообще не знали, кого должны вызывать на связь, но попытались сделать это сразу же, как только получили от «Эстонии» сообщение о местонахождении. После того, когда связь с ней прервалась, мы, то есть «Европа» и «Мариэлла», попытались установить контакт с MCCR, радио Хельсинки и Мариенхамн-радио. Вначале на УКВ канала 16 — канале оповещения о бедствии на море. Но никакой реакции не последовало.

Следователь: Подводя итог, можно сказать, что «Эстония» послала сигнал бедствия, который непосредственно был принят только «Мариэллой» и «Европой». И только эти суда подтвердили прием сигнала?

Капитан: Да.

Следователь: И после этого вы пытались сообщить о кораблекрушении береговым службам спасения?

Капитан: Да.

Следователь: Финской и шведской?

Капитан: Да.

Следователь: И не получили ответа?

Капитан: Не получили.

Следователь: И тогда вы воспользовались сотовым телефоном, чтобы связаться со спасательными службами Финляндии?

Капитан: Чтобы вызвать спасателей из Финляндии. И «Европа» поступала так же, независимо от нас. Оттуда решили позвонить в Турку, а мы позвонили в Хельсинки.

Следователь: А что это были за сигналы?

Капитан: «Рап-Рап». Это не столь важное сообщение. Его посылают, например, когда за борт падает человек, но никакой опасности для судна не существует.

Следователь: Итак, этот сигнал был послан из Хельсинки?

Капитан: Да, он пришел из Хельсинки, и я знаю, что позже они послали и сигнал «MAYDAY», которого мы сами не слышали, но который слышала «Европа».

Следователь: Хорошо, все это будет обсуждено более детально, когда вы вернетесь в Стокгольм.

Я привел лишь часть из записи телефонного разговора, которым меня снабдили скандинавские коллеги. Но из этого фрагмента становится ясно, что береговые службы спасения Финляндии и Швеции проявили себя не с лучшей стороны. Создается впечатление, что спасателей в этот момент не было на рабочем месте… Или они попросту игнорировали сигнал бедствия. По их вине погибли сотни людей, которые при оперативной работе спасателей могли бы остаться живы. Кстати, этот телефонный разговор был представлен следователем Андерсоном членам международной комиссии, но те, увы, не придали этому факту значения!

ВЕРДИКТ.

В текучих видениях чуткой дремы передо мной кружились оконная решетка, припорошенная звездной россыпью, серые стены камеры и контуры топчана, на котором вычерчивалась могучая фигура соседа. Успокаиваю себя мыслью, что все это мне снится. Но в дальнем закутке моего мозга пульсирует ответ: это не бредовый сон, а самая настоящая явь!

— Не спится? — раздается голос соседа. — Мне тоже. Попробуем украсить заточение?

— Как? — с сомнением в голосе роняю я. — В камере ни шахмат, ни карт, ни игровых автоматов.

Он задумчиво трет подбородок и вдруг решительно, с необыкновенной для его громоздкой фигуры живостью, вскакивает и движется к дверям. В следующую секунду огромные кулаки, как две гири, обрушились на металл.

Когда в дверном окошке появилось взволнованное лицо полицейского, атлет что-то протарахтел на шведском и полицейский, кивнув, разрешил следовать за ним. Сосед загадочно подмигнул мне и погасил свет. В камере воцарилась тишина, и черная стужа ночи пахнула на меня, сотрясая изнутри зябким ознобом. Я то впадал в дремоту, то просыпался от тяжких дум, а соседа все не было и не было. Он вернулся минут через сорок с пакетом в руках.

— Есть такой анекдот, — промурлыкал он, опускаясь на топчан. — Встречаются два еврея, и один говорит другому: «Ты помнишь Хаима, который живет напротив тюрьмы?» — «Помню, — отвечает тот. — А что с ним?» — «Так вот, теперь он живет напротив своего дома…». Вот и я живу напротив полицейского участка. Предложил дежурному пятьдесят долларов за звонок жене. Тот согласился. Я позвонил своей половине, и она принесла передачу. — Он вытащил из пакета бутылку водки, минеральную воду, колбасу, хлеб, огурцы. С какой-то небрежностью расчистил от газет место на столе, разлил по бумажным стаканчикам спиртное, разложил на салфетке куски колбасы и хлеба. — Скрасим свое заточение. — Он торжественно поднял стакан.

Я взглянул на этикетку бутылки, на которой кириллицей начертано: «Столичная».

— Из Москвы, — поясняет сосед. — Друзья привозят. За ночлег в моей квартире водкой расплачиваются. У меня бутылок тридцать набралось.

Я редко употреблял спиртное, но тут даже обрадовался. В такой жизненный момент ничего не оставалось, как только напиться и хоть на время забыться.

— Водочка вам не помешает, — философствовал напарник. — Алкоголь во все века служил отдушиной для многих мыслителей.

— Я не мыслитель. Я — без вины виноватый, — жалобным голосом констатировал я и влил в себя обжигающую жидкость.

— Закусывайте, на голодный желудок пить вредно, — атлет протянул мне бутерброд с колбасой. Сам он к закуске не притронулся, медленно с видимым удовольствием выцедил в себя водку, пожевал вялым ртом дольку огурца.

— Так легко можно уговорить шведского полицейского нарушить инструкцию? — вслух размышлял я.

— Настоящий швед не стал бы брать взятку. Этот — натурализованный гражданин родом из Польши. А поляк ради денег пойдет на все, на то он и поляк.

Я слушал партнера и думал о том, что он, наверное, старательно исполняет роль по состряпанному следователем сценарию, и специально пытается напоить меня, чтобы выудить информацию, интересующую его хозяина. «Возможно, я не прав, — мелькнуло в голове, — и напрасно впихиваю бывшего соотечественника в образ «подсадной утки»?!».

— Так за что же вы убрали араба? — небрежно роняет сосед. — Покойник знал что-то такое, что связано с кораблекрушением? Так ведь?

«Наконец-то раскрылся», — мысленно отметил я, а вслух произнес:

— Кто мы?

— Вот и мне не понятно, кто вы? — резюмировал напарник по застолью.

— Вам следует спросить у того, кто совершил убийство.

— Вы, — уверенно проговорил он.

— Вы чертовски проницательны, — усмехнулся я. — Только сказать вам мне нечего, ибо я чист и перед Богом и перед всем миром.

— Ну, ну, — с усмешкой протянул он. — Впрочем, пусть Всевышний рассудит…

Моя голова пошла кругом, и в хмельной прострации все окрест виделось и слышалось мне, как через толстое стекло. Соседа тоже сморило.

— А теперь можно и заснуть, — зевая, шепчет он и выключает свет.

Последние его слова пробивались ко мне уже сквозь сморившую меня дрему. В камере сгустился мрак, и я вот-вот бессознательно пойду блуждать в гущах моих сновидений.

— Спите? — любопытствует сосед.

Невнятно отвечаю, ибо лес моих сновидений еще не окутал меня своим мраком, и я бреду в чащобе, где кроны сосен трепещут от яркого дневного света, и откуда-то доносится человеческий говор, вызывая во мне чувство досады.

— Спите? — назойливо бубнит атлет, возвращая меня из забытья.

Роняю что-то в ответ. Постепенно и он, этот хриплый голос, исчезает. Сосновый бор густеет, и теперь это уже настоящий лес, глубокий и мрачный, и я незаметно тону в нем окончательно, в этой сумрачной густоте безмолвия и забвения.

Во сне я упрямо куда-то иду, пробираясь сквозь кустарник и бронзовые стволы. Наконец в хвойной стене появилась брешь, и я вижу поляну, в центре которой белеет большая армейская палатка. Навстречу мне торопится человек в защитной форме с каким-то тусклым лицом.

— Они отдыхают, — докладывает он.

«Кто они? И почему — они?» — недоумеваю я, хотя понимаю, что нахожусь в запретной зоне, где лишнее слово смерти подобно.

— Можете сами убедиться, — чеканит сопровождающий и откидывает полог.

Вхожу в просторную палатку, и они действительно там, все лежат на своих кроватях, а рядом — винтовки с оптическим прицелом. Мозг мне шепчет — это киллеры на отдыхе.

— Предстоит серьезная работа, — поясняет человек с тусклым лицом. — Надо убрать всех, кто сует нос в эту тайну.

— В какую тайну? — допытываюсь я.

— В тайну гибели парома «Эстония». Приказано, в первую очередь убрать всех журналистов…

«И меня тоже?» — собираюсь спросить. В эту секунду где-то в дальнем закутке моего мозга рождается догадка, что я слышу учащенное дыхание заключенного Маслова. Мгновенно просыпаюсь: надо мной склонился сосед, в левой руке он держит подушку, а пальцы правой тянутся к моей шее. В лунном свете его напряженное лицо с прищуренными глазами кажется мне странным и нереальным. Вот пальцы атлета коснулись моей шеи и сжались, как клещи… Я проваливаюсь в вязкую темень и судорожно пытаюсь глотнуть воздух…

Я сжался и воткнул большой палец ноги в мерцающий зрачок сокамерника. Пальцы на моей гортани на миг разжались. Я метнулся влево и коротким боковым ударом поймал в сумраке квадратный подбородок громилы. Его секундное замешательство позволило мне юркнуть на пол, и оказаться за его спиной… Я успел вонзить правый кулак в его печень. Он взвыл от боли, скорчился и почти опустился на четвереньки. В лунном свете мой глаз поймал отблеск водочной бутылки, пальцы вцепились в горлышко, и я изо всех сил нанес удар по голове. Бутылка разлетелась вдребезги, сосед ойкнул, рухнул на пол и лежал без признаков жизни.

Я включил свет — из рваной раны на темени сочилась кровь… И вот она уже пульсировала, разливаясь красным овалом… Я подскочил к двери и застучал каблуком…

Дежурный заглянул в глазок, отпер дверь и ошарашенно уставился на лежащего атлета.

— Он напал на меня, — заикаясь, оправдывался я. — Пришлось обороняться.

— И вы свалили этого громилу? — удивился полицейский.

— Не я, а бутылка, с помощью бутылки…

Зрачки полицейского, как блоха, перескакали от осколков стекла к пробоине на черепе, и он при виде крови вдруг истошно закричал. Только тут до него дошло, что именно он разрешил внести спиртное в камеру, тем самым нарушив инструкцию.

— Он мертв?

— Не знаю, — прошептал я.

— Надо срочно вызвать врача, — очнулся тот, выхватил мобильный телефон и стал звонить.

Потом он вцепился в рукав моего пиджака и потащил меня в другую камеру. Что было дальше — я помню смутно, ибо сразу же провалился в сон.

Едва расцепил ресницы, как ночной инцидент всей своей тяжестью навалился на мое сердечко. Я с ужасом констатировал, что совершил убийство, и что теперь мне гнить и гнить в заморском остроге. Я со страхом ожидал визит к следователю, который уже, наверное, вынес вердикт.

Проходил час, другой, третий, а у дверей моей камеры никто не появлялся. От тягостного ожидания меня трясло. Наконец лязгнул замок, и полицейский жестом приказал следовать за ним.

Инспектор криминального отдела скользнул прозрачно-голубыми глазами по моей измученной физиономии и, повернув голову в сторону переводчика, строго произнес:

— Пусть расскажет о том, что случилось в камере сегодня ночью?

— На меня набросился сосед, — дрожащим голосом начал я, — и мне пришлось защищаться.

— Чего это вдруг он набросился на вас? Я какое-то время размышлял, как бы короче сформулировать инцидент, и рубанул:

— Он попытался меня задушить!

— Ну, ну, — усмешка вспыхнула в его глазах. — А получилось все наоборот.

— Я защищал свою жизнь, — уверенность в моем голосе под пытливым взглядом инспектора поубавилась.

Он безучастно выслушивает меня и лениво размышляет:

— Предположим, что это так. Но каковы мотивы, побудившие подследственного Маслова напасть на вас? Вы ведь до встречи в камере не знали друг друга?

Я повел плечами.

— Вот, вот. И мне не ясны причины нападения. Допрос начинал меня злить, и я перешел в атаку.

— Господин инспектор, а как вы объясните тот факт, что заключенному разрешают связаться с кем-то по телефону, потом ему приносят водку и дают возможность споить меня? Не кажется ли вам, что это заранее спланированная операция! И, наверное, за ней стоит очень влиятельная персона, если ваши люди сознательно допускают безответственность? Вряд ли бы полицейский нарушил инструкцию ради прихоти заключенного?

Заметив легкое замешательство на лице инспектора, я продолжил словесную атаку:

— Я проводил серьезное журналистское расследование, и кому-то это не нравится! Тем более что нити ведут к лицам, которые причастны к катастрофе парома «Эстония». Катастрофе, о которой сегодня говорит весь мир! Факты подтверждают, что на пароме был некий товар, что тщательно скрывают.

Следователь поднялся с кресла и подошел к окну. Какое-то время разглядывал городскую панораму, видимо, оценивая мои слова, потом резко обернулся и процедил:

— Вы большой фантазер, господин журналист. Вы выбрали примитивный метод защиты и пытаетесь возвысить свою персону. А ведь вы минувшей ночью совершили еще одно преступление — проломили череп соседу по камере. Уголовное преступление!

Он не договорил и опять повернулся к окну, видимо, давая мне осознать содеянное. Я сник, и шепотом произнес:

— Он скончался?

— Да жив он! — радостно выкрикнул переводчик, но, поймав злой взгляд инспектора, торопливо заговорил на шведском. Из его монолога я понял, что негуманно держать подследственного в неведении и что это может привести к психической травме. Следователь укоризненно посмотрел на моего защитника и жестко бросил:

— Вам следует лишь переводить мои вопросы. Не комментировать, не высказывать собственного мнения, не помогать подследственному, а только переводить.

— Извините, — пробубнил бывший соотечественник.

Инспектор поднял трубку телефона и поинтересовался результатом служебного расследования. Я внутренне ликовал — сокамерник жив, и удача опять улыбнулась мне.

— Предположим, что это была самозащита, — сменил тон полицейский. — Меня интересуют детали вашей схватки.

Я расписал ночной эпизод. Собеседник не перебивал меня и внимательно слушал.

— Здесь два варианта объяснения его поступка, — проговорил я в заключении. — Либо он был пьян и не ведал, что творил. Либо он получил задание устранить меня.

— Тут вы ошибаетесь, — прервал меня инспектор. — Есть третий вариант — вас пытались изнасиловать.

— Как? — изумленно воскликнул я. — Я ведь не девушка!

— А его девушки не интересуют, — бросил следователь. — Его интересуют мальчики…

— Но я далеко не мальчик!

— Словом, подследственный Маслов страдает педофилией.

— Тогда зачем он душил меня? Врач, который утром осмотрел мою шею, обнаружил следы его пальцев. Надеюсь, что этот факт зафиксирован в протоколе? Зачем он попытался накрыть мое лицо подушкой?

Инспектор пропустил мимо ушей мои слова и продолжил:

— Господин Маслов объясняет свое поведение следующим образом. Он был уверен, что и вы — гомосексуалист. Поэтому, опьянев, потерял контроль и решил удовлетворить свою страсть. А вы охладили его любовный порыв ударом бутылки. За это вас можно подвести под статью, но господин Мас-лов почему-то претензии не предъявляет. Почему? С этим следует разобраться. А пока возвращайтесь в камеру.

Время медленно капало минутами, а меня никто не тревожил. И это томительное ожидание изморило меня. Я то вскакивал с топчана и нервно расхаживал по камере, то мысленно обдумывал сюжет, то проваливался в дрему.

Было около семи вечера, когда заскрежетал дверной замок и меня повели к следователю. Когда переступил порог кабинета, был приятно удивлен. Рядом с инспектором стояли мои коллеги Эльза Вольф и Карл Стива и, увидев меня, заулыбались. Я сразу же ощутил, что повеяло свободой.

— Заморили тебя, дорогой, — стрельнув на меня волшебными глазенками, проворковала Эльза. — Но все позади… Все позади.

Мы подняли на ноги всю прессу, провели гигантскую работу и нашли свидетелей, которые подтвердили твою невиновность.

— Слава Богу, — судорожно выдавил я, пытаясь смахнуть слезу.

— Не плачь, дорогой, — она чмокнула меня в щеку и протянула салфетку. — Журналисту полезно изучить места заключения изнутри. Так сказать, на собственной шкуре познать все тягости тюремного бытия! Я давно мечтала попасть за решетку, чтобы познать арестантский мир, но мне не везло.

— Ты считаешь, что мне повезло? — хрипел я.

— Эльза, — раздался голос Карла. — Ты видишь, что он в полуобморочном состоянии. Оставь его в покое.

Мне действительно было плохо: голова раскалывалась, перед глазами проплывали круги, глаза слезились, губы дрожали. Временами мне и в самом деле казалось, что черепная коробка вот-вот треснет. Карл шагнул к столу, налил минералку и протянул мне стакан. Я залпом осушил содержимое, глубоко вздохнул и проговорил дрожащим голосом:

— Значит, я не виноват.

— Разумеется, дорогой! — воскликнула Эльза и повернулась к Карлу. — Пусть инспектор подтвердит, что наш коллега не имеет никакого отношения к убийству. Пусть подтвердит, что с него снимаются все подозрения и он свободен.

Инспектор слушал взволнованный монолог, слегка кивал головой и отвечал лениво, как бы нехотя. Потом сел в кресло напротив меня, но смотрел не на меня, а куда-то в сторону, словно где-то там, в стороне, стоит невидимый оппонент, с которым он продолжает мысленно советоваться. Потом молча поднялся и подошел к окну. Видимо, окно было его любимым местом в кабинете. В голубых глазах сквозила пустота и полное безразличие к моей судьбе.

Факт и комментарий.

Я направлялся в университетскую больницу Худдинга в надежде побеседовать с профессором Бо Бризмаром. Именно он в эти трагические дни возглавил Центр спасения, куда доставлялись пассажиры и члены экипажа парома «Эстония». Именно здесь их допрашивали и составлялись протокольные записи. Именно сюда привезли сестер Вейде.

Что я знал о профессоре Бризмаре? В Швеции он считался одним из самых крупных экспертов, связанных с чрезвычайными происшествиями. Его научные труды были посвящены и аварии на Чернобыльской атомной станции, и другим ЧП европейского масштаба. Он слыл известным ученым, обладал великолепной памятью, когда говорил о крупных катастрофах, но проявлял редкую забывчивость, когда речь шла о гибели парома «Эстония».

— Господин Бризмар, вы помните симпатичных сестер-близнецов Вейде, которых привезли в вашу больницу спасатели?

— Там было множество народа, и царил такой хаос…

— Спаслось-то всего лишь 127 пассажиров, и большинство из них оказались в финских клиниках. В вашу больницу поступило не так много спасенных. А вот погибло очень много — 852 человека!

— Это ужасно, — скорчив трагическую мину, соглашается профессор.

— Родители Вейде обратились в ваш центр по поводу своих дочерей, и старшая медсестра уверенно сообщила, что сестры живы и здоровы и сейчас с ними беседуют представители Центра спасения. А потом оказалось, что их фамилии из списка спасенных исчезли. Девушки лежали в палате, им давали лекарства, с ними беседовали врачи и санитарки. И вдруг весь медперсонал больницы вычеркнул их из своей памяти?

— Это было время хаоса, — повторил профессор, — но уверяю вас, ложная информация из центра не распространялась. Если официально сообщили, что их не было в нашей больнице — значит, не было! Извините, — неожиданно заторопился он, — меня ждут пациенты.

ТАЛЛИН. ОКТЯБРЬ 1994 года. ИГОРЬ КРИСТАПОВИЧ.

Он видел на телеэкране трагические фрагменты катастрофы и не верил своим глазам. В сводках новостей мелькали изнуренные лица спасенных пассажиров, трупы, выуженные из воды и завернутые в брезент…

Шведский премьер-министр Карл Бильдт в интервью корреспонденту теленовостей официально заявил, что паром утонул по техническим причинам. Игорь не верил его словам, ибо догадывался об истинной причине гибели судна. Да что догадывался — точно знал!

Жаркой волной хлынула разноголосица версий. Майор на связь не выходил. Своего телефона он не оставил, пообещав, что сам будет звонить. Сергей Петров тоже молчал. Скорее всего, он утонул. Получается, что вся тщательно подготовленная операция закончилась грандиозным провалом! А это означает гибель для всех действующих лиц провального спектакля, в том числе и для него. Те, кто совершили акт преступления, будут убирать всех свидетелей — таков закон криминального мира и государственных секретных служб.

Ночи превратились в кошмар. Утром ему стоило больших трудов, чтобы привести себя в порядок, прежде чем отправиться на службу. Там он пытался обрести спокойствие — аккуратно выполнял свои служебные обязанности, непринужденно болтал с друзьями. Только внутри ни на секунду не утихала буря. Буря, вызванная то ли моральной ответственностью за погибшие души, то ли страхом за собственную жизнь.

В тот ноябрьский вечер погода стояла слякотная — дул ветер с моря, и струи дождя били совсем косо, штрихуя тонкими линиями серое небо. Игорь сел в машину и включил фары. Сноп света вырвал из мглы купол черного зонтика, из-под которого выплыло лицо майора. И не в воображении, не в полудреме, а наяву, при ярком свете автомобильных фар. Гость глазами показал на дверцу салона, которую Игорь поспешно открыл. Майор опустился на сиденье, аккуратно скрутил мокрый зонтик, положил под ноги и внимательно посмотрел на бывшего коллегу. Игорь сразу же отметил плохой вид россиянина: лицо иссиня-бледное, в запавших глазах какая-то дымка, уголки губ подрагивали.

— Что случилось на пароме? — глухо заговорил он.

— Я хочу переадресовать этот вопрос тебе, — ответил Игорь.

— Да-а-а… — отозвался гость ничего не значащим междометием.

— Вся беда в том, — подчеркнул Игорь, — что с тобой не было связи. У меня скопилось много важной информации, но я, к сожалению, не мог ее тебе передать.

— Ты знаешь, — выдавил майор, — что телефонные разговоры людей, мне подобных, в России прослушиваются.

— На пароме был мой агент. Я уже до катастрофы знал о том, что судно заминировано.

— Быть этого не может! — прошептал майор.

— Может, — резюмировал Кристапович. — У меня была информация, что какие-то люди перед отправкой побывали на пароме. И весьма крупные государственные чины Эстонии помогли чужакам пробраться на судно. Что они там делали — вопрос. Впрочем, события показали, что они там времени зря не тратили.

— Сведения от верных людей?

— Мне об этом сообщил таможенник в день отбытия парома. И мой человек, который следовал этим рейсом, подтвердил по мобильному телефону с борта судна о заложенной там взрывчатке.

— Возможно, генералы перестраховались, решив в случае провала спрятать концы в воду?

— Это могли сделать и люди покупателя.

— Может, и так, — выдохнул майор и добавил. — Скажу лишь одно — мои сотрудники этого не делали. Моих людей попросту на судне не было. Согласись, глупо посылать на дно груз, стоящий… — Он не договорил и махнул рукой.

— Судя по всему, на пароме орудовала целая группа боевиков, вооруженная и хорошо подготовленная. Это были профессионалы, и общались они между собой на английском языке.

— Откуда у тебя такие сведения? — майор сдвинул брови.

— От моего агента. Больше того, на пароме заранее была приготовлена моторная лодка, на которой они скрылись.

— Топить груз, стоящий миллионы баксов, — нонсенс! Зачем они это сделали?

— По двум причинам. Во-первых, они почувствовали что-то неладное на корабле. Например, вычислили конкурентов, которые вели охоту на этот груз. И другой вариант — о тайной сделке узнало российское правительство, и началась погоня, которая закончилась катастрофой. Возможно, российская субмарина атаковала торпедой, или попросту протаранила корпус парома… Случайно или намеренно — остается загадкой. Не исключен вариант непредвиденного столкновения с какой-либо амфибией другой страны. На Балтийское море в эти дни проходили учения НАТО.

— Возможно, — прошелестели губы майора. — Все возможно. Проклятые американцы, они испугались огласки. Сам подумай, переправлять военный груз на гражданском судне — это нарушение всех международных норм! Эти сволочи решили ценой жизни пассажиров смыть с себя грязное пятно. Для богатых американцев утопить десятки миллионов — не самое страшное дело. Страшнее для них — огласка и реакция общественности! И еще страшнее эта огласка для правительств Эстонии и Швеции, которые, будучи посредниками, в поте лица работали на дядю Сэма!

— А не может быть так, что твои люди проникли в трюм и начали перегружать товар в свой транспорт, не догадываясь о том, что автомобильная палуба заминирована.

— Нет, — майор подчеркивал слова сердитыми жестами. — Мы разработали план перехвата на суше. Повторяю, на пароме не было ни одного моего человека. Мои люди ждали этот грузовик в Стокгольме. Глупо начинать перегрузку в трюме, когда он под наблюдением телекамер.

— Я думаю, что груз не пропал. Он покоится на дне моря. И достать его из трюма можно.

— Ты уверен!? — Глаза майора, спрятанные за стеклами очков, напряженно сверлили собеседника.

— Из любого потопленного судна, как свидетельствует история, доставались драгоценности.

— Притормози, дружок, — неожиданно приказал майор. — Я тут выйду. Скоро свяжусь.

Он выскочил из кабины и исчез за углом, позабыв о своем зонтике.

ИГОРЬ КРИСТАПОВИЧ, БЫВШИЙ СОТРУДНИК КГБ.

Начальник криминального отдела таллинской полиции достал папку, на которой было написано: «Игорь Кристапович».

— Он был убит у своего дома, — вяло проговорил полицейский. — Господин Кристапович увидел спущенное колесо и полез в багажник, чтобы достать запаску. В эту секунду подкрался киллер и выстрелил в затылок.

— А вы уверены, что это был киллер, а не какой-нибудь преступник или угонщик? — поинтересовался я.

— Следствие установило, что убийца был профессионалом.

— Во время следствия у вас были предположения, что это убийство связано с катастрофой парома «Эстония»?

— Были. Начальник службы охраны коммерческого предприятия Игорь Кристапович подслушал разговор капитана парома Арво Андерсона с каким-то человеком. Речь шла о переброске важного груза и о большой сумме денег за услугу…

— Откуда у вас такая информация?

— У нас тоже есть свои люди.

— Вы проверяли этот факт?

— Нет. Мы передали информацию в соответствующие организации. Наше дело — расследовать криминальные преступления, которые совершались на территории Таллина.

Я старался узнать подробности об этом факте, но во всех инстанциях Министерства внутренних дел и в службе безопасности Эстонии мне ничего не рассказали. И это понятно — ведь под тайным контролем этих организаций отправлялся за рубеж на пассажирском судне секретный военный груз.

Примечания.

1.

По курсу августа 1994 года.

2.

Joint Accident Investigation Comission. В переводе на русский — Международная Аварийная Комиссия, созданная сразу же после катастрофы парома «Эстония». — Авт.

3.

Центральный парк в Таллине. — Авт.

4.

Главное разведывательное управление. — Авт.