В горах Памира.

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Систематическое исследование высокогорных районов советской Средней Азии началось сравнительно недавно.

До Великой Октябрьской социалистической революции большие пространства нашей страны были слабо изучены. Интерес представителей царской администрации и армии был направлен только в пограничные районы, где производилась съемка карт и инженерное обследование путей сообщения. Исследование труднодоступных высокогорных районов, зон ледников и пустынных скал было начато трудами самоотверженных русских ученых: П.П.Семенова-Тян-Шанского, А.П.Федченко, В.Ф.Ошанина, В.И.Липского, И.В.Мушкетова, Н.Л.Корженевского и других. Они впервые открыли для науки Центральный Тянь-шань и Памир (особенно Западный и юго-западный), проделали огромную, работу для изучения природы этих горных стран.

Но эти исследователи и их экспедиции, не имевшие систематической материальной поддержки со стороны государства, плохо обеспеченные и скудно оснащенные, не смогли решить многих сложных задач.

Они охватили своими маршрутами лишь окраины наиболее крупных горных узлов, подошли к языкам величайших ледников. Военные топографы, производившие съемку карты горных районов Средней Азии, были снаряжены так неудовлетворительно, что не смогли даже пытаться снять на карту целые высокогорные районы. Так, на карте Центрального Тянь-шаня после съемки 1912 г. осталось большое «белое пятно». Начальник съемки в своём отчете писал: «При наличии пяти человек рабочих и двоих казаков невозможно было делать хотя бы попыток бегло обследовать эти ледяные пространства, а съемка, даже только маршрутная, возможна в случае организации особой экспедиции, обставленной надлежащим образом»[1].

«Белое пятно» было на карте также и в значительной части Западного Памира.

Нельзя не отметить, что некоторые из исследователей, несмотря на огромные трудности, всё же проникали в глубь ледников, подвергаясь большим опасностям и лишениям. В качестве примера можно упомянуть маршрут Я.И.Беляева, который в 1916 г. поднялся вверх по леднику Гармо и первым подошел к склонам хребта Академии наук. Замечательное по своим трудностям путешествие совершил Н.Л.Корженевский, который прошел первым все среднее течение р. Мук-су, где она заключена между высокими обрывистыми берегами.

Все, что стало известно науке о высокогорных районах Средней Азии, было добыто во время таких путешествий.

После Великой Октябрьской революции советская власть создала необходимые условия для развития науки, для работы исследователей. Работа по изучению огромной территории страны получала все большее развитие. Особенно большого размаха она достигла с началом сталинских пятилеток. Задачи быстрого развития индустрии, колхозного сельского хозяйства и транспорта требовали всестороннего изучения производительных сил страны.

На смену отдельным путешественникам, получавшим лишь скудную денежную помощь от общественных организаций (Русское Географическое общество) или учебных заведений, пришли мощные комплексные экспедиции, постоянная сеть метеорологических, гидрологических и геофизических станций, ряд новых исследовательских институтов.

Советское государство обеспечивает исследователей всем необходимым для плодотворной работы. Они получают наиболее совершенное техническое оснащение и необходимое снаряжение, чтобы проникать в глубь полярных бассейнов, в дебри тайги и к верховьям величайших ледников.

Отдельные работы русских исследователей сменились в Советской стране планом, который объединяет и направляет усилия огромного коллектива советских ученых.

* * *

Уровень географического познания Памира в начале двадцатых годов был примерно таким же, как и изученность других высокогорных районов Средней Азии. Чтобы продолжать изучение этих районов, нужно было решить ряд общегеографических вопросов. Карты их были весьма неточными, большие площади территории оставались «белыми пятнами». Таким образом, задача уточнения старых и составление новых карт высокогорных районов была первой из задач, стоявших перед научными организациями. Одновременно с топографическими работами нужно было вести и съемку для составления геологической карты.

Маршрутами русских и советских исследователей было в некоторой степени изучено расположение хребтов и долин Восточного Памира, побывали ученые и на окраинах Западного и юго-западного Памира, но центральная часть Западного Памира оставалась по сути дела, белым пятном или, как ее тогда называли, «неисследованной областью». В 1925 г. профессор Н.Л. Корженевский, посвятивший многие годы путешествиям по Памиру, опубликовал схематическую карту «неисследованной области». Анализ и сопоставление отрывочных данных позволили ему нарисовать, как выяснилось впоследствии, в общем приблизительно правильную картину расположения основных хребтов этой области[2]. Тем более актуальным и интересным становилось ее исследование, составление правильной карты как основы дальнейшего изучения.

В 1928 г. на Памир направилась первая крупная экспедиция, организованная Академией наук СССР. Продвигаясь в верховья ледников ущелья Танымас, ее отряды вышли на ледник Федченко и тем самым проникли в глубь неисследованной области.

Задача, которую в течение ряда лет не могли разрешить отдельные ученые, была в основном решена за один год. Отряды экспедиции прошли весь ледник Федченко и определили основные черты орографии района.

Нельзя не отметить работу отдельных отрядов экспедиции. Астрономический отряд, во главе с Я.И.Беляевым, продолжал работу, начатую последним в 1916 г. Он установил ряд астрономических пунктов, которые позволили топографам и геодезистам произвести съемку карты. Топографический отряд И.Г. Дорофеева самоотверженно работал в труднейших условиях ледниковой зоны. Часто отрываясь от баз снабжения и терпя всяческие лишения, он решил поставленные перед ним задачи. И.Г.Дорофеев, в частности, впервые установил размеры ледника Федченко, прошел его весь; он же спустился через перевал Кашал-аяк в ущелье р. Ванч, а затем перешел через Ванчский хребет в ущелье Язгулема и отсюда снова на ледник Федченко. Дорофеев первым опубликовал карту этого огромного ледника.

Много нового открыли и другие отряды экспедиции, изучавшие геологию района, его растительный и животный мир и т д.

Памирские, а впоследствии Таджикско-Памирские экспедиции продолжали в течение ряда последующих лет эту работу, расширяя как район, так и глубину исследований. Чтобы представить себе масштабы этих экспедиций, заметим, что, например, в 1933 г. Таджикско-Памирская экспедиция Академии наук своими исследованиями охватила Северный Таджикистан, Сталинабадский район, Восточный и Западный Памир. В этой экспедиции приняло участие 215 научных работников, 30 человек административно-хозяйственного персонала и 360 рабочих. В задачи экспедиции входило, в частности, завершение установки высотной метеорологической обсерватории на леднике Федченмо.

В состав первой Таджикско-Памирской экспедиции Академии наук 1928 г. была включена группа альпинистов. Это обстоятельство облегчило действия ученых разных специальностей и топографов в зоне ледников и скал. Во время этой и последующих экспедиций альпинисты неизменно принимали активное участие в исследовательской работе, главным образом при решении общегеографических задач, в топографической съемке и т п. Во всех этих случаях альпинисты подчиняли свои спортивные интересы научным задачам экспедиции.

Начиная с 1934 г., на Памире появляются экспедиции, предпринятые спортивными организациями. Основной целью этих групп были восхождения на еще никем не покоренные высокие вершины Памира. Однако каждая такая спортивная экспедиция, учитывая возможность проникновения своих участников в районы, трудно доступные для исследователей, неизменно включала в свои задачи также и проведение посильной для нее исследовательской работы. Мы почти всегда читаем в отчетах таких экспедиций сведения об открытии новых ледников и перевалов, об исправлении неточностей карты и т. п.

Таким образом, стремление альпинистов именно в эти наименее изученные районы связано с желанием быть полезным Родине, внести свой вклад в развитие советской науки.

* * *

Предлагаемые вниманию читателя записки В. С. Яценко – участника одной из «рядовых» альпинистских экспедиций на Памир, представляют интерес прежде всего с точки зрения довольно живого и верного описания условий такого путешествия, ряда картин природы района, еще совершенно недостаточно обрисованного в популярной литературе.

Экспедиция одесских альпинистов 1940 г. была организована и проведена благодаря энергии и настойчивости старшего инструктора альпинизма Александра Владимировича Блещунова. Как и многие другие советские альпинисты, Блещунов и его товарищи отправились на Памир, движимые познавательным и спортивным интересом, и так же, как и их предшественники, они позаботились о том, чтобы одновременно сделать полезное для науки дело. Организовавший экспедицию Одесский городской комитет по делам физической культуры и спорта пригласил, по инициативе альпинистов, для участия в экспедиции научных работников.

Из записок видно, что альпинисты в течение всего первого этапа экспедиции – ее пребывания на Восточном Памире – полностью обеспечили выполнение плана научной работы. Участники экспедиции – альпинисты – приняли на себя обязанности носильщиков, обслуживающего персонала и «подопытных животных». В приложениях к запискам В. С. Яценко научные работники экспедиции О.Заленский и А.Хачатурян излагают основные научные итоги работы экспедиции. Мы видим, что спортсмены-альпинисты не ограничиваются пассивной ролью обслуживающего персонала, а живо интересуются и проблемами растениеводческого освоения Памира, и условиями борьбы с горной болезнью. Естественное для советской молодежи стремление быть полезным нашей Родине, интерес к науке, к законам развития природы делают для группы альпинистов осмысленной ее трудную подсобную работу в лагере-лаборатории на высоте 6000 м.

Кольцевой маршрут по Западному Памиру – второй этап экспедиции – был задуман участниками группы Блещунова как спортивное мероприятие. Во время этого похода не были совершены выдающиеся восхождения и участники его не вели научной работы, но несмотря на это, он, тем не менее, имеет значение, далеко выходящее за рамки обычного, «перевального», как говорят альпинисты, похода. Самый факт перехода группы по труднейшему маршруту в районе величайшего оледенения Средней Азии, без носильщиков или каравана вьючных животных, представляет большой интерес. Он показывает, какие возможности в смысле оперативности имеет даже небольшая, хорошо тренированная группа альпинистов для проведения разведывательных маршрутов по заданиям любой научной экспедиции.

К числу заслуг группы Блещунова, несомненно, следует отнести: во-первых, проникновение в еще никем не посещенные верховья ледника Бивачного и уточнение их конфигурации (не помеченный на карте четвертый цирк); во-вторых, пересечение хребта Академии наук в его центральной части. Все пройденные до того перевалы хребта Академии наук находятся южнее.

Описание перехода, сделанное А.В.Блещуновым, и приложенные к нему уникальные фотографии позволили впоследствии нашим альпинистам предположить возможность восхождения на пик Гармо по его северному ребру. Организованная в 1948 г. Всесоюзным Комитетом по делам физической культуры и спорта спортивная экспедиция, воспользовавшись результатами работы группы Блещунова, смогла предпринять восхождение на пик без необходимости затраты времени на дополнительные длительные разведки. Следует заметить, что это обстоятельство обеспечило успех экспедиции 1948 г., участники которой успешно совершили восхождение на пик Гармо. Читая записки В. С. Яценко, нельзя не заметить, что автор и его товарищи были слишком увлечены движением вперед и поэтому не составили достаточно четкого и исчерпывающего описания наиболее интересных участков маршрута и, особенно, верховьев ледника Бивачного. Мы имеем в виду описание не пути, а местности. Несомненно, что даже элементарная морфологическая характеристика никем до этого не пройденных мест представила бы большой интерес.

* * *

Мы надеемся, что записки В. С. Яценко помогут широкому кругу читателей пополнить представление об одном из интересных районов нашей Родины и об условиях походной жизни группы альпинистов. Быть может, чтение этой книги побудит нашу любознательную молодежь доследовать примеру одесских альпинистов.

Д.Затуловский.

НА ПАМИР.

В один из декабрьских дней 1939 г. я получил письмо из Средней Азии. Я хорошо помню этот день – пасмурный день одесской зимы. Моросил дождь. Передо мной лежало письмо А.Блещунова. Нас отделяло несколько тысяч километров. Блещунов, недавно окончивший в Одессе институт, теперь жил на далекой станции или, где работал инженером – судомехаником Балхашско-Илийского пароходства и мечтал о путешествии в горы Памира. Каждая строчка его письма была посвящена будущей Памирской экспедиции. Намечались основные задачи ее, рассматривались организационные вопросы; Блещунов писал и об участниках…

Летом прошлого года, когда я был в горах Центрального Кавказа, Блещунов поднялся на одну из вершин Восточного Памира. С тех пор его мысли беспрестанно были заняты проектами новой экспедиции на Памир. Я также был целиком захвачен этой идеей и с энтузиазмом включился в подготовительную работу.

Блещунов к декабрю успел уже многое сделать для осуществления задуманной экспедиции. Его инициатива была поддержана Всесоюзной и Украинской секциями альпинизма. Основную часть материальных средств предоставлял Одесский городской комитет по делам физической культуры и спорта. Но нам еще предстояло окончательно уточнить свой маршрут.

Прошло три месяца. С Блещуновым я встретился в Баку. К этому времени маршрут экспедиции, ее цели и задачи были в основном определены. Осталось уточнить лишь отдельные детали плана и окончательно определить состав группы.

В плане работы экспедиции были научные и спортивно-альпинистские задачи. Несмотря на то, что мы сначала пытались разделить эти две части работы, в дальнейшем опыт экспедиции показал, что обе они тесно переплелись между собою. Только лишь другой район наших действий на втором этапе экспедиции свидетельствовал о первоначальном разграничении.

Первый этап работы экспедиции, посвященный по нашему плану выполнению научных работ, должен был охватить два вопроса:

1. Изучение необходимых условий для повышения работоспособности человеческого организма при продолжительном пребывании на больших высотах. Предполагалось, что «подопытными животными» для таких наблюдений будет наша альпинистская группа.

Проведение такого рода исследований на высоте не ниже 6000 м над уровнем моря являлось задачей нелегкой и тогда еще, насколько нам было известно, не разрешенной. До этого в течение ряда лет подобные работы проводились на склонах Эльбруса, в пределах до 5000 м. Стационарные исследования на большей высоте должны были продолжать их.

2. Изучение процесса фотосинтеза[3] растений на высоте порядка 6 000 м над уровнем моря. Проведение исследований на такой высоте было необходимо для решения вопросов, связанных с освоением огромной территории Памира, определением необходимых условий для разведения земледельческих культур на больших высотах.

Для выполнения этих исследований в нашу экспедицию приглашались научные сотрудники Биологической станции Таджикского филиала Академии наук СССР и Всесоюзного института экспериментальной медицины им. Горького (ВИЭМ). Базой научных работ была избрана, знакомая Блещунову по прошлогоднему посещению Памира, Памирская биологическая станция. Это первое в мире биологическое учреждение на большой высоте. Оно расположено на Восточном Памире в долине реки Ак-байтал, в урочище Чечекты, на высоте 3860 м.

Место для проведения исследований должно было удовлетворять двум условиям:

1. Иметь высоту порядка 6000 м.

2. Находиться вблизи Памирского тракта и обладать сравнительно доступными подходами.

Этим требованиям отвечал район перевала Ак-байтал (в мало исследованном хребте Музкол). Отсюда до биологической станции около 50 км.

Роль альпинистов на первом этапе экспедиции должна была сводиться к обеспечению нормальных условий для ведения исследований или, другими словами, к устройству высотного лагеря-лаборатории. Это означало заброску продуктов, инвентаря и аппаратуры на большую высоту. Наконец, как упоминалось выше, альпинисты должны были явиться объектами наблюдений для сотрудников ВИЭМ.

Не следует думать, что идея организации совместной экспедиции альпинистов и ученых была случайной. Общеизвестно, что альпинисты, будучи участниками, например, Памирских экспедиций Академии наук СССР, приняли активное участие в исследовании труднодоступных районов Памира.

Неудивительно, что альпинисты подчас были инициаторами организации экспедиций научного характера: специфика условий работы на больших высотах в высокогорье требовала участия в научных работах альпинистов. Некоторые задачи могли быть решены только альпинистами.

Для выработки у альпинистов – участников нашей экспедиции – необходимых навыков и создания правильного представления о характере научной работы в горах была использована альпиниада, организованная Одесской секцией зимой 1938/39 г. Участники альпиниады выполнили задание Одесского государственного университета по микробиологическим исследованиям и сбору космической пыли.

Летом для разведки и выбора района будущих работ на Памир отправились А. Блещунов и А. Шевалев. Они уже установили связь с Памирской биологической станцией Академии наук.

Закончив ознакомление с Восточным Памиром и получив от биостанции задание, Блещунов и Шевалев прошли большой маршрут от озера Булун-куль до Сарезского озера и далее вниз по течению Бартанга до реки Пяндж.

Таким образом, экспедиция 1940 г. имела уже и свою предисторию.

* * *

Обсуждение спортивной части – второго этапа экспедиции – отняло у нас очень много времени. Это и понятно, если принять во внимание, что организаторами этой экспедиции являлись представители спортивного альпинизма и, нечего греха таить, мы старались избрать такой маршрут своего похода, чтобы быть вознагражденными за ту, как кое-кто из нас еще думал, подсобную работу, которую мы должны были проделать по организации высотного лагеря-лаборатории.

Разбираясь в материалах по расшифровке «белого пятна» Памира, Блещунов разработал несколько приемлемых вариантов, но к выбору окончательного маршрута мы все же пришли только двумя месяцами позже, в Одессе, где в обсуждении этого вопроса приняли участие и остальные наши спутники.

Мне хочется забежать несколько вперед и уже сейчас схематически описать принятый нами маршрут. Но для читателя, если он не знаком с Памиром, простое перечисление пунктов маршрута ничего не даст. Поэтому я позволю себе ознакомить читателя, хотя бы вкратце, с историей расшифровки «белого пятна» в наиболее мощном горном узле Памира – узле Гармо.

Если взглянуть на карту Азии, то Памир представляется как бы узлом, в котором смыкаются величайшие горные системы центральной части Азиатского материка – Тянь-шань, Гиндукуш, Куэнь-лунь, Кара-корум, Гималаи. Одной из высоко поднятых частей этого горного узла является северо-западный Памир. Здесь в широтном направлении тянутся хребты: Петра Первого, Дарвазский, Ванчский и Язгулемский. Последние три своими северо-восточными концами примыкают к меридиональному хребту, носящему имя Академии наук СССР. Восточнее этого мощного хребта и параллельно ему лежит величайший в Советском Союзе ледник Федченко. Область ледника Федченко и хребта Академии наук долгое время оставалась «белым пятном».

Этот ледник (или, вернее, его язык) был открыт в 1878 г. известным русским путешественником В.Ф.Ошаниным. Но Ошанин и его спутники об истинных размерах открытого ими ледника не догадывались.

От пункта, с которого Ошанин наблюдал открытый им ледник, были видны горы, поднимавшиеся по сторонам широкой ледяной реки. Насколько можно было судить на расстоянии 15-20 верст, ни одна из видимых вершин не замыкала ледника на юге. Поэтому Ошанин решил, что длина ледника во всяком случае не менее этой величины.

Ошанин и его спутники сделали попытку подняться на ледник (15 сентября), однако они продвинулись не намного: начала ухудшаться погода, да и путь был трудным. Ошанин отмечает, что «решение подобных задач возможно только для человека сильного, здорового и имеющего значительную опытность в путешествиях по глетчерам и снежным горам»[4].

Ошанин присвоил леднику имя крупнейшего русского исследователя Средней Азии – А.П. Федченко. Вот что он писал по этому поводу: «Киргизы называют его просто Сель, что значит ледник. Поэтому ему необходимо было дать какое-нибудь имя и я посвятил его памяти Алексея Павловича Федченко. Я желал этим выразить, хотя в слабой степени мое глубокое уважение к замечательным ученым трудам моего' незабвенного товарища, которому мы обязаны разъяснением стольких темных вопросов в географии естественной истории Средней Азии. Я желал, чтобы имя его оставалось связано навсегда с одним из грандиознейших глетчеров Средне-Азиатского нагорья, желал этого потому, что изучение ледниковых явлений особенно занимало Алексея Павловича. Пусть «Федченковский ледник» в далеком будущем напоминает путешественникам имя одного из даровитейших и усерднейших исследователей Средней Азии»[5].

Первую серьезную попытку исследования произвела в 1909 г. экспедиция под руководством Н.И. Косиненко, участники которой с трудом поднялись на ледник и отправились вверх, к его истокам. Отряд Косиненко открыл один из крупнейших притоков ледника Федченко – ледник Бивачный[6]. Этой экспедиции удалось подняться вверх по леднику на 30 км. Они, как можно судить по отчету, достигли места впадения в ледник Федченко его второго большого левого притока – ледника Академии наук. Несмотря на то, что район нижней части ледника Федченко неоднократно посещали и другие путешественники (главным образом профессор Н.Л. Корженевский – в 1914, 1924 и 1926 гг.), верховья огромного ледника оставались неисследованными до 1928 г., а его истинные размеры неизвестны.

Одновременно с исследованием ледника Федченко, ряд путешественников стремился проникнуть в эту неисследованную область с запада.

Несколько путешествий в широтных хребтах Западного Памира совершил географ и ботаник В.И.Липский. Он прошел ряд перевалов и открыл ледники в хребтах Петра Первого, Дарвазском и др. В 1904—1905 гг. в хребте Петра Первого побывала экспедиция Русского Географического общества (В.Ф.Новицкий, Д.И.Мушкетов и др.).

Проникли в эти места также и топографы.

Однако все эти путешественники охватывали своими маршрутами главным образом периферию района, центральная его часть, примыкающая к хребту Академии наук, оставалась непосещенной (орография этого меридионального хребта была определена впервые лишь после экспедиции 1928 г. – см. ниже).

В 1913 г. участники немецкой экспедиции попытались проникнуть к видимому из долины реки Хингоу мощному пику. Эту вершину таджики, жители горного кишлака Пашимгар, называли Гармо. Немцы поднялись в верховья реки Гармо и увидели там мощный ледник. Поднявшись на одну из окружающих вершин, они определили издали высоту пика Гармо в 6 650 м. Вверх по леднику Гармо проникнуть им не удалось. Эта экспедиция так же, так и предыдущие, не смогла от окраин Западного Памира продвинуться к его центральной наиболее высокой труднодоступной части.

Впервые к сердцу Западного Памира проникла в 1916 г. экспедиция во главе с Я.И. Беляевым. Это была Экспедиция Русского Географического общества во главе с астрономом Я.И. Беляевым, которому удалось пройти по леднику Гармо к его верхнему течению и впервые выйти к склонам хребта Академии наук.

Последующие экспедиции к западным склонам этого хребта состоялись уже в советское время, начиная с 1928 г. С этого времени происходит резкий поворот в истории изучения Памира.

В 1928 г. в основном было расшифровано «белое пятно» ледника Федченко. Эта заслуга принадлежит отрядам Таджикско-Памирской экспедиции Академии наук СССР. Участники экспедиции и, в первую очередь, отряд топографов под руководством И.Г. Дорофеева, группа альпинистов во главе с О.Ю.Шмидтом и астроном экспедиции Я.И.Беляев проникли с востока, через ледники верховьев реки Танымас, в среднюю, а затем и в верхнюю часть ледника Федченко. Участники этой экспедиции прошли весь ледник от его начала до языка, исследовали некоторые перевалы и долины, ведущие на запад.

В результате топографической съемки Дорофеева были впервые установлены размеры ледника Федченко, который является одним из наиболее длинных горных ледников мира.

При расшифровке фототеодолитной съемки, проводившейся во время экспедиции 1928 г., было установлено, что одна из видимых на западе от ледника Федченко вершин достигает высоты 7495 м и, таким образом, является высшей точкой СССР.

Сверив результаты своей съемки со схематической картой, составленной Н.Л. Корженевским еще в 1925 г., и с другими данными, участники экспедиции Академии наук решили, что засеченная ими вершина есть пик Гармо (замеченная издали вершина была, как это выяснилось впоследствии, нанесена на карту неверно).

Смущала только разница в высотах: 1495 м и 6650 м. Открытие явно требовало дополнительного исследования. Так возникла «загадка узла Гармо».

Участники экспедиции нашли легендарный перевал Кашалаяк и спустились с ледника Федченко через этот перевал в долину Ванч. Этот перевал искал еще в 1909 г. Косиненко: по преданиям таджиков было известно, что около 150 лет назад правитель Ванча Шабос-хан ходил через этот перевал в набеги на киргизов и что перевал был доступен даже для лошадей.

Несмотря на очень большие результаты исследований экспедиции 1928 г., «загадка Гармо» все же тогда решена не была.

Эта задача была решена советскими топографами и альпинистами, которые в течение 1931 и 1932 гг. рядом маршрутов с запада и востока подходили к склонам хребта Академии наук.

В 1931 г., после подъема с запада к верховьям ледника Гандо, где отряды альпинистов и топографов экспедиции Академии наук искали замеченную в 1928 г. вершину в 7495 м, они отправились к леднику Гармо. Здесь поднимался снежный гигант, который виден из верховьев реки Гармо. Эту вершину местные жители называли Гармо.

Альпинисты и группа топографов (во главе с И.Г. Дорофеевым) проникли по леднику Гармо к западному склону хребта Академии наук. Здесь ледник разделялся на два рукава: северо-восточный и юго-восточный. Первый из них был назван именем Беляева. Экспедиция прошла тогда весь юго-восточный рукав до конца, причем было установлено, что этот ледник примыкает своим цирком к высокой ледяной стене снежного гиганта. Справа, со склонов хребта Академии наук, спускались и впадали в него шесть боковых ледников. Впоследствии им была присвоена нумерация с 1-го по 6-й, считая с севера. Экспедиция предположила возможность существования над ледником № 5 перевального пункта через хребет Академии наук. Этот перевал соединил бы систему ледника Гармо с системой ледника Федченко. Стена, в которую упирается юго-восточная ветвь (в тексте мы будем ее называть сокращенно ледник Южный) ледника, принадлежала, как это видно было из карт, пику Гармо. Участники экспедиции, сличив результаты съемки с востока с положением западных склонов хребта, предположили, что ледник Бивачный, впадающий в ледник Федченко, своими верховьями подходит вплотную к хребту Академии наук с востока.

Все эти предположения могли быть окончательно подтверждены только после подъема на хребет Академии наук в предполагаемой перевальной точке над ледником № 5. Однако в 1931 г. найти перевал и путь подъема по крутым склонам хребта не удалось.

Таким образом, после 1931 г. «белое пятно» почти исчезло с карты. Подходы к пику Гармо с запада и востока были в основном изучены, оставалось только заполнить немногие пробелы и сомкнуть карту.

Отряды Памирской экспедиции Академии наук 1932 г., одна с востока, другая с запада, предприняли попытку подняться на пик Гармо. Эта попытка привела к окончательной разгадке узла Гармо. Одна из западных групп, состоявшая из альпинистов, поднялась на гребень хребта Академии наук в предполагаемой перевальной точке, вблизи начала северного плеча пика Гармо. Отсюда альпинисты увидели, хотя и трудный, но все же возможный спуск на восток.

С востока к склонам хребта Академии наук отправился географический отряд. Этот отряд произвел детальное обследование восточных склонов хребта вблизи «пика Гармо», за который все еще принимали вершину 7495 м, замеренную в 1928 г. Членам отряда удалось даже, после преодоления ряда трудностей, подняться на восточное ребро вершины 7495 м (они поднялись до высоты 5600 м – на первую ступень ребра).

Сопоставление результатов работы западной и восточной групп показало, что они штурмовали разные вершины. Пик 7495 м находился в хребте Академии наук, примерно в 30 км севернее «настоящего» пика Гармо.

Высочайшая вершина Советского Союза, открытая участниками экспедиции в 1932 г., единодушно была названа именем великого Сталина.

Во время экспедиции 1933 г. было предпринято восхождение на пик Сталина; эта задача была поставлена перед специальным отрядом, состоящим почти целиком из альпинистов. После длительной и очень трудной подготовки пути, участники восхождения доставили на высоту 7000 м и установили там автоматическую метеорадиостанцию. Вскоре вершина 7495 м была побеждена. Вершины пика достиг Евгений Михайлович Абалаков. Таким образом было завершено открытие пика Сталина – высочайшей вершины СССР.

Советскими географами и альпинистами была решена труднейшая задача по расшифровке «белого пятна» в одном из наиболее недоступных высокогорных районов. Но, направив все свои силы на разрешение первостепенных задач, Памирские экспедиции Академии наук не могли также разрешить исследовательские задачи второго порядка. К их числу как раз относилось изучение еще не исследованного до конца района верховьев ледника Бивачного. Он-то и привлек наше внимание.

Западная группа экспедиции 1932 г., поднявшись на хребет Академии наук, определила возможность спуска на восток, однако перевал пройден не был. В том же году по леднику Бивачному другой отряд экспедиции пытался проникнуть в самые его верховья и подняться на предполагаемый перевал с востока, но из-за болезни одного из участников и трудности пути вынужден был отступить. Помимо этого мы знали мнение Е.М. Абалакова – первовосходителя на пик Сталина – о том, что верховья ледника Бивачного почти непроходимы. В самом деле, фотографии, которые нам удалось достать, как будто подтверждали эту точку зрения. Судя по ним, эти места представляют собой сплошное царство ледяного хаоса, пробиться сквозь который весьма затруднительно. Но, тем не менее, наше решение пройти верховья ледника Бивачного еще больше укрепилось.

Итак, нами был намечен окончательный маршрут, который должен был начаться в маленьком кишлаке Алтын-Мазар, расположенном невдалеке от языка ледника Федченко, в долине Мук-су. От Алтын-Мазара до ледника Федченко, а затем по леднику Бивачному мы должны были подойти к верховьям последнего, проникнуть к склонам хребта Академии наук и найти близ северного плеча пика Гармо перевал, на который со стороны ледника Южного 8 лет назад поднялись альпинисты Памирской экспедиции. Преодолев этот перевал, мы рассчитывали спуститься на запад, на ледник Южный, и дальше пройти по пути отряда экспедиции 1932 г., т е. по ледникам Южному, Гармо, Ванч-дара и затем пройти через открытый в 1932 г. перевал Второй Пулковский (через Дарвазский хребет) в долину реки Ванч. Поднимаясь вверх по этой долине, мы должны были выйти на ледник Географического общества и через перевал Кашал-аяк снова попали на ледник Федченко. Здесь мы собирались посетить высокогорную метеорологическую станцию и затем, спускаясь по леднику, завершить свой кольцевой маршрут в Алтын-Мазаре. Этот маршрут, рассчитанный примерно на 20-22 дня, проходящий в основном в зоне скал, вечного снега и льда, на высоте от 4 и почти до 6 тысяч метров над уровнем моря, представлял известную трудность не только для нас, но даже и для высококвалифицированных альпинистов.

Оставался один и очень важный вопрос, – вопрос об участниках экспедиции – альпинистах. К тому времени в Одессе альпинизм уже приобрел некоторую популярность, и городская секция альпинизма располагала немногочисленным инструкторским составом. Из этого маленького, но деятельного коллектива, в котором все отлично знали деловые качества и характер друг друга, и пришлось нам выбирать кандидатов для участия в экспедиции.

В состав участников экспедиции, кроме А. Блещунова и меня, вошли альпинисты: Семен Рыскин, Валентин Губский, Хана Лернер, Иван Шигарин и Владимир Гарницкий, – все они были студентами различных высших учебных заведений Одессы.

* * *

Весна в полном разгаре. Заканчивается оформление материалов экспедиции. Квартира Блещунова в Одессе – наш штаб. Каждый вечер все мы собираемся вместе и изучаем скудные литературные сведения о местах нашего будущего путешествия. Красная линия маршрута настойчиво пробирается по карте сквозь ущелья, через перевалы. Подсчитывается необходимое количество провианта. Это – кропотливая работа. Ошибиться теперь, при подготовке, – значит жестоко пострадать в горах. Предполагаемый вес рюкзаков является предметом ожесточенных споров. На учете каждый грамм груза. Альпинисты очень хорошо знают, как в горах лишний грамм имеет «свойство» в многодневном тяжелом походе ощущаться килограммами.

Подготовка экспедиции неуклонно продвигалась. В конце июня мы выехали из Одессы.

НА ПУТИ К ДАЛЕКИМ ВЕРШИНАМ.

Величайший оазис Средней Азии – Ташкентский – остался позади. Поезд уносит нас все дальше. За последним вагоном несется облако пыли. И когда движение у полустанков замедляется, пыль обрушивается на состав, заволакивая густой серой пеленой все и всех. Обливающихся потом пассажиров обдает жарким дыханием ветра пустыни, несущего мириады пылинок. В окнах мелькают зеленые островки оазисов.

Станция. В глазах пестрят халаты, тюбетейки, бронзовые лица узбеков. Переливается янтарь урюка. Воздух наполнен ароматом фруктов. Всюду царит оживление, не смолкает узбекская речь.

Короткая стоянка кончилась, поезд, как бы нехотя, набирает скорость. Но вот однообразный пейзаж выжженной солнцем пустыни сменяют многочисленные оазисы Ферганской долины. Окруженная с севера и северо-востока Чаткальским и Ферганским хребтами, а с юга Алайским, долина протянулась широкой равниной с запада на восток. Посредине ее течет великая среднеазиатская река Сыр-дарья. Горные речки, стекающие с окружающих хребтов, в долине разбиваются на тысячи арыков, орошающих плодородную лёссовую почву.

История Ферганы уходит в глубокую старину, ее города имеют тысячелетнюю давность. В очень далекие времена здесь уже складывалось высокоразвитое земледелие на искусственно орошаемых землях. История страны знойного солнца, где очень короткая весна сменяется долгим и жарким летом, таким жарким, что засыхает и трескается почва, а многочисленные потоки, сбегающие с гор, теряются в песках, – это история борьбы за воду. «Хозяин воды – хозяин жизни» – гласила народная поговорка. Еще орды Чингисхана и Тамерлана побеждали стойкого противника, разрушая его плотины, отводя воду от осаждаемых крепостей, преграждая реки и каналы. Тысячелетиями упорно отвоевывались все новые и новые клочки лёссовой земли у пустыни. Вода доставалась ценою пота и крови человека.

Фергана – наглядная картина борьбы за воду. Здесь издавна выращивалось капризное семя хлопка. Здесь проникаешься глубочайшим уважением к человеческому труду, побеждающему непокорную природу в наши дни; именно поэтому Фергана оставляет сильное впечатление.

Только советская власть, отдав трудовому народу землю, здесь передала ему и владение водой. Хозяином жизни стал советский народ. Творческие силы, веками угнетаемые властителями страны и царскими колонизаторами, теперь в нашем социалистическом обществе служат делу экономического и культурного развития народов Средней Азии.

Коллективный труд советских людей осенью 1939 г. породил одно из замечательнейших сооружений нашего времени – Большой Ферганский канал им.Сталина. Двумстам тысячам колхозников, работавшим методами народной стройки, потребовалось всего 45 дней, чтобы построить почти трехсоткилометровую водную артерию, прорезающую всю Ферганскую долину и дающую воду и жизнь новым колхозным полям.

Поезд мчится на восток. Медленно угасает день. С предгорий Алайского хребта потянуло чуть ощутимой прохладой. Багровый диск солнца в последний раз осветил еще дышащую зноем долину. Завтра мы приезжаем в конечный пункт нашего пути по железной дороге – город Ош.

18 июля.

Станция железной дороги в Оше находится в старом городе. Когда мы приехали в него, в моей памяти быстро пронеслись картины быта старых кварталов Баку, где я провел свое детство.

«Неужели здесь ничего не изменилось и все осталось, как описано в старых книгах», – так думал я в первые минуты моего пребывания в городе. Но заблуждение это бесследно исчезло, как только мы попали в новую часть города, где по красивой главной улице проносились автомашины, где киргизы, узбеки и таджики в европейских костюмах и неизменных тюбетейках деловито заходили в добротные каменные здания учреждений, и где в книжном магазине смуглая школьница с пионерским галстуком покупала собрание сочинений русского классика в переводе на ее родной язык.

Город Ош – крупный областной центр юго-западной, приферганской части Киргизской ССР. Еще в те времена, когда среди большей части киргизского населения преобладал кочевой быт, в приферганских районах большинство киргизов было оседлым и вело земледельческое хозяйство как и население оазисов Ферганы. Это обстоятельство, так же как и особенное положение Оша, стоящего в начале древнего караванного пути через Памир, в значительной степени определило значение этого города.

Ош раскинулся по обе стороны реки Ак-бура: с правой, более низкой стороны – старый, с левой – новый город. В нем, особенно в его новой части, много зелени. С запада почти в самом городе поднимается гора Таш-Сулейман, характерные контуры которой определяют пейзаж. В городе имеется ряд промышленных предприятий, в частности: шелкоткацкий комбинат, крупнейшее предприятие этого типа во всей Ферганской долине, хлопкоочистительный завод, завод строительных материалов и т д.

Город окружен прекрасно возделанными, обширными полями богатых колхозов. Особенно развиты здесь хлопководство, табаководство и разведение шелковичных червей.

В городе, который до революции имел лишь начальную школу, теперь несколько средних специальных учебных заведений и много школ. Имеются театры, кино, больницы и другие культурные учреждения.

Но не думайте, что для любителя экзотики древнего Востока в Оше не найдется заветных уголков. Ош – один из древнейших городов Средней Азии, и поэтому через тысячелетия до нас доходят отдельные штрихи глубокой старины. Через этот город проходила древняя караванная тропа из Средней Азии в Китай, Индию, Афганистан. Эта тропа, по которой бесконечно двигались караваны верблюдов, была торговым путем мирового значения.

Одно из новых зданий в г. Ош.

Фото Ф. Соловьева.

Местная легенда приписывает основание города самому Адаму. Этот предприимчивый основатель рода человеческого, во время изгнания его из рая, ухитрился захватить с собою десяток шелковичных червей и начал жизнь земную с того, что затеял производство шелка, дабы прикрыть свою наготу. Как и во всякой легенде, связь с историческими фактами есть и здесь.

Вся многовековая история Оша тесно связана с шелком. Еще в IX в. он считался крупным центром шелкового производства.

Старый город местами сохранил своеобразную архитектуру, черточки быта и другие детали, характерные для старого, почти забытого теперь Востока – некогда обетованной земли мулл и паранджи, и в этом смысле эти места представляют известную историческую ценность.

Вот одна из старых улиц – кривая и узкая. Вдоль ее по обеим сторонам тянутся заборы – «дувалы», сделанные из местного строительного материала – «самана»[7], тщательно обмазанные глиной. Можно пройти всю улицу и не увидеть ни одного окна[8]. Это – мрачное доказательство старой, замкнутой жизни узбеков. На улицу выходят только резные ворота. За оградами видна густая зелень фруктовых садов. Отяжелевшие от обилия плодов ветви густыми зелеными лапами свисают с заборов. Под ними в тени в полуденный зной путник находит прохладу.

На улице тихо. Слышно только журчание воды, протекающей в арыках, которые тянутся вдоль обеих сторон улиц, оставляя между собой и заборами узкие тропы для пешеходов, на которых иногда не разойтись двоим. Арыки – это старинный водопровод[9], разносящий по старому городу воды текущей из далеких гор речки. В каждый дворик отходит свой маленький арычек, который и обеспечивает водой жизнь людей и растений, спрятанных за этими мрачными стенами.

В конце улицы, на противоположной стороне из калитки вышла девочка-узбечка лет десяти. Она одета в широкое яркое платье. У нее смуглое красивое личико, на котором у переносицы сходятся дуги черных бровей. Для нее необычно видеть летом людей в довольно плотных костюмах и тяжелых окованных стальными гвоздями-триконями ботинках, и она с любопытством разглядывает нас. Из-под тюбетейки у нее свисает десятка полтора-два тоненьких косичек смоляного цвета, доходящих до пояса. Каждая косичка очень аккуратно заплетена и, кажется, не найти ни одного свободного волоска.

Мы идем дальше по улице. Внезапно узкий коридор дувалов кончается, и перед нами расстилаются цветущие поля хлопчатника. Среди кустов мелькают пестрые одежды людей.

Старый город, внешне кое-где сохранивший свой облик в течение сотен лет, в действительности живет новой жизнью. Вода, как и земля, ставшая достоянием народа, мутными струями течет в арыках, орошающих тщательно обработанные земли. Колхозный труд на обширных полях и садах приносит богатые урожаи.

Улица старого города.

Фото Д. Затуловского.

20 июля.

Шесть дней уже прошло, а мы все еще находимся в Оше. Экспедиционный багаж, отправленный из Москвы одновременно с нашим отъездом, почему-то еще не прибыл.

Уже все участники нашей экспедиции в сборе. Прилетел на самолете и сотрудник ВИЭМ Ашот Альбертович Хачатурян. Ежедневно мы ходим с нашей базы на вокзал к заветному окошку с надписью «Багажная касса». Ровно в 4 часа дня, когда мы появляемся, открывается окошечко, из него высовывается голова в красной фуражке и, оглядывая нас поверх очков, произносит знакомую и ненавистную нам фразу: «Багаж не прибыл».

Окошко с силой захлопывается, мы идем на старый базар в узбекскую ашхану, поедаем невероятно остро приправленные «манту» – подобие сибирских пельменей, но только величиной с хороший кулак, и бредем на свою базу.

21 июля.

Ожидать прибытия багажа всем составом экспедиции невозможно. Мы принимаем решение: все, кроме меня, выезжают сегодня на биологическую станцию. Мне поручено дожидаться прибытия багажа и, вместе с тем, организовать розыск его и (по получении) отправить на биологическую станцию.

Сборы были недолгими и вскоре, поднимая клубы пыли, автомашина с участниками экспедиции двинулась по улице и скрылась за ближайшим поворотом.

22 июля.

Теперь я прихожу к вокзалу за 2 часа до прихода поезда. Моим местом ожидания является чайхана. Она расположена на возвышенности, недалеко от вокзала. Отсюда открывается вид на утопающий в зелени город. За ним далеко на юге тянется длинной снежной цепью Алайский хребет. Над городом возвышается «святая» гора Таш-Сулейман, или, как ее часто здесь называют, Сулейман-баши. К этой святыне города со всего мусульманского мира когда-то стекались паломники на поклонение и калеки, чающие исцеления. Из святынь Сулейман-баши наиболее популярной был гладко отполированный камень. Считалось, что бесплодная женщина, «съехав» на животе по этому камню, сможет иметь ребенка.

…Не спеша, маленькими глотками, я пью из пиалы, без сахара терпкий кок-чай[10]. Чайхана ютится под густой зеленью больших деревьев, у основания которых журчит небольшой арык. Под навесами и прямо под деревьями стоит несколько досчатых, высотой около полуметра, помостов, напоминающих нары. Эти помосты устланы коврами. Такие возвышения имеются в каждой чайхане, и на них располагаются посетители.

Особенно охотно посещают чайхану пожилые люди и старики; молодежь стремится в новый клуб, в кино и театр. Чайхана – это место деловых свиданий. Здесь заключались в старину все сделки, обсуждались все события. Чайхана – это и поныне своеобразный клуб, который используется как одно из средств массовой пропаганды. В наши дни чаепитие сопровождается газетой и радио. Наряду с международными событиями, здесь обсуждаются и колхозные дела и жизнь города.

Я наблюдал за одним из посетителей. Это был худощавый старик-узбек. На нем белая широкая полотняная рубаха и штаны, заканчивающиеся немного ниже колен. Он в галошах на босу ногу. Его бронзовое от загара лицо все в морщинах и украшается жидкой бородой. Сняв тюбетейку и o6tepeB потную от невыносимой жары бритую голову, он снял галоши и забрался на возвышение, где сел, поджав под себя ноги. Юркий чайханщик поставил перед ним маленький фарфоровый чайник и красивую пиалу тонкой китайской работы.

Старик держал пиалу тремя пальцами правой руки. Он пил чай медленно и почти торжественно.

В чайхане никогда нельзя увидеть курящего папиросу, а между тем почти все употребляют табак. Время от времени киргизы вынимают свои «каваки» (табакерки, сделанные из высушенных и полых внутри небольших тыкв специально разводимого сорта) и высыпают в пригоршню порошок, ловко забрасывая его под язык. Это своего рода жевательный табак. На непривычного человека он действует очень сильно.

23 июля.

Сегодня я предпринял поездку на ближайшую узловую станцию Кара-су в поисках нашего пропавшего багажа. Перерыл весь багаж на станции, а нашего не нашел. Сел в поезд, уходящий обратно в Ош, с твердым намерением обратиться за содействием в партийные и советские организации города. На вокзале, как обычно, зашел в багажную кассу, чтобы услышать знакомое – «багажа нет», и в тяжелом раздумье направился в город. Проходя мимо разгружавшегося багажного вагона, к своему немалому удивлению, я увидел знакомые ящики со сделанными мной в Москве надписями. От радости и забыл обо всех неприятностях. Теперь-то, наконец, смогу вырваться в горы. Однако мне не сразу удалось уехать, и, отправив багаж, я еще остался дожидаться другой попутной машины.

27 июля.

От Оша автомобильная дорога сначала идет по долине среди хлопковых нолей, но вскоре она добирается до предгорий Алайского хребта и начинает виться по склонам. Всего 8 лет назад первая автомашина прошла по Памирскому тракту из Оша в Хорог[11], покрыв расстояние в 730 км в четыре дня[12]. До того по этому пути шли, позвякивая бубенцами, караваны верблюдов, затрачивая на него по 40 дней. Памирский тракт – это единственная в своем роде автодорога: ее причудливо извивающаяся среди горных ущелий лента поднимается на заоблачную высоту почти на 5000 м.

В предгорьях киргизские и узбекские, утопающие в зелени, домики колхозов сменяются одинокими юртами. Киргизские ребятишки, завидев машину, несутся к шоссе. Некоторые из них в одной рубашонке и, повидимому, нисколько не чувствуют холода. А между тем мы сидим в машине тепло одетыми и дрожим от предвечерней прохлады горных ущелий. Машина медленно поднимается на перевал Чигирчик. Южные склоны перевала уходят на сотни метров круто, вниз. Еще некоторое время машина спускается по серпантинам шоссе в ущелье, но вскоре вдруг открывается широкая долина. Ее прорезает горная река. Здесь находится районный центр Гюльча.

Дорогу все плотнее окружают неприступные башни крутых скал, и машина идет как бы по дну каньона. Переезд через мост, и сразу же открывается небольшая зеленая поляна. Здесь снова селение Суфи-курган. Останавливаемся на ночлег. Но через три часа мы уже снова сидим в кузове машины, несущейся к подножью Алайского хребта. Памирский шофер неутомим. В течение всего летнего сезона он почти не слезает с машины, останавливая ее в дороге для кратковременного отдыха. Безразлично, когда и где придется прижать машину к обочине шоссе; будет ли это днем или ночью, на подъеме или спуске. Для отдыха требуется не более двух часов и… снова в путь. Простаивать машине долго нельзя. За лето надо успеть забросить на Памир необходимые грузы, с наступлением зимы перевалы станут недоступными и отрежут путь к горным селениям и городам.

Машина преодолевает 18 крутых петель подъема на Алайский хребет. Мотор напряжен до крайних пределов. Кое-где видны остатки зигзагов древней караванной тропы.

Памирский тракт. Вдали вершины Алайского хребта.

Фото Ф. Соловьева.

Подъем на перевал Талдык.

Фото Ф. Соловьева.

Перевальная точка. Столб с надписью: «Перевал Талдык. Высота 3625,98 м». Машина стремительно спускается с перевала и еще некоторое время идет в ущелье. Но вот горы как бы расступаются, и взгляду открывается великолепная панорама Алайской долины. Это – ровная долина шириною в 25-30 км. Отсюда, с востока, она уходит на запад, протянувшись более чем на 100 км. С севера долина окаймлена Алайским хребтом; с юга поднимается более мощный – Заалайский. Вид на этот хребет от селения Сарыташ – очередной нашей короткой остановки – грандиозен. От самого подножья до уходящих в синее небо вершин склоны Заалайского хребта покрыты льдом и снегом, сверкающими своей белизной в солнечных лучах.

В центре хребта колоссальный ледяной массив, поднимающийся выше 7000 м. Это пик Ленина.

Алайская долина густо поросла сочной травой: это одно из лучших горных пастбищ Средней Азии. Но климат здесь суровый, и нередко дуют сильные и холодные ветры. Иногда даже в летнее время выпадает снег, и бывают ночные заморозки.

В Сарыташе я попробовал местное мясное блюдо «коурдак». Это жаркое из кутасьего мяса. Позднее, в каких бы столовых населенных пунктов Памира я ни был, везде это блюдо было главным (и почти единственным). Так было в Мургабе, Дараут-Кургане и снова в Сарыташе. Кутас – местное название яка. Здесь же в Алайской долине я впервые увидел это животное, мирно пасущееся на альпийских лугах. С короткими сильными ногами, с длинной черной шерстью, кутас прекрасно приспособлен к суровым условиям жизни на Памире. Говорят, что кутас – сильное и выносливое животное. Он легко проходит по крутым склонам, осыпям и даже ледникам, по местам, недоступным даже привычным лошадям. Для киргиза-скотовода кутас дает молоко, мясо, шерсть, кожу. Кутас превосходно переносит вьюк, а иногда используется и под седло.

Алайская долина. На заднем плане пик Ленина.

Фото Ф. Соловьева.

Памирские яки – кутасы.

Фото Ф.Соловьева.

После короткой стоянки в Сарыташе – наша машина снова в пути. От главного шоссе влево на восток уходит, извиваясь змеей по долине, дорога на Иркиштам в Кашгарию.

Памирский тракт пересекает Алайскую долину с севера на юг. Машина по мосту переезжает над бурной рекой Кызыл-су («красная вода»). Вода в реке действительно кирпично-красного цвета. Река прижимается ближе к Алайскому хребту и течет на запад, принимая в себя прозрачные или мутные воды многочисленных горных речек, стекающих со склонов Алайского и Заалайского хребтов.

Около часа машина пересекает долину, приближаясь к подножью Заалайского хребта, но снежные гиганты хребта не теряют своей величественности. Впрочем, даже углубившись в ущелье среди отрогов Заалайского хребта, машина все еще едет на довольно значительном расстоянии от вершин хребта. К их подножью ведут небольшие ущелья, в которых видны ледники.

У входа в ущелье, ведущее к перевалу Кзыл-арт через Заалайский хребет, расположились постройки погранзаставы Бардобо. Когда все формальности с пропусками соблюдены, машина въезжает в мрачное ущелье, склоны которого окрашены в разные тона выходами пород. Здесь чередуются глины, песчаники, известняки, гипсы, доломиты и др. Скалы имеют различную раскраску – красную, коричневую и даже зеленую. Также многообразна и окраска воды потоков, сбегающих с этих склонов. По крутому подъему машина медленно взбирается на перевал.

Долина Маркан-су.

Фото Ф. Соловьева.

За перевальной точкой почти нет привычного спуска. Машина вступила в область высоко поднятого Памирского нагорья. Высота долин здесь 3500—4000 м.

Вскоре за перевалом перед нами раскрывается мрачная панорама Маркан-су («долина смерти»). Дно долины представляет галечниковую пустыню, по которой, как кажется, непрерывно дуют ветры. Расположение окружающих хребтов таково, что долина стала как бы гигантской аэродинамической трубой. Ветер с большой скоростью дует по долине, захватывает мелкий песок и, поднимая его, закручивает небольшими смерчами и несет их на восток. На моих глазах несколько небольших смерчей в полукилометре от машины мчался по долине, и когда они обрушиваются на преграждающую им путь почти отвесную стену одного из склонов долины, они рассыпаются, образуя долго висящее в воздухе облако пыли. Виднеющиеся кое-где из-за склонов долины снежные вершины только подчеркивают мрачность долины, зловещее название которой оправдывается грудами старых костей и скелетами животных, разбросанными по сторонам дороги. Участок древней караванной тропы, проходившей через Маркан-су, был одним из самых трудных и опасных, и вьючные животные гибли здесь особенно часто.

Машина набирает скорость. Скорее хочется вырваться из этой каменистой пустыни. Но вот мы поднимаемся на невысокий перевал, и долина Маркан-су остается позади. Нашим взорам открывается огромная котловина. Песчаная поверхность ее имеет однообразный желтый цвет, и ним резко контрастирует темно-синей гладью лежащее в центре котловины озеро Кара-куль – одно из самых больших высокогорных озер мира. На восточном берегу озера унылые песчаные барханы, на западном, как бы вырастая из озера, поднялись к небу снежные вершины. Невдалеке от озера несколько небольших белых зданий – в одном из них гидрологическая и метеорологическая станции. Озеро Кара-куль издавна привлекает внимание ученых.

Озеро Кара-куль расположено на высоте 3954 м, то есть намного выше, чем Иссык-куль (1624 м), – другое известное высокогорное озеро, или, как его иногда называют, озеро-море Средней Азии. Кара-куль в переводе на русский язык значит: черное озеро. Действительно, его темно-синие воды резко контрастируют со светлыми песками берегов.

Озеро имеет очень своеобразные очертания: оно состоит из двух резко выраженных частей. Западную, более длинную (до 33 км), отделяют от восточной части большой остров, который тянется в меридиональном направлении почти посредине озера, и еще более обширный полуостров, который выдается с юга навстречу острову. Между берегами и островом остаются лишь небольшие рукава воды. Но разделение озера на две части не исчерпывается только его конфигурацией: западный, больший бассейн заполняет глубокую, до 236 м, котловину; восточная часть озера значительно мельче – ее глубина достигает лишь 20 м.

Исследования показали, что восточная часть занимаемой ныне озером котловины была когда-то заполнена ледниковыми отложениями. После исчезновения ледников котловина озера продолжала заполняться наносами. Различаются между собой и берега озера: с запада они обрывисты, а с востока пологи и песчаны. На восточных берегах озера неглубоко под поверхностью почвы расположены большие толщи льда. Происхождение этого подпочвенного льда до настоящего времени точно не установлено.

Уровень озера в течение года не остается постоянным: всего выше он в период наиболее сильного таяния снегов в горах и подпочвенного льда у озера. Вода озера несколько солоновата и для питья непригодна.

Гидрометеорологическая станция систематически ведет наблюдения за состоянием озера и питающих его рек.

Вечереет. Становится холодно. Я надеваю на себя теплую одежду. Проехав Каракульскую котловину, машина постепенно набирает высоту. Открывается вид на вершины Музкольского хребта. Кажется, что натужный рев мотора продолжается бесконечно долго, а подъем все не кончается. 4000… 4300… 4500… 4600 м над уровнем моря, машина все поднимается. Наконец, мы на перевале Ак-байтал, через который советские люди проложили автомобильную дорогу на огромной высоте. Высочайшая вершина Альп – Монблан находится почти на одном уровне с этим перевалом. Ак-байтал – наиболее высокий «автомобильный» перевал.

Линия шоссе на южной стороне перевала теряется в вечерней тьме. Резкий свет фар прорезает темноту. Мне предстоит ночью сойти с автомашины и оказаться одному в пустынной и абсолютно незнакомой местности. Моим спутникам по автомашине еще надо проехать более 300 км.

Когда я расставался в Оше с товарищами, мне было известно, что слезать с машины надо на 395-м километре тракта. Вправо от дороги должны быть видны постройки Памирской биологической станции. Днем этого ориентира, вероятно, было бы достаточно, но каково будет ночью?

В 11 часов ночи машина останавливается, и шофер-узбек кричит из кабины:

«Эй! Кому надо 395-й километр, вылезай!».

Из-за гула мотора и завывания ветра его голос плохо слышен, но я понимаю, что это касается меня. Я вижу в ярком свете фар по правой стороне дороги одинокий столб, на котором обозначено: «395». На левой стороне тоже столб с указательной стрелкой на восток. На стрелке надпись: «На Ранг-куль».

Едва я слез с машины, как она исчезла в темноте. Теперь я один. Ночь, какие обычно бывают на юге в июле месяце, – темная, в двух шагах ничего нельзя различить. На черном небосводе сверкают миллионы мерцающих звезд. Справа от дороги должна быть биологическая станция. Внимательно вглядевшись в абсолютную темноту, удалось различить огонек. Это, вероятно, и есть биостанция. Кажется – совсем близко, но мне хорошо известно, как обманчивы кажущиеся расстояния ночью. Взвалив на себя тяжелый рюкзак, я иду на огонек. Темнота скрывает неровности почвы и камни, ежеминутно спотыкаюсь и поэтому продвигаюсь очень медленно.

Отчетливо слышался нарастающий шум. Я прислушался. Где-то совсем близко протекает речка. Совсем неожиданно вода оказалась рядом. Сняв ботинки, я перешел вброд холодную, как лед, речку и пошел дальше. Вскоре шум речки затих позади, я продолжал итти вперед, но огонек, казалось, находился все так же далеко. Даю о себе знать пронзительным свистом. В ответ доносится собачий лай. Я живо представил себе спущенных с цепей местных собак – больших псов с густой шерстью и огромными головами, на которых торчат обрезанные уши. «Знакомство» с ними один на один, особенно темной ночью, вещь довольно рискованная. Поэтому я решил остановиться и переждать до утра.

Одевшись потеплее, я забрался в имевшуюся у меня штурмовую палатку и расположился на ночлег. Уснуть сразу не могу. Гляжу на едва различимые очертания окружающих гор, на звезды.

Можно легко представить мое удивление, когда утром я увидел, что остановился на ночлег всего лишь в 300 м от биостанции. Когда я подошел к зданию станции, навстречу мне выбежали два небольших щенка. Они начали ласкаться ко мне, как к старому знакомому. Это и были ночные «волкодавы», которых я испугался. Своих товарищей я застал еще спящими. Они были удивлены, увидев меня в такой ранний час.

Снова мы все вместе. Теперь уже ничто не мешает приступить к работе по-настоящему.

* * *

В следующее утро началась деятельная подготовка к выезду в горы. Через час наша стоянка приняла хаотический вид. Все содержимое ящиков (наконец-то они на Памире!) было извлечено наружу. Провиант и снаряжение сортировались по принципу очередности пользования ими. Для проведения первого этапа работы не требовалось всего снаряжения. Часть своего запаса продуктов мы оставляли на биостанции.

Состав нашей экспедиции пополнился здесь двумя работниками биостанции. Олег Заленский и Владимир Костенко – физиологи растений, они уже не первый сезон проводят научные работы на Памире. Оба они молоды и любят свою специальность. Сейчас они вместе с нами готовятся к выходу. Всю стеклянную аппаратуру, которую придется нести на себе, они так бережно и осторожно упаковывают, что кажется, все эти бюретки, колбы и другие сосуды сделаны из материала во много крат более хрупкого, чем стекло. Даже прочные бутыли – аспираторы для углекислотных анализов были обернуты в несколько слоев войлока.

На биологической станции. Подготовка к выезду.

Олег Заленский[13] – добродушный и веселый человек. Он быстро стал необходимым членом нашего небольшого коллектива. Этот страстный фотограф, не расстающийся со своим ФЭД'ом, отлично знает пустынную флору Каракумов, где он работал несколько лет, и уже имеет ряд научных трудов.

Владимир Костенко[14] – очень скромный, вдумчивый человек, исключительно работоспособен. Костенко менее общителен, чем Заленский, но, если попросишь его рассказать о растениях, он простыми словами сумеет заставить слушателя буквально чувствовать каждое дыхание стебелька, борющегося за свою жизнь в условиях суровой природы Памира.

Исключая Лернер и Губского, все мы по своей специальности очень далеки от изучения жизни растений. Однако Костенко мог внушить любовь к этой отрасли науки в течение одной беседы.

«Если бы грызуны и другие вредители могли услышать убеждения Владимира, они, конечно, отказались бы от своих преступлений», – подшучивал над ним Заленский.

Пока мы перебираем грузы, начальник экспедиции Блещунов ведет переговоры с Тагаем – рабочим биостанции. Тагай еще довольно молодой киргиз – ему 29 лет. Вскоре соглашение состоялось, несмотря на то, что Тагай относился с некоторой опаской к перспективе работы на большой высоте, среди снега и льда. Через полчаса он занимал две должности: носильщика и повара экспедиции.

28 июля.

Сегодня с утра мы все готовы к выезду; багаж и личные рюкзаки лежат в ожидании автомашины, которая должна притти из Хорога. Вынужденное безделье в экспедиции всегда очень томительно, но к нам на помощь пришел Костенко. В лаборатории биостанции, куда он пригласил нас, мы знакомились с различными образцами растительности Памира. Как-то незаметно, само собою, началась беседа о Восточном Памире, о работе биостанции, о задачах, стоящих перед научной частью нашей экспедиции.

Для нас, альпинистов, до сих пор все же довольно узко и односторонне рассматривавших задачи экспедиции, эта беседа явилась чрезвычайно полезной. Все мы были внимательными слушателями.

Вот что рассказывал нам Костенко.

«Восточный Памир лежит на одной широте с Италией и Грецией, однако климат его очень суров. Резкими колебаниями температуры дня и ночи, жестокой зимой с ураганными ветрами при 50° мороза он напоминает климат арктических стран. Днем скалы и поверхность почвы могут нагреваться до 60° и больше, а ночью они, как правило, охлаждаются до температуры ниже 0°.

Такие колебания температуры вызывают интенсивные разрушения горных пород, а ветер, который здесь дует во второй половине дня, уносит мелкие частицы породы в более низкие долины.

На Восточном Памире не случайно почти всегда безоблачное небо и солнечная погода. Климат здесь отличается сухостью: как раз эти места являются областью минимального количества осадков в СССР. Здесь местами-выпадает осадков всего лишь до 20-25 мм в год. Они выпадают чаще в виде снега, причем снег идет не только зимой, снегопады возможны даже и в июле – августе!».

Мы были удивлены. «Как же так? – перебил рассказчика Гарницкий, – мы считали, что чем выше поднята над уровнем моря та или иная территория, тем больше выпадает там осадков. А ведь Памир – самое высокое нагорье в Союзе – оно поднято до 3800—4000 м».

«Это верно, – ответил Костенко, – но не надо забывать и о том, что это высокое нагорье со всех сторон окружено еще более высокими горами. С севера поднимается Заалайский хребет, с северо-запада хребет Академии наук, с юга – Гиндукуш, с востока – Сарыкольский хребет. Эти гигантские «стены» преграждают доступ влажным воздушным массам. На высотах этих хребтов сохраняется очень низкая температура. Водяные пары из воздуха, который приносится к этим хребтам различными ветрами, конденсируются и, выпадая в виде снега, образуют огромные снежные поля и ледники. В долины Восточного Памира эти воздушные массы приходят уже иссушенными. Метеорологические приборы на станции в 2-3 часа дня показывают очень малое количество влаги в воздухе.

Для характеристики климата Памира важно также и то, что сквозь разреженный воздух, лишенный паров воды и пыли, почти беспрепятственно проходят солнечные лучи, и летом здесь отмечается такое количество солнечной, тепловой энергии, какое не всегда можно наблюдать в других частях земного шара. Ночью же на поверхности почвы замерзает вода даже в летние месяцы».

«Если ко всему сказанному, – продолжал Костенко, – прибавить, что воздух Памира беден углекислым газом, необходимым для растений[15], то станет ясным, что очень немногие виды растений и животных сумели приспособиться к жизни в этой высокогорной пустыне. Ландшафт Восточного Памира, в котором повсеместно встречаются следы древнего оледенения и причудливые картины результатов выветривания горных пород, поражает своеобразным величием и, одновременно, своей безжизненностью».

В то время, как Костенко рассказывал о Восточном Памире, я вспомнил прочитанные перед выездом сюда некоторые выдержки из описаний путешественников, побывавших в давние времена на Памире.

Начало глубокому изучению природы Памира положили русские ученые и путешественники: А.П.Федченко, В.Ф.Ошанин, В.И.Липский, Б.А.Федченко, Н.Л.Корженевский и многие другие. Однако широкое планомерное изучение этой своеобразной страны начато лишь в советское время. Десятки экспедиций и постоянные научные станции исследовали и изучали Памир. Эта работа продолжается и поныне.

И вот мы на Восточном Памире, и нам предстоит внести свою, пусть небольшую, долю в общий труд советских людей, стремящихся изучить природу всех уголков своей страны, чтобы знать законы ее развития, овладеть ими и использовать эти знания для улучшения условий жизни.

В помещении царила абсолютная тишина: все мы с глубоким вниманием, которое даже несколько смущало нашего лектора, слушали Костенко. После краткой паузы, он перешел к основной части беседы.

«У вас уже, очевидно, возник вопрос: о каком земледелии может итти речь в этой высокогорной пустыне?».

Этот вопрос действительно появился у нас, но мы не хотели перебивать Костенко.

«В самом деле, – продолжал он, – растения Восточного Памира могут служить примером хорошего приспособления к местным условиям. Особенно замечательны: терескен, почти единственный вид топлива памирского жителя, и пустынный ковыль, которые являются кормом кутасов, овец, архаров и кийков. Кстати, о терескене – это низкорослое растение, всего на 20-25 см поднимающееся над землей. Зато его корни густой сетью своих отростков расползаются в почве. Они в несколько раз длиннее, чем само растение.

Оказывается, что, несмотря на скудость памирской флоры и трудные условия, здесь можно выращивать культурные растения, которые будут давать урожай. Решению этой задачи посвящена часть работы нашей биостанции. На небольших опытных полях, которые вы уже видели, были испытаны самые разнообразные сорта сельскохозяйственных культур, собранные со всего земного шара. Но это не был простой посев для наблюдения: что растет и как растет. Нас, как представителей научного учреждения, занимал вопрос выявления закономерностей развития и путей приспособления растений к этим условиям», – подчеркнул Владимир.

«И это нам удалось. Несмотря на то, что проростки опытных растений переносили в мае отрицательные температуры ночью, все же большинство растений не вымерзло. Это можно объяснить так: днем здесь очень тепло, и поэтому идет энергичный процесс создания органического вещества в растении, главным образом сахара. Из прогретой почвы корни хорошо всасывают воду с минеральными веществами, и растение интенсивно усваивает углекислоту из воздуха. Процесс усвоения углекислоты носит название процесса фотосинтеза. С вашей помощью мы и хотим исследовать течение процесса фотосинтеза на больших высотах. Для этого, кроме многочисленной аппаратуры, надо бережно поднять наверх образцы злаковых растений. Но я отвлекаюсь. Что же происходит ночью? Когда температура редко страдает, растение дышит (и расходует органическое вещество) значительно медленнее, чем в обычных условиях. Так как дыхания почти нет, то, следовательно, освобождается и выделяется в окружающую среду очень мало энергии, и растение в ночные часы не производит работу преобразования сахара в крахмал. В клетках растений остается очень много накопленного за день сахара. В таких количествах сахар в культурных растениях еще не встречали. Например, в памирской соломе в 6-8 раз больше сахара, чем в обычной. Это настоящая «сахарная солома». Но интереснее всего то, что эти огромные количества сахара, накапливаемые в растениях, позволяют им переносить ночные морозы: сахар, растворенный в воде, резко снижает точку ее замерзания. Чем больше сахара в клетках, тем морозоустойчивее растение. Даже ботва памирского картофеля прекрасно переносит мороз в 8°.

Таким образом, в самом растении, под влиянием внешних условий, вырабатывается морозоустойчивость. Поэтому неудивительно, что на нашем опытном поле прижились сорта растений не только среднеазиатских республик, но также и жарких стран – Аравии, Палестины, Абиссинии.

Вы знаете, что жители арктических стран, которые не питаются свежей растительной пищей, страдают цынгой. Наличие витамина С необходимо для нормального течения жизненных процессов у человека и животных – его острый недостаток вызывает цынгу, которая ранее имела довольно широкое распространение и у жителей высокогорного Памира. Наблюдениями биостанции было установлено, что условия Памира также благоприятны в отношении накопления витамина С. В памирских овощах его оказалось в 2-2,5 раза больше, чем в овощах зон, близких по высоте к уровню моря.

Я заканчиваю, – сказал Владимир Костенко, – и если только мне удалось в этой короткой беседе показать вам, насколько важными являются работы биостанции в отношении растениеводческого освоения Памира, то цель беседы достигнута. Добавлю, что решение этого вопроса позволит развить здесь земледелие. Освоение на Памире культуры овощей закончит борьбу с старинным врагом высокогорного жителя – цингой».

ЛАБОРАТОРИЯ НА ВЫСОТЕ 6000 м.

29 июля.

Вчера только в 5 часов вечера мы смогли выехать с биостанции. Недалеко от шоссе по долине протекала река Ак-байтал, чистые воды которой отдавали легкой голубизной. Поверхность воды пенилась в местах, где она встречала препятствия.

Пятьдесят километров отделяют биостанцию от перевала Ак-байтал. Чем ближе к перевалу, тем чаще изгибы реки подходят вплотную к шоссе. Мы проехали лишь около 35 км, как нас настиг дождь. Темнело. Мотор нашей машины все время давал перебои, и эти 35 км мы проехали за 3 часа. Было видно, что в этот вечер до перевала мы не доберемся. Дождь все усиливался. Семен, еще на биостанции забравшийся в кабину машины, не показывался из нее. Но вот медленно ехавшая машина остановилась. Валентин Губский первый выпрыгнул из кузова машины, быстро выбежал вперед и потом медленно, шаг за шагом, на носках, крадучись, пошел вдоль дороги. Кто-то окликнул его. Он обернулся, сердито посмотрел на нас, погрозил кулаком и скрылся в густой пелене дождя, который становился уже проливным. Мы притихли.

«Наш охотник выслеживает зверя», – заключил Шигарин. Семен, провожая глазами Валентина, со спины которого стекали целые ручьи, произнес:

«Брр… вот уж действительно охота пуще неволи».

Мы начали располагаться на бивуак. Уже совсем стемнело, когда явился Валентин, промокший до нитки. Он, молча, намеренно возбуждая наше любопытство, медленно извлекал что-то из кармана. В палатке было тесно, и Валентин стоял на коленях. Нам казалось, что он возится бесконечно долго. Наконец, он извлек из кармана… крошечного зайца.

Валентин долго рассказывал историю о том, как он поймал зайца «голыми руками». Уже засыпая, я слышал сквозь шум дождя, барабанившего по скатам палатки, отдельные фразы… «Я только хотел схватить его, но «косой» как чувствовал это…».

Утро было мрачное. Под моросящим мелким дождем мы свертывали бивуак и снова грузили экспедиционный багаж. Машина с большим трудом шла на подъем. Через 5 км она остановилась окончательно. Больше нам рассчитывать на нее не приходилось. Под проливным дождем мы снова начали выгрузку и установку палаток. На этот раз все было мокрым, даже спальные мешки.

Иван Шигарин и Владимир Гарницкий устанавливали палатку. Промокшие насквозь, они работали под дождем. Владимир вдруг сказал:

«Неприятная это вещь – чувствовать, как за воротник по телу медленно стекают холодные струи воды».

«Мне кажется, еще неприятнее сознавать, что этот «союзный минимум осадков», о котором вчера нам рассказывал Костенко, весь сразу изливается на нашу голову!» – проворчал Иван.

Не успели мы как следует расположиться в палатках, как заметили на шоссе попутную машину. И снова нам пришлось сворачивать бивуак. Ничего не поделаешь, здесь не городская улица, где через каждую минуту пробегают автомашины. Пропустишь случай, можешь сидеть сутками.

…Чувствовалась близость перевала. Река текла в крутопадающем русле. Вода, как бешеная, металась в своем ложе. На последнем подъеме к перевалу дождь перешел в снег. Но когда мы миновали перевальную точку, дождь и снег остались позади. Нас встретили солнечные лучи. Отъехав от перевала не более 3 км, наша машина свернула с шоссе влево и въехала в небольшую долинку. Здесь мы выбрали покрытую галечником площадку, на которой и решили остановиться. Под ярким солнцем в течение получаса высушилось все наше мокрое снаряжение.

Базовый лагерь.

Юго-западнее перевала Ак-байтал, в 3-4 км от него, поднимается на высоту около 6000 м большой снежно-скальный массив, представляющий стену, идущую с востока на запад. Восточная часть этого массива скрыта снегом и венчается волнистым снежным гребнем. К западу гребень свободен от снега, и его продолжение, все более понижающееся, выделяется своими темными скалами. В центре стены высится безыменная вершина. Она хорошо видна с тракта у перевала Ак-байтал, так как господствует над всеми окружающими вершинами. От ее пика отвесно вниз, в небольшой снежный цирк, опускается снежно-скальный обрыв, высотою около полукилометра. На север от вершины уходит небольшое ущелье, длиной около 2 км и около полукилометра шириной. По мере приближения к подножью вершины, т. е. к снежному цирку, оно сужается до 50-100 м. Ущелье выходит своим устьем прямо к тракту, и в этом месте его дно сплошь покрыто галькой, среди которой проложила себе русло речка, сбегающая со склонов вершины. Здесь-то мы и расположили свой лагерь, который и назвали Базовым.

Но вернемся к этой безыменной вершине, на гребне которой мы рассчитывали расположить свой высотный лагерь. Подходов к ней со стороны лагеря мы видели по меньшей мере два. В глубине ущелья, ниже снежного цирка, виднелся небольшой холм красно-бурого цвета; поднявшись на него, можно было выйти на контрфорс[16], который спускался от стены на север; по нему можно было подняться к снежному гребню, оставляя снежный цирк справа, и уже по гребню можно было, как мы предполагали, подняться на вершину с востока. Второй путь, также казавшийся отсюда доступным, шел правее того же красно-бурого холма в небольшое боковое ущелье, которое должно было привести на скальный гребень стены. С запада можно было подойти к вершине по гребню. Пока я и Блещунов изучали окружающие нас горы, лагерь начинал жить своей нормальной жизнью.

В четырех палатках разместились участники экспедиции; в одной была кухня и продовольственный склад. Здесь безраздельно хозяйничал Тагай. Последняя палатка была отведена под лабораторию. В ней Ашот Альбертович уже готовился начинать свои наблюдения над нами. Тагай занялся приготовлением обеда. Он собрал терескен, и вскоре сизый дымок костра взвился над лагерем. Валентин успел расставить несколько капканов у норок сурков и уверял, что завтра утром в них наверняка попадется зверек. А какой он забавный! Он неподвижно сидит у входа в свою нору на задних лапах и наблюдает за нами, близко подпускает к себе человека, но страх все же сильнее любопытства, и при дальнейшем продвижении он мгновенно исчезает в норе.

Панорама юго-восточной часта Музкольского хребта. На горизонте вершины: Х – Кунгур, XX – Музтаг-ат.

Пять вершин, как будто созданных для траверса.

Вечером мы собрались на совет. Перед нами стояла задача: разыскать подходящее место для организации высотного лагеря. Олег Заленский и Владимир Костенко должны были завтра привезти аппаратуру с биостанции. Не дожидаясь их приезда, мы решили утром, разделившись на две группы, выйти на разведку. Перед нами была поставлена нелегкая задача. Надо было на высоте около 6 000 м найти место, которое удовлетворяло бы трем условиям:

1) наличие удобной площадки для размещения всех наших палаток;

2) относительно нетрудные подходы, так как надо на площадку занести продукты и аппаратуру и.

3) близость воды.

Последнее условие было необходимым для проведения научных наблюдений, для которых ежесуточно требовалось около 30 л воды.

Мы решили, что разведывательные группы поднимутся на гребень вершины, который виднелся в глубине долины. Одна группа должна была попытаться по контрфорсу достигнуть восточной части гребня, вторая – боковым ущельем выйти на гребень, западнее вершины. По первому пути выходила моя группа, в которой, кроме меня, были В. Губский, А. Хачатурян и X. Лернер. По второму пути отправлялись двое – А. Блещунов и В. Гарницкий. В лагере оставались Рыскин, Шигарин и Тагай. Возвращение с разведки было назначено на 31 июля к 10 часам утра.

30 июля.

Я со своей группой вышел раньше, чем Блещунов. Через 50 минут, держась правого берега речки, мы подошли к подножью красного холма. Здесь речка, текущая между крупными камнями старой морены, бурлила, как в котле. Речку образовывали два потока. Один спускался слева от холма и отличался спокойным течением. Он сбегал сверху по камням, иногда теряясь между ними. Второй, более мощный поток брал начало в снежном цирке и обтекал холм справа. Крутой подъем по красной осыпи холма (по-видимому, состоящей из обломков красноцветного песчаника) привел нас на его вершину. Отсюда начинался путь по контрфорсу. Сначала мы шли по некрутому, слабо выраженному гребню с мягкими очертаниями; здесь итти было даже приятно: под ногами были мелкие камни. Прошло полчаса, подъем становился все круче, мелкая осыпь кончилась, мы шли по камням средней величины, которые лежали непрочно и были плохой опорой. Для того, чтобы облегчить путь, я перешел на снежный склон, который вплотную примыкал к гребню справа. Этот склон спускался к снежному цирку.

Ашот Альбертович начал немного отставать. Мы сбавили темп подъема. Чем выше мы поднимались над цирком, тем круче становился снежный склон. Вскоре пришлось снова перейти на скалы. Но что это были за скалы! Верхние слои породы были очень разрушены, и отдельные глыбы едва держались на своих местах. Справа обойти их было невозможно – они отвесно поднимались над снегом. Пришлось пробираться слева от скалистого гребня по небольшому кулуару[17], усеянному глыбами камней, которые скользили под ногами. Кулуар привел нас на хорошую скальную площадку, где мы устроили отдых. Если бы на гребне, куда мы стремились, можно было найти подходящее место для высотного лагеря, то эта скальная площадка явилась бы хорошим промежуточным складом для забрасываемого снаряжения и приборов.

Выше площадки мы еще некоторое время продвигались по разрушенным скалам, затем контрфорс принял вид резко выраженного и круто поднимающегося вверх снежного гребня. Несмотря на то, что высота уже была большая, итти по снегу все же было легче, чем па скалам. Двигались мы медленно. Я шел первым и выбивал в снегу ступени. Снежный гребень как-то незаметно кончился, и мы вышли на своеобразный снежный купол. Когда мы подходили к его вершине, я остановился. Что было за этим куполом на южной стороне, пологий спуск, или он обрывался снежным карнизом вниз? Из предосторожности мы свернули вправо и начали пересекать снежный склон, в направлении прямо на гребень. Склон был крутым и уходил вниз на север к снежному цирку. На севере блестели снежные вершины Музкольского хребта. Скоро мы увидели южную сторону снежного купола и не пожалели о своем решении обойти его справа. Она представляла из себя громадный снежный карниз, нависший над скалами. Движение наше еще более замедлилось. Но до цели было уже близко: мы подошли к острому краю снежного склона. Подойти к самому краю его было опасно, поэтому мы начали прорубать в снегу траншею, через которую и вышли к концу снежного поля.

Вид на Музкольский хребет.

Здесь оказалась ровная ледяная площадка между снегом и скалами гребня. Она имеет вид вытянутого треугольника, в основании которого – хорошая, свободная ото льда каменистая поверхность, удобная для установки палаток. Правда, потребуется еще потрудиться для того, чтобы сделать место вполне приемлемым для этой цели. Острый угол площадки был покрыт льдом. Я попытался прорубить его, но мне это удалось лишь с трудом. После ^скольких ударов начались сильное сердцебиение и одышка. В висках стучало. Только теперь я в полной мере чувствовал высоту, на которую мы забрались: она была близка к 6000 м.

Как матрос каравеллы Колумба закричал: – «Земля!», так и мы в порыве радости не своим голосом воскликну-

«Вода!» Подо льдом оказалась вода – вода в неограниченном количестве. Это обстоятельство дало возможность остановиться на найденной нами площадке – она, без сомнения, подходящее место для высотного лагеря.

Но что было по южную сторону гребня, который возвышался над нами теперь не более чем на 10 метров? Преодолев эти последние метры, мы были вознаграждены за труды прекрасной панорамой Музкольского хребта, одного из мало изученных хребтов Памира. Мы находились на гребне одного из северных отрогов этого хребта.

Я достал из кармана свою записную книжку и еще раз прочитал выписку из статьи одного из исследователей Музкола А.В.Хабакова: «Его (Музкольского хребта. – В.Я.) центральная часть состоит из обширных и труднодоступных горных массивов на водоразделах между Пшартами и Ак-байталом. Эта центральная часть Музкольского хребта представляет, как это уже было отмечено в литературе, область совершенно неисследованную географически и неверно изображаемую на карте. Музкольский хребет тянется широкой полосой вдоль скалистых массивов и отдельных пиков, закрытых обширными полями фирна. Эта полоса образует водораздельный промежуток по меньшей мере в 7-9 км, между истоками правых ветвей бассейна верхнего Ак-байтала и северных притоков обоих Пшартов. Направление центральной части Музкольского хребта почти широтно до меридиана перевала Белеуты, затем вследствие поворота долины Ак-байтала с многочисленными правобережными ущельями на юго-восток и юг – изгибается к юго-востоку. Эта узкая и пониженная ветвь Музкола заканчивается перед долиной нижнего течения Ак-байтала. Горные группы и гребни, расположенные за Ак-байталом на восток, не связаны непосредственно с Музкольским хребтом и как по структурным, так и по орографическим условиям должны получить отдельные местные названия…»[18].

…Было около часа дня, и мы еще располагали запасом времени. Это позволяло нам предпринять попытку восхождения на безыменный пик. Мы еще в Базовом лагере предвидели такую возможность и договорились о ней с Блещуновым. К вершине мы пошли вдвоем с В. Губским, Ашот Альбертович оставался на площадке вместе с Ханой Лернер. Они должны были дожидаться нашего возвращения. По лицу Ханы я догадался, что она недовольна моим решением: ей, естественно, хотелось итти вместе с нами, но Ашота Альбертовича одного оставить было нельзя.

Итак, вдвоем с Валентином, связавшись веревкой, вышли на восхождение. Я так же, как и мой партнер, впервые шел на вершину в качестве первовосходителя. Там, где ледяной треугольник площадки примыкает к гребню, мы поднялись на него по фирну. Теперь нам предстояла «скальная работа». Небольшой отрезок пути можно было итти без помощи рук, но дальше гребень был разорван широкой щелью-провалом. Я спустился в нее крайне осторожно и, когда вышел из-под места возможного падения камней, дал знак спускаться Валентину. Каждый непрочно лежащий камень он с величайшей осторожностью убирал из-под ног. Когда мы выбрались из этого провала, то попали на очень острый гребень. Сидя на нем верхом, еще кое-как можно было продвигаться. Справа, с северной стороны, пятисотметровым обрывом спускалась к снежному цирку скалистая стена, кое-где покрытая снегом. Но с южной стороны картина была еще более мрачной: скальная стена спадала отвесом на 300 м; на ней нигде не держался снег. У подножия стены начиналась каменная осыпь. Таким образом, гребень, словно лезвие ножа, разделял две пропасти. Вершина была уже близко, но путь к ней преграждали два жандарма[19]. Первый из них можно было обойти только с севера, что мы и сделали. С востока и юга он недоступен. С севера, прямо над пропастью, виднелось несколько скальных площадок-ступеней, напоминающих черепицу. Такое строение сильно затрудняет движение, и только еле заметные выступы породы на площадках могли служить нам точками опоры. Второй жандарм мы взяли прямо в лоб, и когда поднялись на предполагаемую вершину, она оказалась лишь большой очередной ступенью гребня; впереди перед нами была более высокая точка. Поднявшись на нее, мы увидели, что и это не вершина, дальше поднимались скалы еще выше тех, на которых мы стояли. Так повторялось еще несколько раз. И несколько раз мы напрягали внимание и энергию для того, чтобы преодолеть «последние» метры. Молча, как заведенные механизмы, через равные и короткие промежутки времени, мы останавливались для отдыха. Кроме легкой головной боли, я ощущал новое для меня состояние – расслабление мышц. Конечно, для одного дня это было очень значительным скачком по высоте: больше тысячи метров.

Последний подъём, и дальше на западе гребень уже идет на понижение. Мы на вершине пика! Соорудили тур, в который спрятали записку о восхождении. Как первовосходители, мы решили назвать пик (ориентировочно – 6100 м) именем Михаила Тимофеевича Погребецкого – заслуженного мастера альпинизма.

К 5 часам вечера мы вчетвером спустились к Базовому лагерю. Для первого дня это восхождение оказалось большой нагрузкой, и поэтому, как только мы поели, все уснули крепким сном.

31 июля.

Уже приближался срок возвращения Блещунова и Гарницкого, а их все не было. Выходя на разведку, мы предполагали избежать ночевок во время этих маршрутов. Почему же они устроили холодный бивуак[20]? Я знал, что Блещунов иногда непрочь испытать «острые ощущения» походной жизни, создавая для этого предпосылки даже искусственно. Но сейчас я начал серьезно волноваться – контрольный срок истекал.

Но вот в глубине долины показались два человека. Мы сразу узнали наших товарищей. Даже издали видно было, что они торопились. Когда Блещунов и Гарницкий подошли к лагерю, по их лицам можно было догадаться о проведенной без сна ночи.

Вот что они рассказали о своей разведке. Вступив в боковое 'ущелье вправо от красного холма, они преодолели сначала небольшую осыпь, а затем поднялись по крутому склону к скалам на гребне. Выйдя на гребень, они повернули на восток. Но гребень, весь изборожденный скалами, встретил их негостеприимно. Они почти весь день преодолевали жандармы и не нашли не только площадки для лагеря, но и места, достаточного для установки одной палатки. Уже в конце дня они вынуждены были отступить перед сорокаметровой скальной стеной. За этим выступом гребня, уже невдалеке, виднелся пик, которому наши товарищи присвоили имя М.Т.Погребецкого.

Пик Погребецкого.

Успеть спуститься к лагерю до наступления темноты уже было нельзя, и поэтому наши товарищи оказались вынужденными ночевать на гребне на высоте около 6000 м. На небольшой наклонной осыпи Блещунов и Гарницкий едва разместились лежа. Ночь была не из приятных: спальных мешков у них с собой не было, и хотя они и накрылись штурмовой палаткой, но все же сильно промерзли. Еще более неудобным было то, что при малейшем движении оба они съезжали по осыпи.

На рассвете, усталые и невыспавшиеся, наши товарищи отправились в обратный путь к Базовому лагерю.

Таким образом, результат разведки нашей группы оказался во всех отношениях более удачным, и место для Высотного лагеря было выбрано на найденной нами на гребне площадке.

Теперь можно было приступить к организации лагеря.

5 августа.

С 1 по 4 августа у нас была горячая пора. Мы заносили к площадке Высотного лагеря провиант и снаряжение. Мне кажется, что задача эта была выполнена альпинистской группой неплохо. Скальная площадка, о которой я упоминал выше, находящаяся приблизительно на половине подъема от Базового к Высотному лагерю, была использована нами как промежуточный склад. Одна группа занималась переносом грузов из Базового лагеря в этот «склад», другая, более сильная, – курсировала между складом и Высотным лагерем. Условия работы второй группы были более тяжелыми – приходилось на большой высоте не только носить грузы, но и выравнивать площадку и подготавливать место под палатки.

За эти дни мне пришлось трижды подниматься на гребень, и с каждым разом мое общее состояние и работоспособность на высоте улучшались – сказывалась акклиматизация. Если в первый день моего подъема на гребень налегке я едва сумел сделать прорубь во льду, то теперь, поднявшись с тяжелым рюкзаком, я был в состоянии еще и подготовить площадку для одной палатки.

Лагерь вырастал постепенно. Каждый день утром в Базовом лагере исчезала одна палатка и в конце дня эта же палатка стояла уже в Высотном лагере.

Но мы занимались не только транспортировкой грузов. Базовый лагерь продолжал жить своею жизнью, пока не была снята последняя палатка.

Валентин успевал находить время и для охоты. Свое обещание он выполнил, – поймав двух сурков. «На память» о Памире мы сняли с них шкурки.

В эти же дни нам пришлось распроститься с Тагаем. Он не оправдал наших надежд: носильщик он был хороший, но только до линии снега; выше подниматься он наотрез отказался. Да и поварские способности его оказались весьма ограниченными и дальше артистического уменья, во время столь редкого здесь дождя, развести костер и вскипятить воду не шли. Когда Тагай ушел, мы выполняли поварские обязанности все по очереди. Это увеличило нашу, и без того довольно значительную, нагрузку.

Ашот Альбертович все это время ни разу не нарушил расписания своих наблюдений над нами. Каждый из нас систематически обязан был являться в его палатку. Он измерял наш пульс, дыхание; кровяное давление, сопротивление мышц, задержку дыхания, температуру поверхности кожи и т д. Измерение производилось в состоянии «покоя» и после «нагрузки», которая состояла в 20-кратном подъеме на ящик из-под снаряжения. Уже перед самым концом существования Базового лагеря Ашот Альбертович заставил нас заполнять головоломные тесты.

В ночь с 4-го на 5-е мы впервые в полном составе ночевали в Высотном лагере. Сон на большой высоте, особенно в первую ночь, был тяжелым. Только в последующие ночи, когда организм привык к постоянному нахождению на большой высоте, сон стал более спокойным, но все же остался чутким, настороженным. Мне хорошо известно это состояние, так как я провел много ночевок на высоте больше 4000 м. Сквозь сон отчетливо воспринимается ветер, который треплет слабо натянутые полотнища палатки, или дробный стук дождя о ее крышу. Постоянно ворочаешься в надежде найти такое положение для тела, при котором, может быть, на минуту, можно предаться спокойному сну. Независимо от того, был ли предшествовавший ночи день утомительный или нет, на высоте сон не бывает очень крепким.

Высотный лагерь.

Высотный лагерь теперь по праву может называться Высотной лабораторией. В крайней северной палатке сосредоточена вся аппаратура и приборы наших научных работников. Здесь постоянная резиденция Ащота Альбертовича, Олега Заленского и Владимира Костенко. Рядом с палаткой – площадка, куда по утрам мы выносили приборы. Выше ее, через одну жилую палатку, устроена «кочегарка» – так мы называем палатку-кухню и вместе с тем продовольственный склад. В ней стоят два примуса. Еще выше «кочегарки» стоят две жилые палатки. Все палатки лагеря входом обращены на восток.

6 августа.

Только сегодня должен подняться Олег в лагерь. Костенко второй день готовит приборы для наблюдений. Он укрепил среди камней три огромные бутыли, соединил их трубками с химической посудой, установленной на штативах и кронштейнах, выбрал удобное место для двух опытных растений, пересаженных в отдельные банки. Теперь он сидит в лаборатории и терпеливо составляет какие-то смеси из химических реактивов, что-то записывает, вычисляет.

Ашот Альбертович все еще продолжает нас «терзать» по уже хорошо изученной нами программе. Мы последовательно повторяем ее на разных высотах. Но вот что для меня явилось весьма любопытным: на заполнение тестов, которые использовывались ранее при психотехнических испытаниях, мы все затратили меньше времени в Базовом лагере, чем здесь. Видимо, можно сделать вывод о том, что на большой высоте наступает некоторое замедление работы мозга. Может быть мы всего этого и не заметили бы, но Ашог Альбертович ревностно следит за нами, за малейшими изменениями в нашем организме. Его любовь к своему делу передавалась и нам, заставляя нас интересоваться каждой цифрой его измерений.

Ашот Альбертович Хачатурян – брюнет. Из-под густых черных бровей смотрят умные глаза. Маленькая клинообразная бородка придает его продолговатому лицу почти мефистофельское выражение. Всегда тщательно выбритый, сейчас он неимоверно оброс. Хачатурян – научный сотрудник Всесоюзного института экспериментальной медицины и Института мозга. Предыдущие три года он постоянно участвовал в работе Эльбрусской экспедиции Академии наук, изучая горную болезнь. Полный оптимизма, увлеченный идеей научно обоснованной борьбы с горной болезнью, он занят проблемой освоения человеком больших высот: поэтому в разговорах он часто возвращается к вопросу о путях покорения высочайшей точки земного шара – вершины Эверест (8880 м). Круг вопросов, над которыми работает Хачатурян, знаком и понятен нам, альпинистам, и, пожалуй, в не меньшей степени занимает нас самих. Каждый из нас в той или иной степени испытал на себе влияние горной болезни.

Жилые палатки Высотного лагеря.

На больших высотах к трудностям и опасностям восхождения, зависящим от рельефа и погоды, прибавляется.

Влияние высоты на организм человека. Это влияние столь велико, что преодоление его само по себе становится часто основной трудностью подъема. Таджики, жители высоких памирских гор, издавна знают горную болезнь. Они называют ее «тутек».

Причиной горной болезни является уменьшение содержания кислорода в воздухе, по мере подъема в более высокие слои атмосферы. Итак, горная болезнь – следствие воздействия кислородного голодания на человеческий организм. Проявления ее многообразны. Сначала – это учащение пульса и дыхания, головная боль и апатия, затем может наступить ухудшение состояния, с кровотечением из носа и горла, обморок, а иногда даже и смерть. Физическое напряжение усиливает действие горной болезни на человека: появляется общая усталость, потребность в более глубоком дыхании («не хватает воздуха»). На большой высоте изменяются вкусовые ощущения: вкусной кажется только острая и кислая пища. К мясной и жирной пище организм чувствует отвращение.

Недостаток кислорода приводит к ухудшению состояния всего организма. Особенно страдает нервная система: от безразличия к окружающему вначале возможен перевод к нервному расстройству. Бессонница при ночевках на большой высоте – явление почти повседневное.

Влияние большой высоты на организм имеет очень больщое значение для восходителей. Если не привыкнуть, не акклиматизироваться к этим условиям, то подъем становится невозможным. Поэтому обеспечение акклиматизации является важнейшим фактором возможности для человека жизни и деятельности на высоте и, в частности, решающим условием успеха высотного восхождения.

В этом отношении наша экспедиция приняла удачный план: мы поднимаемся вверх как бы ступенями, проводя каждый раз некоторое время на промежуточных ступенях. Так мы прожили несколько дней в г. Ош на высоте 1000 м, затем на биостанции – 3860 м; после этого был разбит Базовый лагерь – около 5000 м и, наконец, мы живем на высоте 6000 м. Однако мы теперь, почти все, чувствуем себя превосходно, не только благодаря этой постепенности подъема, но и потому, что наша акклиматизация была активной. Мы не просто жили на этих высотах. Мы постоянно были в движении, все время работали, а из Базового лагеря делали ряд восхождений на площадку будущего Высотного лагеря. Очевидно, что активная акклиматизация дает наилучшие результаты.

Высота по-разному сказывается на людях. Обычно люди, впервые попавшие в горы, начинают испытывать неприятные ощущения, начиная от 3000 м. Однако бывали случаи заболевания горной болезнью и ниже. Даже и тренированные альпинисты по-разному переносят недостаток кислорода[21].

Ашот Альбертович рассказал нам, что с 1934 г. ежегодно на склонах Эльбруса работают научные работники, изучающие причины горной болезни и средства борьбы с ней. В этих работах принимал участие и он. За прошедшие годы был собран богатый экспериментальный материал, позволяющий сделать ряд заключений о химических изменениях в организме в результате воздействия высоты и акклиматизации и указать первые пути активной борьбы с горной болезнью (создание лучших условий для снабжения тканей организма кислородом, установление рода пищи для высокогорного режима и т д.). Все эти работы производятся в знакомых мне по 1936 г. местах: на «Кругозоре» (3200 м), на «Приюте девяти» (4250 м), наконец, на седловине (5300 м). Отдельные кратковременные опыты проводились и на восточной вершине Эльбруса (5595 м). Работы нашей экспедиции, носящие стационарный характер и проводящиеся на высоте порядка 6000 м, до сих пор являются единственными.

7 августа.

Минувшей ночью заболел И. Шигарин. Ослабленный действием высоты, его организм потерял сопротивляемость. В одной палатке со мною помещается Ашот Альбертович и больной. С середины ночи Шигарин почувствовал себя плохо. Его затрудненное дыхание, перемежающееся резкими хрипящими вдохами, к утру стало особенно тяжелым. Он все время жаловался на недостаток воздуха. Ашот Альбертович всю ночь не спал и, как заботливая мать, всячески старался облегчить страдания больного. Утром он констатировал у него воспаление легких и настоял на немедленной эвакуации больного. Вскоре Шигарин в сопровождении Блещунова отправился вниз к перевалу Ак-байтал. Оттуда он на машине уехал на биостанцию, где находился под наблюдением врача Мургабской больницы.

Жизнь нашего лагеря, несмотря на внешнее однообразие, полна переживаний. Обсуждение многих вопросов текущей работы и перспектив похода на ледник Федченко вызывают подчас бурные споры. Наш темперамент южан во все привносит избыток страстности.

Жаловаться на безделие нам не приходится. Наш день загружен полностью, и это обстоятельство, с точки зрения активной акклиматизации, имеет первостепенное значение. Восход солнца мы встречаем на ногах. У нас существует разделение труда: дело «жрецов» науки заниматься исследованиями, задача альпинистов создать им все условия для этого. Эта формула определяет распорядок нашего дня и наши обязанности.

Холодное утро. Осколки льда отлетают в стороны и больно режут кожу лица, но Владимир Гарницкий и Валентин Губский упорно вырубают во льду прорубь и набирают в ведра воду для Заленского и Костенко. Ботаники окоченевшими от холода руками разливают воду по стеклянным приборам. Каждый день в них нужно сменять воду. Кроме того, если оставить в приборах воду на ночь, она, замерзая, может их разорвать.

Заленский негнущимися пальцами записывает, показания, Костенко взвешивает на весах растения с точностью до долей грамма. Работа кипит. Согнувшись над ворохом спальных мешков, Лернер и Рыскин отогревают реактивы. Работа продолжается непрерывно, и только, когда солнце прячется за тучи, делается перерыв. Наблюдения могут производиться лишь при наличии солнечных лучей.

На долю Рыскина выпала ответственная задача – он должен наблюдать за состоянием погоды. Правда, он еще не опытен в этом деле и, вместо измерения температуры кипения воды, он пытался вчера производить измерения в горячей рисовой каше. Вскоре его научная работа бесславно закончилась: во время измерения температуры поверхности земли он разбил термометр, а другие ему не доверили.

Как только кто-либо из нас, альпинистов, освобождается от обслуживания научных работников и работ по лагерю, небольшие группы выходят в непродолжительные тренировочные вылазки в различных направлениях. Если мы уже привыкли к высоте и хорошо ее переносим, то другие «неприятности» нас все же донимают. С увеличением высоты уменьшается содержание влаги в воздухе. На и без того сухом Памире это доставляет много неприятных и порой мучительных ощущений: рот и гортань пересыхают до того, что иногда невозможно повернуть язык. Солнце обжигает кожу: наши лица и руки воспалены, губы опухли и потрескались. Мы расходуем «глетчерную» мазь и вазелин в огромных количествах.

Но вот день кончается. Все снова собрались в лагере. Все приборы приводятся в порядок, выливается вода, с таким трудом доставаемая нами утром. Ботаники в это время в палатке-лаборатории подводят итоги своей дневной работы. Известную часть времени, причем не малую, Ашот Альбертович посвящает своим наблюдениям над нами. По-моему, Заленский и Костенко меньше «мучили» свои подопытные растения, чем Ашот Альбертович нас.

И только вечером, когда залезаем в спальные мешки, мы предоставлены самим себе.

8 августа.

Дни стоят безоблачные. Мы не устаем снова и снова рассматривать широкую панораму, открывавшуюся из нашего лагеря. На востоке снежные вершины постепенно исчезают, уступая место монотонному пейзажу долин Восточного Памира. Бесснежные, округлые гряды гор занимают всю видимую отсюда часть китайской территории. Одна из типичных для этих мест долин видна невдалеке внизу. По ней течет река Ак-байтал. Долина уходит сначала на северо-восток, а затем поворачивает на юг. Узкая, едва заметная отсюда лента Памирского тракта перерезает одно из понижающихся ответвлений Музкольского хребта, спускается в долину и тянется вблизи реки. Долина окаймлена цепью холмистых возвышенностей, которые своей сглаженной формой кажутся неестественными и скорее походят на вылепленную рукой человека рельефную карту.

В нескольких десятках километров на восток серое однообразие безжизненных склонов вдруг упирается, как в барьер, в ледяную стену Сарыкольского хребта. Несмотря на расстояние, отделяющее нас от этого хребта, его ледяные массы, блестящие в лучах солнца, кажутся совсем близкими. Но еще выше этой ледяной гряды, воздвигнутой природой на восточном рубеже Памирского нагорья, поднимается трехглавый массив вершины Музтаг-ата. Она стоит восточнее Сарыкольского хребта в одном из отрогов Кашгарских гор. На высоту 7433 м поднимается ледяной венец этой вершины.

О.Заленский ведет наблюдения в Высотном лагере.

По утрам голубой лед западных склонов вершины покрыт легкой и нежной тенью. Его окаймляет сверкающая в солнечных лучах линия контура вершины, освещенная с востока. Местные жители дали этой вершине красивое и, я бы сказал, поэтическое название – Музтаг-ата, что означает «Отец ледяных гор».

Наш излюбленный панорамный пункт – площадка на гребне на 10 метров выше Высотного лагеря. Отсюда прямо на юг открывается вид на более близкий к нам Музкольский хребет. Основная масса его снежных вершин теснится гораздо западнее нас. Перед нами поднимаются последние массивы, еще лежат вечные снега, а дальше на восток хребет расползается своими почти бесснежными ответвлениями, как щупальцами. Гребень, на котором мы находимся, представляет собою северный отрог Музкольского хребта. Отходя от него в северо-восточном направлении, гребень затем изгибается дугой на запад и тянется почти параллельно основному хребту. На этой части отрога и находится наш лагерь. Западнее лагеря находится высшая точка отрога – пик Погребецкого (около 6100 м). Западнее его отрог, вскоре заканчивается.

Схема Музкольского хребта.

Между ним и хребтом расположена котловина, высоко поднятая над уровнем моря. В этой котловине расположен большой снежный амфитеатр, примыкающий к основному хребту. Котловина лежит прямо на юг от нас. Контур гребня над ней очень изрезан. Его ломаную линию венчают пять вершин, поднимающихся над снежно-ледяной стеной. На этой стене лишь кое-где видны обнаженные от снега темные скалы. Отсюда, во всяком случае, эта стена кажется совершенно неприступной. Пять пиков на гребне как будто бы созданы для траверса[22]. Прохождение этого маршрута сделало бы честь любому мастеру альпинизма. Средняя высота вершин достигает 6000 м. Началом траверса может служить понижающееся ребро, отходящее от крайней правой, т е. западной вершины этого гребня. Первая вершина имеет два пика, в то время как вторая – единый массив. Скальная корона третьей вершины по очертаниям отдаленно напоминает гребень кавказской вершины Уллу-тау-чана. Зато четвертая вершина представляет безукоризненно правильную снежную пирамиду. Мягкими волнистыми очертаниями последней ледяной вершины заканчивается эта пятерка.

В центре снежного амфитеатра – цирка (из него берет начало река Чон-су, приток Музкола, текущего на север) поднимается высокий, до 800 м, останец. Сама природа как бы предназначила его для наблюдательного пункта за группой, совершающей траверс.

Уже несколько раз мы собирались на панорамном пункте, и каждый раз наше внимание привлекала одна безыменная вершина. Снежный массив ее выделяется как раз в том месте, где наш отрог отходит от основного хребта. Она господствует над окружающими вершинами, высота, вероятно, больше 6000 м. От нас до нее не более пяти километров по прямой, но наиболее подходящий путь к ней от высотного лагеря идет по гребню нашего отрога[23], и, следовательно, дорога к ней значительно длиннее. Если кто-либо другой поднимется на наш панорамный пункт, он легко узнает эту вершину по хорошему ориентиру: слева, сзади нее, в гребне Музкольского хребта, видна другая вершина характерной формы – на нее рука природы положила, как на пьедестал, огромную скальную плиту, наклоненную под углом 45° к горизонту. Наше ежедневное изучение безыменной вершины сегодня, наконец, нашло логическое завершение: решено завтра совершить на нее восхождение. Это решение не идет в разрез с работой Хачатуряна. Наоборот, восхождение входит в комплекс изучаемых им методов активной акклиматизации, и поведение нашего организма после восхождения должно также стать предметом его наблюдений.

9 августа.

Самый лучший вариант подхода к вершине для нас – гребень отрога. «Наверняка знаешь, что на голову ничего не свалится», – так определяет Валентин достоинство пути по гребню. Но главное не в этом. Отсюда альпинисту предоставляется возможность прекрасной ориентировки.

Гребень сильно разрушен. Продукты разрушения одели южный склон отрога на большей части его долины сплошной осыпью от самого верха до основания. На северном склоне безусловно также имеется осыпь, но она почти вся скрыта под снегом. Когда-то, в геологически далекие времена, на всем своем протяжении гребень был увенчан первозданными скалами. Природа тысячелетиями подтачивала и разрушала их. И теперь во многих участках гребень так же, как и склоны, представляет собой осыпь. Разрушение основной породы, скрытой под толстым слоем обломков, теперь идет, по-видимому, намного медленнее. Лишь в отдельных местах, над хаосом каменных глыб, поднимаются причудливые скалы, контуры которых напоминают какие-то древние руины. Но пройдут еще года, и эти «ветераны» также рассыпятся на отдельные глыбы.

Один из наиболее сохранившихся скальных участков гребня, находящийся всего в 30 минутах ходьбы от Высотного лагеря, граничит с пятнадцатиметровым «провалом» в гребне. Спуститься в провал по скалистой стене не так-то легко, но все же, страхуя друг друга при помощи веревки и пользуясь немногочисленными выступами на поверхности скал, мы по одному спустились. Первым оказался внизу Блещунов, следом за ним Гарницкий и Рыскин; последним шел Губский. Когда я спускался по стене, Блещунов уже взбирался по противоположному склону «провала» на гребень. Он выбрал путь по извилистому и безопасному скальному кулуару.

После «провала» гребень резко идет на понижение. Скальные участки все время чередуются с осыпями. В самом низком месте гребня мы преодолели скальный барьер, по ребру которого, как по острию ножа, нам пришлось пройти около десятка метров. Высота барьера небольшая, всего 2-2,5 м, и в основании его по обеим сторонам мелкая осыпь. Прекрасное место для экзамена на чувство равновесия. Владимир Гарницкий чуть было не провалился на этом «экзамене». Посреди барьера его продвижение вдруг приостановилось, и, вместо плавных движений, его руки начали конвульсивно подергиваться. Словно какая-то неведомая сила пыталась стащить его с барьера. Судорожно махая в воздухе руками, он едва восстановил равновесие.

Последний подъем по гребню шел по мелкой осыпи, почти без скальных участков – это наиболее легкая часть пути. Слева резкой гранью лежит граница снега северного склона. Мы поднимаемся все выше и выше. Наконец, выходим на небольшою площадку. Отсюда открывается хороший вид. Дальше на восток отходит понижающаяся ветвь нашего отрога. Гребень отсюда теперь тоже резко понижается в южном направлении, как раз к основанию безыменной вершины – цели нашего похода.

Итак, нам предстоит спуск и, всегда обидная, потеря высоты. Итти придется главным образом опять-таки по осыпи, которая выделяется красно-бурым цветом слагающих ее обломков. Внизу, у подножья вершины, гребень отрога имеет снежную перемычку – перевал из амфитеатра верховий реки Чон-су на восток, в сторону долины реки Ак-байтал. Отсюда отчетливо видны на перевальной 'очке тропы, протоптанные единственными обитателями здешних гор – кийками. От перевальной точки начинается снежный склон безыменной вершины. Слева, на восток от вершины, внизу, ее основание огибает большой снежный цирк, верховья которого примыкают к вершине с наклонной скальной плитой.

Оглянувшись на пройденный путь, мы увидели южные склоны пика Погребецкого, поднимающего свое острие вверх. Почти бегом мы спустились к перевалу и сразу попали в полосу сильного западного ветра. Холодный, пронизывающий насквозь поток воздуха (обычное явление на перевальных точках) не дал нам остановиться здесь для отдыха и, не задерживаясь, мы сразу же вышли на снежный подъем. Только теперь, по существу, началось восхождение.

По твердому снежному насту подниматься легко. Справа от нас и выше по склону из снега торчат две клинообразные каменные гряды. Чем выше по склону, тем реже виднеются отдельные глыбы камней и, наконец, они совершенно исчезают под снегом. Та гряда, что дальше от нас, тянется выше. Эти две гряды служат хорошими ориентирами на этом участке. Мы поднимаемся по склону, поворачивая немного вправо. Там, где виднеется несколько последних камней первой гряды, еще не покрытых снегом, останавливаемся на отдых. Мимо нас влажной холодной массой стремительно проносятся серые тяжелые облака. Они то стелются по снежному склону, то под ударом ветра, вдруг обрываясь, уносятся на восток. Надвигается непогода.

Вторая скалистая гряда привела нас почти вплотную к снежному гребню. Он уходит на запад. Мы пошли по нему и, проваливаясь по колени в снег, подошли к месту, где из-под снега скалы гребня выступают и на несколько метров обрываются вниз. То, что мы увидели, привело нас в восхищение. У подножия небольшого обрыва виднелось маленькое замерзшее озерко с зеркально чистым льдом. Лед глубокой каймой опоясывал скалу. С противоположной стороны границы берега не видно: прямо от поверхности озерка поднимается блестящая белая фирновая стена шестиметровой высоты. Верхняя часть стенки украшена большим снежным карнизом. По очертаниям эта стенка с карнизом напоминает гребень морской волны, застывший в момент, когда масса воды, брошенная шквалом на берег, откатывается от него назад и, встречая новый вал, вспенивается и поднимается вверх.

От обрыва путь меняется с западного направления на южное, и на этом коротком участке, до скал вверху, все время крутой подъем по глубокому снегу. Продвигаясь по пояс в снегу, мы своими телами прорываем в нем траншею. Кому приходилось заниматься таким делом замой на равнине, тот знает, какая это утомительная работа. На большой же высоте это поистине нечеловеческий труд. После нескольких шагов идущий впереди, почти падая от изнеможения, уступает место следующему, и тот прилагает все силы, чтобы еще на несколько метров приблизить траншею к скалам. Порывистый ветер, поднимая вихри снега, с бешеной силой налетает на нас.

Наконец под ногами ощущается твердая основа скалы. Но и она приносит нам мало облегчения. Стальные трикони ботинок скользят по скрытым снегом неровностям скалы, ноги проваливаются между камнями, больно ударяясь о них. Но еще несколько усилий, и мы освобождаемся из снежного плена: мы на открытых скалах большого жандарма. Холодный ветер превращает снежный налет на наших штормовых костюмах в ледяной панцирь.

Теперь нам отчетливо виден весь предвершинный гребень и в конце его вершина, свободная от снега. Левее вершины блестит белый снежный нанос. Его округлые мягкие очертания радуют глаз.

Холод дает себя чувствовать. Руки окоченели, хочется двигаться быстрее, чтобы согреться. Вершина уже близко, но осторожность, которая требуется при спуске по опасным скалам жандарма на гребень, сдерживает наш порыв. Отсутствие бдительности и несчастье – очень близки друг другу. Каждая опора, каждый выступ двадцатиметрового спуска проверяются нами с величайшей внимательностью. Ледорубы, чтобы они не мешали скалолазанию, мы упрятали в рюкзаки. Ветер крепчает. От холода губы едва шевелятся. Вполголоса сообщаем друг другу об опасных местах. Наконец спуск закончен, и мы снова на гребне; продолжаем итти к вершине и, не доходя нескольких десятков метров, обнаруживаем за небольшой скальной стенкой хорошее укрытие от ветра. Над нашими головами воет ветер, прорывающийся сквозь отверстие в скале.

Когда впервые нога человека вступает на вершину, им особенно сильно овладевает чувство победы над природой.

С вершины хорошо виден Музкольский хребет. Сколько еще надо работать, сколько совершить восхождений, чтобы распутать все это сплетение хребтов и их отрогов, вершин и ледников!

Вершину мы назвали именем заслуженного деятеля науки Узбекской ССР профессора И.А. Райковой – одного из активных исследователей Памира. Она была инициатором опытов по разведению здесь сельскохозяйственных культур.

Когда мы сложили тур и осмотрелись, было уже около 4 часов дня. Солнце спустилось довольно низко, а погода готовила нам неприятность. Не задерживаясь, мы поспешили в обратный путь.

Когда мы прошли седловину перевала и поднялись по ссыпи, начался снегопад. Все вокруг заволокли свинцовые тучи. Начало темнеть задолго до обычного часа – это для нас было почти катастрофой. Мы спешили, сколько позволяли нам силы и рельеф местности. Надо во что бы то ни стало до наступления темноты успеть притти в Высотный лагерь. Но прошло полчаса, а тучи становились все мрачнее. Видимость ухудшилась настолько, что знакомые очертания скал искажались в темной пелене снега. Скалы покрылись слоем снега. Опасность движения увеличилась: под снегом скрылись неровности склона, все становилось скользким. На этот раз Владимир Гарницкий, проходя все тот же злополучный скальный барьер, сорвался. Сгоряча он не обратил внимания на то, что повредил ногу, но через некоторое время начал прихрамывать.

Совсем стемнело. Никаких ориентиров больше не было видно. Для нас важно не потерять направление основного гребня и не отклониться в сторону. Время от времени мы проверяли направление нашего движения по компасу. Порывы ветра иногда разгоняли облака, и луна своим бледным светом озаряла покрытый снегом гребень. Но это продолжалось недолго. Через мгновение снова набегали тучи. Все опять скрывалось во тьме, и на ощупь мы опять медленно двигались вперед.

Пик Райковой.

Гребень пика Райковой (X). Вдали вершина пика Армянской Академии наук (XX).

Снегопад перешел в пургу. Оледеневшие снежинки больно кололи лицо. По нашим расчетам, где-то вблизи уже должен быть провал гребня, в который мы вынуждены были раньше спускаться. Но время шло, а провала все не было. Похоже на то, что мы уже сбились с пути. Оставив Гарницкого и других дожидаться, я пошел вперед, Блещунов же взял несколько левее, куда-то под скалы, на которых я находился. Мы оба криками поддерживаем связь через Гарницкого, так как завывания ветра не позволяют мне слышать сигналы Блещунова.

Я вовремя остановился: у моих ног обрыв. Пытаюсь разглядеть, что внизу, но напрасно. Обрыв тонет во тьме. Вдруг мне помогает ветер: на минуту облака редеют, слабый свет луны освещает противоположную сторону провала, который мы ищем. Я кричу Гарницкому, и через десять минут мы все снова вместе. Близость лагеря вселяет в нас бодрость. Кое-как преодолели и это последнее препятствие, но в абсолютной темноте лагеря все же не видно. Можно только догадываться о направлении, в котором он расположен. Свистом мы подаем сигнал. В лагере нас услышали, и вскоре кто-то из товарищей, размахивая фонарем, указывает нам путь.

Через 30 минут в маленькую палатку собрались все обитатели Высотного лагеря. Я никогда не думал, чтобы в палатке, где обычно тесно троим-четверым, могли поместиться 10 человек. Мы с трудом снимаем с себя замерзшую одежду и лезем в спальные мешки. Только теперь сказалась страшная усталость. Внимание и забота о нас Заленского, Костенко, Хачатуряна согревают нас больше, чем приготовленный ими горячий ужин. Ашот Альбертович из неприкосновенного запаса выдает нам немного коньяку к чаю. Приятная теплота разливается по телу, и пять мучительных часов борьбы с пургой отходят куда-то далеко, в прошлое. Пурга по-прежнему неистовствует за тонким полотнищем палатки, но теперь она нам не страшна.

10 августа.

Утром в обычный час мы снова на ногах. Только Рыскин после вчерашнего восхождения чувствует себя немного не в «форме» и не вылазит из спального мешка.

Из соседней палатки высунулась голова незнакомого мне человека с растрепанными волосами. Кто это? Но вскоре я вспомнил, что эта долговязая фигура с худощавым лицом, на котором за стеклами очков светились добрые глаза, могла принадлежать только Александру – практиканту биологической станции, – я был удивлен еще больше. Когда и как он попал в лагерь?

Александр – студент Ленинградского университета. Весною этого года он услышал, что на биостанции далекого Памира есть единственное место для практиканта.

Памир. Сколько романтики в этом слове. Не беда, что он специализируется по биологии животных, а не по ботанике. Он добился места практиканта на биостанции и в один из июньских дней, с чемоданчиком в руке, сел в поезд.

Олег Заленский рассказал мне забавную историю вчерашнего появления Александра в лагере. Не спросив разрешения, один, без чьей-либо помощи, практикант решил добраться до нашего Высотного лагеря. Забрав ледоруб и ботинки нашего больного – И. Шигарина, он закоптил на спичке свои очки (он слышал о том, что очки должны иметь дымчатые стекла, чтобы их владелец не ослеп от яркого горного солнца) и отправился в путь из Базового лагеря один, не обращая внимания на то, что шофер биостанции, ожидавший под Ак-байталом окончания нашей работы, пытался отговорить его от этого. Наконец, шофер отступил перед упорством Александра и объяснил ему маршрут, так как сам не раз наблюдал наш подъем. Встреча с людьми, находившимися в лагере, произошла при следующих обстоятельствах.

Жизнь в высотном лагере и работа в нем протекала обычным порядком. Около полудня кто-то услышал далекие звуки, напоминающие голос человека. Трудно было установить, откуда доносились эти крики, но упорные и протяжные призывы: «О-о-о-х» не прекращались. Хачатурян и Заленский поднялись на снежный карниз, который отделял наши палатки от склона, по которому проходит путь к лагерю, и установили место, откуда исходили душераздирающие звуки. Крик доносился из-под скал у границы снега, на несколько сот метров ниже лагеря. Быстро собрав все необходимое, они вдвоем начали спуск вниз. По мере того, как они спускались, стоны были слышны все лучше и лучше. Наконец они были у скал. Оставалось найти место, где был человек.

Искать долго не пришлось. Под одной из скал они наткнулись на распростертое на осыпи тело. Это был Александр, его длинные руки и ноги были раскинуты в стороны. Ледоруб и меховая шапка с длинными наушниками валялись рядом. Его лицо было мертвецки бледным, оно еще более обострилось и вытянулось, чем обычно. Но несмотря на свои страдания, Александр все еще был состоянии выжимать из себя протяжное и довольно громкое «О-о-о-х».

Ему была оказана соответствующая помощь, после чего товарищи довели его до Высотного лагеря, где он целый день пролежал в спальном мешке. Сегодня утром Александр ожил. Он немного оправился от приступа горной болезни и переживаний, вызванных непривычным путем по склонам и снегу.

«Знаешь, Валентин, должен тебе сказать от всего сердца (а когда Александр говорил так, то это было действительно искренне), – начал он. – Недавно я прочел книгу о восхождении на пик Сталина, ну и… теперь я немного понимаю, что это значит». И он виновато улыбнулся.

Надо сказать, что очень редко мне приходилось слышать в подобных случаях от молодых людей такое откровенное признание. Обычно храбрятся: «Нет, почему же, я себя чувствовал неплохо». Я вспомнил, как часто при рассказах товарищам по институту о трудностях восхождений, неожиданно оказывалось, что мои слушатели уже сами «почти» альпинисты. Хотя они гор и не видели, но всегда были уверены, что никаких особых трудностей там нет.

Как жаль, что альпинизм нельзя показать воочию в городе! Фотографии все же не могут создать представления о сложности альпинизма.

Еще вчера днем наши ботаники закончили серию наблюдений и вовремя: во второй половине дня разбушевавшийся ветер сбросил вниз большую бутыль, и она вдребезги разбилась. Что касается Ашота Альбертовича, то он был вполне удовлетворен результатами своей работы. Он также сегодня завершил ее очередными наблюдениями. Задача, поставленная перед нами еще задолго до организации Высотного лагеря, была выполнена. Трудно, конечно, мне в этих записках дать полное представление о результатах научных работ, которые были проведены в лагере. Во-первых, потому, что эти результаты нуждаются в кропотливой обработке и, во-вторых, что собственно является главным, я попросту не могу себя считать достаточно компетентным в этих вопросах. Заленский и Хачатурян заверили меня в том, что, после опубликования их трудов по этим вопросам, они мне пришлют по экземпляру[24].

После полудня мы начали свертывать лагерь и готовить грузы к перевозке. При этом применили «новый» способ спуска. Я не знаю, кому пришла эта мысль, но она всем понравилась: вместо того, чтобы несколько раз подниматься сюда за снаряжением и инвентарем, все нехрупкие вещи связать в один узел и пустить его катиться по снежному склону. Спальные мешки, полушубки, палатки и другое были быстро связаны вместе. Огромный «узел» едва «сдерживали» на-снежном склоне Гарницкий, Губ-ский и я. Как только мы отпустили узел, он, сначала медленно, затем все быстрее набирая скорость, начал катиться вниз. В конце снежника он мчался уже с колоссальной скоростью и вдруг налетел на скалу, скрытую под снегом. В одно мгновенье полушубки, палатки, мешки – все это высоко поднялось вверх и веером разлетелось в стороны. По этому же снежнику спустились вниз и мы.

Еще засветло мы прибыли на биостанцию.

13 августа.

Когда мы приехали на биостанцию, в Мургабе стало известно о трагической гибели одного из сотрудников метеостанции Сарезского озера, который утонул в его водах. Прошлым летом Блещунов спускался по долине реки Мургаб вплоть до Сарезского озера. Когда мы обменивались мнениями о печальном случае, он рассказал нам об этом своеобразном озере.

В горах нередко происходят обвалы, которые запружают русло горных рек. Иногда реки размывают эти преграды или находят другой путь для своего потока. Однако очень большие обвалы надолго запруживают реки, и тогда в ущельях образуются запрудные озера. Часть из таких озер прорвалась, часть существует и поныне. К числу озер, образованных обвалами на Памире, относятся: Яшиль-куль, находящееся между хребтами Базар-дара и Аличурским, и Сарезское озеро.

Сарезское озеро расположено между северным склоном хребта Базар-дара и южным склоном Музкольского хребта. Это озеро возникло после землетрясения 5 февраля 1911 г. в результате грандиозного обвала, похоронившего под собою кишлак Усой со всем населением. Лишь один человек из кишлака уцелел в эту ночь – он был далеко в горах.

По объему обрушившейся массы породы этот обвал, вероятно, является одним из крупнейших, которые произошли на земле в историческую эпоху. Рухнувшая масса горных пород, по подсчетам, весила около 6 млрд. т и занимала объем 2 км3. Завал образовал в долине реки Мургаб гигантскую плотину, высота которой доходит до 750 м и перегораживает все ущелье поперек. В основании ширина завала достигает 5 км. Отдельные каменные глыбы в несколько десятков кубических метров были отброшены на 4-5 км.

Воды запруженной реки стали быстро накопляться у завала и, поднимаясь все выше и выше, затопили кишлак Сарез, от которого и произошло название озера. В настоящее время оно вытянулось в длину более, чем на 70 км. Глубина его близ завала свыше 500 м. В 1914 г. вода начала просачиваться сквозь толщу завала в количестве 2 м3 /сек, но, несмотря на это, уровень воды с тех пор поднялся на 140 м. В настоящее время эта фильтрация воды достигает 50 м3 /сек, и между поступлением воды и ее расходом установилось равновесие; вся поступавшая в озеро вода уходит в реку Бартанг. Мнения большинства исследователей сходятся на том, что, несмотря на громадное давление воды, прорыв естественной плотины невозможен[25]. Сейчас на берегу озера основана гидрометеорологическая станция, которая, в числе прочих работ, ведет наблюдения за режимом воды в озере.

После окончания научной части экспедиции, мы устроили непродолжительный отдых. Наконец Валентин имеет возможность предаться своей страсти – охоте. Его постоянным спутником стал Владимир Гарницкий. Оба они отправились с утра в глубь ущелья. Надо было видеть, с каким нескрываемым удовольствием Валентин готовился к этой прогулке, собирал ружья и патроны. Я чувствовал, что независимо от того, будет ли ему сегодня сопутствовать удача или нет, мы должны быть готовы вечером выслушать повесть охотничьих приключений наших товарищей.

Хачатурян, Рыскин, Заленский и я почти весь день провели в лаборатории, проявляя пленки.

Во второй половине дня вернулись с «добычей» наши охотники. У Валентина на поясе висел убитый заяц, у Владимира… обыкновенный воробей. «Вы сейчас увидите, на что способны охотники», – сказал Владимир, и, засучив рукава, они вдвоем принялись за стряпню. А через час на биостанции пир был в полном разгаре. Зайца едва хватило на всех. Наши гастрономы нашпиговали его луком, выращенным на опытных полях биологической станции. Праздник был посвящен благополучному окончанию первой части экспедиции.

Вечером последнего дня нашего пребывания на Восточном Памире окончательно был решен вопрос об участниках второго этапа экспедиции – похода на Западный Памир. Прошедшие дни явились хорошим экзаменом для нас всех.

Участвовать в походе должны были те из нас, кто показал себя наиболее выносливым и сильным. К обычным трудностям пути прибавлялась необходимость итти в течение всего похода с очень тяжелыми рюкзаками.

После обсуждения вопроса о составе группы для перехода в нее вошли: Блещунов, Гарницкий, Губский и я.

Лернер, отличавшаяся неугомонным характером, захотела посмотреть еще и юго-западный Памир. Она решила совершить поездку в Хорог и уехала туда с попутной машиной. Шигарин по-прежнему был болен, а Рыскин и доктор Хачатурян возвращались в Москву.

Гудение мотора заглушает голоса. Последние рукопожатия, и мы прощаемся с работниками биостанции.

14 августа.

Сегодня утром в Сарыташе происходило трогательное, расставание. Ашот Альбертович досадовал на свой возраст и порок сердца, не позволявшие ему принять участие в походе. Шигарин сетовал на свою болезнь. Только С. Рыскин ни на что не жаловался.

Хачатурян еще раз проверил нашу аптечку. Не забыл он, конечно, и прочитать нам пространные наставления о профилактических мерах против простуды и прочих неприятностей.

За время работы в нашей Высотной лаборатории мы очень привыкли друг к другу, и поэтому, естественно, наше расставание было очень сердечным.

И вот мы вчетвером стоим на шоссе, провожая глазами удаляющуюся автомашину, на которой уехали наши друзья. Автомобиль медленно поднимается по дороге к Алайскому хребту. Свежий утренний воздух наполнен запахом цветущих альпийских лугов. Клубы пыли тянутся за машиной длинным шлейфом. Еще несколько минут, и она скрывается из вида.

К ЛЕДНИКУ ФЕДЧЕНКО.

17 августа.

Прошли сутки после отъезда наших товарищей, и мы тоже двинулись в путь. По шоссе, повторяющему изгибы реки Кызыл-су, мы ехали по Алайской долине. Море степного ковыля стелется по сторонам дороги и уходит вдаль. У подножья Заалайского хребта, по всей его долине, скопились застывшие волны зеленых холмов-чукуров, древних морен, покрытых густой травой. Воздух наполнен запахом полыни. С обеих сторон долины поднимаются мощные горные кряжи. Слева, на юге, сверкают снега и льды Заалайского хребта; справа, на севере, поднимается красно-бурая каменистая гряда Алайского. Можно часами ехать по долине, и человека не оставляет ощущение простора и безграничности Алая, одного из лучших в Средней Азии мест летнего выпаса колхозных стад.

Вскоре мы познакомились с остальными пассажирами машины. Это были плотники, ехавшие, во главе со своим прорабом, в Дараут-Курган на строительство нового здания школы.

У одной из речек с прозрачной водой машина остановилась. Здесь, на зеленом ковре лужайки, устроили отдых и ранний завтрак.

До Дараут-Кургана оставалось не более 5 км, когда наше внимание привлекло старинное киргизское кладбище. В стороне от дороги, на возвышении среди глинистых холмов, стояли суровые могильники. Среди полуразрушенных надгробий на могилах бедняков стоит несколько памятников. Эти сооружения представляют собою своеобразные мавзолеи – постройки с характерной для восточной архитектуры куполообразной крышей и входом, обрамленным узорчатой кладкой. Над входом в стене проделано отверстие, куда вставлен красивый черный камень с белыми прожилками. Внутри склепа, в котором мы побывали, в полумраке можно было разглядеть у могилы груду священных книг на арабском языке. Нам рассказали, что еще кое-где сохранились поверья, по которым всякая болезнь – божий гнев, и лечить ее нельзя, так как и избавление от болезни – воля бога. Я вспомнил рассказ Заленского о рабочем биостанции Бабае, который не хотел сообщить о болезни своей жены врачам.

В далеких горных кишлаках у киргизов можно иногда увидеть обряды погребения, которые сохранились с незапамятных времен. Во время таких похорон на кладбище отправляется только мужское население кишлака. Ни слез, ни рыданий не слышно, погребение происходит в тишине, как подобает всякому серьезному делу. Усопшего кладут в сидячем положении в могилу, оставляют при нем немного продуктов и различной домашней утвари, накрывают каменными плитами и засыпают землей. Если хотят отметить, что умерший был влиятельным лицом, над могилой втыкают шест, к концу которого навешивают клок шерсти от хвоста яка.

* * *

Районный центр Дараут-Курган расположился у входа в мрачное, но красивое ущелье Дараут. Из него вытекает бурная речка с прозрачной водой. На равнине перед впадением этой речки в Кызыл-су течение ее становится спокойным. Вскоре она смешивается с мутными водами Кызыл-су, и только узкая полоска чистой воды у правого берега еще некоторое время напоминает о, ее существовании. Отвесные скальные склоны ущелья Дараут, вплотную подошедшие к вьючной тропе и нависшие над ней, почему-то напомнили мне Дарьяльское ущелье Военно-Грузинской дороги. Тропа отсюда постепенно поднимается на перевал Тенгиз-бай через Алайский хребет.

Могильники – мазары в Алайской долине.

Перевалив Тенгиз-бай она приводит в Ферганскую долину.

В Дараут-Кургане мы устроили наш лагерь внутри стен старой, уже сильно разрушенной, крепости. Уцелевшие крепостные стены образуют правильный четырехугольник, огораживая площадь примерно в 800 кв м. Из угловых башен хорошо сохранилась только юго-восточная. С ней соединяются уцелевшие восточная и южная стены. Высота стен до 3,5 м; их верхняя часть отделана узорчатым волнистым гребнем. Крепостные стены опоясывает заросший бурьяном полузасыпанный ров.

Когда и кем построена крепость, к сожалению, никто точно здесь не знает. Предание гласит, что она была построена около 300 лет назад одной влиятельной киргизкой княгиней. Это было время частых набегов из Ферганы в Алай. Перевал Тенгиз-бай здесь был единственным, через который можно было пробраться через труднодоступный Алайский хребет. И как раз при выходе из ущелья Дараут грозная, по тому времени, крепость охраняла кочевую жизнь киргизов Алайской долины[26].

Местные жители, объясняя прочность сооружения, говорили, что глина, из которой построены стены крепости, замешана на верблюжьем молоке. Другие заявляли, что к ней примешана верблюжья шерсть. Последнее, конечно, более правдоподобно, так как шерсть как связующее вещество в глине увеличивает прочность строения.

Рассказывают, что княгиня была воинственной и храброй и не раз вступала в бой с противником, и даже ухитрилась со своими людьми пробраться в глубину ущелья, подстеречь войска одного из ненавистных владык Ферганы и сбросить им на головы каменные глыбы. Легенда даже приводит цифру потерь противника: восемьсот воинов пали жертвой этой военной хитрости.

Дараут-Курган – селение, по нашим представлениям, очень небольшое. Однако, несмотря на его отдаленность и трудность сообщения с областным центром, городом Ош, находящимся за Алайским хребтом, здесь есть магазин, медпункт и школа. В райсовет более или менее регулярно приходят газеты. Основная часть населения района, особенно на восток от Дараут-Кургана, живет летом в кочевых юртах, передвигаясь по пастбищам вместе со своими стадами.

Нам было известно, что в Дараут-Кургане находится постоянная база каравана, который в течение летних месяцев производит заброску провианта к зимовщикам метеорологической станции на леднике Федченко. Услугами этого каравана предполагали воспользоваться и мы, но нам не повезло. Только накануне караван ушел в Алтын-Мазар. Ожидать возвращения каравана и следующего его рейса мы не могли. Наш запас времени был крайне ограничен.

Пока мы выясняли интересовавшие нас вопросы, все сильно проголодались. Но до обеда еще было далеко. Валентин только принялся за стряпню, Блещунов устанавливал палатки, а мы с Владимиром занялись заготовкой дров. Пока все трудились, бродивший по кишлаку осел подкрался к палаткам и съел наши запасы хлеба. Мы были возмущены. Валентин вихрем подлетел к ослу и вскочил на него верхом. Владимир принялся безжалостно бить осла дубинкой. Осел пустился из крепости таким галопом, что Валентин не смог удержаться на его, спине и свалился на дно крепостного рва.

Развалины крепости в Дараут-Кургане.

…Неприятности, преследовавшие нас в этот день: уход каравана, уничтожение хлеба ослом и падение Валентина, – вызвали у всех состояние мрачной раздражительности, лишь немного успокоенной хорошим обедом.

На этом наши приключения в этот день не кончились. Несмотря на то, что было уже за полдень, мы все же решили в Дараут-Кургане не задерживаться. Следующий населенный пункт на нашем маршруте, Алтын-Мазар, лежит уже на южных склонах Заалайского хребта. Of этого пункта нас отделяют 56 км пути, включающие и перевал Терс-агар.

Единственный вид транспорта в этом направлении – вьючный. Нам предстояло достать лошадей, и мы хоть «и с трудом, но все же добились в сельсовете двух животных, наняв их за 200 рублей. Вскоре мы нашли проводника и, навьючив своих «коней», снова двинулись в путь.

Недалеко за Дараут-Курганом Кызыл-су вплотную подходит к южному склону Алайского хребта, и тропа поднимается вверх по крутому косогору над правым её берегом. Внизу красной полосой извивается река, подмывая обрывистый берег. Там, где она встречает скалы, вода покрывается белой пеной.

Тропа пробита по скальному карнизу, а там, где примитивными средствами проложить тропу в нависших скалах невозможно, путь проходит по искусственному карнизу, сплетенному из ветвей. Карниз удерживается на вбитых в трещины скал кольях. Такое устройство называется оврингом, его описания часто встречаются в литературе о Средней Азии.

После такой «воздушной» тропы над беснующейся внизу рекой мы спускаемся к узкому месту русла, где через поток переброшен мост, который здесь не менее своеобразен, чем овринги; таких мостов, как построенные жителями горных кишлаков Памира, мне нигде больше не приходилось видеть. Для постройки их использованы естественные выступы скалистых берегов. На них сложены опоры из груды отшлифованных рекой камней, переплетенных гибким ивняком. Опоры кладутся своеобразной полуаркой так, что их верхняя часть далеко выдается вперед, нависая над рекой. На первый взгляд непонятно, какое чудо удерживает все это сооружение и почему оно не рухнет в воду. Но столетиями накопленный опыт создал своеобразную строительную культуру. Памирские горцы – строители мостов – чутьем устанавливают величину вылета арочной части. Эти арки затем смыкаются уложенными на них бревнами. Когда наши лошади с вьюками проходят по этому мосту, он колеблется, качаясь в такт их шагам. Еще раз удивляешься тому, что этот зыбкий мост выдерживает такую нагрузку. Но наши опасения напрасны. Именно в эластичности этой конструкции и скрыт секрет прочности моста. Досадно только, что мне не удалось его сфотографировать. Ведь надо же было случиться, что к этому моменту все 36 кадров пленки моего ФЭДа оказались использованными.

Мост на Памире через Мук-су.

Фото А.Сидоренко.

Еще немного времени – и мы на берегу реки Алтын-дары. Она глубоко врезается в дно Терсагарского ущелья, в Заалайском хребте. Мерное движение нашего каравана изредка разнообразится непонятными причудами лошадей. Вот одна из них, неожиданно испугавшись чего-то, внезапно помчалась вперед. Ее вьюк полетел на землю. На вьюк другой лошади взобрался было Блещунов, но не проехал он и двух шагов, как его лошадь рванулась вперед так резко, что Александр слетел с нее вместе с вьюком.

В нижней части ущелье Терс-агар очень широкое. По обеим сторонам Алтын-дары расстилаются большие поляны, представляющие собой прекрасные пастбища. На одной из таких полян левого берега реки, в 15-16 км от Дараут-Кургана, мы остановились на ночлег в селении Кинеш-колхоза. Ночевали мы в домике семьи киргизов-колхозников. Нас приветливо встретили хозяйка дома, еще молодая женщина, и ее двое малолетних детишек. Раскосыми глазенками ребятишки с любопытством рассматривали людей в необычайной одежде: мы были в штормовых костюмах.

Приятно было видеть в таком глухом месте вместо кочевой юрты настоящий дом.

Убранство комнаты скромное. У одной из стен горит небольшой очаг, над которым на металлической треноге стоит чугунный чан. Кочевой образ жизни за многие века выработал ряд навыков домашнего обихода, которые неизбежно переносятся и в современные условия. Несмотря на наличие плиты, лепешки наши хозяева пекли на очаге. Дым от очага выходит во вделанный в стену дымоход. Слева, на стене, висит бурдюк из козлиной шкуры, в котором изготовляется и сохраняется айран и кумыс.

У противоположной стены в нишах сложены горой, почти до потолка, постельные принадлежности: ковры, одеяла, кошмы и прочее. На ночь все это расстилается прямо на полу. Ни столов, ни стульев в доме нет.

Вода имеется в изобилии, арык протекает около дома.

Дневной свет проходит в жилище сквозь маленькое оконце в стене. Даже в солнечный день в комнате полутемно. Сейчас этот приятный полумрак для нас, усталых путников, был очень кстати.

Когда мы устраивались спать, нас посетили гости, в числе которых была красивая киргизская девочка лет двенадцати. Ее волосы были аккуратно заплетены в тонкие косички. На груди девочки было интересное украшение: на черной материи были нашиты многочисленными рядами серебряные монеты. Гости остались очень довольны беседой о последних новостях, о Москве. Ребятишки с удовольствием уплетали наше угощение – конфеты.

В долине Алтын-дары на пути к перевалу Терес-агар.

18 августа.

Когда первые, еще не греющие, лучи солнца коснулись долины Терс-агара, мы были уже в пути. В утренней прохладе перешли вброд Алтын-дару. Вода в ней была очень холодной и доходила выше колен. Теперь нам предстояло двигаться вверх по правому берегу реки. Мы только что перебрались на тот берег и еще одевались после переправы, когда одна из лошадей по неизвестной причине побежала вперед крупной рысью. В такт ее бегу застучал наспех пристегнутый к вьюку котелок. Лошадь испугалась этого стука и помчалась галопом. Мы с ужасом смотрели на высоко подпрыгивающий вьюк и ожидали, что он сорвется, свалится вниз и разобьется на куски. Но все, к счастью, окончилось благополучно.

Наш проводник Таджибай не относился к любителям пешей ходьбы и, несмотря на то, что обе лошади были перегружены тяжелыми вьюками, он все же, почти не слезая, сидел поверх одного из вьюков.

По мере подъема ущелье все более сужается. Появляются снежные вершины, виднеются ледники Заалая. На склоне часто встречаются родники с чистой и вкусной водой. Особенно понравился нам один из них. Он выбивался из склона под самой тропой. Вода стекала вправо, образуя маленькое озерко глубиною примерно в 3/4 метра. Вода в нем была безукоризненно прозрачная; без преувеличения могу сказать, что если бы не легкая рябь от ветра на поверхности и блеск воды от солнца, то трудно было бы заметить, что впадина наполнена водой.

Под вечер, сильно уставшие, мы подошли к перевалу. Здесь ущелье снова расширяется. Течение Алтын-дары становится порой почти незаметным, местами образуются заводи.

Перевал Терс-агар – большая седловина. Над перевалом виден каровый ледник, из которого красивыми каскадами спадает поток. Этот поток разделяется на две части. Одна течет на север, образуя Алтын-дару, другая – на юг, в долину Мук-су.

На перевале мы встретили охотника. Его старое ружье было снабжено сошками. Изредка здесь в глухих уголках еще можно увидеть такое старинное оружие от дедов. Рассказывают, что киргиз-охотник отличается исключительной меткостью и терпением: он помногу часов, не шелохнувшись, выжидает момента, когда сурок вылезет из своей норки. И тогда меткая пуля поражает зверька в голову. Ни один волосок шкурки не повреждается.

Перевальная точка осталась позади. Вода теперь текла на юг. Несколько сот метров мы шли вдоль речки, которая журчит среди сочной травы. Но вот впереди послышался грохот, скорость течения потока увеличивается, и вода с шумом уходит в узкую расщелину среди скал. Здесь мы остановились, пораженные открывшейся картиной.

Мы стояли у километрового обрыва. Далеко внизу видна широкая каменистая долина реки Мук-су. Огромное плоское дно долины изрезано блестящими в лучах заходящего солнца извилистыми линиями. Это – горные реки. Особенно много их в восточном конце долины. Они стремительно вытекают из боковых ущелий, чтобы, соединившись, дать начало быстрой Мук-су. Эта река перед нами. Она прижимается к основанию противоположного склона долины. Почти на четыре километра возвышается его грандиозная стена над галечниковым дном долины. Гребень хребта венчается здесь группой вершин, носящих общее название Алтынмазароких гор. Среди них: Музджилга (6316 м), Сандал (6150 м) и Шильбе (5836 м) выделяются огромными массами фирна, нависшими над кулуарами и расщелинами. Крутые снежные склоны прорезаны множеством борозд – это следы лавин. Ниже из-под снега вытекают многочисленные ледники, которые изорванными языками уходят в лабиринты провалов или нависают над темной грязью морен. На темных моренах целыми пятнами выделяются конусы лавинного снега. Еще ниже – пояс двухкилометровой темной стены скал.

Только насмотревшись вдоволь на прекрасные вершины, мы замечаем в долине темно-зеленое пятно растительности и крыши домов кишлака Алтын-Мазар.

Мы начинаем спускаться в долину по лепящейся к скалам тропинке. Скалы здесь отшлифованы ледником, когда-то заполнявшим всю долину. Большая крутизна тропинки очень затрудняет спуск. Лошади иногда останавливаются, как вкопанные, и дико косят глазами. В такие моменты больших трудов стоит заставить их спускаться дальше. По мелкому камню, покрывающему скалистую тропу, лошади скользят, и кажется, что вот-вот они сорвутся вниз вместе с вьюками. Крепления вьюков ослабли, Они съезжают почти на шею животных, и нам приходится снова и снова оттягивать их назад. Эта заключительная часть сегодняшнего сорокакилометрового пути окончательно выбила нас из сил. Уже в сумерках спустились мы к Алтын-Мазару и остановились у зимовщиков местной метеорологической станции. Для них появление новых людей – целое событие. Они сразу же забросали нас вопросами. Невероятно усталые, мы, удовлетворив кое-как их любопытство, почти не раздеваясь, буквально свалились и моментально уснули.

28 августа.

Прошло десять дней, но мы все еще находимся в Алтын-Мазаре. Когда мы пришли сюда, то опять не застали каравана, который, как и в Дараут-Кургане, вышел в горы всего за день до нашего прихода. Подойти к леднику Федченко без лошадей было невозможно из-за ряда трудных и опасных переправ через реки.

Десять дней вынужденного бездействия превратили для нас живописный Алтын-Мазар – единственное селение в верхнем течении Мук-су – и местность вокруг него в своеобразное место заточения. Давно перестали радовать глаз эффектные серпантины подъема на перевал Терс-агар.

С востока нам преграждали путь холодные и очень бурные воды Сель-дары и Саук-сая, над которыми возвышался огромный скальный массив. На запад уходила долина Мук-су. Здесь в верховьях – это широкая (до 3 км) трогообразная долина, но мы хорошо знали, что вскоре она суживается и бурная река течет между крутыми склонами каньона. Чтобы попасть к нижнему течению Мук-су, нужно снова переваливать на север и обходить 60-километровый район недоступных теснин Мук-су кружным путем по Алайской долине.

Нам явно не везло. Мы и так теряли без пользы много времени. Началось это с Москвы, где мы потеряли пять дней, ожидая получения денег; в Оше девять дней прошло, пока не прибыл наш экспедиционный багаж, и, вот в Алтын-Мазаре отсутствие каравана снова отняло у нас десять дней. В общей сложности потерян почти месяц. Мы, конечно, знаем, что всякая экспедиция связана с «организационными потерями» времени, но у нас эти потери чрезвычайно велики, и мы бессильны что-либо сделать – наши средства не позволяют собрать еще один, хотя бы небольшой, караван. Задержка не только ставит под угрозу успех экспедиции, она нарушает и наши личные планы: ведь к 1 сентября мы все должны быть в Одессе.

Но вернемся к нашей жизни в Алтын-Мазаре. О наличии в этих местах золота говорит название урочища. Алтын-Мазар, в переводе на русский язык, означает «Золотая могила». Кишлак расположен у истоков реки Мук-су, и выше по ущелью обитаемых мест нет. Здесь же находится мазар – могила какого-то почитаемого таджикского святого. Могила эта, конечно, никогда не была золотой, но рассказывают, что склеп еще сравнительно недавно был убран коврами, изысканной восточной посудой, в том числе и золотой. Эти рассказы, вероятно, имеют долю правды, так как поблизости от урочища еще задолго до революции добывали золото. Сейчас эти разработки истощились и заброшены.

Могильник в Алтын-Мазаре.

Климат здесь очень своеобразен. Долины – Ферганская, Алайская и Мук-су расположены в широтном направлении. Во всех трех долинах мы побывали и наблюдали одинаковые климатические явления.

Утро здесь, как правило, ясное и тихое. Но с середины дня начинает дуть господствующий западный ветер.

К концу дня долина превращается в своеобразную аэродинамическую трубу: скорость ветра иногда достигает 30 м/сек. Ночью ветер стихает, и утро снова тихое. Так бывает весной, летом и осенью. Зима зато здесь на редкость безветренная.

Иван Федорович, начальник метеорологической станции, много рассказывал нам о капризах природы этого района, и мы всегда слушали его с неослабевающим интересом. Его рассказы особенно были важны для нас в связи с предстоящим переходом. Иван Федорович сообщил нам множество полезных сведений, тем более, что прошедшую зиму он провел на метеорологической станции ледника Федченко.

Условия зимовки на леднике Федченко, где более 8 месяцев в году маленькая группа из пяти-шести человек не имеет с внешним миром никакой связи, кроме радио, предъявляют к людям не меньшие требования, чем полярные зимовки. К жестоким морозам и ветрам, обычным и для севера, здесь прибавляется довольно значительная высота над уровнем моря.

Жизнь на метеостанции в Алтын-Мазаре, конечно, намного легче. Метеостанцию окружают густые заросли ивняка и облепихи, ягодами которой мы часто лакомились.

Работники метеостанции устроили около нее небольшой водоем, в который отвели воду из реки. Водоем огорожен обломками разбившегося здесь в 1933 г. самолета. Купанием здесь я ежедневно завершал свою утреннюю «зарядку». Вода в водоеме до того холодная, что захватывает дыхание, и я, окунувшись, стремглав выскакивал на берег. Иван Федорович купался систематически и был уже натренирован. Он не вылезал из воды по нескольку минут.

Мне оставалось только позавидовать такой закалке.

Днем мы дружно помогали зимовщикам дооборудовать метеорологическую площадку. В частности, мы установили барограф, автоматически отмечающий колебания атмосферного давления в течение суток.

Мы познакомились с жителями кишлака. Здесь имеется колхоз, и его члены – горцы-таджики усердно трудятся на небольших полях, раскиданных по речной террасе и на конусах выносов. Не остается неиспользованным ни один клочок земли, пригодный для ячменя, гороха и других культур. Колхоз при помощи советского государства дал горным таджикам, впервые за всю многовековую историю этого трудолюбивого народа, возможность покончить с постоянной нищетой и голодом. Постепенно проникает сюда и культура. Между прочим, в этом отношении много сделали отряды Памирской экспедиции Академии наук СССР, группы альпинистов и работники метеорологической станции. Участники всех экспедиций, отправляющихся на ледник Федченко, неизменно останавливаются в Алтын-Мазаре.

26 августа с ледника вернулся караван. Наша радость опять омрачилась скудостью наших денежных ресурсов. Караванщики соглашались перебросить нас и наши грузы, что для них было дополнительной работой, только при условии, если мы купим им кутаса для питания, на что нам пришлось согласиться.

Занимаясь все лето трудным и опасным делом – переправой каравана через потоки Мук-су, караванщики очень скудно питаются. Я думаю, что это происходит не потому, что они не в состоянии обеспечить себя лучшим питанием, а просто, вероятно, меньше хлопот, если изо дня в день есть лепешки, запивая их водой.

В ожидании выхода каравана я не терял времени и обучался верховой езде. Первый раз в жизни мне пришлось сесть на лошадь. До сих пор я побаивался подходить к ней ближе, чем на три шага. Признаться, мне верховая езда не очень понравилась. Я и сейчас признаю езду только рысью. Вспоминая о галопе среди усеянной камнями долины, я всегда испытываю неприятные ощущения.

Наконец сегодня утром мы свернули свой лагерь и двинулись в путь.

Лошадь осторожно входит в реку. Бешеные водовороты грязно-желтой воды Саук-сая, берущего начало в ледниках южного склона пика Ленина, с остервенением несутся вокруг. На воду смотреть нельзя, начинается головокружение. Кажется, что берега приходят в движение, убегая вверх против течения. Приходится смотреть на противоположный берег, остановив взгляд на серых скалах или на редких зарослях арчи.

У меня веревочные стремена, в которые впиваются трикони[27] ботинок. В случае, если я упаду в воду и придется быстро освобождать ноги из них, это будет нелегкой задачей. За поясом у меня на всякий случай находится нож.

Лошадь передними ногами вдруг проваливается в невидимое углубление в русле и теряет почву под ногами. Поток сразу подхватывает ее, но умное животное разворачивается грудью навстречу течению и, почувствовав под ногами опору, вскоре приближается к противоположному берегу.

Я с благодарностью треплю гриву своего «Китайца» (кличка моей лошади). Едва рев потока и глухой грохот камней, которые он тащит с собою, стихают сзади, как впереди снова слышен шум следующего потока. Нам преграждают путь прозрачные воды Каинды. Здесь виден на дне каждый камешек. Еще несколько безобидных переправ через бурные, но мелкие рукава и спокойные заводи, и мы поворачиваем на юг.

Перед нами плоская каменистая долина, стиснутая с обеих сторон отвесными скалами. Слева в скальной стене прорезывается узкое ущелье Балянд-киик, что значит по-киргизски «кийки на высоте». Из ущелья с шумом вырывается река того же названия и впадает в Сель-дару.

Ущельем Балянд-киик горцы проходят через перевал на Восточный Памир к Кара-кулю.

Справа, в скальном цоколе пика Шильбе, причудливо тянутся, то поднимаясь вверх, то залегая горизонтально, пласты пород.

Еще нам не видны русла Сель-дары, а уже в глубине долины показывалась перегораживающая ее поперек серая, грязная масса языка ледника Федченко. Снова перед нами поток. Проводник-караванщик долго ищет брод. Солнце уже почти в зените. Его палящие лучи усилили таяние ледника. Река несется темно-коричневыми струями. Первой в воду входит лошадь проводника. На поводу у всадника следующая вьючная лошадь. Вода доходит животным сначала до брюха, затем до вьюка. Волна перехлестывает через круп лошади, подхватывает ее и относит ниже по течению до мелкого места. Мы с тревогой следим за борьбой животного с потоком. Настает и наша очередь. Владимир инстинктивно вынимает из стремян ноги и поджимает их под себя, но и это не спасает его от воды.

Промокшие, но довольные, мы выбираемся на противоположный берег. Кругом на галечниковых отмелях видны следы недавних кратковременных русел капризной Сель-дары. Последний брод через реку Малый Танымас заканчивает наши многочисленные переправы.

В ущелье Малый Танымас на берегу реки мы расположили наш бивуак. Лошади развьючены, расставлены палатки, с приятным ощущением миновавшей опасности мы готовим обед. Ущелье Малый Танымас расположено как раз напротив Балянд-киика. Все пространство между ними заполнено хаотической массой моренных камней, под которыми скрыта ледяная толща языка ледника Федченко. Этот ледник с первого же взгляда заставляет проникнуться уважением к его огромным масштабам.

Вечер был на редкость тихий, но очень холодный. Мы лежали в палатках и беседовали. Все наши разговоры неизменно возвращались к леднику-гиганту. Завтра нам предстояло подняться вверх против его течения.

Среди пионеров научного освоения Средней Азии одно из почетных мест принадлежит Алексею Павловичу Федченко – известному русскому ботанику, зоологу и географу. Он по праву считается первым исследователем Ферганы. В 1871 г. он первым из ученых проник в Алай. Путь к «крыше мира»[28] ему преградила горная цепь, которую он назвал Заалайским хребтом.

Летом 1873 г. 29-летний А.П.Федченко погиб во время одного из восхождений в Альпах. Спустя пять лет другой исследователь Ошанин присвоил имя А.П.Федченко огромному леднику. Вспомнили мы Косиненко, Корженевского и других исследователей, вложивших свой труд в изучение этих мест.

Теперь о леднике Федченко собрано много сведений. Впервые его длина определена в 1928 г. топографом экспедиции Академии наук СССР И.Г.Дорофеевым. Она равна 77 км. Это крупнейший горный ледник Советского Союза.

Он начинается у склонов широтного хребта, отходящего на восток от южной оконечности хребта Академии наук. Здесь накапливаются запасы снега и фирна, из которых возникает ледник Федченко. Эти снега выпадают из приносимых сюда с запада теплых и влажных воздушных масс. Высокий барьер хребтов останавливает их здесь и они, охлаждаясь, отдают свою влагу в виде снега.

Ледник Федченко начинается на высоте 5300 м; ширина его в этой части около шести километров. Ниже он сужается до пяти-двух километров. Ледник стекает почти строго на север и имеет лишь один значительный изгиб к северо-западу в своем средне течении. Конец языка находится на высоте 3000 м.

Огромный ледник имеет около сорока притоков разной величины. Некоторые из них сами представляют собой первоклассные ледники и тянутся на длину более десяти километров.

Крупнейшими из притоков являются ледники Наливкина и Витковского – с правой стороны и Бивачный и Академии наук – с левой. Общая площадь оледенения всей этой системы составляет более 900 кв. км.

Несмотря на то, что за осень и зиму на поверхности ледника скапливается до 2,5-3 метров снега, в течение лета стаивает не только весь этот слой, но и значительная часть льда (250—350 см в среднем течении ледника). Снеговая линия здесь лежит на высоте 4500—4600 м.

Этот район в течение долгих лет оставался загадкой для науки, но и теперь, когда он в основном исследован советскими людьми, здесь остается еще много интересного для путешественника и исследователя.

Еще долго мы ведем беседу о леднике, вспоминаем, что завтра утром мы вступим на лед и, может быть, десятки дней будет продолжаться наш «ледовый путь». Наконец усталость от трудов и волнений минувшего дня берут свое, и мы незаметно засыпаем.

СРЕДИ ГИГАНТОВ ЗАПАДНОГО ПАМИРА.

29 августа.

Еще не взошло солнце, а мы уже на ногах. В темноте навьючиваем лошадей, сворачиваем лагерь и наскоро кушаем. Чуть только забрезжил рассвет и стали различимы контуры конечной морены, мы покинули стоянку и выехали на лед. Итак, мы на леднике Федченко.

Самая дикая и необузданная фантазия не в состоянии представить путь более ужасный, чем тот, по которому нам приходится пробираться. Вокруг на ледяных буграх хаотическое нагромождение камней разной величины, начиная от мелкого щебня и кончая глыбами весом по нескольку тонн. Мелкие камни скользят по льду, лошади падают, а когда, поднимаясь, они уходят, то за ними остаются кровавые следы от изрезанных ног. Местами обнажается зеркально чистый лед, крутыми срезами уходящий вниз на десятки метров. На краю таких срезов мой «Китаец» почему-то останавливается, как будто для того, чтобы пощекотать мои нервы, и, постояв в раздумье, движется дальше. В эти минуты я вспоминаю о веревочных стременах и предусмотрительно вынимаю из них ноги. Рыжая лошадь Владимира – самая стройная и высокая в караване, попала в ледяной жалоб и, поскользнувшись, Упала. Владимир, совершив в воздухе нечто вроде кульбита, свалился на камни, сильно поранив руку. После этого я слез с лошади и повел ее за узду.

Бесконечное море камней. Только в ледяных провалах видны грязные озерки и снова камни и камни. Гнетущий своим однообразием ландшафт подавляюще действует на нас, ослабляет внимание, и мы думаем лишь о том, как бы скорее вырваться из этого каменного плена.

Мы плетемся следом за лошадьми, положившись на их чутье. Тропа часто исчезает, и в таких случаях лошади становятся хозяевами положения. Я отлично убедился в этом на следующем примере.

Тропа неожиданно исчезла, как бы растворившись среди камней. Я продолжаю уверенно итти вперед и веду свою лошадь. Вдруг она останавливается. Я тяну узду, что есть сил, но лошадь неподвижна. «Китаец» стал похожим на каменное изваяние. Случайно я ослабил повод, и он сразу двинулся и пошел в направлении, прямо противоположном тому, в котором я его старался увести. Я стал разглядывать камни и, к своему удивлению, обнаружил на них множество царапин – следы подков, а еще через несколько минут, когда «Китаец» снова вышел на тропу, я убедился, что зря пытался увести лошадь в головокружительный лабиринт крупных камней.

Мы пересекаем ледник наискось, направляясь к его правому[29] берегу, – там видна полоса чистого льда. Когда мы достигли ее, итти сразу стало легче. Несмотря на то, что движение наше ускорилось, проходит час за часом, но расстояние до вершины характерной формы на левом берегу ледника как будто не уменьшается. Вершина эта поднимается острым скальным пиком вверх. Подножье вершины выглядит мрачно и неприветливо. Один из отрядов Памирской экспедиции 1932 г. устроил подле этой вершины бивуак, назвав это место необычным названием: «Чортов гроб».

«Чортов гроб» находится в месте впадения в ледник Федченко его левого притока – ледника Бивачного. Верховья широкой долины, в которой течет ледник Бивачный, еще не видны. Их загораживает конечная морена Бивачного, не менее хаотическая, чем у ледника Федченко.

Схема кольцевого маршрута.

Останавливаемся там же, где и предыдущие экспедиции. У «Чортова гроба», прямо на камнях ледника развьючиваем лошадей. Я в последний раз фотографирую нашего «караван-баши», Паккирдима, и его товарища. Паккирдим подарил нам на память свою трубку и кисет с табаком. Короткое прощание, и караван уходит вверх по леднику Федченко к метеостанции. Туда они завезут и наш ящик с продуктами, оставленными на обратный путь. В минуту, когда теряется среди ледяных холмов уходящий караван, мы на какой-то миг остро почувствовали свое одиночество. Теперь мы одни и не скоро увидим других людей.

Мы долго глядим вслед каравану. Кругом царит безмолвие ледника-гиганта, по которому, извиваясь змеями, лежат черные линии срединных морен.

Когда мы распределили весь свой груз по рюкзакам, еще раз пожалели об отсутствии носильщиков. Разбухшие рюкзаки и прикрепленные к ним вязанки дров сгибали наши спины. Когда за спиной 35 кг груза, а идти нужно трудным путем, да еще в горах, то движениями управляет рюкзак. Человек становится рабом своей ноши.

Правый берег ледника Бивачного местами имеет травянистые склоны. К нему и держим мы свой путь. Но добраться туда нелегко; по пути у края ледника очень много небольших живописных озер. С одной стороны берега их образованы льдом, в котором темнеют уходящие вглубь гроты, с другой, над ними, высятся крутые обрывы, сложенные из мелкого моренного материала. На обрывах отчетливо видны горизонтальные полосы, свидетельствующие об изменениях уровня воды в этих озерах. По берегу обходим сначала одно, затем второе озеро. Вместо третьего зияет глубокий провал. Вода, вероятно, нашла выход под ледник, На берегу одного из озерков превосходная площадка для бивуака. Но над ней, на крутом косогоре, висит, едва держась в непрочной породе, «камешек» до трех метров диаметром.

Как ни заманчива была эта площадка, мы все же прошли немного дальше в глубь ущелья и, наконец, расположились лагерем в сухой части широкой впадины, у края ледника. По дну впадины с шумом сбегал ручей талой воды.

Разделение обязанностей на бивуаке у нас установилось как-то само собой и до последнего дня нашего перехода оставалось без изменений. Владимир и Валентин, зарекомендовавшие себя как «повара» еще на Восточном Памире, сразу принялись за приготовление пищи, и уже через полчаса веселые языки пламени костра лизали алюминий походных котелков. Мы с Блещуновым подготавливали площадку и устанавливали палатку.

Правый склон ледника Бивачного.

Пик Сталина (X – вершина пика).

Когда мы кончили свою работу, ужин еще не был готов. До наступления темноты еще было немного времени, и мы вдвоем с Блещуновым поднялись по склону над нашим лагерем. Отсюда хорошо видны ледник Бивачный и окружающие его горы. Перед нами на поверхности ледника были все те же однообразные и унылые груды грязных камней морены.

Истоки ледника Бивачного лежат на юго-запад от нас. В глубине ущелья его левый берег представляет грандиозную картину.

Мы подошли к самому сердцу Западного Памира, к области высочайших вершин Советского Союза. Ближайший к нам массив, увенчанный громадной фирновой шапкой, судя по карте, – пик Реввоенсовета.

Эта гора стоит в конце скалистого отрога, протянувшегося к ней от невидимого для нас пика Ворошилова. Этот отрог был назван в 1932 г. хребтом Красной Армии. Из-за склонов пика Реввоенсовета у его подножья белыми пятнами выдаются языки ледников Сталина и Ворошилова.

Вдали, за скалами хребта Красной Армии, видна огромная вершина. Это – пик Сталина. Даже видимая часть гигантского снежного шатра дает представление о колоссальных размерах этого массива.

Все, что расположено южнее пика Сталина, заслоняет от нас выступ берега ледника: он поворачивает, меняя юго-западное на почти южное направление.

Мы вполне удовлетворены результатами нашей маленькой экскурсии и поворачиваем обратно к палатке. А за ужином вспоминаем об истории названия ледника Бивачного.

В 1909 г. впервые люди проникли на этот ледник. Это была группа Косиненко. Вот что он записал:

«…Тогда свернули на правый боковой ледник, весь загроможденный моренами, но по бокам ложа которого, на склонах, зеленела трава. С большим трудом мы пересекли несколько мощных морен, прежде чем попали на этот ледник, и только к вечеру, после невыносимо трудного перехода, мы расположились на бивуак, верстах в шести от слияния ледников, и простояли на нем целую неделю, за что и самый ледник получил название «Бивачного»…[30].

В эту ночь я улегся в своем спальном мешке вне палатки и очень скоро заснул под журчанье ручья.

30 августа.

Проснулся я со странным чувством – чего-то не хватало. Напрягая память, я вдруг понял, что ощущение это возникло потому, что не было слышно шума ручья. На месте вчерашнего бурного ручья теперь виднелось сухое русло. Куда же делся ручей? Нас так заинтересовал этот вопрос, что мы решили, во что бы то ни стало, доискаться ответа на него. Мы отправились вверх, по сухому руслу. Очень скоро мы нашли объяснение исчезновению потока.

Ручей вытекал из небольшого озера. Днем, когда происходит интенсивное таяние льда, уровень озера поднимается, и вода, переливаясь через край низкого берега, образует ручей. Ночью же, когда таяние уменьшается, ручей пересыхает.

Когда мы поднялись из впадины снова на склон, то сразу же обнаружили тур из камней, сложенный руками человека. Тур указывал направление пути и был, вероятно, сложен альпинистами, штурмовавшими пик Сталина в 1933 или в 1937 гг. Итак, мы шли по правильному пути. Мы знали, что где-то недалеко, выше по ущелью, должно быть место Подгорного лагеря экспедиции 1937 г., и мы рассчитывали сегодня же подойти туда.

За каждым увалом склона, по которому мы шли, встречалось много очень удобных для ночлега площадок, но никаких следов лагеря мы не обнаруживали. Двигались мы очень медленно и часто делали остановки. Тяжелые рюкзаки требовали постепенного втягивания в ходьбу. То и дело путь нам пересекали потоки, сбегающие с правобережного хребта. Иногда они глубоко размывали рыхлые отложения. Среди глубоких оврагов на склоне оставались торчать только высокие остроконечные скалы. Они местами в большом количестве усеивали склон.

Мы целый день в пути, а до поворота ледника на юг еще далеко. Уже за хребтом Красной Армии показалась новая гора с вершиной в виде острой снежной пирамиды, подобной сахарной голове. Это – пик Орджоникидзе.

Усталые, мы останавливаемся на ночлег.

31 августа.

Сегодня нам встретились особенно красивые ледяные гроты и озера. В некоторых озерах плавали миниатюрные айсберги небесно-голубого цвета. На влажных песчаных берегах отчетливо видны свежие следы кийков. Рядом со следами взрослых животных видны отпечатки ног молодняка. Местами мы находим кости и рога животных. Рога кийка очень красивы и изящны.

Между валом боковой морены и берегом ледника протекает грязно-желтая река. Мы видим место, где она круто поворачивает к леднику и на наших глазах исчезает, уходя в ледяной грот, от которого веет холодом.

Мы проходим по дну высохшего озерка. Глинистая поверхность под палящими лучами солнца вся сплошь потрескалась.

Обходим скалистый выступ на склоне, и перед нами открывается большая ровная площадка, посреди которой сложен огромный тур. Это Подгорный лагерь экспедиций 1933 и 1937 гг. на пик Сталина. Высота здесь – 3900 м.

В туре мы нашли масштабную линейку с надписью на ней. Мы с понятным интересом обследуем всю площадку. Из-под больших камней, возле тура, где много хорошо скрытых от дождя мест, мы извлекли бидоны из-под керосина, использованные сигнальные ракеты, альпенштоки, множество пустых банок. Валентин нашел даже остатки ботинок. Каждая найденная нами бумажка или ржавый кусок железа вызывает у нас восторг. Мы походим на археологов, успешно ведущих раскопки.

На обратной стороне топографической линейки я также сделал надпись, и мы снова положили ее в тур в прежнем положении.

Отсюда отряды экспедиций направлялись к пику Сталина и, пересекая ледник Бивачный, переходили на его левый берег. Затем они уходили на ледник Орджоникидзе в проход между скальным отрогом и подножьем пика Реввоенсовета и дальше к леднику Сталина. Наш же путь лежит левее. До поворота уже недалеко. За ним мы могли увидеть верховья ледника. Нас так и тянет поскорее добраться до этого места, чтобы оценить трудности дальнейшего пути.

Покинув Подгорный лагерь, мы поднялись по травянистому склону метров на 50 над ледником. Картина перед нами медленно меняется. Из-за поворота показались белоснежные конусы. Между их рядами видны полосы грязно-серого льда. Эти причудливые конусы и пирамиды напоминают зубы раскрытой пасти хищной рыбы.

Ледяной грот на леднике Бивачном.

На поверхности ледника Бивачного, как и на ряде других памирских ледников, можно наблюдать исключительное разнообразие форм таяния. Большое количество солнечных лучей в соединении со значительной сухостью воздуха, засоренность поверхности приносимой ветрами пылью приводят №к неравномерному вытаиванию фирна и льда и к образованию конусов и игл, часто достигающих больших размеров.

Фирн многократно пропитывается днем талой водой, ночью она замерзает, и постепенно эти фирновые образования обледеневают. Продолжающийся процесс таяния приводит сначала к уменьшению толщины этик конусов и превращает их во все более острые иглы, затем они становятся все ниже и тоньше. Расстояния между рядами растут, и постепенно они могут превратиться в тонкие ажурные пластинки причудливой формы и, наконец, вовсе исчезают.

Склон, по которому мы идем, перед поворотом ледника становится очень крутым, и мы вынуждены сойти на лед. Но итти по леднику, испещренному лабиринтом трещин, еще труднее. Из двух зол выбираем меньшее – возвращаемся снова на правобережный склон.

С большим трудом мы взбираемся по косогору. Из-под ног ежеминутно срываются камни, и мы съезжаем вниз. Тяжелые рюкзаки очень мешают. Поочередно, освобождая друг друга от рюкзаков, мы лезем почти в лоб по склону, пока не добираемся до большой осыпи. Она доходит до льда, и мы снова спускаемся на ледник, где перед нами открылся вид на его верховья.

Впереди сплошные нагромождения сераков, уродующие поверхность ледника. Он совершенно не похож на ледник Федченко. Если там можно проехать верхом и провести караван, то здесь приходится задуматься над тем, как через этот ледяной хаос пройти человеку.

На северо-восток от нас виден все тот же скалистый хребет. Не доходя верхней части ледника Бивачного, он поворачивает на запад. Теперь южнее его виднеется ледник Молотова, который начинается в обширных фирновых полях. Над снегами поднимается красивая куполообразная снежная вершина – пик Молотова. Мы узнаем ее по фотографиям участников восхождения на пик Сталина.

Ледник Молотова впадает в Бивачный, от которого он также отделен скальным отрогом, заканчивающимся в глубине ущелья скальной вершиной.

Но мы не видим начала ледника Бивачного, его верховья уходят куда-то еще дальше, упираясь в склоны хребта Академии наук, контуры которого едва различимы на фоне прозрачной синевы неба. На правом берегу ледника виден очень красивый пик ОГПУ. Именно эта вершина и скрывала от нас вид на самую верхнюю часть Бивачного. Что там, мы еще не знаем. Туда лежит наш путь.

Но это было впереди, а пока что, довольные первыми результатами своего наблюдения, мы сели за скромную трапезу. Уничтожение банки сардин и сухарей, намоченных в ледниковой воде, отняло у нас полчаса, и мы снова подняли на свои усталые плечи тяжелые рюкзаки.

С первых же шагов по леднику мы убедились, что преждевременно спустились со склона. Наша группа почти не продвигалась вперед, петляя в сложном лабиринте зияющих голубых трещин и огромных валунов, лежащих на ледяных пьедесталах (ледниковые столы). Еле выбравшись из этой путаницы, мы опять вскарабкались на правый берег ледника.

Здесь, на наше счастье, оказалась удобная терраса, которая привела нас к хорошей травянистой площадке, где одиноко лежал большой камень. Мы нашли здесь кости лошади, железную подкову и консервные банки. Таким образом, сюда когда-то доходили люди. Мы, правда, знали, что участники экспедиции 1932 г. прошли еще выше по леднику. Мы также знали, что их было двое, но кто проник сюда на лошадях, для нас было загадкой. Оставалось только предположить, что здесь была группа киноэкспедиции, которая снимала ледник Бивачный во время второго восхождения на пик Сталина в 1937 г. На большом камне мы сложили тур и оставили в нем записку.

Слева пик Реввоенсовета, справа пик Ворошилова.

Фото Д.Гущина.

Сразу же за этой травянистой площадкой склон стал крутым. Почва, поросшая травой, чередовалась с выходами скал. Опять нам пришлось по осыпи взбираться вверх, подальше от обрывистого берега ледника. Лезли по одному. Остальные скрывались за выступами екал, так как из-под ног идущего срывались камни и со свистом летели вниз на ледник.

Пройдя этот неприятный участок пути, мы снова вышли на мягкий грунт. Здесь нам пришлось спуститься в небольшое боковое ущелье. Ледник, сползший здесь с хребта, не доходит до Бивачного, и лишь поток доносит его талые воды до ледника. Дно этого короткого ущелья все сплошь покрыто мелким щебнем. Миновав ущелье, мы продолжаем путь по склону, крутизна которого заставляет нас снова итти вблизи ледника.

День подходит к концу. Боковое освещение заходящего солнца придает особую рельефность серакам, делая их почти прозрачными. Теневая, почти черная, стена противоположного берега – скального отрога, служит им контрастным фоном. Эта замечательная картина производит очень сильное впечатление и поглощает наше внимание на десяток минут, в течение которых мы не проронили ни слова.

Но вот солнце спряталось за гребнем хребта Академии наук. Яркие краски потускнели, сразу стало холодно. Пришлось поспешить с устройством бивуака в защищенной от ветра береговой впадине ледника. По соседству с нами ледниковое озеро уже подернулось тонкой коркой льда.

Сегодня Владимир и Валентин готовят ужин на последних дровах – завтра вступает в строй наша походная алюминиевая кухня, работающая на сухом спирте. Гороховый суп-пюре из концентратов теперь наше постоянное горячее блюдо.

От близости ледника холодно. Теперь уже всем четверым приходится спать в палатке. У нас три спальных мешка, причем один из них полуторный. В нем должны помещаться два человека. Мы бросаем жребий, после чего Александр с Владимиром долго пыхтят и возятся, пытаясь поудобнее поместиться в нем.

1 сентября.

Мы проснулись, как обычно, рано, но вылезать из спальных мешков не решались. Солнце уже взошло, но палатка наша еще находилась в тени, где царил ночной холод.

Край тени от окружающих гор постепенно ползет по леднику, к нам, как бы снимая темное покрывало ночи. Ледник Молотова уже весь искрится в солнечных лучах. Наш бивуак расположен как раз против его впадения в ледник Бивачный.

Когда солнце немного обогрело нашу палатку, мы выбрались наружу. Сегодня не следует спешить с выходом. Предстоит нелегкий день, и надо «накопить» побольше сил. Утреннюю зарядку сопровождаем обтиранием тела ледяной водой. Для этой цели Валентин сделал прорубь в ледяном покрове озерка. Холодная вода обжигает тело. Александр косо поглядывает на нас и зовет завтракать. Он – не поклонник слишком холодной воды.

В 9 часов утра выходим в дальнейший путь. С первых же шагов возникают препятствия. Как будто природа нарочно устроила преграды для нашей группы, пытающейся проникнуть в еще не изведанные места.

Трещина на леднике Бивачном.

Крутые темные склоны скал правого берега неприступны. Мы движемся по дну береговых впадин (рантклюфты). Выбираясь с трудом из одной, сразу же спускаемся в другую. На отшлифованных ледником скалах ноги скользят еще больше, чем на льду, а еще через минуту спустившись на дно, мы вязнем в глубокой грязи. Упираясь ногами в скалы, а телом о лед, перелезаем через глубокие расщелины. Сверху на наши головы капает вода. Здесь царит полутьма. При каждом шаге вверх мы соскальзываем обратно-. Александр сильно ушиб колено. Наше сочувствие ему тем более искренне, что выход из строя одного из нас сорвет все наши планы и даже может поставить группу в трудное положение.

Вверх, вниз, вверх, вниз. То к солнечному свету, то в мрак ледяных пещер. И так все время. Мы подходим все ближе и ближе к массиву пика ОГПУ, но нам до него не добраться. Впереди путь нам пересекает еще один ледник. Он вытекает из бокового ущелья, с противоположной стороны которого поднимается пик ОГПУ. В месте слияния с Бивачным этот боковой ледник образовал непроходимое скопление ледяных конусов и сераков. Глыбы льда громоздятся одна на другую. Сераки, сдавленные другими, расположенными выше, выжимаются вверх и повисают наклонными иглами. Весь ледник оставляет впечатление стремительности. Как будто это мгновенно застывший бурный поток.

Дальше итти по берегу ледника бессмысленно. Остается единственный путь к верховьям: непосредственно по льду Бивачного.

Когда издали наблюдаешь ледяные столбы и иглы на поверхности ледника, их масштабы как-то скрадываются. А теперь, когда мы пошли по леднику, они вдруг предстали перед нами во всем своем величии. Между этими причудливыми ледяными холмами и обелисками очень наглядно ощущаешь свою миниатюрность по сравнению с размерами окружающего.

Чем ближе мы подходим к середине ледника, тем грандиознее ледяные башни.

«Никакого сравнения с Кавказом!» – восклицает Блещунов. Действительно, ни на одном из ледников Кавказа не приходилось видеть ничего подобного. Ледяные образования здесь имеют самые различные очертания. Одни поднимаются вверх острыми пирамидами или иглами, другие имеют плавные, сглаженные таянием контуры. Местами висят целые занавесы из сосулек.

Льдины нависают над узкими извилистыми каньонами, которые промыли себе во льду ледниковые реки. Эти многочисленные реки возникают неожиданно и так же бесследно исчезают в какой-нибудь трещине, уходя неведомыми путями под лед. Иногда над такой рекой карнизом нависают подмытые берега. С них свисают огромные сосульки, напоминая сталактиты.

Ледяные холмы на леднике Бивачном.

Ледяной хаос заслоняет от нас окружающий вид, и мы петляем по леднику, соблюдая только общее направление на юго-запад. Иногда мы движемся назад в обход какой-нибудь трещины, чтобы затем, вырубая во льду ступени, пробиться между какими-нибудь ледяными башнями снова вперед.

Порою мы заходим в такие места, что дальнейшее продвижение кажется совершенно невозможным. Тогда мы оставляем рюкзаки и идем искать «дорогу».

Наконец мы вышли на срединную морену. Кому в горах приходилось двигаться по моренам, тот знает «прелести» изнурительного пути по этим нагромождениям непрочно лежащих камней. Но нам, только что вырвавшимся ив ледяного хаоса, морена показалась превосходным путем.

Черная гряда камней широкой дорогой лежала по леднику. С обеих сторон к ней подступали ледяные нагромождения.

В 5 часов вечера мы остановились на морене для ночевки. Сегодня мы проведем первую ночь непосредственно на леднике, к ней нужно особенно тщательно подготовиться. Мы выкладываем площадку камнями. Надеваем на себя все теплые вещи.

Наша палатка кажется здесь затерявшейся среди льдов и скал. Когда льды осветились последними алыми бликами солнца, окружающая картина стала сказочной, почти неправдоподобной. Постепенно вечерний, затем и ночной холод заставляет утихать журчание многочисленных ручьев на леднике. Наконец, одевшись в ледяной панцирь, они совершенно умолкают. Наступает полная тишина.

За бесподобную красоту и сказочность окружающего мы назвали этот бивуак «Тысяча и одна ночь».

Холодное дыхание льда проходит сквозь днище палатки, затем пробирается сквозь спальный мешок и всю теплую одежду и, наконец, охватывает все тело. Сон становится тяжелым.

Ночью время от времени раздается треск льда, и снова воцаряется мертвая тишина.

2 сентября.

Снежные контуры гор окаймлены искрящимся венцом самых первых лучей солнца, а на леднике утренний рассвет еще борется с ночной мглой. У нас в палатке начинается молчаливая возня в спальных мешках. Всех нас пронизал холод, но мы пока что молчим.

«Что-то не спится», – произносит, наконец, Александр и бодро вылезает из спального мешка.

«Действительно, довольно спать», – поддерживает Владимир и не менее быстро вылезает из палатки, хватая трясущимися от холода руками кухню и сухой спирт. Но, когда он берется за котелок с водой, его ждет разочарование – вода в нем промерзла до дна. Растапливаем лед.

Солнце поднялось выше, лучи его уже скользнули по леднику, но в районе нашего бивуака все еще сохраняется ночная тишина. Все сковано морозом.

Ледяные башни на леднике Бивачном.

Но вот поверхность ледяных глыб увлажняется, блестящими каплями собирается вода, и вскоре до нас начинает постепенно доноситься робкое журчание отдельных ручейков. Шум нарастает и, наконец, по леднику устремляются бурные потоки.

По морене приходится итти недолго. Чем дальше, тем все более теряется она среди льда, который подступает все ближе. И вот морены перед нами больше нет. Сворачиваем к левому берегу. Еще две срединные морены лежат на нашем пути, а между ними встают ледяные иглы и башни, не уступающие вчерашним.

Мы самым внимательным образом изучаем расположение и вид вершин в самых верховьях ледника, постоянно сверяясь с описанием, сделанным одним из участников экспедиции 1932 г. Настает волнующий момент. Мы подходим к местам, в которые еще не вступала нога человека. В отчете помещена фотография верховьев ледника Бивачного. Под ней короткая подпись: «Место, до которого дошла экспедиция 1932 г.». Теперь мы сверяем снимок с окружающим видом. Вдали, в широкий просвет между пиком ОГПУ и скальным пиком отрога, на левой стороне ледника, видны две вершины почти одинаковых очертаний, которые находятся в хребте Академии наук. Фотография воспроизводит именно этот вид. Значит здесь, где-то вблизи, восемь лет назад были люди. Отсюда они вернулись.

Настроение у нас было приподнятое, мы чувствовали себя именинниками. Владимир торжественно сказал: «Кто знал, что пройти дальнейший путь выпадет на нашу долю?».

Пройдя изнурительный путь по леднику, мы подошли к левому берегу в надежде найти здесь удобную дорогу. Но перед нами был крутой, сильно разрушенный склон. Пришлось снова сойти на ледник.

Отсюда открывался обширный вид на правый берег ледника, по которому мы до этого шли. Горы, поднимающиеся там, это – хребет Маркса – Энгельса. Он разделяет ледники Бивачный и Федченко. От снежного гребня хребта вниз отвесно спускаются скалы. Рядом с пиком ОГПУ – боковое ущелье, из которого вытекает правый приток Бивачного. В свою очередь в него впадает также справа еще один ледник с невероятно изорванной поверхностью.

Восточнее гребень хребта повышается, и в нем выдается острый пик, заснеженный с востока. На запад он обращен обнаженными от снега скалами. Они почти гладкой стеной отвесно обрываются до половины высоты пика, откуда вниз спускаются к Бивачному широкие кулуары. У их подножья расползаются большие конусы осыпей разрушающейся породы пика.

Бивуак «Тысяча и одна ночь».

Выше этого места люди до 1940 г. не поднимались.

Но самое любопытное в этих кулуарах то, что они все почти параллельны друг другу. Я насчитал их девять. Восхождение на пик принадлежит к числу технически трудных.

Восточнее пика ОГПУ виднеется боковое ущелье, которое мы миновали три дня назад. С хребта в него опускается ледник. Извиваясь в своем ложе, он резко выделяется своей белизной на сером фоне скал и образует очертания, напоминающие латинскую букву S. Мы его назвали «S-образный ледник».

Снова мы идем вверх по леднику, и опять нам то и дело преграждают путь потоки талой воды. Переправы через них для нас никогда не заканчиваются вполне благополучно. То и дело кто-нибудь из нас срывается с неустойчивых камней, лежащих в русле, и по колена проваливается в ледяную воду. До нашего слуха доносится отдаленный гул. Постепенно, по мере движения вперед, он нарастает. Наконец мы увидели источник этого шума.

Ледник пересекает поперек неширокая, но очень глубокая трещина. Сколько мы ни всматриваемся, дна так и не видно. Прозрачный лед с легким оттенком небесной синевы по мере углубления сгущает свои краски до темно-синего цвета. Дальше все скрывается в глубоком мраке. Поток воды, бегущей по леднику, низвергается в трещину по винтообразному ледяному ложу. Вода, завихряясь, с бешеной скоростью несется вниз, производя глухой гул.

Вскоре мы выбрались на левый берег. Это склон отрога, разделяющего ледники Молотова и Бивачный. Склон представляет собою сплошную осыпь. Она опускается на ледник, где образовался моренный вал. Между этим валом и осыпью пролегает сравнительно удобный путь.

Скальный пик, которым, как нам казалось издалека, начинался отрог, уже остался позади, а впереди показалась еще одна вершина, куполообразная снежная шапка которой очень напоминает мне вершину Казбека.

Выше этой вершины на левом и от пика ОГПУ на правом берегу лежат верховья ледника Бивачного. Поверхность ледника по-прежнему покрыта ледяными иглами, но они гораздо меньше, да и число их значительно сократилось. Нам отчетливо видны два самостоятельных цирка. Их ослепительно белые фирновые поля лежат на склонах хребта Академии наук. Цирки разделяются контрфорсами, короткими отрогами, отходящими от хребта и кое-где обнажающимися от снега. Эти отроги ответвляются от хребта в местах, где в нем видны снежные вершины.

Южнее крайнего контрфорса небольшой участок хребта Академии наук заслонен от нас склоном пика ОГПУ. Судя по имеющейся у нас карте, там должен быть третий цирк ледника Бивачного. Что находится, с другой стороны, севернее склонов вершины, напоминающей Казбек, мы еще не видели – туда уходила снежная цепь хребта. По карте судя, левобережный отрог, на юго-восточном склоне которого мы теперь находились, должен смыкаться с хребтом. Так ли это, нам предстояло выяснить, и мы снова зашагали вперед.

На пути между моренным валом и склоном нам встретилось еще одно небольшое озерко, примечательное тем, что оно состоит из двух частей, отделенных друг от друга каменным перешейком. Уровень воды в одной части выше, и вода постоянно переливается из нее во вторую.

Верховья ледника Бивачного. Слева пик ОГПУ.

Едва мы отошли от озерка, как раздался окрик Владимира: «Камень!» По осыпи склона, набирая скорость и увлекая за собой другие обломки, катилась большая глыба. Она подпрыгивала, ударялась о другие камни, снова подпрыгивала и летела дальше. Ударившись о каменный вал, она разлетелась на мелкие куски. Мы уже рассчитывали устроить поблизости очередной бивуак, но теперь увидели, что склон оказался опасным. Еще несколько раз мы наблюдали здесь камнепады.

Постепенно, по мере нашего продвижения, за склоном пика ОГПУ открывается вид на крайний южный цирк, так же как и на другие, примыкающие к хребту Академии наук. Когда мы сошли на ледник, где решили устроить бивуак, мы увидели, что над этим цирком вздымается вверх гигантская стена какой-то вершины. Ориентировавшись по карте и сопоставив ее данные с расположением окружающих вершин, мы убедились, что эта двухкилометровая ледяная стена – северо-восточный ледяной склон пика Гармо. Отсюда нам видно, что у основания северного плеча огромного пика в хребте есть некоторое понижение. По-видимому, где-то там должно быть место, куда поднялись с запада, с ледника Южного, участники экспедиции 1932 г. Нам предстоит выяснить, существует ли там перевал через хребет Академии наук. Итак, нам нужно было пробраться в крайний южный цирк ледника Бивачного.

Этот цирк мы назвали № 1. Левее – отделенный контрфорсом от него цирк № 2, и еще левее – тоже отделенный контрфорсом цирк № 3. Но что находится правее цирка № 3? На этот вопрос карта не отвечала. Ответ на него мы могли получить только завтра: несомненно, что при движении к цирку № 1 перед нами должен открыться вид на все, что еще скрывает от нас левобережный склон.

А пока что мы расположились на ночлег на берегу. небольшого ледяного озерка.

3 сентября.

Утром нас уже не удивило, что уровень воды в озерке понизился на метр.

Сегодня, во что бы то ни стало, мы должны пройти в цирк № 1, к подножью хребта Академии наук. С бивуака мы вышли рано и сразу же начали пересекать ледник наискось, в направлении к цирку № 1. Поверхность ледника здесь ровнее. Через два часа после выхода с бивуака мы настолько продвинулись вперед, что смогли ответить на интересовавший нас накануне вопрос.

S-образный ледник.

Кроме намеченных на карте трех цирков, питающих ледник Бивачный, левее их есть еще один мощный цирк. Карта в этой ее части искажает расположение хребтов. Да это и понятно. Ведь здесь никто не был, и изображение верховьев ледника Бивачного сделано по схемам, составленным участниками экспедиции 1932 г. с хребта Академии наук. Но с того места гребня, куда они поднялись с запада, они не могли видеть этот цирк, так как его заслоняли контрфорсы, отходящие от хребта на восток. Таким образом, на карту были занесены: цирк № 1, который можно было хорошо рассмотреть с хребта Академии наук, и цирки № 2 и № 3, которые видели отряды экспедиции, поднимавшиеся по леднику Бивачному, перед тем, как они повернули обратно.

От утреннего мороза коченеют пальцы, но мы все же терпеливо наносим на нашу карту расположение всех четырех цирков.

Четвертый цирк начинается у подножья скальной стены пика Молотова, обращенной на юг. Снежная вершина пика окутана облаками. Из всех четырех цирков вытекают ледники, которые, сливаясь, дают начало Бивачному. Ледник цирка № 1 течет наиболее плавно. От места, где мы стоим, на нем не видно не только ледяных игл и башен, но и трещин. Путь к нему лежит по срединной морене.

Чем дальше на север, тем ледники, вытекающие из других цирков, все более разорваны трещинами. Самым изломанным, на котором виднеются грозные ледопады, является ледник впервые увиденного нами цирка № 4.

Путь становится все легче, мы меньше отдыхаем и быстро приближаемся к подножью ледяной стены пика Гармо.

Впереди, высоко над нами, раздался грохот. По ледяной стене стремительно пронеслась лавина. В месте ее падения над фирновым полем поднялось облако снежной пыли. Еще никем не побежденный, пик Гармо ' встречал нас неприветливо: эта лавина была как бы предупреждением о том, что впереди нас ждут серьезные опасности.

У входа в цирк путь нам преграждают трещины. Отсюда, обернувшись назад, мы еще раз осматриваем цирк № 4, который отсюда особенно хорошо виден. Трехглавая вершина пика Молотова теперь не закрыта тучами. Этот пик господствует над цирком № 4 так же, как Гармо над цирком, в котором мы теперь находимся. Пик Молотова снежный, только южная стена скальная, из-за ее крутизны снег на ней не удерживается.

Мы уже высоко поднялись по фирновому полю цирка. В полукилометре от нас поднимается, вся сверкая на солнце, ледяная стена пика Гармо. Почти на семитысячеметровой высоте нависают многотонные снежные карнизы, фирновые пласты с характерными разрывами. Правее, в понижении хребта, прямо на юг от нас, правильным полуовалом виднеется предполагаемая перевальная точка. Позади нас со склонов пика ОГПУ на юг сползает короткий, но очень крутой ледник. Эта вершина отсюда кажется еще более неприступной.

От перевальной точки нас отделяет всего 700 м подъема по фирну. Уже теперь мы можем сказать, что преодолеть этот подъем будет нелегко. Фирновый склон круто поднимается к хребту ярко выраженными тремя ступенями – террасами.

Здесь же, на фирне, мы расположились на ночлег и установили палатку. Она в сравнении с размерами фирнового поля кажется совсем маленькой.

4 сентября.

В 1932 г. два альпиниста, участники экспедиции Академии наук, с ледника Южного поднялись на хребет, но непосредственно на предполагаемую перевальную точку они не вышли. Подходы к ней, по их словам, были чрезвычайно опасными: надо было пересечь очень крутой фирновый склон. Поэтому альпинисты добрались к более доступному месту, на вершину, которая возвышалась над гребнем метров на сорок.

На левом берегу ледника Бивачного. Слева склон пика ОГПУ, справа вершина, напоминающая Казбек.

Отсюда они увидели фирновый склон, спускающийся на восток. Справа от них, в гребне было седлообразное понижение, после которого начинался взлет северного плеча пика Гармо. Высоту предполагаемого перевала они определили в 5700 м. Теперь, подойдя к этим же местам с востока, мы видим вершину и седловину перевала.

Мы остановились у подножья фирнового склона, ведущего на перевал. Нас мучает жажда. Утром мы не менее сорока минут растапливали снег; на своей кухне, и, когда вода уже почти согрелась, одним неосторожным движением Валентин опрокинул кухню. Задерживаться еще на час было нельзя, и мы вышли без капли воды. Теперь горло и рот пересохли так, что язык трудно повернуть. Мы шли и часто ели снег, хотя знали, что этим жажду не утолишь и можно только простудиться. Наконец мы не выдержали и остановились, чтобы натопить из снега воды.

Мы собрались в кружок вокруг нашей маленькой кухни и пристально следили за тем, как над невидимым пламенем спирта медленно тает снег и вода по капле стекает в сосуд.

Наконец мы с наслаждением выпили по нескольку глотков тепловатой, подкисленной клюквенным экстрактом воды и пошли дальше.

Дует холодный пронизывающий ветер. Твердый наст фирна скрипит, когда в него вонзаются зубья кошек. Все мышцы напряжены. Склон – крутой, и тяжелые рюкзаки тянут назад особенно сильно. Вот Владимир словно впился в склон. Клюв ледоруба, вогнанный в фирн, служит ему дополнительной опорой. Но крутизна увеличивается еще больше. Только передними четырьмя зубьями кошек мы держимся на склоне. От напряжения мышцы ног каменеют. Мы ухитряемся отдохнуть и на этой головокружительной крутизне. Несколько минут сидим спиною к склону на пятках, потом поднимаемся и снова, напрягаясь, медленно движемся вверх. Холодный блеск искрящегося фирна даже сквозь дымчатые очки утомляет глаза.

Где-то над головой возникает грохот, что-то летит вниз. Мелькает мысль – «Лавина!». Мурашки бегут по спине, тело цепенеет, как будто наливается свинцом. Но это длится лишь одно мгновение. В следующий момент я вижу летящие куски оторвавшегося фирнового карниза.

Над цирком № 4 поднимается пик Молотова.

Основная масса снега уходит по проторенному в фирне пути лавин кулуару, который спускается по склону левее нас. Отдельные глыбы фирна катятся по склону прямо на нас. Но мы предусмотрительно разошлись по склону. Проходят секунды мучительного ожидания. Глыбы пролетают между нами. За ними вдогонку несется снежное облако. Оно обдает нас холодом. Ледяные иголки больно колют лицо. Снежной пылью забивает нос и рот.

Проходит минута. Последнее эхо грохота лавины слабо доносится издали. Снова тишина нарушается только глухим завыванием ветра.

Склон становится положе, округляется, нога утопает в пушистом снегу; мы выходим на ровную площадку первой террасы. Отдых.

Лица моих товарищей почти не видны из-под капюшонов штормовок и защитных очков, но морщины на лбу и плотно сжатые потрескавшиеся губы говорят о только что пережитой опасности.

В голову приходят нелепые мысли: например, что было бы, если бы лавина пронеслась по склону, на котором мы находились; или: если бы лавина налетела, то лучше быть связанными веревкой или нет?

«Как бы то ни было, мы счастливо отделались», – вслух отвечает на наши мысли Владимир. И это было, конечно, главное.

Вторая терраса на 150 м выше первой и отделена от нее крутой фирновой ступенью. Обойти ее справа не представляется возможным. Здесь фирновые массы громоздятся друг на друга, зияя глубокими трещинами. Обойти эти трещины тоже нельзя: за ними обрыв, уходящий вниз на несколько сот метров к фирновому полю цирка.

Фирновую ступень можно обойти только слева по снежному кулуару, но он лавиноопасен. Иного пути нет, и, увязая по колено в снегу, мы пошли по кулуару. Слой рыхлого снега здесь доходит до пояса, и нам приходится своим телом проделывать в нем траншею. Опасность очень велика. Снег в кулуаре непрочно лежит на фирновом основании, и по мере увеличения крутизны склона мы то и дело съезжаем вниз. Мы один за другим поднимаемся прямо по кулуару, в лоб. В сторону отойти нельзя: подрежется снежный склон, и тогда неминуема лавина. Но где-то из кулуара придется выбраться: он начинается у ледяной стенки. Вот мы у ее подножья. Утрамбовываем ногами снег и делаем в нем «след», по которому вся наша группа ступает, как один человек, и выбирается из кулуара на склон. Лишние следы не делаем, чтобы уменьшить возможность нарушения связи снега.

Цирк № 1 и северный склон пика Гармо.

Снова грохот потряс воздух. Где-то совсем рядом сорвалась лавина. Из-за ледяной стены в нескольких метрах от нас выскочила еще одна» С огромной скоростью она понеслась по тому самому кулуару, из которого мы вышли несколько минут назад[31]. Над кулуаром взметнулся и быстро скрылся внизу снежный вихрь. Когда мы оглядели кулуар, наших следов в нем не оказалось. Снежный покров там был буквально содран с фирнового основания. Мы, молча, посмотрели друг на друга. В этот день мы больше о лавинах не говорили.

Чтобы преодолеть последний крутой подъем ко второй террасе, в твердом фирне пришлось вырубать ступени. Это место представляет собой маленькую наклонную фирновую площадку. Над ней нависают фирновые карнизы, в толще которых сверкает лёд. С края площадку ограничивает огромная трещина.

Отсюда только один путь – вперед. Нам придется итти сначала по короткому ледяному гребню, который слева[32] обрывается круто вниз, справа – вдоль него тянется трещина. Гребень приводит к фирновому склону, ведущему к третьей террасе. Крутизна этого склона близка к 60°. Между концом гребня и склоном – темная бездна трещины. Ширина ее здесь немногим более метра. Склон нависает над окончанием гребня карнизом, до края которого по вертикали три метра. А как они недоступны! Есть одна возможность преодолеть это препятствие: под карнизом на очень крутом склоне есть горизонтальная ледяная ниша. В ней можно поместиться лежа и в таком положении прорубить лаз в карнизе. Общими усилиями мы помогаем Александру дотянуться до этой ниши.

Проходит немного времени, и, наполовину засыпанный осколками льда, с замерзшими руками, он прекращает работу. Но он уже расширил нишу, и теперь работать стало легче. Его место занимаю я. Мне удается разрубить карниз еще больше, и я могу уже продолжать работу сидя. Но пальцы рук у меня онемели от холода. Уже около 4 часов дня, и мы хорошо представляем себе, что на перевальную точку мы в этот день не попадем. К тому же я начал уже сомневаться и в возможности преодоления карниза.

Когда я спустился обратно к товарищам на ледяной гребень, мы приняли такое решение: остановиться на ночь поблизости, а завтра утром сделать последнюю попытку пройти здесь. В случае неудачи, мы должны были спускаться вниз и искать нового, более доступного, пути на гребень хребта. Досадно было отступать, когда за этим карнизом уже виднелась третья терраса и подъем с нее на перевальную точку.

Мы спустились обратно с ледяного гребня на вторую террасу. Теперь необходимо было искать место для бивуака. Но подходящей площадки нет и здесь. Чтобы не спускаться ниже, мы вырубили место для палатки на покатом фирне у края трещины под фирновым обрывом. Растяжки палатки закрепили на ледовых крючьях.

Цирки ледника Бивачного: третий – слева, четвертый – справа.

Впервые в горах я испытывал такую ужасную ночь. Всю ночь громыхали вокруг нас лавины. Они возникали то справа, то слева, то где-то совсем близко над нами, мы находились как будто в месте зарождения лавин. В темноте ночи самих лавин не видно, но их неизменные спутники, воздушные волны, каждый раз ударяли по полотнищам палатки. Мощный фирновый карниз, нависавший над палаткой, был нашим надежным укрытием. Лавины, перелетая через него, как через трамплин, неслись над нашими головами вниз.

Спать мы, конечно, не могли. При каждом новом грохоте мы открывали глаза. Проходили секунды мучительного ожидания, казавшиеся нам вечностью. Если бы одна из лавин задела нашу палатку, она либо увлекла ее вниз по склону, либо сбросила в трещину, в одном метре от края которой мы находились. Но гул уходил вниз к леднику. Иногда шум одной лавины не успевал затихнуть, как новая подхватывала эхо первой. И так в течение всей ночи.

5 сентября.

Лавины прекратились только под утро. Измученные тревожной ночью, мы рано покинули негостеприимный бивуак. На ледяном гребне Валентин, Владимир и Александр организовали надежную страховку, и я снова забрался в ледяную нишу и по ней пролез под карниз.

Опять в лицо мне летели мелкие осколки льда, разлетавшиеся в стороны при каждом ударе ледоруба. Опять я, в неудобной позе, замахивался ледорубом, каждый раз рискуя свалиться вниз. Наконец я прорубил карниз настолько, что смог встать во весь рост. Снизу раздался тройной вздох облегчения. Но радоваться еще было рано. Положение мое было очень неустойчивым. Сильно размахнуться для рубки карниза нельзя – можно потерять равновесие и свалиться вниз. За надежность страховки можно было ручаться – меня страховали трое. Но если в случае срыва я не «улетел» бы далеко, то все равно задержаться на острие ледяного гребня было невозможно. Предстояло одно из двух: прокатиться несколько метров (на длину свободного конца веревки) по склону, либо повиснуть над трещиной между карнизом и гребнем. И первое и второе было мало приятным.

Я испытал последнее средство. Скальным молотком начал забивать ледоруб в фирн. Когда древко на три четверти вошло в фирн, молоток сломался. Прочность древка ледоруба должна была теперь решить успех дела. Взявшись обеими руками за ледоруб, я уперся ногами в лаз, прорубленный мной в карнизе, и постепенно перенес всю тяжесть тела на ледоруб. В минуту, когда я повис над ледяным гребнем и видел, как древко прогнулось под моей тяжестью, я думал только об одном: «Лишь бы оно выдержало». В глубине сознания промелькнул пройденный подъем, изборожденный трещинами.

Подтянувшись на руках, я встал ногами на склон, и первая мысль, которая возникла у меня, была: «Сегодня мы будем на перевале».

Путь подъема по ледопаду при выходе на гребень хребта Академии наук.

Поднявшись по склону на всю длину веревки, я вбил три ледовых крюка и к одному из них привязал себя. Встав затем на страховку, я помог Валентину добраться ко мне. Вдвоем мы втащили на веревке рюкзаки и прикрепили их также к ледовым крючьям. Последним поднялся к нам Владимир. Теперь мы прикрепились к крючьям вместе с рюкзаками и висели на шестидесятиградусном склоне, как гроздь винограда.

Нам пришлось еще дважды подниматься на полную длину веревки, чтобы выйти на третью террасу. Перевальная точка видна совсем рядом, отсюда до нее каких-нибудь 20—30 м. Но опять склон от террасы отделяет трещина. На этот раз через нее можно перебраться по снежному мосту. Блещунов переполз его при нашей надежной страховке. За ним этот путь проделали остальные.

Склон, на который мы вышли, невероятно крут. На нем тонкий слой ноздреватого снега, под которым чистый лед. Валентин неожиданно сорвался и покатился по склону, увлекая за собой целый пласт снега. Если бы не веревка, связывающая его с нами, его падение завершилось бы в трещине, через которую мы только что перебрались.

Последние метры перед гребнем хребта путь идет по льду. Мы с остервенением рубим ступени. Вот уже Бле-щунов дотянулся рукой до грани склона. Валентин помог ему – воткнул штычок ледоруба в склон у ноги Александра. Подтянувшись, Александр лег животом на гребень. Еще через несколько минут мы все стояли на перевальной точке.

Дует пронизывающий ветер, поэтому, не теряя ни минуты, мы установили здесь же палатку. Мы находимся на гребне хребта Академии наук. По ту его сторону лежит ледник Южный. Справа от нас в него впадает ледник, вероятно, это ледник № 6[33]. Юго-западное плечо Гармо не ниже северного, у подножья которого мы находимся.

В этом месте к хребту Академии наук примыкает Дарвазский хребет, который тянется отсюда далеко на запад. Ледяные склоны этого хребта опускаются к цирку ледника Южного.

Соседняя с перевальной точкой вершина оказалась небольшим снежным повышением хребта. Когда мы поднялись на нее, то не обнаружили там замерзшего озерка, о котором писали восходители 1932 г. Кроме того, эта «вершина» превышала перевал, где уже стояла наша палатка, не больше, чем на десяток метров вместо сорока. Это нас озадачило. Может быть, мы поднялись не на предполагаемый перевал через хребет Академии наук? Но более подробной разведки сегодня мы уже сделать не можем. Надвигается вечер.

6 сентября.

Теперь, когда мы стоим на гребне хребта Академии наук, нам, как с самолета, виден весь ледник Бивачный. Не верится, что его поверхность изборождена трещинами и множеством ледяных игл и сераков. Отсюда он кажется ровной ледяной рекой, лишь кое-где подернутой рябью. От четырех фирновых бассейнов, питающих ледник, он уходит на северо-восток. У величественного массива пика Сталина он поворачивает к леднику Федченко, в еще более восточном направлении, скрываясь за правобережным склоном, В месте поворота отчетливо видна скалистая масса пика Реввоенсовета с тонкими снежными прожилками, спускающимися от снежной шапки вершины.

Пик Гармо совершенно заслоняет от нас вид на восток и юго-восток. В туманной дали юга и запада поднимаются тысячи незнакомых нам снежных вершин, на которые еще не ступала нога человека.

На хребте Академии наук.

Ледник Южный в полутора километрах ниже нас, но мы сразу заметили разницу в строении ледников, лежащих по разные стороны хребта Академий наук. На западной стороне хребта, в отличие от восточной, ледники более спокойные, поверхность их относительно ровнее. Только местами они перерезаны глубокими трещинами. Поднявшись еще раз на выступ гребня, мы убедились в том, что наша перевальная точка не была тем местом, на которое поднялись альпинисты в 1932 г. Хребет тянулся перед нами на северо-запад до пика Молотова и от него изменял направление на северное. Немного севернее, не доходя до ответвления на восток первого контрфорса, отделяющего цирк № 1 от № 2, должен быть перевал, о котором говорится в описаниях 1932 г. В двух километрах от нас мы видим еще одно понижение в гребне и пологий спуск по фирну в цирк, из которого мы поднялись. Снежная вершина над первым контрфорсом и есть та самая, на которую поднялись альпинисты в 1932 г.

Таким образом, мы поднялись непосредственно к началу северного плеча пика Гармо по пути во много раз труднее и опаснее того, который имелся в северо-западном углу цирка № 1.

Осматривая отсюда весь путь нашего, продолжавшегося почти двое суток, семисотметрового подъема, мы убедились, что поднимались по краю северо-восточной стены пика Гармо. «Мы имеем основание гордиться, что смогли осилить все трудности этого опасного пути», – подумал я. Такого же мнения были и остальные. На гребне мы установили тур, в который вложили банку с запиской. С гребня на запад спускался крутой снежный склон – это был заманчивый путь вниз, на ледник Южный. Мы решили было им воспользоваться, но когда спустились с хребта метров на пятьдесят, раскаялись в нашем выборе. Фирн вдруг резко заканчивался, наружу выступала серая осыпь, и вниз к леднику уходил каменистый склон, прорезанный множеством кулуаров. Стоило нам сделать по нему несколько шагов, как камни пришли в движение. Обгоняя друг друга, они мчались вниз, увлекая за собой массу обломков. Мы видели как далеко внизу камни вылетели на белую поверхность ледника, застывая на ней темными пятнами.

Мы вернулись на гребень и в поисках более безопасного спуска отправились в северном направлении. Волнистая линия гребня здесь характерна снежными куполами с мягкими очертаниями и зубчатыми скалами. Между ними иногда нам попадаются маленькие замерзшие озерки с исключительно гладким и зеркально чистым льдом, по которому скользят острые зубья кошек.

Гребень, постепенно понижаясь, привел нас к снежной седловине, в сорока метрах над которой стоял скальный пик. Эта седловина и есть перевал через хребет. Со стороны ледника Южного к пику подходит фирновый склон невероятной крутизны. Здесь же от хребта отходит на запад гребень, разделяющий притоки № 5 и № 6 ледника Южного. Гребень этот отходит от хребта в юго-западном направлении и затем резко, почти на 90°, поворачивает на запад. В его изгибе залегает цирк ледника № 5.

Вид с гребня хребта Академии наук в долину ледника Южного.

С перевальной точки можно спуститься на ледник № 6. Мы пришли к этому заключению, несмотря на то, что подъем на перевал именно с 6-го ледника еще в 1932 г. был признан недоступным, а спуск всегда труднее подъема! Путь спуска нам виден почти до самого ледника Южного. Сначала это мелкая осыпь, после которой можно перейти на снег и по нему спуститься вплоть до левых[34] скал, а уже со скал надо перейти на 6-й ледник, который и приводит к леднику Южному. Но этот путь нам предстоит проделать на следующий день.

Завтра исполняется ровно 8 лет со дня первого подъема людей на хребет Академии наук (подъем с запада; спуск по тому же пути). Теперь нам выпало счастье подойти к хребту с востока, подняться на него, пересечь с востока на запад.

Остаток дня мы посвятили разведке. С перевальной точки я поднялся на пик, среди скальных зубьев которого нашел замерзшее озерко, о котором упоминается в описании. Тура я не обнаружил, но чтобы окончательно убедиться в том, что это именно пик, «взятый» в 1932 г., пришлось спуститься метров на пятьдесят по западному склону. Все соответствовало описанию: зубчатая гряда скал, венчающая гребень, подходила к вершине. Из-под этой гряды вниз уходит весьма крутой склон, под снежным покровом которого лежит чистый лед.

Солнце клонится к закату. Гребни окружающих гор отбрасывают длинные тени. У ледяного склона пика Гармо зарождаются легкие облака, подхватываемые ветром, они быстро плывут вниз, в ущелье ледника Южного.

Отсюда, с пика, виден последний отблеск солнца на полотнищах нашей одинокой палатки. Вокруг палатки никого. Значит все уже забрались в спальные мешки. Еще несколько минут я наблюдаю величественную картину заката и уже в быстро наступающей темноте спускаюсь к бивуаку.

7 сентября.

Мы на леднике Южном. Позади остался километровый спуск с хребта на ледник. Оглядывая его теперь снизу, нам стало понятно, почему невозможен здесь подъем на хребет. Когда мы спускались, некогда было осматриваться, и поэтому даже самые острые моменты как-то проходили мимо сознания. Зато теперь, при воспоминании пройденного пути, в памяти выплывают отдельные эпизоды: спуск по осыпи, камнепад, вызванный неосторожно задетым кем-то «живым» камнем… Особенно запомнился неприятный переход со снега на скалы, когда мы буквально повисали над ледником № 6, цепляясь пальцами за выступы разрушенной породы. Да и ледник принес нам много неприятностей. Ледник имеет крутое падение, а его поверхность вся усеяна мелким камнем. На кошках спускаться невозможно, а без них чувствуешь себя так, как если бы ноги катились на шариковых подшипниках. Валентин и Владимир падали особенно часто, оставляя на этих проклятых камешках кровавые следы от царапин на руках.

Но теперь, повторяю, все это осталось позади – и мы шагаем по ноздреватому снегу ледника Южного.

Этот ледник течет на северо-запад, огибая правобережный скальный массив, точнее хребтик, разделяющий ледники № 5 и № 6. Как всегда, на повороте ледника громоздятся ледяные глыбы. От хребтика, как от центра, радиально расходятся по леднику трещины и пересекают его поперек. Они, как щупальцы гигантского спрута, расползаются в стороны и доходят почти до противоположного, левого берега. Обход их отнял бы у нас много времени, и потому мы выбрали более трудный, но зато более короткий путь между хребтиком и ледопадом и очень скоро вышли на ровную поверхность середины ледника.

Теперь нам видны уже ледник № 5 и язык ледника № 4, – все это также правые притоки ледника Южного, и эти два ледника разделяют небольшой хребтик, которым воспользовались альпинисты в 1932 г. для того, чтобы выйти к верховьям ледника № 5 и оттуда подняться на хребет Академии наук. Ледники № 4 и № 5 пологи, но сильно изрезаны поперечными трещинами; в верхней их части трещины исчезают. Ледники примыкают к почти отвесным снежным стенам хребта.

К концу дня верховья ледника Южного покрылись облаками, видимость ухудшилась, подул ветер. Приблизительно против впадения ледника № 5 мы перешли ближе к левому берегу и на одной из многочисленных здесь срединных морен установили палатку.

5 сентября.

Александр, Владимир и я раскуриваем последнюю трубку табака, который нам подарил Паккирдим. Табак такой крепкий, что после каждой затяжки крыша палатки пляшет перед глазами – мы курим, лежа в спальных мешках; поневоле вспоминаются хорошие папиросы «Северная Пальмира», «Казбек»…

Валентин – некурящий и не разделяет наших желаний. Беспокойно ворочаясь в спальном мешке, он напоминает нам о том, что в природе существуют более приятные вещи, например, жаркое из мяса молодого барашка.

Наше однообразное меню – консервы, колбаса, сыр, печенье и традиционный гороховый суп – нам уже приелось. И теперь на нашем одиннадцатом ледниковом бивуаке, в истоках ледника Гармо, нам захотелось разнообразия.

Наш бивуак расположен у места слияния двух рукавов, образующих ледник Гармо. С северо-востока спускается ледник Беляева; юго-восточный рукав, это – ледник Южный, по которому мы пришли сюда. Над местом их слияния в хребте Академии наук поднимается трехглавая вершина пика Молотова. Ледник Гармо течет отсюда на юго-запад мощной ледяной рекой и несет на своей поверхности несколько срединных морен, растянувшихся на многие километры длинными черными полосами.

В течение одного дня мы прошли весь ледник Южный. Против выхода ледника № 4 мы набрели на маленькое ледяное озерко изумрудного цвета. В поперечнике оно имеет не более 20 м. Берега его представляют абсолютно отвесную и гладкую двухметровую ледяную стенку.

Ледники №№ 1, 2, и 3 имеют совершенно иной характер, чем №№ 4, 5, и 6. Это – короткие, почти висячие ледники. Они сползают с очень большой высоты и заканчиваются ледопадами. Шесть нумерованных ледников являются правобережными притоками ледника Южного, слева в него также впадает несколько небольших ледников. Таким образом, ледник Южный представляет собой сложную систему.

Приблизительно против выхода ледника № 3 или немного ниже его наш путь стал замедляться, мы все больше путались в лабиринте трещин и в конце концов были вынуждены подняться на левый берег. Когда мы переходили через береговой ров, заполненный водой, нас поразила редкая красота ледяных башен, одна из которых была сильно наклонена над водой и наверное обрушилась бы, если бы не тонкая ледяная колонна, поддерживающая ее. Колонна эта образовалась из сосульки, ее размеры несравнимо малы по отношению к масштабам самой башни. Эта удивительная «постройка», воздвигнутая природой, вызвала у нас восторженное удивление.

Левый берег – это широкая, кое-где поросшая травой терраса, поднятая над ледником метров на 150. Эта зелень представляет удивительный контраст с ландшафтом ледника. На площадке террасы синеет еще одно небольшое озеро. Окружающие его камни имеют также синий, переходящий местами в сиреневый, цвет. Вода в озере прозрачная – виден каждый камешек на дне. Почти вплотную к террасе спускается язык одного из левобережных ледничков, и поток, вырывающийся из него, перерезает террасу поперек.

Но вот ущелье кончается, и терраса приводит к большому выступу, на котором между осыпями и грудами ярко-рыжего щебня зеленеет трава. Выступ заключен между ледниками Гармо и Южным и господствует над ними, поднимаясь надо льдом на 100 м. По описанию, здесь должен находиться камень с надписью экспедиции 1932 г. Но мы его не нашли.

Выступ является хорошим наблюдательным пунктом. Отсюда, например, хорошо виден ледник № 1, свисающий со склонов пика Молотова.

Мы рассматриваем место слияния ледников Гармо и Беляева, – его северо-восточного рукава. Туда же подходит с северо-запада еще один крутой и сильно изрезанный трещинами ледник, носящий имя Липского.

Но выступ не только хороший панорамный пункт, отсюда начинается подъем на неизвестную мне снежную вершину[35].

Как ни заманчива была для нас травянистая площадка выступа, мы все же предпочли спуститься на боковую морену ледника Гармо, поближе к воде, и там устроить очередной бивуак.

9 сентября.

Наша одиннадцатая ледниковая ночевка находится в сердце Западного Памира, у стыка его величайших хребтов. Нас окружают гигантские вершины: пики Сталина, Молотова, Гармо и многие другие. Если посмотреть на карту, то видно, что ряд мощных хребтов ответвляется от меридионального хребта Академии наук, отделяющего систему ледника Федченко на востоке от целого ряда ледников на западе.

На севере, перед нами, в районе массива пика Сталина находится стык хребта Академии наук и крупнейшего широтного хребта Западного Памира – Петра Первого. Несколько западнее от него отходит изогнутый хребет ОПТЭ, разделяющий системы ледников Гандо и Гармо. Пик Гармо является узловой вершиной в хребте Академии наук: на северо-восток в этом месте отходит хребет Маркса – Энгельса, а на запад – Дарвазский хребет.

Между широтными хребтами лежат глубокие ущелья, в которых текут большие ледники. Системы ледников Гандо и Гармо дают начало потокам; они, сливаясь у маленького таджикского кишлака Пашимгар, образуют большую горную реку Хингоу. Через этот кишлак проходила в 1916 г. экспедиция астронома Я.И.Беляева, впервые проникшего к верховьям ледника Гармо.

Ледник Гармо имеет ряд левых притоков. Крупнейшими из них являются ледники Шокальского и Ванч-дара. Напротив устья ледника Ванч-дара к леднику Гармо справа выходит ущелье Аво-дара. Здесь Беляев установил астрономический пункт, а впоследствии, в 1931 и 1932 гг., располагался Базовый лагерь отрядов памирских экспедиций Академии наук.

Один из отрядов экспедиции открыл в 1932 г. в Дар-вазском хребте перевал Второй Пулковский в долину реки Ванч. Остальная часть нашего маршрута совпадала с путем этого отряда.

Вполне естественно наше желание: воспользоваться местоположением нашего лагеря, чтобы хорошо осмотреть все окружающее и поснимать. Тем более легко представить себе наше разочарование и негодование, когда утром, выбравшись из палатки, мы увидели, что все вокруг затянуто тяжелыми, свинцовыми тучами. Всю ночь шел снег.

Еще вчера вечером я начал готовиться к предстоящему фотографированию. Целый час я не давал покоя остальным возней в спальном мешке, перезаряжая кассеты для своего ФЭДа и теперь все это оказалось напрасным.

Ветер гонит облака вниз по долине Гармо. Александр, приглядевшись к случайным просветам облаков, предложил: «Задержимся на день и переждем непогоду. Не видеть сердца Памира, значит вообще не видеть Памира».

Ледник Ванч-дара.

Я склонен был поддержать это предложение, но остальные два члена нашей группы и на этот раз напомнили нам о действительном положении вещей. В самом деле, продукты у нас были на исходе. Валентин без колебаний заявил:

«Я могу сказать одно, в этом «Сердце Памира» вчера вечером мы поделили последние крошки сухарей. У нас осталось лишь немного галет. Одиннадцать суток мы в пути, вдалеке от человеческого жилья. Еще, может быть, несколько суток мы должны быть на собственном иждивении. К тому же нас еще может задержать непогода, которая внесет поправки в наши и без того недостаточные рационы. Сегодняшняя погода – плохой признак. Задерживаться нельзя, надо итти вперед».

Пришлось повиноваться здравому смыслу. Тяжело уйти от здешних мест и не увидать их во всей красоте и нетронутом величии. В густой облачной мгле мы зашагали вниз по леднику Гармо.

Слева, не доходя до ледника Шокальского, мы увидели еще один ледник. Он нависал над песчано-каменистым склоном ущелья. Вот, наконец, виден ледник Шокальского. Уровень поверхности его конца на 40—50 м выше основного ледника. Ущелье, в котором лежит ледник Шокальского, уходит сначала прямо на юг, а затем поворачивает на восток.

По леднику Гармо путь легкий, и мы быстро идем вниз. Уже показалось ущелье Ванч-дара, но прежде, чем подойти к нему, мы пересекли ледник по диагонали, перейдя через несколько срединных морен.

Неожиданно для нас вход в ущелье преградило ледниковое озеро. Мы и раньше встречали на ледниках озера, но это было очень своеобразным. Об этом озере не упоминается в описаниях предыдущих экспедиций. Возможно, что участники Экспедиции 1932 г. из Аво-дара прошли другим путем к левому склону ущелья Ванч-дара. А может быть также, что озера тогда вовсе не существовало.

Это озеро вытянулось вдоль берега ледника Гармо на 350—400 м при ширине приблизительно в 100 м. Берег, на котором мы стоим, усеян камнями. Нам видно, как вода озера подтачивает противоположный, крутой берег. По нему к воде спускаются кулуары, по которым время от времени пролетают обломки породы и мелкий щебень.

Ледяной мост через трещину на леднике Ванч-дара.

Часть берега образует каменную стену, которая, словно бастион, охраняет подступы к озеру из ущелья. Но наиболее замечательным является ледяной мост, переброшенный через озеро. Мост – это мощная ледяная арка толщиной около 20 м, почти касающаяся поверхности воды. И вот мы по этому мосту на двадцатиметровой высоте над озером переходим на другую сторону. Итак, мы на противоположном берегу озера в ущелье Ванч-дара. Одноименный ледник не впадает теперь в ледник Гармо, и только вырывающаяся из-под его языка речка несет свои воды к леднику Гармо, образуя местами спокойные заводи.

Мы уже подходили к намеченной нами для ночевки удобной площадке на желтом речном песке, как вдруг Валентин бросился в сторону с радостным криком. Он поднял с земли полено арчи и, размахивая им в воздухе, кричал: «Мы на правильном пути – здесь были люди». Действительно, на полене виднелись обгоревшие места – значит, оно было в костре. Здесь в ущелье арча не растет, следовательно, ее могли занести, а тем более зажечь только люди. За все время перехода по леднику Гармо мы нашли первое вещественное доказательство, свидетельствующее о том, что здесь были люди.

Широкое ущелье Ванч-дара уходит на юг и затем поворачивает на восток, как и все ущелья этой системы. Ущелье окаймляется скальными гребнями, с которых сползают голубые висячие леднички. Голубизна их резко выделяется на фоне освещенных закатными, лучами солнца склонов. В это время дня лед в горах всегда кажется рельефнее, чем утром.

Вечером, на бивуаке, мы долго не могли уснуть: находка Валентина привела нас в возбужденное состояние. Кусок обгоревшего полена уже давно сгорел в нашем костре, уже был закончен скудный ужин, а разговоры о прошлых экспедициях и оставшейся части нашего маршрута продолжались еще очень долго.

10 сентября.

Рассвет. Пока Владимир и Валентин готовят завтрак, Александр и я сооружаем невдалеке от палатки тур. Поблизости крупных камней нет, поэтому мы носим их от конечной морены ледника. Александр водрузил последний камень на вершине нашего сооружения – тура, а я написал записку и вложил ее в него. Посидев несколько минут, мы побрели к бивуаку. Остановившись на полпути, мы оглянулись: груда камней одиноко чернела в туманной дымке морозного сентябрьского утра. Вдали еле-еле проступали сквозь молочно-белые облака неясные контуры верховий ущелья.

В утренней тишине этих глухих мест нас охватило особое, немного грустное, но в то же время и торжественное настроение. Когда-нибудь люди натолкнутся на этот тур и, быть может, будут радоваться этому привету своих предшественников так же, как и мы вчерашнему полену. Но кто будут эти люди? Этого, конечно, никто не знает; можно сказать лишь, что это будут пытливые и смелые советские люди.

Постепенно все кругом оживает. Тают облака. Под теплом первых утренних лучей солнца многочисленные ручейки побежали по льду. Шум речки на леднике усиливается – начинается день.

Когда мы пришли к палатке, нас уже ждал горячий завтрак.

Сборы наши были недолги, и мы вскоре выступили по направлению к леднику.

На конечной морене ледника Ванч-дара каменные обломки перемешались с глыбами льда, затрудняя выход на ледник. Единодушно мы решили избежать этого пути, и поэтому с бивуака сразу направились по левому склону ущелья, поросшему в некоторых местах травой. Александр мерным шагом начал подъем, за ним гуськом вытянулись все остальные. Через некоторое время мы поднялись довольно высоко, и ледник находился под нами. Тогда мы прекратили подъем и пошли вдоль склона, постепенно приближаясь к леднику. Склон здесь рыхлый, его поверхность размыта дождями. Итти трудно. Вот я вижу, как Валентин, напрягая силы, хочет удержаться на склоне, но предательский, рыхлый грунт рушится под ногами, и наш товарищ съезжает на несколько метров вниз по склону. Он пытается задержаться руками за траву, но растения вырываются с корнями, Валентин" катится дальше и, наконец, по колени застревает в песке. Он встает на ноги и с большим трудом снова взбирается вверх.

Так, съезжая вниз и снова взбираясь вверх, мы прошли метров шестьсот и только после этого спустились на относительно ровную поверхность ледника.

Вокруг все расчистилось от туч, и теперь нам хорошо видны верховья ледника. Яркие лучи солнца отражаются ото льда, слепят глаза. Только через дымчатые очки можно смотреть на яркую белизну ледяного покрова. Пользуясь коротким отдыхом, мы внимательно изучаем верховья.

Александр извлек из рюкзака описание пути отряда экспедиции 1932 г. Владимир читает вслух:

«Впереди, немного левее нас, возвышался, замыкая ущелье, неизвестный пик. У его подножья ледник поворачивал налево. Прямо против нас куда-то шел крутой ледяной подъем, который постепенно становился пологим и затем поворачивал вправо. Может быть, он вел к какому-то перевалу, но куда и к какому? Возможно, что это и был путь, которым шел Беляев шестнадцать лет назад и который он назвал Пулковским перевалом».

Но мы видим перед собой в глубине ущелья, примерно в двух километрах от нас, не один, а два пика. Более близкий покрыт фирном почти до самого подножья. Тот, что дальше, имеет вершину, оголенную от снега, и только восточный склон его спадает крутым снежником к леднику. Вблизи этих вершин ледник действительно поворачивает на восток. Оба пика имеют крутые «ледяные подъемы, с пологим выходом куда-то вправо». Какой из них был «левым» пиком, «вправо от которого» восемь лет назад поднялся отряд экспедиции на вновь открытый перевал? Какой из этих пиков надо было принять за ориентир? Мы все согласились, что Левым пиком был второй, что левее[36] и дальше от нас. На него мы и взяли теперь направление.

Поверхность ледника напоминает застывшие гигантские морские волны. С гребней этих волн мы попадаем в глубокие впадины между ними, и тогда окружающий вид совсем скрывается от нас. Снова и снова взбираемся мы с тяжелыми рюкзаками на ледяные гребни. Иногда в какой-нибудь впадине видна огромная трещина. Наконец это «волнообразное» движение так нам надоело, что мы пошли в обход, ближе к правому берегу, где чернели морены.

Теперь мы, как говорят моряки, находились на траверзе фирнового пика, и нам хорошо был виден крутой ледяной подъем с несколькими ледопадами на запад от него. Этот ледник подходит к какому-то большому фирновому цирку. С фирнового пика над ледником Ванч-дара нависают огромные карнизы, и у скалистого основания пика прямо на леднике лежат многочисленные снежные конусы лавин. Здесь же вблизи, в южном направлении, круто вверх уходит ледяной подъем к фирновому цирку Левого пика. У основания этого ледяного подъема прямо на леднике устраиваем бивуак.

Отсюда ледник Ванч-дара поворачивает на восток, и потому нам очень хорошо видно, что в трех километрах от нас он замыкается снежным цирком, над которым поднимается округлая снежная вершина, которую в 1932 г. участники экспедиции нелепо называли: «кумпол». Западнее этого красивого купола линия хребта понижается, образуя почти вровень с ледником снежную седловину. Это и есть Пулковский перевал, которым 24 года назад прошел Беляев на юг, в долину реки Ванч.

11 сентября.

На голову мне сыплется град ледяных осколков. Это вверху, у края ледяного подъема, Александр вырубает последнюю ступень. Ледоруб со звоном впивается в лед. Удар, второй, третий, и ступень готова. Александр уже вступил на пологое фирновое поле под Левым пиком.

Теперь ледник на 50 м ниже нас, Левый пик совсем рядом, в каких-нибудь 500 м. Он поднимается отсюда на столько же, а от него, слегка понижаясь на запад, отходит зубчатый скальный гребень. Его скрывает от нас другой, снежный гребень, который подходит к южной стороне фирнового пика. Фирновый подъем уходит куда-то вправо между охватывающими его полукольцом скальным и снежным гребнями.

«Там и должен быть перевал», – заявил Валентин. Действительно, в этом цирке не было другого места, хотя бы отдаленно напоминавшего перевал.

Не отдохнув и одной минуты, ускоренным шагом мы поспешили к этому месту. Уже близок зубчатый гребень. Его стены отвесно спадают в цирк, Tf у их основания по всей его длине тянется волнистой линией подгорная трещина. Через 30 минут мы стоим у поворота вправо.

Но какое разочарование ждало нас здесь. Скалистый гребень, не понижаясь, соединялся со снежным, и фирновый цирк упирался в стену. Никакого перевала здесь нет. Очень крутой снежный склон примыкал к отвесным скалам.

«Что за чертовщина, – воскликнул Владимир, – неужели мы ошиблись, и Левым пиком они в 1932 г. считали не этот, а фирновый пик?

«Когда вчера мы смотрели от ледника Гармо, этот пик действительно был слева, и он по праву называется Левым», – возразил Александр.

В чем же наша ошибка? Мы еще и еще раз перечитываем описание. Все сходится. Но где же в таком случае перевал? Остается все же предположить, что мы ошиблись, и ориентиром должен быть фирновый пик.

Обстоятельство, которому мы не придали вначале должного значения, объясняло недоразумение. Когда мы наблюдали верховья ледника Ванч-дара, мы находились на правом берегу ледника. Отряд экспедиции 1932 г., покинув свой лагерь в Аво-дара, мог попасть на ледник ближе к его левому берегу. А оттуда именно фирновый пик мог казаться им левым. Возможно даже, что фирновый пик совершенно загораживал вид на тот, у подножия которого мы сейчас сидим. Ясно было, что ошибка стоила нам потери одного дня.

Покинув фирновый цирк, мы быстро спустились обратно на ледник. Потерянного времени наверстать, конечно, нельзя, но мы невольно спешим к фирновому пику, чтобы засветло как можно выше подняться. Делая лишь короткие остановки для отдыха, к концу дня мы поднялись уже по боковому леднику выше ледопада. Отсюда путь идет на запад, и фирновый пик остается на восток от нас.

У левобережной морены ледника мы установили палатку для ночлега.

12 сентября.

С бивуака мы вышли очень рано, хотелось сегодня же пройти перевал и спуститься на южную сторону Дарвазского хребта. Пятнадцать суток непрерывного перехода среди скал и льда наложили известный отпечаток на наше состояние. Мы начали уставать, и потому стремление добраться к населенным местам было у нас очень сильным. Мы стали немного раздражительными и остро воспринимаем мелкие неполадки нашей походной жизни. Вчера в первый раз мы легли спать молча, не проронив ни слова. Правда, каждый из нас понимает никчемность раздражения и поэтому старается сдерживать себя по мере возможности.

Перевальная точка еще скрыта от нас, но весь подъем до нее уже виден. От вершины фирнового пика к западу идет отвесная ледяная и снежная стена. Волнистой линией своего гребня она упирается в гряду черных скал и затем, описывая полукруг, подходит к другой снежной вершине, расположенной уже западнее нас. Эта вершина имеет округлые очертания, среди ее снегов кое-где виднеются черные скалы. Здесь стена кончается. Восточная сторона вершины, обращенная к нам, спадает в цирк крутым снежником. Цирков здесь два. Второй цирк еще выше и северо-западнее. К. нему спускается менее крутой склон той же вершины. И что расположено за верхним цирком, нам не видно.

После двух часов кружения среди трещин ледника, мы поднялись в первый цирк. Левый пик и отсюда имеет величественный вид, который ему придают сверкающие фирновые массы. Подняться на эту вершину можно только I запада по волнистому гребню. Александр предложил назвать эту вершину именем Е. М. Абалакова – первовосходителя на пик Сталина. Мы присоединились к этому, предложению.

Подъем от первого цирка во второй, верхний, идет снова по крутому фирновому склону. Мощные фирны склона расколоты широкими трещинами, которые открывают перед нами свою бездонную глубину. Но мы находим снежные мосты через них, еще достаточно прочные в утренние часы. От этих мостов вниз, в темноту трещин свисают огромные сосульки, достигающие длины более 3 м. Такой картины мне еще не приходилось видеть. Я представляю себе, как эти игольчатые массы льда в полдень, когда палящие лучи солнца ослабляют их связь с поверхностью ледника, рушатся вниз, раскалываясь на тысячи кусков! А сейчас они свободно выдерживают вес человека.

Теперь мы вступили в верхний цирк и подошли вплотную к замыкающей его с запада высокой зубчатой каменной гряде.

Мы поднялись на гребень этой каменной гряды. Это – последний рубеж нашего продвижения на запад. Высота около 4500 м. По ту сторону гряды идет бесснежный спуск по осыпи из мелкого щебня и песка. В конце склона виден большой ледник, уходящий на север к леднику Гармо. С противоположной стороны ущелья поднимаются незнакомые нам вершины, с которых сползает большое количество больших и малых ледников. Это ущелье ледника Мамбуни-дара.

Из цирка, в котором мы находимся, идет крутой, но небольшой снежный подъем прямо на юг, к полуовалу седловины между двумя снежными куполообразными вершинками. Левая из них и есть как раз та, в которую упирается ледяная стена, идущая от пика Абалакова. Теперь уже мы твердо можем сказать, что эта седловина есть перевал Второй Пулковский через Дарвазский хребет.

Наконец мы на перевале. В лицо нам дует очень холодный резкий ветер. По случаю выхода на перевал мы съели последнюю банку сардин.

В последний раз любуемся окружающей панорамой. На юге перед нами большое ущелье. Его склоны, покрытые сплошным зеленым покровом, радуют взор. Нам хорошо видно, что это ущелье, идущее на юг, постепенно "поворачивает на юго-восток и выходит в большую долину, прорезающую горы с востока на запад. Это – долина реки Ванч. Там мы должны найти населенные места людей. На востоке нам хорошо видны массивы пиков Сталина и Молотова. Пик Сталина гигантской трапецией вздымается в синеву неба, господствуя над всеми окружающими вершинами.

Теперь скорее вниз, на юг, в теплые зеленые долины. Быстро спустившись по снежнику, мы пошли правым берегом речки, берущей начало в этом районе. Три часа назад мы еще были в царстве снега, а теперь по пояс утопаем в зарослях альпийских трав.

Ниже в наше ущелье справа входит боковое маленькое ущельице, в самом верху которого отчетливо видно зеленое, как изумруд, озеро. От него тоже течет речка, и там, где наше ущелье поворачивает на юго-восток, она сливается с той, по правому берегу которой мы сейчас быстро спускаемся вниз. Не доходя до места слияния, на большой травянистой площадке мы увидели загон для скота, сооруженный из камней. Это значит, что таджики пригоняют сюда летом скот из Ванча.

Но вот, наконец, и слияние двух речек, дающих начало речке Оби-мазар, правому притоку Ванча. Встречающиеся почти под прямым углом струи рек вспенивают и без того бурлящие воды. Раздевшись и уложив вещи в рюкзаки, мы перешли вброд боковой приток. Вода в речке безукоризненной чистоты, но такая холодная, что ноги сводит судорога. На первой же удобной травянистой площадке, свободной от камней, мы расставили палатку. Окружающая местность, покрытая зеленой травой, кажется нам непривычной после длительного похода среди ледников.

Завтра мы должны обязательно спуститься к таджикским кишлакам. Продукты у нас уже кончились. На четверых у нас осталось несколько бульонных кубиков, горсть изюма, две ложки какао и несколько конфет. Нетрудно догадаться, что было бы, если непогода нас задержала где-либо на двое-трое суток. Нужно отметить, что во все время нашего перехода погода была для нас очень благоприятной. Приятно рассуждать о возможных осложнениях уже теперь, лежа в теплых спальных мешках, когда на расстоянии дневного перехода от нас населенные места, где мы сможем достать продукты.

В ДОЛИНЕ РЕКИ ВАНЧ.

13 сентября.

Река Оби-мазар белой змейкой вьется по ущелью. Кругом все поросло травой. Даже на выносах каменных осыпей растет трава. Там, где дно ущелья становится пологим, река образует заводи. Здесь она разделяется на многочисленные рукава, скрытые среди буйных зарослей ивняка и березы. Жирные куропатки совсем не пуганы. При нашем приближении они даже не улетают, а ленивыми прыжками поднимаются вверх по камням осыпи, как бы уступая нам дорогу. Валентин – страстный охотник, глядя на эту картину, окончательно расстроился. Чуть ли не со слезами на глазах он простонал: «Эх, ружьишко бы сейчас!».

Ущелье постепенно сужается, русло реки приобретает большую крутизну. Поток все больше бурлит и пенится. Уже во второй раз нам встречается красивая арка, промытая рекой в снежном завале. Еще ранней весной грунтовая лавина завалила реку, напор воды постепенно увеличивался, и настал момент, когда она промыла завал и теперь спокойно протекает под снежным мостом, по которому свободно можно перейти на другой берег.

Берега становятся все более высокими и обрывистыми, и перед выходом реки в долину Ванча она уходит в глубокий скальный каньон, откуда доносится только глухой рев беснующегося потока. По мере того, как мы всё больше отходим от реки, поднимаясь по косогору и пробираясь сквозь заросли колючей арчи, нам все чаще попадаются на пологих травянистых площадках многочисленные звериные тропинки.

В просвете ущелья Оби-мазар нам уже видна долина Ванча. Видно, как тонкая змейка Оби-мазар сливается с широким потоком реки Ванч. На противоположном левом берегу Ванча, на высокой речной террасе, приютились хижины таджикского кишлака Пой-мазар. Долина Ванча видна, как с птичьего полета: она находится ниже нас примерно на километр.

Продолжая двигаться по склону, мы вышли из ущелья Оби-мазар и, поворачивая все больше вправо и вверх, поднялись на большую, ровную террасу правого склона долины Ванч. Терраса поднята над дном долины больше, чем на километр. На противоположной стороне долины высоко и круто поднимаются склоны Ванчского хребта, за которым лежит долина другой мощной горной реки Язгулема. Вся долина Ванча по-прежнему хорошо видна. Панорама очень напоминает вид на долину Мук-су с перевала Терс-агар.

Западный Памир вообще резко отличен почти во всех отношениях от Восточного. Климат, растительный и животный мир, население и его хозяйственная деятельность – все совершенно другое. Если долины Восточного Памира широкие, и по ним медленно текут реки, то в узких долинах Западного Памира, порою переходящих в ущелья с отвесными склонами, реки текут стремительно. Здесь горные хребты и отдельные вершины более грандиозны, чем на Восточном Памире. Высота долин значительно ниже, а относительные высоты хребтов много больше. Климат здесь теплее и богаче осадками: поэтому разнообразнее фауна и флора.

Народы Западного Памира живут оседлой жизнью и, несмотря на неблагоприятный рельеф, издревле занимаются земледелием. С колоссальным трудом они осваивали под земледельческие культуры все, хотя бы мало-мальски пригодные, клочки земли на речных террасах, на конусах выносов и на древних моренах. Отсюда сверху, нам видны эти небольшие поля, к которым тонкой сетью расходятся многочисленные арыки.

Спуститься с террасы прямо в долину невозможно. Вниз уходит очень крутой склон. Собственно говоря, мы и не думали сразу спускаться вниз. По террасе вьется хорошо утоптанная тропинка, по которой мы и пошли, рассчитывая, что она рано или поздно приведет нас в долину. В полукилометре пути по тропе, мы увидели летовку, стены которой выложены из камня, а крыша представляет собой переплетенные ветви деревьев, засыпанные слоем земли. Внутри нее царит полумрак. Сквозь единственное отверстие в крыше для выхода дыма едва пробивается дневной свет. Все почернело от копоти. Видимо, пища готовилась здесь же прямо на костре, рядом лежит чугунный казан. Недалеко от жилой постройки каменная ограда – загон для скота. Да и вода здесь совсем рядом – в 200 м отсюда протекает ручей. Сюда на сочные травы альпийских лугов таджики выгоняют летом скот. Эта мера связана не только с наличием здесь хороших пастбищ, но и со стремлением уберечь от порчи и без того скудные посевы. Сейчас, осенью, когда уже снят урожай, скот угнан в долину, и летовка будет пустовать до будущей весны.

Вскоре тропа свернула с террасы и по крутому склону большими зигзагами начала спускаться в долину. Мы уже видели, что тропа должна привести нас к небольшому кишлаку Ван-Ван на правом берегу Ванча. Мы знаем из описания, что этот кишлак богат фруктовыми деревьями, а для наших уже немного истощенных желудков это было опасно.

«Да, на зелень ни в коем случае набрасываться нельзя, – предупреждал заранее Валентин, – помните, что легкомыслие может плохо кончиться».

Вдали уже показались густые заросли деревьев, среди которых мы едва различили две-три постройки. Это и был Ван-Ван. В § часа дня мы спустились к кишлаку. Но едва только мы подошли к первым же деревьям, нашим взорам предстали отяжелевшие от обилия созревших плодов ветви деревьев. Сочные пожелтевшие яблоки едва держались на ветвях, груши, слегка покрытые матовым налетом, темные, сочные сливы, придающие деревьям багровую окраску – все это в изобилии окружало нас. Разве можно было устоять и вспомнить о предусмотрительных предостережениях Валентина, которого и самого нельзя было оторвать от сочных фруктов. Еще через несколько минут нам пришлось есть кислое молоко и арбузы, которыми нас угостил гостеприимный хозяин первого же дома, куда мы пришли. Наш отказ мог показаться хозяину обидным, и мы безнадежно махнули рукой на вероятную реакцию своих желудков: «Будь что будет!» – сказал Валентин, заканчивая кислое молоко и принимаясь за арбуз.

16 сентября.

Когда наши дни с утра до вечера были заполнены тяжелой работой, которая представляла собой движение по ледникам, мы как-то не обращали внимания на наш внешний вид. Было не до этого. Но теперь, когда мы снова оказались среди людей, наш далеко не привлекательный вид нам же самим стал неприятен. Штормовые костюмы были выпачканы грязью и кое-где порваны. Обгоревшие и обветренные лица обросли густыми бородами. Мы принялись срочно приводить себя в порядок.

Наш приход сюда из ущелья Оби-мазар вызвал у жителей маленького кишлака удивление. Старики, показывая руками в ту сторону, откуда мы пришли, повторяли один и тот же вопрос: «Музтаг?»[37] и недоуменно покачивали головой. Они привыкли, что люди приходят только со стороны низовьев Ванча. После долгого объяснения посредством жестикуляции с хозяином дома мы выяснили, что он еще не забыл, как 8 лет назад тем же путем пришли сюда люди в таких же, как и у нас, ботинках на металлических шипах. У них за плечами были такие же вещевые мешки, а в руках ледорубы. Речь шла об отряде экспедиции 1932г.

Хозяин дома – старик с большой седой бородой и слезящимися глазами. Поверх широких шаровар опускается почти до колен просторная белая рубаха. Старик, несмотря на свой преклонный возраст, еще крепок. Широкая грудь и плечи свидетельствуют о здоровье и силе. Я видел, как он гнал двух черных буйволов, запряженных в волокуши[38]. С горных лугов он привозил скошенную траву на этих своеобразных санях. В ущельях Западного Памира вьючные тропы еще не видели колес. В любое время года по тропинкам, на головокружительных высотах, все грузы перевозятся вьюком или на волокушах. Под вечер старик усаживался на веранде своего домика и занимался починкой обуви для всей своей многочисленной семьи. Фактически руководит всей семьей его жена. Большая часть работы лежит на ее плечах.

Одежда местных таджиков, особенно стариков и детей, очень скромна, но зато молодежь не прочь щегольнуть костюмом, украшенным вышивкой. Особенно мне запомнился один из собеседников старика. Это был молодой таджик. На очень смуглом лице из-под густых темных бровей смотрели красивые черные глаза. Правильной формы нос и несколько выдающаяся вперед нижняя челюсть придавали лицу волевое выражение. Тщательно подстриженная и подбритая черная клинообразная бородка на лице соединялась с бакенбардами. Его крепкое телосложение ясно обозначалось под широким полосатым халатом, подпоясанным кумачевым поясом. На голове красовалась новая тюбетейка с яркими узорами, которой он, видимо, очень гордился. На нем были мягкие сапоги собственного изготовления, они подчеркивали легкость его походки.

Небольшой глиняный домик – жилище семьи гостеприимного старика-таджика. Южная сторона дома выходит открытой верандой в фруктовый сад. С веранды, сквозь ветви деревьев, можно видеть реку Ванч, текущую по долине на запад, где неясные голубые контуры гор уходят в сторону Афганистана. Выше дома по склону есть ровная площадка для молотьбы хлеба. Ее окружают несколько деревьев. Там, где их ветви расходятся в пышную шапку листвы (в двух-трех метрах над землей), устроены площадки, к которым приставлены лестницы. На этих площадках в летнее время ночует вся семья. Даже люльки грудных детей внесены наверх. Молодые горцы уже с пеленок получают основательную закалку во время ночных заморозков, которые здесь нередки.

Дома кишлака Ван-Ван.

Кишлак Ван-Ван, как я уже упоминал, весь утопает в зелени. Я никогда еще не встречал такого обилия яблок: Маленький кишлак не в состоянии потребить всех плодов[39]. Яблоки повсюду валяются под ногами, плывут по арыкам и, если сделать на несколько минут запруду, то их можно вытаскивать из воды ведрами. Плоские крыши домиков сплошь засыпаны ими – это сушатся запасы на зиму. Домашний скот тоже поедает фрукты. И, несмотря на это, большая часть яблок, переспевая, падает с деревьев и сгнивает. По ночам к кишлаку близко подходят медведи полакомиться яблоками. Собаки со всего кишлака, почуяв зверя, поднимают невероятный шум.

Местные таджики ощущают недостаток соли, снабжение которой почему-то в это время было плохо организовано. Как раз в связи с этим произошел случай, поставивший нас в неловкое положение. В ответ на любезное гостеприимство хозяина, мы также хотели отплатить чем-нибудь полезным. Когда старик попросил у нас соли, Валентин с готовностью принялся искать ее в своем рюкзаке, он вытряхнул все содержимое из рюкзака, но соли в нем не оказалось. Тогда мы обшарили и свои мешки, но и в них не было соли. Мы установили, что Валентин оставил соль на месте последнего бивуака в ущелье Оби-мазар. Нам было очень неловко перед стариком, терпеливо ожидавшим результата наших поисков. Другой случай помог нам полностью реабилитировать себя в глазах этой таджикской семьи.

Веранда таджикского дома в кишлаке Ван-Ван.

Когда мы пришли в кишлак, то первым встречным был больной мужчина с желтым изможденным лицом. Он тяжело дышал и все время на что-то жаловался. Разумеется, мы его не понимали. Александр взял на себя миссию врача. Диагноз установить оказалось нетрудно: у таджика был приступ малярии. В качестве «местного средства» больной держал на животе компресс из листьев неизвестного нам растения. Александр дал ему порошок акрихина. На другой день этот таджик с благодарной улыбкой пожимал нам всем руки. Предпочтение было отдано, понятно, Александру, который успел в кишлаке прослыть за доктора.

Груша в садах кишлака.

Помост на деревьях для ночевок летом.

Но как ни приятно отдыхать и наслаждаться фруктами, задерживаться в кишлаке нам нельзя. Впереди еще не пройденная часть маршрута, кольцо которого нам предстояло замкнуть. Перед выходом надо было предпринять все меры, чтобы обеспечить себя продовольствием на дорогу. Для этой цели мы решили купить козла, но сразу же наткнулись на серьезные препятствия. Во-первых, мы не говорили и ничего не понимали по-таджикски так же, как и таджики по-русски. Во-вторых, мы были сильно стеснены в деньгах, а это, как известно, заставляет торговаться. В-третьих, в наш «торг» вмешалась жена старика и, что еще хуже, она играла в переговорах главную роль. Ее совсем не интересовало, сумеем мы или нет на оставшуюся сумму денег добраться до города Ош. Она упрямо показывала на свою поношенную одежду, давая тем самым понять, что нуждается в ткани и больше знать ничего не хочет.

Неожиданно положение изменилось. Из соседнего кишлака, расположенного ниже по долине, где уже знали о нашем появлении, пришли два молодых таджика. Это были А. Надимов, учитель школы, и И. Давлятов – заведующий почтовой связью в долине Ванча. Оба они – представители молодой советской таджикской интеллигенции. Учитель лишь год назад закончил педагогический техникум в Сталинабаде. Таким образом, одно из наиболее диких когда-то ущелий Памира теперь имело свою школу!

Пришедшие таджики почти свободно разговаривали по-русски и очень помогли нам. Особенное внимание проявил А. Надимов. Нам удалось не только купить козла по доступной цене, но и условиться с хозяином другого дома относительно выпечки нам лепешек на дорогу.

Мы перешли ночевать в другой дом; наши новые хозяева провели всю ночь в хлопотах. Всю ночь разваривалось на очаге мясо старого козла и пеклись лепешки. Наш новый хозяин тоже оказался весьма щедрым на угощенье. Но блюда были те же – кислое молоко и арбузы. Вечером на лужайке Александр демонстрировал перед собравшимися жителями кишлака нашу походную кухню. Особое восхищение у окружающих вызвало горение сухого спирта.

Когда мы узнали через наших добровольных переводчиков о том, что хозяин умеет играть на дутаре, мы попросили его исполнить какой-нибудь из национальных напевов. Он долго отказывался, но в конце-концов согласился. Песнь под аккомпанемент дутары, которую исполнил этот таджик, произвела на нас очень сильное впечатление, несмотря на то, что мы не понимали ни слова. Мы все слушали, затаив дыхание. В тишине вечернего полумрака неслись слова песни; им вторили звуки несложного двухструнного музыкального инструмента; они то замирали, то с новой силой нарастали после непродолжительных пауз. Лежа на траве, я видел, как в небе одна за другой загораются звезды, начинается ночь. Песня постепенно затихает, и последний, едва слышный, звук струны заканчивает мелодию. Я слышал много монотонных напевов в Средней Азии и на Восточном Кавказе и рассчитывал, что и здесь будет что-либо подобное. Но сила чувства, заложенного в мотиве, и прекрасное исполнение были для меня совершенно неожиданными. Учитель объяснил, что наш хозяин исполнил свою любимую вещь.

На следующий день рано утром мы тепло распрощались с жителями кишлака Ван-Ван. Мы не знали, как отблагодарить молодого учителя за проявленные к нам внимание и заботу. Лучшее, что мы придумали с Александром – подарить ему мой свитер. За пределами кишлака нас еще долго провожали малыши-таджики с огромными, но легкими плетеными корзинами. Эти корзины гораздо выше некоторых из малышей. Ребятишки приходят сюда за яблоками из кишлаков, расположенных ниже по течению Ванча.

Из Ван-Вана мы направились вверх по долине, по хорошо проторенной тропе к кишлаку Пой-Мазар. Тропа, оттесняемая рекой к правому склону долины, поднимается вверх по нему высоко над долиной, а затем короткими серпантинами опускается к реке и переходит на левый берег по типичному для Памира висячему мосту. На высокой левобережной террасе, среди зарослей ивы и тополя расположился кишлак Пой-Мазар. Несмотря на то, что от Ван-Вана его отделяет не более четырех километров, мы не увидели здесь ни одного фруктового дерева.

В Пой-Мазаре Александр, несмотря на то, что мы все возражали против этого, деятельно принялся за розыски проводников. Необходимости в них, по-моему, не было, но его неожиданное желание мне было понятно. В прошлом году он уже однажды тонул в реке Бартанг и теперь побаивался переправ через горные реки. Нам предстояло переправиться через бурную и опасную реку Абду-кагор, Александр твердо верил в таджикский способ переправы через реки, с которым он познакомился в своих предыдущих путешествиях. Одного проводника он подобрал быстро, а второго, его товарища, пришлось ждать до момента, когда он спустится с гор. Из-за этого ожидания Целый день был потерян, и мы заночевали на окраине кишлака.

С проводниками мы договорились о следующем: они обязаны выполнять функции носильщиков до Абду-кагора и обязательно должны переправить нас на другой берег. Я думаю, что они не очень хорошо поняли, чего мы от них требуем: переговоры происходили главным образом при помощи жестов.

Кишлак Пой-Мазар – последний населенный пункт в долине Ванча, для нашего маршрута он является поворотным пунктом: отсюда нам предстоит повернуть снова на восток. Нам придется пройти в верховья долины и подняться по леднику Географического общества к перевалу Кашал-аяк на ледник Федченко, по которому мы спустимся к метеорологической станции. Там нас уже ждут зимовщики. Там же лежит наш ящик с продовольствием на обратный путь. Когда мы расставались с караваном, то вместе с этим ящиком передали на метеостанцию и записку с сообщением предполагаемого срока привода на метеостанцию – 20 сентября. Теперь у нас оставалось уже очень мало времени на путь к станции, и мы знали, что в случае, если не выдержим контрольного срока, станция по радио поднимет тревогу и наши альпинистские организации будут предпринимать поисковые и спасательные работы. Этого допустить нельзя, нужно спешить!

Сегодня утром мы покинули кишлак. Постепенно исчезают зеленые луга и таджикские летовки на них. Их место занимают каменистые площадки и осыпи левого склона долины. Мы медленно продвигаемся на восток в верховья долины Ванча. В своих верховьях эта долина разделяется на два самостоятельных ущелья. Из левого, северо-восточного, выползает грязная масса языка ледника Географического общества. Его поверхность почти сплошь погребена под моренами. Из правого, юго-восточного, узкого ущелья вырывается с шумом река Абду-кагор. Она сливается с потоком, вытекающим из-под ледника Географического общества и образует реку Ванч. Для того чтобы попасть на ледник Географического общества, для нас неизбежна переправа через Абду-кагор. Вот мы стоим у его берега. Это – очень бурная река; она неширока – всего 8-9 м, но подходящего брода нет. Глухой шум камней, влекомых по дну, заглушает наши голоса.

Наши, проводники, до сих пор честно выполнявшие функции носильщиков, несомненно, считали свою миссию законченной. Они улеглись на песчаной отмели берега, предоставив нам самим думать о переправе. Показывая на реку и отрицательно качая головами, они, видимо, пытались объяснить нам, что переправа здесь по меньшей мере безумна. Один из них, показывая рукой в низовья долины, объяснил жестами, что надо возвращаться обратно и что они нам в этом помогут. Незнание языка, как это часто бывает с экспедициями, привело к очередному недоразумению. В другой раз мы бы вволю посмеялись над создавшимся положением, но сейчас нам было не до шуток: время не ждало, контрольный срок прихода на метеостанцию был близок.

Перед нами был выбор: вернуться обратно и через мост, который находится ниже Пой-Мазара, перейти на правый берег Ванча и по той стороне подойти к леднику Географического общества или попытаться перейти здесь. Но первое решение означает потерю по крайней мере двух дней. Язык ледника сейчас находится от нас всего в нескольких десятках метров, до ледника, как говорят, рукой подать. Но эта девятиметровая полоса воды преграждает нам путь. Мы решили во что бы то ни стало перейти ее сегодня[40]. Река вздулась от усиленного дневного таяния ледников, и переправа через нее сейчас крайне опасна. Но ждать до утра, когда уровень воды станет ниже, мы не можем, так как должны ночевать на другом берегу, чтобы с восходом солнца выйти на ледник Географического общества.

Вскоре мы нашли единственное место, где поток делился на два рукава. В каждом из них течение было несколько спокойнее. Переход в этом месте был, конечно, легче, но все же оставался опасным. Ближайший к нам поток был очень бурлив и опасен, а тот, что за островком, уже много спокойнее и мельче. Посоветовавшись, мы приняли план переправы. Первым переправляться должен был я. Сняв верхнюю одежду и освободившись от рюкзака, я оставил на ногах ботинки, чтобы случайно не поранить ноги камнями. Обвязавшись концом веревки, которую держали мои товарищи, я вступил в бурлящий поток. От взгляда на стремительное течение у меня закружилась голова, и поэтому я смотрел поверх воды на камни островка. Вода уже выше колен. С большим трудом переставляю ноги, напор воды усиливается, отрывает меня от грунта, отводит поднятую ногу в сторону течения. Вот уже середина потока. Вдруг под ногами исчезла опора, я погрузился в воду и успел лишь крикнуть: «Держи!». За шумом реки меня, понятно, не услышали, но Валентин и Владимир, вероятно, по выражению моего лица, догадались, в чем дело. Веревка мгновенно натянулась, и я удержался на ногах. Ощущение такое, что вот-вот поток собьет меня с ног и понесет вниз по течению, ударяя о камни. Наконец, мне удается сделать еще шаг вперед. Веревку постепенно ослабляют и дают мне возможность сначала приблизиться к островку, а затем и вступить на него. Самое трудное сделано – через поток протянута веревка, с помощью которой Александр и Владимир перенесли рюкзаки. Валентин переправляется последним. Он расплатился с носильщиками, с удивлением следящими за нашей затеей.

Второй поток мы преодолели быстро. Нам теперь хорошо видно ущелье Абду-кагор. В глубине его крутые склоны сужаются, и в самых верховьях, украшая ущелье, высится одинокая белоснежная вершина. Она освещена вечерним солнцем и в темном ущелье сияет, как белый клык.

У одинокого валуна огромных размеров, в нескольких метрах от ледника, мы поставили палатку. Недалеко отсюда много сухих сучьев арчи, которая выделяется зелеными пятнами кое-где на окружающих склонах. После переправы мы сильно продрогли и с большим удовольствием грелись у костра. Кругом разложили подмокшее снаряжение. Валентин готовит необычайный ужин – гренки на козьем жире.

В ОБРАТНЫЙ ПУТЬ.

18 сентября.

Мы опять среди ледяной стихии. Обстановка нам уже хорошо знакома, и это притупляет интерес к окружающему. К тому же мы очень спешим. Мы рассчитывали за один дневной переход пройти ледник Географического общества, но вся его поверхность почти до самых верховий покрыта мореной, по хаотическим нагромождениям которой итти трудно. На перевал подняться в первый день мы не успели. Чистый лед на леднике виднелся у правого берега неширокой полосой, но на ней видны трещины и едва ли там мы могли бы двигаться быстрее. На морене мы и заночевали.

Ледник Географического общества имеет в длину около 10 км. Он течет по довольно пологому ложу, почти точно с северо-востока на юго-запад. Склоны ущелья, особенно по выходе ледника, покрыты травой, среди которой кое-где темно-зелеными пятнами выделяется арча. По многочисленным, очень узким, расщелинам склонов белыми пенящимися струями стекают вниз ручьи, то и дело образующие водопады. Ледник начинается на склонах хребта Академии наук, с которого круто спадают три небольших ледника, образующих ледник Географического общества. Один из них – крайний левый – стекает с перевала Кашал-аяк, а два других с южного, запорошенного снегом, склона двухвершинного пика Коммунистической академии. Ледник Географического общества имеет притоки. С запада в него впадает безыменный ледник, который в верхней своей части поворачивает на север, обтекая очень большой снежно-ледяной массив. Этот массив очень хорошо виден из верховий ледника Географического общества. Судя по карте, это должен быть пик Гармо, но сравнение того, что мы видим, с формой вершины, как она представлялась с востока, севера и запада, заставляет сомневаться в этом. Справа в наш ледник вливается ледник Красной Армии, представляющий собой сложную систему с многочисленными боковыми ответвлениями. Притоки соединяются с основным ледником в самых его верховьях. В верхней части ледник Географического общества свободен от морен, но лед изрезан многочисленными поперечными трещинами.

В 10 часов утра мы вплотную подошли к началу подъёма на перевал Кашал-аяк. Здесь ледник очень крут и падает несколькими ступенями. Только у перевальной точки видно пологое фирновое поле, но к нему ведет нагромождение ледяных игл, башен, валов, ступеней. В среднем течении этой части ледника выступающий скальный массив разрезает его на два рукава. Правый примерно на половине своей высоты имеет пологую площадку, на которую можно подняться по осыпи с выступающими на ней скалами. Этот подъем находится справа от нас. Мы знаем, что им хотели воспользоваться еще альпинисты из экспедиции 1932 г. Но не зная, что могло их встретить на площадке, они отказались от этого пути и поднялись на перевал через ледопад. Мы же решили рискнуть и пройти этим подъемом.

Площадка оказалась своего рода цирком, куда доходил ледопад, спускающийся с перевала. Прямо по этому ледопаду подняться на перевал очень трудно, поэтому мы выбрали путь из юго-восточного угла цирка, где ледник все же не так разорван и кое-где есть возможность подниматься по фирновому склону. Но этот путь не приводил нас непосредственно на перевал, а гораздо левее и выше его. Казавшийся нам издали сравнительно доступным, ледопад оказался трудно проходимым и опасным. Нам пришлось перебираться через широкие трещины по непрочным ледяным мостикам и через глыбы льда, рубить ступени, переползать по острым гребням.

Ледник Географического общества. Вдали перевал Кашал-аяк.

Ледник северо-западнее перевала Кашал-аяк.

Несколько часов мы потратили, чтобы подняться на 150—200 м по ледопаду. Когда мы, наконец, стояли на фирновом поле выше перевальной точки, уже темнело. Перевал Кашал-аяк представляет собой очень широкое фирновое седло в хребте Академии наук. Где-то, совсем близко, на леднике Федченко должна быть метеорологическая станция, но мы все идем и идем по перевальному полю на северо-восток и от усталости нам кажется, что не будет конца этому перевалу, и мы не дойдем до метеостанции.

Из-за гор взошла луна и осветила снежные поля ледника Федченко. По его поверхности черными полосами уходили на север срединные морены. Холодным безжизненным отблеском сверкала громада пика Коммунистической академии. В свете луны мы хорошо различали перерезающие нам путь трещины. Мне неожиданно показалось, что мелькнул огонек на скальном массиве, который господствует над левым берегом ледника Федченко, в месте его поворота на север. Я сразу же сказал об этом товарищам. Мы остановились и начали внимательно всматриваться вдаль, но никакого огонька не было.

«Галлюцинация», – заявил Александр. – «Я считаю, что надо ставить здесь палатку и ночевать».

За такое решение говорит все: опасность пути ночью, наше невероятное утомление и напряжение после 15 часов беспрерывного движения. Но желание сегодня же прийти на метеостанцию было сильнее благоразумия. Наши сомнения разрешил огонек, снова появившийся на том же скальном утесе. Теперь его ясно видели все. Это мог быть только свет на метеостанции.

Мы снова пошли вперед. Наконец появился заметный спуск с перевала, и мы, забыв усталость, ускорили свой шаг. Под самым утесом мы начали кричать, чтобы дать знать о себе. В ответ мы услышали радостные голоса зимовщиков, гурьбой спускавшихся навстречу нам на ледник. Фонарь «летучая мышь», освещавший их фигуры, то исчезал за скальным выступом, то снова появлялся, быстро приближаясь к нам. Через несколько минут произошла теплая дружеская встреча. Мы приветствовали друг друга так, как будто были знакомы много лет. Нас, советских людей, объединяла общая деятельность на пользу Родины, общее стремление к изучению высокогорья нашей страны.

Пик Коммунистической академии.

Фото Д.Гущина.

Здание метеорологической станции на леднике Федченко.

Фото Д.Гущина.

26 сентября.

Прошло восемь дней после нашего прихода на метеостанцию. В тот же вечер, 18 сентября, при свете керосиновой лампы я рассмотрел зимовщиков метеостанции. Их пять человек – два наблюдателя-метеоролога, радист, повар и начальник зимовки. Это – все молодые энергичные люди, с бронзовыми от загара и обветренными лицами. Они уже целый год провели здесь. Год суровой жизни успел наложить известный отпечаток, хорошо заметный постороннему наблюдателю, – некоторую молчаливость. В долгие зимние вечера уже рассказано все о себе, а текущая работа и жизнь не требуют длительных обсуждений. Но никаких следов угнетенности нет и в помине – работники станции представляют собой дружный коллектив.

– «А мы уже подумывали над тем, как организовать вам помощь, – говорил начальник зимовки С. Чертанов. – Контрольный срок вашего возвращения уже наступал, и тревожная весть могла быть быстро передана по радио». Когда он произносил эти слова, мы чувствовали, что эти пять человек готовы были выйти нам на помощь и что слова у них никогда не расходятся с делом.

В последние рейсы караван забросил на станцию топливо и продукты на зимний период. На метеостанцию скоро должен прибыть новый состав работников. Наши знакомые жадно расспрашивают нас о том, что делается в Москве, Ташкенте, Оше и других городах. Но, оказывается, что наши сведения были уже устаревшими. На станции имелось радио, а мы уже два месяца находились в горах и были совершенно оторваны от внешнего мира. Зимовщики оказались осведомлены о последних событиях лучше нас и были, признаться, несколько разочарованы. Но все же увидеть новых людей для них большое событие.

Зимовщики сообщили нам, что за месяц до нашего прихода здесь побывали два ленинградских альпиниста. Они поднялись на соседнюю вершину и сфотографировали оттуда ледник Федченко. Из разговоров с работниками метеостанции мы узнали много интересных подробностей их работы и быта, о которых можно написать увлекательную книгу[41].

Площадка метеостанции после снегопада.

Фото Д.Гущина.

Установка автоматической радио-метеостанции.

Фото Д.Гущина.

В этот и последующий вечера мы долго слушали рассказы зимовщиков, и перед нами открывались все новые и новые страницы их самоотверженного труда.

Хочется теперь признаться, что я испытывал большой соблазн, когда Сергей и Николай Чертановы, а затем и все остальные зимовщики предлагали нам остаться на зимовку. Время шло, а о выезде новой смены работников станции Ташкентское управление Гидрометеослужбы все еще не сообщало. Особенно настойчиво уговаривали нас два ветерана среднеазиатских метеостанций – братья Чертановы. Николай – наблюдатель; его жена тоже работает наблюдателем метеостанции в Алтын-Мазаре – с ней мы уже были знакомы. Сергей – начальник станции. Два года работает он на этой метеостанции и ведет все это время серьезное изучение ледника Федченко, обнаружив на леднике явления, напоминающие паводковые, происходящие на реке.

Соблазн остаться на метеостанции был очень велик. Это предложение, сделанное «фанатикам» высокогорной природы, которыми мы несомненно являлись, могло найти среди нас живой отклик. Некоторая внутренняя борьба действительно имела место. Но впереди было окончание учебы в институте, пришлось отказаться от интересного предложения и огорчить наших гостеприимных хозяев.

Утром следующего дня я проснулся от громкого призыва повара к завтраку. Повар станции вовсе не был мастером кулинарии. Его специальность – плотник. Этот совсем еще молодой человек уже несколько раз зимовал в разных местах и там научился готовить. Работник, оторванный от населенных пунктов, должен владеть несколькими специальностями. Это в сильной степени решает успех работы всякого учреждения подобного типа.

В проруби ближайшего озерка мы вместе с работниками станции совершаем свой утренний туалет. Ледяная ванна обеспечивает бодрость на весь день. То, что мы называем закалкой, приобретается не в один день, а в результате ежедневного режима и, в том числе, привычкой к таким утренним процедурам. Достаточно посмотреть на наших новых знакомых, чтобы убедиться в этом.

Метеорологическая станция расположена на громадном скальном массиве. Эта скала возвышается примерно метров на 200 над поверхностью ледника Федченко в том месте, где ледник поворачивает на юг. Это приходится приблизительно на сороковой километр ледника. На юг скала обрывается стеной, а на север с нее спускается на ледник 'пологий фирновый склон. Такое местоположение станции делает ее прекрасным панорамным пунктом. Отсюда видна, как на ладони, вся излучина ледника – единственное место, где его течение с юга на север нарушается отклонением на запад. Вдали видны сверкающие фирновые поля огромной седловины перевала Кашал-аяк, слева от которого поднимается пик Шпора, а справа, немного поодаль – двуглавый массив пика Коммунистической академии. Над огромным ледником царит почти полная тишина. Только иногда доносится отдаленный гул лавин, или совсем близко слышится грохот мощных камнепадов. На леднике отчетливо видны срединные морены – следы впадения боковых притоков. Их черные полосы теряются в голубеющей дали на севере, у выхода бокового ущелья Балянд-киик.

Сюда на высоту 4 200 м по вьючным тропам, через перевалы Алайекого и Заалайского хребтов, через опасные горные потоки и, наконец, по величайшему леднику надо было доставить в 1932 г. строительные материалы и людей для строительства станции. Безусловно, это было гораздо труднее, чем организовать строительство полярной станции где-нибудь на Новой Земле. В 1933 г. метеорологическая станция была достроенной начала работать. Все здание было собрано из частей, самая большая из которых не длиннее двух метров – размер, допускаемый условиями вьючной перевозки. Станция внешне напоминает ангар для самолета. Здание облицовано оцинкованным железом, оно ветрообтекаемо, на нем почти не удерживается снег. Внутренние стены здания отстоят от наружных на расстоянии немногим больше метра. Этим создается воздушная прослойка, сохраняющая тепло. Междустенное пространство используется для различных кладовых. В центре станции размещены столовая, кухня, метеорологический кабинет; вокруг них – радиорубка, фотолаборатория и пять жилых кабин, оборудованных, как купе мягких вагонов. Вся южная стена здания – сплошное окно, выходящее на метеорологическую площадку, Зимой здесь очень жестокие снежные бураны, ветер несется с огромной скоростью. В такое время всего несколько метров, отделяющих метеорологическую площадку от здания, могут быть роковыми для наблюдателя, поэтому от станции к приборам протянут трос. Отойти от этого троса нельзя: можно погибнуть в свирепствующей вьюге, так как на расстоянии одного метра ничего не видно. Работать приходится при жестоком морозе на ощупь.

Со дня на день мы ожидаем прихода каравана, чтобы вместе с ним спуститься по леднику к Алтын-Мазару – исходному и конечному пункту нашего маршрута. Подул ветер, все заволокло тучами, пошел снег. Началась настоящая зимняя вьюга. Сергей Чертанов хорошо изучил климат этих мест и не мог ошибиться в своем прогнозе: «Наступил перелом в погоде, – заявил он, – здесь в сентябре месяце бывает на редкость хорошая погода, но если началась пурга в конце месяца или в начале октября – это значит, что и зима началась». Необходимо было уходить отсюда как можно быстрее, пока трещины ледника еще не прикрыты снегом. Но нас больше, чем скрытые трещины, беспокоил вопрос о переправах через реки.

Прошло еще два дня, а надежд на улучшение погоды не было, караван также не приходил. Мы решили итти вниз по леднику до стоянки каравана возле ущелья Малый Танымас и там поблизости от переправы дожидаться каравана. Не исключена возможность, что мы встретим караван по пути. В ущелье Танымаса погода, несомненно, должна быть лучше, чем здесь.

Вчера мы начали готовиться к выходу. Зимовщики заботливо нам помогали, наделили нас продуктами, несмотря на то, что у нас еще оставались и свои, отправленные сюда еще месяц назад. В последнюю ночь повар станции не спал, выпекая для нас хлеб.

Наблюдатель метеостанции.

Фото Д.Гущина.

Сегодня утром мы были готовы к выходу. В последний раз мы позавтракали вместе с нашими новыми друзьями и затем тепло распрощались сними. По фирновому спуску до ледника нас проводил начальник станции. У ледника мы простились с ним, и он начал медленно подниматься обратно к станции, ежеминутно оборачиваясь в нашу сторону и махая на прощанье рукой. Но он скоро скрылся из вида в белой мгле. Перед нами была картина не менее безотрадная: сквозь пургу едва обозначались черные контуры ближайших к нам срединных морен. Все, что за ними, скрыто снежной завесой. Порывы ветра подхватывали снежную пыль и с силой бросали нам в лицо тысячи острых и холодных снежинок. Перед каждым шагом мы прощупывали путь ледорубом. На леднике множество ручьев, скрытых тонкой коркой льда. Они доставляли нам много неприятностей, особенно более грузным, Валентину и Владимиру. Там, где Александр и я проходили свободно, они проваливались по колени в ледяную воду.

Когда мы достигли середины ледника, погода улучшилась, в разрывах облаков показались снежные пики правого берега ледника, и вскоре лучи солнца осветили весь ледник, сверкавший свежим снегом. Сзади нас еще свирепствовала пурга, и метеостанция была скрыта густыми облаками. Чтобы избежать трещин, мы выбрали самую мощную срединную морену, взобрались на ее гребень, возвышавшийся на несколько метров над ледником, и по нему шли вплоть до ледника Бивачного.

Было уже около 5 часов вечера, когда мы установили палатку на льду у «Чортова гроба». Здесь мы замкнули свой кольцевой маршрут. Дальше лежал уже пройденный нами и поэтому знакомый путь. Это был наш последний бивуак на ледниках Западного Памира.

27 сентября.

Только что скрылось солнце за одинокой вершиной, возвышающейся в глубине ущелья Малый Танымас, а в ущелье уже царит ночная тьма. В горах сумерки очень кратковременны. Приятно располагаться на бивуак в обжитом месте. Здесь всегда останавливается караван. В большом костре потрескивают поленья арчи, языки пламени лениво лижут казан, оставленный здесь караванщиками, в котором сейчас готовится вкусная пища. Из темноты доносится едва слышный шум горного потока. Сейчас он присмирел – в нем мало воды. Но завтра, как только лучи солнца обогреют поверхность ледников, он опять загремит среди камней. Воздух насыщен приятным ароматом Сена, заброшенного сюда караванщиками для лошадей. Не хочется думать о том, что в каких-нибудь 10 м от нас находится ледник Федченко, и что дальнейший путь нам отрезан многочисленными потоками Сель-дары. Пока что мы забыли все невзгоды нашей походной жизни. Забравшись с Александром на копну сена, мы обмениваемся впечатлениями сегодняшнего дня. Владимир и Валентин последний раз выполняют обязанности поваров нашей группы. Они наполнили своим варевом казан, емкостью в полтора ведра.

«Сегодня вы пробуете самое удивительное блюдо из всех, которые вам приходилось кушать. Это будет… (пауза, в течение которой Валентин, обжигаясь, пробовал еду)… это будет, кажется, суп».

Владимир добавил:

«Если этот суп не выдержит экзамена на качество, то за количество можно ручаться».

«Пожалуй Валентин прав, – сказал Александр, пробуя, в свою очередь, суп, – такого я еще не ел и думаю в дальнейшем не придется» – недвусмысленно закончил он. Но, несмотря на наше подозрительное отношение к супу, мы его ели с большим аппетитом. В этом супе было все, что оставалось в наших рюкзаках: рис, гречневая крупа, горох, пшено, мясные консервы и многое другое.

За ужином мы еще раз заговорили о виденном нами этот день ледяном гроте редкой красоты.

Чтобы избежать изнурительного пути по морене в конце ледника, мы отошли от обычной караванной тропы и шли, придерживаясь чистой полосы льда, которая далеко вклинивалась в нагромождение камней. В конце этой полосы мы расположились на отдых: предстоял последний наиболее трудный этап сегодняшнего перехода, Надо было по огромным камням морены пересечь наискось ледник к его левому берегу, к выходу ущелья Малый Танымас, где находилась караванная стоянка. День был на исходе, поэтому мы долго не отдыхали и вскоре вступили в каменный лабиринт. Некоторое время мы двигались, не сворачивая к левому берегу; мы хотели найти более удобное место перехода. Прямо от нас шел подъем на небольшой ледяной вал, покрытый слоем камней. С него можно было лучше рассмотреть путь. Поднявшись на вал, мы обнаружили за ним ледяную котловину глубиною около 15 м и в диаметре метров 50-60. Все дно котловины было покрыто слоем песка – верный признак бывшего здесь ледникового озера. Вскоре мы увидели путь, по которому вытекла вода из этого озера.

Наиболее глубокая часть котловины приходится не в центре, а в ее северной части. Здесь-то мы и обнаружили ледяной грот – единственное отверстие, через которое вода могла уйти под лед. Северный берег озера, в отличие от пологого южного, обрывался на 7-8 м до дна котловины. В этом-то обрыве и открывались сводчатые, ледяные ворота, ведущие в грот, вход в который представляет собой как бы две арки, стоящие одна над другой. За входом видны своды, повторяющие очертания арок ворот. Осмотр грота издали вызвал у нас интерес, но еще большее впечатление произвел на нас грот, когда мы вошли внутрь. Нам еще предстояло пересечь ледник, а времени до темноты оставалось немного, но мы все же спустились на дно исчезнувшего озера и вошли в грот. Это было не безопасным предприятием: лед здесь оголился от песка и камней и уходил вниз. Из глубины грота на нас повеяло сыростью и холодом. Боковые стенки входа и особенно арка были из кристально чистого льда небесно-голубого цвета. Весь свод грота был покрыт углубленными ячейками, отделенными друг от друга отполированными водой прозрачными гребешками льда.

Этот свод напомнил нам памятники среднеазиатской архитектуры.

Мы опускались в грот все глубже и глубже. В его глубине царила тьма, слышалось журчание невидимых ручьев. Вскоре мы заметили, что ледяные стены освещены каким-то светом. Откуда он проникал сюда? Дальнейший путь в глубь грота нам преградил ледяной барьер в рост человека, и за ним мы увидели подледниковое озеро. К воде сверху спускались ледяные колонны, слабо освещенные сверху дневным светом. Он проникал, как оказалось, через нишу над гротом и придавал колоннам, окружающим озеро, какой-то особенный блеск, свойственный обычно чистому хрусталю. Противоположные берега подледникового озера терялись во мраке. Возможно, что это озеро было большим. Картина, которую мы увидели, произвела на нас такое сильное впечатление, что мы стояли как зачарованные. И лишь когда свет, пробивавшийся сверху, начал тускнеть, мы вспомнили, что там, наверху, кончался день. Покидать этот необыкновенный грот нам очень не хотелось. Можно было часами, не отрываясь, любоваться его чудесами. Но надо было спешить, и мы поднялись на ледник…

Давно уже съеден «суп», тлеющие угли потухающего костра изредка озаряются вспыхивающими искрами, которые быстро гаснут, а мы все сидим тесным кольцом вокруг, перебирая в памяти мельчайшие подробности сегодняшнего дня.

Холодная сентябрьская ночь, темная, какие бывают только на юге и в горах. Звезды кажутся близкими.

Ледяной грот.

У входа в грот.

В глубине грота.

Очертания гор сливаются с почти черным небосклоном. Сегодня мы делимся друг с другом самыми приятными впечатлениями, вынесенными из всего похода.

Уже было поздно, когда мы забрались в спальные мешки, но нам не спалось. Мучили мысли о завтрашнем дне. Как быть с переправами? Мы надеялись здесь встретить караван и воспользоваться его помощью. Этот расчет не оправдался, оставалось рассчитывать только на себя да еще и на то, что со времени нашей переправы прошел месяц и воды в горных реках должно быть меньше. Выйти нам надо было рано, до начала интенсивного таяния ледников.

28 сентября.

Еще совсем темно, а мы уже свернули палатку и, поеживаясь от холода, ожидали рассвета. Как только мы начали различать в предрассветной мгле ближайшую к нам конечную морену ледника Федченко, мы вышли в путь. Когда рассвело, мы уже перешли вброд реку Малый Танымас, вода в которой, как и месяц назад, была безукоризненно прозрачной. Нас обрадовало, что воды в ней было значительно меньше.

Язык ледника уже позади. Под ногами мелкий щебень. Мы легко преодолели несколько мелких и спокойных рукавов Сель-дары и теперь стоим перед главным руслом реки. Это уже не тот бешеный поток, который мы переезжали месяц назад. Река разлилась широким и, казалось, спокойным потоком, который за это время успел несколько раз поменять свое русло. Об этом свидетельствуют еще невысохшие лужи в соседних руслах. И все же эта река была опаснее и быстрее Абду-кагора. Нужно было все же решиться.

Одной веревки было недостаточно, и мы связали две. Я уже имел некоторый опыт и поэтому пошел первым. Владимир и Валентин встали на страховку выше по течению. Переход оказался легче, чем я предполагал. Только перед самым выходом из реки русло оказалось глубже, вода доходила до пояса, а длинная веревка, провисая в средней части, касалась поверхности реки. При каждом прикосновении веревки к воде, течение захватывало ее и меня отбрасывало назад, заставляя терять и без того неустойчивое от напора воды равновесие. Но все же я успел благополучно выбраться на берег. Дальнейшая переправа прошла благополучно.

Переправа вброд через реку Мук-су.

Оставшиеся переправы были много легче. Но их было очень много, и мы скоро потеряли им счет. Когда мы перешли прозрачные воды реки Каинды впереди послышался сильный шум. Это ревел последний из преграждавших нам путь потоков, Саук-сай. Вода в нем тоже мутная, но светлее, чем в Сель-даре, она вся покрыта пеной. По силе течения этот поток сейчас не уступал основному руслу Сель-дары, поэтому мы переправились таким же образом, как и раньше.

Вот показались ивовые заросли урочища Алтын-Мазар. Теперь мы чуть ли не бегом мчались к метеостанции. Приятно было пробираться сквозь густой ивняк и кусты облепихи. Мы не замечали, как больно бьют нас упругие ветви. Приятны также запах и прохлада зелени. После ледников нам особенно приятно видеть зеленые кусты, траву и человеческое жилье. Мы вышли из зарослей и оказались перед Алтын-Мазаром. У метеостанции копошатся люди, на лугу пасутся лошади каравана. Навстречу нам идут начальник станции Иван Федорович, жена Николая Чертанова и повар метеостанции. Мы кое-как приводим в порядок свою истрепанную одежду. На лицах встречающих удивление и тревога.

«Что случилось? Как вы добрались сюда без лошадей?». Караванщики удивлены еще больше. Они не представляли себе возможность переправы через горные реки без лошадей. После нашего рассказа все успокаиваются, заботливо помогают нам пройти последние метры до метеостанции. Даже караван-баши Паккирдим расчувствовался: несмотря на то, что завтра он предполагал выйти с караваном на ледник Федченко, он выделил шесть лошадей в наше распоряжение для перехода в Дараут-Курган.

На метеорологической станции оживление. Упаковываются последние грузы для переброски зимовщикам на ледник Федченко. Прибыл новый зимовщик-радист, завтра он выезжает с караваном на ледник. За ужином бесконечные вопросы и ответы на тему о нашем переходе.

У нас приподнятое настроение, наше путешествие по малоизведанным местам окончено. И Памир, как бы в память о себе, показывает нам эффектную картину: перед закатом солнца, с трехкилометровой высоты Алтынмазарских гор, примерно в трех километрах от нас, сорвалась небывалая лавина. Огромная, в несколько десятков тысяч тонн масса снега, ломая на своем пути гранитные выступы скал, устремилась в долину, она с грохотом ударилась о ее дно и. вверх поднялись громадные клубы снежной пыли, которые устремились по инерции к противоположному склону долины, к нам. Снежное облако, увеличиваясь, закрыло собой всю долину. Снежная пыль долетела и до нас. Через несколько минут все прояснилось, и наступила тишина. Такую огромную лавину мы увидели впервые за все годы наших путешествий в горах.

Восход солнца следующего дня, 29 сентября, застал нас на перевале Терс-агар. Внизу – долина Мук-су с серебряной лентой реки. В последний раз мы глядим на эту величественную панораму. Наш караван медленно спускается с перевала.

Мысленно прощаемся с Памиром.

Приложения.

ИЗ РЕЗУЛЬТАТОВ НАУЧНЫХ РАБОТ В „ВЫСОТНОЙ ЛАБОРАТОРИИ".

Около 70 лет назад в истории русской географической науки наступил замечательный период великих открытий. Этот период связан с именем Пржевальского и его последователей и, по-существу, представил перед взорами человечества огромные просторы Центральной Азии, в то время остававшиеся почти совершенно неисследованными. Помимо большой протяженности труднейших маршрутов, экспедиции Пржевальского были исключительно плодотворны по своим научным результатам. Открытие неизвестных горных хребтов и легендарного озера Лоб-нор, богатейшие коллекции растений и животных, давшие ботанике и зоологии ряд новых видов и родов, ценнейшие исторические сведения и этнографические наблюдения – вот далеко не полный перечень, сейчас широко известных научных заслуг этого замечательного периода в отечественной географии.

Подавляющее большинство новых впечатлений и фактов не заслонило перед Пржевальским перспективы о будущем открытых им пространств. При описании своих путешествий он во многих местах указывает, что пройденные им маршруты следует рассматривать как первый шаг, предоставляющий последующим поколениям огромные возможности в деле дальнейшего изучения и освоения Центральной Азии. Пржевальский был убежден в том, что вслед за ним Центральную Азию посетят многочисленные более специальные экспедиции, на ее территории возникнут научно-исследовательские станции, разовьется транспорт, возникнет промышленность и изменится уклад жизни угнетенного, всецело зависящего от суровой природы населения.

Теперь, когда прошло более полувека, как была высказана эта проницательная мечта о будущем Центральной Азии, уместно задать вопрос о том, что сделано в этом отношении в настоящее время… Ответ на этот вопрос убедительно свидетельствует о громадных успехах, достигнутых в деле изучения и освоения Центральной Азии на территориях, входящих в пределы Советского Союза и Монгольской Народной Республики, в то время, как южная ее часть, в частности Тибет, до сих пор остается мало исследованной. Зарубежная наука за последние 50 лет в этом отношении почти не прибавила ничего нового, и данные знаменитых русских путешественников нередко до сих пор являются единственным источником сведений о южной части Центральной Азии.

Памир, о котором рассказывается в книге В. Яценко, представляет собой один из северо-западных форпостов Центральной Азии, по своим естественным условиям аналогичных высокогорьям Тибета, Кара-корума и некоторым районам Гималаев. Оставшись в стороне от маршрутов центрально-азиатских экспедиций Географического общества, до Великой Октябрьской революции он был одним из наименее изученных и освоенных районов. За советский период в изучении и освоении Памира достигнуты большие успехи, которые по праву могут быть отнесены к числу лучших достижений человечества в области освоения жизни на больших высотах. Комплекс мероприятий по созданию социалистической системы хозяйства – организации колхозов, строительству дорог, школ, больниц и т п. – привел к резкому улучшению условий жизни населения и совершенно изменил лицо Памира. Эти работы явились результатом коллективного труда партийных и советских работников, колхозников и ученых.

В системе этих мероприятий значительное место было уделено работам по растениеводческому освоению Памира. Новые возможности в этом отношении были установлены исследованиями Памирской биологической станции Таджикского филиала Академии наук СССР, наметившей комплекс мероприятий по растениеводческому освоению высокогорий. Он включает в себя приемы улучшения высокогорных пустынных пастбищ, новые источники для создания зимних запасов кормов, развитие никогда ранее не существовавшего на таких больших высотах подсобного высокогорного земледелия. Этот комплекс активно проводится в жизнь и имеет своей целью дальнейшее развитие животноводства – основной отрасли хозяйства высокогорного Памира.

Научным работникам, устанавливающим новые пути повышения продуктивности растений, создающим их новые формы приспособления к своеобразным и очень суровым условиям высокогорного климата, приходится глубоко и всесторонне исследовать особенности жизни растений на больших высотах. Работа в этой области обогатила советскую биологическую науку рядом новых интересных фактов[42]. Кроме того, они показали возможность использовать высокогорный Памир как своеобразную естественную лабораторию, в которой можно получить новые данные об основных процессах жизни растений. Данные эти особенно интересны потому, что в обстановке самых лучших современных лабораторий мы пока не можем воспроизвести сложный комплекс условий внешней среды, имеющийся на больших высотах над уровнем моря. В связи с этим впервые осуществленное в нашей стране сотрудничество альпинистов и ученых имеет большое будущее и, несомненно, принесет еще больше успехов различным отраслям советской науки.

Автор этой книги рассказывает об одном из примеров такого содружества. Одним из его участников был сотрудник Памирской биологической станции Таджикского филиала Академии наук СССР. В то время мы начинали работу по изучению особенностей растений в условиях горного климата и их зависимостей от различных факторов внешней среды. Как известно, фотосинтез является одним из основных процессов жизнедеятельности растений, в результате которого в зеленом листе под действием энергии, сообщаемой солнцем, из неорганических соединений – углекислоты воздуха и воды происходит образование органического вещества. Этот выдающийся по своей роли процесс, в огромном масштабе осуществляемый только зелеными растениями, состоит из цепи сложных, еще далеко не разгаданных биохимических реакций. Интенсивность фотосинтеза, являющегося одним из основных элементов, обусловливающих продуктивность органического вещества, у различных видов растений оказывается далеко не одинаковой. Она изменяется также в зависимости от различных условий внешней среды и физиологического состояния растений.

Уже давно было замечено, что растения, перенесенные в условия горного климата, имеют более высокую, чем обычно, интенсивность фотосинтеза. По этому поводу в иностранной литературе имелся разрозненный, часто трудно сравнимый между собой материал, полученный на разных высотах, не превышавших 2700 м. В дальнейшем определения фотосинтеза советскими учеными были сделаны на высотах около 4000—4500 м. Но в континентальных высокогорьях Центральной Азии эти высоты далеко не являются предельными для распространения растений. Не ясными также являлись причины, определяющие верхнюю границу распространения растений, и возможно было предположить, что фотосинтез может осуществляться на очень больших высотах, не имеющих современного растительного покрова. Эти и ряд других соображений послужили предпосылкой для опытов по фотосинтезу растений на больших высотах – порядка 6 000 м над уровнем моря. Опыты оказалось возможным поставить благодаря помощи группы одесских альпинистов под руководством A. В. Блещунова. Об этой экспедиции рассказывает в своей книге B. С. Яценко.

Поскольку методика и результаты этих опытов были своевременно опубликованы[43], мы остановимся на них очень кратко. Работа в «высотной лаборатории» прежде всего дала возможность получить ценные сведения о резких колебаниях в содержании углекислоты в воздухе на больших высотах. Наряду с сильными понижениями концентраций СО2, низкими по сравнению с вычисленными по барометрической формуле, мы встречаем ряд случаев значительного увеличения концентраций углекислоты. Такие резкие изменения можно объяснить только тем, что, при турбулентном обмене воздушных масс в высоких слоях атмосферы, на большие высоты снизу заносятся порции воздуха с повышенным содержанием углекислоты.

В результате опытов по фотосинтезу удалось установить, что он наблюдается у перенесенных растений, несмотря на самое теплое время года, только в некоторые дни и часы с самой высокой температурой (+5 – 6°). У растений нарушается ритм фотосинтеза, отчетливо выраженный на высоте 3 860 м. Анализ фотосинтеза в зависимости от внешних факторов показал, что его изменения определяются не столько неблагоприятным действием яркого света и пониженными концентрациями СО2, сколько изменениями температуры. Это еще раз подчеркнуло большое значение зависящих от температуры тепловых ферментативных реакций, входящих в цепь реакций фотосинтеза.

Кроме фотосинтеза мы изучали также транспирацию растений. Сведения, полученные об этих двух важных физиологических процессах, позволили высказать предположение о том, что верхняя граница распространения растений на большие высоты определяется условиями, необходимыми для фотосинтеза и дыхания. Флора Памира, достигающая в своем распространении высоты 5200—5400 м, почти до предела использует все имеющиеся для этого возможности, тем самым показывая очень высокую приспособленность к крайним для жизни условиям.

Несмотря на кратковременность описанных опытов на больших высотах, они помогли нам ближе познакомиться с особенностями жизни высокогорных растений, которые надо знать для того, чтобы сделать их полезными для человека.

С глубокой благодарностью вспоминая помощь альпинистов, следует пожелать еще более тесной связи их работы с работой ученых. Нет сомнений в том, что такое содружество будет сопровождать дальнейшее успешное развитие первоклассного советского спорта и передовой советской науки.

О.В.Заленский.

О НЕКОТОРЫХ УСЛОВИЯХ, БЛАГОПРИЯТСТВУЮЩИХ ДЛИТЕЛЬНОМУ ПРЕБЫВАНИЮ АЛЬПИНИСТА НА БОЛЬШИХ ВЫСОТАХ.

Опыт «активной акклиматизации».

Памирская экспедиция 1940 г. (начальник А. Блещунов), организованная Одесским областным комитетом по делам физической культуры и спорта, ставила своей целью выполнение спортивных заданий и проведение научно-исследовательской работы, связи с этим в состав экспедиции входили как альпинисты, обеспечивающие спортивную часть экспедиции, так и научные работники, частности Памирской биологической станции Таджикского филиала Академии наук СССР. Медицинской части экспедиции (доктор А.А. Хачатурян) было предложено провести научно-исследовательскую работу по изучению влияния на человеческий организм длительного пребывания (10-12 дней) в высокогорном лагере на высоте 6000 м.

Пребывание в этом высокогорном лагере, отвечая требованиям научно-исследовательской работы, кроме того, должно было способствовать успешному выполнению специальных спортивных задач экспедиции.

Давно установлено, что предварительная акклиматизация при длительном пребывании в высокогорном лагере является благоприятным фактором для выполнения спортивных задач (восхождений и перевальных маршрутов). Такая последовательность вытекала из опытов работ эльбрусских научных экспедиций, участником которых состоял автор статьи в течение нескольких лет.

В Эльбрусской научной экспедиции пребыванию на высотах свыше 4000 м предшествовали сравнительно длительные остановки (связанные с организацией лагерей) на высотах ниже 4 000 м. В Памирской экспедиции при наличии хорошо организованной Памирской биостанции, расположенной на уровне 3860 м, организация научно-исследовательской работы не требовала длительного пребывания на более низких уровнях, а могла быть начата немедленно. В связи с этим нужно было разработать мероприятия, способствующие быстрой и стойкой акклиматизации.

В практике советского альпинизма применяются отдельные приемы, направленные к предупреждению горной болезни, улучшению общего состояния альпиниста. В Памирской экспедиции мы применяли не отдельные приемы, а выработали ряд мероприятий, объединенных общей идеей быстрой и стойкой акклиматизации, – «активной акклиматизации».

Задачей нашего исследования было изучение условий, способствующих «активной акклиматизации». Это понятие, введенное автором статьи, определяется активным воздействием совокупности факторов на приспособляемость организма человека к высотам. К числу этих факторов относится как режим восхождения, так и воздействие лекарственных средств. Обязательным условием исследования является общее врачебное наблюдение и контроль объективными методами.

В отечественной медицинской и спортивной литературе известны многочисленные работы, посвященные вопросам акклиматизации на высотах. Они явились результатом различных исследований и наблюдений. Исследования по отдельным вопросам проводились многими авторами на сравнительно небольших высотах, и только благодаря экспедициям Академии наук и ВИЭМ стало возможным их комплексное исследование. Физиологические и врачебные работы сопоставлялись с данными физиков, геофизиков и метеорологическими наблюдениями. Широкому размаху работ способствовала организация стационарных лабораторий на различных высотах. Не останавливаясь подробно на научных итогах эльбрусских экспедиций, необходимо подчеркнуть, что, благодаря комплексности работ советских ученых на Эльбрусе, стало возможным изучение влияния высокогорного климата на человеческий организм. Анализ основывался на большом материале, характеризующем влияние внешней среды на изменения, одновременно наблюдаемые в ряде функциональных систем: сердечно-сосудистой, дыхательной и нервно-мышечной. Эти изменения различны в зависимости от характера пути и длительности пребывания на одной высоте. Главной причиной, первично вызывающей все изменения в организме человека на высоте, является недостаток кислорода. Длительное пребывание на высоте выравнивает до нормы доставку кислорода тканям. Однако функциональные сдвиги, наблюдаемые при объективном исследовании сердечно-сосудистой деятельности, дыхательного и нервно-мышечного аппарата, полностью не исчезают. Даже при длительном пребывании на больших высотах организм человека все же не приходит к состоянию, свойственному ему на уровне моря.

В трудах эльбрусских экспедиций указывается на приспособляемость организма к внешним условиям. При этом подчеркивается различная приспособляемость организма при кратковременном кислородном голодании в барокамере, при горных восхождениях и длительном пребывании на больших высотах.

Наши клинические наблюдения и физиологические исследования, проведенные на Памире, показали, что необходимым условием длительного пребывания на больших высотах является только возможно быстро достигаемая и стойкая акклиматизация.

В связи с полученными нами данными, а также материалами ряда исследований, проведенных в условиях не такого острого эксперимента, была поставлена практическая задача разработки комплекса мероприятий, способствующих быстрой акклиматизации, повышающей работоспособность человека при длительном пребывании на больших высотах. Разработка этой задачи показала, что продуктивность работы на больших высотах обеспечивается тренировочными восхождениями и проведением ряда профилактических мероприятий. Тренировочные восхождения являются необходимым условием для приспособления организма человека к длительному пребыванию на больших высотах. При этом становится возможной дозировка этих восхождений в зависимости от реакции сердечно-сосудистой системы. Интересно отметить, что «активной акклиматизации» способствует правильный распорядок дня и симптоматическое лечение отдельных болезненных явлений, связанных с пребыванием на больших высотах.

Клинические и физиологические наблюдения, проведенные над альпинистами на различных этапах восхождения, показали, что реакция на физическое напряжение пульса, кровяного давления и дыхания имеет тенденцию к выравниванию по мере тренировочных восхождений. Также оказалось, что по мере длительности и частоты тренировочных восхождений наблюдаются изменения в реакциях кожных сосудов и возбудимости нервно-мышечного аппарата ближе к норме. Далее было установлено, что средства, стимулирующие активную деятельность, целесообразно назначать одновременно с началом тренировочных восхождений, и что действия лекарственных препаратов усиливаются при повторных приемах во время тренировочных восхождений. Интересно отметить, что на протяжении всего восхождения и длительного пребывания на высотах 4000 м над уровнем моря и более от участников экспедиции не было ни одной жалобы на плохое состояние и не имело места ни одно заболевание. В заключение необходимо подчеркнуть, что «активная акклиматизация» способствует повышению работоспособности и усилению сопротивляемости организма.

Метод активной акклиматизации открывает большие возможности для длительного пребывания на высотах порядка 6000 м и более и способствует успешному выполнению спортивных заданий. Последнее прекрасно подтверждается в книге В. Яценко.

Л. А. Хачатурян.

Примечания.

1.

Записки Военно-Топографического отдела Главного управления Генерального штаба, часть XIX, отд. 1, СПб., 1914, стр. 126—127.

2.

Л.Корженевский. К истокам реки Танымас. Ташкент, 1925 г.

3.

Фотосинтез – процесс усвоения углекислоты растениями.

4.

В.Ф.Ошанин, На верховьях Мук-су. Известия ИРГО, т. xiv, вып. 1, 1880.

5.

Там же.

6.

Название дано экспедицией Косиненко.

7.

Глина, перемешанная с мелко нарубленной соломой, тростником и т п.

8.

Дома обращены окнами во двор.

9.

В новом городе имеется современный водопровод.

10.

Зеленый чай.

11.

Центр Горно-Бадахшанской Автономной области Таджикской ССР.

12.

Теперь машины проходят этот путь за 2,5 суток.

13.

Ныне директор биологической станции.

14.

В.Костенко – молодой и талантливый научный работник – ушел добровольцем в Советскую Армию в первые дни Великой Отечественной войны. Он участвовал в боях под Сталинградом и погиб смертью храбрых, отдав свою жизнь за нашу Великую Родину.

15.

В 2-2,5 раза меньше, чем среднее содержание в атмосфере.

16.

Контрфорс – короткое, крутое ребро.

17.

Широкое жолобообразное углубление на склоне.

18.

А.В.Хабаков. Восточная часть Музкольского хребта. Таджикская комплексная экспедиция 1932 г., Ленинград, 1933 г., стр. 91-92.

19.

Выступающая на гребне скала, которая преграждает путь.

20.

Холодный бивуак – так называется вынужденный бивуак без спальных мешков.

21.

Следует добавить, что хорошо тренированные и всесторонне физически развитые люди вообще лучше переносят кислородное голодание, и, главное, быстрее акклиматизируются. – Ред.

22.

Траверсом называется прохождение гребневой линии (со всеми «ее вершинами) массива или части хребта. – Ред.

23.

Наиболее удобный путь подхода к этой вершине снизу лежит по небольшому ущелью, выходящему с запада к дороге, на южных склонах перевала Ак-байтал. Из этого ущелья поднимаются на перевал, ведущий в ущелье Музкол, и далее идут по гребню.

24.

См. приложения в конце книги.

25.

Правда, исследования последних лет говорят об обратном. См. статью В. В. Акулова «Некоторые наблюдения над состоянием Са-резского озера в 1946 г.», опубликованную в «Известиях» ВГО за 1948 г., том 80, вып. 3. – Авт.

26.

Вряд ли можно согласиться с автором в этом вопросе. Естественнее предположить, что эта крепость, как и ряд других, защищавших торговые пути, построена Кокандским ханством в начале XIX в. – Ред.

27.

Стальные пластинчатые гвозди на подошве ботинок; препятствуют скольжению при ходьбе по скалам, фирну, льду и т п.

28.

Значение слова Памир в переводе на русский язык.

29.

Здесь и ниже, кроме специально оговоренных случаев, – направление дается орографически.

30.

Н.И.Косиненко. По тропам, скалам и ледникам Алая, Памира и Дарваза. «Известия РГО», т. LI, вып. III, 1915 г.

31.

Без сомнения, группа подвергалась огромной опасности, «на-авось» выбрав путь по кулуару. В таких случаях, чтобы итти уверенно, нужно проследить за частотой хода лавин и проходить опасные места в часы, когда снега еще скованы ночным холодом. – Ред.

32.

По ходу.

33.

Эта нумерация притоков ледника Южного приведена в отчете экспедиции 1932 г.

34.

По ходу.

35.

Эта вершина – пик имени известного советского ученого-геолога, члена-корреспондента Академии наук СССР Д.И.Щербакова. Восхождение на этот пик было совершено участниками альпинистской экспедиции 1948 г. – Ред.

36.

По ходу.

37.

Т.е. пришли из снежных гор, с ледников; буквальны перевод – снежная гора.

38.

Провозка с длинными полозьями вместо колес.

39.

Вывоз фруктов из-за трудностей транспортировки не производится.

40.

Решение очень рискованное. Как известно, горные реки, представляющие опасность, нужно переходить рано утром, до начала бурного таяния. Стремление группы предупредить тревогу по поводу своего опоздания к контрольному сроку похвально, но итти из-за этого на заведомый риск – неверно. – Ред.

41.

Книга о работе метеостанции на леднике Федченко издана. См. Бугаев. На леднике Федченко. Гидрометеоиздат. 1948. – Ред.

42.

См. обзорную работу О.В.Заленского «Краткие итоги ботанических исследований Памира». Ботанический журнал, т. 36, № 4, 1949.

43.

О.В.Заленский. О фотосинтезе растений на больших высотах. Доклады Академии наук СССР, т. 31, №1, 1941 г.