Тайны военной агентуры.

Несколько слов от составителя.

Вторая мировая война... Для нас это горечь поражений 1941—1942 годов, грандиозные победоносные сражения на огромных пространствах от Сталинграда до Берлина — и победа в мае 1945 года.

Решившие судьбу фашистской Германии сражения на фронтах Великой Отечественной были частью глобальной, мировой войны. Она началась 1 сентября 1939 года со вторжения немецких армий в Польшу, прокатилась по Европе до Северной Африки на западе, до Бирмы, Сингапура, Филиппин, Папуа — Новой Гвинеи, почти до самой Австралии — на востоке. Эта война охватила все океаны и даже коснулась Америки, где орудовали немецкие, японские и итальянские шпионы и диверсанты, у восточных берегов США всплывали немецкие подводные лодки, а со стороны Тихого океана воздушные потоки приносили начиненные взрывчаткой японские аэростаты.

В этой войне, нередко для нас такой же «неизвестной», как многие сражения на Восточном фронте — для американцев и европейцев, были свои подпольщики — бойцы сопротивления во Франции, Дании, Нидерландах, свои партизаны — такие, как итальянские патриоты, воинственные туземцы Бирмы, которых снабжали и которыми руководили союзники. В ней были герои и с той, и с другой стороны. Были и свои героини, к примеру простые женщины, спасавшие с риском для своей жизни оказавшихся в оккупации солдат союзников в 1940-м или отбившихся от своих частей парашютистов-десантников в Нормандии в 1944-м.

В этой книге вы узнаете о многих эпизодах тайной войны, о делах секретных агентов, диверсантов, пар-гизан разных стран. Ряд очерков написан участниками событий. На страницах книги повествуется о том, как шла интенсивнейшая охота за секретами противника, которые случалось добывать даже из океанских глубин, о действиях контрразведок разных стран. Эта книга также о том, как охранялась военная тайна, как дезинформировался противник и как союзники обеспечивали секретность при подготовке и проведении грандиозных десантных операций в Северной Африке, на Сицилии, в Нормандии, как обеспечивалась секретность работ по созданию атомной бомбы.

О подробностях многих неизвестных отечественному читателю героических, хитроумных, рискованных операций, совершавшихся на «невидимых фронтах» второй мировой войны, можно узнать из этой интересной книги. Она дает возможность читателю лучше понять солдат-фронтовиков и бойцов «невидимого фронта» Западной Европы, США, других стран, бывших с нами в годы войны «в одном окопе».

СПИНА К СПИНЕ 1939—1941.

Спина к спине.

Вторая мировая война началась в Европе со вторжения гитлеровских войск в Польшу в 1939 году. Оказавшиеся неготовыми к ней Британия и Франция осознали всю двуличность Гитлера в Мюнхене и призрачность достигнутого в 1938 году, как казалось, «мира на все времена». В это же время Япония все продолжала увеличивать свои уже довольно обширные завоевания.

За два года — с 1939-го по 1941-й — большая часть Запада пала под страшными ударами одного врага, а большая часть Востока — под натиском другого. В Европе продолжала сопротивляться только Британия, а на Дальнем Востоке, отступив в глубь страны, держали оборону армии националистического Китая.

Соединенные Штаты пребывали в беспокойном мире. На континенте и на Гавайских островах действовали хорошо обученные саботажники и шпионы. Военные секреты похищались, работа оборонных заводов дезорганизовывалась, повсюду сеялась ненависть, порождающая разобщенность. Федеральное бюро расследований раскрывало одну за другой целые шпионские сети, опутавшие страну. Но Соединенные Штаты не имели своей разведывательной сети за рубежом, чтобы раскрыть планы врага до того, как они начнут осуществляться.

В оккупированных государствах Европы отказавшиеся покориться захватчикам патриоты организовывали подполье. Их единственными средствами борьбы были только хитрость и мужество до тех пор, пока британская разведка не начала присылать своих агентов и снабжать их оружием и боеприпасами. Всегда начеку, прижавшись спиной к спине, мужчины, женщины и дети порабощенных стран вели свою войну, нанося удары по жизненно важным объектам врага.

С тех пор сущность военных столкновений значительно изменилась, и возможность нанесения точечных ударов при активном использовании скрытых средств — от аквалангистов-диверсантов до спутников — порождает сегодня военные акции, немыслимые для бойцов невидимых фронтов времен второй мировой войны.

Лиленд СТОУ. БРИТАНСКИЕ ЦЕННОСТИ СЛЕДУЮТ НА ЗАПАД.

Эта удивительная история принадлежит к числу наиболее долго сохранявшихся секретов второй мировой войны — возможно, благодаря тому, что из многих принимавших в ней участие людей лишь некоторые знали ее всю от начала до конца. Трем взявшимся рассказать об этом деле исследователям предстояло собрать разрозненные фрагменты и сложить их в единое целое. Сидни Перкинз, прежде служивший в Канадском банке, впервые раскрыл информацию об этом деле, касающуюся его участия в нем. Писатель А.Стамп привел в соответствие данные им сведения с рассказами других людей, а Лиленд Стоу, зарубежный корреспондент и лауреат Пулитцеровской премии, проведя несколько недель в Канаде и Англии, разузнал там кое-какие некогда секретные подробности, после чего написал статью о, по его словам, одной из самых поражающих воображение историй о богатствах, которые он когда-либо слышал,

2 июля 1940, через 17 дней после того, как немецкие войска вошли в Париж, в 5 часов вечера на станцию Бонавентура в Монреале пришел поезд специального назначения. На перроне его встречали Девид Мансур, исполняющий обязанности управляющего Канадским банком, и Сидни Перкинз из отдела валютного контроля. Лишь они были осведомлены, что поезд привез секретный груз, имеющий кодовое название «рыба», и что их миссия в связи с этим является очень важной. Но лишь один Мансур знал, что им предстоит принять участие в крупнейшей финансовой операции, когда-либо осуществляемой государствами в мирное или военное время.

Как только состав остановился, из вагонов вышла вооруженная охрана и оценила его. Мансура и Перкинза провели в один из вагонов, где их ожидал худощавый невысокий человек в очках — Александер Крейг из Английского банка, сопровождаемый тремя помощниками.

— Надеюсь, вы не станете сильно порицать нас за столь внезапный визит без приглашения,— улыбнулся он.— Мы привезли с собой большой груз «рыбы».

Англичанин сделал паузу и в свойственной его соотечественникам манере бесстрастно добавил:

— «Рыба» — это огромное количество ликвидных активов Великобритании. Мы опорожнили наши хранилища на случай вторжения, вы понимаете. Скоро прибудет и остальное.

Сидни Перкинз начал усиленно соображать, что такое «ликвидные активы» и «остальное». Видимо, все это должно было означать, что Канадский банк собирался принять все принадлежавшие Британии средства, которые могли быть обращены в доллары. Да, «рыбы» должны были привезти немало. А сколько именно, ему вскоре предстояло узнать.

Две недели назад, когда пала Франция и над Великобританией нависла угроза гитлеровского вторжения, Уинстон Черчилль собрал свой кабинет на секретное совещание, на котором было принято рискованное решение о переправке государственного золота и ценных бумаг граждан на сумму семь миллиардов долларов в Канаду.

Это означало, что правительство Черчилля втайне решило ни в коем случае не прекращать борьбы. Если немецкое вторжение остановить не удастся, британцы будут продолжать войну из Канады, и перевоз ценностей был первой частью разрабатываемого плана борьбы до последнего.

Осуществление этой операции стало возможным благодаря предусмотрительному шагу, сделанному в начале войны: всем гражданам Соединенного Королевства было предписано зарегистрировать в государственном казначействе все принадлежавшие им иностранные ценные бумаги. Эту часть вложений Черчилль и его кабинет решили теперь реквизировать. Никогда прежде государство не изымало вклады частных лиц на нужды обороны, не получив прежде согласия на то их владельцев. Но в июне 1940 года, после падения Парижа, правительство Черчилля сочло себя вынужденным пойти на этот шаг.

«В течение десяти дней,— вспоминал один из участников этой операции,— все отобранные для перемещения вклады в банках Соединенного Королевства были собраны, сложены в тысячи коробок размером с ящики от апельсинов и свезены в региональные центры сбора». Все это были богатства, принесенные Великобритании поколениями ее торговцев и мореплавателей. Теперь вместе с накопленными тоннами золота Британской империи им предстояло переправиться через океан.

Через океан! За один июнь в Северной Атлантике было потоплено 57 союзных и нейтральных судов общим водоизмещением 349 117 тонн.

Для перевозки первой партии секретного груза был назначен крейсер «Эмеральд», которым командовал капитан Френсис Сирилл Флинн. 24 июня он должен был выйти из гавани Гринок в Шотландии. 23 июня поездом до Глазго из Лондона выехали четыре лучших специалиста по финансовым вопросам из Английского банка с Александером Крейгом во главе, имея с собой лишь небольшие плоские чемоданчики в качестве багажа. Тем временем усиленно охраняемый специальный поезд привез в Гринок последнюю партию золота и ценных бумаг для погрузки на крейсер. Ночью со скоростью 30 узлов, рискуя в густом тумане наскочить на камни, пришел эсминец «Коссак», чтобы присоединиться к эскорту «Эмеральда».

К шести часам вечера 24 июня крейсер был загружен ценностями так, как еще ни один корабль до него. Его артиллерийские погреба были наполнены 2229 тяжелыми ящиками, в каждом из которых лежало четыре золотых бруска. (Груз золота оказался таким тяжелым, что по окончании плавания были обнаружены погнутыми угольники полов этих погребов.) Тут же лежали коробки с ценными бумагами, всего их было 488 на общую сумму более 400 миллионов долларов. Таким образом, в первой перевозке превратностям войны в Северной Атлантике оказались предоставленными ценности на сумму более полумиллиарда долларов.

«Мы вышли из Клайда ночью, получив сообщение об ожидавшейся плохой погоде,— вспоминал капитан Флинн, плотный краснолицый человек.— Прогноз оказался точным. На следующее утро, когда мы огибали северное побережье Ирландии, разгулялись волны, а выйдя в Атлантику, мы попали в поднимающийся шторм».

Корабельный казначей, лениво прогуливавшийся по палубе, встретив Крейга, равнодушно сообщил ему: «Капитан только что получил сообщение из Адмиралтейства — впереди обнаружена пара немецких подводных лодок», после чего не спеша двинулся дальше, оставив эксперта-математика Английского банка вычислять вероятность достижения его драгоценным судном берегов Канады.

С ухудшением погоды ухудшались шансы каравана. С усилением шторма стала падать скорость эсминцев сопровождения, и капитан Вайан, командовавший эскортом, просигналил капитану Флинну идти между эсминцами зигзагами, чтобы «Эмеральд» сохранял свою более высокую и, значит, более безопасную скорость.

Но океан бушевал все сильнее и сильнее, и в конце концов эсминцы отстали так, что капитан Флинн решил дальше плыть в одиночку. «Мы нашли это решение более мудрым,— сказал он,— так как эскорт задерживал нас. Я поднял скорость до 22 узлов. Целых три дня после этого многие на корабле страдали морской болезнью». Но на четвертый день погода улучшилась, а вскоре — 1 июля, где-то после 5 часов утра — на горизонте появились берега Новой Шотландии. Теперь по спокойной воде «Эмеральд» шел к Галифаксу, делая 28 узлов, и в 7.35 благополучно прибыл в порт назначения.

На подходящей к пирсу железнодорожной ветке ожидал специальный поезд. Тут же находились представители Канадского банка и железнодорожной компании «Кэнэ-диэн Нэшнл Экспресс». Перед началом разгрузки были приняты чрезвычайные меры предосторожности, причал тщательно перекрыт. Каждый ящик при выносе с крейсера регистрировался как сданный, после чего заносился в список при погрузке в вагон, причем все это происходило в ускоренном темпе. В семь часов вечера состав отправился. В Монреале вагоны с ценными бумагами были отцеплены, а золото поехало дальше, в Оттаву.

Именно этот поезд и встречали Девид Мансур и Сидни Перкинз. Теперь бумаги переходили под их опеку, и им предстояло куда-то поместить эти тысячи упаковок. Девид Мансур уже сообразил куда.

24-этажное гранитное здание страховой компании «Сан Лайф», занимавшее целый квартал в Монреале, было самым большим коммерческим зданием на территории британских доминионов. Оно имело три подземных этажа, и самый нижний из них в военное время предполагалось как раз отводить под хранилище ценностей типа этого «вклада ценными бумагами Соединенного Королевства», как его назвали.

Вскоре после часа ночи, когда движение на улицах Монреаля стихло, полиция оцепила несколько кварталов между сортировочной станцией и небоскребом «Сан Лайф». После этого между вагонами и задним въездом в здание начали курсировать грузовики, сопровождаемые вооруженными охранниками «Кэнэдиэн Нэшнл Экспресс». Патрули Королевской канадской конной полиции зорко следили за тем, как коробки выгружались из грузовиков и заносились в здание, где их складывали в «опорной комнате» на третьем подвальном этаже. Когда последняя коробка упокоилась на своем месте — что было соответствующим образом зарегистрировано — ответственный за депозит Крейг от лица Английского банка взял у Девида Мансура расписку в получении, которую он дал от лица Канадского банка.

Теперь предстояло быстро оборудовать надежное хранилище. Но изготовление камеры 60-футовой длины и ширины и 11-футовой высоты требовало огромного количества стали. Где се взять в военное время? Кто-то вспомнил о неиспользуемой, заброшенной железнодорожной ветке, две мили путей которой имели 870 рельсов. Из них-то и были изготовлены стены и потолок толщиной в три фута. В потолке установили сверхчувствительные микрофоны звукоулавливающих приборов, фиксирующих даже слабейшие щелчки выдвигаемых из железного шкафа ящиков. Для того чтобы открыть двери хранилища, требовалось набрать две различные цифровые комбинации на запирающем устройстве. Двум банковским служащим сообщили одну комбинацию, двум другим — вторую. «Другая комбинация мне была неизвестна,— вспоминал один из них,— и каждый раз, когда требовалось войти в камеру, мы должны были собираться парами».

В течение трех летних месяцев по железной дороге в Монреаль прибывали грузы ценных бумаг. Для размещения всех сертификатов потребовалось почти 900 четырехстворчатых шкафов. Спрятанные под землей ценности круглосуточно охраняли 24 полицейских, которые там же ели и спали.

Поход «Эмеральд» был только первым в череде «золотых» трансатлантических переходов британских кораблей. 8 июля из портов Великобритании вышли пять судов, которые везли самый большой комбинированный груз ценностей, когда-либо транспортировавшийся по воде или по земле. В полночь из залива Клайд вышли линкор «Рэвендж» и крейсер «Бонавентура». На рассвете в Северном проливе к ним присоединились три бывших лайнера «Монарх Бермудов», «Собесский» и «Баторий» (два последних были судами Свободной Польши). Эскорт составляли четыре эскадренных миноносца. Этот конвой, которым командовал адмирал сэр Эрнест Расселл Арчер, вез золотые слитки примерно на 773 миллиона долларов и 229 коробок ценных бумаг общей стоимостью приблизительно в 1 750000000 долларов.

«Мы получали обычные сообщения о шнырявших поблизости подводных лодках,— вспоминал адмирал Арчер (за две последние недели противником были потоплены 28 судов союзников общим водоизмещением 139 000 тонн),— но сумели увернуться от них. Вражеские рейдеры тоже были весьма активны, но нам ни один не попался. Нервничали ли мы? Мы знали, что имели у себя на борту, и в такой ситуации просто берешь штурвал и делаешь что можешь».

Когда три четверти пути были позади, из-за поломки машин у «Батория» упала скорость. Чтобы не рисковать остальными судами, адмирал велел ему идти в Сент-Джон на Ньюфаундленде, оставив его охранять «Бона-вентуру». Вскоре два этих корабля оказались в большой опасности. «Мы очутились в густом тумане и в то же время среди плавучих льдов,— вспоминал командир «Бонавентуры» вице-адмирал Джек Эгертон.— Почти 12 часов мы оставались неподвижными, я лишь старался держаться поближе к «Баторию»: с нами было 60 миллионов фунтов стерлингов в слитках (около четверти миллиарда долларов), а айсберг можно было увидеть, лишь когда он оказывался уже перед самым носом корабля». В конце концов вице-адмирал Эгертон проводил «Батория» до Сент-Джона, после чего на полной скорости ушел в Галифакс.

На всем протяжении перехода через Атлантику восемь 15-дюймовых и двенадцать 6-дюймовых орудий и батареи 4-дюймовых зениток находились в боевой готовности. «Орудийные расчеты оставались на своих местах,— вспоминал капитан 3-го ранга Дженкинз.— Ночами они спали около своих пушек. Команды контроля повреждений непрерывно осматривали корабль с целью заблаговременного обнаружения возможных течей или возгораний».

13 июля первые три судна вошли в гавань Галифакса. Вскоре после этого появился «Бонавентура», а потом и «Баторий». Для перевозки золотых слитков в Оттаву потребовалось пять специальных поездов. Груз был таким тяжелым, что в каждый вагон складывали не больше 200 ящиков, чтобы выдержал пол. Каждый состав вез от 10 до 14 таких грузовых вагонов. В каждом вагоне было заперто двое охранников.

Все это золото перевозилось без страховки. Кто смог бы или хотя бы захотел страховать слитки на сотни миллионов долларов, особенно в военное время? Доставленный конвоем «Рэвенджа» золотой груз привел к еще одному «ценному» рекорду: расходы «Кэнэдиэн Нэшнл Экспресс» по его перевозке оказались самыми высокими в его истории — что-то около миллиона долларов.

В Оттаве «Кэнэдиэн Нэшнл Рэйлроуд» организовывала прибытие специальных поездов так, чтобы их разгрузка и перевозка золота в Канадский банк на Веллингтов-стрит проходили ночью. Кто бы мог подумать еще совсем недавно, что это пятиэтажное здание высотой всего 140 футов, в котором располагался банк, бросит вызов самому Форту Нокс, самому крупному вместилищу ценностей в мире? Три дня груз конвоя «Рэвенджа» золотым потоком лился в хранилище банка, имевшее размеры 60 на 100 футов. Грузовики споро разгружались, 27-фунтовые чушки, точно большие куски желтого мыла в проволочных упаковках, аккуратно складывались в хранилище ряд за рядом, слой за слоем в огромный, до самого потолка, штабель из десятков тысяч слитков тяжелого золота.

Тем временем в Монреале под небоскребом «Сан Лайф» просторное высокое помещение рядом с набитым ценными бумагами хранилищем оборудовалось под офш для работы с депозитами, и очень скоро в этом «подполье» на этой «маленькой Уолл-стрит»[1] начались одни из самых необычных и самых секретных в мире фондовых операций. В штат Мансур пригласил 120 человек — бывших банковских служащих, специалистов из брокерских фирм и стенографисток из инвестиционных банков,— которые, дав присягу на соблюдение секретности, приступили к разбору того, что кто-то назвал «наши пачки из Британии».

Офис, конечно, был тоже секретным. На третий подвальный этаж спускал только один лифт, и каждый сотрудник должен был предъявлять специальный пропуск (который менялся каждый месяц) — сначала перед входом в него, а затем уже охранникам из Конной полиции—и ежедневно расписываться о своем приходе и уходе. У столов охранников имелись кнопки, которые включали сигнал тревоги прямо в управлениях Монреальской и Королевской канадской конной полиций, а также в службе Электрической защиты доминиона. Однажды охранник случайно нажал кнопку, и уже через три минуты этаж кишел вооруженными до зубов полицейскими.

Все лето, за которое общее количество коробок с ценными бумагами достигло почти двух тысяч, сотрудники Крейга работали по десять часов ежедневно с одним выходным в неделю. Всю эту гигантскую мешанину принадлежавших тысячам разных владельцев бумаг надо было распаковывать, разбирать и рассортировывать. В итоге было установлено наличие примерно двух тысяч разных типов акций и облигаций, включая внесенные в отдельный список акции компаний, выплачивающих высокие дивиденды. Все бумаги отдельных владельцев складывались в отдельные стопки и перевязывались (для этого потребовалось более 70 миль ленты), а содержание этих пачек дважды перепроверялось. Для уточнения возникавших несоответствий в Лондон было отправлено более 6000 «опросных бланков». Все это грандиозное дело не терпело отлагательства, так как бумага нельзя было пустить в оборот, пока их владельцы не были идентифицированы, а списки и количество — подтверждены.

«У Крейга целая команда секретарш занималась лишь тем, что нарезала купоны,— вспоминал один канадец.— Я никогда в жизни не видел столько купонов».

Ответственный за депозит Крейг, который знал все, что у него должно было иметься, уже к сентябрю знал, что все это у него действительно имелось. Каждый сертификат был учтен и внесен в картотеку. «Я убедился, что не пропала ни одна бумага,— вспоминал он.— Мы не потеряли ни одного сертификата. Учитывая обстоятельства, в которых они собирались и перевозились, это было просто чудом».

Золото, как и ценные бумаги, прибывало непрерывно. Как показывают имеющиеся в Адмиралтействе документы, за период с июня по август британские корабли (вместе с несколькими канадскими и польскими) перевезли в Канаду и Соединенные Штаты золота более чем на 2 556 000000 долларов. Совершенно невероятным представляется тот факт, что за эти три месяца в.

Северной Атлантике было потоплено 134 союзных и нейтральных судна — и среди них ни одного перевозившего золотой груз.

Уинстон Черчилль и его военный кабинет успешно осуществили свою грандиозную затею. Не только средства для продолжения войны британцами были благополучно доставлены в Канаду — ценности на общую сумму семь миллиардов долларов — но все это предприятие было проведено в полной секретности. В разные моменты в различного рода тайных операциях с «вкладом ценными бумагами» были заняты более шестисот человек. В «золотые» перевозки были вовлечены тысячи членов экипажей кораблей, сотни портовых рабочих по обе стороны океана. Пожалуй, еще никогда столь большое число людей не хранили секрет так надежно.

Этта ШИБЕР. ПАРИЖ — СПАСЕНИЕ[2].

Дороти Канфилд написала об этой книге: «Это удивительное повествование о двух женщинах, которые противостояли гестапо, и подвиге миллионов обычных людей во Франции времен оккупации не только является правдой по существу, по фактам, но оно и представлено в такой форме, когда автор просто честно излагает, как все происходило, не пытаясь как-то драматизировать описываемое или изображать из себя героиню. Но эта женщина была героиней: она стала участницей тяжелых, драматических событий, потребовавших от нее невероятной выдержки, бесстрашия и самопожертвования.

Позади в вечерних сумерках наконец скрылись из глаз берега Португалии — я без особой грусти покидала Европу на большом белом пароходе с черными, освещенными мощными прожекторами буквами на борту: «DIPLOMAT — DROTTNINGHOLM — DIPLOMAT».

Я возвращалась домой после года, проведенного в нацистской тюрьме. А где-то в Соединенных Штатах открылась дверь камеры, чтобы выпустить на свободу заключенную-немку, на которую меня обменивали.

В Лиссабоне американский консул Уайли сказал мне, что ее звали Йоханна Хофман и она была парикмахером с немецкого лайнера «Бремен», осужденной в 1938 году как член опасной немецкой шпионской сети, действовавшей в Соединенных Штатах. Стоило ли освобождать меня такой ценой?

Ответ на этот вопрос дал мне один сотрудник американского консульства в Лиссабоне. «Дорогая миссис Шибер,— сказал он,— в государственном департаменте очень хорошо знают, чем вы занимались в Париже. Представьте, если бы у британцев в прошлой войне появилась возможность обменять Эдит Кавелл[3]. А вы — наша Эдит Кавелл этой войны».

Разумеется, я не могла оставить подобную оценку себя без ответа и возразила: «Нет, не я, но, вероятно, моя милая подруга Китти. Все наши успехи являются ее заслугой. Я же только следовала за ней. И расплачиваться за все тоже приходится ей — она все еще в лапах гестапо, если жива, или уже мертва, если вынесенный ей приговор приведен в исполнение. Да, Китти Борепо вполне можно назвать Эдит Кавелл нынешней войны».

Впервые я встретилась с Китти в 1925 году во время одной из своих ежегодных поездок в Париж. Дочь лондонского банкира, она вышла замуж за виноторговца Анри Борепо, с которым потом развелась, сохранив, впрочем, дружеские отношения. Китти была вполне независима в финансовом отношении, но, чтобы быть при деле, держала небольшой магазин одежды на рю Родье. Там и состоялось наше знакомство, превратившееся в крепкую дружбу.

В 1933 году, когда в Париже неожиданно умер мой брат Ирвинг, Китти поддержала меня в эту тяжелую минуту и даже помогла с похоронами. Три года спустя, после смерти моего мужа, она прислала телеграмму, приглашая пожить у нее в Париже. В тот момент рядом со мной никого не было, мне было совсем плохо, и я с благодарностью ответила: «Еду».

Мы зажили вместе в ее просторных уютно обставленных апартаментах, деля радости и удовольствия, к которым располагали наши скромные средства. Конец нашему сосуществованию в этой «башне из слоновой кости» пришел за день до вступления в Париж немецких войск — 13 июня 1940 года. Уверенные, что французы будут, как заявил премьер Поль Рейно, драться за каждый дом, мы не обращали внимания на тревожные слухи и растущую панику. Но в тот день мы стали звонить друзьям и никого не застали и тоща поняли, что все уехали.

— Я позвоню в американское посольство,— сказала я, все еще не веря в происходящее.— Они скажут, что происходит и собираются ли немцы осаждать Париж.

Удивленный голос на другом конце провода ответил мне:

— Вы еще в городе?! Разве вы не знаете, что правительство отбыло в Тур? Немцы будут в Париже через несколько часов!

Придя в бешенство, мы наспех упаковали кое-какие вещи и выскочили из дома. Но дорога Рут Насьональ №20, которая связывала Париж с югом страны, на 200 миль вперед была запружена потоком автомобилей, велосипедистов и тысяч, тысяч пеших людей, спасавшихся от надвигающегося врага. Уже смеркалось, когда в небе послышался слабый гул, который быстро перерос в мощный рокот над нашими головами. Китти резко затормозила. На фоне темного неба мы увидели черный самолет с огоньками, вылетающими из стволов его пулеметов, в то время как он, сея смерть, проносился над двигающейся по дороге густой массой людей. В считанные секунды шоссе опустело. Водители, поспешно съезжая на обочину, гнали свои машины под защиту деревьев и в канавы. Некоторые автомобили переворачивались, и их пассажиры выбирались наружу и разбегались. На дороге осталось стоять лишь несколько машин с неподвижными людьми внутри, которые не пытались бежать — они были мертвы.

Тут в опустившейся темноте раздался шум множества моторов, и мы оказались настигнутыми частями наступающей немецкой армии. Сначала появились мотоциклисты, которые быстро ехали сквозь темноту в полной уверенности, что дорога расчищена самолетами, за ними — бронемашины, потом танки. Казалось, что они были везде и уже завоевали всю землю. В тылу уходящей вперед армии разворачивались мотоциклисты, останавливаясь среди испуганных гражданских через каждые 200 ярдов. Один из них, ближайший к нам, подошел и сказал на безупречном французском:

— Вам следует вернуться в Париж.

— Но,— стала объяснять Китти,— мы хотели добраться до Ниццы.

Немец говорил вежливо, но на его губах гуляла усмешка:

— Туда, мадам, направляемся мы. А вы поедете обратно в Париж.

Несколько часов спустя, измученные, буквально готовые упасть, мы остановились у придорожной гостиницы. Но ее хозяин предложил нам ехать дальше.

— Мне нечего вам предложить. За последние два дня тут побывало не меньше миллиона людей.

— Думаю, чашка чаю у вас найдется,— сказала Китти, одаривая его самой обаятельной своей улыбкой, после чего решительно зашла внутрь и села за столик. Это сработало. Владелец гостиницы закрыл дверь и принес нам не только чаю, но и по маленькому кусочку салями и сыра.

— Вы англичанки? — спросил он.— Тогда вы сможете мне помочь. Пожалуйста, скажите ему, что я попаду в беду, если он здесь останется. Мне очень жаль.

Говоря эти слова, он вывел из внутренней комнаты высокого молодого человека в кожаной куртке, надетой поверх серо-голубой формы летчика Королевских военно-воздушных сил.

Англичанин рассказал нам, что его зовут Уильям Грей и что он застрял в Дюнкерке, где не смог погрузиться на отплывающие суда.

— Если вы скажете этому приятелю, чтобы он дал мне гражданскую одежду,— сказал он в заключение,— то я смогу позаботиться о себе сам.

Китти перевела.

— Quelle folie! (Какая глупость!) — воскликнул хозяин.— В гражданской одежде немцы расстреляют его как шпиона! А так он станет военнопленным.

Грей немного помолчал, затем, смущенно улыбнувшись, поднялся.

— Мне лучше уйти отсюда и никого не впутывать,— проговорил он.— Вас не затруднит спросить у него, сколько я ему должен?

Я сжала руку Китти и зашептала ей на ухо:

— Не дай ему уйти! Ты заметила — он очень похож на бедного Ирвинга, когда ему было 20 лет? — Китти хорошо знала моего брата.— Наша машина здесь,— продолжала я,— мы сможем спрятать его в багажнике.

Багажник в автомобиле Китти открывался не снаружи, а изнутри, для чего нужно было откинуть заднее сиденье. Даже если немцы нас остановят, вряд ли они станут там кого-нибудь искать. Улыбнувшись мне, Китти сказала:

— Нам нужно поговорить с вами, мистер Грей.

И вот мы, две респектабельные дамы средних лет, ехали по уже вражеской территории в компании английского летчика, пустившись в приключение, которое еще считанные часы назад показалось бы фантастичным.

До Парижа мы добирались всю ночь. Когда я снова увидела Эйфелеву башню, у меня сжалось сердце — на ней уже развевался флаг со свастикой. Мы объехали Триумфальную арку и остановились у дома 2 на рю Бальни д’Аврикур — нашего дома.

— Мне лучше пойти первой,— произнесла я, с трудом сдерживая дрожь: казалось, что нацисты прячутся повсюду и вот-вот выскочат.

— Подожди! — быстро прошептала Китти. По улице шагал немецкий конвой, который вел французского солдата. Когда они скрылись за углом, Кигти обернулась.

— Мистер Грей!

— Да? — послышался пригл>шенный голос.

— Мы сейчас выйдем, а вы подождите немного. Потом следуйте за нами.

Мы стали выбираться из машины. Я подняла кнопку-фиксатор и открыла дверцу. На какой-то момент мне показалось, что ноги слишком слабы, чтобы держать меня.

— Вы не должны так рисковать из-за меня,— заговорил мистер Грей.— Я не понимаю...

— Послушайте, молодой человек! — решительно перебила его Китти.— Теперь это наше общее дело, и мы должны его разрешить.

Легко сказать, что мы должны были найти выход из нашего' положения, но мы совершенно не представляли, к кому можно было обратиться за помошью. Единственный человек, кому мы доверились, была наша горничная-бретонка Марго, зная, что она нас не выдаст. Гестапо тем временем проводило розыски укрывшихся солдат, оцепляя целые кварталы и методично проверяя дом за домом. Целую неделю мы жили в страхе, ежедневно ожидая, что они доберутся до нас.

Но однажды вечером Китти задержавшись к ужину, с шумом влетела в гостиную — я знала, что такое появление означало хорошие новости — и воскликнула:

— Этта, ты помнишь Шанселя?

Я прекрасно помнила этого человека. Мы работали вместе с ним в «Фойе дю Сольдат», французской организации, аналогичной американской USO[4], до нашей безуспешной попытки бегства.

— Я столкнулась с ним в подземке,— продолжала Китти.— Я верю ему и думаю, что он сможет нам помочь. Завтра днем мы с ним увидимся.

Мы сидели все вместе в гостиной, допивая последний драгоценный кофе, и обсуждали предстоящую встречу, которая, как мы надеялись, должна была положить конец нашим тревогам. Впервые за все время я видела, что Уильям улыбался.

И тут зазвенел дверной звонок. Я до сих пор помню испуганное лицо Марго, когда она быстро вошла в комнату, закрыв за собой дверь.

— Это немцы.

Первой оправилась Китти.

— Солдаты?

— Нет, гражданские.

— Гестапо! — ахнула Китти. Стало так тихо, что я могла слышать ее напряженное дыхание. Мгновенно собравшись, она повернулась ко мне.

— Уведи Билла в свою комнату и постарайся его там спрятать,— и, быстро оглядев гостиную, добавила: — Возьмите с собой третью чашку. Скорей!

Как только мы вышли, Китти, повысив голос, заговорила нарочито нетерпеливым голосом с перепуганной служанкой:

— Поторопись, Марго! Не заставляй господ ждать.

Уильям сел на мою софу, опустив голову и сцепив пальцы рук. Внезапно в моем смятенном сознании четко зафиксировались попавшиеся мне на глаза фотографии мужа и брата на туалетном столике, и я поняла, как брат может нам помочь. Бросившись к Уильяму, я схватила его за руку.

— Быстро снимайте одежду и ложитесь в кровать! Изобразите из себя больного.

Через несколько секунд он был уже в постели, и я повязала ему на голову полотенце. И как раз вовремя, так как тут же послышался голос Китти:

— Этта, ты где? Эти господа хотят осмотреть твою комнату.

Мне показалось, что взгляд, который обратил на меня появившийся в дверях агент гестапо, пронзил меня насквозь. За ним вошли еще двое в штатском и мадам Бегле, наша консьержка, по воинственному виду которой было легко понять, что от нее гестаповцам помощи не дождаться.

— Это моя близкая американская подруга миссис Шибер,— представила меня Китти.— Она стала невольной жертвой войны, оказавшись вдали от дома, как и вы.

— Вы должны извинить мне беспорядок в комнате,— сказала я, изо всех сил стараясь выглядеть спокойной,— мой брат заболел кишечной инфлюэнцей, которая сейчас гуляет по городу. Надеюсь, вы не станете его беспокоить.

— Его документы, пожалуйста,— вежливо, но требовательно сказал гестаповец. Я выдвинула ящик комода и вытащила красный бумажник Ирвинга с его американским паспортом и идентификационным удостоверением, благодаря Бога, что взяла их с собой. Гестаповец пролистал паспорт и, найдя фотографию моего брата, бросил быстрый взгляд на Уильяма, который с полотенцем на голове очень похоже изображал больного, а из-за того, что был небрит, выглядел значительно старше. Идентификационную карточку немец изучал более тщательно.

— Почему удостоверение не продлено? — наконец спросил он.

— Мы собирались вернуться в Америку после того, как ему станет лучше. При той ситуации это не казалось особенно важным.

Я знала, что непродленные идентификационные карточки не являлись чем-то необычным. Так же, видимо, считал и немец. Он попросил только еще мои документы и, проверив их, вышел из спальни.

Но в гостиной гестаповец попросил у мадам Бегле список жильцов дома и, внимательно просмотрев его, сказал:

— Я не нашел здесь имени брата мадам.

— Ирвинг не является постоянным жильцом,— спокойно ответила Китти.— Он здесь только потому, что сейчас нуждается в уходе.

— Это моя вина, мсье,— самоотверженно встряла мадам Бегле.— Я забыла об этом господине. Он не просил у меня свидетельства о месте жительства, и потому я не внесла его в список.

Нацист медленно сел за стол и вынул авторучку. Что он собрался писать? Ордер на наш арест? Нет, взяв лист со списком жильцов, он вписал туда своей рукой имя моего брата Ирвинга!

На следующий день мы встречали Шанселя. Китти начала разговор издалека, но гость быстро почувствовал, куда она клонит.

— Ма cherc madame,— прервал он ее с улыбкой,— я не изменил своим взглядам после того, как пришли немцы. Выкладывайте, что у вас стряслось.

Чуть помедлив, Китти набрала в легкие воздуха и ответила:

— Мы прячем у нас дома английского летчика,— и рассказала всю историю вплоть до вчерашнего визита гестапо. Мсье Шансель присвистнул.

— Да! Это настоящий подвиг для двух дам, которых никак не обвинишь в страсти к авантюризму. Очень жаль, что вы не обратились ко мне сразу же. Вы избавили бы себя от массы лишнего беспокойства.

Шансель состоял в подпольной группе, которая помогала солдатам переправляться на неоккупированную территорию. Пока для беглецов подготавливались проездные документы, их укрывали в одном из домов на левом берегу Сены. Потом они отправлялись железной дорогой к надежным людям, жившим на границе, а от них уже перебирались в неоккупированную Францию.

— Но если ваш парень не говорит по-французски,— покачал головой Шансель,— он не сможет поехать безопасно поездом.

— Я довезу его до границы на машине,— заявила Китти.

— Теперь это не так легко. Вы не сможете достать бензина.

Шансель ненадолго задумался, потом хлопнул ладонями по столу.

— Я знаю, где его взять! — воскликнул он.— «Фойе дю Сольдат» все еще действует, теперь уже под немцами. Предложите опять свои услуги, и вы сможете нарисовать эмблему Красного Креста на своем автомобиле и получать десять галлонов бензина в неделю. Кроме того, у вас будет предлог для поездок по всей стране и посещений лагерей военнопленных.

Способ спасения Уильяма оказался таким простым, что мы даже растерялись. Получив в «Фойе дю Сольдат» свои удостоверения, мы стали посещать госпитали в Париже и его окрестностях. Вскоре Шансель достал для Уильяма проездные документы, и мы, снова спрятав его в багажный отсек, тронулись в путь. Мы везли с собой множество посылок и подарков от «Фойе дю Сольдат» для разных военных госпиталей, но наша первая остановка произошла только в маленьком городке уже на демаркационной линии, где мы без труда нашли друзей Шанселя.

Неделю спустя Марго влетела в гостиную, размахивая открыткой. Уильям сообщал, что он скоро должен «навестить родителей». Это означало, что он скоро попадет в Англию, и я была так счастлива, что уже почти испытывала желание опять кому-нибудь помочь.

Но когда Китти заговорила об этом, я пришла в ужас. Она наткнулась в «Пари-Суар» ка заметку, которая показалась ей необычной. Колонка «Разыскивается» была теперь самой обширной в этой французской газете — редко кто не потерял своих друзей или родственников во время войны. «Пари-Суар» публиковала по несколько сотен таких объявлений ежедневно. Одно из них и привлекло внимание Китти:

Джонатан Берк ищет своих друзей и знакомых.

Адрес: военный госпиталь в Дуллане (Сомма).

— Это английское имя,— задумчиво сказала она.— Хотя фамилия написана по-французски — «Berque». Ты когда-нибудь слышала о французе по имени Джонатан? Я должна написать ему.

— Китти! — заволновалась я.— Не собираешься ли ты заняться розысками английских солдат?

— Не-ет. Но если я встречу кого-нибудь, я, по крайней мере, смогу свести его с Шанселем.

Через несколько дней она принесла весточку на английском языке, подписанную «Джонатан Берк»: «Было бы чудесно с кем-нибудь поговорить... Я буду ждать вашего визита».

— «Фойе дю Сольдат» ожидает, что мы отвезем солдатам посылки,— выразительно глядя на меня, сообщила Китти.

— Хорошо,— ответила я.— Я поеду с тобой и прослежу, чтобы ты не угодила в историю.

Мы выехали в Дуллан на следующий день ранним утром на машине, загруженной продуктами и сигаретами для солдат. Китти везла еще какой-то сверток в коричневої! бумаге, о содержании которого она загадочно умолчала.

Военный госпиталь в Дуллан о по-прежнему обслуживался французским персоналом, но уже под контролем немцев. У ворот неподвижно стояли два охранника, которые, казалось, нас даже не заметили. Мы шли по темным, грязным и кишащим паразитами палатам, беседовали с солдатами и искали глазами Джонатана Берка. Выйдя в сад, мы увидели английского офицера в измятой и выцветшей летной форме с повязкой на правом глазу, неподвижно сизевшего в одиночестве на лавочке. Увидев нас, он оживился и, поднявшись навстречу, проговорил:

— Я надеялся, что вы приедете, но не осмеливался рассчитывать на ото.

— Я ваша соотечественница,— сказала Китти.— И мне тяжело видеть вас в этом отвратительном месте.

— На самом деле,— тихо произнес англичанин,— я вполне в состоянии уйти отсюда. Но если потом найдут, то отправят в лагерь. Этот госпиталь практически не охраняется, и я смог бы убежать. Но убежать из лагеря шансов мало.

Неторопливо отойдя от лавочки на несколько шагов, Китти огляделась, затем вернулась и прошептала:

— Вы хотите, чтобы я отвезла вас в Париж?

Берк сжал ее руку.

— Как, миссис Борепо?

Китти вынула загадочный коричневый сверток.

— Тут одежда для вас,— быстро проговорила она.— Наша машина стоит по ту сторону этой невысокой стены, где все заросло кустами. За задним сиденьем находится багажное отделение — заберитесь туда, оно достаточно просторно, закройтесь сиденьем и ждите.

Мы пошли обратно к выходу, стараясь спокойно, как ни в чем не бывало, разговаривать с ранеными — никогда еще в жизни мне не приходилось прилагать столько усилий, чтобы держать себя в руках. В коридоре к нам, хромая, подошел светловолосый парень.

— Меня зовут Лоренс Миан,— представился он.— Я видел, как вы разговаривали с Берком. Возьмите и меня.

Его била дрожь, и он выглядел очень больным.

— У вас лихорадка,— возразила я.

— Нет, просто это моя раненая нога. Но она уже почти зажила, и я окончательно оправлюсь, если выберусь отсюда.

— Послушайте,— проговорила Китти,— мы можем увезти в нашей машине за один раз только одного человека. Если немцы нас не схватят, мы за вами вернемся.

С этими словами она двинулась дальше, и я поспешила за ней. У ворот Китти громко сказала:

— Подожди здесь, я сейчас подведу машину.

Я стояла ни жива ни мертва от ужаса, в то время как она подъехала и остановилась перед двумя часовыми.

— В котором часу вы открываете утром ворота для посетителей? — спросила Китти по-немецки. Один из них ответил.

— Возможно, нам еще несколько раз придется сюда приехать,— продолжала она и, вынув сигарету, протянула пачку.— Угощайтесь.

Немец взял одну и щелкнул зажигалкой, давая ей прикурить.

— Danke schoen,— поблагодарила Китти, и мы на-. конец отправились. Я уже была готова осыпать ее упреками, но она спокойно сказала:

— Я хотела, чтобы он увидел, что в салоне никого, кроме нас, нет.

— Но представь, если бы он попросил нас открыть багажник?

— Я его заперла, и я бы тогда сказала, что забыла ключи в Париже.

Когда Берк оказался у нас дома, мы с Китти чувствовали себя уже как опытные и удачливые заговорщицы и не скрывали своей радости от успеха.

— Вы обе просто великолепны,— сказал он.— Хотел бы я, чтобы и другим английским солдатам так повезло. Их тут должно быть не меньше десяти тысяч, оставшихся после Дюнкерка, которые теперь скрываются подобно диким зверям по лесам и пещерам Северной Франции. У них нет ни еды, ни оружия. Немцы создают специальные мотоциклетные команды, чтобы вылавливать их. Этих ребят уже не спасти.

Все замолчали, и наступила долгая и тяжелая тишина. После обеда, когда Берк отправился спать, Китти обратилась ко мне с видом человека, принявшего важное решение.

— Этта,— твердо сказала она,— ты должна вернуться в Америку. Я не могу сидеть сложа руки, пока продолжается эта жестокая охота на людей. Я должна помочь моим соотечественникам, и я не имею права вовлекать тебя.

— Я не хочу оставлять тебя, Китти,— сказала я.— Если ты должна спасать солдат, то я должна тебе помогать.

Главной проблемой представлялось то, как выйти на связь с англичанами. В конце концов мы решили воспользоваться колонкой «Разыскивается», как сделал Берк. Каждое утро Китти помещала в «Пари-Суар» объявление:

Уильям Грей ищет своих друзей и родственников.

Адрес: кафе «Модерн», рю Родье, Париж.

Свои имена и адрес мы давать не решились, Уильям Грей уже благополучно покинул занятую немцами территорию, а владельцем кафе «Модерн» был мсье Дюран, знакомый Китти надежный француз, который обещал передавать нам без огласки всю корреспонденцию, которая придет на это имя.

Как-то днем, когда мы как раз собирались отправиться с Берком в дом на левом берегу, появился Шансель с плохими новостями. Один из членов его группы стал предателем, и в этот дом явилось гестапо. Кроме того, нацистам стало известно о явках на демаркационной линии, куда переправлялись английские и французские солдаты.

— Так они здесь будут с минуты на минуту! — ахнула я.

— О, нет! — успокоил меня Шансель.— С вами все в порядке. Предатель знал лишь нескольких из нас. Наш друг в префектуре — тот, кто добывает для нас выездные визы — находится в полном доверии у немцев, и ему становится известным все, что знают они. Про вас они даже не слышали.

Наш человек в префектуре, к счастью, успел предупредить всех наших друзей, и все они успели вовремя уйти из того и еще одного дома. Но прежний маршрут переправки солдат теперь использовать было опасно. Сам Шансель собирался уехать в неоккупированную зону.

— Я побуду там, пока не отрастет борода,— сказал он,— и займусь организацией группы, которая будет заботиться о переправляемых нами людях. Я свяжусь с вами, когда вернусь.

Он ушел, и вместе с ним улетучилась наша храбрость, которую давало его присутствие. Было слышно, как ходил взад-вперед по спальне лейтенант Берк. Теперь нам самим предстояло как можно скорее доставить его в безопасное место.

— Нам остается только одно,— сказала Китти.— Завтра мы должны найти какого-нибудь крестьянина с границы, который согласится его переправить.— И тут же сама себя перебила: — Нет, завтра мы не сможем этого сделать — мы должны привезти Лоренса Миана.

— Китти! — вскричала я.— Не собираешься же ты привезти его сюда прямо сейчас?

Она посмотрела на меня с удивлением.

— А как же? Мы же обещали.

Вскоре мы уже были в Дуллане. Миан лежал в кровати и выглядел очень плохо. При нашем появлении его глаза засветились, но он не подал вида, что знает нас. Китти побеседовала с его соседом, и мы вышли в коридор. Когда мы проходили мимо кабинета главврача, его дверь открылась,. и французский офицер преградил нам дорогу.

— Я майор Тмбо, за главного здесь. Мне известно, мадам, что вы уже л достаивали нас честью своего визита,— медленно сказал он и тут же быстро спросил: — Не будете ли вы любезны сообщить мне, где сейчас находитезг лейтенант Берк?

Мое сердце бешено заколотилось. Китти же спокойно от ветила:

— Должно быть, вы умеете читать мысли — мы как раз идем по палатам, разыскивая его.

Майор пристально посмотрел ей в глаза, затем шагнул обратно в свой кабинет и сказал:

— Будьте любезны, заіїдитс ко мне.

Предложив нам сесть, он заговорил:

— Я провел тщательное расследование и выяснил, что вы, мадам Борепо, британка по рождению. Поэтому меня не слишком удивило, что после вашего появления исчез один из немногих содержавшихся здесь англичан. Я не глупец, мадам, и то, что это вы помогли скрыться лейтенанту Берку, не вызывает сомнений. Мой долг передать вас в руки немецких властей: я солдат, и должен повиноваться приказам.

Он замолчал. Мне показалось, что мое сердце сейчас выскочит.

— Но я не только солдат, мадам,— медленно продолжал Тибо,— я — француз. Поэтому я до сих пор не доложил об исчезновении лейтенанта Берка. Вы, мадам, должны немедленно покинуть госпиталь и больше сюда не возвращаться. И я должен просить у вас обещания больше не совершать подобных действий.

Я сидела на стуле прямо и неподвижно, ошарашенная таким поворотом дела. Китти поднялась.

— Благодарю вас, майор,— она протянула руку.— Была счастлива встретить настоящего француза.

Тибо пожал ее руку.

— Вы должны извинить меня,— холодно сказал он,— если я из предосторожности все же провожу вас до вашего автомобиля.

Мы отъехали от Дуллана на несколько миль, прежде чем я вновь оказалась в состоянии говорить.

— Придется нам забыть о бедном Миане,— были мои первые слова.— Мы, конечно, уже не сможем вернуться.

Китти улыбнулась.

— Я сунула ему записку, когда стояла у соседней кровати,— сообщила она,— и теперь он в багажнике.

Когда мы приехали, Миану стоило больших усилий выбраться из машины. Тяжело опираясь на нас, он прохромал в дом.

Из спальни вышел Берк.

— Все в порядке?

Миан тяжело повалился на пол и остался лежать без движения. Лейтенант встревоженно склонился над ним.

— Его рана открылась! — воскликнул он, и мы увидели, что одна из штанин Миана пропиталась кровью.

— Вызовите врача,— велела Китти и тут же остановила: — Нет! Мы не можем никого вызвать. Принесите полотенца...

В этот момент зазвенел дверной звонок. Он звенел долго и настойчиво, но мы стояли, оцепенев, словно статуи, и не двигались с места.

— Это не поможет,— упавшим голосом произнесла Китти, когда в дверь позвонили второй раз.— Мы не сможем отсидеться. Этта, открой дверь.

Еще никогда мне не приходилось делать что-либо с большей неохотой — но наши страхи оказались напрасными. Пришел Анри Борепо, бывший муж Китти. Он часто приходил к ней, когда бывал в Париже. В этот раз его визит оказался как нельзя более кстати. Оправившись от первого изумления, он тут же начал действовать и позвонил доктору, которому полностью доверял. Тот прибыл через пять минут. А еще через пятнадцать минут Миан, уже перевязанный, лежал в постели, однако доктор удрученно качал головой.

— У него серьезное заражение,— сказал он.— Но я сделаю все, что смогу.

Когда доктор ушел, Анри разрешил за нас остальные проблемы.

— Мой друг Тиссье имеет виноградники у Либурна,— сообщил он,— которые тянутся через границу, и мы сможем там перевести ваших парней. Правда еще придется заплатить небольшую сумму — по пятьдесят франков за человека — немецким фельдфебелям.— Он усмехнулся.— Похоже, «нация господ» ничуть не меняется. Кроме того, я знаю человека в префектуре, который сделает пропуска с французскими именами для ваших англичан. В общем, не беспокойтесь — все с ними будет нормально. v.

На следующее утро Эмиль, мальчик, работавший в кафе «Модерн» у Дюрана, принес два запечатанных конверта, адресованных Уильяму Грею. В первый был вложен только адрес:

Б.У.Стоу. 12, рю де ла Гар, Реймс.

— Это выглядит подозрительным,— сказала я.

— Дорогая! — Китти посмотрела на меня с легким упреком. Она повернулась к Берку.— Этта готова видеть лапу гестапо за каждым приходящим к нам письмом.

Во втором конверте было написанное по-французски послание:

Дорогой друг! Вам пишет приходский священник из Конши-сюр-Конш по просьбе нескольких прихожан, которые признали в вас своего старого товарища. По их словам я могу обратиться к Вам с полным доверием по вопросу очень важному для моей конгрегации.

Дело в том, что здание нашей церкви крайне нуждается в ремонте, без которого это прекрасное произведение средневекового зодчества неизбежно разрушится — эту катастрофу можно ожидать в любой день — невосстановимые и невосполнимые ценности будут утрачены. Я уже получил разрешение церкви и местных властей на проведение реставрационных работ.

Я прошу Вас, мой любезный друг> немедленно сообщить мне, когда и где мы сможем встретиться для обсуждения нашей кампании по сбору пожертвований.

Да благословит Вас Господь, искренне Ваш отец Кристиан Равье.

— А просто запрос на вспомоществование,— сказала я.

— Этта! — почти закричала Китти.— Письмо адресовано Уильяму Грею в ответ на наше объявление. Оно написано так, чтобы его могли понять только мы. Вот послушай: «...нескольких прихожан, которые признали в вас своего старого товарища». Должно быть, с ним связались какие-то однополчане Уильяма. «По их словам я могу обратиться к вам с полным доверием...», «...катастрофу можно ожидать в любой день» — иными словами, его «конгрегацию» могут раскрыть и арестовать.

Все согласились, что письмо составлено гениально, и мы немедленно отправились к отцу Кристиану. Он оказался молодым энергичным человеком с ясными глазами — я дала ему не больше двадцати восьми лет. Отец Кристиан предложил нам поговорить в его домике, стоязшем за церковью, и, пройдя через сад, мы проследовали за ним в его жилище, в маленькую комнату с низким потолком. Он открыл нам, что в лесах Конши-сюр-Конш скрывается не меньше тысячи английских солдат и что он держит с ними постоянную связь.

— Они так измучены и истощены! Мои прихожане носят им пищу и одежду, но мы сами сильно ограничены в продовольствии, и даже если бы отдали им все, этого бы все равно не хватило. Время от времени я достаю удостоверения и отправляю с сопровождающими в Париж по нескольку человек — не могли бы вы там позаботиться о них?

— Безусловно,— ответила Китти и рассказала о нашем спасательном пути из Парижа, который должен был вновь начать действовать через неделю.

Молодой священник облегченно прикрыл глаза.

— Должно быть, вы явились в ответ на мои молитвы.

Лоренс Миан удивительно хорошо поддавался лечению нашего доктора и уже скоро должен был окрепнуть настолько, чтобы быть в состоянии путешествовать. Мы предполагали отправить его вместе с Берком. Друг Анри в префектуре раздобыл для нас большое количество бланков, которые мы могли заполнять по своему усмотрению.

Однажды утром газеты вышли с объявлением, в котором говорилось, что всех, кто будет содействовать спасению английских солдат, ожидает смертная казнь.

— Я должна сейчас же поехать в Либурн и увидеться с Тиссье,— решила Китти.— Боюсь, что этот указ может заставить его отказаться помогать нам.

Но, поскольку пропуска для наших беглецов уже были готовы, она решила взять их с собой. Вернувшись же, Китти не жалела похвал в адрес Тиссье.

— Берк и Миан благополучно переправились через границу,— рассказывала она.— А Тиссье — чудесный парень. Когда я упомянула о смертном приговоре, он просто сплюнул.

Китти сразу же написала отцу Кристиану, что все готово для проведения его сборной кампании, и через несколько дней он появился у нас дома вместе с четырьмя англичанами. Получив проездные документы, они тем же вечером сели на поезд в Либурн. Тиссье известил нас об их благополучном прибытии. Но потом прошло два дня, а от него больше не было ни слова, и мы начали бояться, что что-то случилось. Но тут он появился сам.

— Вы совершили большую ошибку,— с порога сурово объявил он.— В дальнейшем вы должны посылать с вашими парнями бойких и находчивых сопровождающих, которые бы отвечали за них на вопросы — по-французски.

Как оказалось, они только чудом избежали ареста. Французские жандармы, которые проверяли в поезде документы, обнаружили, что никто из них не говорит по-французски, хотя бумаги у всех четверых в полном порядке. И если бы не активное вмешательство французских пассажиров, жандармы сняли бы их с поезда.

— Что же нам делать? — чуть не заплакала Китти.— Я ума не приложу, где нам искать провожатых.

Не прошло и четверти часа с момента ухода Тиссье, как Марго объявила о приходе другого визитера — мсье Корбье.

— Я не знаю такого,— насторожилась Китти.— Что ему нужно?

Марго не успела ответить, так как в этот момент двери гостиной открылись, и зашел сам мсье Корбье. По черной неровной бороде и очкам в толстой оправе этого человека можно было принять за французского доктора. Мы молча уставились на него.

— Милые дамы,— сказал он,— я рад видеть, что вы не узнаете меня.

— Шансель! — воскликнули мы в один голос.

Шансель работал теперь над созданием новой организации, чьей задачей была переправка в Англию французов, желавших сражаться вместе с де Голлем. Он пришел просить нас сотрудничать с ним, и, когда Китти рассказала о нашей проблеме, Шансель сразу сообразил, как нам согласовать наши действия.

— Нет ничего проще,— сказал он.— Каждый раз, когда вы будете отправлять своих англичан, я буду посылать с ними такое же число своих французов к де Голлю.

— Должно быть, это Господь снова прислал вас к нам,— сказала ему Китти. Теперь у нас налаживался маршрут спасения не только до неоккупированной зоны, но и до самой Англии!

К ноябрю мы переправили туда более ста англичан в сопровождении такого же количества французов. Механизм спасения работал как часы, и мы уже почти думать забыли о какой-либо опасности.

В октябре у нас возникли финансовые трудности. Оплата проезда, включая 50 франков за каждого пересекающего границу человека, составляла солидные суммы, но еще более значительными были затраты на питание солдат в то время, пока они находились в Париже. Мы имели только три продуктовые карточки и часто были вынуждены пользоваться услугами черного рынка, переплачивая в десять, а то и в двадцать раз сверх цен, установленных властями. Китти знала несколько преуспевающих семейств в Свободной зоне, которые были бы рады помочь нам, и так как писать им, конечно, было нельзя, то она решила сама съездить и увидеться с ними.

— Как долго тебя не будет? — спросила я, стараясь не выдать страха, охватившего меня при мысли о предстоящем одиночестве.

— Недели две, может, три. Не беспокойся, Этта... Если что-нибудь случится, ты всегда сможешь обратиться к Шанселю.

За первую неделю отсутствия Китти отец Кристиан прислал ко мне три группы англичан, которые я одну за другой отправила к границе в сопровождении людей Шанселя. Не прошло и получаса после ухода последней, третьей группы, как пришел Эмиль, мальчик из кафе Дюрана, и спросил Китти.

— Мсье Дюран просил передать, что в кафе сидит некий мистер Стоу, который хотел бы с ней поговорить, мадам.

«Стоу» — это была фамилия, значившаяся в письме, полученном нами по объявлению в «Пари-Суар». Опустившись на стул, я несколько секунд сидела неподвижно, не в силах пошевелиться. Как этот человек узнал о Китти? Ведь в нашем объявлении упоминался только Уильям Грей.

Я должна спасаться! Возможно, я еще сумею скрыться и пробраться в неоккупированную зону. Но вернется Китти и не застанет меня. Я стала успокаиваться. В конце концов, мы же как-то избегали опасности до сих пор. Мы дошли с Эмилем до маленького ресторанчика в квартале от кафе «Модерн», и я попросила его незаметно вызвать ко мне мсье Дюрана, который сразу пришел.

— Вы дали этому мистеру Стоу наш адрес? — с тревогой спросила я.

— Конечно, нет,— ответил он.— Мадам Китти сказала мне никому не давать адреса. Этот человек спросил Уильяма Грея, и я отправил к вам Эмиля.

Я облегченно вздохнула.

— Можете быть уверены, мадам, я не так глуп, как кажусь. Я сказал ему, что не знаю никакого Уильяма Грея, и предложил, чтобы он подождал, а если Уильям Грей придет за почтой, я их познакомлю.

— Что вы о нем думаете, мсье Дюран?

— Ну... по-французски он говорил неплохо — пожалуй, как англичанин. Он сказал, что боится говорить по-английски, хотя голос у него такой низкий, что никто бы не...— мсье Дюран, так и не закрыв рот, замолчал на полуслове.— Diable! Quc je suis stupidc! (Дьявол! Какой же я глупец!) — прошептал он.— Он закурил сигарету, пока со мной разговаривал, и я обратил внимание, что такие же видел у немецких солдат.

Я сжала ею лежавшую на столе руку.

— Возьмите себя в руки, мсье Дюран. Ваш мистер Стоу — гестаповец.

Он побледнел.

— Что же мне теперь делать? Что со мной будет?

— У меня есть разрешение на проезд до неоккупи-рованной зоны,— сказала я. — Вы можете прямо сейчас отправиться на вокзал и уехать туда.

— Нет,— простонал он.— Моя жена, мои дети — все, кто у меня есть, находятся здесь.

Мсье Дюран замолчал и некоторое время неподвижно сидел с мрачным лицом, углубленный в свои мысли. Затем его лицо просветлело.

— Есть выход,— сказал он.— Превосходный выход. Я позвоню в гестапо и сообщу о подозрительном англичанине в моем кафе! После этого они не смогут меня заподозрить.

Едва он ушел, меня охватил жуткий страх, что мы все-таки ошиблись: что если мистер Стоу на самом деле был английским солдатом? Я дошла до кафе и села на террасе. Мне нужно было все увидеть и удостовериться самой.

Вскоре подъехала немецкая автомашина, из которой выскочили трое военных. Они быстро зашли в кафе и тут же вышли из него вместе с человеком, которого двое из них вели под руки. Мое сердце упало: мы ошиблись! Но едва они отошли от освещенного кафе и оказались в полумраке улицы, как все четверо разразились громким смехом. Перед тем, как сесть в машину, «мистер Стоу», все еще смеясь, предложил остальным сигареты из пачки точно такой же, какие выдавались немецким солдатам.

Через несколько дней мсье Дюран вбежал в гостиную с искаженным яростью лицом, потрясая зажатой в руке газетой.

— Вы что, с ума сошли?! — закричал он.

Я прочитала объявление, на которое указывал его дрожащий палец:

Уильям Грей (из Дюнкерка) ищет своих друзей.

Адрес: кафе «Модерн», рю Родье, Париж.

— Мсье Дюран,— сказала я.— Мы не помещали этого объявления. И мы не заказывали, чтобы вновь напечатали наше.

Он смотрел на меня с недоумением.

— Тогда кто же, мадам?

— Гестапо,— ответила я. В этом у меня не было никаких сомнений.— Они захотели узнать, к кому вы пойдете, когда прочитаете его.

— Mon Dieu! — воскликнул пораженный мсье Дюран.— Что я натворил! Что же мне теперь делать?

— Ничего,— посоветовала я.— Если они за вами следили, то дело уже сделано, и ничего не исправить.

Вечером я прошлась по квартире, обшаривая все шкафы и все ящики и сожгла все изобличающие нас бумаги. Утром следующего дня я сидела за завтраком, когда в дверь позвонили.

На пороге стояли двое.

— Где мадам Борепо?

— В Туре,— ответила я, зная, что не должна открывать, что она посещает неоккупированную зону.

— Когда она вернется?

— Почему вы задаете мне эти вопросы?

Один из них вынул значок.

— Мы из немецкой тайной полиции.

Вышло так, что эта ситуация послужила мне разрядкой. Пять месяцев я жила, с ужасом ожидая этого момента. И вот, когда он наступил, я ощутила себя совершенно спокойной. Сцена оказалась гораздо менее впечатляющей, чем я ожидала — просто два человека в штатском с портфелями, вежливо стоящие в дверях, совсем как коммивояжеры.

— Англичанка в отъезде,— сказал один гестаповец, полагая, что я не понимаю немецкого.— Оставайся здесь и отвечай на звонки.

Он повернулся ко мне, вновь переходя на французский.

— Вы пойдете со мной. Соберите необходимые вещи и обязательно теплую одежду.

Зайдя в свою комнату, я стала собирать чемодан, в то же время отчаянно пытаясь сообразить, как же мне оставить какое-нибудь предупреждение. Днем должен был появиться отец Кристиан, а Шансель мог зайти в любую минуту. Когда мы спускались на лифте, я подумала, что внизу смогу увидеться с консьержкой. Но в вестибюле никого не было.

В здании гестапо меня провели в комнату, где за столом сидели двое немцев: один в военной форме, другой — маленький, похожий на мышь человечек, который представился доктором Хагером,— в штатском.

— Миссис Шибер,— заговорил последний,— мы не хотим, чтобы нас обвиняли в том, что мы посадили в тюрьму гражданку вашей великой страны. Если вы умная женщина, вы нам просто расскажете, как все было. Большая часть нам уже все равно известна. Мы знаем, что мадам Борепо, прикрываясь своей деятельностью в «Фойе дю Сольдат», занималась переправкой через границу английских солдат. От вас мы хотим лишь услышать кое-какие подробности для протокола.

Часто охватывавшая меня прежде паника — порой лишь при одной мысли об аресте — теперь удивительным образом отсутствовала, и я соображала быстро и легко. Их появление в нашей квартире и мой допрос свидетельствовали не о том, что у немцев есть вся информация, но что они хотят ее получить.

— Мне очень жаль,— сухо ответила я,— но мне ничего не известно ни о какой подобной деятельности мадам Борепо.

На стене напротив меня висели электрические часы, и они показывали, что скоро к нам домой должен был прийти отец Кристиан. Он гюзвонит в дверь и шутливо, как это он обычно делал, закричит:

— Со мной несколько голодных парней, мадам! Я могу пригласить их к обеду? — и тут увидит — слишком поздно,— что дверь открывает незнакомый человек.

Доктор Хагер, добиваясь моих признаний, то уговаривал меня, то угрожал, пока в 12 часов не зазвонил телефон. Подняв трубку, он несколько секунд слушал, торжествующе глядя на меня, затем сказал:

— Немедленно ведите его сюда,— и тут же торопливо поправился,— нет, ждите других визитеров. Я пришлю кого-нибудь.

Положив трубку, доктор Хагер ухмыляясь спросил:

— Вы, наверное, замечали, миссис Шибер, что, когда рвется жемчужная нитка, вслед за первой падают и все остальные жемчужины?

— Здравствуйте, миссис Шибер,— приветствовал меня отец Кристиан, когда его ввели в комнату.

— Значит, вы знаете ее? — спросил Хагер.

— Конечно,— подтвердил отец Кристиан.— Я хотел увидеться с мадам Борепо, которая помогала мне с ремонтом нашей церкви, но был арестован. Я совершенно не понимаю, что все это значит.

Так я услышала все, что мне было нужно. Он тоже все отрицал. Нас допрашивали несколько часов, но мы продолжали придерживаться версии наших отношений, высказанной отцом Кристианом. Наконец в шесть часов допрос закончился, и Хагер, вызвав охранника, сказал ему:

— Женщина остается для дальнейшего расследования.

Две недели я провела в качестве заключенной под.

№ 1876 в немецкой военной тюрьме на рю Шерше-Миди. В камере, которую я делила с тремя другими арестованными женщинами, стояли четыре грязные койки так плотно, что ходить места уже не было. Еще дважды меня вызывали в кабинет к доктору Хагеру, который задавал мне сотни вопросов. Затем, к моему удивлению, 14 декабря он, весело улыбаясь, сообщил, что меня освобождают. Озадаченная и охваченная подозрениями, я получила документы об освобождении и вышла из тюрьмы на свежий воздух улицы Шерше-Миди.

Мадам Бегле, когда я постучалась к ней в комнатку, сразу не узнала меня. Затем на ее глазах появились слезы, и она воскликнула:

— Боже, что они с вами сделали, миссис Шибер?!

Ни Китти, ни Шансель, сказала мадам Бегле, не появлялись. Анри Борепо она также не видела. Должно быть, он благополучно вернулся в неоккупированную зону. Из-за двери своей комнатки она видела, как арестовали отца Кристиана — с ним никого не было, он пришел один. Марго тоже арестовали, но потом полиция ее отпустила, и она вернулась к себе в Бретань.

Куда бы я ни направлялась в течение последующих нескольких дней, я постоянно ощущала присутствие «хвоста», следовавшего за мной по пятам. И вот однажды, когда я проходила мимо выхода станции метро, оттуда появился Шансель и направился в мою сторону. Первой моей реакцией была радость: «Он еще на свободе!» Но я тут же спохватилась: «Я не должна показывать, что знаю его!».

Мой «хвост» из гестапо был совсем близко. Шансель заметил меня и улыбнулся. Я холодно посмотрела на него, делая вид, что не знаю его, и, проходя мимо, шепнула:

— Не останавливайтесь! За мной следят.

Я дошла до угла и быстро оглянулась. Моей «тени» не было, а у выхода из метро виднелась небольшая толпа, и я услышала полицейский свисток.

Вечером опять пришли гестаповцы и забрали меня «для допроса». Я опять увидела усмехающегося доктора Хагера, который заявил мне:

— Ну вот, комедия окончена. Сегодня днем благодаря вам, фрау Шибер, мы взяли мсье Корбье, а два часа назад в Бордо была арестована мадам Борепо.

Я сразу с облегчением отметила, что он не упомянул настоящей фамилии Шанселя, но, коща он сказал, что схватили Китти, все мысли о нашем друге вылетели у меня из головы. Итак, они все же добрались до нее.

На этот раз допрос сильно отличался от всех предыдущих. Присутствовавший в комнате канцелярист записывал все, что я говорила, и эти записи должны были стать моими официальными показаниями, представленными суду. Я продолжала все отрицать. Ковда наконец протокол допроса — десять страниц напечатанного через один интервал текста — был дан мне на подпись, я внимательно его прочитала, боясь подвоха, но все было точно как я говорила, и я расписалась в конце каждой страницы.

Доктор Хагер вызедл охранника, чтобы отвести меня обратно з камеру, и, когда я уходила, зловеще сказал:

— Пройдет два или три месяца, прежде чем вы предстанете перед судом, миссис Шибер. Это не очень долго, поэтому я бы советовал вам подготовиться. За преступление, в кстором вы обвиняетесь, суд может вынести вам смертный приговор. До свидания, миссис Шибер.

Первые вести о Китти я получила на втором месяце своего заключения, когда меня отвели в кабинет начальника тюрьмы, где меня ожидал доктор Хагер.

— Хотите взглянуть на признание мадам Борепо? — спросил он и протянул мне пачку из пятнадцати листов.

Я просмотрела их. У меня в руках был полный отчет о нашей деятельности, и каждый пункт начинался словами: «Я признаю...» Я была потрясена. Как же Китти могла?

— Ну что, убедились? — торжествующе спросил Хагер.— Как насчет вашего признания?

Я молчала.

— Ну же, миссис Шибер. Это же глупо! Вы только вызовете гнев суда. Ведь я действую исключительно в ваших интересах.

— Ничего не имею добавить к моим прежним показаниям,— только и сказала я, и была вновь отведена в камеру.

7 марта в восемь часов утра охранник велел мне следовать за ним на суд. На лестничной клетке он остановился и, распахнув дверь еще одной камеры, прокричал:

— Номер 2017 — на суд!

Из камеры вышла Китти. Ее лицо было бледным, под глазами лежали тени, но она не выглядела сломленной ни физически, ни душевно. Увидев меня, Китти едва заметно улыбнулась и мягко сказала:

— Здравствуй, Этта.

— Молчать! — заорал охранник.— Заключенным запрещено разговаривать.

Внизу стоял зеленый фургон для перевозки заключенных. Охранник открыл дверцы, мы забрались внутрь, после чего дверцы захлопнули, фургон тронулся, и мы на короткое время остались одни.

— Как же ты могла, Этта? — укоризненно глядя на меня, проговорила Китти.— Как ты могла проявить такую слабость и рассказать все этим людям?

— Я...?!

— Должно быть, они запугали тебя, Этта. Но тебе следовало быть тверже... Наверное, я сейчас слишком зла, бог знает...

— Китти! — воскликнула я.— Клянусь тебе — я все отрицала!

— Но я видела твое признание собственными глазами! Это были десять страниц показаний, подписанных тобой — я узнала твою руку.

— Существует десятистраничный протокол моего допроса,— сказала я,— который я подписала, но там я все отрицала, а не подтверждала. Если ты видела что-то еще, то это — подделка.

— Боже мой! — прошептала Китти.— Но я поверила в это, и я — призналась!

Я обняла се за плечи.

— Ты ни в чем не виновата, Китти.

Она медленно покачала головой.

— Мы погибли, Этта, погибли...

Фургон, дернувшись, остановился. Китти гордо выпрямилась и оправила платье.

— Выше голову, Этта,— сказала она.— Не позволяй этим немцам думать, будто мы боимся их!

В центре зала суда располагался длинный стол, заваленный кипами бумаг. Тут же стояли кресла с высокими спинками для судей, а напротив них — длинная скамья для обвиняемых. Мы с Китти сели там, через мгновение к нам присоединились Тиссьс и отец Кристиан. Последним прибыл Шансель и приветствовал нас коротким кивком, как будто мы были не знакомы. Я с тревогой посматривала на дверь, ожидая, что в зал вот-вот введут Дюрана. Но больше никто не появился.

— Фрау Китти Борепо! — вызвал председательствующий судья.

Китти встала перед длинным столом. Первые вопросы, которые ей стали задавать, были стандартными: имя, адрес, возраст, место рождения, национальность, вероисповедание и так далее. Затем судья объявил:

— Вы обвиняетесь в сговоре с мадам Шибер, мсье Кристианом Равье, мсье Тиссье и мсье Корбье с целью переправки английских солдат за пределы страны.

— Это неточно! — звонким голосом возразила Китти.

— Неужели? — язвительно спросил судья.— Это кажется весьма удивительным, учитывая, что я держу в руках подписанное вами признание.

— Я не отказываюсь от своих признаний,— твердо сказала Китти,— но остальные присутствующие здесь не. имеют к моей деятельности никакого отношения.

— Фрау Шибер, которая жила с вами в одной квартире, должно быть, невероятно бестолкова?

— Как бы то ни было,— продолжала настаивать Китти,— она ничего не знала.

— А мсье Тиссье? Ведь вы использовали его владения для преодоления пограничной линии?

— Мы не спрашивали на это его разрешения,— отвечала Китти.— Мы выбрали его земли из-за их удобного расположения и просто переходили через них.

— Так-так, интересно,— саркастически усмехнулся судья.— Ну а мсье Равье — какое оправдание вы придумали для него?

— Я использовала его как прикрытие для своих поездок,— ответила Китти.— Он думал, что я собираю пожертвования для его церкви.

Я слушала ее с восхищением, смешанным с жалостью. Она самоотверженно пыталась нас спасти, но все эти объяснения выглядели малоубедительными.

— Ну, у нас остался последний,— с издевкой в голосе констатировал судья.— Что с мсье Корбье?

— Я не знаю мсье Корбье,— спокойно ответила Китти. Она тоже отметила, что им не удалось установить личности Шанселя.

— Вы, конечно, очень благородны,— усмехнувшись сказал судья,— но наивны и примитивны. Вы сделали признание и только что подтвердили, что не отказываетесь от него. Это главное, что нам нужно было услышать от вас.

Он показал, что закончил с ней.

— Фрау Этта Шибер!

Я заняла место перед столом и ответила на предварительные вопросы.

— Вы знаете, в чем вас обвиняют?— спросил судья.— Вы признаете себя виновной?

— Я невиновна,— был мой ответ.

Судья поднял на меня свои холодные немигающие глаза.

— Вздор! — зарычал он.— Как вы можете утверждать, что невиновны, когда в комнатах, в которых вы жили, не было прохода от спасающихся солдат! Вы были второй в руководстве вашей преступной группы! Вы виновны, фрау Шибер, и суд примет во внимание ваше упорство! Если это все, что вы собирались нам сказать, то можете сесть обратно на свое место.

Я, спотыкаясь, вернулась на скамью. К длинному столу подошел Тиссье. Он подтвердил, что позволял всем, кто хотел, переходить через свои земли, потому что не признает за иностранцами права устанавливать какие-то ограничения для французов во Франции.

Следующим выступал отец Кристиан. Мне очень бы хотелось иметь стенографическую запись его речи. Насколько я помню, он сказал:

— Я священник, но в этой войне я стал солдатом. И солдатом, который не сдался. Я боролся за справедливость. И я не надеюсь найти справедливости на этом суде. Но я знаю, что в конце концов восторжествует высшая справедливость, и божий приговор будет вынесен вам, взявшим теперь на себя право судить нас.

Последним был вызван Шансель, к которому вновь обратились как к Корбье. Его обвинили в том, что он являлся одним из нас, хотя единственной уликой против Шанселя была найденная у него дома почтовая открытка с карикатурой на Гитлера и подписью: «Vive la France!...А bas les Boshes!» («Да здравствует Франция! Долой бошей!»).

Затем, перемешивая факты с плодами своего воображения, выступил обвинитель и именем фюрера потребовал нашего осуждения. Следом за ним слово было дано защите, после чего судья объявил, что он со своими коллегами удаляется на совещание. Они уже направились к выходу, когда в зал вбежал запыхавшийся и возбужденный доктор Хагер. Вытащив из папки бумаги, он некоторое время что-то объяснял судье, после чего тот ударил по столу своим молотком и возвестил:

— Суд продолжается ввиду поступления новых доказательств. Мсье Шансель, встаньте.

Нельзя было не восхититься выдержкой Шанселя, который никак не отреагировал на свое столь неожиданно произнесенное имя. Но мы все попались в эту ловушку и одновременно повернуди к нему головы.

— Дорогой герр Шансель,— торжествующе обратился к нему судья. — Я вижу, что у вас память на собственное имя хуже, чем у ваших друзей. Больше нет смысла ломать комедию, герр Шансель — или герр Корбье, если вам так больше нравится. Вам не хочется теперь изменить своего утверждения о том, будто вы не знаете остальных обвиняемых и не имеете никакого отношения к их деятельности?

— Раз уж вы так хорошо осведомлены,— ответил Шансель,— я не вижу необходимости что-либо от себя добавлять.

— Суду безразлично,— сказал, злобно глядя на него судья,— подтвердите вы или будете по-прежнему отрицать свою очевидную причастность к этому преступному затвору.

Тут опять поднялся обвинитель и заявил:

— Я предлагаю включить герра Шанселя в число тех, кому будет вынесен смертный приговор.

— Данное изменение учтено,— констатировал судья.

Было два часа, когда члены суда, закончив обсуждение,

Вновь вошли в зал. Председательствующий судья огласил приговоры: Китти — смерть, отцу Кристиану — смерть, Шансслю — пять лет каторжных работ, Тиссье— четыре года каторжных работ, мне — три года каторжных работ.

Ужас, который я ощутила, должно быть, отразился на моем лице. Хотя мое наказание было самым мягким, я не могла принять мысль, что фце три года проведу в этой ужасной тюрьме. Но тут я ясно осознала, что Китти и отца Кристиана приговорили к наказанию, освобождения от которого вообще не будет. Китти взяла меня за руку.

— Не плачь, Этта. Мы не должны ронять своего достоинства перед этими немцами.

Я сжала ее руку и подавила свои рыдания — Китти, которую ожидала смерть, ободряла меня!

Нас опять посадили вместе в тюремный фургон. Мы понимали, что это, наверное, последний раз, когда мы видим друг друга. Не выдержав, я разрыдалась, припав к груди моей дорогой подруги.

— Мне следовало отправить тебя домой, когда еще было можно,— мягко сказала она, гладя мою голову.— Не тревожься обо мне. Когда-то я приходила в ужас при мысли о смерти. Но теперь я уже к ней привыкла. Прежде чем эта война окончится, погибнут миллионы, и одна жизнь ничего не решает. Особенно если учесть, что я не проиграла, а выиграла у немцев со счетом 150:1. Обещай, что ты не будешь вспоминать обо мне с болью, Этта. Помни о крепких молодых ребятах с отважными сердцами, которых мы отправили обратно домой. Я вернула Англии 150 жизней взамен одной, которую она теперь потеряет.

Фургон, лязгнув, остановился. Мы подъехали к тюрьме.

Я подошла к концу моей истории. Остальное вы знаете — как после года заключения я была обменена на Йоханну Хофман и села на «DROTTNINGHOLM», чтобы вновь вернуться на свободную землю моей родины.

Моим единственным желанием теперь было забыть все, что со мной случилось. Но я знаю, что никогда не смогу забыть лица тех, кто остался там,— Китти, отца Кристиана, Тиссье, Шанселя и всех остальных.

Кендал БЕРТ и Джеймс ЛИЗОР. ТОТ ЕДИНСТВЕННЫЙ, КОТОРОМУ УДАЛОСЬ БЕЖАТЬ.

Обер-лейтенант Франц фон Верра был одним из самых знаменитых и отчаянных немецких летчиков второй мировой войны. Он решил бежать из английского лагеря для военнопленных. Благодаря своей находчивости, а также благоприятным обстоятельствам он так ловко обвел вокруг пальца английскую службу безопасности, что его побег попал в разряд классических. Британцы Кендал Берт и Джеймс Лизор тщательно исследовали его почти невероятную историю как по английским, так и по немецким источникам.

Обер-лейтенант Франц фон Верра прошагал в сопровождении двух бесстрастных конвоиров по длинным коридорам Центра дознания британских ВВС в Кокфо-стерсе и зашел в уютную, красиво отделанную панелями комнату. В комнате было темно, лишь на массивном столе красного дерева лежал круг света от яркой настольной лампы. За столом сидел офицер Королевских военно-воздушных сил. У него было худое, изборожденное морщинами лицо, густые брови и закрученныые вверх усы.

— Командир эскадрильи Хоке,— по-немецки с незначительным акцентом представился он.— Садитесь, обер-лейтенант.

Щелкнув каблуками и коротко кивнув, пленный заметил прислоненную к столу трость с серебряным набалдашником и сразу вспомнил о британском офице-ре-щеголе, персонаже карикатур в немецких газетах.

— Обер-лейтенант, ваши победы — тринадцать сбитых английских самолетов и полдюжины уничтоженных на земле — не могут не вызывать уважения,— в голосе Хокса слышалась холодная насмешка.— Как второразрядный ас первой мировой войны, я испытываю особое волнение, беседуя с одним из перворазрядных асов второй мировой.

— К сожалению, я не встречал описаний ваших подвигов, пока читал захватывающую историю Британской Королевской авиации,— ответил фон Верра, подражая его небрежно медлительной манере растягивать слова. Он сделал небольшую паузу, затем с наглой ухмылкой добавил:

— Как же я глуп, герр майор! Конечно же, это вы меня сбили!

Командир эскадрильи молчал. Долгая тишина, воцарившаяся после этих слов, была нарушена сигналом воздушной тревоги. Вслед за первой сиреной включилась вторая, затем третья, и так пока весь Лондон с пригородами не охватила воющая какофония. Фон Верра самодовольно улыбнулся: вновь приближались немецкие бомбардировщики. Было 7 сентября 1940 года, и битва за Англию была в полном разгаре.

Наконец завывания стали постепенно затихать.

— Скажите мне, обер-лейтенант,— небрежным тоном произнес Хоке,— кто из ваших друзей в штабе вашей эскадрильи 2-й авиагруппы 3-го истребительного полка теперь заботится о Симбе, вашем львенке? Наверное, Санни?

У фон Верра перехватило дыхание. После своего пленения два дня назад он назвал только свое имя и личным номер. Однако допрашивающий теперь его британец знал не только его часть, но и имя его любимца, и прозвище лучшего друга. Было ясно, что Хоке не блефовал и ему действительно все известно. Он даже упомянул о стремлении фон Верры именоваться бароном и о том, сколь малоосновательны были его претензии на этот титул.

Командир эскадрильи <здавил» на него на протяжении двух часов, и его насмешливый, язвительный тон больно ранил самолюбие немца.

— Должен поздравить вас, обер-лейгенант,— говорил он,— вы весьма способный человек в плане приобретения известности,— и вытаскивал из стола расшифровку стенограммы немецкой радиопередачи, в которой фон Верра заявлял о сбитых им за один вылет пяти «Харрикейнах» и еще четырех, у ничто лсенных на земле. Хотя свидетелей у него нс было, фон Верру стлали прославлять в Германии как летчнка-истребитсля, совершившего «величайший подвиг в этой воине».

— Но вы-то знаете, так же как и я,— ледяным голосом продолжал Хоке,— обер-лейтенант «барон» фон Берра, «Рыжий Дьявол», «Ужас Королевских ВВС», что ничего такого, что хотя бы с натяжкой можно было принять за ваш «подвиг», не было.

Едва ли британские ВВС могли потерять девять «Харрикейнов» и не заметить этого, подчеркнул Хоке, и одно за другим показал все слабые и несвязные места в его рассказе о своем полете, а также несоответствие между тем, что фон Верра заявил на радио, и тем, что он говорил прессе. В конце его монолога-анализа вы-думанность истории фон Верра стала очевидной, и немец, во время этого монолога не проронивший ни слова, чувствовал себя совершенно подавленным.

— А теперь представьте,— перешел к финальной части своей «обработки» Хоке,— что ваши товарищи по плену узнают то, что знаю я о вашем знаменитом «подвиге». Какая жизнь вас ожидает после этого в лагере? Вы станете там объектом для насмешек.

Фон Верра слабо улыбнулся.

— Герр майор,— тихо сказал он,— я знаю, какую цену вы запросите за свое молчание — военную информацию.— Его голос стал тверже.— Я вам ничего не скажу, герр майор! Вы можете сделать для меня жизнь в лагере с товарищами невыносимой, но такая альтернатива еще хуже.

Беседа была окончена. Пленный не сломался. А когда Хоке вызвал конвой, фон Верра, вновь демонстрируя твердость своего неукротимого духа, заявил:

— Герр майор, ставлю бутылку шампанского против десяти сигарет, что не пройдет и шести месяцев, как я убегу.

Хоке, естественно, пари не принял. Своенравный, необузданный, крайне амбициозный 26-летний Франц фон Верра служил в люфтваффе — уже более пяти лет. Он быстро понял, что единственным способом продвинуться по службе было заставить говорить о себе, и наибольшее впечатление можно было произвести решительностью и агрессивностью вкупе с легкой примесью безрассудства. Фон Верра очень старался побеждать других пилотов в учебных боях и время от времени демонстративно пролетал под мостами, что было формально строго запрещено, и проносился над самым домом своей девушки или проделывал над ним фигуры высшего пилотажа. В то время как другие летчики держали собак, соколов, даже поросят, фон Верра завел львенка. Для усиления своего романтического ореола он взял себе титул барона, который по-своему ценился даже в гитлеровских войсках.

Начавшаяся война давала возможность стать настоящим асом, и фон Верра действительно сбил восемь самолетов, что на общем фоне было неплохим результатом. Но польские, норвежские, голландские и бельгийские военно-воздушные силы были быстро уничтожены, а французские понесли тяжелые потери. За несколько недель предполагалось покончить и с британской авиацией, и все нацистские летчики торопились отличиться. Фон Верра, заявив о девяти уничтоженных им в его знаменитом вылете «Харрикенах», записывал, таким образом, на свой суммарный счет максимальное число самолетов. Командование, уменьшив ото количество с девяти до пяти, решило наградить его Рыцарским крестом. Но, прежде чем он успел получить его, он был сбит во время своего десятого полета на Англию.

Следует отметить, что фон Верра, при всем его тщеславии и демонстративной бесшабашности, была присуща осторожность. В то время когда совершенно уверенные в победе нацисты не ожидали больших потерь и особенно не беспокоились о проведении перед вылетами инструктажей по секретности с летным составом, захваченные пилоты были настоящим подарком для британской разведки. Совершенно беспечные, они часто имели при себе различные секретные документы, карты, списки личных составов, технические данные, дневники, а также истрепанные автобусные билеты, корешки билетов в кино и мятые магазинные чеки, по которым можно было определить места дислокации частей. Фон Верра же сжег все имевшиеся при нем бумаги, едва оказался на земле.

Первый допрос утвердил его во мнении, что их нацистские вожди были правы: британцы глупы. Учтивый и нецеремонный армейский капитан угостил его сигаретой и, словно забыв об их положении пленившего и плененного, стал просто обсуждать с ним германскую политику, идеалы нацистов, стремление Германии к завоеванию колоний и тому подобное. Убедившись, что у него не будут выпытывать военных тайн, фон Верра почувствовал огромное облегчение и, расслабившись, стал разговаривать свободно, в естественной для него манере. Только позднее он сообразил, для чего была нужна эта беседа: капитан просто составлял о нем свое мнение с тем, чтобы выбрать наиболее эффективный подход к нему при следующем допросе.

Хотя фон Верра выдержал проработку командира эскадрильи Хоксэ, проводившего второе дознание, он прекрасно понимал, что разведка британских ВВС еще не закончила дознание. И в дальнейшем его еще неоднократно допрашивали днем и ночью полдюжины разных говорящих по-немецки офицеров — и каждый по отдельности, п по нескольку человек вместе.

Так прошло три недели, но фон Верра не выдал ни грамма военной информации, после чего его наконец оставили в покое. В процессе же допросов британцы волей-неволей знакомили его со своими разнообразными приемами и методами, и так получилось, что эти сведения оказались для фон Верра гораздо более ценными, чем то, что они смогли вытянуть из него. Тонкая и хитрая британская методика дознания произвела сильное впечатление на обер-лейтенанта, который теперь знал о ней больше любого другого немца, и этот факт имел в дальнейшем далеко идущие последствия как для Королевских военно-воздушных сил, так и для люфтваффе.

Фон Верра был отправлен в Грайзделл-Холл — лагерь для военнопленных, расположенный в пустынной, поросшей вереском местности Озерного округа в 20 милях от побережья Ирландского моря. Пленные размещались в огромном каменном здании в сорок комнат, которое тщательно охранялось. Через десять дней после своего прибытия фон Верра разработал план побега. Раз в два дня 24 пленных выводились на дорогу для прогулки. Взяв направление на север либо на юг — очевидно по желанию сопровождавшего их верхом на лошади сержанта— они быстро проходили три километра, отдыхали десять минут на обочине, потом возвращались. В течение всего моциона поддерживалась строгая дисциплина и надзор: вместе с конным сержантом пленных сопровождали пешком старший офицер и восемь солдат — четверо впереди колонны и четверо сзади.

У крайней северной точки их маршрута начинался открытый луг, который не давал никакого укрытия. На юге же имелась невысокая каменная ограда. Если кто-нибудь из его товарищей отвлечет охрану, а остальные столпятся, чтобы прикрыть его бегство — фон Верра в деталях разработал, как все это следовало проделать — он сможет перепрыгнуть через ограду и пробежать, согнувшись, до того места на дороге, где ее можно незаметно пересечь и скрыться в густом лесу. Став свободным, он доберется до побережья и попытается пробраться на какое-нибудь нейтральное судно.

Через два дня этот план был приведен в действие. Как только пленные вышли из ворот лагеря, один из них, опасаясь, что их могут повести на север, скомандовал остальным идти на юг. Никто не возразил: старший офицер подумал, что так распорядился сержант, а сержант решил, что это было приказание офицера.

После команды «отдыхать» в конце маршрута солдаты собрались по одну сторону от дороги, а пленные — по другую, прогуливаясь или толпясь у каменной стены. Неожиданное появление повозки зеленщика на этой обычно безлюдной дороге сперва их встревожило. Однако оно только рассеяло внимание солдат охраны, которые стали покупать у зеленщика яблоки, да и сержант приобрел одно для своей лошади. Когда повозка уехала, фон Верра зашел за спины самых высоких своих товарищей, которые согласно обговоренному плану стали теской кучкой, и взобрался ка стену. Толчок локтем дал ему знать, что охрана ничего не заметила, и он, перекатившись, бесшумно упал по другую сторону стены.

Пленные снова построились в колонну, и сержант скомандовал возвращаться. Прошагав триста ярдов, пленные, как было условлено, запели одну из двух песен, означавшую, что все в порядке, и фон Верра, узнав, что его исчезновение не обнаружили и находясь уже вне поля зрения солдат, рассредоточившихся вокруг пленных, перебежал через дорогу и исчез в сосновом лесу.

Пение на прогулках было строго запрещено, и, когда немцы стали горланить, британцы изумились. Заподозрив неладное, подъехал сержант и, двинувшись вдоль колонны, стал считать пленных. Но они стали переходить из одной шеренги в другую и обратно — хитрость, придуманная фон Верра,— так что установить их численность стало крайне трудно. Наконец, переговорив с офицером, сержант вернулся в голову колонны и, вытащив револьвер, приказал остановиться.

Когда немцы, перемешавшись, остановились, офицер прошел вдоль колонны и пересчитал их: 23 вместо 24-х. Один пленный исчез.

Местные жители до сих пор помнят оживление, охватившее округу в связи с этим событием. К 17.30 на поиски беглеца были брошены все имевшиеся в регионе средства: грузовики, штабные машины, мотоциклы. К его поимке были также подключены полиция и войска местной обороны.

Три дня и три ночи, в течение которых в поиски вовлекалось все больше полицейских и солдат, о фон Верра ничего не было слышно — немец как сквозь землю провалился.

Около одиннадцати часов вечера четвертого дня двое ополченцев местной самообороны, патрулировавшие район Брогтон-Миллз всего лишь в четырех милях от побережья, обратили внимание, что дверь одной маленькой хижины с висячим замком, в которых хранили корм для овец и которые имелись даже в самых глухих местах Озерного края, была открыта. Посветив внутрь велосипедной фарой, они обнаружили беглеца в перепачканной одежде, изорванных ботинках, с исхудавшим и вытянувшимся лицом.

Пока один ополченец держал его на прицеле винтовки, второй, вытащив веревку, обвязал одним ее концом запястье фон Верра, а второй привязал к своему. Но, прежде чем они повели его, немец сбил с ног связывавшего его человека, в то же мгновение разбил фару, затем, уворачиваясь от второго ополченца, дернул что было сил свою руку, высвободил ее и скрылся в ночи.

После этого еще два дня интенсивных розысков ничего не дали, а на шестой день свободы в 14.30, фон Верра, пробирающегося через папоротник на высоком холме, возвышающемся над долиной Даддон (Даддон-Вэлей), заметил пастух. Полиция Камберленда и Уэстморленда быстро организовала плотный кордон вокруг подножья холма, и, когда кольцо вокруг фон Верра стянулось, на него сразу надели наручники, и на этот раз он не убежал.

Просидев в качестве наказания 21 день в одиночном заключении, фон Верра был переведен из Грайздел-Холла в Мидлендс, в лагерь Суоник. Но, вырвавшись на свободу один раз, он был уверен, что сумеет убежать снова.

Суоник был окружен двумя рядами ограждений из колючей проволоки, и по узкой полосе земли между ними постоянно ходили часовые. По внешнему периметру через каждые 50 ярдов располагались сторожевые вышки, на которых были установлены пулеметы и прожектора. Ограждения по ночам ярко освещались, погружаясь в темноту лишь при авианалетах, на время которых усиливалась охрана. Единственным способом бежать, решил фон Берра, был подкоп под периметр.

Здание, которое он выбрал для осуществления своего плана, стояло всего лишь в ярде от внутреннего ограждения, и фон Берра, оценив длину будущего токрсля в 14 ярдов, начал копать в маленькой неиспользуемой комнате с земляным полом. Выход должен был оказаться поблизости от одной из сторожевых вышек, но росшие там деревья и кусты создавали некоторое укрытие. План выглядел вполне выполнимым, и через несколько дней к нему присоединились еще пять офицеров, организовав «Swanwick Ticfbau A.G.» («Суоникскую компанию по проведению подземных работ»).

Все шло хорошо. К осуществлению их замысла подключилось большинство пленных, которые стояли настороже и выкрикивали условные предупреждения, когда шум от раскопок или извлечения больших камней мог быть услышан часовыми, а в случае необходимости, чтобы заглушить его, начинали петь, играть на гармошках, затевали шумные карточные игры или даже коллективные драки. Через месяц после начала «подземных работ» ход — такой, что по нему только-только можно было проползти на карачках,— был готов.

Тем временем пятеро участников подкопа (один, не веря в успех дела, на полпути оставил их) обдумывали планы, как покинуть Англию. После продажи одному охраннику бриллиантового перстня они получили по четыре шиллинга на каждого. С этими скромными средствами одни рассчитывали добраться до Ливерпуля и уплыть на каком-нибудь нейтральном судне в Ирландию, двое других хотели отправиться в Глазго и там также попытаться пробраться на нейтральный корабль. Фон Верра решил идти в одиночку.

Опыт первого побега говорил ему, что немецкий пленный имеет в Британии крайне мало шансов вернуться домой, если ему не удастся покинуть эту страну прежде, чем начнутся его розыски. Сделать же это можно было только на самолете. Поэтому фон Верра решился на самое смелое из всех возможных действий: он собрался проникнуть на ближайший военный аэродром и попытаться улететь.

Думая о какой-нибудь простой, но убедительной маскировке, он решил выдать себя за голландского летчика бомбардировщика, совершившего вынужденную посадку после возвращения с задания. Это вполне могло сойти за правду, так как в британских военно-воздушных силах служило теперь много чехов, голландцев, норвежцев и поляков, изъяснявшихся на ломаном английском (его английский был вполне сносным) и носивших незнакомую здесь военную форму. Так как в Мидлендсе, в этих центральных графствах Англии, вероятно, мало кто имел представление о действиях береговой авиации, фон Верра придумал говорить, будто он служит в «Сводной специальной бомбардировочной эскадрилье береговой авиации», базирующейся в Абердине. Абердин был далеко, а такое неопределенное название части давало ему определенную свободу для объяснений.

Что же касается униформы, то один пленный подарил ему летную куртку, которую он как-то умудрился сохранить, другой — меховые летные сапоги, третий — кожаные перчатки. В качестве дополнения к своему наряду фен Верра купил в лагерной лавке шерстяной клетчатый шарф. Он мог объяснить отсутствие у себя удостоверяющих его личность документов, но обязательно должен был иметь личный знак, который изготавливался из прорезиненной фибры. Достать его было невозможно, но лагерный «Отдел подделок» снабдил его точной копией из картона.

20 декабря в 9 часов вечера, надев поверх своего летного одеяния черную пижаму, фон Верра осторожно раскопал последний закрывающий выход слой земли и выбрался на свободу. Условия для побега были идеальными. Ночь выдалась темной, а воздушный налет заставил погасить все прожектора. Тихо ступая, фон Верра удалился от хода в темноту, и через несколько минут из него выбрались остальные его товарищи. В амбаре в двухстах ярдах от лагеря они попрощались с фон Верра и пошли своими путями.

Налет продолжался, и фон Верра решил дождаться его окончания, прежде чем двинуться дальше, чтобы его не приняли за уцелевшего пилота сбитого немецкого самолета. Необходимости в особой спешке не было. В любом случае их исчезновение обнаружат не раньше утра, когда будет проведена общая перекличка, что давало ему еще, по крайней мере, десять часов. Он спрятался около амбара и стал ждать.

В три часа сигнал отбоя еще не прозвучал, и фон Верра решил, что больше ждать не может. Выбравшись из своего укрытия, он сунул под мышку взятый в лагере номер «Таймс» для большей своей внешней убедительности и пошел через поле прочь от лагеря.

Фон Верра прошагал несколько миль и не встретил ни души. Наконец в 4.30 он услышал гудок локомотива на железнодорожной ветке, вдоль которой он шел по дороге, и, поднявшись по насыпи, забрался в его кабину.

— И куда вы надеетесь приехать? — спросил, уставившись на него, машинист.

— Я капитан Ван Лотт из бывших Королевских голландских военно-воздушных сил, теперь служу в британских ВВС,— стал объяснять фон Верра.— Я только что совершил вынужденную посадку в Веллингтоне из-за повреждений от зенитного огня, полученных во время рейда на Данию. Мне нужно побыстрей добраться до ближайшего аэродрома. Здесь есть рядом телефон?

— Мой помощник Харолд,— сказал машинист,— как раз заканчивает смену и сможет проводить вас до станции.

Провожатый повел его вдоль железной дороги, и в 5.30 фон Верра пришел на станцию Коднор-Парк. Но телефон находился внутри билетной кассы, которая была еще закрыта, и работавший там кассир Сэм Итон должен был прийти только в шесть. Начиная немного нервничать, фон Верра стал ждать.

Появившийся наконец Итон, который был явно не в настроении, слушал историю фон Верра о крушении его бомбардировщика и оставшихся невредимыми членах его экипажа, ожидавших в доме на ферме, в котором не оказалось телефона, невнимательно и с явным нетерпением.

— Вас не затруднит позвонить на ближайший военный аэродром и попросить прислать за мной машину? Моя база в Абердине вышлет за мной и моей командой самолет,— сказал в заключение фон Верра.

Глянув на него с некоторым недоверием, кассир задал несколько вопросов о крушении, затем поднял трубку и произнес:

— Соедините меня с полицией.

Фон Верра сидел напряженно и неподвижно, слушая, как он пересказывал по телефону его историю. Но Итон просто хотел избавить себя от лишних забот, так как, повесив трубку, он сказал:

— Не беспокойтесь, сейчас кто-нибудь приедет. Просто они лучше смогут вам помочь, чем я.

Носильщик заварил чай. Кассир предложил фон Верра чашку, другую налил себе, и они стали втроем ожидать полицию. Его располагающая дружелюбная манера держаться и вызывающая доверие внешность произвели на собеседников свое действие. Четверть часа он отвечал на их вопросы об аварии, о рейде и открыто рассказывал о Королевских военно-воздушных силах. Наконец фон Верра «открыл» им — «вообще-то мне не следовало бы вам говорить об этом» — что состоит в особой эскадрилье и что этой ночью во время полета производилось испытание нового прицела для бомбометания.

— Теперь вы понимаете, почему мне необходимо вернуться как можно скорее? — заключил он.

Его слова произвели впечатление на Итона.

— В самом деле,— смущенно пробормотал он,— мне очень жаль. Если бы вы сказали сразу... Мне позвонить на аэродром?

— Да, пожалуйста.

Кассир снял трубку и попросил соединить с аэродромом Хакналл. Связавшись с дежурным офицером, он коротко рассказал ему о фон Верра и передал трубку ему самому. Убедить офицера оказалось делом непростым. Он задал множество вопросов о кр) шении и нашел странным то, что сам об этом ничего не слышал.

— Полагаю, мне следует что-нибудь для вас сделать,— все же сказал под конец он.— Я вышлю за вами машину.

В одну минуту восьмого приехали полицейские — двое в штатском и сержант в форме. Какое-то время они молча смотрели на немца — ни дружелюбно, ни враждебно.

— Sprechen Sie Deutsch? — вдруг выпалил один из агентов.

— Да, я говорю немного по-немецки,— спокойно ответил на английском фон Верра.— Как большинство голландцев.

Напряжение сразу спало. Похоже, «Sprechen Sie Deutsch?» было единственным, что они знали по-немецки.

— Так вы один из парней из береговой авиации? — спросил второй агент.

Теперь фон Верра знал, что они приехали не затем, чтобы арестовать его — полицейские просто проверяли данные им объяснения. А он прочитал достаточпо сообщений о бомбардировочных рейдах самолетов Королевских ВВС в британских газетах, чтобы отвечать убедительно.

— Да,— ответил фон Верра, одаривая их обезоруживающей улыбкой.— Прошлой ночью мы устроили гансам дьявольское шоу, и мы сделали их!

Услышав характерный жаргон, полицейские переглянулись и заулыбались.

— У вас есть документы? — спросил уже более дружелюбно сержант.

— Вы разве не знаете, что в полеты запрещено брать личные документы? — изобразив удивление, сказал фон Верра.— А у нас в Особой эскадрилье это правило выполняется неукоснительно.

После этого они даже не попросили его показать личный знак, хотя еще задали большое количество вопросов, и ответы фон Верра вместе с тем обстоятельством, что Хакналл выслал за ним машину, судя по всему, удовлетворили их. Через пять минут после того, как полицейские отбыли, приехал солдат с аэродрома и, четко козырнув, объявил:

— Транспорт до Хакналла, сэр.

К фон Верра, удобно устроившемуся на сиденье машины в ожидании десятимильной поездки до взлетного поля, вернулось доброе расположение духа и уверенность в себе, и он решил, что у него есть все шансы угнать самолет.

Однако дежурный офицер с аэродрома Хакналл выслал за ним автомобиль вовсе не потому, что поверил в историю капитана Ван Лотта, а напротив, из-за того, что заподозрил, что он не тот, за кого себя выдавал. Он еще не знал о побеге из Суоника, но Ван Лотт слишком много болтал, а кроме того, казалось просто невероятным, что бомбардировщик потерпел крушение в темноте и никто из экипажа не пострадал. Поразмыслив, офицер решил увидеться с капитаном Ван Лоттом и разобраться с ним самому.

Посылая за ним машину, он дал водителю пистолет и предупредил его, что Ван Лотт мог оказаться диверсантом или сбежавшим пленным, после чего закрыл на центральном пункте все окна, запер все двери, кром& главной, и разжег очень сильный огонь в камине, с тем чтобы Ван Лотту пришлось снять летную куртку и показать свою форму.

Когда водитель подъехал к центральному пункту аэродрома и высадил фон Верра, уже рассвело, и дежурный офицер решил опустить на окнах светомаскировочные жалюзи, чтобы, оставаясь в полумраке, как следует разглядеть этого «голландца».

Перед ним появился человек пяти футов семи дюймов роста, со светлыми волнистыми волосами, открытым мальчишеским лицом и приятной улыбкой. В его облике не было ничего злодейского или тевтонского. Но он был одет в куртку неустановленного образца — бледного серо-зеленого цвета с длинной диагональной молнией.

Офицер был все еще занят с жалюзи и, бросив на него мимолетный взгляд, непринужденно сказал:

— Ван Лотт? Я вас долго не задержу. Вам может показаться, что здесь душновато, так что можете снять куртку. Садитесь и чувствуйте себя как дома.

На что фон Верра ответил:

— Не стоит беспокоиться, за мной скоро прилетит самолет из Абердина,— и отошел подальше о г огня.

Закончив наконец со светомаскировкой, дежурный офицер подошел к своему столу и пожал руку фон Верра.

— Мне очень неловко вас беспокоить,— сказал тот.— Я лучше пойду к диспетчерской вышке и там подожду своего самолета, хорошо?

— В этом нет необходимости! — решительно возразил офицер.— Оставайтесь здесь, в тепле. Как только на контрольном пункте выйдут на связь с вашим самолетом, мне немедленно сообщат.

Офицер начал допрос.

— Вам, несомненно, очень повезло с вашим крушением,— сказал он.— Но по телефону было трудно разобрать все подробности. Будет лучше, если вы снова расскажете мне всю вашу историю — вы понимаете, мне придется писать рапорт.

Фон Верра начал торопливо описывать свой мнимый рейд и аварию, в то время как дежурный офицер делал в блокноте пометки и задавал уточняющие вопросы. Когда немец стал рассказывать о том, как его опрашивали полицейские, офицер задумался. Если это было правдой, то дело приобретало несколько иной оборот — раз его объяснения удовлетворили полицию...

Все же он поднял телефонную трубку и попросил соединить его с военным аэродромом в Абердине, чтобы окончательно прояснить всю ситуацию.

— Разве в этом есть необходимость? — с деланным удивлением спросил фон Верра.— Вот-вот должен появиться мой самолет из Абердина.

— Это формальности, которые приходится соблюдать— вы понимаете,— как бы извиняясь, ответил дежурный офицер.— В связи с этим вы также должны понять, что вам следует надлежащим образом подтвердить свою личность — полагаю, вы покажете мне ваш личный знак.

Фон Верра снисходительно рассмеялся над столь дотошной формалистикой и, осторожно расстегнув молнию своей куртки, сунул руку за пазуху, где висел его тщательно сделанный фальшивый личный знак. Но едва дотронувшись до него, фон Верра похолодел — от пота и тепла тела картонный кружок сделался совсем мягким и рыхлым.

Не осмеливаясь вытащить его, немец стал неуверенно шарить у себя на груди, в то время как дежурный офицер терпеливо ждал, но в этот момент зазвонил телефон. Он был спасен! Офицер поднял трубку.

— Да! — сказал он телефонисту.— Пора бы! Соедините... Абердин?

Связь, очевидно, была плохой, потому что он, переговариваясь, начал раздражаться и повышать голос, пока не перешел на крик.

Фон Верра не имел никакого желания слушать этот разговор. Пятясь к двери, он поймал взгляд офицера и, вопрошающе глядя на него, сделал руками движение, как будто намыливал их, сказав:

— Я не надолго!

Выскользнув в коридор, фон Верра подошел к двери, означенной «М», открыл ее и, громко хлопнув, закрыл снаружи, после чего на цыпочках приблизился к выходу и под доносившиеся из комнаты крики: «Капитан Ван Лотт!... Два слова!... Голландец!» — осторожно открыл ее и вышел на улицу.

Присев на корточки, он прошел под окнами и, вскочив, рванулся к ангарам. Была дорога каждая секунда.

У первого ангара он перешел с бега на быстрый шаг. Здание еще не было достроено и с покрывавших его стропил на фон Верра с любопытством глядели плотники. Обогнув бетономешалку и чуть не столкнувшись с рабочим, вскрывавшим мешок с цементом, он вышел к стоявшим в ряд двухмоторным бомбардировщикам. Эти машины не очень ему подходили, и он поспешил дальше.

Впереди, у второго ангара, стояли «Харрикейны». Аэродром Хакналл был устроен так, что одна его часть была отведена под тренировочную базу военных летчиков, а другую занимал сверхсекретный испытательный центр фирмы «Роллс-Ройс». На эту особо охраняемую зону аэродрома через образовавшуюся из-за стройки лазейку немец и проник.

Вблизи самолетов находился только один механик, и фон Верра направился к нему.

— Доброе утро, я капитан Ван Лотт, голландский пилот,— командирским тоном заговорил он.— Я только что прибыл, и дежурный офицер направил меня к вам для обучения управлению и совершения пробного полета, так как на «Харрикейнах» я еще не летал. Какая машина ютова?

Механик, гражданский рабочий «Роллс-Ройса», выглядел озадаченным.

— А вы не ошиблись? — спросил он.— Это частная фирма.

— Я знаю. Но дежурный офицер сказал, что я должен подойти к вам. У меня мало времени.

Механик задумался. Ему на ум пришло возможное объяснение: этот летчик мог быть гражданским пило-том-перегонщиком из транспортной авиации, которого прислали, чтобы забрать «Харрикейн». Таких пилотов вежливо называли «капитанами», и среди них было много иностранцев, плохо говоривших по-английски.

— Я ничего не смогу для вас сделать, пока вы не запишетесь в регистрационном журнале,— сказал он.— Подождите минуту, капитан, я схожу за начальником объекта.

Когда механик скрылся в ангаре, фон Верра положил руки на фюзеляж машины. Это был прекрасный, совершенно новый, без единой царапины «Харрикейн» (а именно Тип-Н, его секретная модификация, еще не принимавшая участия в боях). Ему очень хотелось забраться в кабину и попробовать завести двигатель самому, но он понимал, что может этим все испортить. Прежде чем попытаться взлететь, следовало узнать кое-какие элементы управления.

Появился механик в сопровождении человека в зеленой спецовке, судя по всему главного на объекте, который дружески приветствовал его со словами:

— Я слышал, вы прибыли, чтобы забрать «Харрикейн»? Пойдемте со мной, нужно уладить кое-какие формальности.

— Должно быть, это долго,— сказал фон Верра.— У меня очень мало времени. Я просто хотел научиться управлять «Харрикейном».

— Боюсь, ничего не выйдет, пока вы не распишетесь в регистрационном журнале. Это не займет много времени.

Фон Верра с неохотой последовал за ним в ангар. Руководитель центра провел его в небольшой кабинет, где за огромной книгой сидел человек в синей униформе, очевидно, полицейский, который сказал:

— Вам нужно заполнить вот этот лист, сэр...

Используя печатные буквы, чтобы не выдать себя характерным немецким почерком, фон Верра написал все, что от него требовали, после чего руководитель центра сказал, что теперь все в порядке за исключением письменного приказа о перегонке «Харрикейна». На это фон Верра ответил, что приказ вместе с его снаряжением должен привезти с минуты на минуту самолет. А тем временем, если можно, он хотел бы пройти инструктаж по управлению машиной.

— Конечно,— сказал начальник объекта,— теперь, после того, как вы записались в регистрационном журнале, это возможно.

Выйдя вместе с механиком из ангара, фон Верра с тревогой огляделся — людей в летной форме пока нигде видно не было. Если бы дежурный офицер дал ему еще только пять минут!

Механик подошел к одному их новеньких «Харри-кейнов» и, поднявшись на крыло, сдвинул верхнюю часть фонаря. После того, как немец забрался в кабину, он стал рассказывать ему про панель и рукоятки управления. Фон Верра ловил каждое слово. Многое ему было непонятно, но он старался вникнуть в главное, так, чтобы при взлете не воткнуть машину носом в землю. Неожиданно он нажал кнопку стартера.

— Не делайте этого! — в тревоге закричал механик.— Его нельзя запускать без передвижного аккумулятора.

— Тогда привезите его,— велел фон Верра.

— Он сейчас занят.

Немец просяще улыбнулся.

— Пожалуйста, достаньте его. Я в самом деле очень тороплюсь.

Не в силах отказать, механик ушел и вскоре приехал на тележке с электрическим стартером. Остановившись под носом самолета, он спрыгнул на бетон и, взяв в руки кабель, подсоединил его к мотору. Фон Верра уже запустил топливный насос, и самолет начал слабо вибрировать, коща сзади над ним раздалось:

— Вылезайте!

Он оглянулся и увидел дуло пистолета и холодные голубые глаза дежурного офицера.

— Я поговорил с Абердином,— просто сказал тот.

Связь была очень плохой, но, крича и многократно повторяя и переспрашивая, офицер сумел объясниться с человеком на другом конце провода и выяснить, что Ван Лотт был не тем, за кого себя выдавал.

Задним числом сразу видны прорехи в легенде фон Верра, и одной из самых существенных была та, что в британских военно-воздушных силах не существовало звания «капитан». Но остается фактом, что она все же сработала, и немец пробрался на аэродром и едва не улетел. Британцы, всегда умевшие по достоинству оценить смелость и предприимчивость, восхищались его попыткой побега. Как заметил один из служащих «Роллс-Ройса»: «Многие из нас скорее жалели, что у него ничего не вышло».

Фон Верра и остальных четверых бежавших из лагеря, которых поймали в течение суток, вернули обратно в Суоник и посадили на две недели в одиночные камеры. Мягкость наказания, вероятно, объяснялась тем, что начальник лагеря знал, что скоро будет избавлен от них. Утром четырнадцатого дня их заключения он объявил, что завтра они будут отправлены в Канаду вместе с группой других военнопленных. Для фон Верра это обстоятельство означало только очередную возможность побега. Тем более что Канада имела существенное преимущество, гранича с нейтральными Соединенными Штатами. Еще на «Герцогине Йоркской», лайнере, на котором его везли вместе с 1050 другими заключенными, он познакомился с немцем, который немного знал эту страну, и тот рассказал ему все что мог о ее природе и обычаях канадцев.

От самого момента отплытия корабля из порта Гриноке в Шотландии в январе 1941 года до прибытия в Канаду фон Верра содержался под специальной охраной, которую он находил для себя, скорее, лестной. В плавании немец провел немало времени в ванне, наполненной холодной водой, закаляясь на тот случай, если бы ему удалось прыгнуть за борт, когда «Герцогиня Йоркская» подойдет к берегам Канады.

Но когда лайнер зашел в гавань Галифакса, такой возможности ему не представилось, и фон Верра решил, что попытается сбежать с поезда, на котором военнопленных повезут в лагерь.

В его вагоне ехало 35 заключенных и 12 охранников. Постоянно на часах в коридоре стояло три человека: двое в торцах вагона и один в центре. В туалет пленных водили по одному, причем его дверь всегда оставалась открытой. А снаружи было так холодно, что между двойными стеклами окон образовался лед.

Когда фон Верра узнал, что их поезд следует в Онтарио, на озеро Верхнее, то сразу сообразил, что они будут проезжать недалеко от границы. От наиболее близко лежащего к ней участка пути, если бы ему удалось бежать, он с> мел бы добраться до Штатов на попутках за один день. Сбежать с поезда можно было, лишь выпрыгнув из окна в снег. Однако делать это на полном ходу было равносильно самоубийству, во время остановок же охрана была особенно бдительной. Пока его товарищи следили за охранниками, фон Верра, встав на колено, приподнял внутреннее стекло на четверть дюйма. Образовавшуюся щель заметно не было, но она позволила теплу изнутри вагона растопить лед на наружном стекле.

Стекло-то оттаяло, но как он мог открыть его незаметно для охранников? А также надеть шинель, которая будет ему крайне необходима в этой холодной стране? Ведь если он облачится в нее в теплом вагоне, это б> дет выглядеть подозрительным. Беглецу обязательно должна сопутствовать удача, и эта удача разрешила для фон Верра все его проблемы.

Вечером того же дня пленным выдали на ужин яблоки. Они уже давно не получали фруктов, поэтому стали есть их в большом количестве, и это сказалось роковым образом на их желудках. С полуночи в туалет выстроилась длинная очередь, и часто в коридоре оставался только один охранник.

Несмотря на то, что в вагоне было тепло, многие заключенные, которые сидели, держась за животы, бледные и дрожащие от озноба, накинули на себя шинели и одеяла. Поэтому, ковда фон Верра надел свою шинель и сел согнувшись, это выглядело вполне естественным.

Когда поезд, подходя к очередной станции, замедлил ход, фон Верра, дождавшись, пока охранники оказались занятыми, поднялся и, развернув одеяло, стал его встряхивать, прикрыв своего товарища, который, встав на колено, поднял внутреннее стекло. За время остановки быстро растаяли остатки льда на внешнем стекле. Став абсолютно прозрачным, окно могло теперь привлечь внимание охранников, но, к счастью, никто из них ничего не заметил. Когда поезд тронулся, сразу несколько пленных подняли руки, просясь в туалет, один стал встряхивать одеяло, а фон Верра, взявшись за внешнее стекло, потянул его вверх. Оно не двинулось. Со второй попытки стекло медленно поползло вверх. Как только в образовавшуюся щель стало возможно пролезть, фон Верра нырнул в нее головой вперед.

Он благополучно упал в снег, а его товарищи сумели незаметно опустить оба стекла, так что его исчезновение обнаружили лишь после того, как поезд прошел несколько сотен миль.

По свидетельству канадских властей, фон Верра спрыгнул с поезда вблизи Смитс-Фолса в провинции Онтарио, всего лишь в тридцати милях от американской границы. Характерно, что американским репортерам позднее он сказал, будто выпрыгнул из вагона в ста милях к северу от Оттавы, оставив себе, таким образом, значительный простор для рассказов о своих «невероятных» приключениях в Канаде. Учитывая его сильную склонность к фантазии, трудно сказать, как он на самом деле добирался до границы.

Бесспорно, однако, что 24 января в семь часов вечера он пришел в Джонстаун на северном берегу реки Святого Лаврентия и увидел мигающие огни Огденсберга в штате Нью-Йорк. Река замерзла, и он решил пересечь ее по льду. Но в четверти мили от американского берега его путь преградила темная полоса открытой воды. Вернувшись на канадский берег, фон Верра двинулся вдоль него и вскоре вышел к пустующему детскому летнему лагерю. Здесь он нашел то, что искал,— покрытый снегом сигарообразный холмик — опрокинутую лодку. Используя тяжелые колья от ограды в качестве рычагов, фон Верра с трудом оторвал ее от земли, перевернуті и, напрягая все свои силы, потащил к открытой воде. У него не было весел, но удача опять сопутствовала ему: лодку плавно понесло к противоположному берегу.

Вскоре она ткнулась носом, и фон Верра ступил на снег. Рядом на дороге он увидел автомобиль с нью-йоркским номером и его водителя — медсестру из расположенной неподалеку больницы, которая как раз заводила мотор.

— Извините,— с волнением обратился к ней немец,— это Америка?

Он хотел быть уверенным наверняка, так как знал, что в каком-то месте граница пересекала реку Святого Лаврентия и южный берег становился канадским.

— Это Огденсберг,— последовал ответ.

Фон Верра устало улыбнулся.

— Я военнопленный офицер германских военно-воздушных сил,— сказал он и тут же поправился: — бывший военнопленный.

Он никоим образом еще не считал себя в безопасности: не так давно один немец, убежавший в Миннесоту, был приговорен там к трем месяцам тюрьмы, после чего возвращен обратно в Канаду.

Но фон Верра с его способностью добиваться известности сумел избежать этой участи. Когда американские иммиграционные власти обвинили его в незаконном переходе границы и вернули полиции Огденсберга, его камеру быстро отыскали и стали осаждать репортеры и журналисты, и он, не скупись на приукрашивания и преувеличения, а иногда и откровенные выдумки, рассказывал им о своих приключениях. Большинство газетных комментариев, касающихся его рассказов, были написаны в язвительном тоне. Как писал огденсбергский «Джорнсл», «на своих многочисленных пресс-конференциях он сочинял истории, которые изумили бы Хораса Элджера, Джозефа Конрада и самого автора «Тысячи и одной ночи». Но благодаря гезетчикам, кинохронике и радиокомментаторам фон Верра приобрел международную известность.

Германский консул, озабоченный тем, как бы прекратить его хвастливые выступления, выделил 5000 долларов на то, чтобы его отпустили в Нью-Йорк, где он провел некоторое время в развлечениях, посещая театры, ночные клубы и различные приемы и вечера. В Германии благодаря своему побегу фон Верра превратился в национального героя. Канадцы тем временем пытались арестовать его за кражу 35-долларовой лодки. Настойчиво требовали его выдачи и британцы. 24 марта сотрудники германского консульства сообщили ему, что, вероятно, он скоро будет выдан Канаде, и, вынужденный пожертвовать своим залогом, который на тот момент составлял уже 15 000 долларов, фон Верра нелегально покинул страну.

Немец находился под наблюдением агентов ФБР, но он ушел от них после многократных пересадок из такси в такси и, добравшись на поезде до Эль-Пасо, перешел по мосту в Мексику, переодевшись мексиканским рабочим. Германское консульство в Мехико снабдило его паспортом на вымышленное имя и особым авиамаршрутом через Рио-де-Жанейро и Рим отправило на родину. 18 апреля 1941 года фон Верра прибыл в Берлин. Геринг присвоил ему чин гауптмана, а Гитлер лично поздравил с возвращением и наградил уже залежавшимся Рыцарским крестом за его прежние предполагаемые подвиги.

Последствия побега фон Верра были гораздо более значимыми, чем сам побег как личный подвиг. Его отчет о британских методах допроса, который вскоре лег в основу 12-страничной брошюры, ставшей стандартным пособием летчиков люфтваффе, имел немедленный эффект. С этого времени британцы отметили, что все захваченные ими немецкие пилоты были очень осторожны и бдительны в плане соблюдения военных тайн.

Через две недели после того, как Германия напала на Россию, фон Верра был отправлен со своей частью на Восточный фронт. Как командир подразделения в составе Первой авиагруппы 53-го истребительного полка, известного как «Тузы пик», он приписал к числу своих побед еще восемь, доведя свой официальный счет сбитых самолетов до 21.

В сентябре его авиагруппа была переброшена в Голландию для патрулирования и защиты побережья. Во время одного патрульного полета в конце октября у самолета фон Верра отказал мотор, и он упал в море. Немецкие газеты написали, что пилот погиб в бою. Но специальная комиссия, расследовавшая этот случай, констатировала, что катастрофа произошла вследствие «неполадок в двигателе и беспечности пилота».

Дон УОРТОН. КАК ДУРАЧИЛИ ПИЛОТОВ ПРОТИВНИКА.

К концу 1941 года в участвовавших во второй мировой войне государствах был сделан ряд военных изобретений — большей частью связанных с авиацией.

Когда немцы начали использовать радиолучи для наведения своих самолетов на цели в Англии, там быстро разработали эффективные методы противодействия. Суть немецкого способа заключалась в том, что два луча из двух сильно удаленных источников на континенте наводились на цель так, что ночные бомбардировщики люфтваффе, следуя по одному лучу, сбрасывали бомбы в месте пересечения с другим. Британские радиоспециалисты стали пересекать немецкий луч своим собственным, так что самолеты противника бомбили сельские поля. Со временем британцы, используя ту же длину волны, что и немцы, научились отклонять их лучи так, что пилоты вражеских бомбардировщиков, отбомбившись не по цели и возвращаясь домой по ложному лучу, заканчивали свой полет в море.

Излюбленной хитростью летчиков в тяжелых ситуациях было изобразить свою машину подбитой и потерявшей управление. Немцы иногда устанавливали на своих машинах дымовые шашки, чтобы в случае необходимости, выпустив клубы дыма, можно было создать видимость, будто машина загорелась. К подобной же уловке прибегали и подводники — на поверхность выпускалось масляное пятно и фальшивые обломки, так что можно было подумать, будто ледка уничтожена.

Летом 1941 года, еще до Перл-Харбора, один американец, прогуливавшийся по дороге вблизи Берлина, случайно наткнулся на одну из самых хитроумных уловок нацистов той войны. Его внимание привлекло широкое поле, огороженное проволочной сеткой. Всмотревшись, он увидел, что ограждение начиналось у вырытого в земле блиндажа и шло дугообразно к небольшим строениям в четверти мили от него. У этих строений не было ни крыш, ни оконных рам, а полы были усыпаны ветками и древесными стружками. После включения из блиндажа электрического воспламенителя опилки загорались, и ночью эти дома без крыш и окон казались охваченными большим пожаром, что вводило в заблуждение пилотов британских ночных бомбардировщиков, которые думали, что их зажгли корректировщики.

Американец видел перед собой часть фальшивого города Берлина. В ходе последующих осторожных прогулок он обнаружил ложные фабрики, железные дороги и целые мили фальшивых улиц. Вдоль этих улиц одна на другой стояли огромные упаковочные клети с горевшим внутри каждой из них электрическим светом, так что ночью с воздуха они казались плохо затемненными кварталами Берлина. Для большей правдоподобности фальшивого города осуществлялась его зенитная оборона. По словам очевидцев, экипажам бомбардировщиков было очень трудно не обмануться даже после того, как они уже узнали о существовании этого «Берлина».

Немцы создавали и другие города-подделки — они сымитировали Плоешти, румынский нефтеперерабатывающий центр, возведя большие «нефтеочистные заводы» и брезентовые «нефтяные танки», из которых во время бомбардировок валил густой черный дым.

В Англии, где объектом немецкого авианалета могла стать любая одиноко стоящая фабрика, в удалении от таких фабрик возводились дешевые строения, в которых создавалась видимость нарушенной светомаскировки, в то время как настоящие фабрики были тщательно затемнены. В результате нацисты впустую расходовали большое количество дорогих бомб.

Приемы маскировки постоянно развивались. Английским промышленным комплексам придавался вид жилых кварталов, а военным сооружениям — безобидных бензоколонок. Фальшивые взлетно-посадочные полосы наносили известью или белым песком на поддельных аэродромах, а фальшивыми шоссе пересекали настоящие взлетные поля. По оценке одного американского обозревателя, вернувшегося из Великобритании, в некоторых округах до трети всех аэродромов были ложными, а иные взлетные поля, окруженные ангарами, видоизмененными и разрисованными под строящиеся жилые дома с дверями, окнами и цветочными ящиками, выглядели натуральнее настоящей стройки.

Немцы совершенно изменили облик Берлина, который виделся с воздуха. Крыши домов скрылись в листве, очертания больших водоемов были изменены с помощью покрытых дерном плотов, а маленькие пруды исчезли под натянутыми над ними от берега до берега маскировочными сетками. Широкая Унтер-ден-Линден, хорошо известный и сразу узнаваемый ориентир, посредством лесов и сеток была сужена наполовину.

В Гамбурге серьезную проблему для немцев представляло устье Эльбы, лежавшее в центре города словно яблочко мишени. Используя плоты и леса, они скрыли устье, создав видимость находившихся в этом месте зданий и улиц, построили фальшивый мост и изобразили новое устье дальше в бухте, а также замаскировали железнодорожные пути и «проложили» через вокзал улицы. Проведя ряд фотосъемок, британцы все же сумели раскрыть обман.

Все хитрости в конце концов раскрывались, и их успешность определялась тем, как долго они вводили в заблуждение противника и провоцировали его на бесполезные бомбардировки. Немцы в течение нескольких ночей сбивали с толку британцев, зажигая «посадочные огни» на фальшивом аэродроме и освещая настоящий словно рождественскую елку. Британцы взяли реванш в Египте, когда 18 немецких и итальянских бомбардировщиков, сопровождаемых 30 истребителями, сбросили свои бомбы на муляжи танков, «замаскированных» достаточно плохо, чтобы быть обнаруженными противником. В 1942-м генерал Монтгомери весьма успешно использовал макеты техники и другие хитрости, чтобы ввести в заблуждение немецкую разведку перед неожиданным наступлением под Эль-Аламейном.

Во многих случаях от маскировки требовалось только скрыть цели, видимые с самолета под углом. Пролетая по пять миль за минуту на высоте 20 000 футов, экипаж должен был за десять миль обнаружить цель, за пять миль от нее изготовиться к бомбометанию и за три — сбросить бомбы. Поэтому, если замаскированную цель замечали с бомбардировщика, пролетая прямо над ней, поразить ее было практически невозможно.

Нередко сама природа разоблачала маскировщиков. Один нацистский аэродром примыкал к ферме, четко прочерченной ирригационными канавами, и немцы нарисовали краской на взлетном поле их продолжения, что выглядело на фотографиях англичан вполне натурально — до тех пор, пока вода в канавах не подернулась льдом, а яркая нарисованная вода не осталась сиять, как на рекламном щите. Со сменой сезонов маскировочные сети в виде листвы следовало менять, так как их отличие от настоящих листьев становилось быстро заметным на фотоснимках.

Фотокамеры были главным средством воздушных наблюдателей для обнаружения шедевров службы маскировки. Рисунки красками на одном снимке могли казаться вполне естественными, но если фотографии одного и того же места делались утром и днем, их одинаковость часто свидетельствовала о подделке: солнце меняло свое положение, а тени на снимках — нет, следовательно, они были нарисованными. Британцы разгадали множество подобных военных хитростей немцев при помощи стереоскопической съемки. Просматривая потом отснятое на стереоскопе, они получали объемное изображение и видели все нарисованные объекты ПЛОСКИМИ.

Мнение, что немцы и японцы опережали своих противников по части военных изобретений, является совершенно неверным. Воздушная разведка союзников применяла инфракрасные фотокамеры, позволявшие определять краску и отличать искусственные листья от настоящих. Они также были пионерами ночного фотографирования и использования цветных фотопленок.

Янки проявляли свою изобретательность еще до Перл-Харбора. Они строили свои военные базы так, чтобы те походили на фермерские постройки, а расположенные вблизи побережья промышленные районы снабжались средствами для установления дымовой завесы. Важную роль американская изобретательская мысль сыграла и в последующих событиях.

Катрин МАЙКЛИЗ. ВОР-ПАТРИОТ.

Катрин Майклиз, записавшая эту историю по личным впечатлениям, в свое время была одним из самых заметных авторов в датской литературе. Она умерла в 1950 году.

В довоенной Дании было немало мелких воришек, крупных же воров — всего несколько, поэтому имя Ханса Петерсена, объявленного «самым опасным взломщиком», прогремело по всей стране. Но, хотя он провел половину из своих 40 лет в тюрьме, этот преступник не был таким мерзким, как можно было бы подумать, потому что своеобразная гордость за свое ремесло не позволяла ему опуститься до вульгарных форм преступления либо кого-то ранить или убить.

Петерсен специализировался на произведениях искусства. Он обкрадывал какой-нибудь дом и на следующий день отправлял в газеты и полицию подробный отчет о том, что унес и какую ценность это имеет. Если Петерсен забирался в дом человека с плохим вкусом, он сообщал об этом и часто объявлял обнаруженные там «антикварные» ценности подделками.

Его самым нашумевшим номером был уик-энд, проведенный в доме начальника полиции, который уехал с семьей за город. Петерсен сообщил потом, что апартаменты роскошные, но у кроватей промятые пружины, а у фарфора отбитые края.

Датчане могут простить почти все, если это заставит их смеяться, поэтому вся страна с живым интересом следила за похождениями взломщика-антиквара, и никто не хотел, чтобы «Х.П.» схватили. Но в конце концов он все лее попался.

Выступая на суде в качестве защитника самого себя, Петерсен рассказал, что, когда он отбывал свое первое заключение, некто пообещал помочь ему, если он станет жить честно, но, когда он освободился из тюрьмы, всю помошь составила пара старых брюк. После этого, горько разочаровавшись в человеческой честности и ожесточившись, он начал мстить обществу».

Х.П. сознался, что перевез все свою добычу в Лондон, где открыл антикварный магазин и нанял им управлять надежного человека, которому не сообщил, откуда взялся товар.

Я решила оказать Х.П. моральную поддержку, в которой он, очевидно, сильно нуждался, и написала ему, что помогу начать новую жизнь, когда он освободится. Из его писем стало ясно, что он давно мечтает о спокойной, устроенной жизни. Я отправилась к королю и попросила его помиловать этого человека. Его величество спросил меня, сознаю ли я весь риск данной затеи.

— Ваше Величество,— ответила я,— я нисколько не боюсь. Этот человек будет жить в моем доме до тех пор, пока у нас не останется сомнений относительно его поведения.

Его величество ничего не обещал, но когда наступил следующий день рождения короля, мой друг взломщик получил помилование. Петерсен написал мне, что он не сможет прибыть в мой дом на острове Туре еще неделю, так как ему необходимо заехать по делам в соседний городок Свенборг. Когда он наконец приехал и моя мама увидела его выходящим из автомобиля — хорошо одетого, очень стройного, немного сутулящегося — она не поверила своим глазам.

— Этот человек — взломщик? — воскликнула она.— Но он больше похож на профессора!

После ленча я проводила гостя в одно из бунгало, стоявших в нашем большом саду. Домик был не очень просторный, но очень симпатичный и солнечный. Гость огляделся и улыбнулся.

— Здесь очень уютно,— сказал он и стал распаковывать свои элегантные чемоданы, объяснив, что остальные его вещи прибудут позднее. Вскоре их привезли — это были несколько окованных железом сундуков, вмещавших красивые восточные ковры, вазы и книги.

Однажды я вспомнила, что в лампе Х.П. заканчивается керосин, и, взяв бутылку с жидкостью, направилась к нему. Постучав, я услышала, что он попросил меня подождать, и вслед за этим раздался грохот и шум передвигаемой мебели. Наконец дверь открылась, и я зашла в комнату, которая совершенно преобразилась от украшавших ее со вкусом подобранных предметов искусства.

— Я забаррикадировал дверь,— последовало объяснение.

— Но зачем?

— Вы очень наивны, честное слово,— ответил он.— Вы не знаете этих людей — тех, что сидят в тюрьмах. Причина, по которой я ездил в Свенборг — страховка на случай взлома. Как только оттуда придут страховочные бумаги, я перестану быть таким осторожным. Ведь любой из них может пробраться сюда и стащить мои драгоценные первые издания!

Х.П. обладал подходом к людям и вскоре стал желанным гостем в каждом доме на острове — его приглашал на воскресный полуденный кофе даже приходский священник. В гостях он рассказывал захватывающие истории о наиболее дерзких своих кражах, показывал, как открывать замки шпилькой, и демонстрировал свою способность просовываться в отверстия, куда, казалось, могла пролезть только его голова.

По будням Х.П. обычно оставался в своем домике и работал над мемуарами. К сожалению, его слог оказался таким напыщенным, а словарный запас столь ограниченным, что рукопись получилась скучной.

По прошествии нескольких месяцев Х.П. осуществил свою давнюю мечту — открыл в Копенгагене магазин старых и редких книг. Денег, которые он заработал в тюрьме, для этого было недостаточно, но адвокаты, полицейские, судьи и некоторые другие принимавшие участие в его судьбе люди собрали необходимую сумму.

Однажды Х.П. влюбился в хорошенькую молодую женщину, работавшую в известной адвокатской фирме в Копенгагене. Его сомнительное прошлое не стало помехой для ухаживаний, и вскоре их свадьба стала делом решенным. Она состоялась в доме прокурора верховного суда, пригласившего многих своих коллег. Их брак оказался счастливым. Каждый год в день своего помилования Х.П. присылал мне маленький подарок и письмо, а летом приезжал вместе с женой и проводил месяц в бунгало. Я отметила, что Х.П. стал не только усердным магазиновладельцем, но и заботливым мужем, мирным скромным человеком. Наш экс-взломщик действительно изменился.

Потом в Данию пришли нацисты. Нацисты знали все о Х.П., числившемся у них в списке людей, которые могли оказаться полезными. Вскоре его стали повсюду видеть в компании немецких офицеров. Он носил отлично сшитую немецкую военную форму и держался со своей прежней заносчивостью. Все его друзья, большая часть которых состояла в подпольных организациях и поддерживала тесные контакты с англичанами, получая от них инструкции и средства для производства саботажа, с отвращением отвернулись от него.

На острове Рефсхалео немцы взяли под свой контроль и управление важный завод по производству самолетных деталей, и подполье решило его взорвать. На заводе работали сотни людей, и части из них было поручено выполнение определенных заданий на этом предприятии, тогда как другие, согласно плану, должны были осуществлять дорожные «происшествия», затевать уличные драки и давать ложные пожарные тревоги, чтобы отвлечь немецкую полицию Копенгагена в ночь диверсии. Осуществить взрыв было решено в безлунную полночь. Специально отобранным людям поручили позаботиться о часовых, а вскоре доставили динамит и подготовили его к применению. Время диверсии приближалось.

Но неожиданно возникла угроза, что этот почти совершенный план провалится. Вход на завод закрывали огромные стальные ворота, и диверсанты, как ни старались, никак не могли сообразить, как им открыть запирающие их специальные замки.

За два дня до назначенного срока один из руководителей подполья получил записку. Он уже получал прежде записки, написанные той же рукой, сообщавшие сведения о планах немцев, но никто не знал их отправителя. Эта же была подписана: «Я буду у входа на завод через два дня в полночь,— говорилось в ней.— Я приду в немецкой форме и открою замки. Х.П.»...

Но могли ли подпольщики доверять Петерсену? Находясь в отчаянном положении, подпольщики решились. Он появился точно в назначенное время, облаченный в свой немецкий мундир. Часовые были бесшумно сняты, и у ворот собралась большая группа взрывников, готовых действовать.

— Я пришел, чтобы сдержать свое обещание,— тихо сказал Х.П.— У меня только одна просьба: если со мной что-нибудь случится, позаботьтесь, чтобы мое имя осталось незапятнанным. Моя жена...— Он замолчал и, склонившись над замком, приступил к работе.

Через три минуты ворота были открыты. Теперь он мог спокойно уйти, но остался, объяснив:

— Я хочу сам вставить один из взрывателей.

Можно было действовать. По сигналу взрывники разбежались по своим местам и через короткое время один за другим вновь выбежали из ворот. Мощнейший взрыв сотряс землю и осветил небо на несколько миль вокруг. На месте завода остались лишь кирпичные обломки и исковерканное оборудование.

Но Ханс Петерсен, который так быстро управился с замком, замешкался с динамитом. Он был единственным человеком, который не вышел с завода...

Иногда мне кажется, что Х.П. поступил так сознательно, это был его выбор. Впрочем, кто знает?

Роберт ЛИТТЕЛЛ. ПОХОД РЕЙДЕРА «АТЛАНТИС».

Стоял май 1940 года, шла война, армии нацистской Германии победоносно продвигались на запад, и когда впередсмотрящий британского лайнера «Сити оф Эксетер», бороздившего воды Южной Атлантики, доложил о замаячившей на горизонте мачте, капитан насторожился. Но полчаса спустя он с облегчением идентифицировал приближающегося незнакомца как 8400-тонный корабль «Касии Мару» — японский, следовательно нейтральный.

На его палубе женщина качала коляску, рядом с ней, лениво облокотившись о поручни, стояло несколько членов команды, полы их незаправленных, как у всех японских матросов, рубашек развевались на ветру. Два судна разошлись, не останавливаясь и не подавая никаких сигналов.

На самом деле коляска была пустой, а «женщина» вовсе не являлась таковой. Облокотившихся же о поручни «японских» моряков звали Фриц, Клаус и Карл. Остальные члены команды — матросы, комендоры, торпедисты (всего 350 человек)— скрылись внутри корабля. Под фанерными вентиляторами, брезентовыми трубами и краской скрывался немецкий рейдер «Атлантис», один из самых опасных хищников, когда-либо выходивших поохотиться на океанские просторы.

За всю войну немцы снарядили девять таких рейдеров, которые утопили в общей сложности 136 судов. Но «Атлантис» имел наибольшее число побед и трофеев на своем счету, наибольшее количество пройденных миль за кормой и одного из самых выдающихся капитанов. Он сошел со стапелей как «Гольденфельс», 7800-тонное быстроходное торговое судно. Когда началась война, на него скрытым образом поставили шесть 5,9-дюймовых орудий, большое количество пушек меньшего калибра, торпедные аппараты, гидросамолет и груз мин. Для большего сходства с безобидным торговцем на нем во множестве были установлены всякие опоры, поддержки, растяжки.

В марте 1940 года «Атлантис», ходивший под командой Бернарда Рогге, сорокалетнего импозантного капитана германского военно-морского флота, прокрался вдоль норвежских берегов, прикинувшись советским пароходом, выскользнул в Северную Атлантику и повернул на юг. Данный ему приказ гласил: поражать с максимальной неожиданностью все корабли, проплывающие мимо африканского мыса Доброй Надежды. После пересечения экватора 25 апреля «Атлантис» спустил советский флаг и убрал фальшивую трубу, превратившись в «японский» теплоход, встреченный «Сити оф Эксетер», который капитан Рогте не стал атаковать из-за большого числа пассажиров на его борту.

Первой жертвой «Атлантиса» стало британское судно «Сайентист». Приказ лечь в дрейф и не передавать радиограмм оказался для британских моряков полной неожиданностью. Радист сохранил присутствие духа и послал сигнал «QQQ», означающий «меня пытается остановить вражеское вооруженное торговое судно». С «Атлантиса» открыли огонь, поразив «Сайентист» в среднюю часть и уничтожив радиорубку. 77 членов команды поврежденного корабля, двое из которых были ранены, один смертельно, погрузились в лодки. Все они были взяты на борт рейдера как военнопленные, а сам «Сайентист» потоплен. Немцы двинулись дальше мимо мыса Доброй Надежды.

Две недели спустя капитан Рогге перехватил переданное британцами предупреждение, что в Индийском океане мог появиться немецкий вспомогательный крейсер, замаскированный под японское судно. Немедленно «Атлантис» сбросил свое «кимоно» и превратился в нидерландский теплоход «Аббекерк».

Второй его жертвой стал норвежский теплоход «Тирранна», груженный припасами для австралийских войск в Палестине. Капитан Рогге послал на него призовую команду и несколько недель водил за собой, используя как плавучую тюрьму. Через месяц после «Тирранны» жертвами рейдера один за другим стали еще три судна, а в следующем месяце — целых пять.

Сообщения, найденные в мусорной корзине одного корабля, открыли немцам морские торговые коды британцев. После этого Адмиралтейство отдало приказ всем своим кораблям сообщать по радио о подозрительных судах, невзирая на последствия. Как следствие этого «Атлантис» получил приказ сначала открывать огонь, потом вести переговоры. Радиограммы успевали послать примерно с каждого второго атакованного рейдером корабля, большая часть которых обстреливалась из орудий и иногда со значительными повреждениями. Впрочем, следует отметить, что капитан Рогге вел свою морскую войну настолько «цивилизованно», насколько было возможно в тех условиях. Он содержал пленников в каютах и брал на борт все, что можно было спасти. За 20 месяцев, проведенных Рогге в плавании, был момент, когда он содержал более тысячи пленников всех возрастов, обоих полов и 20 национальностей. Им всем выдавался тот же рацион, который получала команда. Днем им позволялось выходить на палубу, если только «Атлантис» не вел бой, и купаться в брезентовом бассейне. Капитаны потопленных судов имели отдельные каюты. Когда пленников предстояло переводить на другие корабли, капитан Рогге устраивал в честь капитанов прощальные обеды.

Первая половина осени 1940 года оказалась для «Атлантиса» крайне скудной на добычу: всего один корабль за сорок дней. Зато в ноябре в течение двух суток ему попались сразу три судна. Норвежский танкер «Оле.

Якоб», до краев заполненный высокооктановым бензином, был без сопротивления захвачен двумя подплывшими на моторной лодке офицерами «Атлантиса», переодевшимися британскими офицерами. Другой же норвежский танкер, «Тедди», горел несколько часов, превратившись в огромный факел, видимый за много миль. А британский корабль «Аутомедон», перевозивший важные документы, включая совершенно секретный отчет военного кабинета и почту для британского дальневосточного главного командования, сдался после того, как выпущенный с рейдера снаряд убил всех, кто находился на мостике.

Капитан Рогге прекрасно умел руководить людьми. Все члены его команды получали одинаковую долю из числа тех очень ценимых ими вещей — пива, сладостей, продуктовых посылок — которые они находили на захваченных судах. В качестве замены увольнения на берег он давал недельный отпуск на борту корабля. За один раз в «увольнение» отправлялось двенадцать человек. Они располагались в изоляторе, где могли проводить время — если только не поступала команда «к бою» — в свое удовольствие: спать, чинить одежду, писать стихи или играть на гитаре. Такое официально утвержденное бездельничанье среди занятых тяжелой работой сослуживцев имело прекрасный расслабляющий эффект. Капитан Рогге, чей отец был духовником при дворе кайзера Вильгельма, настаивал, чтобы все офицеры посещали по воскресеньям богослужение. Но после окончания службы он всегда угощал их выпивкой, которая называлась у них «церковным коктейлем».

1941 год начался для «Атлантиса»- неважно: всего четыре судна за несколько месяцев. Одним из них был египетский лайнер «Зам Зам», перевозивший 140 американских миссионеров. И пассажиры и команда «Зам Зама» — всего 309 человек — были благополучно переведены на «Атлантис». На следующий день немецкий корабль «Дрезден» освободил рейдер от всех пленников и через некоторое время доставил их в Бордо.

От ужаса, который внушал рейдер, союзники страдали, пожалуй, не меньше, чем от потери своих судов. Британцам пришлось послать свои боевые корабли, крайне необходимые в других районах, на юг на его розыски; капитаны транспортных судов были вынуждены вести их обходными маршрутами, тратя попусту время и горючее; стало труднее набирать команды, и приходилось выплачивать надбавку за «опасную зону». Официальная почта задерживалась или пропадала; ставки военных страховых премий росли.

Большую часть лета «Атлантис» бороздил южные просторы Индийского и Атлантического океанов, не встречая никого, кроме чаек. Наконец 10 сентября 1941 года он захватил свою 22-ю (и последнюю) добычу — норвежское судно «Силваплана».

21 ноября, совершая посадку после утреннего полета, разведывательный самолет «Атлантиса», получил повреждения, вышел из строя, и произошло это как раз в то время, когда он был больше всего нужен. На следующий день рейдеру предстояло встретиться с подводной лодкой «U-126», чтобы взять на борт горючее. Это была довольно сложная операция, во время которой «АтлДнтис» становился очень уязвимым. Рандеву состоялось на полпути между Бразилией и Африкой, и ко времени завтрака перекачка горючего началась. В моторном катере рядом с подводной лодкой сидело несколько членов команды рейдера, а капитан «U-126» поднялся на борт «Атлантиса», у которого машины левого борта были разобраны для ремонта.

Неожиданно впередсмотрящий, вглядывавшийся в залитый солнечным светом горизонт, заметил верхушку мачты. Несколько минут спустя немцы установили, что к ним приближается тяжелый британский крейсер «Девоншир», которым командовал капитан Р.-Д. Оливер.

Мгновенно связывающие два судна тросы были сняты, и «U-126» ушла под воду, оставив своего капитана на борту «Атлантиса». Успели ли британцы увидеть подводную лодку? Из поспешно отсоединенного рукава по воде вокруг рейдера радужным пятном разлилось горючее. «Атлантису» оставалось одно: начать переговоры и, затягивая время, постараться ввести противника в заблуждение и заманить его в зону, ще его смогут достать торпеды «U-126».

Но капитан Оливер был очень осторожен. За исключением вентиляторов и еще кое-каких частей этот разливший вокруг себя горючее корабль соответствовал данному Адмиралтейством описанию неуловимого рейдера. Поэтому, попеременно меняя курс и держась за пределами досягаемости торпед, он приблизился к «Атлантису» и двумя выстрелами захватил в артиллерийскую вилку.

С рейдера радировали, что судно называется «Поли-фемус». Капитан крейсера послал запрос главнокомандующему в Южной Атлантике: мог ли встретившийся им корабль оказаться настоящим «Полифемусом»?

Почти целый час «Атлантис», лежа в дрейфе и мягко покачиваясь на волнах, тянул переговоры. Капитана Рогге не оставляла надежда, что «U-126» подкрадется к крейсеру и выпустит торпеду. Но старший офицер на подводной лодке вместо этого приказал оставаться около рейдера.

В 9.34 был получен ответ главнокомандующего в Южной Атлантике: «Нет — повторяю — нет!» Минуту спустя «Девоншир» открыл огонь. После третьего залпа восьмидюймовок, накрывшего «Атлантис», капитан Рогге отдал приказ установить взрывные часовые механизмы и покинуть судно.

За минуту до 10 часов взорвался носовой артиллерийский погреб, и через несколько минут «Атлантис» под аплодисменты и прощальные крики моряков, для которых он был домом на протяжении 20 месяцев, ушел под воду. Капитан Рогге, находившийся в одной из шлюпок вместе со своим шотландским терьером Ферри, стоя отдал честь.

Капитан Оливер, как он объяснил в своем рапорте Адмиралтейству, не мог подойти и подобрать уцелевших «из-за риска быть торпедированным», поэтому вскоре «Девоншир» скрылся за горизонтом. Свистом и криками команду «Атлантиса» собрали вместе. В результате обстрела погибло только семь человек, не меньше ста плавали в воде и цеплялись за обломки. Всплывшая подводная лодка подобрала раненых и незаменимых специалистов, 200 человек поместились в спасательных шлюпках, а 52, снабженные спасательными поясами и одеялами, примостились на палубе «U-126». В случае ее погружения они должны были подплыть к шлюпкам. До ближайшей земли, Бразилии, было 950 миль.

Странная флотилия — шесть шлюпок, которые тащила за собой подводная лодка,— отправилась в свое плаванье в полдень, сразу после затопления рейдера. Два раза в день при помощи вытаскиваемой из субмарины резиновой лодки производилась раздача горячей пищи.

На третий день им повстречалось немецкое транспортное судно снабжения подводных лодок «Питон». Моряки «Атлантиса» были подняты на его борт... чтобы вскоре опять очутиться в воде, так как «Питон» был встречен и потоплен другим британским крейсером, «Дорсетшир», известным тем, что он нанес крупнейшему германскому короблю «Бисмарк» последний удар в морском бою полгода назад.

В конце концов на немецких и итальянских подводнщх лодках члены команды «Атлантиса» добрались до Сен-Назера и оттуда отправились в Берлин, куда и прибыли сразу после наступления нового, 1942 года.

Капитан Рогге получил чин контр-адмирала и возглавил подготовку морских курсантов. Но позднее, когда обнаружилось его антинацистское настроение, его перевели на какую-то маловажную должность.

Что бывает редко после такой долгой и тяжелой войны, многие из числа бывших пленников Рогге сохранили к нему добрые чувства. Капитан «Сити оф Багдад» Уайт написал ему письмо с благодарностью за обращение, которое он испытывал, находясь в плену на «Атлантисе», а капитан «Тоттенхема» Вудкок, придя на своем новом корабле в Гамбург, пригласил адмирала Рогге к себе на борт. В тяжелые для немцев годы, наступившие после разгрома нацистской Германии, бывшие пленники присылали множество продуктовых посылок своим прежним захватчикам.

А какие чувства к своему капитану сохранили его моряки?

— Он превратил команду «Атлантиса» в настоящую семью,— объяснял лейтенант Денель.— Если Рогге позовет меня, я пойду служить к нему не раздумызая, и мне не важно, в чей флот.

Роман ТУРСКИ. СПАСЕННЫЕ СПАСАТЕЛИ.

Я родился в Польше, стране, где перед войной религиозная нетерпимость не была редкостью. Несмотря на возражения отца против моего участия в антисемитских демонстрациях в Варшаве, я часто бросал камни в витрины еврейских магазинов. У меня не было сомнений в правильности моих действий, и мне потребовалось пережить месяцы суровых испытаний и встречи с одним человеком, евреем, чтобы принять для себя библейскую истину: «Возлюби ближнего, как себя самого».

Когда Гитлер аннексировал Австрию и возникло ощущение, что война уже не за горами, я оставил свою работу инструктора в летном клубе в Лионе и полетел домой. По пути с мотором случилась поломка, и я был вынужден совершить посадку в Вене и остаться там на всю ночь, пока его не починили.

Утром я как раз собирался выйти из гостиницы, чтобы купить сувениры перед тем, как лететь дальше, как в двери ворвался человек и налетел на меня так, что я зашатался. Придя в ярость, я схватил его и уже собрался как следует проучить, когда увидел, что его лицо побелело от страха. Тяжело дыша, он попытался высвободиться из моих рук и быстро повторил: «Гестапо! Гестапо!» Я не слишком хорошо знал немецкий, но понял, что он убегал от страшной тайной полиции.

Протащив его через вестибюль, затем вверх по лестнице и втолкнув в свой номер, я показал рукой на место в ногах кровати и дал понять, чтобы он там лег. После этого я накрыл его худое съежившееся тело одеялами, чтобы неубранная кровать выглядела пустой, и снял свою куртку, галстук и воротник, стараясь выглядеть так, будто я только что встал, если зайдут гестаповцы. Они не заставили себя ждать. Проверив мой паспорт, они стали задавать вопросы, на которые я отвечал: «Ich verstehe es nicht (я не понимаю)» — фразой, выученной мной наизусть. Не осматривая мой номер, они вышли.

Сразу же заперев дверь, я поднял одеяла. Из обильного потока слов, которые излил на меня бедняга, я не понял ничего, да в этом и не было необходимости, чтобы понять его благодарные чувства.

Вытащив свою полетную карту, я жестами и рисунками на полях объяснил, что имею самолет и могу вывезти его из Австрии. Он указал на Варшаву и нервными жестами спросил, могу ли я доставить его туда. Я покачал головой и дал понять, что мне будет нужно сесть для дозаправки в Кракове. Я нарисовал полицейский участок и тюремную решетку, разъясняя, что он будет арестован в любом аэропорту, куда мы прилетим, и дал понять, что мы приземлимся на каком-нибудь лугу сразу за польской границей, и он сможет скрыться. Он закивал с удовлетворением, и его узкое лицо и темно-карие глаза снова засветились благодарностью.

Таможенникам и иммиграционным чиновникам в аэропорту, мимо которых нам пришлось проходить к взлетному полю, я сказал, что пришел со своим другом, который хочет проводить меня. Когда мой самолет разогрелся и был готов к взлету, мы быстро забрались в кабину и были таковы. Мы перелетели Чехословакию и вскоре увидели тонкую ленту Вислы и квадратики кварталов Кракова. Я посадил самолет на огромном поле у леса, недалеко от сельской железнодорожной станции, показал моему спутнику по карте, где мы находимся, дал ему большую часть своих денег и пожелал удачи. Взяв мою руку, он некоторое время молча смотрел мне в глаза, потом повернулся и поспешил к лесу.

В аэропорту Кракова, куда я приземлился, меня ожидал иммиграционный инспектор в сопровождении наряда полиции. Один из полицейских сказал:

— Мы имеем ордер на обыск вашего самолета: вы помогли человеку убежать из Вены.

— Приступайте,— ответил я.— Между прочим, за что разыскивается этот человек?

— Он еврей!

Они осмотрели самолет и, конечно, были вынуждены отпустить меня за отсутствием вещественных доказательств.

Затем Германия напала на Польшу, и после короткой и кровавой войны, в которой я служил на истребителе польской авиации, я присоединился к тысячам моих соотечественников, решивших продолжать борьбу за освобождение. Мы ушли через границу в Румынию, но были быстро схвачены и отправлены в концентрационные лагеря. Из лагеря мне удалось бежать и вступить во французские военно-воздушные силы. После поражения Франции я отправился в Англию и участвовал в битве за Британию.

В июне 1941 года я был ранен при перелете через Английский канал во время боя с немцами, вылетевшими нам наперехват из Булони. В тех первых наших нападениях люфтваффе всегда превосходили нас численно, и нашим единственным преимуществом был несгибаемый дух.

Когда мы возвращались домой, я подбил «Мессер-шмитт-109», и отлетевший кусок его хвоста ударил в мою машину. Я полуослеп от крови, и моей эскадрилье пришлось прикрывать меня на оставшемся пути до дома. Когда мой «Спитфайр» совершал вынужденную посадку, я потерял сознание. (Позже я узнал, что мой череп треснул, и я был так плох, что старший хирург больницы, куда я был доставлен, счел, что меня оперировать бесполезно.).

Придя в сознание, я постепенно различил узкое лицо с большими карими глазами, смотревшими на меня.

— Помните меня? — спросил склонившийся надо мной человек.— Вы спасли мне жизнь в Вене.— Он говорил с едва заметным немецким акцентом.

Его слова разрешили мое замешательство. Я узнал его выразительное лицо и с трудом произнес:

— Как вы меня нашли? — и, заметив его белый халат, добавил: — Вы работаете здесь?

— Это долгая история,— ответил он.— После того, как вы меня высадили, я добрался до Варшавы, где меня приютил один мой старый друг. Перед самой войной я покинул Польшу и добрался до Шотландии. Когда я услышал об одной из польских эскадрилий, отличившейся в битве за Англию, я подумал, что там, должно быть, служите и вы, и, написав в министерство ВВС, узнал, что так оно и есть.

— Как вы узнали мое имя?

— Оно было написано на полях вашей карты. Я его запомнил.

Я ощутил на своем запястье его холодные пальцы.

— Вчера я прочитал в газете заметку о польском герое, сбившем в один день пять вражеских самолетов и совершившем аварийную посадку неподалеку от этой больницы. Там говорилось, что ваше положение сочли безнадежным, и я сразу же обратился к военным летчикам в Эдинбурге, чтобы меня привезли сюда.

— Зачем?

— Я подумал, что наконец смогу что-нибудь сделать, чтобы выразить свою благодарность. Понимаете, я нейрохирург, и это я оперировал вас сегодня утром.

Эдвин МАЛЛЕР. ЕЩЕ ОДНА ИСТОРИЯ ПЕРЛ-ХАРБОРА.

То, что японское нападение на Перл-Харбор производилось по хитроумно задуманному и тщательно разработанному плану, знают все. Но мало кому известно, что этот план составлялся не в Токио. Изначально он был создан в Вашингтоне, округ Колумбия, Советом военно-морского планирования Соединенных Штатов.

Эта история началась в январе 1932 года, когда у берегов Калифорнии было собрано почти две сотни боевых кораблей — самая мощная в истории военно-морских сил армада — для маневров, имевших своей целью проверку надежности обороны Перл-Харбора. Одна часть флота должна была «атаковать», другая вместе с гарнизоном базы — защищаться.

Впереди атакующей эскадры наперекор всем канонам морской стратегии пошли не линкоры и не крейсера, а авианосцы — «Саратога» и «Лексингтон» — в сопровождении четырех эскадренных миноносцев. На «Саратоге» же, а не на линкоре находился и адмирал Ярнелл, командовавший этим военно-морским соединением нового типа, названным «оперативным соединением». Адмирал увлекался самолетами, сам совершил не один полет спалубы авианосца, что было по тем временам делом необычным, и теперь с полным знанием дела применял новую стратегию, на которую он имел собственный, объективный взгляд с «высоты птичьего полета».

Оборона Перл-Харбора, готовившаяся прежде всего для отражения атаки кораблей, была поручена флоту, защищавшему подступы к островам, флотилии подводных лодок, стоявшей в гавани, пехотной дивизии на берегу и сконцентрированной в значительном количестве тяжелой береговой артиллерии, которую можно было быстро перебрасывать по хорошо налаженной сети железных и шоссейных дорог. Противовоздушная оборона также была предусмотрена. Ее средства включали зенитные батареи и сотню истребителей и бомбардировщиков.

Когда до Оаху осталось 24 часа хода, как и рассчитывал адмирал Ярнелл, установилась штормовая погода, что делало обнаружение в океане двух авианосцев и четырех эсминцев, особенно когда защитники ожидают огромный флот вторжения, маловероятным.

Их не заметили, и вечером в субботу 6 февраля нападающие приготовились к последнему броску до Оаху, намереваясь подойти к острову на рассвете: ранним воскресным утром, полагал адмирал, защитники будут менее бдительными.

Когда спустилась темнота, корабли оперативного соединения с потушенными огнями и в полной радиотишине на всей скорости устремились к своей цели сквозь усиливающийся порывистый ветер, под завесой дождя и низких облаков. Такая погода хорошо помогала избежать обнаружения, но смогут ли подняться самолеты? Эсминцы погружались в волны по самые леера, и даже огромные авианосцы заметно покачивало.

Когда до рассвета остался час, а до Оаху шестьдесят миль, с палуб «Саратоги» и «Лексингтона» поднялись 152 самолета.

Эта первая воздушная волна атакующих обрушилась на Перл-Харбор с северо-востока—точно как вторая, завершающая волна японских самолетов девять лет спустя. Большую часть зимы пассаты приходят на острова с северо-востока и, достигая 2800-футовой гряды Кула-уРэндж, оставляют на ней всю свою влагу, и эти метеоусловия словно бы специально были созданы для проведения воздушного налета. Самолеты могли приблизиться к острову под прикрытием низких туч и неожиданно появиться над Перл-Харбором, где стояла ясная погода, так что его защитники уже не успевали организовать перехват.

Так все и произошло в воскресенье 7 февраля 1932 года, когда бомбардировщики, истребители, пикирующие бомбардировщики и торпедоносцы с «Саратоги» и «Лексингтона» вынырнули из облаков на виду беспомощно раскинувшейся внизу самой большой в мире военно-морской базы. Каждая группа имела свою задачу: истребители «поражали», имитируя огонь с бреющего полета, не успевшие взлететь самолеты, а бомбардировщики сбрасывали теоретические бомбы на военные сооружения и «топили» стоящие в гавани суда.

Нападающие добились полного превосходства в воздухе, и если бы весь наш флот стоял в гавани, а самолеты Ярнелла несли настоящие бомбы, они потопили бы или повредили все корабли.

Там же, среди теоретических руин, старшими офицерами был проведен критический разбор произошедшего, и это обсуждение получило широкий резонанс в военно-морских кругах. Военным теоретикам было очевидно, что произошло нечто, перевернувшее все существующие концепции ведения морской войны.

Конечно, нашлись и такие, кто не придал случившемуся особого значения, объяснив все элементом неожиданности. Действительно, как и предполагалось, ранним воскресным утром обороняющиеся были менее бдительны, однако все явно свидетельствовало о том, что, если бы они и были более осторожными, они все равно не смогли бы эффективно отразить нападение.

Кое-кто из высших офицеров даже предлагал пересмотреть сами принципы организации военно-морских сил, выдвигая совершенно революционную идею, согласно которой не самолеты обеспечивали вместе с другими кораблями поддержку линкорам, составлявшим ядро соединений, как было принято, а линкоры и остальные боевые корабли должны были поддерживать действия авианосцев, вокруг которых предлагалось формировать эскадры. К сожалению, их идеи не были приняты во внимание.

Однако они не были приняты во внимание в Вашингтоне, а критический разбор маневров был произведен не только в Перл-Харборе — такое же обсуждение произошло в Токио.

Атаку наших самолетов на Перл-Харбор наблюдали и имевшие весьма активную шпионскую сеть на Оаху японцы, устроившиеся на всех высоких точках острова, имея на то весьма правдоподобные объяснения. Зрители сидели и в густом кустарнике, окружавшем гавань, и в маленьких сампанах, «рыбачивших» недалеко от берега. А позднее в Гонолулу, где собирались морские командиры, появились и «слушатели».

Полученная с Оаху информация, тщательно изученная японцами, легла в основу целого ряда проведенных ими секретных маневров. Теперь уже известно, что японские военно-морские эксперты пришли к выводу (как и некоторые из наших адмиралов), что главной ударной силой современного флота является авиация, и организация военно-морских соединений должна производиться в соответствии с этим фактом. Так, сделав после исследования обстоятельств наших маневров соответствующие выводы, которые большинство из наших адмиралов, к несчастью для себя, сделать отказалось, японцы в корне преобразовали свои военно-морские силы, сообразив, что имеют превосходный и опробованный план действий по выведению из строя большей части флота Соединенных Штатов. 7 декабря 1941 года они привели этот план в действие.

8 декабря некоторые из наших офицеров,— из числа тех, что пилотировали самолеты с «Саратоги» и «Лексингтона» в J 932 году — с горьким пониманием узнавали подробности японского нападения на Перл-Харбор. Это, и это, и это — да, все один к одному, как было на наших маневрах девять лет назад!

В некоторых отношениях задача, стоявшая перед японцами 7 декабря, была более сложной, чем та, которую пришлось выполнять нападающей стороне на американских маневрах. Например, была усилена обороноспособность базы и значительно усовершенствованы приборы раннего оповещения. Но из-за отсутствия на базе боевой готовности японские самолеты появились из нависших над Кулау-Рэндж облаков совершенно неожиданно.

В других моментах достижение цели оказалось более легким: самолеты удобно стояли рядами на аэродромах и легко расстреливались с бреющего полета, и почти все линкоры Тихоокеанского флота находились в гавани.

Трагедия Перл-Харбора разрушила все старые стратегические схемы, поскольку получилось так, что в этот день в гавани не было ни одного из наших авианосцев, и в силу обстоятельств нашими основными военно-морскими соединениями стали авианосные оперативные соединения. Скоро мы стали применять авианосцы не менее эффективно, чем японцы,— в Коралловом море, у Мидуэя, у Рабаула, у Маршалловых островов и у островов Трук.

Гордон ПРАНДЖ. ПОСЛЕДНИЕ МГНОВЕНИЯ МИРА[5].

Эта операция принадлежит к числу самых отчаянных а истории военных авантюр. До 7 декабря 1941 года Перл-Харбор, американский «тихоокеанский Гибралтар», считался одной из наиболее защищенных военно-морских баз мира. Для нападения на него японцы собрали армаду из 31 корабля, включая шесть больших авианосцев. Вероломное нападение, подготовленное в глубочайшей секретности, было проведено с полной неожиданностью для американцев, которые оказались застигнутыми врасплох, так что японцы не потеряли ни одного из участвовавших в нем кораблей.

В ста милях впереди приближающегося к базе флота в темных океанских водах крались три подводные лодки. Они шли на перископной глубине с целью своевременного обнаружения чужих судов, которые, вполне возможно, могли оказаться у них на пути. Далеко за ними пенили воды корабли основных сил — эскадренные миноносцы, крейсера, линкоры и авианосцы — огромное соединение, растянувшееся по океану в линию, по протяженности равную расстоянию от Вашингтона до Гаррисберга в Пенсильвании. Затерявшись в бескрайних просторах Тихого океана, эта армада прошла никем не обнаруженной почти три с половиной тысячи миль.

На взлетных палубах авианосцев бомбардировщики, торпедоносцы и истребители выстроились в стартовой позиции, задрав к небу свои хищные носы, словно принюхиваясь в предвкушении добычи. Авиамеханики, точно злобные карлики, зловеще сновали между машинами, делая последние проверки моторов, раций, шасси и топливных баков. В кабинах уже стояли ящики с полным боезапасом, ленты были заправлены в пулеметы, бомбы и торпеды висели на своих держателях. Один из механиков, ухмыляясь, начертал мелом на боку одной из торпед иероглифы, гласившие: «Она начнет войну с Америкой!».

Это был Первый воздушный флот японских императорских военно-морских сил, которому поручалось нанести удар по Перл-Харбору — совершить потрясающую по своей вероломности акцию, от которой сами японцы даже не поежились. Пускаясь в эту крайне рискованную военную авантюру, отчаянная нация ставила на карту всю свою дальнейшую судьбу.

Мрачная атмосфера царила на японских боевых кораблях в предрассветные часы 7 декабря 1941 года. Летчики-ветераны, имевшие за плечами сотни вылетов, испытывали скорее напряжение от ожидания, чем тревогу, но молодые пилоты, лишь недавно закончившие обучение, были охвачены страхом, смешанным с сильным возбуждением. Особенно их нервировали непривычные еще взлеты с быстро идущих новых авианосцев «Секаку» и «Дзуйкаку», и, поев напоследок перед боем рисовые шарики с зеленым чаем, они чувствовали, что те так и остались лежать комьями в желудке. После инструктажа многие пилоты подходили к маленькому синтоистскому алтарю, чтобы склониться перед ним в молчаливой молитве. Другие прощались со своими друзьями и приятелями из членов корабельных команд.

Но беспокойство владело не только младшими офицерами. Командующий всей экспедицией адмирал Тюити Нагумо, страдая на протяжении всего плаванья бессонницей, то и дело начинал нервно ходить взад-вперед по своей каюте, с самого начала убежденный, что их миссия обречена. Офицер, назначенный руководить воздушными операциями, капитан 3-го ранга Минору Гэнда, был вне себя от давившего на него чувства ответственности. Обычно не склонный к беспокойству, он не мог избавиться от охвативших его в эти последние оставшиеся до взлета часы мыслей о возможных непредсказуемых ошибках и промашках. Грядущий день мог принести или величайшую победу, или — если будет угодно духам предков — грандиозное поражение. От моих действий, заводил себя Гэнда, зависит будущее ста миллионов соотечественников.

План удара по Перл-Харбору задумал и отстоял от всех нападок и возражений главнокомандующий объединенным флотом Японии Исороку Ямамото. Это была явная ирония судьбы, так как сам Ямамото, умный, способный человек и прекрасный стратег, был реши^ тсльным противником войны с Соединенными Штатами. Он не понаслышке имел представление об индустриальной мощи Америки, пройдя обучение в Гарвардском университете и прослужи® некоторое время военно-мор⁴-ским атташе в Вашингтоне. Но адмирал был убежденным националистом и японцем до мозга костей, в нем горела священная любовь к императору и родине, и в груди билось сердце воина, сердце верного традициям самурая — долг был для него превыше всего. Ямамото верил, как и большинство японцев в то время, что их нация является избранной Провидением для утверждения своей воли. Такой образ мыслей диктовал только один способ завоевания Японией главенствующей роли среди азиатских стран.

Японцы уже давно мечтали об усилении своей империи за счет привлечения ресурсов более богатых южных стран — Филиппин, Малайи и Нидерландской Ост-Индии. Но чтобы военные действия там увенчались успехом, следовало позаботиться о том, чтобы американские корабли исчезли из южных вод или, по крайней мере, были существенно ослаблены в первые решающие месяцы войны. Как этого добиться? Подход Ямамото к подобной проблеме обусловливался особенностями его профессии и личности. Эксперт в области авиации, он был человеком смелого и неординарного ума и вместе с тем азартным и любящим риск. Адмирал имел обыкновение подкреплять свои слова разного рода сентенциями, и его самой любимой была: «Если хочешь добыть тигрят, полезай в логово к тигру». В такой ситуации он неизбежно должен был обратить свой взгляд на тигриное логово — Перл-Харбор на Гавайях, где базировался Тихоокеанский флот Соединенных Штатов. Возможно ли было уничтожить этот флот до того, как начнется вторжение в южные регионы?

Как-то в январе 1941 года Ямамото написал письмо своему близкому другу Такихиро Ониси, который был одним из немногих влюбленных в авиацию талантливых адмиралов в японских военно-морских силах. Предупреждая Ониси, что обсуждаемый им вопрос следует держать в строжайшей секретности, он вкратце, на трех страницах, изложил план неожиданного нападения на Перл-Харбор. Интересно, посчитал ли тогда Ониси это нападение осуществимым? «Пожалуйста, детально продумайте все аспекты и пункты этого плана»,— просил Ямамото.

Почти сразу же адмирал пригласил к себе Минору Гэнда, тридцатишестилетнего капитана 3-го ранга, командовавшего авиацией на авианосце «Кага», и более действенного шага в этом плане он, пожалуй, предпринять не мог. Этот человек с тонким аристократическим лицом, с пронзительным взглядом умных черных глаз, с густыми бровями, прямым носом и упрямым подбородком являлся самым выдающимся авиатором в Императорских военно-морских силах. Он был неистощим на разнообразные смелые проекты и уже оказал значительное влияние на развитие японских военно-воздушных сил и их тактику.

Ознакомившись с письмом Ямамото, Гэнда задумался. Дерзкая и оригинальная идея адмирала захватила его. «План трудный, но не невыполнимый»,— сказал он Ониси и добавил, что главной целью нападения должны стать авианосцы, так как они представляют наибольшую опасность для японских кораблей.

Когда Гэнда вернулся на «Кага», новые идеи уже переполняли его, и, уединившись в своей каюте, он сразу же принялся за работу. Через две недели Гэнда подал Ониси детальный план подготавливаемого нападения. При его разработке он рассчитывал занять в операции все имеющиеся авианосцы и предполагал осуществить налет на рассвете эскадрильями пикирующих бомбардировщиков, высотных бомбардировщиков, торпедоносцев и истребителей так, чтобы приближающиеся корабли и самолеты как можно дольше находились под покровом темноты.

Ониси одобрил почти все пункты проекта Гэнда и добавил несколько своих. В итоге в начале марта он представил Ямамото, по существу, законченный план, который уже стати проводить в жизнь — начала осуществляться новая стратегия, давно выдвигаемая летчиками военно-морской авиации. В течение месяца пять авианосцев, приписанных к разным соединениям, были сведены в одну группу вместе с десятью эскадренными миноносцами,— по два эсминца к каждому. Базировавшиеся на авианосцах самолеты образовали Первый воздушный флот. Этот шаг встретил резкие возражения со стороны «линкорных адмиралов», которые ничего не знали о плане нападения на Перл-Харбор (а если бы и знали, то ни за что бы его не одобрили). Но Ямамото продолжал непоколебимо прокладывать свой новый курс, и Гэнда работал теперь над готовящейся операцией как одержимый, отдавшись ее осуществлению с религиозной страстностью служителя культа.

Ямамото, конечно, очень хотел сам возглавить новый флот, но он был незаменим на своем месте, и на этот пост был назначен вице-адмирал Тюити Ыагумо—в основном по соображениям старшинства. Нагумо считался признанным авторитетом в области кораблевождения и морских маневров и был консервативным и совершенно лишенным воображения человеком. За всю свою долгую и безупречную службу он ни разу не имел дела с самолетами и, узнав о плане нападения на американскую базу, пришел в ужас.

Но почти сразу флегматичный Нагумо утешил себя мыслью, что этот проект из-за его дерзости и фантастичности, скорее всего, никогда не будет осуществлен. Кроме того, с Вашингтоном все еще велись переговоры (японцы двулично продолжали их до того самого момента, когда на американские корабли начали падать бомбы), и Нагумо был уверен, что война с Соединенными Штатами начаться не может. Да еще к тому же Ямамото превысил свои полномочия, взявшись за составление этого плана, так как подобное планирование является функцией генерального штаба военно-морских сил. Если эта структура не одобрит его проекта — что Нагумо считал вполне вероятным — он останется собирать пыль в секретных архивах.

Вопреки надеждам Нагумо страна продолжала неуклонно приближаться к войне. 25 июля Япония объявила об установлении своего «протектората» над Французским.

Индокитаем, и элементы ее «нового порядка», уже установленного в оккупированных северных областях, быстро стали внедряться на всей занимаемой территории. На следующий день президент Франклин Д. Рузвельт велел заморозить японские активы в американских банках, постановил прекратить разгружать и загружать японские суда в портах страны и, запретив еще осенью отгрузку в Японию железа и лома, теперь остановил продажу ей нефти. Великобритания и Голландия предприняли подобные же меры.

«Экономическая война объявлена,— написали японские газеты,— нетрудно представить, что произойдет дальше».

6 сентября император Хирохито созвал руководителей страны в свою резиденцию на роковое совещание. Они собрались в Восточном зале № 1 за длинным прямоугольным столом. Император сидел во главе стола на возвышении. Его величество оставался неподвижным и внешне безразличным. Премьер-министр Фумимаро Ко-ноэ открыл заседание зачитыванием «Исходных принципов будущей внешней политики», провозгласив, что:

1. Велика вероятность того, что Империи придется начать войну с Соединенными Штатами, Великобританией и Нидерландами, чтобы получить доступ к их колониям в юго-западной части Тихого океана. В связи с этим военные приготовления должны быть закончены к концу октября.

2. До наступления этой приблизительной даты Империи следует добиваться своих требований путем переговоров.

Однако даже минимум выдвигаемых японцами требований делал всякие переговоры бессмысленными, так как их выполнение превратило бы Японию в очень мощную империю и в то же время связало бы руки Соединенным Штатам и Великобритании в их действиях на Дальнем Востоке.

Один за другим японские лидеры поднимались и высказывались по поводу сложившейся ситуации. Все они сходились во мнении, что необходимо спешить. Япония находилась в экономических тисках, что вело к ее ослаблению, и следовало предпринять активные действия, пока еще существовали запасы необходимых материалов, которые из-за враждебности Великобритании и эмбарго США уже не удастся пополнить. Генерал Тэйити Судзуки, например, указал, что имеющихся запасов горючего хватит всего лишь на год. На совещании явно господствовало мнение, что, если Япония не начнет действовать в ближайшее время, она уже не сможет добиться успеха никогда.

Последним выступил спикер императора барон Еси-мити Хара. Предлагаемые исходные принципы обеспокоили его, заявил он, говоря от имени императора. «Все сказанное здесь,— объявил Хара,— создает впечатление, что отныне ставка будет делаться на войну, а дипломатии отводится вторичная роль. Правильно ли я понял, что на настоящий момент все дипломатические средства изменения ситуации исчерпаны?» После наступившей короткой паузы адмирал Косиро Оикава, военно-морской министр, торопливо заверил, что это так, однако его слова прозвучали неубедительно.

Тогда, ко всеобщему удивлению, поднялся сам император, чтобы обратиться к присутствующим. Прежде Хирохито никогда не выступал лично.

Излучая свое «божественное сияние», живой символ империи— 124-й японский император—извлек из кармана книгу, озаглавленную «Четыре стороны моря» (поэму, написанную его дедом, императором Мэйдзи), и зачитал строки из нее:

Я думаю, что все люди на земле — братья.

Тогда почему ветры и волны сегодня.

Так неспокойны?

Хирохито объявил своим слушателям, что он перечитывал поэму много раз, и спросил, почему невозможно воплотить в жизнь созданные его дедом идеалы всеобщего мира? Воцарилось молчание. Наконец начальник генерального военно-морского штаба ответил, что верховное командование, безусловно, признает важность дипломатии и предлагает использовать вооруженные силы только как последнее средство. Начальник генерального штаба сухопутных войск подтвердил его слова, но император был совершенно неудовлетворен. «Совещание было прервано,— записал премьер Коноэ,— в атмосфере беспрецедентной напряженности».

Люди, которые считают, что Хирохито мог отклонить план нападения на Перл-Харбор, если бы захотел или если бы имел более сильный характер, не понимают всей сложности и двусмысленности положения японского императора. С одной стороны, он пользовался безграничным престижем, получая всю информацию, советовал и утверждал решения исполнительной власти. А с другой — во имя сохранения единства нации он должен был быть заодно с правительством и это связывало его в действиях и заявлениях по рукам и ногам. В той же ситуации Хирохито даже не знал о готовящемся ударе по Перл-Харбору.

Не следует думать, будто у Ямамото с его смелым планом существовала какая-то невидимая поддержка. На самом деле почти никто из высших чинов в военно-морских силах не одобрил его. Одни сочли его план неоправданно рискованным, другие, чьи умы были заняты предстоящими боевыми действиями на юге, чувствовали, что одна эта операция поглотит массу средств и напряжет военно-морские ресурсы страны до крайности. Наконец, «линкорные адмиралы» были твердо убеждены, что делать ставку на такие слабо вооруженные корабли, как авианосцы,— большая ошибка. Но в лице Ямамото все эти консерваторы встретили сильнейшего оппонента.

Фотографии Ямамото, сделанные, когда он находился в зените своей славы, показывают человека небольшого роста даже по японским стандартам — всего пять футов и три дюйма. При этом у него были довольно широкие плечи, которые казались еще шире из-за массивных эполет, грудь была увешана орденами и медалями. В силу этого он производил бы довольно комический эффект, если бы не его лицо. Лицо Ямамото с прямым носом, большими глазами и полными губами выдавало в нем человека действия и несгибаемой воли.

Еще в юности он проявлял поистине фантастическую преданность учебе. Для большей продуктивности своих занятий он снимал с себя одежду, чтобы холод прогонял усталость, и много раз родители заставали его холодными ночами почти голого, склонившегося над учебником алгебры или геометрии.

Теперь, слыша это враждебное своему плану «ворчание», Ямамото собрал на своем флагмане «Нагато» около пятидесяти флотских командиров, чтобы узнать их мнения. Выступая по очереди, адмиралы и капитаны стали высказывать свои опасения, заявляя, что на переход через северные воды Тихого океана может не хватить топлива, что плохая погода и сильная волна сделают дозаправку невозможной и что их могут обнаружить русские. Даже Ониси, которому Ямамото первому доверился в январе, теперь считал операцию, в которой делается ставка на авианосное соединение, неразумной.

Наконец, когда уже гасли последние лучи скрывшегося за горизонтом солнца, поднялся сам Ямамото. Говоря медленно, но очень твердо, он заявил, что, конечно, примет к сведению все высказанные мнения, но он долго изучал сложившуюся стратегическую ситуацию и пришел к однозначному выводу, что операция против Гавайев крайне необходима Японии в ключе ее большой стратегии, так как без нее бросок на юг закончится провалом. В свете этого, продолжал адмирал, ему хотелось бы, чтобы присутствующие уяснили следующее: «Я являюсь главнокомандующим объединенным флотом и объявляю, что Перл-Харбор будет атакован». Это заявление сразу прояснило ситуацию. Каждый командир понял, что более не должно быть никаких споров и никаких возражений. Если Япония начнет войну, флот должен вступить в нее единым и сплоченным, во всей своей мощи.

Но плану нападения на Перл-Харбор продолжал упорно противостоять генеральный военно-морской штаб, и тут задача его проталкивания была гораздо более сложной. Здесь Ямамото приходилось иметь дело с самой верхушкой флотской иерархии. Но у адмирала имелся наруках один сильный козырь, и в конце октября он решил послать в штаб своего эмиссара, чтобы раскрыть карты. Для этого поручения он выбрал капитана Камето Куросима, проинструктировав его, как поступить в том случае, если никакие убеждения на штабных не подействуют.

Куросима же, решив не тратить времени попусту, отправился прямо к начальнику оперативного отдела военно-морского генерального штаба капитану Садатоси Тамиока, толковому и грамотному офицеру.

«Адмирал Ямамото настаивает, чтобы его план был принят,— сказал Куросима.— Он уполномочил меня уведомить вас, что, если этого не произойдет, он не сможет более нести ответственность за безопасность империи и, не имея иного выхода, вместе со своим штабом попросит об отставке».

Томиока вытаращил глаза, его нижняя челюсть отвисла. Эффект от предъявленной угрозы был подобен взрыву бомбы. Он немедленно дал свое личное согласие на нападение, и Куросима отправился к следующему по очереди штабисту, чтобы предъявить врученную ему.

Ямамото «бомбу». Так он обошел весь генеральный штаб, которому, таким образом, пришлось наконец санкционировать атаку Перл-Харбора. Это было большой победой Ямамото, добытой только благодаря его исключительному положению и влиянию в военно-морских силах Японии. Ни один из членов штаба не мог себе представить ведение войны без Ямамото во главе объединенного флота. «Это было бы немыслимо»,— сказал позднее один из адмиралов.

Сразу после этого японские шпионы на Гавайях получили приказ максимально активизировать свою деятельность. Перл-Харбор был условно разделен на пять зон, обозначенных А, В, С, D, Е, из которых поступали регулярные сообщения о прибытии или уходе американских военных кораблей. Теперь же в Токио хотели знать точное место стоянки каждого корабля, а также множество других сведений, связанных с системой воздушного патрулирования и расположением самолетов на земле. Большую часть этой информации можно было получить вполне легальным способом — простым наблюдением. Для этой цели из членов консульства в Гонолулу была организована японская «Красная капелла», в которой «первую скрипку» играл молодой сотрудник, называвший себя Тадаси Моримура. Его настоящее имя было Такео Есикава, и прежде он служил лейтенантом в императорских военно-морских силах.

Прибыв 28 марта 1941 года на Гавайи, Есикава предстал перед генеральным консулом Нагао Кита, профессиональным дипломатом, недавно переведенным в Гонолулу. Кита увидел стройного молодого человека среднего роста, выглядевшего значительно моложе своих двадцати девяти лет и совершенно не походившего на прожженного шпиона. В самом деле, он производил впечатление трогательно наивного юноши того типа, вокруг которых любят порхать молоденькие барышни и которых почтенные матроны начинают опекать, а пожилые мужчины называют «сынок». Есикава еще не имел опыта агентурной работы, к тому же у него отсутствовала одна фаланга на указательном пальце левой руки — запоминающийся изъян, который в дальнейшем мог привести к его разоблачению. У Кита возникли серьезные сомнения насчет того, подходит ли он вообще для выполнения возложенной на них задачи.

Но Токио не допускал ошибок в подобных вопросах. Отсутствие у Есикава опыта «дипломатической» работы наоборот было его преимуществом, так как он до сих пор не фигурировал в списках атташе и не успел привлечь к себе внимание американских контрразведчиков. Необходимую же для его деятельности подготовку он прошел.

Есикава происходил из небогатой и незнатной семьи (его отец был полицейским). Закончив военно-морскую академию, он поступил лейтенантом на флот, из которого, прослужив год, был вынужден уволиться по болезни.

Но любовь к соленой воде не давала ему покоя на гражданской жизни, и несколько месяцев он отчаянно хандрил. Некоторое время спустя к нему явился морской офицер, который сообщил, что, если он имеет желание работать агентом разведки, флот вновь готов взять его. При этом ему, правда, рекомендовали оставить всякие надежды на продвижение, однако Есикава счел это небольшой ценой за право вернуться в свои любимые военно-морские силы и с радостью согласился.

Данные Есикава инструкции были простыми. Ему предстояло стать экспертом по Тихоокеанскому флоту Соединенных Штатов и его базам в Маниле, на Гуаме, на Гавайях, и он должен был улучшить свой английский. Четыре следующих месяца Есикава просидел в Американском отделе разведывательного ведомства, изучая военно-морской и военно-воздушный справочники «Джейн» и просматривая американские газеты, журналы и технические книги. К концу этого срока он уже знал названия и внешний вид всех американских военных кораблей, типы самолетов и их конфигурацию, а также технические характеристики и общее количество тех и других.

В конце 1940 года Есикава получил указание сдать экзамен по английскому языку в министерстве иностранных дел, с тем чтобы получить назначение дипломатом младшего ранга для прикрытия его истинной миссии. (Адмирал Кандзи Огава, бывший заместителем начальника военно-морской разведки, утверждает, что подобное назначение не являлось чем-то необычным. Офицера увольняли из флота, и он становился гражданским, после чего его брали в министерство иностранных дел и посылали туда, где он мог принести пользу военно-морским силам,— в общем, все происходило как в случае с Есикава: медицинской службе флота намекнули, что этот лейтенант оказался бы более ценным без военной формы, нежели в оной, после чего у него наступил период вынужденного угнетающего бездействия для прихода в нужное настроение, а затем...).

В Гонолулу, после того как он официально заступил на свою официальную должность — в государственном департаменте Соединенных Штатов он был зарегистрирован как первый секретарь посольства,— Есикава энергично взялся за дело. Каждый день он прочитывал от корки до корки выходящие в Гонолулу газеты; обращая особое внимание на новости о кораблях и заметки о жизни и быте американских моряков и летчиков. Ежедневные прогулки по Перл-Сити позволяли ему наблюдать за островом Форд и его взлетно-посадочной полосой, а два-три раза в неделю Есикава наведывался в закусочную с минеральным источником, принадлежавшую пожилому японцу и стоявшую на самом краю полуострова Перл-Сити, как раз напротив острова Форд и очень близко к Перл-Харбору.

Здесь он мог узнать много ценной информации — скоро ли уйдет из гавани флот, загружают ли корабли топливом и припасами — просто наблюдая. Вечерами Есикава заходил также в бары, которые любили посещать американские военнослужащие, и слушал там их разговоры, имеющие отношение к службе, но он редко задавал вопросы сам, боясь привлечь к себе внимание. Тень ФБР неотступно преследовала его, и он очень боялся разоблачения. Кита рассказал ему об этой «ужасной» организации, и Есикава не оставлял страх перед записывающими устройствами, которые могли быть установлены в консульстве или в каком-нибудь из облюбованных им ресторанов. Поэтому их встречи с Кита часто проходили ночами, когда остальные сотрудники консульства уже спали, и они обменивались своей секретной информацией и беседовали при помощи записок, которые потом сжигали.

Есикава оказался весьма ценным клиентом для водителей такси Гонолулу, так как он брал машины очень часто и неоднократно менял по дороге. Кита запретил ему иметь собственный автомобиль, так как номер позволил бы его легко идентифицировать и выслеживать, а малейшее происшествие привело бы, благодаря полицейским рапортам, к огласке.

Существовавший на Гавайях оживленный туризм предоставлял Есикава в его деятельности массу возможностей. До тех пор, пока Соединенные Штаты не объявили эмбарго на все торговые и культурные связи с Японией, он встречал каждый прибывающий с родины корабль и брал ничего не подозревающих и приятно удивленных японских туристов в экскурсионные туры. Эти экскурсии служили прикрытием для его многочисленных поездок, которые иначе бы выглядели весьма подозрительно. Как-то раз, надев цветастую гавайскую рубаху и прихватив с собой одну из своих приятель-ниц-гейш, Есикава отправился в круиз над Оаху — на воздушную туристическую прогулку, которая давала ему возможность с высоты осмотреть аэродромы Уилер и Хикам. Он также разглядывал взлетные полосы и с воды — когда с рыбацких лодок, а когда купаясь.

Прекрасную возможность наблюдать Перл-Харбор давали тростниковые поля у городка Айеа, и несколько раз Есикава приходил туда в одежде сельскохозяйственного рабочего и рассматривал стоявшие в гавани корабли с разных мест, оставаясь на каждом из них не дольше получаса.

Одним из заведений, которые особенно любил посещать Есикава, был Сюнте-Ро (ресторан Весенней Поры) — построенный в японском стиле чайный домик на высотах Алюа, господствующих над окружающей местностью и дающих отличный обзор Перл-Харбора и аэродрома Хикам. Иногда он прикидывался совершенно опьяневшим, чтобы не идти домой, и заботливый персонал Сюнте-Ро укладывал его спать в комнате, выходящей окнами на гавань.

Однажды Есикава удалось таким образом увидеть ранним утром выход флота в океан — величественное зрелище, заставляющее трепетать сердце каждого моряка. Он наблюдал его с профессиональным интересом, замечая, сколько на это потребовалось времени, какой маневр применялся и какое при этом место занимал каждый корабль. Для Токио эти сведения были чрезвычайно важны, так как предстояло составить соответствующий дополнительный план действий на случай, если американский флот попытается выйти из гавани во время нападения.

7 августа на аэродроме истребительной авиации Уилер в центре Оаху проводилось воздушное шоу, на которое была приглашена местная публика, и среди тех, кто принял приглашение с особой радостью, был Есикава. Кинокамеры были строго запрещены, но его это совершенно не расстроило — он увидел все, что хотел, ничего не упустив, и по возвращении в консульство изложил свои впечатления на бумаге.

Есикава работал не зная отдыха. Праздников для него не существовало, а выходные были обычными буднями. Токио имел на Гавайях множество других агентов, составляющих целую шпионскую сеть, но Есикава считал их деятельность — и не без оснований — дилетантской.

Сознавали ли американские руководители, что Перл-Харбор может стать объектом нападения? Безусловно. «Если начнется война с Японией,— писал морской министр Френк Нокс военному министру Генри Стимсону 24 января 1941 года,— то вполне возможно, что первым актом враждебности будет нападение на наш флот или военно-морскую базу Перл-Харбор».

Спустя три дня (когда не прошло еще и двух недель после того, как Ямамото ознакомил со своим замыслом Ониси) посол Соединенных Штатов в Японии Джозеф Грю отправил в государственный департамент зашифрованное сообщение:

«Мой перуанский коллега слышал от разных людей, в том числе и от японца, что планируется неожиданное нападение на Перл-Харбор на случай окончательного ухудшения отношений между Японией и Соединенными Штатами. Он сказал, что сообщает об этом плане потому, что слышал о нем в разным местах, хотя сам подобный план представляется явно фантастичным».

Департамент передал эту информацию, принадлежащую к числу важнейших в истории подготовки и начала войны на Тихом океане, командованию военно-морских сил, которое, в свою очередь, передало ее адмиралу Хасбенду Киммелю, командующему Тихоокеанским фло-. том Соединенных Штатов, с таким комментарием:

«Отдел военно-морской разведки не считает данные слухи заслуживающими доверия. На основании имеющихся данных о дислокации японских морских и сухопутных сил и о возложенных на них задачах нельзя говорить об осуществляемом или планируемом в обозримом будущем движении к Перл-Харбору».

Тем не менее в своей секретной депеше от 15 февраля Киммель отметил, что «объявлению войны может предшествовать внезапная атака на корабли в Перл-Харборе». Это послание явилось одним из трех блестящих по своей точности рапортов, направленных в Вашингтон в 1941 году. Последний из них, анализ «ситуации с авиацией на Гавайях», был подготовлен полковником Уильямом Фардингом, командовавшим Пятой бомбардировочной группой американских военно-воздушных сил на Гавайях. В этом пророческом документе, отправленном в военный департамент 20 августа, делалось предположение, что Япония может предпринять неожиданную атаку на Перл-Харбор силами шести авианосцев, что она будет проведена на рассвете — в самое удобное для воздушного удара время — и что соединение, скорее всего, подойдет с севера.

Для предупреждения такого нападения в рапорте среди прочих мер защиты рекомендовалось, чтобы самолеты осуществляли патрулирование по всем секторам— на 360 градусов вокруг островов. Для этого авиации на Гавайях требовались «сто восемьдесят самолетов B-17D или другие подобного же типа четырехмоторные бомбардировщики с таким же радиусом дальнодействия».

Если бы проекты могли сами собой осуществляться, песенка японцев, несомненно, была бы спета. В военно-воздушных же силах Соединенных Штатов не имелось ста восьмидесяти свободных «летающих крепостей», а те, что имелись, были крайне необходимы на Филиппинах, в Британии и на Атлантике, где они предназначались для участия в войне с нацистской Германией. Таким образом, в момент японского нападения 7 декабря авиация Гавайских островов насчитывала всего двенадцать бомбардировщиков Б-17.

Летом 1940 года американские дешифровальщики разгадали дипломатический код японцев, что явилось одним из крупнейших достижений в истории разведки. Шпионские донесения Есикава и ответы на них из Токио, весь поток сообщений, приходящих в японское посольство в Вашингтоне и выходящих из него,— все теперь стало открыто американцам.

Однако столь ценное достижение оказалось слабо востребованным, и жизненно важные перехваченные шифрограммы, скапливаясь кучами, по нескольку дней оставались непрочитанными. Распространение полученных сведений, столь необходимых разведке, осуществлялось с искажениями отчасти из-за безграмотности занимавшихся ими людей, отчасти из-за стремления скрыть их источник. Из-за боязни, что японцы могут понять, что их коды расшифрованы, информацию часто не доводили до сведения тех, кто в ней нуждался больше всего. Адмирал Киммель признается, что ни один из так называемых волшебных радиоперехватов до него не дошел.

Осенью американское руководство и вовсе повернулось спиной к Перл-Харбору, чтобы заняться кризисом, назревающим в Атлантике. Борьба на морских коммуникациях достигла кульминации, когда немецкая подводная лодка торпедировала 4 сентября около Исландии американский эсминец. В охватившем всех возбуждении о Японии почти забыли, заметки о ней переместились на последние страницы газет и вновь появились на первых лишь 7 декабря. «В сложившейся в мире ситуации тихоокеанскому региону по-прежнему принадлежит важная роль»,— совершенно справедливо отмечал Киммель в своем письме адмиралу Харолду Старку, отвечающему за морские операции, 12 сентября, на что Старк беззаботно ответил: «Я со своей стороны не верю, что япошки собираются напасть на нас».

И такое настроение было преобладающим. Все свои взоры американцы обратили на Атлантику, не озаботившись тем, чтобы как следует прикрыть «задницу».

В конце сентября капитан 3-го ранга Гэнда начал проводить подготовку летчиков 1-го воздушного флота Японии к нанесению воздушного удара по Перл-Харбору. Эта задача была невероятно трудной, осложнявшейся еще и тем, что в целях секретности пилотам нельзя было рассказать, для чего конкретно их готовят. Не несколько десятков, а несколько сот самолетов разных типов — высотных бомбардировщиков, торпедоносцев, пикирующих бомбардировщиков, истребителей— предстояло слить в слаженное ударное соединение, способное лететь и действовать в строгом порядке. А времени оставалось уже не так много.

Человек, которого следовало назначить командовать таким соединением, должен был быть летчиком экстракласса, обладать абсолютной выдержкой и необыкновенными способностями военного руководителя. Гэнда знал такого человека: это был его однокашник по военно-морской академии капитан-лейтенант Мицуо Футида. В свои 39 лет Футида продолжал активно летать (в отличие от Гэнда), он участвовал в войне в Китае, был настоящим асом, имел 3000 часов полетов и обладал репутацией самого энергичного офицера японских военно-морских сил. Введенный Гэнда в курс дела, Футида сразу же загорелся идеей осуществления налета на Перл-Харбор.

Между тем Токио осуществил еще одну весьма важную разведывательную акцию. В сентябре японское правительство начало с Соединенными Штатами переговоры, имевшие своей целью некоторое ослабление запрета на заход в американские порты японских судов. После недели обсуждений этого вопроса посол Китиса-буро Номура и государственный секретарь Корделл Хэлл пришли к соглашению о курсировании трех пассажирских лайнеров между Японией и Соединенными Штатами с заходом на Гавайи, при условии, что на них не будут перевозиться никакие торговые грузы. Американское правительство пошло на эту уступку с добрыми намерениями, надеясь, что она ослабит нарастающее напряжение между двумя странами. Японцы поспешили воспользоваться этим. Сунь-Цзы, древнекитайский полководец и военный теоретик, весьма почитавшийся в Японии, сказал: «Если враг оставил дверь приоткрытой — ворвись в нее».

«Татута Мару», первый из трех японских кораблей, прибыл в Гонолулу 23 октября. Вскоре после того, как судно пришвартовалось, на его борт поднялся генеральный консул Кита, и капитан вручил ему запечатанный пакет. Генеральный штаб военно-морских сил среди прочего просил составить и переслать подробную карту с обозначением расположения, размеров и прочности всех военных строений на Оаху. В связи с этим, а также со своим особым заданием в Гонолулу была отправлена специальная миссия в составе капитан-лейтенанта Су гуру Судзуки, специалиста по американской авиации на Тихом океане, и капитана 3-го ранга Тосихыдэ Маэдзима, эксперта по подводным лодкам. Им предстояло составить собственное мнение о Перл-Харборе и доставить свои отчеты в генеральный штаб.

После остановки на Гавайях «Татута Мару» продолжил свое плавание к берегам Соединенных Штатов. Вторым из допущенных американцами в свои порты кораблей был «Тайе Мару», который и привез Судзуки и Маэдзима. Судно шло только до Гавайев, и представитель японского правительства объяснил это обстоятельство удивленным иностранным корреспондентам «особенностями туристического графика».

«Тайе Мару» отплыл из Йокогамы 22 октября. В списке его пассажиров не числился ни Судзуки, ни Маэдзима. Судзуки значился помощником казначея, а Маэдзима — судовым врачом. Вскоре после того, как японские берега скрылись вдали, лайнер повернул на север и двинулся маршрутом, которым должно было по плану идти на Перл-Харбор авианосное соединение. На протяжении всего плавания оба офицера, сменяя друг друга, день и ночь наблюдали за горизонтом. Результаты превзошли все ожидания. За весь переход к Гавайям им не попалось на глаза ни одно судно, и все время держалась подходящая погода — низкие свинцовые облака и туман, создававшие хорошее прикрытие.

Лишь когда до Оаху осталось 80 миль, из облаков вынырнул американский патрульный самолет.

«Тайе Мару» вошел в гавань Гонолулу в субботу 1 ноября в 8.30 утра — в точности как было запланировано: это был уик-энд и приблизительное время грядущей атаки. Лайнер причалил к восьмому пирсу у башни Алоа, и два офицера немедленно принялись рассматривать в бинокли Перл-Харбор и территории вокруг. «Тайе Мару» стоял в порту пять дней, и все это время Судзуки и Маэдзима оставались на борту корабля, как предписывали инструкции. Генеральный штаб, боясь насторожить американцев, хотел исключить любые возможные контакты своих агентов с американскими властями. Генеральный консул Кита сам посетил их только три раза в сопровождении двух своих сотрудников, которые несли секретные материалы на корабль и с него, так что, если бы вдруг Кита попал в контрразведку, при нем ничего бы не нашли, а для младших чиновников можно было придумать какие-нибудь отговорки.

Кита не позволял главному шпиону Есикава даже приближаться к лайнеру, чтобы агенты ФБР не взяли его под наблюдение, и Судзуки передал ему для Есикава лист с длинным списком вопросов. Среди прочего штаб спрашивал его, насколько бдительны американцы в Оаху, можно ли их застать врасплох и как скоро после нападения, на его взгляд, Соединенные Штаты будут готовы к войне. Ответы Есикава были благоприятными.

Он передал требуемую карту, заполненный опросник и свои разнообразные наблюдения Кита, а тот — одному из своих помощников, который, положив их в местную газету и сунув ее под мышку, с беспечным видом поднялся по сходням «Тайе Мару». Задание было благополучно завершено, и под общий вздох облегчения отъезжающих и провожающих 5 ноября лайнер отплыл обратно в Японию. Перед выходом из порта судно было подвергнуто «одной из самых тщательных проверок, когда либо проводившихся в Гонолулу». Никакой контрабанды ни в багаже, ни у кого-нибудь из пассажиров обнаружено не было.

Приготовления к нападению достигли пика интенсивности. Футида назначил на 6 ноября генеральную репетицию с проведением отрабатываемого налета на Перл-Харбор всеми возможными способами. В учениях участвовали шесть авианосцев и 350 самолетов, которые должны были подняться с палуб в 200 милях от кораблей-«мишеней».

Когда наступило время отплытия атакующего флота, для сокрытия этого факта от японских граждан были приняты тщательно продуманные меры, Чтобы исчезновение такого количества самолетов не бросилось в глаза, на расположенные у побережья авиационные базы поступили приказы проводить интенсивные полеты, а береговым частям было предписано отпускать как можно больше военнослужащих в увольнение, чтобы «синих курток» на улицах не стало меньше. Флот шел при полном радиомолчании. По мере его удаления количество сообщений и инструкций из Японии увеличивалось, но так как уже две недели намеренно осуществлялось интенсивное передвижение японских военных кораблей, особого оживления в эфире заметно не было. Все должно было создавать впечатление, что не происходит ничего необычного.

Днем 17 ноября Ямамото поднялся со своим штабом на борт флагмана адмирала Нагумо «Акаги», стоявшего на якоре в бухте Саэки, чтобы пожелать командирам оперативного соединения удачи. Речь Ямамото не была стандартной в таких случаях «накачкой» для поднятия духа. Адмирал сурово сказал, что, хотя они и рассчитывают на внезапность, каждый должен быть готов к «сильному отпору американцев». Затем группу провожающих провели в кают-компанию, где в серьезной, торжественной, даже немного мрачной атмосфере прошел прощальный обед. Однако тут Ямамото открыл присутствующим свои истинные чувства, сказав: «Я ожидаю, что операция окажется успешной». По сложившемуся ритуалу командующий адмирал обычно просто выражал надежду на успех предстоящей миссии. Теперь же вместо символического «сурумэ», означающего «надежда», офицеры услышали «катигури» — «победа» и, чрезвычайно воодушевленные уверенностью своего главнокомандующего, под крики «Банзай!» подняли бокалы за грядущее сражение во славу императора.

С наступлением ночи «Акаги» погасил огни и вышел в море в молчаливой компании двух эсминцев. Подобным же образом покидали гавани вверх и вниз по побережью другие группы кораблей, одни из них шли вдоль берегов, другие — в ста милях от берега. Всего соединение должно было включать 31 корабль — шесть авианосцев, два линкора, два тяжелых крейсера, один легкий, три подводных лодки, девять эсминцев и восемь неповоротливых танкеров. Последним покинул свою базу авианосец «Кага», вынужденный задержаться в Сасебо из-за ремонта.

Местом встречи была назначена Хитокаппу-Бей— мрачная, скалистая, покрытая дымкой бухта на Итурупе, одном из Курильских островов, названных так из-за их постоянно дымящихся, «курящих» вулканов. Итуруп лежит почти в тысяче миль к северу от Токио, в глухом регионе, где совершенно отсутствовало судоходство, и поэтому являлся идеальным местом для укрытия, сродни тем, которыми любили пользоваться пираты. Отсюда в предрассветных сумерках, в среду 26 ноября, окутанные туманом, словно корабли-призраки, суда громадного оперативного соединения, снявшись с якорей, двинулись в свой поход.

Успеху всего предприятия способствовал и обманный маневр, проделанный «Татута Мару», который 2 декабря отправился из Йокогамы в рейс. Этот пассажирский лайнер — один из трех, которым было позволено курсировать между Японией и Америкой имел своей официальной и вполне благовидной миссией обмен американцами, уезжающими с Востока, и японцами, покидающими США, что широко освещалось американской прессой. «Татута Мару» должен был прибыть в США 14 декабря, и в полученном нью-йоркской «Таймс» от ее корреспондента из Токио сообщении 3 декабря начавшийся рейс рассматривался как «залог того, что за это время ничего не случится». После событий 7 декабря лайнер развернулся и лег на обратный курс в Японию.

На седьмой день пути соединения инструкции, полученные по радио из Токио, разрешили одну из многочисленных терзавших Нагумо тревог: это было 1 декабря — дата к востоку от демаркационной линии суточного времени (или 2 декабря в Японии, тот день, когда «Татута Мару» отправился в свой ложный рейс) — радиограмма гласила: «Поднимайтесь на гору Ниитака». Эта фраза несла зашифрованное сообщение, что переговоры закончились неудачей и что война теперь неизбежна. Впервые была дана точная дата нападения: 7 декабря.

Флот как раз проходил опасные воды к северу от американской базы на атолле Мидуэй. Общее напряжение не ослабевало, так как вероятность того, что их заметит американский корабль или самолет, была очень велика. Все же японской армаде удалось избежать обнаружения, что было воспринято командами с таким облегчением и эмоциональным подъемом, что состояние тревожного ожидания сменилось боевым пылом. Тем временем послу Номуре и чрезвычайному посланнику Сабуро Курусу было предписано продолжать в Вашингтоне мирные переговоры.

6 декабря каждый корабль оперативного соединения был до отказа заправлен топливом, и танкерам (исключая три, которые уже отправили обратно) было назначено место для ветре™ после нападения. Во второй половине дня все команды были выстроены на палубах, и им зачитали рескрипт императора о начале войны и послание Ямамото: «От этого сражения зависит судьба империи. Пусть каждый сделает все, на что способен».

В Японии теперь взоры всего морского командования были обращены на Перл-Харбор. «Гавайи, скоро вас прихлопнут, и мокрого места не останется,— записал в своем дневнике адмирал Матомэ У гаки, начальник штаба Ямамото,— наслаждайтесь вашим последним мирным днем». Затем, будучи не в силах сдерживать свои эмоции, он добавил: «Но что за ужасное желание рисковать подобным образом судьбой целой нации!».

В 5.30 утра 7 декабря впервые с палуб тяжелых крейсеров «Тикума» и «Тонэ» были запущены на разведку два гидросамолета дальнего радиуса действия. Эти зловещие посланники должны были облететь Оаху и якорную стоянку Лахайна у острова Мауи для последней проверки присутствия американского флота. Если их заметит противник, он, конечно, встревожится, но это будет неизбежным риском, вызванным необходимостью иметь точную информацию.

Едва забрезжил рассвет, палубные команды авианосцев бросились подготавливать взлетно-посадочные полосы для первой атакующей волны японских «неистовых орлов». Готовясь сесть в свою машину, каждый пилот повязал на свой летный шлем «хатимаки» —длинную узкую полосу материи с начертанным на ней девизом, которой самурай обвязывал голову перед битвой. На «хатимаки» каждого пилота был нарисован один иероглиф — «Хиссе» — «Верная победа».

Когда Футида, находившийся на авианосце «Акаги», забирался в свой бомбардировщик с раскрашенным желтыми и красными полосами хвостовым рулем, один из старших офицеров ремонтной команды протянул ему особенную, белую «хатимаки». «Это от команды «Акаги»,— сказал он.— Мы хотим, чтобы вы довезли ее до Перл-Харбора от нашего имени». Футида низко поклонился и прикрепил белую ленту к своему шлему.

Быстро и четко один за другим начали взлетать с авианосцев самолеты — первая волна состояла из 43 истребителей, 49 высотных бомбардировщиков, 51 пикирующего бомбардировщика и 40 торпедоносцев — и через 15 минут все 183 машины уже находились в воздухе. Это был рекордный срок. Вместе с самолетами второй волны в налете участвовали 353 машины, что явилось на тот момент самым массовым сосредоточением морской авиации.

Все ощущали, что сияющее солнце императорской Японии еще никогда не поднималось так высоко, и в радостном возбуждении члены корабельных команд — у некоторых из них по щекам текли слезы — махали своими кепи вслед удалявшимся самолетам, пока они не скрылись из вида. Как и все, охваченный гордостью, с криками «Банзай!», все еще звучащими у него в ушах, Гэнда направился в радиорубку «Акаги», чтобы дождаться там сообщения от Футида, которое тот должен был послать, достигнув цели.

Стоявшие в разных точках Тихого океана 2-й, 3-й, 4-й и 5-й флоты также ожидали этого сообщения, которое должно было ввергнуть их в войну на дюжине разных фронтов. Ждал и Ямамото в далекой Японии, и члены генерального штаба военно-морских сил, которые, одержимые мрачными предчувствиями, собрались в этот час в военно-морском клубе. Удастся ли напасть внезапно? Или флот загодя обнаружат и уничтожат?

Первая информация поступила после того, как один из двух самолетов-разведчиков передал: американские корабли по-прежнему стоят в Перл-Харборе и на базе не наблюдается никаких признаков тревоги.

В 7.49 тишину эфира нарушил треск передаваемого Футида из-под небес над Гавайями радиосигнала: «То-То-То!» Это была первая буква японского слова, означавшего «атака», и она говорила, что первая волна пошла в атаку на базу. Но она ничего не говорила об обстоятельствах боя.

Несколько минут спустя пришло другое сообщение: теперь Футида радировал своим встревоженным начальникам на «Акаги» и в Токио: «Тора, Тора, Тора!» (Тигр, Тигр, Тигр!) — слово, которое было условлено передать для подтверждения полной внезапности нападения.

ПРОТИВОСТОЯНИЕ 1942.

Очнувшись от своих мирных грез, Америка вдруг обнаружила, что она вовлечена в войну новой эры ведения боевых действий, при которых психологический фактор, высокая предприимчивость и разного рода военные хитрости и уловки большого и малого масштаба стали играть важную роль в достижении победы.

Потрясенная разгромом Перл-Харбора, Америка почти сразу занялась организацией по всему миру разведывательной сети для предупреждения возможного нападения врага. ФБР, управление военно-морской разведки, личный состав службы контрразведки армии и отдел особых исследований военно-воздушных сил пришли в движение. Под руководством полковника (позднее генерал-майора) «Дикого Билла» Донована Управление стратегических служб (УСС) из проекта стало глобальной реальностью.

С его расширением, сопровождаемым неизбежной путаницей и соперничеством, началась его бурная деятельность. Всевозможные ученые, профессора и специалисты разнообразных профессий стекались в Вашингтон, образуя многочисленные разведывательные отделения и специальные объединения, многие из которых были совершенно новыми применительно к войне. Используя опыт и информацию, предоставляемые британцами и другими союзниками, американцы быстро наверстывали упущенное время.

Постепенно мрак поражения начал отступать. Стремительные японские завоевания достигли своих пределов. К концу этого года британцы остановили продвижение знаменитого Африканского корпуса, и им на помощь в Северной Африке высадились свежие англо-американские силы.

Это был год сюрпризов, скрытых перебросок войск и сбивающих противника с толку военных уловок, которые наравне с разведкой играли очень важную роль в противостоянии союзников грозному врагу.

Дж. Эдгар ГУВЕР. ТОЧЕЧКИ.

Одним ранним январским утром 1940 года в нью-йоркскую гавань входил теплоход, у поручней которого стоял пассажир, наблюдавший за только что прибывшими на борт лоцманом и береговыми чиновниками. Вся группа прошла мимо него, но один человек задержался и шепнул:

— Вы будете С.-Т. Дженкинзом. Когда мы пристанем, отправляйтесь в отель «Бельвуар» и ждите в своем номере.

Вечером того же дня, прождав несколько часов, вновь поименованный Дженкинз услышал, как в замке повернулся ключ, дверь в номер тихо открылась и к нему вошли два особых агента Федерального бюро расследований. Дженкинз, сотрудничавший с ФБР, пожал им руки и стал рассказывать:

— Я был курсантом нацистской шпионской школы в пансионе Клопшток в Гамбурге. Мой класс был выпущен две недели назад. В напутственной речи доктор Гуго Себолд сказал: «Огромную проблему для агентов фюрера в Северной и Южной Америках представляет поддерживание связи с нами. И больше всего трудностей в этом отношении создают американцы. Однако скоро мы будем без риска раскрытия посылать и принимать сообщения по всему миру. Сейчас я не могу вам объяснить, каким способом это будет делаться, и скажу только, чтобы вы следили за точками — за многочисленными маленькими точками «между строчками»!

— Мне дали указания и отправили сюда, больше ничего не объяснив,— заключил наш секретный агент.

До этого момента мы держали немецких и японских шпионов загнанными в угол, постоянно раскрывая изобретаемые врагом новые методы связи. Мы отслеживали их связных, «вычисляли» «почтовые ящики», расшифровывали коды и проявляли тайные чернила; мы отыскивали их радиопередатчики, иногда передавали по ним врагу свои сообщения. Однажды из кармана шпионского плаща были извлечены безопасные спички, четыре из которых, совершенно неотличимые от всех остальных, на самом деле были карандашиками, которые писали невидимо, а проявить написанное можно было только с помощью раствора, приготовленного из редкого лекарства. Мы прочитали и эти послания, и письма отснятые на микропленку, которую намотали на шпульку и закрыли сверху шелковой ниткой, и сообщения на других микропленках, всунутых в корешки толстых журналов, а одна микропленка была спрятана в чернильную ручку, которую пришлось сломать, чтобы ее вынуть.

Все эти хитрости, а также многие другие мы раскрыли, но что это за точки «между строчками»?

Первым делом мы вызвали в нашу лабораторию молодого ученого, занимавшегося исследованиями в обпасти цветной микрофотографии, и он стал заниматься экспериментахми, основанными на кое-каких предположениям, возникших у нас относительно заявленного предмета гордости доктора Ссболда. А между тем все агенты стали внимательно следить за появлением каких-нибудь подозрительных точек.

И вот как-то в августе 1941 года в поле нашего зрения попал молодой путешественник, прибывший в Соединенные Штаты с Балкан. Мы знали, что он был весело проводившим время сыном миллионера, но, вместе с тем, имелись основания считать его нацистским шпионом. Был произведен тщательный осмотр его вещей — от ботинок до зубной щетки. Когда наш сотрудник из лаборатории взял в руки один из его конвертов так, чтобы свет падал на него под углом, он вдруг заметил, как что-то блеснуло. Одна точка — просто знак препинания, черное пятнышко не больше мушиного — отражала свет.

Очень осторожно сотрудник яри помощи лупы и иглы отделил это от конверта — частичку твердого материала, прикрепленную к бумаге, где она выглядела как напечатанная на машинке точка. Увеличив ее под микроскопом в 200 раз, мы увидели, что это снимок целой машинописной страницы со шпионским текстом следующего содержания:

Есть основания предполагать, что научные разработки в Соединенных Штатах по применению энергии атомного ядра продвинулись вперед в определенном направлении отчасти благодаря использованию гелия. Требуется дальнейшая информация об этих работах и в особенности:

1. Какие процессы применяются в Соединенных Штатах для получения обогащенного урана?

2. Где проводятся связанные с ураном испытания? (В университетах, промышленных лабораториях и т.д.).

3. Какие другие исходные материалы используются в этих испытаниях? (Поручить только лучшим экспертам в этом вопросе.).

Ну вот, мы и нашли это! Немецкие шпионские службы отыскали гениальный и эффективный фотографический способ уменьшения донесений, в результате чего они вполне сходили за напечатанные на машинке точки. Этот молодой балканский агент, например, носил в своем кармане четыре телеграфных бланка, содержавших 11 лилипутских шпионских инструкций и указаний, выглядевших как знаки препинания. Также мы нашли крошечный кусочек микропленки, спрятанный под почтовой маркой и содержавший снимки 25 машинописных страниц!

На допросе балканский повеса был учтив и словоохотлив. Увидев, что мы все знаем о точках, он откровенно рассказал все, что знал.

Он проходил обучение в Высшей технической школе в Дрездене под руководством знаменитого профессора Заппа, изобретателя точечного метода. Шпионские послания сначала отпечатывались на квадратных листках бумаги, затем фотографировались высокоточной миниатюрной камерой. В результате этого удавалось достичь уменьшения листа до размера почтовой марки. Его опять фотографировали, на этот раз через перевернутый микроскоп, бесконечно малое изображение экспонировалось на стеклянную пластинку, покрытую толстым слоем особой эмульсии. Проявленный негатив покрывался сверху коллодиумом так, чтобы эмульсию можно было целиком снять со стекла. Затем занимавшийся этим делом специалист брал шприц с иглой, у которой острие было ровно отрезано, а круглая кромка— заострена, и, подобно тому, как пекарь вырезает из раскатанного теста перевернутой чашкой ровные кружки, отделял от эмульсионной массы нужную частичку.

После этого бумагу на конверте в том месте, куда хотели поставить точку, слегка расковыривали иглой> раздвигая ворсинки, и, приставив шприц, вдавливали туда частичку эмульсии со снимком, опуская шток. Другой очень тонкой иглой ворсинки бумаги надвигались обратно на точку, а сверху для закрепления наносилась капелька коллодиума. Для прочтения этих посланий нацистские агенты пользовались разборным микроскопом.

Теперь мы могли замечать и перехватывать сотни точечных посланий и, тщательно просматривая их, быть в курсе деятельности различных шпионских групп. Нацистские агенты были очень активны в добывании информации о движении наших судов через Панамский канал, о слабых местах его шлюзовой системы, о степени разрушений наших нефтяных складов при нападении на Перл-Харбор. Число настоятельных запросов из Берлина о требуемой информации постоянно росло. У одного шпиона мы обнаружили смятый листок, который, на первый взгляд, казался обыкновенной памятной запиской о телефонном звонке с гостиничного коммутатора. Но при увеличении оказалось, что две точки на этом бланке содержат несколько посланий и среди них такое:

А теперь особое задание. Имеются сведения, что производимый в США ружейный порох практически бездымен и дает очень слабое дульное пламя. Желательно выяснить: какой цвет имеют дульное пламя и дым, а если возможно, то и состав этого пороха.

Пользовались точками и японцы. 12 февраля 1942 года было перехвачено точечное сообщение, помеченное в серии ему подобных № 90, вкрапленное в конверт с письмом, отправленным в Бразилию, и содержащее инструкции из Токио для японского военно-морского атташе в Южной Америке.

Благодаря тому, что мы знали секрет этих точек, множество шпионов было арестовано, раскрыто много шпионских гнезд. Однажды к нам попало послание, в котором упоминалось имя одной живущей в Мадриде женщины. В результате просмотра нашей обширной картотеки выяснилось, что несколько лет назад она переслала по телеграфу деньги какому-то человеку в Штатах. Мы выяснили, что этот молодой человек вел праздный образ жизни в Вашингтоне, ще некоторое время назад ухаживал за одной молодой американкой. Потом эта девушка вступила в WAC — Женский армейский корпус — и служила теперь на Тихоокеанском побережье. Как и всегда, вооруженные силы оказали нам содействие: молоденькой военнослужащей было предписано отправиться в Вашингтон, и через 15 минут после своего прибытия она появилась в отделении ФБР.

Насколько хорошо она знала этого человека? Прежде он был очень внимателен к ней, но его скрытное, какое-то затаенное поведение отталкивало ее, и в конце концов она перестала с ним переписываться. Мы прямо рассказали ей все о своих подозрениях. Нам нужно было знать, что на уме у ее знакомого, и, как солдат армии Соединенных Штатов, девушка должна была помочь в разоблачении тайного врага, если он таковым являлся.

Было устроено так, что она «случайно» встретилась со своим поклонником на улице. Снова увидев ее, он очень обрадовался и попался на удочку, после чего наша девушка на протяжении следующего месяца вполне успешно играла роль Далилы. Вскоре ухажер, самонадеянно решивший, что она достаточно в него влюблена, чтобы стать сообщницей, стал рассказывать о своей шпионской деятельности и оказался за решеткой.

Самые серьезные последствия раскрытие точечной связи имело в южноамериканских странах, где нами было перехвачено множество писем, адресованных в Берлин, написанных самыми разными людьми и содержавших фототочки. Любовные письма, семейная переписка, деловые послания, выглядевшие вполне безвредными, таили микроинформацию о способах взрыва захваченных и стоявших в южноамериканских гаванях судов стран — союзников Германии, о военном производстве и т.п. Эти письма оказывались написанными разными почерками или напечатанными на машинке, но вкрапленные в них фототочки были явно изготовлены на одном оборудовании, а переснятые послания подписаны одной рукой. Следовательно, можно было сделать вывод, что их подготовкой и отправлением занимается одна организация. Прошло немного времени, и наступил день, когда во многих городах Южной Америки местные власти произвели, при взаимодействии с нашими агентами, аресты по магазинам, офисам и домам нацистских агентов — членов обширной, разветвленной шпионской сети и врагов Соединенных Штатов.

Карл Б. УОЛЛ. ОХОТА НА ШПИОНА.

Это настоящая шпионская история, только в ней нет ни накладных усов, ни плащей, ни кинжалов. Нет и красавицы типа Мата Хари. В ней также нет отчаянных схваток на краю утеса, и в ней даже никто ни разу не выстрелит. Но этот случай из анналов Федерального бюро расследований принадлежит к числу наиболее интригующих. Это дело о розысках неизвестного человека, затерявшегося в безбрежном море 8-миллионного населения Нью-Йорка.

Ночью 20 февраля 1942 года бдительный почтовый цензор, просматривавший корреспонденцию для Португалии, вытащил из очередного конверта лист с машинописным текстом. На первый взгляд он был совершенно безвредным — просто письмо какого-то человека своему старому другу. Но на конверте был указан адрес, отмеченный одним из наших агентов-контрразведчиков за границей как немецкий шпионский «почтовый ящик».

Несколько часов спустя в Вашингтоне в лаборатории ФБР специалист по симпатическим чернилам провел по чистой стороне листа смоченным в химическом растворе тампоном. На белой поверхности стали медленно проступать написанные от руки печатные буквы непривычного германского шрифта. Послание содержало информацию о войсковых транспортах и грузовых судах, собираемых в порту Нью-Йорка для готовящегося конвоя. Если бы оно попало в руки врага, над тысячами жизней солдат и моряков и десятками тысяч тонн важных грузов нависла бы смертельная угроза.

Шпиона было необходимо изловить. Но лабораторный анализ дал только одну слабую зацепку: фальшивое письмо было напечатано на трехрядном портативном ундервуде. Сотрудники принялись за почти безнадежное дело — проверку проданных и взятых напрокат в Нью-Йорке пишущих машинок.

Через десять часов поступило второе письмо, затем третье. Они тоже были отправлены из нью-йоркских почтовых отделений. Значило ли это, что шпион живет в Нью-Йорке? Но как он выглядит? Когда полицейские принимаются за поиски преступника, у них, как правило, есть хоть какие-то его приметы — у ФБР сейчас не было ничего.

Как-то ночью один особый сотрудник, в раздумьях склонившийся над копиями писем, вдруг сообразил, что отдельные их фрагменты могут быть правдой. Он понимал, что большая часть каждого письма является выдумкой, но не связанные между собой детали и описания повседневной жизни шпиона вполне могли соответствовать действительности. С растущим волнением сотрудник быстро набросал сведения, казавшиеся правдивыми, и у него получилось следующее.

«X» был женат. Он владел собственным домом, а также собакой, которая болела чумкой. Он имел работу и каждый будний день уходил из дома между семью и восемью часами утра. Он был уполномоченным гражданской обороны и недавно поменял свои очки.

В огромном Нью-Йорке существовало 98 338 человек, занимавших такую должность. Услышав об этом, ведущий дело сотрудник усмехнулся:

— Да, изрядное количество уполномоченных гражданской обороны, но это все же меньше, чем 8 миллионов Джонов Доу. Во всяком случае, теперь мы ухватили его за коготок.

С неукротимой решимостью сотрудники ФБР приступили к выполнению героической задачи — проверке каждого из 98 338 уполномоченных. Какая часть из них была жената? Какая часть имела дома, собак? Многие ли носили очки? После перехвата еще нескольких писем образ «X» обрисовался более отчетливо. К списку его характеристик было добавлено следующее: он имел во дворе дома огородик, его дом был заложен, и ему угрожало лишение права его выкупа, он хотел купить птицеводческую ферму.

По-прежнему шпион продолжал маячить неясной тенью, но он уже не был просто одним из многих миллионов. В результате непрерывной ежедневной и еженощной кропотливой работы сотрудников ФБР круг подозреваемых сужался: 98 000... 88 000... 81000. Но даже 81000 человек было очень много.

Ночью 14 апреля было перехвачено 12-е письмо. В нем имелось такое явно безобидное ностальгическое место: «Здесь очень тепло, и на деревьях набухли почки. Весна все время напоминает мне о той чудесной неделе, что мы провели на побережье в Эшториле...» Эшторил! ФБР знало об этом городке-курорте в нескольких милях от Лиссабона. В нем размещался немецкий шпионский центр сбора, обработки и распространения информации.

На срочно собранном совещании стали решать, каким способом лучше всего проверить всех иностранцев и граждан США, въезжавших в страну начиная с весны 1941 года. Не имелось ни снимка, чтобы сверять его с фотокарточками на паспортах, ни имени, ни отпечатков пальцев. Тут один из сотрудников хлопнул себя по коленям:

— У нас же есть прекрасный образец почерка «X» — его подпись на письмах «Фред Льюке». Имя, конечно, не настоящее, но изменить свой почерк почти так же трудно, как отпечатки пальцев.

— Каждый человек, въезжающий в Соединенные Штаты,— продолжал он,— должен заполнить таможенную декларацию. Почему бы нашим парням не просмотреть картотеку таможенного управления в Нью-Йорке и не сравнить почерки на заполненных декларациях с подписью «Фред Льюке»?

Следующим утром специалисты по почеркам, вооруженные фотокопиями образца почерка разыскиваемого шпиона, приступили к своей работе с тысячами и тысячами таможенных деклараций. Весной 1941 года в Штаты из Лиссабона хлынул большой поток беженцев, и заполненные формы пестрели причудливыми каракулями и закорючками, вписанными людьми всевозможных национальностей — поляками, немцами, французами, голландцами, русскими, литовцами...

Экспертиза почерков относится к разряду точных наук, заключения экспертов основываются на слабейшем изгибе буквы «е» или петельке буквы «1». Поэтому каждый бланк следовало исследовать очень тщательно. Многие дни, складывавшиеся в месяцы, перебирали эксперты казавшиеся бесконечными кипы бумаги.

9 июня 1943 года, в девять часов вечера, когда было проверено уже 4880 форм, особый сотрудник взял в руки очередную, 4881-ю декларацию и стал ее изучать. Едва он посмотрел на подпись в конце листа, всю его накопившуюся за день усталость как рукой сняло. Сотрудник навел на нее увеличительное стекло — да, тут был тот же изгиб «е», тот же наклон «F», точно такой же скос у «s». В следующую секунду его коллеги вздрогнули от торжествующего вопля.

Той же ночью эта подпись была перефотографирована в лаборатории ФБР в Вашингтоне, отпечатана в увеличенном размере и сличена с подписью на шпионских письмах. Теперь эксперты были уверены совершенно. В 1.45 ночи в нью-йоркском отделении ФБР, занимающемся сбором фактического материала, зазвонил телефон и последовал запрос: «Проверьте имя Эрнст Ф. Лемиц». Справились по списку уполномоченных гражданской обороны. Там значилось: Лемиц — 123 Оксфорд-плейс, Томпкинсвилл, Статен-Айленд, Нью-Йорк.

Меньше чем через час по сходням парома, курсирующего между Манхэттеном и Статен-Айлендом, уже сходили особые агенты. До самого утра они вели наблюдение за домом на Оксфорд-плейс, а в 7.15 из его дверей вышел длинный худой человек в очках. Один из агентов осторожно последовал за ним и увидел, как человек завернул в ресторан, стоявший неподалеку от дома.

Несмотря на ранний час, ресторан был полон портовыми рабочими, солдатами, моряками. Агент зашел внутрь. Его объект, надев грязный фартук, мыл шваброй пол. На вид ему можно было дать лет пятьдесят пять, у него были кроткие бледно-голубые глаза и редкие растрепанные темные волосы. Увидев его в толпе, вы никогда бы не обратили на него внимания — совершенно непримечательный человек, просто серый воробышек в воробьиной стае.

В ресторане слышались разговоры о грузах, передвижениях кораблей, датах отплытия и прибытия судов. Агент выпил чашку кофе и вышел.

В течение следующих шестнадцати дней и ночей со шпиона не спускали глаз. Особые агенты, переодетые матросами и изображающие из себя словоохотливых завсегдатаев баров, выявляли изобличающие факты один за другим — изобличающие, потому что они точно совпадали со сведениями, выписанными из шпионских писем. Соседи были рады возможности поболтать:

— Эрни? Конечно, я знаю Эрни. Он уполномоченный гражданской обороны в нашем квартале — слышали бы вы, как он вопит на жильцов за то, что они не затемняют окна! Эрни относится к войне серьезно.

— Эрни? Добросердечный малый. Его собачка умерла от чумки прошлым летом, и, глядя на него со стороны, можно было подумать, что он потерял лучшего друга.

— Эрни Лемид? У него один из лучших на острове огородиков во дворе.

— Банк лишил его права выкупа его дома.

— Конечно, я знаю его. Он обычно останавливается здесь пропустить стакан пива по дороге домой. Очень спокойный малый. Он все время говорит о птицеферме, которую собирается купить на днях.

Постепенно петля затягивалась. 27 июня 1943 года, через один год, четыре месяца и семь дней после того, как было перехвачено первое письмо, Лемица доставили в отделение ФБР и предъявили его письма и все остальные с таким трудом собранные доказательства. Груз фактов был слишком велик, и он подписал полное признание.

Впервые этот человек приехал в Соединенные Штаты в 1908 году в качестве клерка германского консульства в Нью-Йорке. После этого он неоднократно возвращался в Германию и во время последней поездки, в 1938 году, был завербован разведкой нацистов, обучен пользованию симпатическими чернилами и другим разнообразным премудростям шпионского ремесла. Весной 1941 года ему было приказано вернуться в Америку, найти постоянную работу и, изображая из себя благонадежного гражданина, затеряться среди миллионов.

В своем признании Лемиц указал на другого шпиона, Эрвина Харри Де Шпреттера. Оба второразрядных агента предстали перед судом и по законодательному акту о шпионаже в военное время были приговорены к тридцати годам тюремного заключения.

Как хорошо играл Лемиц свою роль Джона Доу, обнаружилось в течение нескольких последовавших за его арестом недель, когда к миссис Лемиц стали приходить соседи, чтобы выразить ей свое сочувствие. Одна женщина, у которой сын служил в армии, сказала:

— Я не думаю, что случилось что-нибудь серьезное. Ведь Эрни Лемиц и мухи не обидит.

Но для ФБР поимка этого сутулого, с тихими манерами шпиона вылилась в одну из самых нудных и утомительных работ за всю вторую мировую войну. Выследить колоритного шпиона в плаще и с кинжалом — дело не самое сложное. Агент же, который ездит в подземке и носит калоши, может, и не производит впечатления, но поймать его в тысячу раз труднее.

Джордж КЕНТ. ПАСТЫРИ ИЗ ПОДПОЛЬЯ.

Дело было на одной из железнодорожных станций в восточной Франции. Сотрудница Красного Креста, проходя мимо товарного поезда, стоявшего на запасном пути, услышала странный приглушенный плач — звук, напоминающий работающее за стеной радио. Прислушиваясь, она пошла вдоль состава и к своему ужасу обнаружила в одном из вагонов беспризорных детей. Женщина позвала работника станции, и вдвоем они смогли открыть вагон.

Внутри в тесноте находились восемьдесят еврейских детишек, в ужасе прижимавшихся друг к другу. В поезд их погрузили в Париже нацисты, сунув две буханки хлеба, бутыль воды и немного сыра, и они были запертыми уже 18 часов, пока состав медленно продвигался к границе рейха. Четверо детей уже умерли, и их присутствие, а также темнота и страх неизвестности привели остальных в состояние истерики, и психика некоторых уже пришла в расстройство.

Этим детям, видимо, было уже не суждено снова увидеть своих родителей — даже тем из них, кому, быть может, удалось избежать смерти. Нацисты сняли с них идентификационные браслеты, а большинство из них были еше слишком маленькими, чтобы помнить свои имена. Одна девочка сообщила, что жила в доме под номером 16, но не смогла назвать улицу. И все же этим ребятишкам повезло — их увезли и спрятали. Большинство же из 15000 еврейских детей, собранных нацистами во Франции и отправленных в Германию, погибли в газовых камерах.

Наша история связана с детишками, которых нацисты не схватили. Их было около 12000 — от совсем грудных до подростков 15—16 лет, из которых четыре тысячи переправили через швейцарскую и испанскую границы, а восемь тысяч жили тайно прямо под носом у нацистов.

Руководили этой спасательной деятельностью два католических священника и протестантский пастор — отцы Шайе и Дюво и преподобный Поль Вергара. Отец Шайе был бледным нервным человеком с усталыми глазами ученого, работавшего по 14—16 часов в сутки. Отец Дюво, огромный румяный толстяк с большой окладистой бородой, походил на персонажа из «Кентерберийских рассказов». Пастор Вергара, по вероисповеданию, скорее, принадлежавший к пресвитерианам, был маленьким, похожим на карлика человечком с взъерошенными седыми волосами и высокими скулами.

Три этих человека завершили создание единой действовавшей по всей Франции организации, единственной задачей которой было спасение еврейских детей от нацистов. Один только отец Шайе сумел спасти жизни более чем четырем тысячам из них, Дюво спрятал тысячу, а Вергара с помощью других протестантских пасторов довел их число до шести тысяч. Об остальных же позаботились другие люди, тоже движимые любовью к детям и ненавистью к нацистам.

Один известный врач, например, помещал еврейских детишек в свою больницу с фальшивыми диагнозами и историями болезней. Он также изобрел химическую жидкость, которой можно было удалить слово «еврей» на детских продуктовых карточках — красные чернила или штампы до этого выдерживали все применяемые к ним выводящие средства. Десять женщин средних лет (пять протестанток и пять католичек — участниц одного комитета), рискуя жизнями, спасли 358 ребятишек. Десятки мужчин и женщин, помогавших детям, были брошены в тюрьмы, некоторые убиты.

Отец Шайе, иезуит, был наиболее выдающейся фигурой среди участников этой бескорыстной, милосердной и опасной деятельности. После прекращения военных действий в 1940 году он начал выпускать воинствующе либеральный еженедельник Temoignage Chretien (Христианский очевидец), распространявший идеи подполья и пользовавшийся значительным авторитетом, особенно среди молодых мужчин и женщин, которые под его влиянием начинали посещать службы отца Шайе.

В 1942 году вишисты согнали и отправили в Германию несколько тысяч евреев. В Лионе, где жил священник, высылаемых разлучили с их детьми, которые— их всего оказалось сто двадцать человек — разбрелись по городу, и отец Шайе приступил к их розыску и спасению. Четверых, голодных и испуганных, он нашел в подвале одного дома, еще дюжину подобрали на улицах, а тридцать человек забрали из казарм, куда их поместила полиция. Собранных детей временно устраивали так, чтобы до них не добрались нацисты, а чтобы их смогли разыскать после войны родители, бывший детектив снимал у каждого ребенка отпечатки пальцев, а их имена, адреса, отличительные особенности регистрировались в трех экземплярах, которые затем надежно прятались. После этого отец Шайе отправлял своих молодых помощников, обычно 18—20-летних девушек, на велосипедах в деревни поговорить с местными жителями. Встречаясь с крестьянином, хозяином дома, девушки выясняли, был ли он патриотом, можно ли ему было доверить заботу о сиротах и имелось ли у него коровье или козье молоко. Таким образом они смогли устроить в области радиусом до 100 миль вокруг Лиона большую часть детей, а остальных разместили по католическим приютам и школам, снабдив их фальшивыми документами.

Более старшие, почтенного вида женщины, подвергаясь большому риску, отвозили детей в их новые дома. Трудно спокойно рассказывать о том, как на все это реагировали детишки. Одна девочка, которой дали новое имя, стала плакать: «Как же меня найдет мама, когда вернется?» Шестилетнего мальчика, у которого родители приехали из Голландии и который говорил по-французски с сильным акцентом, предупредили, чтобы он не разговаривал в дороге. Поездка длилась четыре часа, на протяжении которых он не раскрыл рта, а по приезде выяснилось, что у него мокрые штанишки. «Вы же не велели мне разговаривать»,— видя недоумение взрослых, с трогательным удивлением объяснил мальчуган.

Принятые в крестьянские семьи еврейские дети свободно общались с местными детишками, вместе с ними играли и учились. Их положение не являлось тайной для других жителей деревень, однако за все время было выдано всего несколько человек. Несколько месяцев спустя после завершения этой операции нацисты велели властям Лиона выдать двести евреев, и вишистская полиция решила включить в это число детей. Отец Шайе отказался помогать в их розыске, и его отправили в концентрационный лагерь. Там он написал открытое письмо ко всем католикам и протестантам, и оно, переправленное на свободу, было размножено и переслано 10000 священников и пасторов. В этом письме содержался призыв ко всем конфессиям присоединяться к борьбе с Гитлером путем помощи евреям.

Освобожденный по прошествии трех месяцев, отец Шайе снял духовное облачение и всецело посвятил себя подпольной деятельности. Тираж Temoignage Chretien, этого печатного органа Сопротивления, достиг 200 тысяч. Отец Шайе стал признанным духовным лидером Сопротивления, и генерал де Голль назначил его руководителем всех отделов подполья, занимавшихся работой с общественностью.

Оперативным центром ему служила маленькая квартирка в одном из глухих переулков Гренобля. Там отец Шайе спланировал множество успешных акций по сопротивлению оккупантам и разработал сложную систему спасения еврейских детей. Со временем его деятельность распространилась на всю Францию до самых ее удаленных уголков. В число его соратников входило несколько сотен человек — от подростков, служивших посыльными, до пяти графинь, занимавшихся сопровождением.

В июле 1942 года нацисты согнали на большую спортивную арену велодрома д’Ивер в Париже 13 000 евреев. Крики разлучаемых со своими детьми женщин были слышны за несколько кварталов. Эта сцена, у которой были тысячи свидетелей, ужаснула французов и побудила их к действиям. Жители ближайших домов собрали оставшихся детей и приютили их у себя.

Доминиканец отец Дюво отправил монахинь, которые привели тридцать ребятишек. Ночью он разделил их на группы по трое и распределил по домам своих парижских друзей. Там дети оставались до тех пор, пока для них не подыскали надежные места за городом, после чего монахини пришли за ними опять. Так началась спасательная работа отца Дюво. Для него такая деятельность была особенно опасной, так как еще до войны он был хорошо известен в Европе как противник антисемитизма. Гестаповцы обыскали его дом, забрали его книги и печатные материалы и держали под наблюдением 24 часа в сутки.

Не все оставшиеся в июле без родителей дети попали в дружеские руки. Гестапо подобрало многих из них и отправило в казармы, где их разместили в помещениях типа холодных складов дожидаться следующей отправки. Дети, жившие прежде в хороших домах, теперь существовали предоставленные сами себе среди грязи и паразитов.

Однажды это место посетила сотрудница Красного Креста и описала потом то, что видела, пастору Полю Вергара, который в это время заведовал благотворительным учреждением в бедном районе Парижа. Маленький человек пришел в ярость. Собрав у себя с десяток женщин, включая свою жену, он изготовил с их помощью фальшивое распоряжение на немецком языке, будто бы изданное в главном управлении гестапо, об освобождении этих детей. Это была опасная затея, но она увенчалась успехом.

Над дверью своего благотворительного дома пастор Вергара начертал слова Луи Пастера: «Мы не спрашиваем у несчастного: из какой ты страны или какого вероисповедания? Мы говорим ему: ты страдаешь, и этого достаточно. Ты один из нас, и мы тебе поможем». Ночью семьдесят оборванных, испуганных еврейских детей были скрытно заведены в двери дома с благородной надписью. На следующий день пастор занялся во взаимодействии с отцами Шайе и Дюво поисками новых домов для них.

Дважды после этого в благотворительное заведение пастора Вергара заявлялись гестаповцы. В первый раз они убили его шурина, во второй предупрежденные сотрудники успели выбраться через окно и спаслись по соседним крышам. Но нацисты арестовали и подвергли пыткам жену и сына Вергара. Мальчика позднее услали в Германию.

Когда пришло освобождение, большая часть из 8000 укрытых во Франции детей все еще жила в чужих домах. Около тысячи из них забрали родственники, а остальным пришлось дожидаться конца войны, прежде чем они воссоединились со своими родными или были усыновлены.

Но эти дети уже не стали счастливыми. Пережитые испытания были им не по годам. Они видели, как били и выволакивали из домов их родителей, сами испытали жестокое обращение, и для их детского ума не существовало объяснения всему тому, что произошло. Но люди, которые открыли для них двери своих домов, привязались к ним и полюбили их.

— Да, мы вернем Жанно, если его родители вернутся,— сказала одна женщина.— Но если этого не произойдет, он останется у нас, будет нашим.

Дети, испытавшие на себе любовь, никогда не станут пропащими и смогут ответить на нее тем же, когда любовь придет к ним опять.

Томас М. ДЖОНСОН. ТИХАЯ ВОЙНА ДЖОУИ.

По местам сражений к северу от Манилы устало брела маленькая филиппинская женщина, неся мешок на своих ссутулившихся плечах. Попавшиеся навстречу японские солдаты стали было задавать вопросы, кто она и куда идет, но, увидев ее опухшее, обезображенное темное лицо, отшатнулись. Другим, которые не поняли, в чем дело она, обнажив грудь, показала язвы и сказала только одно слово: «Проказа». После этого от нее сразу отстали, поэтому в заплечном мешке никто не обнаружил карту японских оборонительных позиций к северу от Манилы, которую она несла.

На плане были точно указаны минные поля, о расположении которых было крайне необходимо знать наступающим американцам. Больная, испытывающая сильные мучения, Джоуи Герреро доставила карту и, таким образом, сохранила жизни сотням американских солдат. Но это была лишь часть ее огромного вклада в дело нашей победы на Филиппинах.

Среди других отважных и ловких женщин-разведчиц той войны Джоуи была награждена нашим правительством медалью «Свободы» с серебряной ветвью — высшей наградой за военную службу для гражданского лица. Это дало ей возможность поехать в Карвилл в Луизиане, где в лечении болезни Хансена (проказы) удалось добиться удивительного успеха.

Еще маленькой девочкой Джозефина Герреро мечтала стать монахиней, но заболела туберкулезом, и сестры сказали ей, что она недостаточно сильна, чтобы вести их образ жизни. Родители ее умерли, и бабушка взяла ребенка к себе на пальмовую плантацию, которой она управляла. Там девочка поправилась.

Потом Джоуи уехала жить к своему дяде в Манилу. Там в живую веселую девушку влюбился молодой врач, доктор Ренато Мария Герреро, и они поженились. Будущее представлялось счастливым и безоблачным. Но зимой 1941 года, когда их дочери Синтии исполнилось два года, Джоуи вдруг начала терять аппетит и силы. Потом появились опухоли. Ее встревоженный муж обратился к своему прошедшему обучение в Америке коллеге, и тот, обследовав ее, мягко, как мог, сказал.

Джоуи правду. «Это только начальная стадия болезни,— добавил он.— Вам всего-навсего 23 года, и сейчас существуют многообещающие средства лечения. Но, чтобы уберечь ребенка, вам следует прекратить с ним всякие контакты». Несколько часов оставалась несчастная женщина в кабинете врача, стараясь взять себя в руки и молясь о том, чтобы ей хватило сил прожить грядущие годы. Она вернулась домой. Провожая вскоре Синтию к бабушке, Джоуи не рискнула даже поцеловать ее, хотя это расставание было больше похоже на смерть.

Спустя три недели произошло нападение на Перл-Харбор, а через некоторое время по улицам Манилы стали расхаживать японские солдаты. Однажды пятеро японцев остановили Джоуи и еще четырех молодых филиппинок и недвусмысленно проявили свои намерения. Джоуи — рост пять футов, но 100 фунтов женской ярости — бросилась на самого большого солдата и колотила его зонтиком до тех пор, пока он и его дружки не отвязались. Тем же вечером ей позвонила одна из спутниц и сказала: «Приходи к нам домой».

Ее встретил муж подруги, который сказал:

— Женщина вашего духа должна присоединиться к партизанской войне. Вы очень подходите нам для разведывательной деятельности. Он рассказал Джоуи, что филиппинское подполье собирает информацию о японцах и посылает ее генералу Макартуру в Австралию, чтобы помочь ему в освобождении островов, и спросил, согласна ли она присоединиться к ним.

— Я не смогу совершить чего-то большого,— ответила Джоуи.— Но чем-то помочь — о’кей!

Ей дали первое пробное задание:

— Так как вы живете напротив японских казарм, проследите в течение следующих 24 часов, сколько солдат войдет и выйдет, в какое время и в каком направлении их повезут. Также обратите внимание на технику.

Джоуи провела за задернутыми шторами требуемое время, записала все, что увидела. Она не только сосчитала количество грузовиков с солдатами, но и отметила, что они приезжали грязными, как будто с боевых действий. Джоуи отнесла целую исписанную тетрадь по указанному ей адресу и там дала присягу в своей благонадежности и обещание хранить тайну. Так она вступила в — как она это назвала — «мою тихую войну», продлившуюся три тяжких года.

Джоуи поручили наблюдение за береговой линией. Здесь своими зоркими глазами ока стала высматривать расположение замаскированных японских зенитных батарей. Сделав набросок, она спрятала его в полый плод, который положила в свою корзинку с фруктами, и стала возвращаться. Навстречу попался японский солдат. Порывшись в корзинке, он алчно выбрал самый большой плод и пошел дальше. К счастью, Джоуи положила свой набросок в самый маленький. После этого она все только запоминала, а рисовала уже дома.

Джоуи попала в группу девушек, которым позволялось приносить еду голодающим филиппинским и американским военнопленным. Появляясь, она ободряла их и зажигала свет надежды в ввалившихся глазах изможденных джи-ай, а они сообщали ей информацию, которую удавалось вытянуть из словоохотливых часовых. Однажды подозрительный охранник, угрожая штыком, заставил ее уйти, сильно дернув напоследок за косу. Вплетенная в косу лента скрывала переданные пленными сведения, но она была заплетена достаточно туго и не распустилась.

В сентябре 1944 года наступающие американцы начали бомбить Манилу, уничтожая указанные Джоуи орудийные позиции. Теперь действия подполья направлялись Союзным разведывательным бюро. Однажды после условного телефонного звонка Джоуи встретилась с Мануэлем Колайко — прежде профессором университета Святого Томаса, а теперь капитаном разведки. Не хочет ли она вступить в разведывательное бюро, спросил он. Да, у японской контрразведки повсюду имеются осведомители, и много патриотов было схвачено и запытано до смерти или расстреляно, поэтому это может стоить жизни и ей, но...

— Что я должна делать? — просто спросила Джоуи.

Колайко объяснил, что она должна отправиться на окраину города и там сесть в грузовик. Джоуи надела свои деревянные сандалии, в полых подошвах которых она спрятала стопки листочков папиросной бумаги, содержащих добытую подпольем информацию о мероприятиях японцев по обороне Манилы, и отправилась на место встречи. Подобравший ее грузовик проехал 50 миль по объездным проселочным дорогам и оказался у горы Нагкарлан. Здесь ее встретил проводник и повел вверх по узкой тропинке. Через некоторое время путь им преградил огромный валун, и вдруг непонятно откуда послышался окрик. Джоуи произнесла пароль. Из «кроны ближайшего дерева на них посветили фонариком и разрешили пройти. Проводник отодвинул валун так, будто он висел на петлях, и они вышли на ровное место, где стояли пальмовые бараки, в которых жило около сотни филиппинских партизан. Джоуи пронаблюдала, как они установили и настроили радиостанцию и передали ее сообщение.

Так она стала посыльным. Добираясь разными путями до партизанского лагеря, она приносила туда донесения, планы и фотографии. Там же она услышала переданное по рации радостное известие: «Американцы высадились на Лусоне!».

Партизаны отпечатали на мимеографе листовки с известием — ОСВОБОЖДЕНИЕ БЛИЗКО! — с призывом к содействию, и Джоуи пронесла их в Манилу. Там вместе с другими добровольцами, прячась и перебегая с места на место, она рассовала их под двери домов и раздала прохожим.

После этого ей поручили разведать местонахождение японских полевых складов. Однажды ночью в дом к Джоуи постучали, и, открыв дверь, она впустила человека в японской военной форме.

— Это для доктора Герреро,— прошептал он, передавая ей сумку с овощами (так это выглядело со стороны) и быстро вышел.

Ее муж, который также состоял в подполье, взял у нее сумку, оказавшуюся явно слишком тяжелой для овощей, но ничего не сказал. Несколько ночей после этого военные склады сотрясали взрывы. А в дневное время Джоуи отправлялась на поиски новых складов, которые требовали «овощных поставок».

Вскоре Колайко дал ей знать, что она снова нужна в качестве курьера, и Джоуи опять вернулась на Нагкарлан. Она надеялась, что горный воздух восстановит ее убывающие силы. Из-за нехватки пищи и лекарств ее состояние постоянно ухудшалось. Джоуи мучили частые головные боли, ее ступни распухли, на теле появлялись новые язвы. Очень страдая, она молилась, чтобы Бог и возвращающиеся американцы помогли ей.

В начале 1945 года, когда американцы были уже недалеко от Манилы, Колайко дал ей самое опасное задание из всех, что ей пришлось выполнить. Партизаны передали американской армии карту японских оборонительных позиций, на которой был указан свободный от мин проход. Американцы планировали нанести удар здесь, но теперь японцы сильно заминировали и этот участок. Подкорректированную карту было необходимо доставить в штаб 37-й дивизии в Калумпит, в 40 милях к северу от Манилы. Предстояло пройти по широкой зоне боев, где все дороги и тропы охранялись японцами, которые обыскивали всех проходящих. Машина пробраться не сможет. Женщина пешком? Возможно, если она будет маленькой, жалкой на вид и отважной. Возьмется ли Джоуи за это задание?

— Вы просто скажите, куда нужно идти,— был ее ответ.

Некоторое время она шла под покровом ночи, но недостаток сна очень ослаблял ее, а головные боли усиливались. Джоуи решила попробовать идти днем. Первым ей попался японский офицер, который решил ее обыскать. Джоуи показалось, что карта, прилепленная к спине между лопатками, загорелась. Приблизившись, японец разглядел ее лицо — распухшее, все в красных болячках — и, испугавшись, торопливо махнул рукой, разрешая идти дальше. Джоуи знала, что имеет ужасный пропуск, который позволит ей пройти куда угодно.

Проведя в пути два дня и две ночи, она добралась до штаба и отдала карту. Испытывая полный упадок сил от усталости и болезни, она даже не смогла поесть предложенные американцами оладьи с кофе, хотя не пробовала их уже несколько лет.

Обратно ей также пришлось идти через зоны интенсивных боевых действий. Вернувшись в Манилу, Джоуи узнала, что Колайко был смертельно ранен, и отправилась к нему в госпиталь. При ее появлении он попытался приподняться навстречу. «Прекрасная работа!» — были его последние слова.

Она стала ухаживать за ранеными в эвакогоспитале, но ее болезнь, обострявшаяся от переутомления, стала настолько серьезной, что руководство госпиталя предложило ей отправиться в Талу, в филиппинский государственный лепрозорий. Но там Джоуи ждали лишь несколько протекающих хижин, нехватка пищи и почти полное отсутствие медицинского ухода.

Вскоре война закончилась, и в Тале неожиданно появились шесть сотен новых больных. Джоуи, для которой это было уже слишком, решила организовать в этом месте хоть какой-то порядок и улучшение санитарных условий. С этой же целью она обратилась к Ороре Кезон, дочери экс-президента. Изложение этой проблемы в манильских газетах дало результаты: в Тале появились новые здания, лаборатория, операционная, стало больше врачей и медсестер, а кроме того, наладилось снабжение сульфоновыми препаратами.

Благодаря ходатайству друзей, знавших о героической войне Джоуи, министр юстиции Кларк удовлетворил ее просьбу о разрешении лечиться в Карвилле. Пациенты лечебницы встретили се букетами цветов и большим тортом. Они увидели маленькую женщину, чье смуглое лицо было бледным и обезображенным, но живые глаза по-прежнему улыбались. Доктор Фредерик Йохансен — знаменитый «добрый доктор Йо» — назначил ежедневные сульфоновые инъекции, а также другое лечение, и ее состояние стало улучшаться. Ее язвы начали заживать, на лице появился румянец. Джоуи стала активно помогать персоналу в уходе за другими больными. Своих многочисленных посетителей она встречала всплеском радости и энергичным рукопожатием.

— Я чувствую, что я счастлива! — сообщала им Джоуи.

Выписавшись из Карвилля, она решила поселиться в Калифорнии.

— Вся моя жизнь оказалась одним большим приключением,— говорит Джоуи.

Полковник Роберт Л. СКОТТ-МЛАДШИЙ. САМОЛЕТ-ПРИЗРАК.

Над крошечным взлетным полем у Киеноу, где стояли восемь истребителей Р-40 «Томагавк», уставив в пасмурное небо свои раскрашенные акульи носы, за час до наступления темноты пошел дождь.

Из пещеры, в которой размещался пункт управления полетами, выглядывал в ожидании прояснения командир части Джонни Хэмпшир. Его эскадрилья Китайской оперативной авиагруппы, переброшенная из Куньмина на этот аэродром в Восточном Китае, была готова к немедленным действиям, но вместо этого из-за мерзкой погоды они уже целую неделю торчали на земле в бездействии и тоске.

Неожиданно на пункте управления зазвонил телефон.

— Какого еще черта там случилось, капитан Чоу?

Взявший трубку китайский офицер воткнул в карту красный флажок.

— Не пойму. R-15 сообщает об одиноком незнакомом самолете, приближающемся к нам на малой высоте.

Японцы никогда не залетали так далеко на вражескую территорию в такую погоду. Да еще в одиночку! Их никогда не посылали по одному, так как знали, что один никогда не возвращался.

Впрочем, это могло быть какой-нибудь уловкой, поэтому Джонни распорядился:

— Свяжитесь с дежурным экипажем и передайте Кастелло, что он летит со мной. Остальные шесть машин пусть пока остаются на земле.

Разбрызгивая воздушными потоками от винтов красную грязь, два самолета пробежали по взлетной полосе и, поднявшись в воздух, вскоре исчезли в низких серых облаках. В пещере, где стояла радиостанция, можно было слышать, как Джонни запрашивал местонахождение неизвестного самолета, который теперь находился всего лишь в двадцати милях к востоку.

Позднее он рассказал о том, что у них произошло. Джонни удалился на десять миль от взлетного поля, когда увидел самолет, шедший на двести футов ниже, и развернулся для атаки. Это была неопознанная машина, появившаяся со стороны противника, поэтому ее следовало сбить.

Джонни и Кастелло открыли огонь почти одновременно. Атакуя, они приблизились к самолету, так что смогли увидеть опознавательные знаки на его крыльях.

— На нем американские эмблемы! — раздался по радиосвязи возглас Джонни.— Это Р-40!

Но они все же подозревали, что это какая-то вражеская уловка. Знаки были старыми — белые звезды на синем фоне с красными кругами в центре. Американцы не использовали их уже почти год, потому что этот круг очень походил на «восходящее солнце» японцев.

Джонни сказал, что они с Кастелло выпустили по сто пуль, прежде чем сообразили, что в стрельбе нет нужды. Р-40 был буквально изрешечен пулями еще до того, как они его атаковали. Его фонарь был совершенно разбит, а фюзеляж просто превратился в сито. Подлетев еще ближе, Джонни увидел, что углубления, куда после взлета убирались шасси, были пустыми. Пули такого сделать не могли — у этого самолета не было колес.

Уже вплотную приблизившись к странному «Томагавку», Джонни и Кастелло могли разглядеть через остатки стекла кабины его пилота, сидевшего с опущенной на грудь головой, его длинные темные волосы и окровавленное лицо. Позднее Кастелло сказал, что у него сразу сложилось впечатление, что пилот был мертв. Через несколько секунд самолет-призрак врезался в землю и взорвался.

Чуть позже, взяв с собой врача, они отправились на грузовике через рисовые поля к месту его падения. На Р-40 действительно не было живого места от пуль, дырки в корпусе были и снизу, и сверху, и сзади, и спереди, свидетельствуя о том, что он подвергался огню самолетов противника и зениток, и невозможно было понять, как пилот уцелел и провел машину так далеко. От него самого осталось немного, чтобы можно было установить личность, но в его кожаной куртке лежали письма, часть которых можно было прочитать, и частично сохранившийся дневник-блокнот...

Знакомые звали его «Корн» («Кукурузная водка») Шеррилл за то, как они утверждали, что он с явным небезразличием относился к этому напитку, когда жил в Южной Каролине. В 1937 году этот человек прибыл в Манилу, куда был назначен в истребительную эскадрилью и где позднее стал офицером, ответственным за сооружение цепи вспомогательных аэродромов.

Корн действительно умел летать. Он мог привести самолет в любую точку на Филиппинских островах, мог определить из заоблачной выси по цвету воды, море Сулу или море Висаян находится внизу. Он сам строил аэродромы по всем островам, поэтому точно знал, где они расположены. Когда устройство взлетных полей было завершено, Корна назначили заместителем командира эскадрильи.

После рокового 8 декабря 1941 года (7 декабря на Гавайях и в Соединенных Штатах) Корн стал летать на разведывательные и боевые задания в составе постоянно уменьшавшихся авиационных звеньев, постепенно отступая с одного им самим разбитого в джунглях маленького взлетного поля на другое.

5 мая он оказался у Мирамага на Минданао в составе небольшого подразделения, оторванного от остальных частей и остального мира, так как Батаан давно капитулировал, и остров находился в руках японцев[6]. Насколько ему было известно, среди других на этом южном острове находились одиннадцать авиамехаников, пробравшихся сюда разными путями, и один подбитый Р-40.

Собравшись вместе, они решили, что с помощью своего самолета, подлатанного и снабженного частями и деталями с других разбитых машин, еще повоюют. За исключением погнутого пропеллера и покореженного фюзеляжа он был в неплохом состоянии. За две недели они обшарили все самолетные обломки в округе, и наконец в четырех милях от их стоянки был найден Р-40 с подходящим фюзеляжем. Четыре десятка местных жителей из племени моро помогли дюйм за дюймом, ярд за ярдом перетащить с использованием канатов и жердей эту самолетную часть не менее тонны весом в Мирамаг. При появлении в воздухе вражеских самолетов фюзеляж быстро закрывали пальмовыми листьями.

В августе они прикрепили к новому фюзеляжу хорошее крыло со своего самолета, после этого, соорудив большую треногу, завели на место мотор. Один крыльевой топливный бак протекал, поэтому его пришлось тоже заменить. Они поменяли радиостанцию и динамомотор и установили в грузовой отсек 50-галлонный бак. В баках лежавшего неподалеку В-17 было найдено немного горючего. Пропеллер удалось выпрямить деревянным молотом, положив его на пень твердого дерева.

Перспектива установки убирающихся шасси поставила всех в тупик. Один из сержантов заметил в шутку:

— Если бы тут был снег, мы смогли бы использовать лыжи,— и все рассмеялись. Но тут Шеррилл вспомнил, что ему приходилось взлетать и садиться на Р-6 с лыжами на мокрую траву.

Чем больше они обдумывали такой вариант, тем больше им хотелось его опробовать. Они стали прикидывать, как прикрепить лыжи, сделанные из бамбука, и как убирать их. Последнее осуществлялось несложно: нужно было дернуть за проволоку, после чего лыжи просто отваливались. Возвращаться обратно уже не предполагалось, и полететь из них мог только один.

Расстелив карты, американцы стали смотреть, где можно было нанести японцам наиболее чувствительный удар, и после обстоятельного обсуждения было решено, что на Формозе. До расположенной там в Тайхоку крупной военно-морской базы японцев было 1000 миль. В 250 милях от нее на китайском побережье находилось взлетное поле Киеноу, и при бережном расходовании горючего пилот мог до него дотянуть. К 6 декабря с помощью ножей была расчищена 5000-футовая травяная полоса, самолет снарядили четырьмя 300-фунтовыми бомбами, установили на него шесть пулеметов 50-го калибра, и теперь все было готово к вылету. Поставленный на лыжи Р-40 выглядел довольно странно.

— Ну что,— сказал Шеррилл,— отметим годовщину нападения на нас этих ублюдков торжественной бомбежкой? Я лечу утром 8 декабря.

8 декабря в 9 часов американцы вывели истребитель из укрытия и оттащили его на вершину холма, у которого начиналась травяная просека, идущая к краю утеса. Прощаясь, Корн пожал всем руки. Забираясь в кабину, он посмотрел на своих товарищей последний раз и заметил в их глазах слезы. Пилот понимал, что больше не увидит их никогда.

Провожающие наблюдали, как самолет, набирая скорость, запрыгал на своих шатких лыжных подпорках по траве, словно кулик, и, завыв на более высокой ноте, взлетел с утеса. Поднявшись на тысячу футов, Корн выровнял машину и отцепил оттяжные тросы, удерживающие лыжи. Развернувшись, он пролетел над своими товарищами, чтобы они убедились в успехе своей многомесячной работы, и взял курс на Формозу.

Корн Шеррилл достиг острова через пять часов после взлета — согласно позднейшим утверждениям противника. Японцы хвастались, что на Формозе не было ни одного европейца или американца уже сорок лет. Что ж, один над ней сейчас⁴ побывает! При виде аэродрома с выстроенными на нем истребителями и бомбардировщиками лейтенант Шеррилл, должно быть, облизнул губы.

Он начал расстреливать их ряд за рядом на бреющем полете, сбил крылом японский флаг над командным пунктом и сбросил одну прикрепленную под крылом бомбу прямо на постройки. Вражеские машины стали гореть и взрываться.

Тут Р-40 затрясло: открыли огонь зенитки. Продолжая расстреливать самолеты и стараясь поразить все, которые находились в поле видимости, Корн старался лететь как можно ближе к земле, чтобы японским зенитчикам было труднее целиться.

Скоро на него насели «Зеро», и Шеррилл, сбросив последнюю бомбу на ангар, отстреливаясь, устремился к облакам. Оторвавшись от вражеских истребителей, он, не имея на борту навигационных приборов, сумел лечь на правильный курс Тайхоку — Фучжоу — Киеноу, как зафиксировала китайская система оповещения.

На одинокий летевший сквозь дождливую мглу самолет спикировали два истребителя. Застрекотали пулеметы, и уже смертельно раненные машина и человек были поражены опять. Шеррилл повернул окровавленное лицо, всматриваясь сквозь разбитое стекло фонаря в летевшие совсем близко машины с хищными, разрисованными под акульи пасти носами. Все в порядке, свои! Он добрался... Корн Шеррилл выполнил свою миссию.

Фредерик ПЕЙНТОН. ПОБЕГ ГЕНЕРАЛА.

19 мая 1940 года пехотинцы одной из наступающих немецких частей достигли Ле-Катле, где, выйдя из леса, они были встречены пулеметным огнем. Окружив французскую огневую точку, немцы обстреляли ее из минометов, после чего офицер предложил оставшимся в живых сдаться. К его удивлению среди сложивших оружие французских солдат оказался высокий седоусый офицер с пятью звездочками генерала на кепи. Во второй раз за 25лет Анри-Оноре Жиро становился пленником немцев.

Для человека, недавно достигшего пика своей карьеры, это было большим унижением. Жиро был незаурядным офицером, что проявилось еще во время его учебы в Сен-Сирской военной школе, где он получил в 1898 году блестящую характеристику. Но в сражениях его преследовала неудача. Во время первой мировой войны Жиро, тогда капитан, был ранен под Шарлеруа, когда вел в штыковую атаку зуавов, и остался лежать без сознания на поле боя. Германцы подобрали его и поместили в лагерь для военнопленных в Бельгии. Прежде чем успели зажить его раны, Жиро сумел бежать. Он прикинулся бельгийцем и устроился работать в странствующий цирк. Оказавшись в Брюсселе, Жиро обратился за содействием к сестре Эдит Кавелл, которая помогла ему переехать в Голландию, а оттуда он добрался до Англии. В конце концов, Жиро, теперь немного прихрамывавший из-за своего ранения, опять присоединился к своему полку во Франции прежде, чем война успела закончиться.

В период между войнами он служил с отличием в Африке, занимал должность коменданта Меца, а также преподавал в Ecole de Guerre (военной школе), где в числе его учеников был и капитан Шарль де Голль.

Потом началась вторая мировая война, и Жиро был назначен командующим 7-й армией, стоявшей на левом фланге фронта союзников. Когда немцы прорвались через Арденнский лес и начали стремительное наступление по всему фронту, он поспешил на передний край, чтобы на месте решить, как остановить их продвижение. В то время, когда он находился с целью рекогносцировки на переднем крае, в пулеметном гнезде, его и захватили.

Да, когда-то Жиро удалось бежать. Но теперь ему шел 61-й год, а для успешного побега требовалась молодость. Тем не менее, генерал отказался дать слово не предпринимать таких попыток, и его посадили в мрачную крепость в Кенигштайне, высившуюся на отвесной 130-футовой скале, где все выходы охранялись, а часовые совершали обход каждые десять минут.

По прибытии туда Жиро сразу приступил к разработке плана побега. Он совершенствовал свой немецкий до тех пор, пока не стал говорить на нем без акцента, достал карту окрестностей и запомнил ее во всех подробностях. Из бечевок, которыми были перевязаны приходившие к нему посылки, Жиро терпеливо сплетал канат, который должен был выдержать двести фунтов его веса. Когда стало ясно, что их прочности недостаточно, жена прислала ему сто пятьдесят футов медной проволоки, искусно спрятав ее в продуктовой посылке. Жиро, разумеется, было разрешено отправлять письма, ведь его тюремщики не знали, что отпущенный некоторое время назад покалеченный военнопленный передал жене условный шифр, при помощи которого он шаг за шагом описал ей в подробностях свой план. На это ушел остаток 1940 года и весь 1941-й. Плащ, который имелся у Жиро, вполне мог сойти за гражданский, а в крепости он раздобыл пару обычных брюк. Наконец, ему стало приходить больше продуктовых посылок, и если бы немцы заглянули в одну из них, то обнаружили бы в ней пеструю тирольскую шляпу.

Утром 17 апреля 1942 года Анри Жиро стоял на крепостной галерее с мешком за спиной, в который были уложены хлеб, сыр, сахар, бренди, гражданская одежда, и наблюдал за дорожкой, по которой проходили караульные. Едва стража прошла, генерал привязал свой самодельный канат к балюстраде, и один из товари-щей-военнопленных спустил его с высоты сто тридцать футов на землю.

Прохромав до ближайших деревьев, он сбрил усы и облачился в плащ и тирольскую шляпу. Через два часа Жиро был у моста около Шандау, в пяти милях от крепости, где, облокотившись о парапет, спокойно перекусил. Сюда в час дня, точно по плану, подошел худощавый юноша с чемоданчиком и шляпой в одной руке, служившей условным сигналом, что его прислали друзья.

Вместе с молодым человеком Жиро дошел до железнодорожной станции, сел в первый же поезд и зашел в туалет. Там он открыл чемоданчик и вытащил из него свою собственную, присланную из Парижа одежду. В чемодане также находились документы на имя некоего предпринимателя с фотографией лица, очень похожего на его, только без усов, и деньги. Когда спустя несколько минут дверь туалета открылась, из него вышел степенный, представительного вида бизнесмен.

Теперь Жиро приступал к осуществлению второй части плана своего спасения. В крепости его уже хватились, была поднята тревога, и пограничная охрана была начеку. Он мог надеяться избежать поимки, только постоянно разъезжая на поездах до тех пор, пока шум не уляжется. Так началось вынужденное недельное турне французского генерала по Германии.

Однажды около Штутгарта в вагон зашли агенты гестапо и стали сверять рост пассажиров с тем, который был указан в их удостоверениях. У шестифутового Жиро не было никаких шансов их провести. Тут он заметил молодого обер-лейтенанта из Африканского корпуса и, сев напротив, улыбнулся ему и заметил, что тоже долгое время провел в Африке. Немец отложил свой журнал, обрадовавшись, что встретил человека, бывавшего в пустыне, и между ними завязалась дружеская беседа. Когда подошел гестаповец, Жиро обрисовывал слушавшему его с живым интересом немцу план, как Роммель, по его мнению, мог разбить британцев.

— Ваши документы, пожалуйста,— попросил агент, тронув генерала за плечо.

Обер-лейтенант, которому нетерпелось высказать собственную точку зрения, взорвался:

— Убирайтесь! Как вы смеете прерывать нас? — и разразился длинной гневной тирадой.

Гестаповец, как и рассчитывал Жиро, извинился и пошел дальше. В другой раз генерал, собираясь сесть в вагон, увидел внутри него агентов гестапо, проверяющих пассажиров. Подождав снаружи, пока поезд тронется, он бросился за ним изо всех сил, стараясь не хромать. Его очки сбились набок, лицо раскраснелось— Жиро имел вид подвыпившего немецкого бизнесмена, опаздывающего на поезд, при этом он кричал, что ему жизненно важно попасть именно на этот поезд и всем своим видом показывал, что скорее упадет под колеса, чем упустит его. Запрыгнуть в вагон запыхавшемуся пожилому господину помог один из агентов.

Наконец он пересек границу и оказался в оккупированной немцами Франции. Жиро надеялся, что сумеет проскользнуть в неоккупированную зону, но увидел, что немецкие солдаты у пограничной линии останавливают всех мужчин выше пяти футов одиннадцати дюймов роста. Тогда он пересек на поезде юго-восточную Францию и вышел к швейцарской границе. Оказалось, что она тоже была перекрыта, но там имелись горные тропы, которые не охранялись, и ночью Жиро отправился по одной из них в Швейцарию. Полазав и попетляв среди скалистых вершин, он неожиданно вышел на трех солдат, наставивших на него штыки своих винтовок. Солдаты обратились к нему на швейцарском диалекте, и Жиро понял, что спасен. Его доставили в Базель, где он назвал себя. Немцы в резкой форме потребовали выдачи генерала, но швейцарцы отказали им.

Вскоре Жиро предпринял последний бросок в неоккупированную Францию. Автомобили въезжали на ее территорию разными путями, и он отправился туда, прибегнув к старому трюку — менял попутки на пустынных дорогах. Гестапо останавливало некоторые машины, но та, на которой прибыл генерал, проехала беспрепятственно.

В 1914 году, когда он в первый раз убежал от германцев, Жиро, благополучно перебравшись в Голландию, отправил своей жене телеграмму:

ДЕЛО ЗАВЕРШЕНО ЗДОРОВЬЕ ПРЕВОСХОДНОЕ НЕЖНО ЛЮБЯЩИЙ АНРИ.

И теперь он отправил ей телеграмму:

ДЕЛО ЗАВЕРШЕНО ЗДОРОВЬЕ ПРЕВОСХОДНОЕ НЕЖНО ЛЮБЯЩИЙ АНРИ.

Его эффектный побег поразил воображение упавших духом французов, и он превратился в народного героя. Немцы оказались посрамленными. Когда маршал Петэн отказался арестовать по их требованию Жиро, гестаповцы решили его убить. Вынужденный скрываться, он почувствовал, что^ убежав из одной тюрьмы, попал в другую, просто больших размеров.

Впрочем, очень скоро история вывела Анри Жиро из безвестности. 22 октября 1942 года генерал-лейтенант Марк Кларк проводил в арабском домике в Алжире секретное совещание с симпатизировавшими союзникам французскими офицерами о возможности оккупации Французской Северной Африки.

В ходе обмена мнениями французские офицеры подняли вопрос о кандидатуре лидера, вокруг которого могли бы сплотиться французы разных взглядов и убеждений.

— Я могу предложить только одного человека — генерала Жиро,— сказал генерал Мает.

— Но ведь он сейчас фактически является пленником во Франции,— возразил Кларк.

— Его нужно вывезти оттуда на подводной лодке,— последовал ответ.

Спустя несколько ночей у южного побережья Франции всплыла субмарина, и этот план был приведен в действие. Жиро прибыл в Северную Африку как раз вовремя, чтобы сыграть важную роль в англо-американском вторжении.

Генерал Анри-Оноре Жиро, награжденный Военным крестом (Croix de Guerre) и Военной медалью (Medaille Militaire), умер в 1949 году и был похоронен в Доме Инвалидов, где покоится Наполеон и другие великие герои Франции.

Фредерик ПЕЙНТОН. СЕКРЕТНАЯ МИССИЯ В СЕВЕРНОЙ АФРИКЕ.

Генерал Дуайт Эйзенхауэр сидел в своей штаб-квартире в Лондоне и смотрел на присланную из военного министерства телеграмму. Телеграмма была помечена грифом «Совершенно секретно» и требовала от него принятия одного из самых ответственных за всю его службу решений. В ней говорилось: «Группа сочувствующих союзникам французских офицеров в Алжире предложила, чтобы пять офицеров из штаба генерала Эйзенхауэра тайно прибыли к городу Алжир для получения информации относительно того, как союзники могли бы помочь им в связи с надвигающейся угрозой вторжения войск нацистов в Алжир».

Генерал размышлял. Союзники намеревались опередить гитлеровцев. В день «Д», в час «Н» (в 1 час ночи 8 ноября 1942 года) американские и британские войска высадятся на побережье Северной Африки. Секретная встреча с французами может принести сведения, которые помогут сохранить многие жизни. Но при этом существовал огромный риск. Об этой миссии могло стать известно верховному командованию Виши и немцам, которые немедленно начнут действовать. В этом случае вся грандиозная операция может закончиться катастрофой.

Эйзенхауэр поднял глаза на своего заместителя, сидевшего по другую сторону стола,— высокого, шести футов и трех дюймов роста, генерал-майора Марка Уэйна Кларка.

— Я думаю, вы сможете с этим справиться, Уэйн,— тихо сказал он.

Решение было принято, и оба генерала немедленно отправились на Даунинг-стрит, 10. Премьер-министр Уинстон Черчилль выслушал их план и одобрил его, предстоящее рискованное предприятие было ему явно по душе.

— Мы окажем вам всяческое содействие,— сказал он.

После этого Кларк спешно отобрал четырех человек, которые должны были отправиться вместе с ним: капитана ВМС Джералда Райта, первоклассного стрелка; полковника Джулиуса Хоулмза, знавшего Алжир и говорившего по-французски; полковника Арча Хамблена, специалиста по десантным погрузкам-выгрузкам и транспортировке войск, и бригадного генерала Лаймана Лемнитцера из управления оперативной подготовкой G-3[7].

Каждому офицеру была дана следующая инструкция: «Покиньте место вашей службы так, как будто через час вернетесь. Приготовьте вещевой мешок. Никаких бумаг. Отправляемся ночью». Кроме вещмешков они взяли с собой самозарядные винтовки Гаранда, пистолеты-пулеметы Томпсона и по 2000 долларов, на всякий случай. 19 октября в 7.30 утра два больших самолета подняли их в воздух, и историческая миссия началась.

Тем временем на британскую военно-морскую базу капитану Д. Фоксу передали по подводному кабелю зашифрованный приказ подготовить подводную лодку и четыре так называемых каяка (маленькая лодка, сделанная из дерева и брезента), чтобы доставить американских эмиссаров и высадить на африканский берег. Коммандос тоже приняли участие в миссии, послав трех своих представителей, специалистов по такого рода операциям: капитанов «Джумбо» Кортни и Ливингстона и лейтенанта Фута.

Днем группа Кларка прибыла на базу. Фокс внимательно выслушал их план предстоящего плавания и откровенно сказал:

— Это очень опасно. К побережью мы вас доставим, нет проблем, но эти каяки — просто утлые скорлупки. Если море разгуляется, плыть на них невозможно, их невозможно даже спустить на воду.

Кларк кивнул. Он уже думал о такой опасности и учитывал ее.

— Генерал,— продолжал Фокс,— все это напоминает шпионский триллер Оппенгейма, в котором герой-су-перагент отправляется на таинственную ферму, в которой по ночам зажигается свет.

Кларк ухмыльнулся:

— Откуда вы, черт возьми, знаете?

В фермерском доме на побережье действительно в случае отсутствия опасности для высадки, должен был гореть свет.

С восходом луны пятеро американцев и трое британских коммандос, сопровождаемые командиром субмарины лейтенантом Джуэллом, погрузились на небольшое, водоизмещением 750 тонн, подводное судно. С собой они взяли специальные фонари, свет которых нельзя было увидеть со стороны, чтобы просигналить о своей благополучной высадке, и портативные переговорные устройства «уоки-токи» для связи с подводной лодкой. Заработали винты, и субмарина отчалила.

На исходе второй ночи пути, в четыре часа утра, лодка подошла к месту высадки, и после всплытия на берегу был замечен огонек. Однако уже близился рассвет, высаживаться было рискованно, и они погрузились опять, решив подождать до вечера. Глядя в перископ, Кларк мог видеть старый, мавританского стиля дом на ферме, стоявший на краю отвесного склона. За домом проходила главная дорога на Алжир. Нигде не наблюдалось никаких признаков жизни.

Пятнадцать часов маленькая субмарина оставалась под водой, и когда опустилась темнота, лодка поднялась на поверхность. Офицеры выбрались из рубки и стали ждать, когда опять зажжется сигнальный огонь. Часы показали восемь, потом девять часов — дом на ферме оставался погруженным в темноту. За время ожидания прозвучало немало своего рода молитв, которые произносились отнюдь не в благочестивой манере. Неужели им придется проторчать в этой плавучей трубе еще двадцать четыре часа?

— Что-то случилось,— упавшим голосом произнес Лсмнитцер.— Света не будет.

— Свет будет,— возразил ему Кларк,— и я готов поставить 10 долларов на это.

Все, кроме Хоулмза, приняли его пари, после чего Кларк спустился вниз вздремнуть. В 23.30 его разбудил Хоулмз.

— Вы выиграли — свет только что зажегся,— сообщил он.

Матросы протолкнули каяки через торпедные люки и спустили их на воду. Погрузившись в них и держась как можно ближе друг к другу, участники миссии поплыли к берегу. Ярдов за пятьсот от него они остановились: возникло вполне естественное в такой ситуации подозрение, что подчиняющаяся Виши полиция могла узнать об их прибытии и теперь ожидает их в кустах на берегу. Не попадут ли они в ловушку? Кому-то следовало пойти вперед и все выяснить.

Джулиус Хоулмз прекрасно говорил по-французски и знал кое-кого из прибрежных жителей, поэтому он вместе с капитаном Ливингстоном и отправился. Если все будет в порядке, следом подплывут и остальные. Через десять минут дно лодки Хоулмза заскребло о галечник. Взяв на изготовку винтовки, оба офицера осторожно двинулись вдоль берега. Вдруг из кустов послышалось шуршание, и, мгновенно повернувшись, они вскинули оружие.

— Кто здесь? — раздалось по-английски.

— А вы кто? — спросил, в свою очередь, Хоулмз.

— Я Риджуэй Найт.

Найт был американским вице-консулом и принимал участие в устройстве этой встречи.

— Я Джулиус Хоулмз. А где Боб Мэрфи?

Мэрфи, генеральный консул Соединенных Штатов в Северной Африке, сыграл главную роль в организации предстоящих переговоров.

— Он будет с минуты на минуту. Все нормально.

Хоулмз повернулся к Ливингстону:

— Пошлите сигнал.

Капитан замигал своим фонарем в сторону моря. Он просигналил азбукой Морзе «К» (сигналы означали: «К» — «kerrect», если все в порядке, и «F» — «foney», если были какие-то проблемы), из темноты выплыли остальные каяки, и на берег ступили еще шесть человек. После такой же сигнал был передан на подводную лодку, которая включила двигатели и отошла подальше от берега.

Чтобы спрятать лодки, промокшие и продрогшие люди затащили их на ферму и сложили во внутреннем дворе. После этого они сняли с себя одежду, развесили ее для просушки и, слегка перекусив, устроились подремать, пока в семь часов не прибыли французы, после чего начались переговоры.

Полученные союзниками сведения оказались крайне ценными. Они узнали вместимость (в тоннаже) портов Касабланки, Алжира, Орана, Туниса; планы французского командования по морскому противодействию высадке; перечень мест, где сопротивление французской армии окажется наиболее сильным, а где будет лишь видимым, и многое другое. Особая информация о взлетно-посадочных полосах аэропортов, как показало будущее, оказалась просто бесценной.

Но на этом полоса удач генерала Кларка прервалась. Джерри Райт вдруг услышал шум, заставивший его быстро выйти наружу. Над крытой красной черепицей крышей дома свистел неожиданно поднявшийся ветер, а на берег накатывали волны высотой с человека. Райт понимал, что при таком волнении каяки спустить на воду не удастся. Нахмурившись, он вернулся в дом.

Тем временем двое слуг-арабов, отпущенные хозяином фермы тем утром в целях конспирации, отправились в ближайший городок и, явившись к комиссару полиции, сообщили, что видели странных людей, тащивших к ферме большие тюки (это были каяки). Это место одно время служило укрытием для контрабандистов, и в полиции подумали, что они появились опять. Немедленно к месту встречи американцев и англичан с французами выехала полицейская машина...

Беседа в доме на ферме уже близилась к концу. Осталось обговорить одну деталь.

— Необходимо выбрать лидера, за которым мы все смогли бы последовать,— сказал один из французских офицеров.

Было названо имя Анри-Оноре Жиро. Генерал скрывался в оккупированной Франции, и было решено вывезти его и переправить в Северную Африку.

Тут в соседней комнате резко зазвонил телефон. Сидевшие за столом переглянулись. Хозяин дома поднял трубку — и тут же вбежал к ним с испугом в глазах.

— Полиция! Они будут здесь через пять минут!

Все старшие французские офицеры поспешно вышли:

Быть обнаруженными здесь при таких обстоятельствах означало трибунал и расстрел за измену. Заурчали моторы, лязгнули сцепленья, и они уехали.

Люди Кларка быстро рассовали за пазухи карты и бумаги. Они оказались теперь между штормовым морем и вишистской полицией, шум машины которой уже слышался вдали. Где им было спрятаться?

— Тут есть винный погреб,— сообразил Мэрфи,— спускайтесь туда. А я спроважу полицейских.

Кларку это не понравилось: погреб походил на мышеловку, однако времени на размышления не было (из подъехавшей машины уже выскакивали жандармы), и, схватив винтовки и пистолеты-пулеметы, восемь офицеров скрылись под полом. Мэрфи закрыл люк, навалил на него ящики и пошел встречать непрошенных гостей.

Он выбрал схему поведения, которая, по его мнению, должна была сработать: стол, за которым проходило совещание, был уставлен полупустыми бутылками и усеян окурками, а оставшийся французский лейтенант в гражданской одежде и хозяин дома, француз по имени Тессье, притворились собутыльниками Мэрфи и Найта и стали петь пьяными голосами песни, громко смеяться и разговаривать. Такая картина и предстала глазам вошедшего в дом полицейского комиссара.

Внизу, в погребе размером всего десять на десять футов, Кларк расставил своих людей за лестницей и вдоль стен так, чтобы их нельзя было увидеть, глянув сверху. Но если жандармы спустятся вниз, чтобы все осмотреть, что тогда? Тогда все его люди будут расстреляны.

А наверху ситуация быстро ухудшалась. Было слышно, как Мэрфи спорил с комиссаром. Он решил со своими друзьями устроить вечеринку — разве это преступление? А что бы подумал мсье комиссар, если бы американские полицейские вторглись в частную квартиру какого-нибудь француза в Нью-Йорке? Голоса все приближались, пока не стали раздаваться над самыми их головами.

Вдруг напряженную тишину подпола нарушило что-то вроде сдерживаемых рыданий — Джумбо Кортни отчаянно пытался подавить охвативший его приступ кашля. Эти звуки казались его товарищам такими громкими, что их могло быть слышно в Алжире.

— Боже! — выдавил из себя Джумбо, изо всех сил пытаясь справиться с душившими его спазмами.— Я сейчас задохнусь.

— Боюсь, что нет! — мрачно пошутил Кларк.— Вот, возьмите жевательную резинку.

Сунув резинку в рот, Джумбо принялся неистово жевать. Спазмы отпустили его, в погребе вновь воцарилась тишина. Все присутствующие могли слышать, как бьются их сердца.

Наверху продолжал шумно протестовать Мэрфи, а французский лейтенант — петь пьяные песни. Затем тон голосов изменился, полицейский комиссар оказался все же не слишком бесцеремонным.

— Боб убедил его,— прошептал Хоулмз, облегченно вздохнув.

Комиссар решил, что контрабанды нет. ^ем не менее он сказал, что должен будет доложить обо всем своему начальству, а оно, несомненно, организует еще один, более обстоятельный визит.

Тут у Джумбо опять начался приступ кашля.

— Жуйте резинку,— угрожающе прошептал Кларк.

— Я жую, сэр, но она уже потеряла вкус.

— Неудивительно,— последовал ответ.— Перед тем как дать вам, я жевал ее целый час.

Их диалог был найден весьма забавным — но много позже.

Вскоре стихли последние звуки удаляющихся шагов, и вслед за этим они услышали шум отъезжающей машины. Кларк и его спутники выбрались наверх с одной мыслью: поскорей отправиться к ожидавшей их подводной лодке. Однако буря еще не стихла, и на берег продолжали обрушиваться пенящиеся волны.

— Всегда ненавидел спускать на воду вельботы в такую погоду,— мрачно заметил Джерри Райт.

Миссию можно было считать успешно выполненной — при условии, конечно, что им удастся теперь уйти с полученной информацией.

— Попробуем,— решил генерал Кларк.

Они связались по рации с лодкой и передали:

— Подойдите поближе. У нас неприятности, будем грузиться немедленно.

Они стащили каяки на берег наперекор гуляющему по нему пронзительному ветру и попытались спустить их на воду. Однако разбушевавшееся море бросало маленькие лодки словно игрушечные. Кларк снял свою верхнюю одежду и, взяв ее в руку, шагнул в буруны вместе с Кортни. Они сумели забраться в раскачивающийся каяк и глубоко опустить весла, но обрушившаяся на них большая стена воды перевернула лодку, и оба человека исчезли в бурлящей пене.

Несколько мгновений спустя, побитые протащившим их по дну потоком и неистово ругающиеся и отплевывающиеся от соленой воды и песка, они буквально кубарем выкатились на берег. Остальные поймали их каяк, но весла и одежду генерала стало уносить в море.

— Ловите штаны! — закричал кто-то.

— К черту штаны! — закричал в ответ генерал.— Ловите весла!

Весла поймать удалось. Штаны уплыли. Даже Кларк был вынужден согласиться, что в эту ночь им стать на весла не удастся. Кроме того, он понял, что, если ветер не утихнет, им тут придется оставаться еще, возможно, несколько дней. Но, приедет полиция или нет, опять забираться в подпол Кларк категорически отказался. Поэтому они спрятали свои каяки и укрылись среди пальм, дрожа от холода на неослабевающем ветру, но имея свободу передвижения на случай опасности.

Полицейские опять появились в 11 часов вечера. Встретив их лучезарной улыбкой, Мэрфи стал говорить с ними быстро и спокойно. Полицейские не стали рыскать по округе среди пальм, заявив, что приедут утром. Опасность была отсрочена.

К четырем часам утра ветер, казалось, начал ослабевать, хотя море бушевало по-прежнему.

— Попробуем опять,— решил Кларк.

На подводную лодку была передана настоятельная просьба: «Подойдите так близко, как только можете».

Найт, Тессье, Мэрфи и французский лейтенант на этот раз стали держать каяк, в который забирались Кларк и Райт. Потом они стали буксировать его в море, подальше от прибрежных волн, пока не оказались на сравнительно спокойном месте, и тогда Райт крикнул: «Давайте!» Все четверо что было сил толкнули лодку вперед, а Кларк с Райтом налегли на весла. Подошла волна, и на какое-то мгновение, показавшееся бесконечным, легкий каяк завис почти вертикально, затем перевалил через ее гребень, и вместе с этой волной прибой был преодолен. Тем временем остальные тоже забрались в свои лодки, и в конце концов все сумели отплыть от берега.

Последним субмарины достиг Хоулмз. Огромная волна подняла его каяк и бросила на палубу. Он сам угодил прямо в руки матросов, которые держали его, пока не схлынула вода, но его каяк переломился надвое и был унесен в море.

Последнее обстоятельство порождало очевидную опасность: вынесенные на берег обломки лодки и ее содержимое — письма, военная форма и вещмешок с деньгами — однозначно указали бы на появление американцев. Поэтому Мэрфи была послана радиограмма с предупреждением о необходимости осмотреть побережье, и рано утром он вместе с Найтом и обоими французами обошел берег и уничтожил все следы «кораблекрушения».

А английская субмарина тем временем шла на север со скоростью четыре узла — это была ее предельная скорость в погруженном состоянии. Кларк, озабоченный тем, чтобы передать свою информацию в Лондон как можно скорее, решил рискнуть и нарушить радиомолчание. Он отправил на ближайшую британскую базу радиограмму с указанием координат, курса и скорости их лодки и просьбой прислать самолет.

В 15.20 в небе появилась «Каталина», «летающая лодка», и, спланировав над их головами, приводнилась неподалеку. Вновь забравшись в свои каяки, Кларк и его спутники перебрались на нее и через полтора часа были уже на базе. Послав в Англию сообщение о своем полном успехе, они отправились туда и сами. Однако под конец удача, казалось, решила совсем отвернуться от генерала. Их самолет сначала попал в туман и несколько часов летел в кромешной белой мгле, а потом обледенел так, что едва мог держаться в воздухе. Кларк назвал этот перелет «самым тревожным эпизодом миссии».

В Англии, куда самолет сопровождения прибыл точно по графику, уже царило беспокойство. В конце концов самолет генерала вынырнул из облаков и зашел на посадку.

— Чтобы купить такое количество бензина, которое оставалось баках, нам хватило бы десяти центов,— сказал на прощанье пилот.

Позднее генерал Кларк дал свою оценку важности полученных от французов сведений и составленных на ферме в общих чертах планов. Благодаря той встрече «удалось сохранить жизни тысячам американцев и британцев», сказал он мне, когда я встретился с ним после успешного вторжения в Северную Африку. «Французские войска теперь сражаются отважно и успешно на нашем фронте благодаря намеченным на том совещании принципам совместных действий».

Дон УОРТОН. ГРАНДИОЗНАЯ ТАЙНАЯ ПОДГОТОВКА ЗАМОРСКОЙ КАМПАНИИ.

На утро одного из понедельников начала лета 1942 года в кабинет №3045 невзрачного здания «Мьюнишн Билдинг»[8] в Вашингтоне на секретную встречу были приглашены двенадцать армейских офицеров. Они прибывали поодиночке, без лишнего шума и совершенно не представляя, зачем их собрали. Через два часа они так же незаметно разошлись, унося с собой одну из крупнейших военных тайн того времени: решение послать американские экспедиционные силы в Северную Африку.

Бригадные генералы и полковники вернулись в свои кабинеты, чтобы заняться запуском сложного механизма подготовки Северо-Африканской кампании. Им предстояло организовать обеспечение операции доставки подходящих людей, должным образом снаряженных, в нужное место в установленное время. Пятнадцать недель спустя прекрасно экипированные американские войска, отправленные сначала из Соединенных Штатов и Великобритании, высадились точно в условленное время в двенадцати разных местах в трех районах французской Северной Африки.

На тот момент это были самые крупные переправленные морем силы вторжения за всю мировую историю. Более многочисленными были только войска, высадившиеся потом в Нормандии. Список припасов, которые пришлось предоставить службе снабжения для обеспечения африканской экспедиции, насчитывал 700000 пунктов, в их числе 22 миллиона фунтов продовольствия, 38 миллионов фунтов обмундирования и снаряжения, 10 миллионов галлонов бензина, разлитого в пятигаллонные канистры, пятидесятигаллонные цилиндрические емкости и танкеры. Этот фантастический по своему объему интендантский перечень включал также 100 будильников и 580 крысоловок, стремянки и резиновые штампы, униформу для мясников и стальные сейфы.

Каждый американский солдат ступил на берег со своим индивидуальным средством для очистки воды. Если он наполнял свою фляжку из какого-нибудь подозрительного водоема, ему нужно было просто бросить в нее маленькую таблетку. Кроме этого, каждый джи-ай имел при себе соляные таблетки, которые должны были помогать преодолевать африканскую жару; сульфаниламидный порошок в особых пакетиках для посыпания ран с целью дезинфекции; пару очков, специально разработанных для Африки и имевших две пары сменных стекол: от пыли и от солнца. А начальник интендантской службы изобрел еще и новый тип мешка для окуривания против вшей.

Вся эта необъятная работа по снабжению усложнялась необходимостью все держать в секрете. Например, производителям был дан заказ на изготовление противомоскитной сетки с необычно маленькими ячейками, и если бы об этом узнали немцы, они сразу бы догадались, что наши войска собираются в Африку, потому что такие сетки используются для защиты от песчаных мух. Главный интендант должен был снабдить солдат квадратными кусками материи, которые нужно было прикреплять сзади к каске для защиты шеи от солнца, и это опять могло навести противника на мысли о готовящемся вторжении. Десятки тысяч таких кусков ткани были погружены на корабли в коробках, маркированных: «Содержание XY», и даже солдаты боевых частей не знали, что в них, пока не оказались у африканских берегов.

Держать в тайне готовящуюся переброску войск само по себе было довольно сложной задачей. Помимо обычных мер предосторожности всеми силами создавалась видимость, что все приготовления связаны с обычной очередной перевозкой войск в Великобританию. Офицеры, занимавшие ключевые должности в подготовке кампании, использовали условные названия «Ирландия» и «Британия» для обозначения Марокко и Алжира. Когда генерал Паттон находился в Вашингтоне на совещании по вопросу готовящейся десантной операции, он сказал: «С каждым новым человеком, посвящаемым в эту тайну, вам следовало бы изолировать по 750 человек». Пожалуй, это было преувеличением, но несколько языков таким образом завязать бы удалось. Среди личного состава интендантской службы в курсе дела были только десять человек, в управлении военных снабжений — девять. Причем люди были информированы на разных уровнях: часть высших офицеров знала, что планируется крупная перевозка войск, другие знали, куда направят войска, но не знали, в каком количестве, третьи знали, сколько войск, но не знали, куда.

Для более надежного соблюдения секретности предпринимались разные ухищрения. В целях сокрытия подготовки к отправке 850 судов многие из них были поставлены в сухие доки, якобы для ремонта. А для того, чтобы никто не смог по длительности рейса определить конечный пункт, на все корабли было погружено провизии гораздо больше, чем потребовалось бы для самого дальнего плавания.

Все посвященные в тайну предстоящей операции значились в специальном списке, по которому, например, пускали в кабинеты, в которых проходила подготовка операции. Некоторые офицеры получили в свое распоряжение диктофоны и секретарей, записывавших все их указания и распоряжения, многочисленные копии которых рассылались по армии. Дата начала операции, однако, нигде указана не была.

Управление военных перевозок прилагало массу усилий, чтобы скрыть свой интерес к портам Орана, Касабланки и Алжира. Два офицера из этого ведомства обсуждали вопросы, связанные с предстоящим десантом, в пустом кабинете, и, тем не менее, они не произносили вслух слов «Оран», «Касабланка» или «Алжир», обозначая эти порты условными жестами.

Инженерные части неделями практиковались в специальном лагере, расположенном в сотнях миль от побережья, в погрузке на — как его называли — «бетонный корабль» всех видов припасов и снаряжения — от провианта до 32-тонных танков — со всевозможных типов грузовых машин, используемых в Соединенных Штатах. Тренировка шла безостановочно, и когда солдаты набрались необходимого опыта, их перевели в порты погрузки и проверили полученные ими навыки, поручив загрузить несколько судов из будущего конвоя. Затем прошли ночь и полдня, за которые была проделана самая грандиозная погрузочная работа той войны, которую превзошла только погрузка в день «Д» перед высадкой в Нормандии.

В ходе планирования операции были также предусмотрены запасные железные и шоссейные дороги от мест концентрации войск до портов их погрузки, и если бы диверсанты разрушили три четверти мостов в восточных штатах, то и тогда их перевозка бы состоялась.

Для африканской операции военные инженеры подготовили более 1000 различных типов карт, которые были завезены на охраняемый склад в каждом порту погрузки, и пятнадцать солдат под командой инженерного офицера приступили к приготовлению пакетов с ними для всех боевых подразделений. В целях секретности этих солдат никуда не отпускали, и они ели и спали прямо среди карт. Все находилось под замком и охраной вплоть до наступления ночи погрузки, когда пакеты с картами были перенесены на транспорты и вручены лично командирам подразделений.

Служба артиллерийско-технического снабжения осуществила кое-какое усовершенствование старого вооружения специально для африканской кампании и разработала несколько новых его типов. Одним из наиболее важных секретных боевых средств было новое мощное самоходное противотанковое орудие. В день собрания офицеров в кабинете №3045 оно находилось лишь в стадии проекта, а сорок восемь часов спустя начальник службы артиллерийско-технического снабжения уже вел переговоры в Мичигане со специалистами одного из наших крупных автомобильных заводов. Он попросил их сделать все возможное — и они сделали. В августе завод приступил к производству, а уже в сентябре первое самоходное орудие сошло с конвейера. Новая техника была опробована, отправлена в войска, испытана в полевых условиях и в конце октября уже находилась на пути в Северную Африку.

Было оценено, что от 50 до 80 процентов работы по проведению высадки в Африке принадлежало службе снабжения, которая обеспечила все, от почтовых марок до 32-тонных танков и, среди прочего, оборудование для выкапывания колодцев, уголь для марокканских локомотивов и миллионы долларов в золоте, серебре и различных валютах для выплаты войскам. В то время, как разные безответственные личности надрывно призывали к организации «второго фронта давления на генералов», незаметные трудяги из службы снабжения скрытно заготавливали тысячи комплектов военной формы со специальной пропиткой против отравляющих газов и тайно разрабатывали новый тип индивидуальных упаковок с пайками и водонепроницаемые упаковочные клети, которые можно было сбрасывать прямо в воду с целью более быстрой доставки припасов на берег для поддержки первого эшелона десанта.

В целом, офицерам было сообщено не больше того, что было необходимо для выполнения их конкретных обязанностей, и некоторые дивизионные командиры до последнего часа не знали, куда они направляются. Во всех Соединенных Штатах лишь маленькая группка людей знала день, на который была назначена высадка,— день «Д».

Дональд КОСТЕР. «МЫ ЖДАЛИ ВАС В ДАКАРЕ!».

Однажды ночью, осенью 1942 года, зловещие «волчьи стаи» немецких подводных лодок получили приказ немедленно идти на полной скорости к Дакару. В результате через несколько дней у самого западного африканского мыса собрались и приступили к патрулированию более 100 нацистских субмарин. А на побережье войска вишистской Франции заняли мощные оборонительные позиции, благодаря которым им удалось отбить два года назад поддержанное британцами нападение свободных французов под командой генерала де Голля,. Идущие через Атлантику силы вторжения американцев должны будут попасть в засаду, которая окажется для них смертельной,— так считало германское верховное главнокомандование.

Однако ночью 7 ноября немецкие радиостанции неожиданно передали поразившую всех весть: «Ахтунг! Ахтунг! Огромная вражеская армия высадилась на северном побережье Африки!».

Наши экспедиционные войска выгрузились в 2000 миль от того места, где их ожидал противник. Дакарский план прикрытия, одна из наиболее эффективных военных хитростей той войны, сработал.

Одно из самых важных звеньев в цепи уловок, посредством которых удалось ввести в заблуждение противника, было «выковано» Дональдом Костером, молодым ныо-йоркцем с тихим голосом, прежде служившим в рекламном агентстве.

В 1940 году Костер стал водителем санитарной машины американской медицинской службы во французской армии, оказался в плену, проведя у немцев несколько малоприятных недель, потом был отпущен и вернулся домой, чтобы вступить в военно-морские силы. Благодаря своему знанию Франции он попал, в военно-морскую разведку, а оттуда позднее был переведен в Управление стратегических служб (УСС) полковника Уильяма Донована.

Фредерик Сондерн—мл.

Однажды в воскресенье я был вызван к полковнику Доновану.

— Вы отправляетесь в Африку, в Касабланку,— сообщил он.— На данный момент это самое важное место в мире.

Я молча и изумленно моргал.

— Недалек день,— продолжал полковник, когда произойдет вторжение во французскую Африку либо немецких, либо наших войск. Вам предстоит помочь осуществлению второго варианта. При этом нам нужно знать планы немцев.

— Есть, сэр,— выдавил я из себя.

— Немецкая комиссия по контролю за соблюдением условий прекращения военных действий, навязанных нацистами Франции в 1940 году, находится в Касабланке. Вы должны попытаться заставить ее поверить, что если мы решимся на вторжение, то будем осуществлять его в Дакаре. Методы, которыми это лучше сделать, я оставляю на ваше усмотрение.

Я с трудом сглотнул — так, словно через мое горло проскочили и упали в желудок все огромное значение и смысл, стоявшие за этими небрежно произнесенными словами, а полковник Донован, завершая разговор, сказал:

— Лучше всего вам отправиться туда через Лондон, Лиссабон и Гибралтар и собрать там сведения, которые вам сможет предоставить британская разведка. Это все.

Я чувствовал себя, как Красная Шапочка, которой предстояло войти в полночь в лес, полный волков. Мое воображение немедленно принялось рисовать ожидавших меня зловещих агентов гестапо, нацистских супершпионов и применяемые ими хитроумные способы убийства.

Несколько дней спустя я узнал, что являюсь «вице-консулом» и служу в государственном департаменте. Донован использовал такое прикрытие для своих агентов, действовавших на официально нейтральной территории вишистской Франции.

Я прошел в Вашингтоне краткий курс инструктажа по пользованию кодом и еще кое-каким мелочам. На тот момент разведывательной школы с продолжительной и разносторонней подготовкой, в которой наши агенты обучались бы всему — от взламывания сейфов до техники общения с другим агентом на углу улиц во вражеском городе с минимальным риском быть разоблаченным — еще не существовало. Я даже не знал, как вскрыть ящик стола, и, летя в Лондон, прекрасно сознавал свою неподготовленность.

Затем произошло первое из Удивительных Совпадений. Английская девушка, с которой я познакомился через своих друзей, каким-то образом догадалась, что я собираюсь в Северную Африку, и стала просить меня найти очень дорогого ей друга, австрийца по имени Фредди, который служил во французском Иностранном легионе и теперь, видимо, находился в вишистском концентрационном лагере у Касабланки, и помочь ему. Я был отзывчивым и безотказным шпионом и, хотя никто не должен был знать, куда я направляюсь, смущаясь, пообещал, что постараюсь разыскать ее друга.

В Лондоне, Лиссабоне и Гибралтаре у меня состоялись встречи с высокими чинами британской разведки. Все это были подтянутые, сурового вида люди, державшиеся со спокойной самоуверенностью и заставлявшие меня чувствовать себя не в своей тарелке. Они рассказали мне о генерале Теодоре Ауэре, руководителе немецкой комиссии по контролю за выполнением условий перемирия. Судя по всему, это был весьма грозный противник, и организованная им контрразведывательная служба действовала эффективно и безжалостно.

Англичане с сомнением качали головами, когда заходила речь о моих шансах убедить герра генерала в чем-то важном, что на самом деле не являлось правдой: это был старый лис. А мне самому следует быть очень осторожным, предупреждали они, нацисты умеют управляться с причиняющими им беспокойство людьми — их заманивают в глухие переулки и там убивают. Когда мой самолет готовился к вылету из Гибралтара, один англичанин похлопал меня по плечу и сказал:

— Удачи вам, старина. Мы будем думать о вас.

Мне показалось тогда, что я слышу в его голосе похоронные нотки.

В Касабланке лишь несколько наших высших дипломатов знали о том, чем занимались люди полковника Донована. Профессиональные сотрудники основного штата консульства испытывали постоянное раздражение и недовольство своими молодыми и какими-то странными помощниками, которые проявляли мало интереса к консульской работе и имели совсем не консульскую привычку общаться с десятниками докеров, рыбаками и тому подобными личностями. А излишне любопытные сотрудники даже создавали для нас некоторые проблемы, так как приходилось прятаться от них во время работы с радиопередатчиком.

С Военным крестом (Croix de Guerre) в петлице и со своим французским я без труда заводил друзей и добывал нужные сведения. Множество надежных антинацистски настроенных людей помогали проверять надежность наших источников информации. Владелец рыболовной флотилии нарисовал для меня карту удобных морских подступов к марокканскому побережью. Один французский архитектор, убежавший с принудительных работ в Германии, два воскресенья встречался со мной в церкви, где под прикрытием спинок скамей передавал мне чертежи ближайших немецких зенитных укреплений, возведению которых ему пришлось содействовать. Все это были, конечно, ценные сведения, но к генералу Ауэру я пока никак подобраться не мог.

Но вот однажды вечером произошло Второе Удивительное Совпадение. Я сидел вместе с другим «вице-консулом» в одном сомнительном портовом кафе, где мы слушали информацию о передвижениях судов, когда к нашему столику приблизились двое только что вошедших молодых людей, и мой товарищ окликнул одного из них:

— Вальтер! Познакомьтесь с моим другом — это Дональд Костер, он тоже из консульства.

Знакомые моего товарища сели за наш столик. Они объяснили, что были австрийцами и находились во Франции, когда туда вторглись немцы. Они записались в Иностранный легион, были интернированы в вишист-ский концентрационный лагерь, но сумели убежать в Касабланку.

— Однажды,— рассказывал Вальтер,— я неожиданно увидел на улице самого Тедди Ауэра, генерала, возглавляющего немецкую комиссию,— я познакомился с ним еще до войны в Париже. Ну так вот,— беспечно закончил он свою историю,— мы вступили с ним в сделку и снабжаем его информацией, а он не дает нам сесть в тюрьму. Мы оба, конечно, ненавидим нацистов и от всей души желаем им провалиться ко всем чертям.

Мой мозг начал быстро работать. Либо Вальтер и его товарищ пущены по моим следам Ауэром, и это западня, либо же это посланная мне небесами возможность для осуществления моей задачи. Я все еще напряженно думал, когда второй австриец, чье имя я не расслышал, грустно посмотрел на меня и произнес:

— Так вы недавно из Лондона? — Он, вздохнул.— У меня там живет очень красивая девушка. Если бы я только мог вернуться...

В этот момент я вытащил бумажник и, открыв его, стал вытаскивать купюры, чтобы расплатиться, как вдруг он, подскочив, воскликнул:

— Это же ее почерк! — И указал на лежавший в моем бумажнике конверт.

Это было письмо, переданное мне в Лондоне той девушкой, написанное очень крупным и разборчивым почерком. Конечно, передо мной сидел Фредди.

Тем же вечером у меня был готов некий план действий. Я стану изображать из себя глуповатого и болтливого плейбоя и во время частых пирушек снабжать австрийцев верной, но маловажной информацией, которую они будут передавать Ауэру. Я читал о таком приеме в книгах и не думал, что у меня есть серьезный шанс на успех, но больше ничего придумать не смог.

Однако несколько дней спустя оказалось, что Ауэр не только поверил австрийцам, но даже раскупорил с ними на радостях бутылку шампанского.

— Ja,— говорил генерал,— эти американцы такие глупые. Стоит им выпить, как у них тут же развязывается язык.

Первые задания Ауэра были несложными. Очевидно, он проверял надежность своего нового источника информации на мелочах. Однако спустя некоторое время оба моих новых знакомых пришли на очередную встречу сильно встревоженными. Предыдущим вечером герр генерал был очень возбужден, сообщили они.

— Вы, австрийские свиньи! — кричал он.— Ведь вы совершенно не знаете этого американца. Вы просто крадете у меня деньги!

Фредди и Вальтер заверили его, что очень хорошо знают американца и могут это доказать.

— Тогда докажите,— заключил Ауэр,— и побыстрее, а не то я вам покажу, как дурачить немецкого генерала.

Было похоже, что мой план оказался под угрозой. Ауэр был очень подозрительным, теперь он наверняка напустит на нас своих контрразведчиков, и вся наша операция по дезинформации немцев, которая развивалась удивительным образом при отсутствии вмешательства с их стороны, провалится... Тут у меня возникло ощущение света, пробивающегося сквозь сгущающуюся вокруг нас тьму безысходности. Что ж, если герр генерал хочет убедиться в том, что мы добрые приятели, мы устроим ему это. Мы отправимся завтра вечером в тот полупод-польный ресторанчик у моря с продуктами и ценами черного рынка и поужинаем вместе у него на глазах.

— Я разыграю спектакль, который заставит его нам поверить,— добавил я.

Румянец вновь вернулся на побледневшие лица австрийцев.

— А генерал заплатит за наш ужин,— заключил воспрявший духом Вальтер.

Я никогда не забуду того вечера. Мы все одинаково нервничали и сидели просто уставившись в наши страшно дорогие бифштексы, когда через зал прошествовал в сопровождении самых важных членов комиссии по перемирию крупный светловолосый человек — неофициальный правитель французской Северной Африки и сел неподалеку. Я ощутил своим затылком пристальный взгляд генерала, тут волнение переполнило меня, и меня понесло. Я стучал по столу, шумел, рассказывал пикантные истории из жизни госдепартамента, требовал еще вина, то и дело хлопая по плечу Вальтера и Фредди, цеплялся к официанту и изредка бросал неприязненные взгляды на немцев, от чего у меня самого мысленно перехватывало дух.

Через некоторое время я заметил, что австрийцы расслабились.

— Все в порядке,— проговорил Вальтер.— Я вижу, что герр генерал доволен. Мы произвели на него нужное впечатление.

Чтобы закрепить его, мы остановили потом наш автомобиль у германского консульства и принялись горланить песни.

На другой день Фредди предъявил генералу чек на несколько тысяч франков за наш ужин. Вручая ему деньги, которые включали и солидное вознаграждение, Ауэр светился от удовольствия.

— Sehr gut, mein Junge,— смеялся он.— Теперь вы будете выпытывать важные сведения об американцах у этого болвана.

Я с трудом мог поверить в такую удачу. Генерал стал приглашать австрийцев на все свои шикарные приемы, и они получили возможность слушать разговоры по многим очень интересующим нас вопросам. Германские химики ведут работы по налаживанию массового выпуска нового газа, верховное главнокомандование отказалось от идеи вторжения во французскую Африку через Испанию — почти каждую ночь мы отправляли домой кусочек такой информации по рации или почтой.

Я время от времени намекал Фредди и Вальтеру, что американцы готовятся к вторжению. В июле уже серьезно встревоженный Ауэр пригласил австрийцев к себе для новых инструкций: теперь они должны употребить все свои силы на то, чтобы выяснить, где и когда американцы нанесут удар.

— Сообщите Ауэру,— сказал я,— что план нападения уже готов. Высадку мы произведем в Дакаре в конце осени.

Следующую ночь я провел без сна. Попадется ли Ауэр на эту удочку? А что если при помощи Фредди и Вальтера он ведет со мной ту же игру, которую я пытаюсь вести с ним? Если я ошибусь, то окажусь повинным в гибели очень многих наших и союзных солдат.

Появившиеся следующим утром австрийцы торжествовали. Выслушав их, генерал ликующе закричал:

— Ну, теперь мы устроим этим американским свиньям! Они попадут прямо к нам в западню. Это известие следует немедленно передать верховному главнокомандованию!

Он стал жать кнопки на своем столе и звать адъютантов, и вскоре длинное сообщение понеслось в Висбаден. После этого рекой полилось шампанское и стали провозглашаться бесчисленные тосты за фюрера, за победу германского оружия, за «верных австрийских друзей» генерала Ауэра и даже за «глупого американца». В заключение Фредди и Вальтер были вознаграждены значительным количеством денег.

Мой вклад в осуществление дакарского плана прикрытия, которому, конечно, способствовали и другие «утечки» информации, был выполнен.

Несколько месяцев спустя я имел возможность впрямую насладиться своим триумфом. В день «Д» я высадился на берег у Орана — за 1900 миль от Дакара. Операция «Торч» по захвату французской Северной Африки сопровождалась в основном незначительными боями без единого потерянного за время перехода из Америки корабля огромной армады. При приближении к аэродрому Тафаруи, где было захвачено 600 пленных, я получил задание войти в контакт с командовавшим там вишистским офицером. Когда я подошел к нему, его лицо побагровело.

— Откуда вы здесь взялись, американцы?! — вне себя закричал он, наставив на меня дрожащий палец.— Ведь мы ждали вас в Дакаре!

X. ГИСКЕС, бывший руководитель немецкой контрразведки в Нидерландах. ОПЕРАЦИЯ «НОРДПОЛ».

К декабрю 1943 года в оккупированной немцами Голландии у союзников имелась развитая шпионская сеть и подпольная организация из полутора тысяч саботажников — так они считали.

На самом же деле получаемые Лондоном радиограммы «подполья» уже почти два года посылались немецкими радистами. Сброшенные в эту страну на парашютах англо-голландской разведкой почти за две сотни самолето-вылетов люди и большое количество оружия и взрывчатки попали в руки немцев. Пятьдесят четыре обученных в Лондоне секретных агента сидели в тюрьме в то время, как немецкие контрразведчики сочиняли фальшивые отчеты об их деятельности для передачи в Лондон. Это был один из самых крупных обманов, на который попались союзники за время той «тайной войны».

Как майор абвера, я был направлен осенью 1941 года в Гаагу, чтобы принять руководство военной контрразведкой в Голландии. Появились сведения о существовавшей там тайной радиосвязи с Лондоном, и нашим делом было выявить вражеских агентов и воспрепятствовать их планам перенесения военных действий к нам в тыл.

Первый серьезный успех был достигнут в конце ноября. Один из наших агентов, которому удалось внедриться в голландское подполье, сообщил, что в Гааге существует шпионская сеть, недавно организованная двумя британскими агентами. Это донесение получило подтверждение в январе 1942 года, когда лейтенант Хайнрихе из отдела радиоперехвата засек новый передатчик, заработавший в Гааге и использовавший позывной «RLS».

Мы стали постоянно отслеживать RLS, отмечая все особенности его работы, всю специфику передающей техники. Нашей целью было не устранение передатчика, а использование его — то есть мы хотели начать вести свои радиопередачи, выдавая себя за агентов союзников.

К 6 марта с помощью радиопеленгатора удалось точно установить местонахождение RLS, и вечером того же дня мы схватили радиста, англичанина Лоерза. А в течение двух следующих часов были арестованы все остальные члены этой шпионской группы, так что никто уже не мог поставить под угрозу задуманную нами радиоигру.

Имея шифры, захваченные во время ареста радиста, а также информацию, переданную нашим агентом в этой группе, мы быстро расшифровали код, которым пользовался Лоерз. Английский радист отказался передавать в Лондон ложные сообщения, и мы были вынуждены делать это сами — пока.

В третье воскресенье марта я пришел к Лоерзу и сказал, что он один может помочь мне спасти его самого и товарища-агента Тейса от смертного приговора немецкого военного суда. Я сказал, что он должен всего-навсего передать те три сообщения, которые не смог послать в день своего ареста.

Было видно, что Лоерз заинтересовался, и все-таки он продолжал молчать.

— Как солдат, я уважаю ваше мужество и преданность долгу,— продолжил тогда я,— но я считаю предосудительной работу, которую вам поручил Лондон, потому что она предполагает организацию и вооружение гражданских лиц, которые станут стрелять нам в спину. Любая оккупационная армия должна противодействовать осуществлению подобных планов взятием заложников. Поэтому я буду использовать все имеющиеся в моем распоряжении средства, чтобы предотвратить попадание оружия в руки фанатиков в этой стране, так как его использование приведет к массовым казням голландского населения.

После этого я поднялся и, надев свой плащ, сказал:

— Время готовиться к сеансу радиосвязи. Вы идете?

Он посмотрел мне в глаза.

— Да,— был его ответ.

Лоерз отправил три сообщения, затем принял несколько ответных радиограмм, имеющих отношение к его предыдущим передачам. Хайнрихе, конечно, послал одного из своих людей следить за его работой, и он сидел с наушниками, готовый мгновенно включить радиопомехи, если бы Лоерз попытался выдать нас. Но ничего подозрительного не произошло.

(Примечание американского редактора: Лоерз после войны утверждал, что Лондон дал ему инструкцию делать ошибку на шестнадцатой букве в каждом сообщении; отсутствие этого «подтверждающего знака» означало бы, что он попал в руки врага. Он смог скрыть эту уловку от немцев, и, таким образом, все переданные им потом радиограммы содержали предупреждения, однако Лондон их почему-то проигнорировал.).

Так началась операция «Нордпол» («Северный полюс»), как мы ее назвали.

Как долго удастся поддерживать эту радиосвязь с Лондоном? Если шифр радиограмм предполагает какие-то неизвестные нам знаки, подтверждающие подлинность выходящего на связь оператора, то вполне может быть, что наш подлог уже раскрыт.

Во время следующего сеанса связи из Лондона поступило указание: подготовить место для выброски большого количества снаряжения для диверсий и нового агента. Это известие совершенно вывело Лоерза из равновесия. Он заявил, что больше не будет ничего передавать, потому что не может способствовать тому, чтобы его товарищи попадали в наши лапы.

— Мы в любом случае схватим этого человека,— сказал я ему,— будете вы нам помогать или нет. Но если вы продолжите с нами сотрудничать, я надеюсь, что смогу склонить высшее руководство принять решение, чтобы никому из захваченных агентов не был вынесен смертный приговор. Подумайте над своим решением.

Лоерз снова сел за передатчик. (Вопреки моим надеждам, из 54 английских и голландских агентов, схваченных в ходе операции «Нордпол», 47 не дожили до конца войны. В результате проведенных голландцами расследований выяснилось, что они были расстреляны в концлагере Маутхаузен в 1944 году. Их ликвидация явилась одним из множества преступлений, типичных для установленной Гиммлером системы, которые нельзя объяснить военной необходимостью. Память об этих жертвах бесчестного злоупотребления доверием, мысли о которых вызывают у меня только чувство стыда и горечи, и заставила меня взять ручку, чтобы написать эту историю.).

Сигнал о проведении этой первой выброски поступил 27 марта, и в 23 часа вереница машин въехала в небольшой лесок поблизости от места, где уже по углам большого треугольника стояли три человека с мощными красными фонарями. Мы прождали два часа. Неужели британцы разгадали нашу игру? Уж не везут ли они сейчас к светящемуся треугольнику внушительный груз взрывчатки, чтобы с помощью тротиловых бомб поднять нас всех на воздух?

Наконец мы услышали отдаленный гул моторов. Через непродолжительное время всего лишь футах в шестистах над нами пролетел самолет, и вслед за ним мы увидели над своими головами несколько черных пятен. С глухим стуком на землю упали четыре привязанных к парашютам контейнера, на пятом парашюте спустился агент. Двухмоторный бомбардировщик, набирая высоту, мигнул на прощание навигационными огнями и вскоре исчез в темном небе. Мы с Хайнрихсом в молчаливом поздравлении пожали друг другу руки.

Вернувшись с места выброски, мы радировали в Лондон, что сброшенный агент благополучно приземлился и находится в надежных руках. Потом несколько недель было тихо, и нам это показалось дурным знаком, потому что появились сведения, что англо-голландская разведка проводит в стране операции — и делает это без нашего участия. Среди прочего в районе Утрехта заработал новый передатчик, а в апреле около Хольтена был обнаружен труп парашютиста с пробитым черепом: он ударился о каменный водосточный желоб при приземлении. Я начал беспокоиться по поводу нашей радиоигры с RLS: было похоже, что англичане что-то заподозрили.

Да, судя по всему, наш первый успех недолго бы сказывался, если бы не то, что случилось потом: по чистой случайности в наших руках оказались все каналы, по которым Лондон контролировал действия своих агентов в Голландии!

Без нашего ведома в страну были заброшены по двое еще шесть агентов, и каждая пара имела свой радиопередатчик. Но при выброске, как мы узнали позднее, один радист, Мартенс, погиб (это его тело было найдено у каменного водостока), а два радиопередатчика были повреждены. Поэтому остальным агентам пришлось выходить на связь с помощью последнего уцелевшего аппарата, получившего кодовое название «Трумпет». Когда Лондон дал указание RLS связаться с одним из агентов Трумпета, нам стала известна и эта группа.

Трумпет попал к нам в руки вместе с шифрами и планами действий по налаживанию связи — мы использовали его в ходе операции «Нордпол» для установления второго канала связи с Лондоном и обозначили зону для выброски агентов, взрывчатки и оружия для членов этой группы. Мы предложили, чтобы первая выброска была произведена недели через две.

Тем временем план по связи погибшего радиста Мартенса был найден у его напарника Андринги. Мы передали в Лондон с помощью Трумпета, что Андринга нашел в подполье подходящего радиста, который сможет выполнить план Мартенса по связи, используя его починенный радиопередатчик. Для проверки компетентности новичка Лондон провел пробную передачу, и кандидатура державшего это испытание немецкого радиста была одобрена. Таким образом мы установили третий канал связи с Лондоном.

Где-то в середине мая Хайнрихе доложил, что он подозревает, что Лоерз в конце каждого своего последнего сообщения передает лишние буквы. Мы с тревогой стали ждать, проявятся ли у Лондона какие-нибудь подозрения. Но, судя по всему, их не было. Однако мы все же прекратили радиосеансы с участием Лоерза, сообщив, что подключаем к работе «запасных» радистов. К нашему удивлению, их назначение было сразу санкционировано.

В дальнейшем, по мере прибытия и арестов новых агентов, наши люди сразу начинали работать на их передатчиках. При этом существовал риск, что «почерк» кого-нибудь из радистов записали в Лондоне перед его отправлением, и в этом случае сколь-нибудь успешно имитировать его не представлялось бы возможным. В разное время мы имели до 14 радиоканалов, с которыми управлялись только шесть немецких радистов!

Начиная с июня операция приобрела невероятный размах. Выброски осуществлялись будто с ленточного транспортера. Решение Лондона пересылать в дальнейшем всех агентов и грузы через существующие каналы было поистине трагической ошибкой нашего противника. Ведь всего одна контрольная группа, выброшенная «вслепую» и без нашего уведомления, могла бы сорвать операцию «Нордпол».

В июле Лондон поручил группе RLS особо важное задание: произвести разведку с целью выяснения, можно ли взорвать мачтовые антенны радиостанции в Катвейке, при помощи которой германское адмиралтейство поддерживало связь со своими подводными лодками в Атлантике. Руководителем подрывной группы был назначен агент Тейс. Я отправил в Катвейк разведывательную команду и затем сообщил в Лондон о том, что они обнаружили: разрушение мачт не представляет особых трудностей, а также что Тейс и его люди находятся поблизости и ожидают приказа к действиям. К тому времени, когда этот приказ поступил, я придумал причину для «провала».

Два дня спустя RLS передал в Лондон такое сообщение: «Попытка в Катвейке неудачна. Наши люди попали на минное поле. Пятеро пропали без вести. Тейс и остальные возвратились, среди них двое раненых», а на следующий день послал еще одно: «Двое из пяти пропавших вернулись. Трое остальных погибли в бою. Противник усилил охрану Катвейка и остальных радиостанций».

В ответ пришла радиограмма: «Очень сожалеем о ваших потерях. Метод защиты новый и непредвиденный. Необходима крайняя осторожность. Сообщайте обо всем необычном».

Я позаботился, чтобы в голландской прессе появилось упоминание об этом деле. В статье говорилось, что преступные элементы предприняли попытку взрыва радиостанции и что захваченные орудия преступления указывают на содействие врага. Я рассчитывал, что мои оппоненты в Лондоне ознакомятся с заметкой, получив газеты через нейтральные страны. Через пару недель Лондон передал RLS поздравление с попыткой диверсии в Катвейке.

Получилось так, что решающая фаза «Нордпола», длившаяся с июня 1942 года до весны 1943-го, протекала в рамках проводимой англичанами и голландцами операции «Марроу». Возглавлять «Марроу» назначили агента по имени Ямбрус, и его задачей было — как мы узнали после его разговора с нашими «представителями подполья» перед его арестом — установить контакты с руководителями голландской организации «Ордединст»[9] и побудить их создать шестнадцать боевых и диверсионных групп по сто человек в каждой.

Нам не были известны лидеры «Ордединст», и мы передали в Лондон, что в высшем руководстве этой организации заметны признаки деморализации, что в ряды его членов проникли немецкие осведомители, и предложили, чтобы Ямбрус вошел в контакт с другими, заслуживающими доверия руководителями.

Создание фиктивной организации «Марроу» началось в августе 1942 года. «Формирование» 16 групп шло так успешно, что к ноябрю Лондон прислал к нам еще 17 агентов, среди них было пятеро радистов со своими передатчиками и собственными частотами. Радируя, что обучение проходят уже около полутора тысяч человек, мы тем самым давали понять, что очень нуждаемся в одежде, обуви, табаке, чае, и как-то ночью получили целых пять тонн этого груза!

С января по апрель 1943 года в наши руки попало еще семнадцать агентов, включая семь радистов с рациями, и я оказался перед необходимостью снабжения Лондона информацией о деятельности почти полусотни агентов. Долго так продолжаться не могло — шестеро наших радистов уже едва справлялись, поэтому мы запросили и получили у Лондона разрешение на консервацию «в целях конспирации» части занятых в операции «Марроу» раций.

Однажды мы оказались близки к провалу. Это случилось, когда к нам был заброшен агент по имени Йонгели с псевдонимом «Эри». После своего ареста он заявил, что для подтверждения своего благополучного прибытия должен сразу послать в Лондон радиограмму: «Экспресс пришел вовремя». Допрашивавшие его контрразведчики почувствовали себя в затруднении: не пытается ли он нас провести?

Я отправился, чтобы встретиться с Йонгели. Спокойно отвечая на мои вопросы, он повторял, что ему нужно незамедлительно передать сообщение: «Экспресс пришел вовремя», в противном случае в Лондоне поймут, что он попал в руки немцев. Наконец я изобразил глубокую задумчивость и, делая вид, что поверил ему, проговорил, что он может послать свою радиограмму, — и неожиданно посмотрел на него. Я увидел, как торжеством блеснули его глаза — он все же хотел перехитрить нас!

Когда пришло время очередного сеанса связи, мы отправили такое сообщение: «Произошла неприятность. Эри приземлился неудачно и находится без сознания. Доктор установил тяжелое сотрясение», через три дня еще одно: «Вчера Эри на некоторое время пришел в сознание. Доктор надеется на улучшение», а на следующий день: «Эри внезапно умер. Надеемся поставить ему после победы памятник».

Все шло успешно: Лондон предпринимал обычные меры предосторожности, но там не могли даже предположить, что все средства связи в Голландии и все их агенты находятся в руках у немцев.

Вскоре после этого события англо-голландский разведывательный центр начал настаивать на отправке обратно в Англию для консультаций руководителя операции «Марроу» агента Ямбруса, и нам пришлось изобретать разные отговорки. Главной причиной, по которой Ямбрус не мог вернуться, как мы объясняли, была сложность и ненадежность пути в Испанию. Для подкрепления этой версии мы время от времени посылали сообщения об отправленных во Францию агентах, которые не доехали — и не вернулись. Когда Лондон затребовал информацию о местах в Голландии, где мог бы совершить посадку самолет, чтобы забрать Ямбруса, мы ответили, что не можем найти подходящей площадки, а когда специальный полет уже казался неминуемым, неожиданно послали предупреждение, что условленное место небезопасно. В конце концов мы прибегли к единственному оставшемуся у нас выходу: мы сообщили, что Ямбрус исчез после проведенной «немецкой полицией облавы в Роттердаме».

Для исправления ситуации с переправкой, в Голландию была заброшена группа «Гольф». Она имела своей задачей организацию надежных курьерских путей и каналов переправки людей через Бельгию и Францию в Испанию и Швейцарию. Мы подождали шесть недель, пока «Гольф» не радировал в Лондон, что налажен надежный маршрут до Парижа и что сопровождающим будет опытный человек по имени Арно. На самом деле Арно был унтер-офицером абвера; изображая из себя беглеца-француза, он эффективно налаживал контакты с подпольщиками и выходил на курьерские каналы противника.

Для «проверки надежности» налаженного «Гольфом» пути переправки людей мы послали из Голландии в Испанию двух скрывавшихся в подполье английских офицеров-летчиков. Спустя три недели Лондон сообщил об их благополучном прибытии. После этого там, очевидно, сочли, что «Гольф» и Арно заслуживают полного доверия, в результате мы получили подробную информацию о трех организованных британской разведкой подпольцых центрах в Париже, занимавшихся налаживанием новых маршрутов пересылки людей. Немецкая контрразведка не предприняла в связи с этим никаких арестов, вполне резонно полагая наблюдение и контроль гораздо более полезными.

В последующие месяцы «Гольф» исправно выполнял свою миссию, переправляя б Испанию сбитых над Голландией и Бельгией летчиков союзников, которые, проделывая длинные и сложные путешествия, не подозревали, что все время находятся под крылом немецкой контрразведки. Мы продолжали уведомлять Лондон об их отправках, сообщая их имена и звания, и их благополучное прибытие способствовало достижению нашей цели: повышению доверия к деятельности «Гольфа» без нанесения вреда операции «Нордпол».

В конце сентября из тюрьмы в Харене убежали два пятидесятилетних агента, Уббинк и Доурлейн. Я был уверен, что эти смелые и решительные люди сумеют добраться до Англии, и тогда наша операция будет раскрыта.

С началом декабря передаваемые из Лондона послания стали сухими и бессодержательными. Было ясно, что Уббинк и Доурлейн благополучно добрались, и теперь Лондон будет пытаться провести нас. Но мы не подавали вида, что догадались, что надутый нами огромный пузырь наконец лопнул, и продолжали действовать в том же духе. Радиограммы из Лондона становились все более и более однообразными.

Наконец в марте 1944 года я направил в Берлин предложение о прекращении операции «Нордпол» отправкой последнего послания, и лицам, отвечавшим, как нам было известно, за проведение разведывательно-диверсионных операций в Голландии. Была отправлена радиограмма:

«Господам Бланту, Брингаму и К°, Лондон. Мы понимаем, что вы прилагаете усилия к тому, чтобы продолжить свое дело в Голландии без нашего участия, и очень сожалеем по этому поводу, проработав долгое время вашими единственными представителями в этой стране при нашем взаимном удовлетворении. Тем не менее, мы можем заверить вас, что₉ если вы задумаете нанести нам визит с далеко идущими планами, вашим эмиссарам будет оказано такое же внимание, как прежде, и такой же теплый прием».

Послание было радировано в Англию открытым текстом по всем десяти передатчикам 1 апреля. Дата представлялась особенно подходящей. Операция «Нордпол» закончилась.

Джордж УИЛЛИС. ТАЙНОЕ ПРОНИКНОВЕНИЕ. (фрагменты из книги).

Однажды поздно вечером — это было вскоре после Перл-Харбора — когда я, состоя на службе в военно-морской разведке, находился на дежурстве в управлении Третьего военно-морского округа Нью-Йорка, тишину помещения нарушил стук телетайпа. Сообщение было послано из Вашингтона, и это именно оно подтолкнуло меня к тому, чтобы начать карьеру, если можно так выразиться, официального взломщика.

В сообщении говорилось, ЧТО есть сведения О ТОМ, ито атташе некоего посольства в Вашингтоне сжигают каждую ночь все скопившиеся за день бумаги, и спрашивалось, не могли бы мы установить, не занимаются ли в консульстве этой страны в Нью-Йорке тем же самым.

Я запросил у начальника моего подразделения разрешение попытаться проникнуть в консульство и выяснить данный вопрос. В отличие от многих других начальников, этот человек считал естественным использовать все шансы и рисковать карьерой ради задач, которые, как он понимал, должны быть выполнены.

— Давайте,— был его ответ.— Но помните, что консульство является территорией иностранного государства. Поэтому, если вас там застукают, в морском министерстве испытают крайнюю неловкость.

Я хорошо это понимал и постарался разработать надежный план. Первым делом я встретился той же ночью с администратором здания, в котором снимало помещение консульство, и показал ему свое удостоверение. Администратор, как оказалось, был ветераном флота и с готовностью согласился мне помочь, сообщив, что ночью консульство никто не охраняет за исключением одного человека у специального лифта.

Я одолжил у него комбинезон уборщика и, делая вид, что работаю в этом здании, поднялся на другом лифте этажом выше консульства и спустился вниз по лестнице. После этого, пользуясь ключами, которые мне дал администратор, я зашел внутрь консульства и сразу почувствовал запах гари. Пустые мусорные корзины свидетельствовали о том, что все бумаги были уничтожены. Но здесь еще находились сейфы, встроенная стальная камера и целый ряд запертых шкафов для хранения документов, и я был уверен, что уж в них-то хоть одну важную завалящую бумажонку найти можно.

Я решил, что вернусь сюда с разрешением или без него вместе с людьми и инструментами, необходимыми для вскрытия этих сейфов и шкафов. Мой начальник снова дал свое «добро», причем на этот раз он принял решение без ведома руководства в Вашингтоне, а ведь он понимал, так же как и я, что нюхать на дежурстве, чем пахнет из мусорных корзин,— это одно дело, а взламывать сейфы — совсем другое.

— У меня только одно условие,— сказал мне начальник.— Вы должны подобрать себе таких людей, чтобы после вашей работы никто не смог бы заподозрить, что вы подходили к сейфам.

На следующее утро я приступил к отбору своей команды: слесаря, специалиста по сейфам; человека со знанием языка, который мог бы читать бумаги и заключать, какие из них стоит переснять, и первоклассного фотографа. Британские контрразведчики «одолжили» нам худую, робкую на вид деву пятидесяти лет, которая при помощи чайников и кастрюль могла вскрыть любой запечатанный пакет так, что следы этого потом обнаружить было невозможно даже при просвечивании ультрафиолетовыми лучами. Кроме того, мы организовали людей в группу оповещения, которые должны были предупредить нас, если бы вдруг появился кто-нибудь из сотрудников консульства.

Во время первого проникновения моей наспех собранной команды на «территорию чужого государства» все вели себя воистину как дилетанты. Мы бродили по консульству, толпились то в одном помещении, то в другом, любопытствуя, как идет открывание замков, а когда был вскрыт первый сейф, мы все сгрудились около него, стараясь заглянуть внутрь. К тому же мы были не особенно бдительны, чтобы позаботиться как следует замести следы своего посещения, но каким-то образом оно осталось незамеченным, и наши визиты продолжились в последующие ночи.

Однажды фотокамера неожиданно упала на пол с громким стуком. Ничего не произошло, но лифтер, должно быть, утром доложил о ночном шуме. Следующей ночью шестое чувство подсказало мне, что что-то не в порядке, и я решил сначала пойти посмотреть сам, прежде чем вести всю группу. Я надел рабочий комбинезон и, сопровождаемый старшим уборщиком, зашел внутрь консульства. Неожиданно зажегся свет, и перед нами предстали консул и охранник с пистолетами в руках. Наша рабочая одежда спасла ситуацию, и консул извинился, сказав, что он подумал, будто мы взломщики.

После этого, наблюдая за консульством из соседнего здания, я видел, что туда каждый день в пять часов приходит охранник и остается до утра. Естественно, что, пока он там находился, наши посещения были невозможны, и я решил от него избавиться. Как-то ночью я поднялся на второй этаж и с грохотом уронил на пол стул вблизи шахты лифта, после чего быстро спустился вместе со стулом на цокольный этаж. Через полчаса на такси приехал вызванный охранником консул. Из соседнего здания мы видели, как он торопливо н настороженно обходил свои помещения. Прошло несколько ночей, и я опять грохнул стулом. На этот раз вызванный консул был крайне рассержен, ему уже явно надоело вылезать по ночам из кровати по каким-то пустякам. На следующий вечер охранник не появился, очевидно, консул уволил его.

Мы продолжили свои осмотры, Конечно, теперь, помня о подозрительности консула, мы вели себя более осторожно. Потрудиться нам пришлось изрядно, и, прежде чем мы закончили свою работу, прошло десять недель. Но когда она, наконец, была завершена, мы имели фотокопии всех имевшихся в консульстве важных документов, шифровальные коды, картотеку резидентов стран — союзниц Германии в Соединенных Штатах и массу других материалов, свидетельствующих о том, что нацисты используют это консульство для ведения интенсивной шпионской работы.

В течение двух следующих лет я совершил еще около полутора сотен подобных тайных проникновений, и мы ни разу не попались. Последнее обстоятельство было для нас весьма существенным, так как мы действовали фактически на свой страх и риск — наша деятельность была незаконной, и мы не могли, в случае чего, рассчитывать на признание и защиту нас правительством.

Когда 7 декабря 1941 года началась война, все американцы стали очень бдительными на предмет выявления вражеских шпионов. Наш телефон звонил не умолкая. Однажды ночью кто-то заметил вспышки света в окне пентхауза, дома на крыше небоскреба,— шпион посылает сигналы! Мы вломились в дверь и застигли «шпиона» на месте — «световые сигналы» посылала лампа, подогревающая воду в стоящем у окна огромном аквариуме с тропическими рыбами, то включаясь, то выключаясь. Нам сообщали то о подозрительных личностях, посылающих радиограммы при помощи коротковолновых радиопередатчиков, то о замеченных в Гудзоне германских подводных лодках, и все эти сигналы нам приходилось проверять.

Подобная деятельность выглядела несерьезной, и я начал подумывать о секретах, хранившихся в шкафах и сейфах сотен офисов контролируемых немцами корпораций, занимавшихся коммерцией в Соединенных Штатах. Оттуда, а не из телефонных звонков разных сумасшедших наша разведка могла почерпнуть важную информацию. Идея тайного осмотра — или, говоря прямо, взлома — уже оформилась у меня в голове, а наш недавний успех при обыске подозрительного консульства обеспечил одобрение этого метода у высшего начальства.

На самом деле из-за нашего первоначального успеха едва не завалилось все дело. Мы сознавали, что все еще были недостаточно опытными, но руководство решило, что теперь можно начинать широкомасштабное тайное вторжение с целью осмотра всевозможных шкафов и сейфов. В связи с этим нам предстояло обучить пятьдесят человек премудрости открывания замков и еще большее число людей — аккуратному вскрыванию сейфов.

Держать нашу деятельность в секрете от «клиентов» оказалось гораздо проще, чем от собственных граждан. Основанная нами учебная лаборатория приобрела неуместную известность благодаря посещавшим ее офицерам. Наши специалисты охотно показывали этим джентльменам, как легко вскрыть шкаф куском проволоки или сломанным полотном ножовки, как открываются замки, распечатываются письма, и прочие вещи, которыми нам приходилось заниматься во время осмотров. При этом нередко упоминались разные случаи из нашей практики. Полученная таким образом информация вскоре стала темой застольных разговоров. Побывавшие у нас офицеры и разные другие люди, которые не являлись членами групп проникновения, находили подобные рассказы прекрасным средством, чтобы произвести впечатление на своих подружек. Однажды за коктейлем на какой-то вечеринке я услышал от молодой женщины подробный рассказ об одном из наших тайных проникновений, переданный ей каким-то штабистом, выдававшим себя за члена нашей команды.

Мы усовершенствовали наши методы и снаряжение до такого уровня, что смогли бы выполнить нашу первую работу, занявшую у нас десять недель, за одну ночь. Но на планирование и подготовку проникновения иногда уходил целый месяц.

Теперь каждому нашему скрытому визиту предшествовало тщательное изучение всех клочков бумаги, подобранных в находящемся под подозрением офисе убирающим персоналом. Во многих случаях порванные и обгоревшие кусочки деловых писем и бумаг подтверждали необходимость проведения тщательного осмотра. Один подозреваемый постоянно рвал и сжигал свои письма, но как-то его секретарша выбросила свои стенограммы в мусорную корзину целыми и невредимыми, и расшифровка этих записей позволила нам прочитать одно очень важное письмо, составленное шесть недель назад.

Под руководством тихой женщины из британской контрразведки мы совершенствовали свои навыки по вскрытию запечатанных пакетов. Мы научились затемнять окна своими занавесями так, что можно было работать с включенным светом; действовать в полной тишине до тех пор, пока не проверим все возможные места установки микрофонов; покрывать слоем угольнотальковой пыли при помощи специального устройства все задетые запыленные поверхности или стопки документов; обнаруживать ловушки; делать наброски содержимого сейфов, чтобы после осмотра все сложить точно, как было. Одна из машин нашей команды была оборудована коротковолновым передающим и принимающим радиоустройством, три других миниатюрных прибора были вмонтированы в чемоданчики, которые мы носили с собой. Только в попытке обучить не имеющих технических навыков членов нашей группы открыванию замков мы не добились особого успеха. Техника открывания замков и вскрывания сейфов требует совершенного знания механизма запирающих устройств и не меньше^ года регулярной практики.

Один из наиболее богатых на добычу осмотров был проведен нами в Чикаго в располагавшихся на 12-м этаже обширных апартаментах Стивена К.Зиггли. Официально этот человек занимался банковским делом и страхованием и имел широкую известность. Но у американских властей появилось подозрение, что Зиггли имеет и другое, более интересное дело: руководство нацистской шпионской сетью. Этот человек поддерживал свой бизнес за счет капитала нейтральных европейских государств, но больше всего связей имел с Германией.

Снимая офис в Чикаго, Зиггли настоял на значительных переделках, перепланировав его так, что посетителю, прежде чем попасть в его кабинет, приходилось проходить через четыре помещения, полных его бдительных сотрудников. Вскоре после въезда туда он пожаловался администрации здания, что беспечные уборщицы выбросили важный документ, и заявил, что наймет собственный персонал для уборки своих помещений.

В течение трех месяцев мы изучали все бумажные обрывки из конторы Зиггли. У него была склонность к машинальному рисованию, и почти все его закорючки и черточки складывались в маленькие пушки и корабли, самолеты и бомбы, а иногда попадались рисунки, очень напоминавшие радары. Наконец мы решили предпринять тайное проникновение.

Я, как ведущий агент, имел при себе револьвер и дубинку, так же как и три человека из группы наблюдения и прикрытия. У всех остальных были газовые распылители типа карандашей. Моей первой задачей было налаживание сотрудничества с администратором здания. И он и владелец здания — о них были предварительно наведены справки — были готовы помочь. Только владелец попросил, чтобы мы придумали какое-нибудь правдоподобное объяснение своему появлению. Я предложил, чтобы мы представились группой инженеров, прибывших проверить устойчивость здания.

— Все здания,— объяснил я,— покрываются трещинами от точек концентрации напряжений из-за колебаний, и вполне естественно, что, ввиду возможности авианалетов, у вас может возникнуть желание проверить такие места. К тому же мы сможем отключить на время осмотра лифг под тем предлогом, что его вибрации мешают работе чувствительных измерительных приборов. Это исключит внезапное появление нежелательных людей.

— О’кей,— сказал хозяин.— Будьте инженерами.

После этого были проверены пять работников, обслуживавших здание по ночам, и один из них, личность которого вызывала сомнения, был переведен в дневную смену. Тем временем наши радиоспециалисты нашли поблизости от дома подходящие места для парковки, а два человека из группы наблюдения, одевшись малярами, занялись покраской холла рядом с входом в помещения Зиггли. Через два дня «маляры» сообщили, что знают в лицо всех его сотрудников.

После этого я вместе со своим специалистом по замкам произвел предварительный осмотр офиса. Очень тихо — так как мы знали, что если Зиггли действительно был шпионом, то внутри могли быть микрофоны,— мой напарник приступил к открыванию сложного наружного замка, и через пятнадцать минут дверь была отперта.

Мой напарник остался у двери, занявшись изготовлением ключа, а я обошел все помещения и быстро нарисовал на плане, который мне дал домовладелец, все возведенные Зиггли перегородки, а также отметил места, ще стояли кресла, столы, шкафы с бумагами, и другие особенности обстановки. После этого я приступил к поиску ловушек. На подоконнике у стола Зиггли лежал большой кейс, от которого к розетке тянулись два провода. Я отсоединил их и открыл чемоданчик. Внутри лежал звукозаписывающий прибор высокой чувствительности — коща в кабинете начинался разговор, он автоматически беззвучно включался и записывал его на пленку.

В полке за столом Зиггли я нашел один микрофон, а под маленьким столиком в центре кабинета — второй. В офисе, разумеется, имелся «невзламываемый» сейф, и я отметил, сколько ручек с цифрами на нем было. Перед тем как уйти, мы огляделись, убедившись, что все вернули на свои места, отполировали пол, на котором остались следы наших каблуков, и восстановили с помощью нашего угольно-талькового распылителя тонкий слой пыли на кейсе. На обратном пути я осмотрел все возможные ходы отступления на случай непредвиденного прихода сотрудников и приметил туалетную комнату за несколько дверей от офиса Зиггли на предмет использования ее для съемок камерой.

Через три дня после нашего первого визита, приблизительно в час ночи, наша команда в количестве одиннадцати человек подъехала к зданию на нескольких автомобилях и большом крытом грузовике, на котором значилось: «Нортвест Энджиниринг Компани». Мы на самом деле сняли небольшой офис, и в чикагском справочнике появился его телефон и адрес. В ящиках и чемоданчиках, помеченных названием нашей компании, которые мы сняли с грузовика, лежали и наши инструменты для проведения осмотра и приборы для измерения колебаний здания. Двое людей остались сидеть в грузовике: радиооператор и человек из группы наблюдения, который помнил в лицо всех сотрудников Зиггли,— через незаметную снаружи щель в стенке кузова ему был хорошо виден вход в здание.

В вестибюле я подошел к администратору — так, будто первый раз его видел,— и показал копию контракта на обследование строения, подписанную его владельцем. Я попросил, чтобы лифты были временно объявлены неработающими и два из них были реквизированы «инженерами», которые развезли по разным этажам оборудование, а потом спустились, либо поднялись на двенадцатый. Они оставили в лифтах свои плащи, шляпы и ботинки, предупредив лифтера, что даже стук каблуков создаст в здании вибрации, которые исказят показания приборов.

Один из наших людей, вооруженный ключом, который сделал специалист по замкам, пошел вперед, чтобы хугкрыть офис Зиггли и убедиться, что группа не попадет в западню. В случае чего он должен был прикинуться взломщиком и постараться скрыться. Никаких препятствий не возникло, и он сразу прошел в кабинет Зиггли, отсоединил звукозаписывающее устройство, повесил светозащитные шторы и включил свет. После его сигнала зашли все остальные, и каждый занялся своим делом. Радист установил связь с радиооператором в грузовике, кинооператор начал устанавливать свою камеру в туалетной комнате, специалист по замкам стал отпирать офис напротив, который мы могли бы использовать в случае необходимости быстро исчезнуть.

Через четверть часа после начала работы радиооператор из грузовика сообщил, что в здание вошел один из сотрудников Зиггли. Люди быстро собрали свои инструменты, и не прошло и десяти минут, как в офисе Зиггли не осталось никаких следов нашего пребывания. Мы укрылись в помещении через холл и снова установили радиосвязь с грузовиком.

Тем временем два наших человека из группы прикрытия задерживали пришедшего в соответствии с заранее разработанным сценарием. Один из них стал настаивать, чтобы он показался администратору, и пять минут названивал по пустым телефонам, «пытаясь» его найти, другой пустился в подробные технические объяснения проводимых в здании исследований.

— Вы помешаете важной работе,— настойчиво говорил он.— Неужели вы не можете подождать с вашей работой до завтра?

— Честно говоря,— признался сотрудник,— я не собираюсь работать. Дело в том, что я привел свою девушку в бар за углом, а у меня кончились деньги. Я хотел только взять бутылку виски из своего стола. Это займет не больше минуты.

В конце концов, его подняли на лифте на 12-й этаж и ждали там, пока он ходил в офис за своей бутылкой. После того как он вышел из здания, один из наших людей проследил за ним, пока'он не присоединился к своей девушке в баре. Мы продолжили свою работу.

«Невзламываемый» сейф Зиггли наш эксперт открыл за двадцать минут. Мой взгляд сразу упал на опечатанную упаковку с красным почтовым штампом и пометкой: «Получено в 17.10». Значившаяся дата указывала на предыдущий день. Очевидно, посылка пришла в самом конце рабочего дня, и Зиггли, зная содержимое, положил ее в сейф нераспечатанной. Я вручил ее специалисту по конвертам и печатям.

Обернув посылку целлофаном и прорезав в нем на месте сургучных печатей дырки, он замесил некоторое количество пасты, которой пользуются дантисты для установки пломб, и сделал с них слепки, после чего растопил печати вдоль края оберточной бумаги нагретым паяльником. В посылке находилась книга с кодами. Фотограф отснял все страницы и вернул книгу эксперту по печатям. Последний, размягчив паяльником сургуч, вновь опечатал упаковку с помощью сделанной из зубоврачебной пасты формы, и новые печати выглядели совершенно как прежние, никаких следов вскрытия не осталось.

А мы тем временем изучали в сейфе то, что выглядело как ловушка,— шнурок, лежавший зигзагообразно на покрытой пылью жестяной коробке, и нам понадобилось двадцать минут, чтобы пометить его положение и установить, что он никуда не тянется. После этого все содержимое сейфа было извлечено и исследовано «оценщиком», так же как и все бумаги и документы из столов и шкафов.

Все, что было признано заслуживающим внимания этим специалистом, который знал четыре языка и в ходе осмотра пользовался всеми, фотографировалось. Фотограф работал с невероятной скоростью — меньше чем за час он сделал две тысячи снимков писем, шифров, отчетов и разного другого материала.

После завершения осмотра мы собрались в вестибюле и там устроили для работавших в ночную смену людей целое шоу с упаковыванием наших измерительных приборов и проведением «сложных вычислений». Мы не погрузили еще и половины ящиков, когда в вестибюль вбежал Зиггли. Приходивший ранее его сотрудник, проведя в баре два часа и как следует «нагрузившись», позвонил ему и сообщил о толпе людей, бродивших по зданию с подозрительного вида приборами. Встревоженный Зиггли подбежал к лифту и потребовал, чтобы его немедленно подняли. Уверенные, что он не обнаружит никаких признаков нашего посещения, мы не стали этому препятствовать.

Через двадцать минут Зиггли появился довольный и веселый. Очевидно, он нашел все ловушки в порядке и ничего не заподозрил. Он проявил большой интерес к разбросанному по вестибюлю измерительному оборудованию и был явно обрадован, когда один из «инженеров» сказал ему, что здание стоит надежно. Наконец весело посвистывая, Зиггли удалился. Должно быть, так беспечно насвистывал он в последний раз, потому что через два дня в его офис тихо вошли двое в штатском и так же тихо его увели.

Мы пришли к окончательному заключению, что Зиггли руководил нацистской шпионской сетью из дюжины агентов, действовавших в шести крупных американских городах. Имена и адреса этих агентов мы нашли в бумагах в его сейфе вместе с инструкциями по использованию микропленок, симпатических чернил и тому подобным. В течение месяца все агенты Зиггли были арестованы, и его шпионская сеть прекратила свое существование. Но ни он сам, ни его подручные понятия не имели, почему это произошло.

К этому времени — в полную противоположность нашему первому неуклюжему проникновению в иностранное консульство — мы действовали четко по системе, которая не оставляла шансов для провала. Дело Баты, наверное, лучше всего иллюстрирует изменения и улучшения, которые претерпела наша техника.

Однажды был арестован некто Густав Йенсен, ответственный и пользовавшийся доверием работник одного из военных заводов на западе, после того как у него в пиджаке во время обычной проверки в целях соблюдения секретности были найдены чертежи нового секретного оружия. Йенсен, работавший инженером в отделе, где разрабатывалось это оружие, утверждал, что положил схемы в свой карман во время работы и просто забыл о них. Учитывая прежние заслуги и заметный вклад в военно-промышленные достижения компании, его, строго предупредив, отпустили. Однако начальник отдела безопасности завода не был удовлетворен объяснением Йенсена и установил за ним наблюдение.

Густав Йенсен был натурализовавшимся американцем, родившимся в стране, которая теперь оказалась оккупированной нацистами и имела в Лондоне правительство в изгнании. Он пользовался большим уважением среди знакомых и считался настроенным решительно проамерикански. Но его сосед, восторженно отзываясь о положительных качествах Йенсена, упомянул одно обстоятельство, которое значительно усилило подозрения шефа отдела безопасности.

— Густав очень умный человек,— сказал он.— Он не только толковый инженер, делающий большую работу на заводе,— он и для себя мастерит разные вещи. Совсем недавно он сам собрал фотостат и теперь держит его в подвале.

Фотостатический аппарат? Тут уже явно пахло шпионажем, и дело было передано в наши руки. Досье Йенсена показало, что в своем заявлении о приеме на работу он упомянул имя полковника Баты, важного должностного лица в нью-йоркском представительстве правительства в изгнании его прежней страны. Мы знали, что полковник Бата во время первой мировой войны занимался шпионской деятельностью, и казалось разумным теперь проверить его. Меня направили совершить предварительный осмотр офиса полковника в Нью-Йорке.

— Очень хорошо, что вы пришли,— такими словами встретил меня администратор здания.— Эти люди здорово беспокоят меня — они занимают весь десятый этаж и несколько помещений на одиннадцатом. К ним постоянно приходят визитеры, и они все время жгут бумагу в своих мусорных корзинах.

Мы просмотрели регистрационную книгу в вестибюле и решили, что лучше всего будет прийти в субботу ночью. В следующую же субботу мы пришли к администратору, который провел нас на 10-й этаж. Фотограф, используя инфракрасное оборудование, позволявшее вести съемку в темноте, сделал снимки всего этажа, а также помещений наверху.

Офис был очень большим. Только в одном помещении стояло 140 запертых шкафов с бумагами. Я переписал серийные номера замков всех шкафов и ящиков столов и тип и размер каждого сейфа. Серийные номера должны были помочь при изготовлении ключей, а предварительная информация о сейфах — помочь нашему эксперту освежить свою память о тех моделях, с которыми ему придется работать.

Было ясно, что предстоящая акция будет сложной и для проведения осмотра потребуются все наши люди и все имеющееся у нас снаряжение. Нам должны были понадобиться две фотокамеры, машина с рацией, портативные рации на обоих этажах и не меньше двадцати человек.

Люди из группы наблюдения и прикрытия, одевшись уборщиками и ремонтниками, несколько дней работали рядом с офисами на обоих этажах, пока не смогли узнавать с первого взгляда всех основных сотрудников. Чтобы убедиться, что имеющееся в здании электрическое оборудование не помешает связи, мы заранее проверили работу в нем раций.

Для прикрытия своего появления мы решили опять использовать «измерение колебаний здания». Мы прибавили к своему оборудованию еще несколько бесполезных, но впечатляющих приборов, чтобы создать у ночного персонала здания ощущение своей причастности к важному делу. Вооружившись подобным реквизитом, наша команда была готова к осуществлению масштабного вторжения.

Машину с рацией мы припарковали на другой стороне улицы, откуда люди из группы наблюдения могли следить за входом в здание. По договоренности с администратором были открыты железные ворота грузового подъезда, через которые въехали два наших автомобиля с радистами и фотографами. Ворота были немедленно закрыты, и люди стали носить к лифту и поднимать на десятый и одиннадцатый этажи свое оборудование.

Два других автомобиля с группой «инженеров» подъехали к центральному входу, где были встречены администратором. Промешкав достаточное время, чтобы все могли увидеть их специфические приборы и увериться в важности и необходимости их приезда, они тоже поднялись наверх.

Эксперт по сейфам приступил к своей работе. И шкафы, и столы были быстро открыты заранее изготовленными ключами, и «оценщик» начал просматривать кипы бумаг. Через десять минут были сделаны первые снимки.

Тут с улицы пришло предупреждение, что из одного окна пробивается свет. Мы поправили соответствующую штору и услышали переданное из машины через улицу «О.К.». Работа продвигалась быстро, и еще через десять минут был открыт сейф. Мы работали без разговоров, и тишина стояла полная. Пользоваться питьевыми фонтанчиками и туалетами было запрещено, чтобы шум воды в трубах не выдал нашего присутствия. Извлечение, изучение и оценка всевозможных бумаг и документов осуществлялись с максимальной быстротой. Фотографы сделали более 6000 снимков.

Наконец работа была окончена, и мы собрались уходить. Все было разложено по своим местам, при помощи распылителя восстановлен слой пыли, покрывавшей содержимое небольшого сейфа, по всей видимости, не часто используемого, с полированных поверхностей столов и шкафов были стерты все отпечатки пальцев, а с ковров, по которым мы ходили в носках, щетками наши следы.

После нашего возвращения фотолаборатория проявила кассеты 35-миллиметровой пленки, и, как только они высохли, были отпечатаны фотографии, которые мы пометили и рассортировали. Теперь можно было оценить плоды нашего ночного труда.

Что мы имели? Во-первых, у нас в руках оказалась вся история деятельности Густава Йенсена. Мы узнали, что он был иностранным агентом, и имели теперь все сведения, которые он передал. Но помимо этого, мы раскрыли разведывательную штаб-квартиру, куда стекались все добытые в разных крупных городах Северной и Южной Америк военные секреты.

Осведомленность накинувшего на всю страну шпионскую сеть врага нас ошеломила. Например, мы обнаружили план вторжения союзников на Сицилию, которое должно было начаться через две недели!

Большую долю успеха, сопутствовавшего нам в наших тайных посещениях, следует отнести на счет работавших с нами опытных специалистов. Это были гражданские люди, которые, помогая нам, еженощно рисковали своей репутацией и жизнью. Если бы их схватили во время одного из ночных визитов, они никак бы не смогли оправдаться. Мы все действовали на свой страх и риск, но эти люди рисковали своим бизнесом или профессией. Неоднократно рисковал быть пойманным как взломщик один из известнейших фотографов страны, помогая нам при особенно сложных съемках.

Через какое-то время меня перевели из моей «поисковой» команды и назначили инструктором в школу Управления стратегических служб, где я стал обучать начинающих агентов УСС хитростям открывания замков и родственным этому делу премудростям. А в конце войны я отправился с группой своих «медвежатников» в Германию, где мы занимались сбором документов, которые потом были использованы в качестве улик для обвинения нацистов на Нюрнбергском процессе.

ХИТРОСТЬ ПРОТИВ ХИТРОСТИ 1943.

Наконец наступил год, когда стрелка весов войны начала склоняться в сторону нашей победы. На Тихом океане американцы отбили Гуадалканал, и теперь им предстояла тяжелая задача постепенного захвата одного за другим массы островов. Осенью союзники вторглись в Италию и стали упорно, ярд за ярдом, продвигаться под бешеным огнем нацистов вперед, освобождая от них эту древнюю страну.

С ожесточением боевых действий в дело дезинформирования противника были пущены главные шпионские козыри, приемы еще более изощренные, чем применявшиеся прежде. Это было время опасных тайных миссий и масштабных мистификаций, дерзких побегов пленных и скрытного создания вооруженных формирований в тылу врага. Это было время, когда в Лиссабоне и Стамбуле, в этих «нейтральных» шпионско-дипломатических центрах бурно расцвели международные кражи и интриги.

Никогда еще прежде психологические приемы ведения войны не оказывались таким важным оружием. Пропаганда стран Оси — Германии, Италии и Японии,— столь преуспевшая в одурачивании собственных народов, распространяла умело подаваемую ложь, злобные воззвания и деморализующие слухи. Союзники отвечали развитием информационных средств, воздействуя на противника через линию фронта.

Ускорение работы ученых по созданию более мощных средств поражения было объявлено высшим военным приоритетом, и каждая сторона старалась выведать эти вселяющие ужас секреты противника при помощи разведки и засланных агентов. Отряды специального назначения и самолеты союзников совершали отчаянные, самоубийственные нападения на объекты врага, чтобы помешать экспериментам по созданию оружия, которое могло бы принести ему быструю победу.

В результате до самого конца года никто не смог бы однозначно сказать, чем будет добыта решающая победа в этой грандиозной борьбе — силой оружия или силой хитрости.

Юэн МОНТЕГЮ. МЕРТВЕЦ, КОТОРЫЙ НАДУЛ НАЦИСТОВ[10].

На кладбище испанского города Уэльва, в 130 милях к северо-западу от Гибралтара, на атлантическом побережье, есть могила одного британца. Он умер от воспаления легких в сырой, туманной Англии, совершенно не подозревая, что упокоится под солнечным небом Андалузии. При жизни этот человек сделал для своей страны немного, после смерти спас жизни, вероятно, тысячам британцев и американцев.

Осенью 1942 года, когда уже развернулось победоносное вторжение в Северную Африку, было принято решение о нанесении следующего удара на Сицилии. Немцы могли этого ожидать, и нам надо было как-то разубедить их, заставить распылить силы.

У одного из моих коллег-контрразведчиков возникла идея. Немцам известно, что наши офицеры постоянно летают вдоль берегов Испании в Северную Африку. Почему бы нам не подбросить труп человека с поддельными документами в океан вблизи испанского побережья, как будто это курьер с потерпевшего катастрофу самолета? Если его вынесет на берег, его бумаги, скорее всего, попадут в руки нацистских шпионов.

После этого возникли практические вопросы. Мертвый человек не дышит, и если его тело бросить в океан, легкие водой не заполнятся, поэтому станет ясно, что он утонул уже после смерти. Противник заподозрит «подброс».

Мы осторожно поинтересовались у медиков: нельзя ли нам получить труп человека, которого можно было посчитать за утопленника? Наконец пришло сообщение: только что умер человек от пневмонии, при этом его легкие наполнились мокротой. У него имелись родственники, и мы, не вдаваясь в подробности, получили их разрешение забрать умершего — при условии, что его подлинная личность открываться не будет. С этого момента мертвец стал «майором королевской морской пехоты Уильямом Мартином». Его тело было помещено на хранение в морозильник.

Сразу было решено, что несущий дезинформацию документ будет составлен на высшем уровне. Я договорился с первым заместителем начальника имперского генерального штаба о составлении письма генералу Александеру, командовавшему 18-й группой армий в Африке.

Письмо содержало конфиденциальное объяснение, почему генерал не сможет получить все, что просит, у начальника штаба, и однозначно наталкивало на вывод, что целью нашего следующего нападения в Западном Средиземноморье будет не Сицилия.

В послании упоминались два возможных объекта вторжения: Греция и еще один, конкретно не названный, где-то в западной части Средиземного моря. Из письма также следовало, что мы хотим, чтобы немцы думали, что высадка произойдет на Сицилии, что мы будем использовать ее в качестве прикрытия нашей настоящей цели. Таким образом, если бы немцы попались на эту удочку, любая утечка информации о Сицилии стала бы восприниматься ими как наша умышленная дезинформация.

В дополнение к этому мы решили дать майору Мартину официальное сообщение лорда Маунтбэттена адмиралу сэру Эндрю Каннингему, главнокомандующему флотом в Средиземном море. В нем объяснялась цель миссии майора и в заключение говорилось: «Я полагаю, что Вы найдете в Мартине человека, который Вам нужен. Верните, пожалуйста, его обратно, как только нападение осуществится. Пусть он привезет с собой несколько сардин — они тут сейчас в большой цене!» Я подумал, что эта несколько вымученная шутка заставит немцев смотреть на Сардинию как на место нашей готовящейся высадки.

Дальше возникла сложность с изготовлением удостоверения майора Мартина с фотокарточкой — на всех снимках после его фотографирования он выглядел безнадежно мертвым. Но как-то на одном совещании я поднял глаза и вздрогнул, увидев через стол напротив себя «майора Мартина» — как две капли воды похожего на него офицера, которого мы и уговорили сняться для удостоверения.

После этого нам нужно было создать личность нашему мертвецу. Мы решили, что Мартин будет экспертом по десантным плавучим средствам и именно по этой причине полетит в Северную Африку. Еще он будет немного расточительным человеком, и в его кармане окажется письмо из банка Ллойд от 14 апреля 1943 года с предложением погасить превышение кредита в 80 фунтов стерлингов.

У каждого молодого офицера имеются романтические связи — майор Мартин тоже недавно познакомился с очаровательной девушкой по имени Пам, и у него в бумажнике лежали два ее письма и фотокарточка. Эти письма многократно складывали и разворачивали, так что они приняли вид много раз прочитанных. Возможно, причиной перерасхода послужила его помолвка, так как в кармане лежал чек на 53 фунта за обручальное кольцо. Кроме этого, у майора Мартина имелись разные другие обычные вещи — идентификационный диск, ручные часы, сигареты, старые автобусные билеты, какие-то бумажки, ключи. Мы решили, что он должен повести невесту в театр в свой последний вечер в Англии, и в его карман перед отправкой на подводной лодке 19 апреля были положены корешки двух театральных билетов на 22 апреля.

Было намечено подбросить труп у Уэльвы, небольшого порта у португальской границы. Испанцы, конечно, передадут тело британскому вице-консулу для погребения, но мы были уверены, что местный агент нацистов предварительно снимет копии со всех его бумаг.

По удачному стечению обстоятельств как раз в это самое время на Мальту собиралась отбыть подводная лодка «Сераф» лейтенанта Джуэлла. В 1942 году Джуэлл возил в Северную Африку генерала Кларка перед высадкой союзников.

Теперь оставалось только получить «добро» на проведение акции от премьер-министра Черчилля. Мы должны были предупредить его, что, если немцы разгадают нашу хитрость, они поймут, что на самом деле высадка произойдет на Сицилии. Черчилль дал свое согласие и распорядился проинформировать о нашей акции генерала Эйзенхауэра, командовавшего вторжением на Сицилию.

19 апреля 1943 года в 6 часов вечера «Сераф» вышла в море. На ее борту находился «майор Уильям Мартин» — в шестифутовом металлическом ящике, наполненном сухим льдом. Подводная лодка шла десять дней и всплывала только по ночам. 30 апреля, точно в назначенный час, 4.30 утра, «Сераф», никем не замеченная, поднялась на поверхность в 1600 ярдах от Уэльвы, и «майор Мартин» был поднят на палубу и извлечен из ящика. Джуэлл надул его спасательный жилет и прочитал заупокойную молитву, которой внимали, склонив головы, четыре молодых офицера. После этого мягким толчком «майор Мартин» отправился на задание. Отойдя на полмили, Джуэлл бросил в воду резиновую лодку с самолета только с одним веслом, как будто ее спускали в большой спешке.

Ранним утром 30 апреля 1943 года испанский рыбак заметил в море недалеко от берега тело, которым затем занялись местные власти. Вскрытие трупа дало заключение о смерти: «асфиксия вследствие погружения в море». О происшедшем было сообщено британскому вице-консулу, и 2 мая 1943 года «майор Мартин» был похоронен со всеми воинскими почестями.

Пока все шло хорошо, тело объявилось. Однако нам ничего не сообщили о документах!

4 мая мы послали «срочно и совершенно секретно» оповещение, что нам стало известно: майор Уильям Мартин имел при себе бумаги «огромной важности и секретности». На документы был сделан официальный запрос нейтральному испанскому правительству.

Тем временем немецкий агент в Уэльве действовал в соответствии с нашим планом. Он узнал о существовании пакетов и о том, кому они адресовались, и, судя по тому, что случилось потом, проинформировал обо всем свое руководство. Только 13 мая начальник штаба испанских военно-морских сил передал нашему атташе документы, заверив его, что «все они в полной сохранности».

После этого мы направили в Испанию просьбу, чтобы на могиле майора Мартина был поставлен надгробный камень (который стоит там до сих пор), «Пам» прислала венок, а его имя появилось в списке погибших, опубликованном в «Таймс» от 4 июня 1943 года.

Успех высадки на Сицилии свидетельствовал о том, что наша уловка удалась. Но конкретные доказательства этого были обнаружены позднее в захваченных документах противника. Как-то уже после окончания войны британский офицер, занимавшийся изучением немецких военно-морских архивов, со смятением в голосе доложил заместителю начальника военно-морской разведки об обнаруженных им крайне секретных письмах, судя по всему перевозившихся на самолете и попавших в руки противника.

Конечно же, он говорил о документах, бывших при «майоре Мартине». В немецких архивах хранились фотографические копии писем, их переводы и отчеты разведки. Там же имелась папка, подготовленная специально для адмирала Карла Деница. Четырнадцать дней спустя после того, как тело прибило к испанскому берегу, в военном журнале германского морского штаба появилась запись, что найденные документы подлинные и что главную высадку союзники произведут не на Сицилии, а на Сардинии с вспомогательным десантом в Греции.

Германское верховное главнокомандование перебросило из Франции в Грецию на побережье Пелопоннеса целую танковую дивизию[11] на мыс Араксос и к Каламате, упоминаемым в письмах майора Мартина. Это была длительная и сложная процедура, лишившая дивизию на время ее боеспособности. Верховное главнокомандование также отдало приказ о минировании греческого побережья, установке береговых батарей, устройстве баз R-ботов (торпедных катеров), командных пунктов и организации морского патрулирования. В июне целый отряд торпедных катеров был переведен с Сицилии в Г рецию.

Фельдмаршал Вильгельм Кейтель сам подписал приказ от имени верховного главнокомандования вооруженных сил, предписывающий «укрепление Сардинии». Сильные танковые части были отправлены и на Корсику[12], а на северном побережье Сицилии (где мы не собирались высаживаться) начались работы по усилению укреплений для отражения <даверсионной атаки во время нападения на Сардинию».

Даже после того, как вторжение на Сицилию началось, верховное главнокомандование Германии требовало бдительно следить за Гибралтарским проливом на предмет появления конвоев, направляющихся на захват Корсики и Сардинии. В других документах с досадой отмечалось, что отправкой торпедных катеров в Грецию оставлена дыра в обороне Сицилии.

Успех «миссии» «майора Мартина» подтверждается словами фельдмаршала Эрвина Роммеля, из личных бумаг которого становится ясным, что, когда союзники высадились на Сицилии, немцы были застигнуты врасплох — «в результате появления трупа курьера, который вынесло на берег Испании».

Гитлер, видимо, тоже видел его бумаги, потому что адмирал Дениц записал в своем дневнике в те дни: «Фюрер не согласен... что наиболее вероятным объектом вторжения является Сицилия. Он уверен, что обнаруженная англо-саксонская депеша подтверждает, что нападение осуществится, главным образом, на Сардинии и Пелопоннесе».

Джозеф КЛЛАБРО. ОПЕРАЦИЯ «ВОЗМЕЗДИЕ».

История об уничтожении японского адмирала Исо-року Ямамото, осуществленном весной 1943 года в воздухе над одним из тихоокеанских островов,— это история о чрезвычайно сложной и тщательно и долго подготавливаемой операции, о шпионаже, перехваченных шифровках, точно спланированном полете и совершенной навигации и потребности в национальной мести. То, что Ямамото был специальной целью такого полета, на протяжении всей войны отрицалось японцами, которые отказывались верить в возможность осуществления подобной акции.

Ямамото представлялся важной целью по двум причинам: во-первых, он был тем самым человеком, который разработал нападение на Перл-Харбор,— незаурядным стратегом, спланировавшим несколько смелых операций от Перла до нападения на Мидуэй, имевших своей целью сокрушение американской военной мощи на Тихом океане. Для большинства американцев с 7 декабря 1941 года он был самым ненавистным врагом. Во-вторых, для американских военных Ямамото был гением стратегии, очень опасным военачальником, личностью, вдохновлявшей все японские военно-морские и военно-воздушные силы; для своего же народа адмирал являлся символом военной неуязвимости. Благодаря усилиям американских дешифровальщиков его блестящая карьера была прервана — Ямамото удалось выследить и убить.

Еще до нападения на Перл-Харбор американцы сумели разгадать систему дипломатического кода японцев. Сообщения, перехваченные перед 7 декабря 1941 года, показывали, что на Тихом океане готовится какая-то крупная военная акция, однако ее цель либо обозначалась неопределенно, либо игнорировалась американскими военными, по большей части из-за национального самомнения, а также соперничества между различными службами.

Расшифровка японского дипломатического кода, обеспечившая нас той скудной информацией, которую мы имели перед Перл-Харбором, была частью приоритетных усилий такого рода, предпринимаемых правительством с 1920 года, и в этом были заняты управление военно-морской разведки и разведывательная служба войск связи. В 1929 году государственный секретарь Стимсон остановил такое «неджентльменское занятие», как взламывание кодов, но морская разведка продолжала свою деятельность неофициально. Ее старания не пропали даром.

1937 год ознаменовался созданием японцами новой шифровальной машины №97, носившей кодовое название «Перпл». На протяжении 19 месяцев американские специалисты бились над расшифровкой нового кода, и в конце концов усилиями Уильяма Фридмана и его коллег из секрет «Перпла» был раскрыт.

Американцы уже создавали в свое время копии японских шифровальных устройств, чтобы справиться со старым «Красным кодом» таким же способом, каким британцы моделировали «Энигму» — шифровальную машину нацистов. После долгого анализирования коллега Фридмана, Гарри Лоуренс Кларк предположил, что японцы используют в своей новой машине пошаговые переключатели вместо прежних дисков. В соответствии с предположением Кларка была сконструирована копия машины № 97 (прозванная ее создателями «Мэджик»), с помощью которой можно было раскодировывать послания «Перпла». (Еще не один год после войны японцы отказывались верить, что американцы сами создали свое устройство. Они считали, что американцы похитили какую-то из их машин во время одного из своих рейдов в Азии.).

Система кодов JN 25, применявшаяся на японском флоте, была раскрыта слишком поздно, чтобы предотвратить нападение на Перл-Харбор. Подразделение радиосвязи флота на Тихом океане, базировавшееся в Перл-Харборе и возглавляемое капитаном 3-го ранга Джозефом Рочефортом, «взломав» JN 25, получило, таким образом, возможность читать все отправляемые японским флотом сообщения и приказы. Полученная благодаря этому информация обеспечила победу в сражении при Мидуэе — решающем на Тихом океане.

Рейд летчиков генерала Дулиттла на Токио побудил Ямамото разработать новый военный план: он решил атаковать остров Мидуэй, втянув американцев в бой с частью своего флота. Одновременно для отвлечения внимания противника и распыления им своих сил адмирал собирался произвести бомбардировку Алеутских островов. После того как американцы ввяжутся в сражение, Ямамото хотел выпустить остальную часть своего значительно превосходившего американский флота, которую он предполагал укрыть в 200 милях от передовой части кораблей у Мидуэя. Посредством такого сюрприза разгромив флот Соединенных Штатов, адмирал надеялся наконец остановить американцев. Однако информация, полученная благодаря «Мэджику», открыла план Ямамото американцам, и они, не поддавшись на отвлекающий маневр, отбили нападение и выиграли одно из самых тяжелых и самых важных сражений на Тихом океане. Отныне японцы уже не могли иметь секретов от своего противника.

Поражение у Мидуэя сильно деморализовало японцев. Ввиду нарастающей мощи американцев Ямамото должен был теперь заботиться о поддержании духа своих людей, в связи с чем была запланирована серия посещений удаленных тихоокеанских баз с целью вдохновлния находившихся там моряков и летчиков на новые великие победы. На 18 апреля был намечен полет в Буин с вылетом из Рабаула ровно в 6.00.

Сообщение об этом поступило с американских станций радиоперехвата в Датч-Харборе на Алеутских островах и на Гавайях, подвергавшихся прежде неоднократным бомбардировкам Ямамото. В беспечно переданной радиограмме перечислялись базы на Соломоновых островах и предполагаемое время их посещения. Информацию немедленно передали в Перл-Харбор адмиралу Нимицу и начальнику разведки Эдвину Лейтону. Если бы Ямамото удалось перехватить в полете и убить, Япония лишилась бы своего прославленного героя и наиболее опасного военного лидера.

Морской министр Фрэнк Нокс, обдумав эту идею в Вашингтоне, решил, что ее необходимо осуществить.

Генерал Хэп Арнольд также решил, что идея была подходящей. Вместе с Ноксом они вызвали специалистов по дальним перелетам Чарлза Линдберга и инженера Френка Мейера, и в ходе совещания было решено, что Ямамото лучше всего «взять» на взлетной полосе Кахили острова Бугенвиль. Самолеты с аэродрома Хендерсон на Гуадалканале смогут совершить перелет и произвести атаку.

Для миссии такого рода по всем параметрам подходил «Локхид Р-38 «Лайтнинг», прозванный нацистскими пилотами «Двухвостым дьяволом». Эта двухмоторная машина, вооруженная пушкой и пулеметами, обладала достаточной огневой мощью для того, чтобы сбить бомбардировщик «Бетти» Ямамото и его истребители сопровождения «Зэки»[13]. Но для отправляющихся в дальний рейд самолетов требовались дополнительные баки для горючего, а такого оснащения на Гуадалканале не имелось.

Получив одобрение президента, Нокс начал операцию «Возмездие». 17 апреля 1943 года, в 15.35, он позвонил генералу Кенни с просьбой привезти требуемые бензобаки из Милн-Бей (Новая Гвинея). Четыре бомбардировщика В-24 с баками на борту поднялись в воздух и в 21.00 приземлились в разгар разразившегося тропического шторма на еще недавно бомбившийся самими американцами аэродром Хендерсон.

В это же время майор Джон Митчелл инструктировал двух своих командиров авиазвеньев лейтенантов Безби Хоулмза и Томаса Ламфье относительно предстоящей операции. На следующее утро, точно в 7.20, «Лай-тнинги», снабженные дополнительными баками, поднялись в воздух, рассчитывая перехватить Ямамото в 9.55. Двенадцать Р-38 должны были подняться на 20 000 футов для прикрытия остальных машин, которые атакуют самолет Ямамото на меньшей высоте.

Ровно в 6.00 пунктуальный Ямамото покинул Рабаул, его штаб разместился в двух «Бетти» — о чем не знали американские летчики— которых сопровождали «Зэки».

В 9.30 летчики атакующего звена увидели взлетное поле Кахили. В 9.35 «Лайтнинги» стали набирать высоту для атаки, как вдруг Митчелл воскликнул:

— Самолеты противника на одиннадцать часов, сверху! Сверху!

Атакующие пилоты Хоулмз, Барбер, Ламфье и Хайн сбросили свои топливные баки для большей скорости и взмыли вверх навстречу двум бомбардировщикам. Японские пилоты увидели их всего лишь за милю.

Два бомбардировщика, раскрашенные зелеными камуфляжными полосами, резко пошли на снижение, поближе к верхушкам деревьев. Ламфье потерял на какое-то время свою цель и сбил атаковавший его «Зэки». Затем он снова увидел свой «Бетти» — красные солнца на его крыльях четко выделялись на фоне зеленых джунглей. Не зная, кто именно находится в этом самолете, Ламфье открыл огонь одновременно из пушки и из пулеметов. Правый мотор бомбардировщика вспыхнул, и пламя тут же охватило все крыло. Ламфье снова открыл огонь, и самолет Ямамото упал на деревья, подскочил и взорвался.

Тем временем восемь других Р-38 завязали бои с «Зэки», а оставшиеся занялись вторым «Бетти». У этого бомбардировщика, на котором летел адмирал У гаки, было отстрелено крыло, и он упал в океан. Адмирал остался жив.

«Pop goes the Weasel»[14] — эти слова были условным сигналом, переданным в Вашингтон после того, как все Р-38 Митчелла, за исключением одного, вернулись на базу.

Операция «Возмездие» увенчалась полным успехом. Ямамото погиб, а его преемник, адмирал Минеичи Кога, был командиром достаточно предсказуемым, и американцы легко противостояли всем его действиям до конца войны. Пилоты Митчелла, руководствуясь только картой и компасом, пролетели 400 миль, причем временами они шли на высоте всего 30 футов над водой, чтобы избежать обнаружения и прибыть точно к указанному месту воздушной засады. Японцы на Соломоновых островах заподозрили, что с их кодами что-то неладно, что американцы знали о полете Ямамото. Но из штаб-квартиры в Токио их заверили, что это невозможно и что трагическая смерть адмирала произошла просто вследствие несчастливого стечения обстоятельств.

Ямамото умер от одной пули, пробившей ему голову и плечо. Его тело было найдено японским патрулем через день после гибели. Адмирал был пристегнут к креслу, с ним были его дневник и сборник стихов, его левая рука, не имевшая двух пальцев после старого ранения, крепко сжимала рукоять меча. Гроза Тихого океана тихо лежал мертвым в джунглях неподалеку от накатывающих на берег волн, которые он хотел завоевать для Японии.

Мэри НАЙТ. ЦЕНЗОРЫ ПРОТИВ ШПИОНОВ.

Во время войны я работала цензором — одной из 15 000 ищеек, которые всюду совали свой нос, вскрывая почту, подслушивая телефонные разговоры и просматривая фильмы, газетные материалы и радиопрограммы перед их выпуском.

Поначалу мы сильно страдали, испытывая чувство вины. Мы занимались работой, которую большинство из нас ненавидело,— лезли в чужие дела. Но очень скоро нам стало понятно, насколько в действительности была необходима цензура. Это стало очевидным прежде, чем успел рассеяться дым над руинами Перл-Харбора. В одном из первых же писем, вскрытых в лаборатории (в ванной одного из старых домов) в Гонолулу, в котором немедленно начала функционировать цензура, приводилось подробное описание результатов нападения. Послание должно было сложным маршрутом прийти в Японию.

Цензура была обоюдоострым оружием. Она не только помогала скрывать от врага информацию, но нередко давала в наши руки важные сведения о враге. Например, цензор смог по отрывкам из разных деловых писем составить общую картину японского торгового маршрута, что позволило американским кораблям, встав в нужном месте и подождав несколько дней, уничтожить семь торговых судов.

Подслушанный телефонный разговор позволил узнать о местонахождении тайного склада хинина, незаменимого средства против малярии, предназначенного для продажи на черном рынке. Взятие под контроль телеграфного кабеля дало возможность раскрыть обосновавшегося в Гаване немецкого шпиона, прикидывавшегося торговцем одеждой и получавшего тайным образом деньги через различные банки. Его арестовали, судили, признали виновным и расстреляли. За период с 1938 по 1945 год был арестован и осужден за шпионаж против Соединенных Штатов 91 человек, и в большей части этих дел свою роль сыграла цензура.

Когда руководитель отдела цензуры начал свою работу, у него была только одна снятая на время комната в Вашингтоне. Со временем его служба стала занимать 90 зданий по всей стране, а также в Великобритании и Канаде, формируя глобальную сеть цензуры.

Большинство цензоров должны были быть экспертами в определенных родах деятельности. Нам были нужны шифровальщики и переводчики, специалисты в области техники, права и финансов и даже филателисты (к нам, например, как-то попало письмо от одного «коллекционера» другому вместе с набором марок, являвшимся закодированным сообщением о том, что линкор «Айова» выходил из такого-то порта в такой-то день и направлялся туда-то). Один из цензоров являлся профессором Колумбийского университета, читал на девяти языках, включая санскрит, и мог идентифицировать еще 95. Среди прочих в ходе нашей работы нам попались гаитянский креольский, индийский шрифт Брайля романизированный по-португальски японский (в XVII в. в Японии появились португальские миссионеры, которые романизировали местный язык, и на этом диалекте теперь говорят живущие в Бразилии японцы), папьяменто (язык жителей острова Кюрасао с заимствованными у моряков голландскими, испанскими, португальскими и английскими словами). У нас также работали лингвисты, которые могли читать рукописные тексты на трехстах языках.

Ежедневно через наши руки проходило до миллиона почтовых отправлений. Авиапочту можно было задерживать не дольше 24 часов, а обычную — не дольше 48. Корреспонденция наших руководителей и руководителей союзных государств не вскрывалась, но мы должны были тщательно осматривать конверты ввиду того, что вражеские агенты подделывали даже конверты государственного департамента и Белого дома. Вся почта проверялась по контрольному списку — в нем значились лица, которые, как мы знали или подозревали, были врагами. Число имен в списке колебалось от 75000 до 100000. Их корреспонденция требовала особого внимания.

Остальные письма сразу же отправлялись на проверочные столы. Каждый проверяющий пользовался объемистым томом, в котором перечислялось, по каким вопросам требовалась информация различным государственным управлениям: денежные операции — для министерства финансов, коммерческие сделки — для управления торговли, условия трудовой деятельности — для управления труда, подозрительная деятельность — для ФБР и т.д.

По перехваченным письмам удалось найти тайные склады каучука, оловянных плит и слюды. По данной цензором зацепке удалось отследить груз цинка, следовавший в Аргентину,— его остановили в океане и повернули обратно. Из одного письма выяснилось, что некая нью-йоркская фирма затеяла отправку трех миллионов фунтов лома никеля в Швецию для производства легированной стали, которая потом должна была попасть в Германию, в другом — содержался немецкий план продажи миллиона бутылок шампанского в Испанию, чтобы положить таким образом в зарубежный банк 6 000000 долларов. Одна немка написала своему сыну в Америку, что, когда он вернется, он сможет на работу ездить, раскрыв этим расположение новой железнодорожной ветки, которая после этого была немедленно разбомблена.

Мы проверяли также бумаги, которые имели при себе люди, улетающие и уезжающие из страны. У одной женщины было обнаружено спрятанное в корзине с цветами сообщение о готовящейся важной морской перевозке, а в перехваченном послании одного нацистского агента, написанном симпатическими чернилами, объяснялось, что он лишен возможности действовать ввиду своей задержки на границе пограничными цензорами.

Наша бдительность поддерживалась постоянными находками, такими, как. например, бриллианты, спрятанные в шоколадном драже, или мясные консервы с двойным дном, в которых мы нашли отчет об осуществленных за год операциях в Западном полушарии гигантской «И.Г. Фарбениндустри», также занимавшейся шпионажем.

Больше всего беспокойства нам доставляли сообщения, написанные кодами или симпатическими чернилами. Мы изучали каждое письмо на предмет странного использования цифр или символов, нелепых выражений и смотрели, не выглядела ли бумага высушенной и не была ли она поцарапанной — это могло означать, что по ней водили пером с невидимыми чернилами. Каждое письмо, казавшееся чем-то подозрительным, и почти все письма людей или людям из контрольного списка мы направляли в «Отдел технических операций» (ОТО).

ОТО было преднамеренно неопределенным названием лаборатории в Вашингтоне, которая занималась проверками на присутствие в корреспонденции тайных чернил и располагалась в уединенном здании без окон, куда вход был разрешен только десятку-полутора сотрудников, мужчин и женщин. Они протирали каждое письмо смоченными в реагентах тампонами, чтобы проявить все возможные невидимые чернила, а также просвечивали их ультрафиолетом. Эти люди раскрыли и шпионское изобретение немцев, когда целая машинописная страница текста перефотографировалась и уменьшалась до размера точки, которая прикреплялась к конверту или странице безобидного письма в качестве неприметного знака препинания.

Мы обнаружили тысячи закодированных и зашифрованных посланий, из которых, пожалуй, не меньше 4600 оказались заслуживающими внимания ФБР или других контрразведывательных служб. Коды были «открытыми» и «закрытыми». При открытом коде для передачи важных сведений использовалось внешне совершенно безобидное сообщение. Например, телеграмма: «Мама прибывает Бильбао седьмого» могла означать, что не мама, а конвой прибывает, и не в Бильбао, а в Гибралтар. В закрытых кодах вместо слов использовались буквы, цифры и символы, и их было проще обнаруживать, потому что непонятные чередования знаков сразу обращали на себя внимание.

Чрезвычайная бдительность и проворность требовались от цензоров, контролировавших международные телефонные переговоры. Эти цензоры сидели с наушниками, с карандашом в одной руке и держа вторую на кнопке прерывания линии связи. Большое беспокойство доставляли высшие чиновники, особенно в критические дни, как, например, после окончания Тегеранской конференции, когда один генеральский адъютант стал уточнять по списку имена и звания пассажиров — некоторые из них были очень важными — и время полета транспортного самолета, как будто приглашая противника устроить перехват.

Каждый зарегистрированный у нас в стране кабель был соединен с телетайпом на одной из ближайших к нему двенадцати телеграфных станций. Если мы ясно понимали смысл телеграммы и были уверены в ее безвредности, мы пропускали ее, но если возникали сомнения — проверяли и перепроверяли. Солдату не дали передать своей девушке «Четыре орхидеи за фунт каждая» — мы переправили текст на «Четыре цветочных растения за фунт каждое», так как название цветка могло быть кодом. Цензор исправил «Отец умер» на «Отец заболел», и в ответ отправителю пришел запрос: «Отец заболел или умер?» — «умер» оказалось кодом.

В общей сложности цензурой было перехвачено почти 400 секретных шпионских писем большой важности. Прежние скептики, с пренебрежением отзывавшиеся о «шпионской чепухе», были ошеломлены, когда на внешне безобидном письме из Европы к одной женщине, проживавшей в нью-йоркском отеле, после его обработки реактивом обнаружилось длинное послание, написанное симпатическими чернилами и начинавшееся словами: «Напишите сами или сходите к Терезе. Она получает деньги от мистера Миллера...» Получательница не была арестована немедленно, мы продолжали читать ее письма и вскоре узнали еще о пятерых ее сообщниках. В итоге все шестеро были сурово наказаны.

У другой шпионки был свой секретный способ связи, но и она попалась. Эта женщина организовала бизнес по продаже кукол по всему миру, который явился идеальным прикрытием для передачи в Японию отчетов о местонахождении и состоянии военных судов союзников, которые она имела возможность наблюдать во время своих деловых поездок по тихоокеанскому побережью. «Я оставила трех моих английских кукол в кукольной больнице,— писала она,— через несколько месяцев их полностью отремонтируют». А речь шла о британских военных кораблях. «Сиамские куклы» означали двухцелевые эскортные авианосцы.

Истинный смысл ее посланий, возможно, так бы и остался в секрете, если бы часть своих отправлений она ие подписывала именами своих партнеров по бизнесу и не отправляла их в Аргентину по адресу, который был сообщен ей из Японии, но понят неправильно. Письма стали возвращаться к предполагаемым отправителям, которые навестил» об этом ФБР, которое, в свою очередь проинформировало нас. Мы немедленно принялись проверять все письма из проводящего через наши руки огромного потока, где говорилось о куклах, подписанные «Ведвали Дикинсон» или кем-то еще, и смогли выловить достаточно улик, чтобы арестовать ее. Признанная виновно» в обходе цензуры, она была приговорена к 10 000 долларов штрафа и 10 годам тюрьмы.

В нашем контрольном списке значился также некто Хирцель из Швейцарии. Адресованное ему письмо, подписанное «Р.О. Герсон», выглядело вполне обычным и не вызывало подозрений, но в нем содержалось донесение новыми невидимыми чернилами о производстве у нос взрывчатых веществ. На этот раз нам попалась крупная рыба! Последующие письма показали, что «Герсо»» чем-то напуган, он предупреждал: «возможно, придется бежать». Он просил свое руководство перестать ему писать и сообщил, что его симпатические чернила заканчиваются, и в следующий раз ему придется писать мочой. Он так и сделал, передав еще кое-какую важную информацию, после чего ФБР арестовало его. Перед лицом неопровержимых улик он признался, что был нацистским шпионом—графом фон Рауттером, натурализовавшимся американским гражданином.

По проверяемым письмам мы обнаружили три шпионских следа, ведущих к нашим новым базам на Аляске: в одном из них японка вызывалась пробраться туда, прикинувшись индеанкой, в другом шпион предлагал установить там в лесах радиостанцию, а в третьем — просил прислать ему симпатических чернил. Наибольшего успеха в деле сохранения секретной информации мы добились благодаря содействию радио и прессы в предотвращении утечки сведений к японцам о том, как действовало их новое оружие — их ныне знаменитые бумажные аэростаты, груженные бомбами. Выпуская их с попутным ветром в сторону наших северо-западных лесов, японцы надеялись, что они вызовут пожары и подействуют угнетающе на моральный дух гражданского населения. Одной такой бомбой убило нашедших ее женщину и пятерых детей, учащихся воскресной школы, которые отправились на пикник. Хотя службой лесничества были обнаружены 334 бомбы, обеспечиваемая нами секретность была столь эффективна, что японцы решили, что они до нас вообще не долетали, и после запуска около 9000 таких аэростатов оставили эту затею.

Цензурирование всех каналов связи было на удивление успешным. В общей сложности мы перехватили около миллиона опасных писем и телеграмм. Между тем, читая переписку американцев, слушая их переговоры, мы многое о них узнали. Нарушения национальной безопасности почти всегда совершались ими непреднамеренно, и многие из них даже благодарили нас, когда мы прерывали телефонные разговоры, чтобы предупредить их о необходимости соблюдать осторожность.

Ральф ХЕНДЕРСОН. ДРУЗЬЯ ТАЯТСЯ В ДЖУНГЛЯХ.

— Когда мы «подписывались» на «опасную службу»,— говорил мне в Бирме молодой бородатый капитан,— мы не знали, выберемся ли отсюда, и не имели никакого представления о племени качинов. Что ж, теперь мы знаем о них достаточно. Это лучшие бойцы джунглей в мире, черт их дери, и это большая удача, что они любят американцев.

Американо-качинские подразделения рейнджеров, формирования Управления стратегических служб, действовали за линией фронта, в тылу японцев. По этой причине всю касающуюся их информацию держали в тайне. Однако кое-что об их удивительной войне мне было известно.

Они шли впереди частей генерала Уингейта в феврале 1943 года, когда он вел своих «чиндитов»[15] в первый рейд вглубь Бирмы; и впереди частей генерала Меррилла весной 1944 года, ведя его «мародеров»[16] в их 750-мильном походе по джунглям для захвата взлетной полосы в Мьичине; они шли впереди инженеров, прокладывавших через горы в Китай «дорогу Стил у элл а»[17], и впереди солдат группы «Марс»[18] генерала Уилли в операции, в результате которой японцы были окончательно вытеснены из северобирманских гор.

Приличный послужной список, не правда ли? Но это лишь небольшая часть истории американцев, которые вошли во взаимодействие с дикими туземцами, и результатов их боевого сотрудничества.

— Вербовка,— продолжал капитан,— походила на подбор новых членов какого-то братства. Офицеры этого подразделения подыскивали кандидатов в тренировочных лагерях там, в Штатах. Они отводили тебя в сторону и начинали разговор: «Не хотел бы ты поучаствовать в кое-каких быстрых и коротких операциях, опасных конечно? А ты способен сам о себе позаботиться?» А потом задавали вопрос, после которого ты мог только хлопать глазами: «Как ты смотришь на то, чтобы спрыгнуть на парашюте в тыл к противнику — в одиночку?» Впервые я начал догадываться, куда меня пошлют, когда меня вызвали в Вашингтон в одно учреждение и предложили составить список вещей, которые мне захотелось бы иметь с собой, окажись я один в джунглях. Через несколько дней я уже сидел в подводной лодке, и капитан сообщил мне, куда мы направлялись.

Граничащий с Ассамом[19] холмистый район Бирмы принадлежит к числу наиболее диких, неосвоенных регионов мира. С воздуха холмы выглядят как большой зеленый плюшевый ковер, наброшенный на кучу камней. С земли же вообще ничего не видно, кроме сплошной, затмевающей солнце удушливой растительности. Немногочисленные тропинки, используемые местными жителями, скорее, только усиливают, а не ослабляют впечатление непроходимости и бесконечности джунглей.

По этим тропкам весной 1942 года разбитые союзные войска отступали из Бирмы в Ассам. Вдоль них же после их ухода затаились японцы, исключая всякую надежду на скорое возвращение. Более того, японский захват Бирмы означал изоляцию Китая, так как Бирманская дорога оказалась перекрытой. Если бы в ближайшее время не удалось найти новый путь доставки припасов, Китай можно было считать обреченным. Задача выкуривания японцев из гор северной Бирмы и обеспечения линии снабжения длиной 1000 миль была возложена на генерала Джозефа Стилуэлла. Америка-но-качинским рейнджерам, как одному из его подразделений, предстояло сыграть в этом деле заметную роль.

4 июля 1942 года для организации штаб-квартиры в Ассам оправилась небольшая группа рейнджеров. Их тогда было только двадцать человек, из них одиннадцать офицеров. В этой команде, помимо опытных армейских офицеров, находились и специалисты вполне мирных профессий: географы, лингвисты, законоведы и даже ювелир (его умение работать с точными инструментами представлялось бесценным для конструирования маленьких и надежных радиостанций).

План намечаемых операций был простым, или «просто сумасшедшим», как посчитали некоторые военные-традиционалисты. Стало известно, что воинственные племена качинов, которые населяли холмы, лежавшие в удерживаемых теперь противником горах, питали к японцам вражду, и предполагалось усилиями американцев из числа добровольцев организовать их в боевые отряды и обеспечить оружием и командирами. Каждому добровольцу предстояло спуститься ночью на парашюте поблизости от затерянной в джунглях деревушки в глубине вражеской территории и принять сброшенные на втором парашюте еду, оружие, медикаменты, кое-какие подарки для туземцев и маленький радиопередатчик.

С момента своей выброски (нередко это был его первый прыжок с парашютом) доброволец оказывался всецело предоставленным самому себе. Ему предстояло завести дружбу с туземцами, чей язык и обычаи были ему совершенно незнакомы. Он должен был стать их лидером, внушить им такое доверие, чтобы они не поддались соблазну выдать его за высокое вознаграждение. После того как он надежно обоснуется в джунглях, ему должны были сбросить ночью с самолета еще продовольствие, оружие и боеприпасы, чтобы он мог начать свою маленькую войну — кампанию рейдов и засад на врага.

План, несомненно, был смелым, его даже можно было бы посчитать отчаянным, если бы не два важных обстоятельства. Во-первых, эта местность была настолько дикой и так густо поросшей джунглями, что там существовали глухие селения, куда не доходили японские патрули. Во-вторых, качинские беженцы сообщали, что их соплеменники настолько же сильно любят американцев, насколько ненавидят японцев.

Качинский воин, как позднее открыли для себя с некоторым разочарованием американцы, совсем не соответствовал романтическому образу благородного дикаря. Туземец был, как правило, не выше пяти футов ростом, имел паклеподобные волосы, кривые зубы и застенчивую манеру держаться, которую можно было легко принять за слабоумие. Его одеяние, словно полученное когда-то давно от скаредных родственников, отдавших его за ненадобностью, было совсем ветхим, и он предусмотрительно воздерживался от его стирки, чтобы оно окончательно не развалилось. В его облике не было ничего, что противоречило бы кровавым историям о родовой вражде в племени и междоусобицах с другими племенами. В связи с этим следует упомянуть, что доктор Гордон Сигрейв, «бирманский хирург», испытывал чувство признательности к качинам, бывшим самыми желанными среди его пациентов: распространенная среди них нежная любовь к ножам располагала их ко всему, что было связано с разрезанием, даже если это касалось их собственных персон. Любовь качинов к кровопусканию была врожденной и естественной, их любовь к американцам — благоприобретенной.

В 1878 году, когда Бирмой правил король Тхибау, американский миссионер Уильям Генри Робертс обратился к нему за разрешением отправиться в глубь страны, на север. Там обитал отсталый и воинственный народ, представителей которого бирманцы называли «качинами» — разбойниками. Никто не смог бы поручиться за жизнь путешественника, случайно оказавшегося среди них. Король Тхибау дал разрешение, его мало беспокоила судьба иностранца, посвятившего религии свою жизнь, которая теперь обещала оказаться весьма недолгой.

Однако проповеднический труд Робертса среди ка-чинов оказался успешным и дал два заметных результата. Во-первых, он заслужил благодарное отношение огромного числа туземцев, которые усвоили, что их первый бескорыстный друг, первый чужеземец, пожелавший образовывать их и жить среди них, прибыл из далекой страны, называемой Америка. С присущей этим наивным людям примитивной логикой они стали переносить свое дружеское отношение к Робертсу на всех американцев, которые появлялись после него, и постепенно распространили его на всю огромную страну, которую никогда не видели. Во-вторых, Робертс обучил качинов письму. У них не было своего алфавита, и он представил звуки их языка наиболее к ним подходящими латинскими буквами и стал создавать в селениях школы для преподавания азбуки. В результате многие качины выучились читать слова своего языка написанные нашими буквами. Это обстоятельство идентичности алфавитов позволило сравнительно легко обучить радистов из числа качинов.

Первые американцы, шагавшие с парашютами в черный проем самолетного люка, здорово боялись. Оно и понятно: их страшили возможное ранение при приземлении, змеи, болезни, но больше всего угроза быть схваченным и подвергнуться пыткам врагом.

— Мой первый прыжок,— рассказывал мне один из рейнджеров,— прошел нормально. Я благополучно приземлился неподалеку от одной из качинских деревушек, и на следующий день ее жители меня нашли. Они были очень дружелюбны и накормили меня вареным рисом и яйцами. Но я знал, что противник находится поблизости, и был готов в любую минуту расстаться с жизнью. Тогда я еще не знал, что стоило только ухватиться за пояс ближайшего к тебе качина, и он уведет тебя в такое место, куда не доберется ни один японец. Возможно, он не понял бы и слова из нескольких фраз, которыми ты попытался бы с ним объясниться,— это не имело значения, он бы спрятал тебя, кормил бы и оставался с тобой до тех пор, пока опять не появится возможность идти.

Американцы отнюдь не сразу принялись воевать. На первых порах им пришлось заниматься обучением выживанию в джунглях, установкой радиосвязи с базой, узнаванием языка и обычаев своих гостеприимных хозяев. Они изучали все просеки в джунглях на местности, где им предстояло действовать, используемые японцами дороги, а также тайные дорожки и звериные тропы, известные лишь одним качинам. Японцы, конечно, знали об их существовании, и время от времени вражеские патрули натыкались на них, бросались преследовать, но никогда никого поймать не удалось.

Качины с радостью согласились стать в ряды бойцов, и постепенно каждый американец собрал собственную команду крепких маленьких воинов и занялся их снаряжением. По рации передавались координаты для выброски, и транспортные самолеты доставляли на горные рисовые поля и потаенные просеки в джунглях грузы припасов. Стандартная упаковка включала треть того, что было необходимо для обычного армейского подразделения,— подразумевалось, что остальные две трети рейнджеры раздобудут себе сами.

Для качинов, лишенных из-за войны почти всего самого необходимого, падающие с неба подарки были настоящим чудом: рис, соль (которую на холмах нельзя было достать и которая ценилась наравне с серебром), медикаменты, табак, керосин для ламп, пулеметы, винтовки и отличные ножи для джунглей.

Прошло немного времени, и эти группы начали устанавливать друг с другом контакты и проникать в глубь удерживаемой противником территории. Они прорубали в джунглях небольшие взлетно-посадочные полосы для маленьких самолетов связи, которые забирали больных и раненых, и, в свою очередь, отдавали долг военно-воздушным силам, спасая сбитых над вражеской территорией и выбросившихся на парашютах пилотов.

Постепенно прыгнувшие некогда в неизвестность американцы стали ветеранами боевых действий в джунглях, участниками многочисленных операций; они много узнали о качинах и о жизни в джунглях. Обратимся к опыту нашего молодого капитана. Спустя два месяца после выброски ему была дана по рации команда «приступить к боевым действиям».

— К тому времени у меня уже был взвод, или около того, качинских воинов,— рассказывает он,— и целая куча идей, как нам обложить все окрестные дороги и тропинки. Мы начали устраивать засады на тропах, минировать мосты и взрывать склады амуниции. При организации засад в джунглях качины устраивали ужасные вещи. Они втыкали в заросли вдоль тропы, по обе ее стороны, заостренный бамбук так, чтобы его не было видно, и когда вражеский патруль, попав под огонь, бросался в кусты... мне тяжело описывать это. После нескольких таких засад японцы уже никогда не пытались прятаться в зарослях, когда мы начинали стрелять в них.

Японцы, конечно, пытались проводить против нас карательные операции, и за мою жизнь нельзя было бы дать и ломаного гроша, если бы мои люди не были постоянно начеку. Казалось, они просто знали, когда приближаются джапы. Только однажды за многие месяцы нашей войны в джунглях они застали нас врасплох. Мы собирались подорвать мост и слишком увлеклись минированием. Раздавшийся по нам залп был произведен с очень близкого расстояния, и как они умудрились промахнуться, я не понимаю, хотя прицельная стрельба в джунглях дело непростое. Но как нам удалось уцелеть потом — еще более удивительно.

Качин — прирожденный охотник, который ходит на охоту с самодельным, заряжающимся с дула ружьем. Подобравшись к выслеживаемому зверю как можно ближе, он стреляет и сразу же бросается вперед, чтобы прикончить раненое животное ножом. Так и в тот раз, точно на охоте, все качины вокруг меня устремились к японцам. Те опешили и, вскочив на ноги, приготовились к рукопашной, тогда мои бойцы мгновенно бросились на землю и расстреляли их из своих «томпсонов».

Но нас спасала, конечно, не только удача. Джапы были вооружены винтовками, а каждый рейнджер имел автоматическое оружие, так что огневая мощь нашей группы обычно была подавляющей. Мы старались снабжать наших качинов самым новым оружием.

Мне удалось научить качинов тому, что мне не давалось самому,— любить паек НЗ. Однажды мы получили конфеты Уитмана в жестяных коробках, на которых были изображены небоскребы Нью-Йорка. Конфеты им понравились, и они еще долго потом обсуждали «американские пагоды» с картинки.

Б 1944 году, когда «мародеры» Меррилла — особая американская часть обученных для боевых действий в джунглях солдат — двинулись к японской базе в Мьичине, рейнджеры обеспечивали колонне передовой заслон. Три месяца спустя, когда «мародер»» приблизились к своей цели, дорогу им показывал проводник-качин. Утром того дня его укусила ядовитая змея, но он все же провел американцев одной из тех троп, по которым ходили только качины, чтобы они могли подобраться к взлетному полю и захватить его неожиданно. Последовавшее затем ожесточенное сражение, в котором приняли участие и рейнджеры, стало переломным эпизодом кампании. В конце концов из-за того, что аэродром был захвачен, пала и Мьичина и японцы уже не смогли отбить ее обратно.

Хранившиеся в штабе личные дела дали мне представление о личностях и подвигах отдельных рейнджеров. Среди них, например, был один парень из южных штатов, который провел в джунглях в полном одиночестве несколько месяцев. Он совершил массу диверсий, а однажды увел у японцев десять слонов — слон в джунглях является крайне ценным животным, так как он соединяет в себе свойства грузовика и трактора.

Там был американский сержант, который стал специалистом по взрыванию мостов и даже имел на своем счету один уничтоженный воинский эшелон. Этот рейнджер прошел по крутейшим тропам более 1500 миль, подолгу питаясь только рисом, похищаемым с неприятельских провиантских складов.

Одной из наиболее отрадных подробностей этого отважного предприятия является прекрасное медицинское обслуживание рейнджеров, а также то обстоятельство, что уход за ранеными американцами и качинами был абсолютно одинаковым. Позднее в Ассаме была создана первоклассная больница, в которой стали работать бывшие медсестры знаменитой санчасти полковника Гордона Сигрейва. Многие из этих чудесных девушек были качинками. Летчики маленького авиационного соединения этой части рисковали своими жизнями ради спасения раненых, качинов с такой же готовностью, как они это делали, вывозя американцев.

Никто в войсках, среди тех, кто не состоял в рейнджерах, не смог бы отрицать, что эти американцы и качины были хорошо известны своей храбростью и любой из тех, кто был с ними знаком, подтвердил, бы что все ОНИ были необыкновенными ЛЮДЬМИ».

В штабе мне удалось, побеседовать с высоким, голубоглазым офицером, только что вернувшимся из джунглей.

— Мне кто-то говорил, что вы проявляете интерес к суевериям качинов,— сказал я,— к злым духам, ворожбе. по цыплячьим костям и тому подобному.. Это правда?..

— Абсолютная, — ответил он..— Любой, кто сам, серьезно займется гаданием, обнаружит, что эти вещи имеют глубокий смысл. Качины используют кости цыплят для выбора безопасной тропы, например, и если бы я пренебрегал этим, мы попали бы в засаду к джапам — и не один раз. Я не верю во всех их злых духов, но перед, тем как перейти реку, имеет смысл бросить в нее несколько монет.

— Понятно,— сказал, я.— А правда, что среди ваших парней встречаются, э-э-э, как бы это сказать, слегка эксцентричные люди?

—Определенно, среди, них есть такие, которые просто опьянены своей жизнью в, джунглях,— ответил офицер — У нас, например, есть один лихой малый, который воображает себя солдатом кавалерии конфедератов. Однако: мне приходится беспокоиться как раз об обратном; в одиночку человек, способен сойти с ума в джунглях среди этих, постоянно нависающих над вами деревьев, с которыми вы буквально вынуждены бороться за пространства, свет , и воздух. В сезоны дождей все становится еще хуже. Большую часть времени вы ходите мокрым, и вас постоянно, донимают пиявки, москиты и тучи разных других кишащих вокруг и кусающихся тварей Ваши ноги покрываются незаживающими, болячками, вас то и дело лихорадит, и вы начинаете бледнеть, пока не становитесь ужасного вида: совершенно белым». Вы никому не должны жаловаться на свои беды и постепенно приходите к мысли, что до вас еще никто не переживал такого ада... Когда с человеком начинает твориться такое, это становится заметным по его радиосообщениям, и это значит, что его нужно как можно быстрее забирать.

В конце концов японцы были выбиты из своих опорных пунктов в горах и вытеснены на юг, на равнины Бирмы. По достроенной дороге Стилуэлла в далекий путь в Китай поехали конвои грузовиков. Среди рабочих и солдат, участвовавших в ее героической прокладке, были и незаменимые американские и качинские рейнджеры, прощупывавшие замаскированные оборонные позиции противника и населявшие свои тропы ужасом и внезапной смертью.

— Одним из наиболее поразительных фактов, связанных с нашими боевыми действиями,— говорил молодой офицер,— был удивительно низкий уровень потерь среди американцев. Из всех парней, заброшенных в тыл к противнику, были убиты только семеро. Этому может быть лишь одно объяснение: содействие качинов и их опыт жизни в джунглях. Они просто не допускали ранения наших ребят и обнаруживали все японские засады. У меня часто спрашивают, как им это удается,— я не знаю. Но я знаю, что мы пытались использовать боевых собак, обученных специально для патрульной работы. Собаки были отличными, но качины оказались проницательнее. Качины заслужили особую медаль, и они ее получили — это «СМА».

Эта медаль была учреждена благодаря тому, что один офицер в джунглях неправильно прочитал радиограмму. В этом сообщении говорилось, что его качины за особенно отважную акцию будут награждены продуктами и новой одеждой. После слова «продуктами» стояли буквы «СМА», радиоаббревиатура для «СОММА», запятая. Офицер забыл, что это просто знак препинания, и, довольный, провел символическую церемонию присуждения некоторым из своих командиров «награды СМА», сообщив, что настоящая медаль уже отправлена им. Когда в штабе услышали об этом, все почувствовали себя в затруднительном положении. Нельзя было допустить, чтобы нарушилось обещание, данное американским офицером своим солдатам. Но не могли же они изобрести новой награды — или могли? Когда кто-то предложил, что «СМА» может означать «Citation for Military Assistance» — «Отличие за военное содействие», дело было практически улажено. Красивая серебряная медаль с выбитым на ней названием, носимая на зеленой ленточке с переливчатой белой каймой, стала специальной американской наградой только для качинов, нестандартной, но очень высоко ценимой.

Вскоре страна холмов была освобождена от японцев, и ее жители снова принялись выращивать рис и огромные огурцы на своих разбросанных в горах огородах и выслеживать в джунглях диких кабанов и оленей-самбаров на погруженных в полумрак тропах.

— Я был еще совсем маленьким,— вспоминал один из вождей качинов,— когда увидел первых появившихся в нашей стране американцев. Они приходили пешком, некоторые приезжали на маленьких пони и приносили книги. Это было хорошо. Мы были жителями джунглей и очень нуждались в образовании. Когда наша страна оказалась в большой беде, американцы пришли опять. Они спускались с неба и несли с собой оружие. И это тоже было хорошо. Наши ножи были бесполезны против японцев. Наша дружба с американцами очень крепкая.

Симпатии были взаимными. Многие молодые американцы нашли в лице своих хозяев в джунглях не только отличных бойцов, но и надежных друзей. Некоторые из них решили взять в Америку качинских ребятишек для их школьного и технического обучения после войны. Когда эти смышленые юные качины увидели Америку, они почувствовали себя потерянными, растерянными и испуганными — впрочем, не больше, чем те американцы, которые спускались на их землю на парашютах.

Джордж КЕНТ. ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ СПАС ЛОНДОН[20].

Шел октябрь 1943 года — пятого года второй мировой войны. Мишель Оляр, невысокий, мускулистый 45-летний француз, готовился перейти границу и уйти в нейтральную Швейцарию. На спине он нес мешок с картошкой, в руках — топор и всем своим видом походил на лесоруба.

Когда сквозь ветви деревьев пробились первые лучи утреннего солнца, он медленно двинулся вперед. Идти нужно было совсем тихо, так как малейший шум мог привести к смерти: повсюду в лесу, среди деревьев, за холмами были уши — уши немецких патрулей и немецких полицейских собак.

Оляр - конструктор, ставший шпионом, чтобы помочь своей стране, совершил в общей сложности сорок девять переходов в Швейцарию, и. каждый ра& он нес с. собой военную информацию, которую потом передавали: в Англию. Он и его сподвижники отмскивалш секретные аэродромы нацистов во Франции, устанавливали расположение береговых батарей, достали план базы подводных. лодок в Булони, сообщали, о передвижениях, германских дивизий. Но никакие из этих разведанных сведений не могли сравниться по своей важности с теми, которые он хотел передать сейчас.

В этот раз под картофелинами в его мешке была спрятана бумага, которой предстояло не только спасти Лондон от разрушения, но также сократить войну на многие месяцы. Оляр нес схему размещения во Франции позиций пусковых установок новых, вселяющих страх самолетов-снарядов Гитлера "Фау-1". Фюрер собирался обрушить на Лондон 56000 этих летающих бомб—по 5000 в месяц. Приготовления к их запускам происходили в строжайшей секретности. Рабочие, которые занимались сооружением пусковых установок, были большей частью голландцами и поляками и не знали французского. Эти установки, расположенные более чем в ста местах, были уже почти готовы.

Теперь Мишель Оляр, единственный человек, который владел всей собранной информацией об этом плане нацистов, был уже у самой границы. Он побежал и скоро оказался у лежавшей на земле спиралью колючей проволоки, отделявшей Францию от Швейцарии. Француз перебросил через нее топор и мешок и вдруг почувствовал, как его колено, без каких-либо звуков, сжали,, словно железными тисками.. Этими тисками оказались челюсти огромной немецкой овчарки, собака просто стояла и держала его так, что он не мог двинуться. Однако ему было необходимо двигаться, потому что ее хозяин, очевидно, был где-то поблизости. У Оляра не имелось с собой никакого оружия, он изображал простого сельского жителя, и найденный при возможном обыске пистолет вызвал бы подозрения. Быстро оглядевшись, он, к своему счастью, увидел то, что было необходимо, чтобы разжать пасть овчарки,— длинную крепкую палку. Он схватил ее, просунул между зубами зверя и что было сил протолкнул ему в горло. Целую минуту ничего не происходило, потом собака обмякла и упала замертво.

Пробравшись через проволоку, Оляр поднял свой мешок и тут увидел швейцарского пограничника с винтовкой наизготовку. Целился, однако, он не во француза, а в двух немецких солдат, которые уже собирались агента застрелить. Немцы опустили винтовки и ворча двинулись прочь.

Прошло немного времени, и самолеты союзников начали бомбить огневые позиции «Фау-1». Через пять недель 73 пусковых установок самолетов-снарядов были уничтожены или так повреждены, что уже не подлежали восстановлению. Хотя потом были оборудованы новые позиции — меньших размеров — грандиозный план нацистов по превращению Лондона в руины был расстроен. Вместо 50000 летающих бомб Гитлеру удалось выпустить менее 2500, и произошло это не в конце 1943 года, когда их применение могло оказаться фатальным, а в середине 1944-го — слишком мало и слишком поздно.

«Вероятно,— пишет в своем «Крестовом походе в Европу» Дуайт Эйзенхауэр,— если бы немцам удалось доделать и применить это новое оружие шестью месяцами ранее, наше вторжение в Европу было бы значительно затруднено, или даже исключено».

Самым удивительным в этой истории является тот факт, что Мишель Оляр — один из самых замечательных разведчиков второй мировой войны — занимался своим делом исключительно по собственной инициативе. Никто не просил его стать разведчиком и никто не способствовал этому. ІСогда у него появлялась информация, которую следовало передать, он просто отправлялся к границе и переходил в Швейцарию. Мишель Оляр был самым обычным человеком, работавшим прежде невысокооплачиваемым сотрудником в одной исследовательской организации. Когда по Парижу церемониальным маршем прошли немцы, а его наниматели стали на них работать, он понял, что для него настало время действовать. Оляр ушел в знак протеста со своей работы и взялся за другую, став агентом производителя угольных генераторов для автомобилей. Эта работа представлялась просто бесценной для выполнения задачи, которую он поставил перед собой, чтобы помогать своей стране: она служила объяснением для его поездок в приграничные леса — агент ездил туда за каменным углем.

Вскоре после этого он попытался перебраться через усиленно охраняемую швейцарскую границу, чтобы предложить британцам свои услуги в качестве разведчика, но был схвачен немцами. Однако Оляру удалось отговориться, и его отпустили. Во второй раз попытка перехода оказалась успешной, и британцы попросили его выяснять номера немецких военных частей и сообщать об их передвижениях.

Следующие три года Оляр почти непрерывно находился в разъездах. У него была жена и трое детей, которых он любил, но виделся с ними редко, чтобы эти близкие ему люди не пострадали из-за него. Со временем Мишель Оляр завел себе помощников среди железнодорожных рабочих, водителей грузовиков, барменов, владельцев гостиниц. Из ядра в пять человек его организация «Reseau Agir» — «Действующая сеть» — разрослась и насчитывала к моменту завершения своей деятельности 120 членов. Из них 20 человек были схвачены и преданы смерти нацистами, кое-кому удалось чудом спастись, некоторые были ранены. Сам Оляр, возвращаясь однажды ночью из Швейцарии, допустил совершенно непростительную оплошность — он шел с зажженной сигаретой во рту. Когда из темноты внезапно раздалось «Halt!», француз бросился на землю и, протянув руку, прицепил тлеющий окурок к дереву, куда и угодили две пули, пока он отползал.

Самая важная информация, которую добыл Оляр,— планы размещения установок «Фау-1» — впервые обнаружилась в кафе Руана в августе 1943 года. Один из его агентов в этом городе передал, что слышал, как два строительных подрядчика говорили о каких-то необычных конструкциях, возводимых немцами. Их удивляло огромное количество требуемого при этом бетона. На следующий день Оляр был в Руане. Облаченный с ног до головы в черное, он зашел в бюро по трудоустройству и сказал, что представляет протестантскую организацию и интересуется благосостоянием духовной жизни рабочих, затем извлек несколько библий и спросил, нет ли в этом районе строительных площадок. Ему ответили, что стройка имеется у Оффе, в 20 милях от Руана.

Через час он уже был в Оффе, одетый в синюю одежду рабочего. Его глазам предстала обширная открытая площадка, на которой трудилось несколько сотен человек, заливался бетон, возводились постройки. Оляр схватил тачку, нагрузил ее кирпичами и энергично покатил. Никто не остановил его. Большинство рабочих не говорили по-французски, а те, кто говорил, сказали ему, что возводят гаражи. Было очевидно, что это неправда. Постройки были слишком маленькими, и потом, зачем строить гаражи так далеко от большого города?

Его внимание привлекла 50-ярдовая бетонная полоса с длинной голубой чертой посередине. Вытащив компас, Оляр определил направление, в котором тянулась эта полоса, судя по всему взлетная,— на Лондон. Узнав, что немцы организовали тут работы в три смены круглые сутки, он отправился, чтобы передать все эти сведения британцам.

В Лондоне военные лидеры союзников, включая Уинстона Черчилля и генерала Эйзенхауэра, были сильно встревожены новыми военными приготовлениями нацистов и старались получить об этом подробную информацию. Из Пенемюнде приходили сведения о каких-то разрабатываемых там «беспилотных самолетах», а на побережье Борнхольма один датчанин наткнулся на обломки не то самолета, не то ракеты, явно упавшей с неба. Было ясно, что готовился какой-то воздушный удар, но что именно и нисколько это будет серьезным, никто сказать не мог.

В такой напряженной атмосфере неизвестности сообщение Оляра было подобно разорвавшейся бомбе. Маленькому французу дали задание оставить всю остальную работу и сосредоточиться на загадочном строительстве. Оляр и четверо его людей стали совершать систематические поездки на велосипедах в Северную Францию и за три недели обнаружили более шестидесяти подобных строек, а к середине ноября — еще сорок. Причем все они располагались в зоне в 200 миль длиной и в 30 миль шириной, которая тянулась строго параллельно побережью,— и на всех бетонные полосы указывали на Лондон! Для чего же они были нужны?

В жизни разведчика часто большую роль играет удача, и к этому наиболее строго сохраняемому секрету Гитлера Оляр подобрался в результате ряда совпадений. Как-то он разговаривал с одним из своих людей, и тот горячо порекомендовал ему своего друга. Им оказался юноша по имени Робер, который хотел принять участие в каких-нибудь акциях против немцев, и Оляр поручил ему работу в аэропорту. Робер, в свою очередь, вовлек в свою деятельность своего друга Андре, и тот, выполняя задание, устроился работать в Буа-Карре, другом месте, где проводилось странное строительство. По прошествии недели Андре явился к Оляру с кальками планов, которые прошли через его руки, и Оляр поручил ему любой ценой добыть копию генерального плана.

Этот план лежал в кармане шинели немца, который руководил стройкой в Буа-Карре, причем немец оставался в шинели даже в своем кабинете. Снимал же ее он только один раз — в девять часов утра, коща уходил в туалет. Несколько дней Андре засекал по часам время утренних отлучек немца — они длились от трех до пяти минут. Наконец пришел день, когда немец, как обычно, с наступлением девяти часов, оставив шинель, вышел, а Андре быстро подошел к ней и, вытащив план, наскоро сделал его копию. Когда немец вернулся, он уже спокойно сидел за своим столом.

В конце той же недели Андре, следуя инструкциям Оляра и используя данные им медикаменты, пожаловался на сильные боли в животе. Немецкий врач отнесся к этому с явным недоверием, но коща у Авдре появилась рвота, подписал пропуск, позволявший ему уехать в Париж, чтобы показаться своему «семейному доктору».

В Париже Андре вместе с Оляром сопоставили копию генерального плана с другими чертежами, добытыми Reseau Agir. После этого они сверили все с зарисовками наблюдений на местах и, наконец, сложили все кусочки в единую картину — очень подробную схему организации работ по устройству боевых позиций «Фау-1».

Бумага с этой схемой и лежала под картошкой в мешке Оляра, когда немецкая овчарка ухватила его за ногу на границе.

Он передал ее, и вскоре из Лондона пришла телеграмма: «Ценный груз благополучно прибыл. Примите поздравления». После этого у Оляра началась реакция: он устал. Устал быть постоянно в дороге, устал жить с постоянным чувством опасности. Британцы настаивали, чтобы он задержался в Швейцарии, и Оляр поддался искушению отдохнуть. Но потом он стал думать о начальниках станций, с риском для жизни записывавших графики движения военных поездов, о людях, которые пробирались в самолетные ангары, на судоверфи, забирались на колокольни, чтобы следить за передвижениями немецких войск, и решил вернуться.

Спустя несколько месяцев после своего возвращения во Францию Оляр был схвачен из-за промашки одного из своих соратников. Из трех человек, которых взяли вместе с ним, один умер в концентрационном лагере, а остальных отпустили через три месяца. Самого Оляра нацисты жестоко пытали, но никаких признаний добиться не смогли. Так как ничего компрометирующего при нем не обнаружили, то его не расстреляли, а отправили в концлагерь Нойенгамме.

С приближением конца войны нацисты закрыли лагерь, посадив всех заключенных на суда, которые они вывели в Северное море в надежде, что их потопят бомбардировщики союзников. Оляр, запертый вместе с сотнями других людей в трюме одного из этих обреченных кораблей, был чудесным образом в последний момент пересажен с него на борт шведского судна, принадлежавшего Красному Кресту. Он провел в больнице шесть недель, прежде чем стал в состоянии передвигаться. Британцы прислали самолет, чтобы перевезти его в Лондон. Там он должен был получить высшую военную награду, которой в Англии могли удостоить иностранца,— орден «За боевые заслуги». Но Оляр направился сразу домой и был награжден позднее в Париже. Самолет, который его вез, пролетел низко над Оффе, и он смог увидеть груды камней и искореженных балок — остатки первой обнаруженной им пусковой площадки «Фау-1».

О деятельности Мишеля Оляра в годы войны генерал-лейтенант сэр Брайан Хоррокс, командовавший 30-м корпусом британской армии, освобождавшей Францию, сказал: «Никто не может сомневаться, что Оляр достоин высшей награды за храбрость. Это, буквально, человек, который спас Лондон».

Фредерик СОНДЕРН -младший. ОДИННАДЦАТЬ ПРОТИВ АТОМНОЙ БОМБЫ НАЦИСТОВ.

Одним февральским утром 1944 года тяжело груженный железнодорожный паром «Гидро» двигался через неспокойные воды озера Тинше в Норвегии. Внезапно с нижних палуб послышался глухой гул взрыва. Накренившись, судно остановилось и через пять минут затонуло. А вместе с ним пошла ко дну и мечта Гитлера получить атомную бомбу. За этим взрывом кроется история об одной из самых сложных и важных диверсионных операций войны.

Еще в апреле 1940 года в международных научных кругах распространились слухи, что в Институте кайзера Вильгельма ведутся интенсивные эксперименты по расщеплению атомного ядра. Затем, в 1942 году, как раз когда основывался Манхэттенский проект, разведывательный отдел британского министерства военной экономики передал сногсшибательную информацию: нацисты отдали распоряжение норвежскому электрохимическому заводу «Норшск-Гидро» — крупнейшему в своем роде предприятию в мире — увеличить выпуск окиси дейтерия («тяжелой воды») с 3000 до 10 000 фунтов в год. Это могло означать только одну ужасную новость. Наши ученые открыли, что тяжелая вода являлась идеальным «замедлителем», который можно использовать при производстве урана-235. Так как союзники не имели тяжелой воды в достаточных количествах, а для налаживания ее производства требовалось не менее полутора лет, было решено вместо нее использовать в этом процессе графит. Теперь сообщение британцев подтверждало, что исследования в Институте кайзера Вильгельма продвинулись очень значительно.

Задача парализации работы «Норшск-Гидро» и уничтожения его хранилищ тяжелой воды была объявлена британским военным кабинетом вопросом высшей важности. Штаб военно-воздушных сил доложил, что бомбардировка указанного объекта, окруженного горами, для самолетов является задачей невыполнимой. Это была работа для коммандос.

Некоторое время назад группа участников норвежского Сопротивления захватила каботажное судно, пароход «Гальтезунд», и привела его через Северное море, постоянно рискуя наткнуться на мину и стать добычей подводной лодки, в Абердин. Один из этих людей уже имел опыт организации высокоэффективной ячейки норвежского подполья.

Эйнар Скиннарланд был немедленно вызван в штаб-квартиру частей специального назначения в Лондоне. Этот умный, атлетически сложенный человек был превосходным лыжником и отличным стрелком, что представлялось очень важным для выполнения предстоящей задачи. И уж совсем замечательным было то, что он жил всего лишь в нескольких милях от завода «Норшск-Гидро» уже многие годы и имел брата и друзей, работавших там на важных должностях.

В штаб-квартире сил специального назначения Скин-нарланд встретился с доктором Лейфом Тронстадом, человеком, наладившим крупномасштабное производство окиси дейтерия. Имея до войны много друзей среди немецких физиков-ядерщиков, доктор был самым информированным — из ученых не-немцев — человеком о состоянии процесса создания атомной бомбы в Германии; в 1941 году он был вывезен норвежским подпольем в Швецию, а оттуда переправлен в Лондон.

После беседы с Тронстадом у Скиннарланда спросили: возможно ли, по его мнению, вывести из строя «Норшск-Гидро»? Он стал со скандинавской неторопливостью объяснять ситуацию. Предприятие представляло собой массивное семиэтажное здание, построенное из стали и бетона. Оно и находившееся поблизости столь же прочное сооружение гидроэлектростанции высились на краю 1000-футового ущелья. Сам завод и все подступы к нему охранялись отборными немецкими подразделениями, а окружающие его горы были почти непроходимыми. Задача в самом деле была очень трудной.

— Но,— сказал в заключение норвежец,— нам бы, конечно, хотелось попытаться.

Скиннарланда отвезли в тренировочный центр частей специального назначения. Там его быстро научили пользоваться мощным коротковолновым радиопередатчиком, который умещался в маленьком чемоданчике; он также выучил радиокоды, совершил несколько тренировочных прыжков с парашютом и наконец получил последние указания. После этого Скиннарланда сразу же повезли обратно в Норвегию, чтобы он собирал всю доступную ему информацию о «Норшск-Гидро» и передавал ее в Лондон в ожидании прибытия группы поддержки.

Лунной ночью доставленный английским бомбардировщиком Скиннарланд высадился на парашюте в горах в двадцати милях от своего дома. Через брата он устроился работать на «Норшск-Гидро» — на сооружении новой плотины, возводимой в целях повышения мощности завода для увеличения выпуска тяжелой воды. С величайшей осторожностью Скиннарланд организовал агентурную сеть из своих самых надежных друзей, сообщавших ему различные сведения о заводе, которые он передавал британской разведке.

«Производство окиси дейтерия быстро возрастает,— вскоре доложил Скиннарланд,— и каждый месяц значительные ее количества отправляются кораблями в Германию».

Военный кабинет немедленно поручил командованию десантными операциями подготовить нападение десантно-диверсионного отряда на «Норшск-Гидро». Штабу командования десантными операциями со всем его опытом планирования самоубийственных акций предстояло проделать одну из самых сложных своих работ. Скалистые горы с неистово и непредсказуемо циркулирующими над ними воздушными массами делали Норвегию одной из самых неподходящих в Европе стран для парашютного или планерного десанта. Но, благодаря помощи доктора Тронстада, под руководством которого была возведена точная копия объекта и его внутренних частей, и подробным докладам Скиннарланда, операция «Суолоу», «Ласточка», была наконец спланирована.

Первыми для поддержки Скиннарланда и подготовки приема британских коммандос должны были высадиться четверо тщательно отобранных норвежцев, каждый из которых превосходно ходил на лыжах и происходил из той местности. Дважды бомбардировщик отвозил их, готовых к выброске, в Норвегию, но из-за непроглядной облачности был вынужден поворачивать обратно. Наконец одним октябрьским вечером они вновь погрузились в самолет и несколько часов спустя выпрыгнули с парашютами в темноту. Когда на следующее утро «ласточки» установили свое местонахождение, то выяснилось, что они оказались в труднодоступной горной местности в ста милях от района назначения. Два дня ушло на то, чтобы разыскать разлетевшиеся на парашютах контейнеры со снаряжением.

За следующие пятнадцать дней «ласточками» был проделан образцовый военный переход. На высоте четыре тысячи футов при постоянной минусовой температуре человек способен нести на себе не больше шестидесяти фунтов. Это означало, что ежедневно каждый из четырех норвежцев должен был три раза прошагать одним и тем же маршрутом, чтобы перетащить свой 120-фунто-вый груз. При этом их ежедневный рацион состоял из маленького кусочка сыра горсти крупы и четырех печений на каждого.

Наконец 9 ноября обеспокоенные офицеры в штабе планирования десантных операций услышали по рации долгожданный закодированный сигнал «ласточек». Четверо спустившихся на парашютах норвежцев находились уже вблизи «Норшск-Гидро», они установили контакт со Скиннарландом и были готовы к организации радиосвязи и установлению ориентировочных огней на земле, чтобы принять планеры с коммандос.

19 ноября с одного из английских аэродромов поднялись два бомбардировщика «Галифакс», каждый из которых тащил за собой планер, полный десантников. Несколько часов спустя один из агентов в Норвегии радировал, что бомбардировщики и планеры разбились, а их, экипажи погибли либо схвачены немцами.

Последующие новости были еще хуже. Немецкий офицер разведки, который осматривал обломки летательных. аппаратов, нашел карту, на которой была нанесена красная линия, проходящая через Веморк — городок, ще находился завод по производству тяжелой воды. Йозеф Тербовен, нацистский рейхскомиссар Норвегии, и командующий находящимися там немецкими войсками генерал фон Фалькенхорст срочно прилетели в Веморк, чтобы лично проверить охрану предприятия, а подразделения СС принялись прочесывать окрестности и производить аресты при малейшем подозрении в симпатиях к британцам. Однако из «ласточек» не был арестован никто.

В Лондоне офицеры штаба планирования десантных операций, чувствуя себя на грани отчаяния, начали свою работу заново. Идея использования планеров была отвергнута. В конце концов было решено сбросить на парашютах шестерых норвежцев, служивших в частях специального назначения, обучением которых, используя карты и макет завода, занялся доктор Тронстад. Между тем времени оставалось мало. «Ласточки» с заканчивающимся запасом еды и садящимися батарейками в радиостанции с трудом держались в своем «орлином гнезде» на высоте четыре тысячи футов. Они обитали в маленькой засыпанной снегом избушке и были вынуждены питаться оленьим мхом. Живший в нескольких милях от них Скиннарланд, рискуя угодить в лапы гестапо, раз в несколько дней выбирался в сумерки из своей крохотной хижины, вставал на лыжи и отправлялся на встречу со своими информаторами к Веморку.

Вскоре он передал почти неправдоподобную информацию о том, что немцы в силу каких-то причин решили, что коммандос направлялись не к самому «Норшск-Гидро», а к возводимой по соседству плотине. В результате на плотине разместили дополнительно сотню охранников, а на заводе только дюжину.

К концу декабря разработка операции «Ганнерсайд» была завершена. Шестеро норвежцев благополучно десантировались вечером на покрытый снегом лед озера Скрикен в тридцати милях к северу от укрытия «ласточек». После этого события стали развиваться очень быстро. Норвежцы — теперь их было одиннадцать человек — собрались в избушке «ласточек», и Скиннарланд сообщил последние сведения о расстановке часовых, времени их смены и о том, какие ворота завода были закрыты и как. Нападающим предстояло преодолеть крутой, поросший лесом склон длиной в несколько миль, спуститься в ущелье глубиной тысяча футов и пересечь бурный поток, после чего забраться на почти отвесную 1000-футовую скалу, чтобы оказаться у железнодорожной насыпи, тянущейся в сторону завода. В случае малейшей тревоги вся округа была бы мгновенно залита светом прожекторов.

27 февраля, в восемь часов, девять человек отправились на выполнение задания. Нагруженные мощными зарядами взрывчатки, они с невероятным трудом спустились по глубокому снегу на дно ущелья и начали еще более тяжелый подъем по скале. Иоахим, командир группы, то и дело посматривал на свои часы: отведенное на операцию время допускало небольшую задержку. Дюйм за дюймом преодолевая почти отвесный 1000-футовый утес, каждый норвежец понимал, что один неверный шаг будет означать смерть.

Добравшись наконец до вершины, они двинулись вдоль 500-футовой насыпи к заводу, гул работающих механизмов которого они уже слышали. Йоахим на последнем тихом совещании удостоверился, что каждый из его людей в точности знает, что должен делать. Первым предстояло идти тому, кто был вооружен моторными ножницами: на завод было решено проникнуть через ворота, запертые лишь на цепь и висячий замок. Вскоре послышалось лязганье перекусываемой стали, и остальные у насыпи замерли, прислушиваясь. Внутри по-прежнему все было спокойно, и норвежцы быстро проскользнули через открытые ворота. Группа из пяти человек, вооруженных пистолетами-пулеметами Томпсона, окружила казарму, в которой находились двенадцать немецких охранников — в случае тревоги норвежцам предстояло их всех перестрелять, когда те начнут выбегать.

Доктор Тронстад так хорошо проделал свою работу, что четырем подрывникам во главе с Йоахимом потребовалось всего несколько минут, чтобы найти кабельный тоннель, ведущий прямо в помещение, примыкающее к секции высокого обогащения. В темноте двое его людей отстали, но Йоахим вместе с третьим подрывником продолжали пробираться по лабиринту кабелепровода.

Часовой, охранявший это самое важное место предприятия, подняв глаза, вдруг увидел дула двух пистолетов и поспешно лег на пол — молча. «Он выглядел испуганным,— читаем мы в сухом отчете норвежцев об операции,— но вместе с тем смирным и послушным». Йоахим быстро обошел резервуары, основные трубы, механизмы и оборудование и прикрепил к ним взрывные заряды — как он это учился делать на макетах в Англии — в те места, где они могли нанести наибольшие повреждения. Вдруг раздался звон стекла — кто-то разбил окошко к ним в подвал, и Йоахим уже приготовился стрелять, но в последний момент узнал одного из своих потерявшихся людей, который быстро пролез к ним и с легкой дрожью в руках закончил установку зарядов.

Воя сирены, который он с тревогой постоянно ожидал, все еще не было. Йоахим проверил 30-секундные фитили и зажег их, после чего велел охраннику, норвежцу, спасаться. Отбежав на двадцать ярдов от двери подвала, они услышали взрыв, приглушенный толстыми бетонными стенами, но сотрясший землю под их ногами.

Когда завыла сирена и из казармы стали выскакивать сонные солдаты, Йоахим со своими людьми уже скрылся тем же опасным и немыслимым — для немцев — путем, которым они пришли. Тем временем тысяча фунтов драгоценной окиси дейтерия вылилась из развороченных резервуаров на пол и в сточные трубы завода.

Через считанные часы Николаус фон Фалькенхорст, немецкий командующий, был в Веморке. Осмотрев разрушения, он воскликнул:

— Черт возьми, это самая высококлассная диверсия из всех, с которыми мне приходилось встречаться!

После этого генерал начал отдавать приказы. В район была переброшена целая дивизия вермахта в 12 000 солдат. Горы принялись прочесывать лыжные патрули и низколетающие разведывательные самолеты, все дороги и тропинки были перекрыты, а гестапо и эсэсовцы обыскивали дома один за другим. Но никаких следов диверсантов найдено не было.

Пятеро из шести участников операции «Ганнерсайд» сразу же отправились на лыжах к шведской границе, где после невероятных трудностей оказались в безопасности, а затем были увезены обратно в Англию. Шестой, Кнут, и четыре «ласточки» остались, чтобы участвовать в действиях подполья, проскальзывая на лыжах мимо наводнивших округу патрулей Фалькеы-хорсга. А Скиннарланд вернулся в свою похожую на берлогу хижину, чтобы информировать Лондон о результатах взрыва и продолжал наблюдение за «Норшск-Гидро».

В конце 1943 года Скиннарланд радировал, что повреждения ликвидированы и завод возобновил выпуск продукции. После этого самолеты 8-й американской воздушной армии разбомбили электростанцию предприятия. Тогда немцы решили перевезти все установки и резервуары производства тяжелой воды «Норшск-Гидро» в рейх и разместить их под землей. Скиннарланд послал в Лондон запрос на разрешение потопить паром «Гидро», который должен был повезти в определенный день по озеру Тинше вагоны, груженные этими оставшимися емкостями с тяжелой водой. Разрешение быстро пришло, и Скиннарланд обратился за содействием к Кнуту, который занимался обучением боевых подразделений норвежского подполья за пятьдесят миль от него. Обзаведясь поддельными документами и прикинувшись работником «Норшск-Гидро», Кнут совершил разведывательное плавание на пароме, чтобы определить, где его лучше затопить, чтобы спасательные работы были невозможны. Перед самым отплытием парома к передней части его днища были прикреплены взрывные заряды с часовыми механизмами, и вскоре последние запасы окиси дейтерия нацистов оказались на дне озера Тинше. Немецкие эксперименты в области атомной энергии были практически остановлены.

Роберт КЕМПНЕР. САМЫЙ ВЫСОКООПЛАЧИВАЕМЫЙ ШПИОН В ИСТОРИИ.

Секретные конференции в Москве, Тегеране и Каире в 1943 году на самом деле не были настолько тайными, насколько это предполагалось их организаторами. Благодаря шпиону, работавшему в британском посольстве в Анкаре, Гитлеру уже через несколько дней многое становилось известным об этих важных совещаниях союзников.

Я узнал об операции «Цицерон» — таково было условное название проводимой нацистами в Анкаре работы — случайно. Как главный обвинитель нацистских дипломатов в Нюрнберге, я среди массы других документов исследовал секретную корреспонденцию германского посольства в Анкаре. Мое внимание привлекла некая операция «Цицерон», на которую попадалось много ссылок. Я стал искать дополнительную информацию, и Хорст Вагнер, сотрудник Форин офис, отвечающий за связь с разведкой, сказал мне, что «Цицерон» был «самым крупным делом», в которое когда-либо вовлекалось его ведомство. Генерал Вальтер Шелленберг, шеф государственной и военной разведки, признал, что своим «огромным успехом» он в значительной степени обязан операции «Цицерон». Всю же эту удивительную историю я узнал, лишь когда вышел на Людвига Мойзиша.

Мойзиш, щуплый, маленький, постоянно старающийся держаться в тени человечек, прежде работал журналистом в Вене, а потом вступил в нацистскую партию и был назначен торговым атташе в Анкаре. В круг его обязанностей входило и руководство региональными операциями германской разведки. Этот человек находился под подозрением, как военный преступник, из-за письма, которое написал германский посол в Турции Франц фон Папен шефу гестапо Генриху Гиммлеру, где он хвалил Мойзиша за «отличную службу». После задержания и допроса британцами он уехал к себе на родину в Австрию и поселился где-то во французской зоне. Вновь разысканный моим ведомством Мойзиш всячески старался очиститься от подозрений. Данные им сведения поначалу показались мне неправдоподобными, но, проверенные и перепроверенные, они оказались правдой.

Ночью 26 октября 1943 года Мойзиш, занимавший дом в германском посольском комплексе в Анкаре, был разбужен настойчивым звоном телефона. Звонила фрау Енке, жена заместителя посла фон Папена,— ее муж хотел, чтобы Мойзиш немедленно явился к ним в дом.

Встретив его у двери, Енке сказал:

— У меня в гостиной сидит один малый, который готов сообщить кое-что интересное для вас. Он албанец, и его зовут Дьелло. Когда закончите беседовать, проводите его и закройте дверь.

В гостиной Мойзиш увидел маленького человека с резкими, неприятными чертами лица.

— Я могу оказать вашему правительству очень ценную услугу,— заявил он.— Но я хочу, чтобы мне хорошо заплатили за это. Я могу достать вам фотографии чрезвычайно важных документов из британского посольства. Моя цена — 5000 фунтов стерлингов за каждый документ.

Мойзиш сказал мне, что его первым желанием было указать Дьелло на дверь. Но самоуверенность этого человека, требовавшего такую громадную плату, поколебала его порыв.

— Откуда я могу знать, что вы не британский агент? — усомнился Мойзиш.

— Что ж, мне другие заплатят, если вы не захотите,— ответил Дьелло, небрежно махнув рукой в сторону советского посольства. — Вам лучше поверить моим словам — то, что я предлагаю, стоит таких денег.

На этом албанец дал понять, что завершил разговор.

— Я знаю, что вы не можете дать окончательного ответа, пока не поговорите с вашим послом,— добавил он.— Даю вам время до полудня 28-го, чтобы все обдумать.

Это значило: меньше двух дней, и Мойзиш возразил, что ему необходимо больше времени, но Дьелло сказал, что он позвонит по телефону ровно в пять в указанный день. Если ответом будет «да», он встретится с Мойзишем в условленном месте в 10 часов тем же вечером и передаст непроявленные снимки четырех совершенно секретных документов, за которые тот вручит ему 20 000 фунтов. С этим Дьелло ушел.

— Как вам понравился мой бывший слуга? — спросил на следующее утро Енке. Мойзиш изобразил удивление, и Енке с улыбкой пояснил:

— Дьелло служит камердинером в британском посольстве. И я не удивлюсь, если потом ему захочется стать оперным певцом. Как бы то ни было, он слишком умен, чтобы работать простым камердинером, поэтому я его и отпустил.

Енке согласился с Мойзишем, что 20000 фунтов — в то время более 80 000 долларов — чрезвычайно большая плата за неизвестный материал. Но он заметил, что, если эти документы действительно столь ценны, как это, по-видимому, считает Дьелло, едва ли они могут позволить себе их упустить. По предложению Енке, Мойзиш подготовил по этому вопросу докладную записку на рассмотрение послу. Позднее, тем же утром, фон Папен продиктовал срочную радиограмму в Берлин Риббентропу с запросом, в случае его одобрения, на 20000 фунтов. Деньги были привезены на следующий день на самолете.

Мойзиш и Дьелло встретились вечером 28-го. Последний без слов принял деньги и отдал маленькую алюминиевую кассету с пленкой. Мойзиш поспешил обратно в посольство и вызвал фотографа, приданного ему гестапо для секретной работы. Фон Папен и Енке тоже присоединились к нему.

Когда отпечатанные на фотостате снимки были готовы, тройка установила, что документы в самом деле стоили отданных за них денег. Один был списком агентов британской разведки в Турции. Другой представлял собой краткое изложение американского рапорта, отправленного на днях в Советский Союз, с подробным перечислением видов и количества вооружения. Третий был копией только что отправленного в Лондон меморандума сэра Хью Нэтчбулл-Хьюгессена, британского посла, в котором излагались подробности переговоров с турецким министром иностранных дел, где его пытались склонить к объявлению войны Германии. Последний документ являлся предварительным отчетом о решениях, к которым пришли на проходившей в эти дни в Москве конференции министры иностранных дел стран-союзниц Хэлл, Иден и Молотов.

У фон Папена загорелись глаза.

— Убедительно,— проговорил он.— Этот человек весьма красноречиво заявил о своих возможностях. Нам не следует называть его Дьелло, потому что, должно быть, это его имя. Назовем его Цицероном — тоже ведь был красноречивый человек.

С этого момента он стал Цицероном.

Фотодокументы были отправлены в Берлин со специальным курьером. Риббентроп немедленно показал их Гитлеру, и тот сказал, что хотел бы увидеть весь материал, который может достать Цицерон. Риббентроп дал фон Папену указание постоянно держать его в работе — но, если возможно, по более умеренным расценкам. После напряженных торгов Цицерон согласился брать по 15 000 фунтов за каждые двадцать кадров пленки с четкими изображениями. Вскоре эта сумма была снижена до 10 000. Тем не менее, за пять последующих месяцев этот человек положил себе в карман фунтов стерлингов на сумму 1000000 долларов.

Однажды в ответ на многократные расспросы, как ему удается фотографировать так много секретных документов, Цицерон объяснил Мойзишу, что Нэтчбулл-Хьюгессен меломан, и когда он сказал ему, что знает наизусть многие итальянские оперы, сэр Хью был очень доволен. После этого он стал часто просить Цицерона пропеть ту или иную арию, и вскоре тот стал не только его дворецким, но и камердинером. Однажды, когда Цицерон чистил брюки посла, он нашел в одном из карманов ключ от сейфа. Сообразив, что можно извлечь выгоду из забывчивости хозяина, он немедленно сделал дубликат ключа.

Цицерон купил фотокамеру и принялся переснимать самые важные на вид документы из сейфа посла. Обычно он приступал к фотографированию в то время, когда Нэтчбулл-Хьюгессен уезжал из города, но иногда занимался этим и ночью, когда сэр Хью спал.

Мойзиша очаровывала и одновременно отталкивала личность Цицерона: он заявил, что его отца убили англичане, но единственный интерес, который двигал этим человеком, было заработать как можно больше денег. Он стал немецким шпионом только потому, что решил: немцы заплатят за британские секреты больше других. Передаваемая Цицероном информация была просто бесценной для них.

Его фотоснимки британского отчета о Тегеранской конференции содержали подробности обсуждения открытия Второго фронта. Из фотостатических копий докладных записок сэра Хью о Каирской конференции Гитлер узнал, что британцы и русские решили заставить турок вступить в войну.

Фон Папену было поручено путем сочетания взяток и угроз сохранить Турцию нейтральной, и при выполнении этой задачи он, опираясь на информацию Цицерона, перестарался. Нуман Менеменджоглу, антинацистски настроенный министр иностранных дел Турции, стал очень настороженным и наконец сказал Нэтчбулл-Хьюгессену, что, судя по всему, в британском посольстве действует шпион.

Сэр Хью немедленно составил радиограмму, информируя Лондон о подозрениях Менеменджоглу,— копию которой Цицерон перефотографировал и тут же передал в германское посольство. Уайтхолл прислал сложную систему противовзломной сигнализации, которую Цицерон помогал устанавливать. При этом он, конечно, узнал, как ее отключать, так что мог продолжать лазить в сейф посла без риска.

Неожиданно для торжествующих немцев из посольства в Анкаре в апреле 1944 года все это столь чудесным образом налаженное дело рухнуло. В январе Мойзиш взял на работу хорошенькую секретаршу Нелли Капп, которая была дочерью бывшего германского консула в Бомбее. 6 апреля она исчезла. А позднее выяснилось, что девушка, имея антинацистские убеждения, работала на британскую разведку. Она то и выдала Цицерона Нэтчбулл-Хьюгессену.

Вскоре после высадки союзников в Нормандии Турция разорвала дипломатические отношения с Германией и наконец приготовилась вступить в войну на стороне союзников. Фон Папен вернулся в Берлин — в опалу, как он думал,— однако вскоре был награжден, как и его атташе Мойзиш.

Мойзиш сообщил мне, что он только один раз видел Цицерона после его увольнения из британского посольства. Позднее появились слухи, что он эмигрировал в Южную Америку и остался там жить под вымышленным именем.

Людвиг Мойзиш, сознавшийся в занятии допустимой правилами войны практикой шпионажа, избавился от подозрений в военных преступлениях и вернулся в свою деревеньку в Тирольских Альпах.

История шпиона Цицерона имеет ироническое завершение. Большая часть денег (эквивалент более 1000000 долларов), которые ему заплатили нацисты, оказалась фальшивой.

Джордж КЕНТ. ЗАГОВОР МИЛОСЕРДИЯ.

Охваченные отвращением и стыдом жители Европы, пораженные после окончания войны фактами о шести миллионах умерщвленных нацистами евреев, могли испытать некоторое облегчение, узнав, что вместе с тем существовали тысячи европейцев, которые рисковали своими жизнями ради их спасения.

Речь идет о тех мужчинах и женщинах всех национальностей — французах, голландцах, датчанах, норвежцах, бельгийцах, итальянцах, португальцах, а также немцах — которые не могли оставаться в стороне когда другие страдали и умирали.

Эти действовавшие на свой страх и риск защитники и спасители евреев сохранили жизни не менее чем двумстам тысячам беженцев от нацистских преследований, переправив их в безопасные места или спрятав в своих домах. В самом Берлине до конца войны скрывалось пять тысяч евреев, которых постоянно переводили из одного укромного места в другое, и это означало, что в городе, где располагалось главное управление гестапо, в их спасении принимало участие не менее пятидесяти тысяч немцев.

В Дании опасности избежало практически все еврейское население. Во Франции спасли не меньше половины, а в Нидерландах — примерно пятую часть проживавших там до начала войны евреев. Норвежцы также укрыли в безопасных местах тысячи евреев.

Спасатели принадлежали ко всем общественным слоям и профессиям. Среди них были священники и крестьяне, коммерсанты и официанты, школьные учителя и полицейские, дамы и господа из высшего света. Одна бельгийская графиня спрятала у себя более ста женщин и детей. Итальянский офицер переправил из Югославии в Италию три тысячи евреев, где они жили в безопасности, в лагере, до конца войны.

В Ницце протестантский пастор спас более ста евреев, вывезя их в Италию и посадив на корабли, направляющиеся в Северную Африку. В Риме католический священник организовал подпольную типографию для изготовления фальшивых паспортов и свидетельств о рождении еврейским беглецам. На самом деле, так много священнослужителей посвятили себя спасению евреев, что уже само духовное облачение вызывало у гестапо подозрение. В одном Париже было арестовано сорок девять священников, которые помогали евреям и работали в подполье, и многие из них были потом расстреляны.

В Бордо португальский консул доктор Аристидес де Суза Мендес игнорировал указания своего правительства и выдавал визы всем евреям, которые за ними обращались. Три дня по пятнадцать часов он трудился над оформлением паспортов — в результате девять тысяч беженцев смогли выехать в Португалию из Франции. При этом он давал у себя кров и еду десяткам из них, пока они ждали билетов, а потом сам отвозил их на железнодорожную станцию на своем автомобиле.

Датчане переправили в Швецию на траулерах, грузовых кораблях, полицейских катерах, посыльных судах, шлюпках и даже байдарках все восемь тысяч проживавших в стране евреев, за исключением четырехсот семидесяти двух человек. В числе тех, кто руководил этим «маленьким Дюнкерком», были копенгагенские врачи. Они прятали беженцев в больницах, давали им фальшивые имена и вешали ложные диагнозы на их кровати, других скрывали на квартирах медсестер. Когда спасательные суда были готовы к отплытию, врачи вывезли евреев в закрытых брезентом грузовиках на пустынный берег, а оттуда переправили на корабли. На осуществление этих спасательных операций датчане из самых разных слоев общества пожертвовали в общей сложности около 2 000000 долларов.

Врачи действовали не одни. Например, один владелец магазина, стоявшего прямо напротив немецких казарм в Копенгагене, сделался на время коммивояжером; евреи сообщали ему, когда они были готовы к отправлению, и он организовывал их отъезд. Делу их спасения помогали и шведы — ни одно шведское судно не покинуло датских вод, не имея в своих трюмах хотя бы полдюжины евреев.

Одна из наиболее замечательных, однако наименее известных историй о спасении евреев связана с удивительной голландской женщиной Труусс Вайсмюллер, работницей патронажа, скрывавшей за своей грубоватой внешностью искреннюю и беззаветную любовь к людям. Спасательная деятельность фрау Вайсмюллер началась еще в 1938 году. Проезжая по лесной дороге поблизости от германской границы, она заметила бредущего впереди мальчика. Остановившись около него, она увидела, что его тело покрыто рубцами от ударов кнута, и услышала, как он прошептал:

— Они убили моих маму и папу, я видел...

Отвезя ребенка в больницу, фрау Вайсмюллер снова поехала к границе и нашла еще пятерых маленьких беглецов. Возвращаясь, она спрятала трех детей под тряпьем в задней части автомобиля, а двух укрыла под своей широкой белой юбкой.

Когда британское правительство постановило разрешить въезд в страну еврейских детишек, фрау Вайсмюллер стала одним из членов голландского комитета, занявшегося их сбором и отправкой. Она поехала в Вену, ще добилась встречи с Адольфом Эйхманом, руководившим антиеврейскими акциями в Австрии, и объяснила ему цель своей миссии.

Эйхман посмотрел в свои бумаги.

— Можете взять в субботу шестьсот человек,— объявил он.— Перевозку организуете сами. Если вы доставите их в Англию, и Англия их примет — можете забрать остальных.

Данное разрешение было поистине нереальным. Выполнить эти условия было невероятно трудно. До субботы оставалось всего пять дней, и отыскать места для шести сотен детей, запасти для них еду, организовать сопровождение, выправить таможенные и иммиграционные разрешения казалось просто невозможным. Но Труусс Вайсмюллер, которую в Амстердаме любовно прозвали «бульдозером», преодолела все препятствия. В субботу все было готово, и дети начали свое путешествие. Это был первый из целой серии поездов, которые увезли из Германии, Австрии и Чехословакии более десяти тысяч еврейских детей.

Голландцы с особой теплотой вспоминают подвиг фрау Вайсмюллер, совершенный ею в день капитуляции страны, 14 мая 1940 года. Грохот немецких сапог раздавался уже у самого Амстердама, когда женщина узнала, что в Эймейдене стоит готовое к отправлению в Англию судно, ожидающее лишь разрешения на отплытие. Она мгновенно нашла пять автобусов и усадила в них восемьдесят еврейских детишек из муниципального приюта. По дороге в автобусы запрыгивали другие евреи, укладывались на крышах и устраивались на подножках. В гавань приехало 200 человек — не бросили никого.

Другой голландец, школьный учитель Йоп Вестервил, перевел много евреев во Францию. Последними, кого он сопровождал, была группа из двадцати трех мальчиков, и, прощаясь с ними, этот благочестивый кальвинист обещал, что их постараются переправить в Палестину. Большинство из них попало туда, и сегодня память об этом человеке в Израиле живет в аллее, названной его именем. Вестервил ее не увидел: по возвращении в Голландию он был убит гестапо.

Одними из самых мужественных спасателей были немцы, так как им приходилось заниматься своей деятельностью под самым носом у гестапо. В Берлине доктор Франц Кауфманн, не еврей, работал день и ночь, заботясь об укрывающихся у него евреях, переводя их от друзей к друзьям.

— Вам лучше перестать этим заниматься,— советовали ему соратники, на что он отвечал:

— Я знаю, что рано или поздно меня схватят, но я выполняю свой высший долг и не могу перестать помогать этим несчастным.

Потом пришел день, когда это случилось: его отвели на огороженный каменной стеной двор и расстреляли.

В Катовице, в Верхней Силезии, один уполномоченный гражданской обороны построил фальшивые стены в пустующей парикмахерской и прятал за ними трех евреев.

Пожалуй, наиболее замечательным был офицер СС, квартировавший прямо над управлением СС в Берлине, который укрывал у себя еврейскую пару до самого конца войны.

Антон Шмидт, немецкий солдат, стоявший со своей частью в Вильно — теперь Вильнюс — неоднократно предупреждал местных евреев о готовящихся на них облавах. Под его надзором находились три дома, официально являвшихся собственностью немецкой армии, и в погребе каждого из них он прятал евреев, которых разыскивало гестапо.

Оскар Шиндлер, немецкий коммерсант, взявший на себя управление эмалировочным предприятием в Кракове, собрал вместе всех евреев, которых смог найти,— всего тысячу двести человек — и устроил работать у себя, объявляя их рабочими, необходимыми военной промышленности. При этом ему пришлось выплатить чинам СС значительные суммы откупных.

Одна из самых волнующих историй о спасении евреев в Польше связана с доктором Александром Миколайко-вым, проживавшим со своей женой в трехэтажном доме в Дебрице. На чердаке его дома до самого конца войны скрывалось тринадцать человек. Чердак был таким низким, что там нельзя было стоять выпрямившись, кроме того, там не было ни света, ни туалета, ни возможности помыться. По ночам доктор или его жена поднимались по приставной лестнице и передавали наверх еду, забирая ведра с испражнениями и отбросами. Когда, наконец, Дебрице было освобождено, мужчины и женщины выбрались из своего укрытия — грязные, косматые, измученные, но живые. Однако доктор не вышел к ним навстречу. Когда начался бой за город, он ушел из дома со своими хирургическими инструментами, чтобы помогать раненым, и разорвавшийся снаряд оборвал его жизнь.

Таковы человечные истории людей, которые не смогли закрыть глаза на мучения своих ближних. Никогда еще за всю нашу историю облагораживающее чувство сострадания не проявлялось более отчетливо, чем в этих самоотверженных поступках мужчин и женщин Европы, страдавших и умиравших, помогая евреям.

ОТВЕТНЫЙ УДАР 1944.

«Вы вторгнетесь на Европейский континент и во взаимодействии с войсками других наций предпримете операции по наступлению в глубь Германии и уничтожению ее вооруженных сил». Так гласила директива объединенного командования британских и американских начальников штабов верховному главнокомандующему генералу Дуайту Эйзенхауэру от 12 февраля 1944 года.

Никакими мерами секретности невозможно было скрыть от противника постепенного накопления войск, припасов и кораблей в Англии. Но чтобы вторжение имело шансы на успех, место и дату проведения этой самой крупной в истории десантной операции следовало сохранять в глубочайшей тайне.

Отважные действия обыкновенных людей-патриотов, разведывательная работа людей незаурядных и специально подготовленных, добывание секретов, выслеживание шпионов — все теперь было связано с готовящимся вторжением. Предпринимались разного рода хитрости и обманы для введения противника в заблуждение, распространялись сбивающие с толку сведения. Дезинформацией буквально был пропитан воздух — для отвода «глаз» радаров посылались ложные радиосигналы, ставились помехи. В глубине оккупированной нацистами Франции прежде рассеянные по стране бойцы Сопротивления были спаяны в одну армию, готовую ударить по врагу изнутри.

Наконец в день «Д», 6 июня 1944 года, тщательно разработанные планы были приведены в действие. Восхваляемый Гитлером Атлантический вал был преодолен в считанные часы, и войска союзников устремились в глубь Франции.

Какие планы по отражению этого мощного удара союзников имелись у нацистов? Это стало известным по прошествии нескольких недель.

Наступление дня «Д» и последовавшие за ним серьезные изменения в обстановке на Европейском континенте усилили пессимистические настроения японцев, начавших терять свои островные бастионы на Тихом океане один за другим. Однако к концу года японским армиям удалось надвое разрезать Китай.

Клифтон ДЖЕЙМС. Я БЫЛ ДВОЙНИКОМ МОНТИ[21].

Как-то утром поздней весной 1944 года на моем столе в офисе казначейской службы британской армии в Лестере зазвонил телефон.

— Лейтенант Джеймс? — спросил приятный голос.— Это полковник Нивен из армейского кинематографического отдела.

Я узнал голос Дэвида Нивена, кинозвезды, который продолжал:

— Вы не хотели бы поучаствовать в съемках военных фильмов?

— Да, сэр,— ответил я.— Очень.

— Хорошо,— быстро ответил он.— Увидимся, когда вы приедете в Лондон на пробы.

Я медленно положил трубку. Что это — очередной из столь не частых в армии всплесков здравомыслия? Я был актером двадцать пять лет, поэтому когда в 1939 году началась война, я пошел в армию, записавшись как эстрадный артист. Но вместо этого меня определили в казначейскую службу, в которой я ничего не смыслил. Должно быть, теперь, наконец, решили исправить эту ошибку.

Прошло немного времени, и я, испытывая приподнятое настроение, отправился в Лондон. В доме на Керзон-стрит, по назначенному адресу, меня сердечно встретил Дэвид Нивен, который, впрочем, быстро вышел, чтобы оставить меня наедине с человеком в гражданском, представившимся полковником Лестером.

— Джеймс,— сказал он,— я сотрудник «Эм-Ай-Файв» (MI-5), отдела армейской разведки, и я боюсь, что мне придется вас несколько ошарашить. Дело в том, что вы не будете сниматься в фильмах — вам предстоит выступить в роли двойника генерала Монтгомери.

Я знал, конечно, что похож на Монти, мои друзья часто комментировали наше поразительное сходство. Однажды даже моя фотография в берете появилась в лондонской «Ньюс кроникл». озаглавленная:

ВЫ ОШИБЛИСЬ — ЕГО ЗОВУТ ЛЕЙТЕНАНТ КЛИФТОН ДЖЕЙМС. Однако такое обыгрывание нашего сходства, о котором сказал полковник Лестер, обещало быть делом нешуточным.

Несколько секунд полковник молча изучал меня, потом объяснил свой план. День «Д» уже дело решенное, сказал он. Мы подготовили мощные силы вторжения, которые скоро высадятся во Франции и начнут пробиваться к Берлину. Эти приготовления невозможно скрыть от немцев, и они, вероятно, смогут приблизительно догадаться, где мы нападем. Но они не знают дня, когда произойдет высадка, и не могут исключать возможности удара в каком-то другом, неожиданном месте. В соответствии с этим был разработан и одобрен генералом Эйзенхауэром план по введению противника в заблуждение. Его идея заключалась в том, чтобы убедить немцев, будто Монти — вероятный главнокомандующий британских сил вторжения — оставил свой пост в Англии, чтобы вступить в эту должность где-то в другом регионе. Для осуществления этого плана я, после короткой соответствующей подготовки, должен буду стать генералом Монтгомери.

— Вы не должны никому говорить об этом ни слова,— предупредил в заключение полковник Лестер.— У вас есть какие-нибудь вопросы?

Я покачал головой. Мне нужно было либо задать их великое множество, либо уж вообщо ничего не спрашивать. После нашего разговора у меня возникло ужасное чувство волнения перед выходом на сцену. В прошлую войну я был рядовым и все еще сохранил школярский страх перед старшими офицерами — и перспектива моего перевоплощения в образ самого величайшего из них выглядела жестокой шуткой! Впрочем, долго размышлять на эту тему у меня не было времени.

В течение следующих нескольких дней я изучал фотографии в газетах и просматривал кинохроники с Монти. Полковник Лестер и два его младших офицера натаскивали меня по сотням особенностей, связанных с моей новой ролью, а необходимость хранить тайну вколачивалась в меня так настойчиво, что первое время я боялся вообще с кем-либо разговаривать.

— Хотелось бы, чтобы вы смотрели на свою миссию как на спектакль, который мы ставим перед врагом,— сказал как-то полковник Лестер.— Только зрители у нас необычные — мы должны одурачить немецкое верховное главнокомандование.

В ходе моей подготовки к перевоплощению я должен был провести несколько дней среди ближайшего окружения Монти, где я мог бы изучить его вблизи. Во избежание возможных подозрений и затруднительных вопросов я был приписан к штабу генерала в качестве сержанта разведки. Из личного состава штаба в этот план были посвящены только два человека.

В то первое раннее утро явившись в штаб Монтгомери в форме сержанта разведки, я доложил о своем прибытии и предъявил документы, после чего оказался сидящим в джипе, следовавшем прямо за роллс-ройсом генерала. На рассвете наша колонна автомобилей, разделенных четкими интервалами в пять ярдов, остановилась у большого особняка недалеко от Портсмута. Прошли пять минут, проведенные мною в понятном напряжении, потом из дверей особняка через равные промежутки времени один за другим стали появляться адъютанты Монтгомери, и после того, как каждый из них проверил наши личности с ритуальной обстоятельностью, появился сам Монти. Генерал выглядел точно таким, как я его себе представлял. На нем были его знаменитый черный берет и кожаная летная куртка, и я заметил, как он отдает честь своим особенным образом — легким двойным движением руки, больше похожим на приветствие.

Когда вереница автомашин снова тронулась, мой шофер продолжал держаться в пяти ярдах за «роллсом» Монтгомери, и я смотрел на него не отрываясь. Попадавшиеся нам в этот ранний час на сельских дорогах люди останавливались и с любопытством оглядывали кортеж, затем, узнав генерала, начинали улыбаться и махать руками, получая в ответ его дружеский салют.

Когда мы оказались на расстоянии видимости от моря, моим глазам открылось потрясающее зрелище. Шла генеральная репетиция дня «Д»: все море, насколько хватало взгляда, было покрыто линкорами, крейсерами, эсминцами и другими кораблями, из огромных транспортных судов сотнями выгружались танки, бронемашины и пушки, с десантных барж на берег устремлялась пехота, а небо потемнело от самолетов.

Коротко переговорив с другими начальниками союзного командования, следившими за происходящим с крыши гостиницы, Монти снова появился на улице и направился к берегу. Следом за ним тотчас выстроилась небольшая процессия, в которой занял место и я. Наблюдая за генералом, я забывал обо всем. Он шагал, следя за разворачивающимися действиями и как бы возвышаясь над всеми, но не вмешиваясь без необходимости. То и дело останавливаясь, он задавал вопросы офицерам, сержантам и рядовым, что-то выясняя, давал им советы, отдавал приказы. Что он был за личность! Едва появляясь и даже еще не заговорив, Монтгомери мгновенно приковывал к себе всеобщее внимание. Он имел бы огромный успех на сцене, подумалось мне.

За следующие несколько дней я многое узнал о генерале. Он был убежденным не-курильщиком, трезвенником и фанатиком хорошей физической формы. Когда полковник Лестер однажды позвонил ему, чтобы спросить, отличается ли чем-нибудь особенным его еда, чтобы я знал, генерал с некоторым раздражением ответил:

— Конечно, нет. Я ем овсянку без молока и сахара. Это все.

За столом он имел обыкновение беседовать о птицах, зверях и цветах и легонько поддевал ногами за ноги своих офицеров, если находил их несведущими в естественной истории. Я ни разу не слышал, чтобы Монти говорил за едой о войне.

Я следил за ним точно хищная птица, стараясь поймать мимолетное выражение его лица, наблюдал за его характерной походкой со сложенными за спиной руками, за тем, как он щипал себя за щеки, когда погружался в раздумья, за его энергичными жестами, за манерой есть, за привычкой выбрасывать в сторону руку, что-то втолковывая или доказывая. Наконец я уверился, что вполне могу изображать его и голосом, и жестами, и походкой. Но буду ли я — с присущей мне робостью — способен имитировать его уникальную личность, излучать, подобно ему, силу и спокойную уверенность? Я сомневался.

В заключение моего изучения генерала мне была устроена личная встреча с ним. Он сидел за столом и что-то углубленно писал, но, когда я вошел, быстро поднялся и улыбнулся. Монтгомери был старше меня, но наша схожесть была просто невероятной — я словно смотрел на себя в зеркало. Не было необходимости ни в накладных бровях, ни в подкладках под щеки, ни в каком-либо гриме. Он быстро нашел общее между нами, чтобы я мог почувствовать себя свободнее,— я рос в Австралии, а он на соседней Тасмании. Пока Монтгомери говорил, я внимательно слушал, стараясь зафиксировать его несколько пронзительный, высокий голос и то, как он подбирает слова. Он никогда не использовал высокопарных фраз, и некоторые люди даже отзывались о его речи как о сухой и неинтересной.

— Да, на вас лежит большая ответственность,— сказал генерал.— Вы чувствуете себя уверенным?

Я заколебался, и он быстро добавил:

— Все будет в порядке, не беспокойтесь.

В этот момент — такова была его способность внушать уверенность — мое волнение прекратилось.

Явившись несколько дней спустя в военное министерство, я ощутил царившее там напряжение.

— Ну вот, Джеймс,— сказал полковник Лестер,— пришло время поднять занавес. Завтра в 6.30 вечера вы станете генералом Монтгомери. Вас отвезут в аэропорт, и там при стечении народа вы сядете в самолет премьер-министра. В 7.45 утра вы приземлитесь в Гибралтаре. Мы распустим по африканскому побережью слухи, что должен прибыть Монти, чтобы начать формирование англо-американской армии для вторжения в Южную Францию, а вы отправитесь в путешествие по побережью до Ближнего Востока, чтобы эти слухи подкрепить. За всеми вашими передвижениями будут бдительно следить агенты Гитлера. В большей или меньшей степени мы будем говорить вам, что делать, но далеко не все происходит так, как планируется. Так что нередко вам придется действовать самостоятельно. Всегда чувствуйте себя хозяином ситуации и помните: теперь все старшие офицеры — ваши подчиненные, и все восторги и приветствия толпы относятся к вам.

Наступил следующий день, а вместе с ним пришло тягостное чувство приближения часа «Ч», и вог наконец я облачился в полную генеральскую форму и надел знаменитый черный берет с эмблемой бронетанковых войск. Полковник Лестер, который пришел для контрольной проверки, был явно доволен моим видом.

— Осталось последнее,— сказал он и вручил мне несколько носовых платков цвета хаки, помеченных инициалами генерала B.L.M.— Роняйте их, как бы случайно, там где сочтете это подходящим. В нашей игре эта деталь может оказаться очень полезной.

Полковник крепко пожал мне руку, пожелал удачи и ушел. Я поправил берет, придав ему нужный наклон, и спустился по лестнице в сопровождении моих личных адъютантов — бригадного генерала Хейвуда и капитана Мура. На улице стояли три армейские машины, и вокруг той, которая несла вымпел Монтгомери, собралась толпа. С моим появлением раздались восторженные возгласы, под которые я сел в автомобиль, одарив всех лучезарной улыбкой Монти и его знаменитым салютом. Под крики «Старый добрый Монти!» машина тронулась, а я продолжал улыбаться и салютовать, пока мышцы лица не начато сводить, а рука не заболела.

В аэропорту Нортхолт людей собралось еще больше, а около моего самолета стояла внушительная группа высших офицеров, часть которых знала Монти близко. Мое сердце стучало как паровой молот, но я значительным усилием воли заставил себя легко выпрыгнуть из машины и чуть улыбнуться. Сопровождаемый бригадным генералом Хейвудом, я произвел смотр, не торопясь пройдя вдоль шеренги вытянувшихся по стойке смирно офицеров, после чего подошел к экипажу самолета.

— Как поживаешь, Сли,— поздоровался я с пилотом.— Как думаешь, долетим?

Мы обменялись несколькими словами о погоде, и я произвел смотр экипажа. После этого я поднялся по трапу и, отсалютовав всем на прощание, наконец зашел в самолет, испытывая огромное облегчение. Первая сцена была успешно отыграна. (Позднее я узнал, что ни у кого из провожавших меня высших офицеров не возникло относительно меня никаких подозрений; один из них, хорошо знавший Монти, заметил, что «старина выглядит молодцом, но немного устал».).

Следующим утром самолет приземлился в Гибралтаре, и занавес был поднят для начала второй сцены, действие которой происходило на фоне Скалы, служившей в качестве декораций. Меня встречали две группы офицеров, за которыми стоял ряд автомобилей. Среди присутствовавших тут же работников аэропорта виднелись испанские рабочие, один из которых, как было известно, являлся вражеским агентом.

— Нужно, чтобы вас увидело как можно больше народу,— тихо сказал Хейвуд, тут дверь самолета открылась, и, подняв руку в салюте, я на секунду задержался в проеме и быстро спустился в воцарившейся тишине по трапу.

После приветственных церемоний меня повезли по улицам Гибралтара, на которых толпились испанские жители. У здания правительства, куда мы подъехали, также собралась огромная толпа. Когда мы выбрались из машин, солдаты почетного караула у входа отсалютовали, а вышедший навстречу генерал Ральф Иствуд, губернатор Гибралтара и старый друг Монти, заулыбался и протянул руку:

— Хэлло, Монти, рад снова видеть тебя!

Меня подробно проинструктировали относительно этой встречи, и мне было известно, что Монтгомери всегда называл сэра Ральфа его прозвищем.

— Как поживаешь, Расти?[22] — спросил я веселым тоном Монти.— Выглядишь отлично,— и направился вместе с ним в здание, фамильярно взяв его под руку.

Сэр Ральф провел меня в свой кабинет и, выглянув в коридор, плотно закрыл дверь. В наступившей тишине он посмотрел на меня в упор, затем его лицо расплылось в улыбке, и он крепко пожал мне руку.

— Нет, я просто не могу прийти в себя! — воскликнул он.— Ведь вы самый настоящий Монти! Сначала я даже подумал, что он решил изменить план и прилетел сам.

Меня провели в мою комнату, где я в одиночестве позавтракал. Встав из-за стола, я лениво подошел к окну и вдруг заметил какое-то движение на крыше примыкающего дома. Я разглядел примостившегося там рабочего, который наставил на меня нечто, очень напоминающее винтовку. Мгновение я чувствовал себя очень неприятно, но, присмотревшись, понял, что мой страх напрасен,— этот человек не целился в меня из винтовки, он пытался высмотреть меня через тонкую подзорную трубу!

Адъютант опять привел меня в кабинет сэра Ральфа, который описал мне следующие действия нашего спектакля:

— Через двенадцать минут мы пойдем с вами на прогулку в сад позади дома. Два известных испанских финансиста — наши знакомые, которых трудно назвать нашими друзьями,— приглашены посмотреть старинные марокканские ковры, которые тут у нас имеются, и совершенно случайно, подходя к дому, они встретят вас.

Он посмотрел на часы и повел меня в сад, заметив:

— С тех пор как был мальчишкой, еще никогда не чувствовал такого азарта в предвкушении розыгрыша.

Мы вышли под палящие лучи светившего с ясного неба солнца и не спеша двинулись вдоль клумб, то и дело останавливаясь, чтобы обсудить достоинства того или иного цветка. Когда мы свернули на боковую аллею, стали видны левое крыло здания и группа рабочих на лесах, ремонтирующих стену. Один из них пристально смотрел на меня, но, когда я поймал его взгляд, тут же отвел глаза и продолжил работать. Я узнал в нем человека, который наблюдал за мной в подзорную трубу.

Мы продолжали гулять, пока не услышали лязга железных ворот сада. По центральной дорожке к нам шли два человека — два чисто выбритых испанца в темных костюмах.

— Не нервничайте, Джеймс,— хрипло прошептал сэр Ральф,— и не поворачивайте голову.

Делая вид, что не замечаю приближающихся незнакомцев, я заговорил о военном кабинете и «Плане 303». Губернатор коснулся моей руки, как бы предупреждая, и я сразу замолчал на полуслове, изображая удивление от появления посторонних. Сэр Ральф радушно приветствовал подошедших, в свою очередь поклонившихся в своей испанской манере. Я был им представлен, и во время завязавшейся беседы оба испанца смотрели на меня с уважением, граничащим с благоговейным страхом. Я был с ними вежливо холоден и держал руки скрещенными за спиной в характерной манере Монти.

Один из испанцев, который имел зловещий облик, просто как у шпиона из триллера, не отрывал от меня своих змеиных глаз, тогда как второй делал вид, что с интересом слушает сэра Ральфа,— я видел, что и он то и дело переводит взгляд на меня, разглядывая каждый дюйм моей фигуры. Оба слушали с напряженным вниманием мою болтовню о погоде, цветах и истории здания правительства, что выглядело очень смешно.

Когда я решил, что меня с них достаточно, я быстро сказал:

— Что ж, надеюсь, что хорошая погода еще продержится, мне предстоит еще немало полетать,— и полу-отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

Испанцы тут же поклонились, и сэр Ральф повел их в дом.

С начала осуществления нашего плана прошло совсем немного времени, но за этот короткий промежуток уже существенно изменилась судьба этих двух шпионов и, вероятно, решилась судьба многих тысяч наших солдат. Эти испанцы, как я узнал позднее, были одними из самых ловких, подготовленных гестапо агентов Гитлера. Как следствие умело распространяемых MI-5 слухов, они были спешно направлены из Берлина с подложными документами, с тем чтобы, выдавая себя за банкиров, внедриться в испанское общество и обосноваться в Гибралтаре — и все это с целью слежки за мной. Вместе с ними действовали два агента помельче: один изображал рабочего и ремонтировал здание правительства, а второй работал в аэропорту. Каждый из четырех шпионов должен был посылать отдельные отчеты, подробно описывая все, что увидел.

Да, эти испанцы быстро работали. Спустя два часа после того, как они покинули здание правительства, представители Гитлера в Мадриде уже знали, что генерал Монтгомери прибыл в Гибралтар и собирается проследовать в Африку на самолете. Вскоре в Берлин полетела такая настоятельная радиограмма: «Любой ценой выяснить суть «Плана 303». Есть ли у вас какая-либо информация? Крайне важно». Немедленно после этого немецкая контрразведка сосредоточила свои усилия на выяснении этого вопроса.

Мой отлет из Гибралтара очень походил на прибытие. Штыки блестели на солнце, а над аэродромом пролетело звено «Спитфайров», приветственно покачавших крыльями.

Когда обычные прощальные формальности были завершены, я взял сэра Ральфа под руку и стал с ним прогуливаться мимо буфета аэропорта, где работал агент гестапо. Подходя к его открытому окну, я начинал с озабоченным видом обсуждать военные вопросы.

— Теперь об оборонительных сооружениях гавани, Расти,— говорил я.— Я сказал премьер-министру, что С-4 абсолютно надежна. Но мне хотелось бы, чтобы морские концы были завязаны так, чтобы бронетанковые части подвозились без задержек,— и, протянув руку в сторону гавани, продолжал: — В направлении где-то часа на три, справа от мыса, инженерам необходимо произвести переделки в соответствии с «Планом 303».

Я еще некоторое время продолжал нести чепуху в том же духе (при этом мне показалось, что губернатор в какой-то момент мне едва заметно подмигнул), а потом сел в самолет и полетел в Африку.

Следующая остановка была в Алжире, где уже продолжительное время распространяли слухи, что скоро прибудет Монти с важной миссией, возможно с целью формирования англо-американской армии вторжения в Южную Францию. В аэропорту меня встретили офицеры штаба генерала Мейтленда Уилсона, после чего я произвел обычные в таких случаях смотры. Чтобы увидеть генерала Монтгомери, неподалеку собралась разноязычная толпа гражданских, привлеченных разговорами о моем «сверхсекретном» визите.

Среди этих людей находились двое итальянцев, которые напоказ поддерживали союзников, но на самом деле работали на гестапо, и некий французский майор, их непосредственный начальник. Этот майор появился в Алжире неделю назад, представляясь сотрудником французской разведки, но нашей контрразведке было известно, что он является опытнейшим вражеским агентом. Почти сразу по прибытии он выразил желание встретиться с Монтгомери в случае его прилета в Алжир, и теперь было решено удовлетворить его просьбу.

Майора представил мне полковник штаба генерала Уилсона, перед тем как мы покинули взлетное поле. Я редко встречал людей, имевших более зловещий вид: бледное лицо с посверкивающими темными глазами пересекал лиловато-синий шрам, и жесткий рот создавали впечатление, что этот человек способен на все. Мне же, учитывая возможную попытку меня убить, даже нельзя было проявлять осторожность при общении с ним. Но ничего не произошло — мы просто обменялись рукопожатием и несколькими любезными фразами.

Дорогу из аэропорта в город мне предстояло проделать в сопровождении американского полковника. Мы сели в машину с восхитительной блондинкой за рулем, совершенно неотразимой в потрясающе скроенной форме Женского корпуса, которая, отдав честь, немедленно попросила у меня автограф. Предвидя опасность, которой грозили мои контакты с американскими фанатами — любителями автографов, полковник Лестер снабдил меня фотографиями генерала, подписанными его собственной рукой. Поэтому я вынул из кармана одну из фотокарточек и без тени улыбки — антипатия Монти к женщинам на театре военных действий была хорошо известна — протянул ее девушке, холодно бросив:

— Надеюсь, эта подойдет.

Эту поездку из аэропорта я не забуду до самой смерти. Эскортирующим меня американцам было сообщено, что на жизнь Монти возможна попытка покушения, поэтому они не пожалели солдат для охраны всей 12-мильной дороги до Алжира. Было решено ехать на полной скорости и надеяться на лучшее. Поэтому мы вылетели из аэропорта словно ракеты и с воющими сиренами понеслись в город, причем на всем протяжении этой сумасшедшей гонки я должен был спокойно тоном Монти беседовать с полковником — который, разумеется, был в курсе дела — всецело ради удовольствия нашего очаровательного водителя. Когда мы, наконец, въехали в ворота и остановились перед большим каменным особняком, штаб-квартирой генерала Уилсона, я почувствовал очень значительное облегчение. Еще минута — и гостеприимные ворота затворились за моей спиной, а вместе с ними опустился занавес в конце еще одной сыгранной сцены.

Следующие несколько дней прошли словно повторяющийся сон — посадки, официальные встречи, почетные караулы, мнимосерьезные беседы на темы высокой стратегии, толпы населения с затесавшимися в его ряды вражескими агентами, улицы, оцепленные салютующими солдатами. Больше всего меня страшила перспектива общения с высшими офицерами в тесном кругу, так как я едва ли смог бы поддерживать разговор по специальным военным вопросам. Впрочем, MI-5 устроила мое путешествие так, что я принимал пищу всегда в одиночестве и тщательно оберегался от встреч с офицерами, хорошо знавшими генерала.

Вместе с тем, меня постоянно демонстрировали всем встречным вражеским шпионам. Я помню, как бригадный генерал Хейвуд как-то подвел ко мне одного из них — пожилого гражданского, чья козлиная бородка, поношенный черный костюм и широкополое сомбреро делали его похожим на сломленного жизнью трагического актера.

— Прошу прощения, сэр,— обратился ко мне генерал,— профессор Сальваторе X. счел бы за милость, если бы вы позволили ему выразить вам свое уважение,— и, читая недоумение на моем лице, добавил:— он археолог и, конечно, известный. Он итальянец и симпатизирует нам.

Какое-то мгновение я недоумевал, почему я должен тратить время на разговоры с каким-то археологом. Но мне было известно, что Хейвуд уже не первый год сотрудничал с MI-5, что его специально выбрали для выполнения такой деликатной работы и без веской причины он никогда в ходе нашей миссии ничего не предпринимал. Поэтому я обменялся несколькими словами с «профессором» и, когда он отошел и остановился в нескольких ярдах, повернулся к Хейвуду и затеял с ним обсуждение хитроумных «военных планов».

Со временем я вошел в свою роль так, что стал генералом Монтгомери по существу. Я замечал, что продолжаю им быть, даже когда остаюсь наедине с собой.

Однажды, когда мы собирались приземлиться на очередном аэродроме, Хейвуд ободряюще спросил:

— Как нервы — в порядке?

Я в точной манере Монти оборвал его:

— Нервы, Хейвуд? Не болтайте чепухи!

— Прошу прощения, сэр,— ответил он, не меняясь в лице.

В конце недели я вернулся в Алжир, зная, что выполнил свою задачу без промашки: насколько нам было известно, ни у кого не возникло сомнений в том, что я — генерал Монтгомери.

До дня «Д» теперь оставалось только несколько суток, и моя работа была окончена. В последнем сиянии славы я приехал в штаб-квартиру генерала Уилсона, переоделся в свою лейтенантскую форму и был тихонько выведен через заднюю дверь. Теперь мое сходство с генералом стало некоторой проблемой, так как до тех пор, пока вторжение не началось, оставалась угроза, что мой секрет раскроется. Поэтому я был скрытно посажен на самолет и отправлен в Каир и где я пробыл, особо не показываясь, до самого дня «Д».

Долгое время я пытался выяснить, насколько полезными оказались мои усилия. Но до самого окончания войны я не знал, что эта уловка помогла ввести в заблуждение противника, который из-за этого отвел на юг танковые дивизии Роммеля, что способствовало успеху вторжения.

Позднее я также узнал, насколько потенциально опасной была эта миссия. Когда новость о намечающейся поездке Монтгомери на Ближний Восток достигла Берлина, германское верховное главнокомандование отдало приказ сбить мой самолет во время перелета, а если бы это не удалось, Монти предполагалось убить где-нибудь в Испании или Африке. Но в последний момент немцы решили удостовериться, что я — это действительно Монтгомери, а когда они решили, что это так, вмешался фюрер, и моя жизнь была спасена. Гитлер распорядился не убивать меня до тех пор, пока не выяснится, где мы намерены начать вторжение. А об этом они узнали только на рассвете 6 июня.

Томас ДЖОНСОН. ЗОЛОТОЙ СФИНКС: АРМЕЙСКАЯ КОНТРРАЗВЕДКА.

Среди военных во время второй мировой войны была популярной история об одном генерале на Тихом океане, который, когда ему сообщили, что подразделение «Си-ай-си» (CIC) прибыло в его распоряжение, воскликнул:

— Си-ай-си? Что еще за черт!

Такое могло случиться. CIC, или армейская служба контрразведки, долгое время была наименее известной частью G-2 — армейской разведки.

Организованная в 1942 году в качестве преемницы старой CIP (Службы полицейской разведки), CIC быстро превратилась в уникальное формирование солдат — охотников за шпионами. Поймав за время войны тысячи шпионов и диверсантов, сорвав десятки опасных планов противника, CIC сохранила Америке и ее союзникам огромное количество жизней солдат и долларов. Генерал Макартур заявил, что благодаря действиям этой службы война на Тихом океане была сокращена на полгода.

Один филиппинский агент CIC провел три года в Маниле, работая разносчиком. Продавая фрукты японским офицерам, он собирал информацию, которую потом по рации передавал Макартуру. Высадившихся американцев «разносчик» встретил с картой диспозиции войск противника, а потом оторвал одну из подошв своей обуви и предъявил удостоверение CIC.

Это формирование включало в разные времена специалиста по лесному хозяйству, руководителя танцевальной группы, продавца ковров из Сирии, поэта. Одно трудное расследование потребовало человека с тринадцатью особенностями, и среди прочего он должен был быть негром, членом благотворительной организации и говорить по-французски. CIC сумела найти и такого.

В Северную Австралию был отправлен один антрополог, который должен был убедить обитавшие там дикие племена не убивать оказавшихся на земле летчиков союзников и японских пилотов, а приводить их к населенным пунктам. Зная о любви аборигенов ко всяким блестящим штукам, он раздавал им большие металлические подсолнухи с надписью «Голосуйте за Ландона», чем добился полного расположения дикарей.

В Мельбурне действовала шпионская сеть, и удалось установить личность только одного ее члена — хозяина итальянской пивной. В случае его ареста его сообщники исчезли бы, чтобы через некоторое время вновь начать действовать в другом месте. Учитывая это, сержант Френк Колуччи, в гражданской жизни доктор философии, решил внедриться в Маленькую Италию Мельбурна. Неделю о нем ничего не было слышно. Затем полковник CIC, бродивший с целью наблюдения вокруг пивной, увидел своего агента у ее дверей в грязной форме, небритого, воняющего прокисшим вином.

— Ты солдат или пьяный бродяга? — громко с укоризной спросил он, включаясь в ситуацию.

— А кого это колышет? — огрызнулся сержант и ввалился в пивную.

— Я вернусь за тобой с военной полицией, дезертир! — крикнул офицер через открытые двери.

Той же ночью у полковника зазвонил телефон, и знакомый голос тихо произнес:

— Спасибо! Поначалу они на меня подозрительно косились, но после вашей выволочки тут же взяли к себе.

Вскоре Колуччи задействовали в итальянской агентурной сети, и через короткое время все шпионы были выловлены.

В 1943 году у нас имелась большая военно-воздушная база в Эритрее, вокруг которой итальянская шпионская организация развела весьма активную деятельность. Штаб-квартира этой организации располагалась в гостинице, владелец которой, американец итальянского происхождения, получил уведомление, что армия Соединенных Штатов не нуждается в его услугах из-за его симпатии к фашизму. На самом же деле этот человек был агентом CIC, и все номера его гостиницы были начинены микрофонами. Эта шпионская ловушка была настолько удобной, что CIC не захлопывала ее, пока вся шайка не перешла от шпионажа, который CIC ограничивала и направляла, к диверсиям.

Один агент CIC, наблюдавший за возвращавшимися в только что освобожденную Манилу беженцами, остановил толстого босоногого малого, судя по виду — филиппинца.

— Объясни, что у тебя с большими пальцами на ногах,— потребовал он.— Они торчат у тебя так, словно ты совсем недавно носил японскую армейскую обувь с отделенными большими пальцами.

В результате обыска у задержанного были найдены пистолет, граната, специальные спички для осуществления диверсий, а также японский опросник с пустыми местами, чтобы вписывать туда численность американских солдат, количество танков, грузовиков и их мест дислокации. Он также сознался, что должен был связаться с другими пособниками японцев, намеревавшимися убить генерала Макартура.

Все контрразведывательные службы весьма интенсивно использовали радиоперехват. Покидающие африканский Золотой Берег суда с грузом марганца, необходимого американской сталелитейной промышленности, часто топились немецкими подводными лодками. Канал утечки информации удалось установить после того, как британский оператор радиоперехвата зафиксировал передатчик, снабжавший нацистов сведениями из Аккры (Гана). «Засечка» — два поста прослушивания, определяющих точку, откуда велись подозрительные радиопередачи,— указала на дом единственного живущего в Аккре белого дантиста — не любившего англичан ирландца. CIC назначила агента, который пришел к нему вроде бы для проверки своих зубов и как бы между прочим пожаловался на проблемы, которые испытывали американцы с перевозкой руды, и сообщил фальшивые названия кораблей и ложные даты их отправлений. Час спустя операторы радиоперехвата зафиксировали работу запеленгованной радиоточки, передающей нацистам эту информацию. Дантист был арестован, а при помощи сообщений на его коде был устроен сбор подводных лодок в одном месте, где их потопили корабли союзников.

Наиболее сложной задачей в работе контрразведчиков была перевербовка пойманного шпиона. Заставить шпиона посылать ложные сведения, как правило, можно было, лишь убедив его, что его жизнь зависит от его способности дезинформировать прежних хозяев. Его сообщения должны были составляться очень аккуратно и представлять собой хитроумную смесь из безвредной правды и «втираемой» лжи. Перевербованный агент должен был сам посылать их, так как принимавший его передачи оператор обычно знал его «почерк» и сразу же обнаружил бы подмену. Кроме того, перевербованного радиста следовало держать под постоянным наблюдением, чтобы он не передал заранее условленным кодом: «Эти сведения ложные, меня заставляют посылать их!».

Одним из наиболее эффективных по своим последствиям оказался «перевод на другую сторону» итальянского шпиона Альфы Примо, пославшего в мае 1944 года своим прежним руководителям радиограмму о том, что британская 8-я армия в Италии собирается нанести удар вдоль восточного побережья. В результате немцы сосредоточили там резервы, а через несколько дней, 5-я американская армия, подкрепленная британскими частями, развернула широкое наступление вдоль западного побережья и в результате пробилась к Риму.

Обеспечение секретности дня «Д» было, пожалуй, самой тяжелой работой СІС и крупнейшим ее успехом. Нацистам так и не удалось узнать время и место осуществленной в Нормандии высадки, пока она не началась, и американская часть этого большого секрета сохранялась прежде всего усилиями двух тысяч контрразведчиков СІС, действовавших на Британских островах. Они без устали «затыкали» «утечки», прерывая неосторожные разговоры солдат и офицеров в пабах и ночных клубах, перехватили относящиеся к вторжению секретные документы, случайно отправленные какой-то женщине в Чикаго, и даже способствовали негласному изолированию плотника, случайно зашедшего в комнату, все стены которой были увешаны картами вторжения.

СІС одержала немало побед на поле сыскной деятельности благодаря своим операциям по «сбору макулатуры». Этот термин охватывал все: от поисков в японских пещерах важных бумаг до захвата документов в штаб-квартире немецко-итальянской комиссии по перемирию с Францией в Северной Африке, произведенном агентами СІС среди разлетающегося стекла и обломков кирпичей от рвущихся снарядов обстреливающих город американцев и французов. В результате этой операции открылась ценная информация о методах работы немецкой разведки, местах нахождения базовых складов, которые очень пригодились нашей армии, а также стали известны списки французов, сотрудничавших с немцами.

Поблизости от Орана контрразведчики задержали одного совершенно изнуренного, страшного, как труп, немца,

У которого имелись карты всех минных полей, установленных французами-вишистами в Северной Африке. Эта находка сохранила столько американских жизней и так ускорила наше продвижение, что после этого агентам CIC было поручено постоянно сопровождать под огнем наступающие части. В Сицилии контрразведчики захватили карту, на которой были нанесены места расположения всех итальянских частей на Сицилии и в Италии.

На Тихом океане содействие армейской службе контрразведки в «сборе макулатуры» оказывалось прежде всего флотом. Высадившись на удерживаемых противником островах вместе с войсками, имевшими задачу нанесения удара с последующим отходом, агент CIC Барни Страхан добыл документы, открывающие, что их защищает сравнительно небольшая группировка японцев. Просмотрев эти бумаги, генерал Макартур приказал: «Закрепиться!» — и острова были захвачены относительно легко.

Крайне нелегким делом, возложенным на службу контрразведки, было обучение американцев соблюдению секретности. Неженатые офицеры, поверявшие военные секреты хорошеньким партнершам по танцам, создали такую проблему, что CIC, начиная кого-то подозревать, подсылала хорошенькую военнослужащую из Женского корпуса или медсестру, и если офицер начинал болтать, его переводили на менее ответственную должность. Армейская контрразведка также помогала почтовым цензорам, обнаруживая и вымарывая те часто встречающиеся места в письмах, где солдаты без злого умысла пытались сообщить своим женам и подружкам, где они находятся.

Эмблема, которую носили эти неприметные, но столь значительные по результатам своей деятельности парни из армейской службы контрразведки, очень уместно включала золотого сфинкса — символ молчания.

Индро МОНТАНЕЛЛИ (в переработке Эрвина Лесспера). КУМИР САН-ВИТТОРЕ.

Моя история началась в марте 1944 года, в тот день, когда его превосходительство генерал делла Ровере, близкий друг маршала Бадольо и технический советник британского генерала Александера, был привезен в тюрьму Сан-Витторе и посажен в камеру напротив моей.

Итальянское подполье в это время пыталось воспрепятствовать движению немецких резервов на фронт на юге, и генерал, как мне сообщили, был захвачен немцами в одной из северных провинций после того, как он высадился на берег с подводной лодки союзников, чтобы принять там командование партизанскими операциями. Аристократическая манера держаться генерала производила такое впечатление, что даже Франц, жестокий тюремный надзиратель, вытягивался перед ним в струнку.

Из всех управляемых немцами «заведений по добыванию признаний» в Италии Сан-Витторе было наихудшим. Сюда доставлялись бойцы итальянского подполья, которые выдержали первичный «рутинный» допрос, и здесь уже за них брался комиссар гестапо Мюллер со своими эсэсовцами, которые при помощи изощренных пыток обычно выбивали нужную информацию даже из самых крепких подпольщиков.

С момента моего ареста прошло шесть месяцев. Меня допрашивали не один раз, и я уже был совершенно измучен и подавлен и прикидывал, сколько еще смогу продержаться. Как-то однажды, к моему изумлению, Серазо, один из охранников-итальянцев, открыл мою камеру и сказал, что генерал делла Ровере хочет меня видеть.

Камера генерала была незаперта, как обычно. Кроме того, в ней стояла койка, тогда как все мы спали на голых досках. Безукоризненно одетый и причесанный, с моноклем в правом глазу, генерал учтиво приветствовал меня:

— Капитан Монтанелли? Я еще до своей высадки знал, что вы здесь. Правительство его величества остро интересовалось вашей судьбой. Мы не сомневаемся, что даже под наведенными на вас винтовками расстрельной команды вы останетесь верны вашему долгу — долгу офицера. Прошу вас, станьте вольно.

Только тут я осознал, что стою в положении «смирно» — каблуки вместе, большие пальцы рук по швам брюк.

— Все мы, офицеры, ведем мимолетную жизнь, не так ли? — заметил генерал.— Становясь офицером, ты идешь в женихи к богине смерти.

Он замолчал, протирая белым носовым платком свой монокль, а мне подумалось, что фамилии часто отражают личности их владельцев. Делла Ровере означает «из дуба», а стоявший передо мной человек был, безусловно, крепкого телосложения.

— Мне уже вынесли приговор,— продолжал он.— А вам?

— Еще нет, ваше превосходительство,— ответил я почти извиняющимся тоном.

— Вынесут,— сказал генерал.— Немцы безжалостны, когда видят, что могут добиться признания, но они и по достоинству относятся к тем, кто отказывается сознаваться. Вы не заговорили — прекрасно! Это означает, что вы будете расстреляны в грудь, а не убиты в спину. Я настоятельно прошу вас продолжать сохранять молчание. Но если вас подвергнут пыткам — я не сомневаюсь в силе вашего духа, но у физической стойкости существует предел — я советую вам назвать только одно имя: мое. Скажите им, что все, что делали, вы делали по моим приказам... Между прочим, какие против вас выдвигаются обвинения?

Ничего не утаивая, я рассказал ему все. Его превосходительство слушал меня как отец-исповедник, не прерывая, и время от времени одобрительно кивал.

— Ваше дело такое же ясное, как мое,— заключил он, когда я закончил говорить.— Мы оба были арестованы при выполнении приказов, и наш последний долг — погибнуть с честью. Нам будет легко умереть достойно.

Когда Серазо запирал за мной дверь моей камеры, я попросил его прислать мне на следующий день брадобрея. А вечером, прежде чем растянуться на своих дощатых нарах, я аккуратно сложил по стрелкам брюки и повесил их на оконную решетку.

В течение нескольких следующих дней я видел многих заключенных, приходивших в камеру генерала, и, когда они выходили, они уже не выглядели подавленными. Шум и беспорядок в нашем изолированном секторе уменьшились. Номер 215, который прежде то и дело сотрясал воздух, взывая к своей жене и детям, теперь сидел тихо и проявил твердость, когда его вызвали на допрос. Серазо сказал мне, что после беседы с генералом почти все просили привести цирюльника и принести расческу и мыло. Ежедневно стали бриться и тюремные надзиратели. Явившийся с инспекцией Мюллер даже был вынужден с неохотой отметить общее повышение дисциплины и чувства собственного достоинства у заключенных.

Но самой существенной переменой было то, что в «заведении» перестали звучать признания. Люди стали упорно молчать. Делла Ровере со своим огромным запасом мужества придал им силы для стойкости. Исходя из собственного опыта нахождения в заключении, он давал им разнообразные ценные советы. «В числе самых опасных часов,— предупреждал генерал,— время сразу после полудня, простое желание отвлечься может вынудить вас к признанию», или «не смотрите на стены, время от времени закрывайте глаза, тогда они перестанут давить на вас». Он также делал замечания по внешнему виду, говоря: «Опрятность укрепляет дух». Генерал знал, что соблюдение им в поведении воинских формальностей повышает у заключенных чувство гордости, вместе с этим он не переставал напоминать им об их долге перед Италией.

По прошествии некоторого времени по тюрьме вдруг начали ходить слухи, что генерал являлся немецким осведомителем. Надзиратели-итальянцы, эти набиравшиеся из отребьев общества приспешники Муссолини, решили, что и той низости, до которой они способны дойти, существует предел, и договорились между собой постоянно следить за ним и в случае если выяснится, что он провокатор,— задушить его.

Следующим утром делла Ровере принимал номер 203 — одного майора, который, как предполагалось, владел важной информацией и которого немцы не заставили говорить. Серазо прильнул к двери камеры, а другие охранники встали поблизости.

— Вас подвергнут жестоким пыткам,— услышали они голос генерала,— но вы ни в чем не сознавайтесь. Держите голову пустой, заставляя себя думать, что вы ничего не знаете. Даже ваши мысли о секретах, которые вы храните, могут развязать ваш язык.

В заключение генерал сказал смертельно побледневшему майору то же, что он сказал мне:

— Если вас все же заставят говорить, скажите им, что все, что вы делали, вы делали по моим приказам.

В полдень извиняющийся всем своим видом Серазо принес его превосходительству розы от лица итальянских охранников тюрьмы. Генерал милостиво принял цветы, совершенно, казалось, не подозревая, что находится под таким серьезным подозрением.

Как-то утром немцы пришли за полковниками П. и Ф., и перед тем, как их вывести на тюремный двор, им разрешили проститься с генералом. Я видел, как они замерли в положении «смирно» на пороге его камеры. Генерал что-то сказал, и оба офицера улыбнулись. После этого он пожал им руки — чего, насколько я видел, он не делал никогда. Затем, словно вспомнив о присутствии немцев, он посуровел и, подняв руку, отсалютовал. Оба офицера тоже отдали ему честь и, повернувшись на каблуках, ушли навстречу смерти. Позднее мы узнали, что, глядя на наведенные на них винтовки, они оба воскликнули: «Да здравствует король!».

В полдень того же дня меня снова вызвали на допрос. Комиссар Мюллер заявил, что моя судьба зависит от того, как я буду отвечать на вопросы, и если я продолжу упорствовать в своем молчании... Я смотрел на него широко открытыми глазами и не слышал, и даже не видел его — перед моим взором стояли лица полковников П. и Ф. и улыбающееся лицо его превосходительства. После двух часов, потраченных немцами впустую, мой допрос закончился. Меня не пытали, но даже если бы и стали, думаю, я был бы в силах все отрицать. По пути в свою камеру я попросил Серазо остановиться у камеры его превосходительства.

Генерал отложил книгу и внимательно посмотрел на меня, стоявшего перед ним с руками по швам.

— Да, именно этого я от вас и ожидал, и вы не могли поступить по-другому,— сказал он, прежде чем я заговорил, и поднялся.— Я не могу выразить словами все, что должен, капитан Монтанелли. Но коль скоро тут нет никого, кто смог бы на нас донести, пусть этот честный итальянский тюремщик станет свидетелем того, о чем мы говорили в наши последние дни. Пусть он слышит каждое слово — я вполне удовлетворен, капитан. Скажу больше, я рад — браво!

В ту ночь я чувствовал себя совершенно одиноким, я ощущал себя совсем одним в целом мире. Но моя любимая страна казалась еще более близкой, дорогой и более реальной, чем когда-либо.

Я больше никогда не видел генерала. О том, что с ним случилось, я узнал уже после освобождения. Об этом мне рассказал один уцелевший заключенный из Фоссоли.

Фоссоли был мрачно известным лагерем смерти, где способы умерщвления людей были весьма разнообразными и затейливыми. Туда и отправили на бронепоезде вместе с сотнями других противников нацистов генерала делла Ровере, продолжавшего сохранять свою величественность. Всю дорогу он сидел на куче заплечных мешков, сложенных для него остальными заключенными, и он не стал подниматься, когда в вагон зашел с проверкой гестаповский офицер, оставшись невозмутимым даже после того, как тот ударил его по лицу, закричав:

— Я тебя знаю, свинья, ты — Бертони!

К чему было объяснять этому немцу, что его имя не Бертони, а делла Ровере, что он корпусной генерал, близкий друг Бадольо и технический советник Александера? Генерал спокойно поднял выпавший монокль и снова вставил его в глаз. Ругаясь, немец удалился.

В Фоссоли генерал уже не пользовался привилегиями, оказываемыми ему в Сан-Витторе. Его поместили в общий барак и он должен был работать вместе со всеми. Товарищи по несчастью старались избавить его от работы, делая ее за него, но генерал никогда не пытался избегать выпавшего на его долю труда, каким бы тяжелым он ни оказался для него, уже немолодого человека. По вечерам он беседовал со своими товарищами, напоминая им, что они не отбывающие наказание каторжники, а офицеры, и, глядя на его поблескивающий монокль и слушая его голос, люди вновь обретали мужество.

Бойня, устроенная в Фоссоли 22 июня 1944 года, была, должно быть, местью за успешные действия партизан под Генуей. По приказу из Милана из 400 человек было выделено 65 для расстрела. Построив заключенных, лейтенант Тито принялся зачитывать их фамилии, и обреченные люди стали выходить из строя. Когда он выкрикнул имя Бертони, шага вперед никто не сделал. «Бертони!» — снова закричал он, глядя на делла Ровере,— его превосходительство не шелохнулся.

Тут Тито, то ли решив проявить снисхождение к приговоренному человеку, то ли по какой-то иной причине, вдруг улыбнулся и сказал:

— Ну ладно, ладно, делла Ровере, если вам так больше нравится.

Все затаили дыхание, глядя на генерала, а он вынул из кармана- монокль и спокойно вставил его в правый глаз, поправив лейтенанта:

— Генерал делла Ровере, будьте любезны,— после чего присоединился к остальным вышедшим из строя.

Шестьдесят пять человек связали по рукам и поставили у стены. Потом всем завязали глаза за исключением его превосходительства, который наотрез отказался, и его желание было удовлетворено. Пока четыре пулемета готовили к стрельбе, его превосходительство, гордый и величавый, вышел вперед.

— Господа офицеры! — обратился он твердым и звучным голосом.— Перед лицом своей последней жертвы обратим наши мысли к нашей любимой родине. Да здравствует король!

— Огонь! — крикнул Тито, и по шеренге у стены ударили пулеметы.

Настоящая история генерала делла Ровере, которую я узнал после его смерти, история о перевоплощении и героизме, звучит почти неправдоподобно. Дело в том, что кумир Сан-Витторе не был генералом. Ни Бадольо, ни Александер его не знали, даже никогда не слышали о нем, и имя его было не делла Ровере.

Его звали Бертони, и был он уроженцем Генуи, вором и мошенником с длинным тюремным стажем. Немцы арестовали его за какое-то мелкое преступление и во время допроса увидели, что этот человек был просто прирожденным актером. Они решили, что бессовестный, беспринципный жулик, обладающий великолепным талантом, может быть им полезен в качестве агента для выведывания информации у пленных партизан.

Бертони выразил готовность сотрудничать за привилегированное положение в тюрьме и досрочное освобождение. Немцы придумали историю делла Ровере и соответственно его натаскали. Оказавшись в Сан-Вит-торе, Бертони попросил некоторое время для завоевания доверия людей, которых ему предстояло предать. Но этот человек оказался гораздо хитрее, чем о нем думали немцы,— он решил обмануть их самих!

После этого произошло поразительное превращение: играя роль генерала делла Ровере, Бертони стал делла Ровере. Он поставил себе сверхчеловеческую задачу — сделать Сан-Витторе тюрьмой молчания, а ее узников достаточно твердыми духом, чтобы достойно встретить свою судьбу. И он добился своего, внушительной внешностью, безупречной опрятностью, мужественным словом снова возвращая самообладание брошенным туда несчастным.

Но он понимал, что его время подходит. Комиссар Мюллер становился все более и более нетерпеливым: где сведения, где признания? Когда «делла Ровере» разговаривал со мной в тот последний день в своей камере и просил тюремщика быть свидетелем, он делал это, понимая, что все закончилось и что это единственный способ отправить на волю его настоящую историю, единственный способ сделать так, чтобы Италия узнала, что он исполнил свой долг перед ней.

22 июня 1945 года, в первую годовщину расстрела в Фоссоли, я стоял в соборе в Милане и наблюдал за кардиналом-архиепископом города, освящавшим гробы героев Фоссоли. Кардиналу было известно, чье тело лежало в гробу с надписью «Делла Ровере». Но он также знал, что никто не имел больше прав на звание генерала, чем тот человек, чье тело в нем покоилось,— бывший вор и тюремная пташка Бертони.

Дэниэл ГЭЛЛЕРИ, контр-адмирал ВМС США. КНИГИ КОДОВ ИЗ ОКЕАНСКИХ ГЛУБИН[23].

Как командующий атлантической оперативной группой, в 1944 году, я принимал участие в захвате германской подводной лодки. Ни разу, начиная с 1815 года, американским военным кораблям не удавалось взять на абордаж и захватить вражеское боевое судно в открытом море. Это событие было настолько беспрецедентным, что первые сообщения о нашей удаче были встречены в Вашингтоне с недоверием, особенно когда там услышали, что мы везем наш приз привязанным к концу буксирного троса.

Мы шли на «Гуадалканале», в легком, в 11000 тонн водоизмещением авианосце, прозванном «Сап Do» («Есть!»). На его мостике были нарисованы четыре маленькие свастики как символы одержанных нами побед, последняя из которых означала самую значительную на тот момент — немецкую подлодку U-515.

Во время боя с U-515mh обратили внимание на одно обстоятельство: в критической ситуации ее команда не пыталась отбиваться до последнего и не взорвалась вместе с лодкой — немецкие подводники думали только о том, как спасти свои жизни. Учитывая это обстоятельство, мы спросили себя: почему бы нам не захватить подлодку, которую удастся заставить всплыть? Почему бы старинному кличу «На абордаж!», который не слышали в современных ВМС, не прозвучать над морями снова?

Порой поврежденная подводная лодка, всплыв на поверхность, продолжает бой, а иногда сразу открываются люки, и из них начинают выскакивать маленькие черные фигурки и бросаться в воду. Но ведь вы не можете просто стоять и ждать, когда противник начнет переговоры о сдаче — ваши эсминцы устремляются к нему на полной скорости, двигаясь зигзагами и ведя огонь из всех орудий, а самолеты пикируют на него, строча из пулеметов. Во всплывшую подлодку со всех сторон летят глубинные бомбы, ракеты, бронебойные реактивные снаряды, мчатся торпеды. Возможно, ее команда всплыла, чтобы сдаться, но вы не можете позволить себе сидеть сложа руки и ждать, когда это выяснится, — ошибка будет оплачена слишком дорого.

Подбитая субмарина, находящаяся в пяти милях от вас, очень опасный зверь. Ее торпеды, выпущенные в тот момент, когда команда покидает лодку, могут превратить прекрасный корабль в пылающий ад. Поэтому мы прекрасно понимали, что захват вражеской подводной лодки будет делом рискованным. Но, учитывая такую добычу, как книги с кодами, стоило попытать счастья. В случае успеха служба военно-морской связи в Вашингтоне получила бы возможность настраиваться на частоту немецких субмарин и узнавать передаваемые им оперативные приказы. Это было бы равносильно тому, чтобы забраться во время матча в самую гущу игроков противной команды во время их совещания на поле. Все радисты в военно-морском штабе в Берлине станут тогда агентами американской разведки!

На совещании, посвященном нашему отплытию, я ознакомил присутствовавших офицеров со своим планом. Специалисты из штаба встретили мое предложение скептически, но в конце концов мы пришли к соглашению, что нет необходимости обрушивать смертоносный шквал на подводную лодку после того, как она всплыла,— немцы сами «выдернут пробку» из нее. А мы, согласно плану, сметем команду с палубы лодки пулеметным огнем, после чего проникнем в нее и вставим «пробку» кингстонов на место.

Утром в воскресенье 4 июня мы находились в 100 милях от мыса Кап-Блан Французской Западной Африки, когда из радиорепродуктора вдруг раздалось: «U.S.S. «Шатлен»[24] командующему оперативным соединением. Похоже, я установил звуковой контакт». Ко всем сообщениям о звуковых контактах относились с большим вниманием, и два ближайших к «Шатлену» эсминца устремились к нему на полной скорости, тогда как «Гуадалканал» поспешил в другую сторону: приход авианосца в район обнаружения подводной лодки равнозначен явлению пожилой дамы в бар во время драки — ему там делать было нечего.

Вскоре капитан «Шатлена» передал: «Объект контакта оценен как субмарина. Начинаю атаку». Два палубных истребителя «Уайлдкэт», улетевшие на помощь «Шатле-ну», кружились в воздухе, пока не заметили темную тень идущей под водой подлодки. Сориентировавшись по ним, «Шатлен» развернулся и выпустил серию глубинных бомб. Через короткое время из динамиков на «Шатлене» раздался возбужденный голос энсайна Дж. Кейбла, проследившего со своего «Уайлдкэта» за их погружением:

— Есть! Вы ее достали! Лодка всплывает!

Ровно через двенадцать с половиной минут после первого сообщения о подводной лодке из воды зловеще возник ее длинный черный корпус. Едва субмарина всплыла, «Шатлен», «Пиллзбери» и «Дженке», в соответствии с планом, открыли по ней огонь — только из мелкокалиберных зенитных пушек, а сверху на нее спикировали истребители, прошивая ее палубу струями раскаленной стали из своих 0,5-калиберных пулеметов. Нарушением давления внутри корпуса лодки этот огонь не грозил.

Позднее мы узнали, что немцы как раз сели обедать, когда взрывы глубинных бомб бросили их на пол, а следом за ними и тарелки с едой. После того, как их оглушенный капитан дал приказ к всплытию, немцы, уверенные что судно тонет, бросились к выходному люку и стали покидать лодку. Они все были выловлены из воды и финальную сцену поимки субмарины хмуро досматривали уже с палубы «Шатлена».

Как только подлодка всплыла, я взял микрофон, и из громкоговорителей на кораблях впервые за многие десятилетия раздалась команда: «Абордажные команды — вперед!» Наш авантюрный план удался вполне. Немцы покинули лодку, даже не выключив двигателей, и она стала двигаться по кругу со скоростью восемь узлов. На воду были спущены вельботы, и вскоре лейтенант А.-Л. Дэвид с «Пиллзбери» первым взобрался на борт вражеского судна.

Дэвид и его люди имели все основания ожидать, что, когда они начнут спускаться в люк, их встретят пулеметные очереди. Им также было известно, что на немецких подводных лодках обычно стояли 14 взрывных зарядов с часовыми механизмами для самоуничтожения, а они не умели определять время по этим немецким часам. Тем не менее, они спустились в люк боевой рубки, готовые отстреливаться, но к своему некоторому удивлению обнаружили, что лодка абсолютно пуста и находится в их полном распоряжении — если только она не взорвется! (Впоследствии Дэвида наградили медалью «За доблесть», и он стал вторым из двух получивших эту награду за боевые действия в Атлантике. Другие моряки из его группы получили военно-морские кресты.).

В отсеке, где помещался главный пункт управления, абордажная команда обнаружила струю воды диаметром в шесть дюймов, хлеставшую из открытого отверстия кингстона и грозившую через несколько минут утопить лодку, и, быстро найдя клапан, остановили течь.

С «Гуадалканала» была передана команда: «Остановите двигатели, мы возьмем ее на буксир». Как только винты перестали вращаться, лодка стала погружаться кормой. Мы, не тратя времени, медленно двинулись вдоль корпуса лодки и бросили парням, находившимся на ней, трос. При этом ее отвратительная морда с четырьмя заряженными торпедными трубами едва коснулась борта нашего корабля.

— Боже! — с чувством произнес я.— На этой субмарине хозяйничает ватага любознательных ребят. Я тебя умоляю, не дай никому из них побаловаться с пусковыми кнопками торпед!

Как только мы потащили наш приз за собой, корма субмарины снова показалась из воды. Тем временем абордажные команды, действуя быстро и четко, отсоединили провода на взрывных устройствах, осмотрели лодку на предмет мин-ловушек и собрали все важные бумаги, так чтобы у нас было что показать, на случай если мы ее потеряем.

Хотя наш «мустанг» был заарканен и теперь надежно привязан, он еще не был обуздан — подлодку, которая должна была смирно идти за кормой, постоянно сносило вправо. Я подумал, что у нее, должно быть, заклинило руль, и это обстоятельство, вместе с сообщением ребят с лодки о том, что они обнаружили мину-ловушку, побудило меня отправиться на нее самому. Мне не терпелось ее осмотреть, и теперь, как самоназначенный «офицер, отвечающий за мины-ловушки», я мог это сделать. Обнаруженная ловушка была прикреплена к водонепроницаемой двери, ведущей в торпедный отсек. Нам нужно было проникнуть в этот отсек, чтобы добраться до ручного рулевого устройства. Инструкция по обезвреживанию бомб требовала удаления всех с судна во время этой операции, но времени было мало, а кроме того, подобную работу хорошо делать в компании. Поэтому ловушку я снимал при энергичном содействии двух ребят из абордажной группы, неудержимо помогавших мне многочисленными советами, и вскоре под широкие улыбки, озарившие наши сосредоточенные физиономии, дверь была открыта.

Когда я снова выбрался из люка на воздух, моим глазам предстал наш художник, стоящий у рубки с кистью в руках, и большие красные буквы нового имени подводного корабля: «Сап Do, Jr.» — «Кэн Ду, младший». Скоро мы его сократили, и он стал для всех просто «Младший».

На «Гуадалканале» мы подняли на топ-мачте традиционную метлу (военно-морской сигнал, означающий: «Полная победа!») и взяли курс на Бермудские острова. В Вашингтоне на переданные нами сообщения наложили гриф сверхсекретности. Обратившись к команде с речью относительно предмета этой секретности, я заметил, что если нам удастся его сохранить, возможно, мы будем способствовать наступлению одного из переломных этапов войны на море. Мы везли на буксире пять акустических торпед противника, от которых сильно страдали наши корабли, и наши специалисты теперь сумеют разработать меры противодействия. Но даже важнее этого был захват немецких книг с кодами, и теперь представлялось необходимым скрыть этот факт, так как, узнав об этом, немцы, естественно, сразу изменят коды.

— И в заключение замечу,— сказал я,— что нет никакого смысла держать сувенир, если ты не можешь им хвастаться и всем показывать. Поэтому завтра все, кто их имеет, должны их сдать.

На следующий день старший помощник был буквально завален огромной кучей всевозможных предметов, и я совершенно не представляю, когда ребята успели собрать все эти штуки — все эти вентили, проволоку из часовых мин и массу всякого другого барахла. При этом я знал, что большинство из них скорее отдало бы свою правую руку, чем свои люгеры, бинокли, фотоаппараты и офицерские фуражки.

19 июня мы прибыли на Бермуды, где наше оперативное соединение получило ожидаемое объявление благодарности приказом президента. Наибольшую гордость после возвращения в Штаты я испытывал от того, как мои парни хранили нашу тайну — умалчивая, наверное, о самой впечатляющей истории в жизни каждого из нас. Этот секрет на самом деле так хорошо сохранялся, что до сих пор в некоторых исторических трудах о той войне о нем даже не упоминается.

Когда книги с кодами с U-505 оказались в Вашингтоне, наши радиоспециалисты смогли настраиваться на частоты немецких подводных лодок и потом читать их радиограммы так, словно они передавались на чистом английском. У нас в руках находились все карты, вся документация, общий приказ и книги кодов, которые имела выходящая в море немецкая подлодка. И хотя нацисты время от времени меняли свои коды, проблем это у нас не вызывало^ так как ключи к этим изменениям также имелись. С точки зрения морской разведки это была величайшая удача в войне.

Уильям БРУГЕР, бригадный генерал армии США в отставке. «МЕШКОВАТЫЕ ШТАНЫ».

Было два часа ночи июня 1944 года, когда наш барак неожиданно залило светом. В то же мгновение вокруг нас засновали японские охранники и офицеры: начался очередной обыск — внезапно, чтобы мы не успели спрятать, уничтожить или еще куда-нибудь деть все то, что считалось запрещенным или было нам тайно принесено. Пока они рылись в наших пожитках, забирая все найденные записи и книги, мы, сонные, стояли покачиваясь, с руками, вытянутыми по швам.

Я был сильно встревожен. На протяжении двух лет, прошедших со дня моего пленения, я вел записи событий, мыслей и чувств, составлявшие уже несколько записных книжек. Я даже сложил из отдельных листков целую книжечку стихов, внешне совершенно безобидных, но отражающих, по сути, переживания и мрачный опыт жизни в заключении. Писать стало моим главным занятием, моим всепоглощающим интересом; писание держало мои руки при деле, а разум постоянно занятым. В жалких условиях плена, так способствующих деградации, это был мой способ сохранения нормальной психики.

Но писать в лагере было рискованным занятием. Генерал Джонатан Уэйнрайт, содержавшийся здесь же, предупредил меня об опасности, которой я подвергаюсь, доверяя свои мысли бумаге. Японцы совершенно нетерпимо относились ко всему, что мы делали или говорили против них, и эта нетерпимость часто принимала форму жестоких репрессий. Естественно, что в моих излитых на бумагу переживаниях они могли найти для себя мало лестного.

Увидев, как они вытащили и унесли мои записные книжки, я подумал, что для меня наступают тяжелые времена. С этого момента я стал вздрагивать каждый раз, когда замечал коменданта лагеря или его заместителя, которого мы звали «Мешковатые Штаны».

Мешковатые Штаны служил для нас воплощением всего ненавистного, что отличало существование за колючей проволокой — скверной пищи, грязи, наказаний и, прежде всего, самой унизительности положения нахождения в плену. Это был крупный грузный японец с шаркающей походкой и мешковатыми брюками, заправленными в ботинки. Он довольно хорошо говорил по-английски, и мы подозревали, что он знал о данной ему кличке.

Прошло немного времени после обыска, и японцы стали вызывать военнопленных, у которых были найдены записи. С присущей им методичностью они начали с людей, чьи фамилии начинались на букву А, потом перешли к букве В. Британский бригадный генерал, в рукописях которого японцам что-то не понравилось, был посажен в одиночное заключение на хлеб и воду на три дня, а одного американского полковника жестоко избили, приказав являться еще несколько дней для того же самого. Скоро должны были добраться и до меня.

Чтобы унять волнение, я проводил все свободное время в крошечном садике-огородике, который мне было разрешено возделывать на территории лагеря. Размером всего лишь 20 футов на 10, этот огородик был моим единственным развлечением и источником гордости. Двенадцать росших на нем помидорных кустов имели восемь футов в высоту и отяжелели от спелых плодов, а мои белая редиска и капуста кольраби наверняка получили бы призы на окружной выставке в Штатах.

Как-то днем разрыхляя землю между помидорными кустами, я услышал позади себя шарканье и вслед за ним голос:

— Васа фамилия Бругер?

Мешковатые Штаны! Я был уверен, что пришел мой черед идти на расправу и, бросив тяпку, прижал руки к швам и склонился, как нам было велено. Мешковатые Штаны держал в руках большой конверт и выражение его лица было очень серьезным.

— Да, я Бругер,— был мой ответ.

— У меня тут васы книзки,— как все японцы, вместо «ш» он говорил «с».— Я их читал.

Он вытащил из конверта одну.

— Вы писэте стихи?

Подобное начало для ожидаемого мною разговора было чем-то новым.

— Так,— осторожно ответил я,— пытаюсь иногда.

— Вы давно писэте стихи? — продолжал свой странный допрос Мешковатые Штаны.

— Ну,— ответил я, стараясь казаться несерьезным,— нельзя сказать, что регулярно, но я занимаюсь этим большую часть жизни.

Он открыл книжку и подошел поближе.

— У вас есть очень красивые четверостисья. Вас считают великим поэтом в Америке?

Я пытался уловить издевательские нотки в его голосе, мимолетную усмешку на губах, но не мог — Мешковатые Штаны был совершенно серьезен.

— О, нет,— уверил я его,— я не поэт. Я солдат. Так просто, слагаю иногда шутки ради. Вы в самом деле читали мои вирши?

— Да, да, я читал их много раз.

К чему все это? Чего он хотел? Я понимал, что подставляюсь, но не задать вопрос, с которым обращается каждый, кто считает себя поэтом, к тому, кто читал его творения, было выше моих сил, и я спросил:

— И вам... вам понравилось?

— Да,— ответил Мешковатые Штаны,— и некоторые стихи очень. Вообсе-то, я не знаток поэзии, но мне понравилось.

Уже забыв, что я должен стоять перед ним с руками по швам и сомкнутыми пятками, я заглянул через его плечо в свою записную книжку.

— Какие места вам запомнились?

Суровое лицо Мешковатых Штанов постепенно совсем смягчилось.

— Больсэ всего мне понравилось стихотворение, по-свясенное васэй зэне,— ответил он, улыбнувшись.— И то, где вы писэте о семье. Его я — как это вы говорите — полозыл на память?

Он открыл страницу, на которой было написано маленькое, всего в 38 слов, стихотворение и, не глядя в текст, начал читать его. Сентиментальность стихотворения несколько теряла из-за его особенного английского, но, прочитав несколько строк, он замолчал и вручил книжку мне.

— Мой английский недостаточно холос для декламации. Позалуйста, прочитайте его для меня.

Моя настороженность совершенно исчезла — я был поэтом с благодарной, внимающей мне аудиторией! Никогда еще я не испытывал такого глубокого волнения, как тоща, когда стоял среди помидорных кустов и капусты в своем блекло-коричневом одеянии военнопленного и читал свое сочинение:

Когда начинает смеркаться, и тишина зовет.

К вечерней молитве,

Из полумрака возникают и окружают меня.

Милые образы.

Их мягкие руки оплетают мои,

Я чувствую на лице их губы —

И исчезает расстояние, времени больше не существует,

Когда души сливаются.

— Холосо! Холосо! — зааплодировал Мешковатые Штаны.— Я тозе давно не видел своей семьи. Мне нравятся васы стихи.

— Вы любите поэзию? — спросил я, все еще озадаченный.

— О, да-да! Мы, японцы, любим поэзию. Стихи писэт нас император. После себя оставили стихи многие великие японцы.

— Это очень интересно,— сказал я, поглощенный предметом нашего разговора, и, уже совершенно не думая о мрачной причине его прихода, спросил: — Может быть, вы и сами что-нибудь написали?

Потупившись, Мешковатые Штаны залился румянцем, словно стеснительный школьник.

— Д-да, я пытаюсь,— признался он, заикаясь,— я пытаюсь, но у меня не очень получается. У меня не получается таких хоросых стихов, как у вас. Я плохой поэт.

— Может быть, вы прочитаете что-нибудь? — попросил я, забыв уже о всякой осмотрительности.

— Почитать мои стихи? — переспросил Мешковатые Штаны, широко раскрыв глаза и застенчиво улыбнувшись.— Но они плохие, плохие. Но, может быть, вы поправите их перелозэние на английский?

Он подал мне листок бумаги, на котором было напечатано несколько строчек. Я прочитал вслух:

Высоко в синем небе — луна,

Ее свет — словно серебряный снег на траве.

Мое тело устало от непосильной борьбы,

Моя душа — покойна.

Когда я произнес последнюю строку, мой голос дрогнул.

— Послушайте, Мешк...— начал я и тут же осекся.

Он засмеялся:

— Месковатые Станы! Да, я знаю, о’кей, о’кей, Месковатые Станы, пусть,— и, пожав плечами, посмотрел на свои брюки. Потом он взглянул на меня.

— Вам понравились мои стихи?

— Прекрасно! — искренне ответил я.— Не надо ничего поправлять.

— Спасибо, спасибо,— он бережно сложил листок, положил его обратно в свой карман и вручил мне конверт с моими конфискованными книжками.

— Васы записи, генерал.

Произнося мое звание, он инстинктивно дернулся, чтобы вытянуться и отдать честь, потом повернулся и пошел прочь, но через несколько шагов остановился и вернулся.

— У вас выросли чудесные овоси,— сказал он.— Мы, японцы, любим красивые садики. Красивые растения, чудесные стихи. Позмете руку?

Я ничего не имел против этого. И я пожал.

Аллан МИЧИ. КОЗНИ В ЭФИРЕ.

Со времени неудачной высадки под Дьеппом в 1942 году немцы не переставали хвастаться, что они поступят так же с любым новым десантом союзников. Однако 6 июня 1944 года 6000 судов союзников невредимыми подплыли к берегам Нормандии и начали высаживать войска прежде, чем даже немцы об этом узнали. В этот критический час операторы вражеских радаров были введены в заблуждение, решив, что мы будем вторгаться через Па-де-Кале, в 220 милях вверх по побережью от настоящего места высадки. Это хитроумно осуществленное в день «Д» дезинформирование противника было кульминационным эпизодом войны в эфире — сверхсекретной радиовойны, которая велась на протяжении четырех лет параллельно с непрекращаю-щейся битвой между военно-воздушными силами союзников и германскими люфтваффе.

Скоротечность воздушных сражений во второй мировой войне ставила обе стороны в полную зависимость от радиосвязи, которая была необходима для формирования и направления бомбардировочных флотов, так же как и для ведения истребителей на перехват вражеских бомбардировщиков. Кроме того, радар являлся опорой и германской, и британской противовоздушной обороны, засекая приближающиеся самолеты. Вследствие всего этого целью радиовойны было нарушение радиокоммуникаций противника и уничтожение его радиолокационных установок.

Радиотехнические меры противодействия, на официальном жаргоне RCM (radio counter-measures), стали без лишней рекламы применяться с осени 1940 года, когда бомбардировщики Геринга ходили в ночные рейды на британские города. Экипажи вели свои машины к целям по узким радиолучам, посылаемым из пунктов наведения во Франции и Бельгии, которые в определенных местах пересекались лучами, идущими из Голландии и Норвегии, и точка пересечения означала сигнал о приближении к объекту бомбардировки.

Британцы решили вмешаться в эту систему и начать подавать свои сигналы. Поскольку немцы нередко включали лучи за несколько часов до начала рейда, британские операторы имели время для их обнаружения и «корректировки». Таким образом, они могли ретранслировать эти лучи и, постепенно их «изгибая», отводить от города-цели. Двухступенчатого отклонения было достаточно, чтобы увести неприятельские бомбардировщики от объекта на 9 миль на 250-мильном курсе и заставить их сбросить свой смертоносный груз на пустынную местность.

После того, как немцы спохватились и перестали использовать лучевую систему наведения, заменив ее радионаведением из центров в Германии, британцы добавили к своему радиовоенному арсеналу новый прием. Когда штурман немецкого бомбардировщика запрашивал по рации пеленг для ориентировки, встревал британский радист, работающий на той же частоте, и давал ему неправильные данные. Часто немецких летчиков так запутывали аэронавигационными сообщениями, что, пролетав всю ночь, они садились при свете дня где-нибудь в Южной Англии, полагая, что это Франция.

Немцы первыми добились успеха в создании радиопомех на радарах. В феврале 1942 года германские боевые корабли «Шарнхорст», «Гнейзенау» и «Принц Ойген» выскользнули из Бреста и вошли в Ла-Манш. Британские операторы береговых радиолокационных станций увидели на своих экранах помехи, сначала совсем слабые, но постепенно увеличивающиеся по интенсивности. Ко времени, когда германские корабли достигли Дуврского пролива, помехи не исчезли, поэтому британские наблюдатели ничего не увидели и не послали на их перехват свои корабли и самолеты, и они благополучно миновали Ла-Манш и прошли в Северное море.

Примерно в то же самое время и британцы открыли, что на радарах можно вызывать помехи. Вдоль южного побережья Англии были установлены мощные радиопередатчики, которые стали мешать работе вражеских радаров раннего оповещения. Вместе с этим королевские ВВС стали заглушать жизненно важные для летчиков радиопереговоры «земля — воздух» германских люфтваффе.

В этой эфирной войне не было ни дня затишья. Для перехода на новые длины волн немцы часто модифицировали либо перемещали свои радары и радиопередающее оборудование, но почти сразу, как только новая установка начинала функционировать, британцы запускали свои новые радиоустройства для их глушения.

Одним из таких устройств, разработанным после почти непреодолимых технических трудностей, был бортовой передатчик помех, достаточно компактный, чтобы его можно было поместить в бомбардировщике. Эта глушилка, носившая кодовое название «Бортовая сигара», оказалась настолько эффективной, что немцы были вынуждены прибегать к сверхмощному передатчику для радиотелефонных переговоров с экипажами своих ночных бомбардировщиков. Тогда британцы оборудовали мощную радиостанцию для вещания на той же частоте, и «призрачные голоса» начали засыпать вопросами контролирующих полеты с земли немецких радиооператоров и передавать противоречащие инструкции и ложную информацию экипажам немецких ночных истребителей. Эти «призраки» не только использовали в своей речи немецкие идиомы, но еще и научились в совершенстве подражать интонациям немецких радиооператоров.

Этот прием, получивший название «операция Корона», впервые был применен в ночь с 22 на 23 октября 1943 года, когда бомбардировщики королевских ВВС предприняли массированный налет на Кассель. Во время этого рейда немцы почувствовали неладное, и британские операторы радиоперехвата услышали, как неприятельский радиооператор с земли сказал своим пилотам ночных истребителей «берегитесь чужих голосов», и предупредил их, чтобы они «не дали противнику ввести себя в заблуждение». После особенно бурной вспышки ругательств немецкого оператора «призрачный голос» сказал: «Англичанин чертыхается». После чего немец заорал: «Да это не англичанин чертыхается, а я!» В конце концов немецкие летчики были настолько сбиты с толку, что принялись злобно кричать друг на друга.

Специалисты по RCM предчувствовали, что немцы могут попытаться избавиться от «призрачных голосов», посадив к микрофону женщину. Поэтому были подготовлены три говорящие по-немецки девушки из числа военнослужащих военно-воздушных сил, которые стали постоянно находиться на дежурстве. Спустя неделю или чуть позже немцы действительно привлекли женщину-диктора. Одна из англичанок быстро научилась копировать ее голос, и летчиков люфтваффе продолжили так же водить за нос, как и прежде.

Одной из наиболее эффективных и эффектных мер радиотехнического противодействия было использование полосок алюминиевой фольги, известных как «уиндоу» (пассивные помехи радиолокационным средствам), для обмана немецких радаров. Специалисты из военно-воздушных сил открыли, что большое количество сброшенных с самолета полосок фольги, летящих близко друг к другу, создает на экране радара изображение, подобное самолету. Сбрасываемые через определенные интервалы кипы полосок «ослепляют» радары или вызывают столько эхо-сигналов, что оператор оказывается не в состоянии отличить «эхо» от фольги и от самолета.

Впервые «уиндоу» были применены в первом из четырех массированных авианалетов союзников, в результате которых был практически разрушен Гамбург, в конце июля 1943 года. В ту ночь каждый из 791 бомбардировщика, следуя заданным курсом к цели, сбрасывал каждую минуту по две тысячи полосок фольги. Эхо-сигнал от каждой такой облаком разлетевшейся блестящей охапки держался пятнадцать минут, и в течение этого рейда экраны радаров противника указывали на приближение 12 500 самолетов! Эффект от этого «фольгирования» эфира был незамедлительным и фатальным для немцев. Экипажи бомбардировщиков сообщили, что управляемые с радаров прожектора слепо шарили по небесам где-то в стороне, а направляемый с радаров же заградительный огонь зениток — предполагаемый огонь по исчисленным данным — велся наугад в направлении, откуда шли бесчисленные эхо-сигналы. Ночные истребители немцев, которые полагались на наземный радар в определении общего направления полета и на бортовой радар непосредственно при перехвате, оказались совершенно беспомощными. В ту ночь было потеряно всего 12 бомбардировщиков — только 1,5 процента от вылетевших в рейд — случайно сбитых зенитками или наткнувшимися на них истребителями.

С «отключением» посредством «уиндоу» их радарной системы наведения ночные истребители люфтваффе вернулись к тактике индивидуальных перехватов, при которых они корректировались с земли наблюдателями, определявшими местонахождение бомбардировщиков визуально и по звуку с использованием осветительных бомб и прожекторов, направляемых с шумопеленгаторов. Организованная таким образом система обороны была примитивной по сравнению с той, что существовала до появления «уиндоу», и ее слабая эффективность позволила главному маршалу авиации сэру Артуру Харрису, командовавшему бомбардировочной авиацией Королевских ВВС, начать налеты на главную цель войны — Берлин.

К весне 1944 года немцы были так сдавлены стеной создаваемых англичанами и американцами радиопомех, что их операторы, инструктировавшие с земли пилотов, посылали им сообщения одновременно на двадцати длинах волн в надежде, что хотя бы одно из них будет услышано.

Решающего успеха вся кампания по применению RCM добилась в критические перед часом «Ч» часы дня «Д». Хотя предварительные воздушные атаки значительно ослабили эффективность береговой радиолокационной системы немцев, в канун вторжения многие из более чем 100 известных радарных установок, расположенных между Шербуром и дельтой Шельда, все еще действовали, и для гарантии успеха нашей высадки было необходимо «ослепить» или обмануть дежуривших на этих радарах операторов. В районе десантирования радары следовало ослепить, так как первоначальный успех вторжения зависит, в первую очередь, от фактора неожиданности, в других же местах, наоборот, немцы должны были увидеть на своих экранах картину приближения огромных сил.

В соответствии с этим специалисты по RCM разработали сложную систему радиообмана и радиомаскировки, которая была задействована в ночь с 5 на 6 июня одновременно с началом движения флота вторжения через Ла-Манш к полуострову Котантен. Немцы были уверены, что союзники попытаются высадиться где-нибудь выше Гавра, возможно по берегу пролива Па-де-Кале, и с учетом этого и был составлен план операции. Восемнадцать небольших судов Королевских военно-морских сил на скорости семь узлов двинулись к Кап д’Антиферу, мысу чуть выше Гавра, чтобы создать впечатление, будто высадка будет производиться в этой зоне французского побережья. Каждый корабль тащил за собой несколько низко летящих аэростатов, дающих на экранах радаров эхо-сигнал как от больших судов. Ввиду того, что вражеские операторы могли быстро оценить ограниченность этих сил, ежеминутно двенадцать самолетов сбрасывали над ними фольгу, что давало на экранах радаров картину медленно приближающегося к берегам Франции большого конвоя. На борту каждого самолета работал передатчик помех, исключая всякую возможность обнаружения обмана с фольгой. Была необходима тщательная скоординированность по времени и следование запланированному графику, согласно которому самолеты в течение трех с половиной часов непрерывно находились в воздухе, облетая зону площадью 8 на 12 миль.

Одновременно с этим было предпринято такое же маскирующее движение в направлении Булони, а между этими двумя пунктами мнимых высадок летали 29 «Ланкастеров» к побережью и от него на протяжении четырех часов с целью отвлечения ночных истребителей противника от мест настоящих высадок. Кроме того, эти бомбардировщики глушили неприятельские радары восемьюдесятью двумя бортовыми постановщиками помех. Их курсирование имело еще один дополнительный смысл: немцы могли подумать, что эти самолеты служат воздушным прикрытием для «сил вторжения».

В то же самое время осуществлялась другая операция для отвлечения внимания немцев от высаживающихся в Нормандии воздушных десантов. Перед самой выброской парашютистов над французским побережьем чуть выше Гавра появилось небольшое соединение британских самолетов, которые сбросили на парашютах несколько десятков манекенов, рассеявшихся по местности вокруг Фекана. Одновременно с ними другое соединение самолетов спустило на парашютах еще одну группу мане-кенов-десантников на полуостров Котантен за Шербуром, на правом фланге готовящейся настоящей выброски парашютистов. При этом было скинуто достаточное количество «уиндоу», чтобы встревоженные операторы немецких радаров увидели на своих экранах картину ложного парашютного десанта в двадцать раз более многочисленного, чем он был на самом деле.

Тем временем настоящая армада кораблей вторжения скрывалась от радаров противника плотной стеной интенсивных помех. Двадцать четыре британских и американских бомбардировщика, оборудованных передатчиками помех, летали взад и вперед на высоте 18000 футов в 50 милях от побережья, заглушая работу немецких радиолокационных станций на полуострове Котантен. Этот шквал помех скрывал не только бомбардировочные эскадрильи союзников, приближающиеся к Нормандии для нанесения в последние минуты перед высадкой удара по береговым укреплениям противника, а также транспортные самолеты и планеры с десантниками, но и сам флот вторжения. Оказывающиеся в зоне досягаемости корабли тоже подключались к глушению.

Маскировка удалась полностью. Немцы приняли движение у Булони за главную угрозу и, включив прожектора, открыли огонь из всех имеющихся орудий. На перехват предполагаемого огромного конвоя устремились торпедные катера. Большую часть своих ночных истребителей немцы послали к 29 «Ланкастерам», полагая, что они прикрывают флот вторжения. Таким образом, эта оказавшаяся той ночью самой важной демонстрация отвлекла самолеты противника от Нормандии, куда направлялись уязвимые транспорты и планеры с десантниками. Ложные парашютные десанты также вынудили противника на немедленные меры, и пока немцы разыскивали деревянных парашютистов, настоящие парашютисты закреплялись на восточном и западном флангах плацдарма приближающейся высадки. Мощное и непрерывное комбинированное глушение с самолетов и кораблей привело радиолокационную систему немцев в состояние полного «бесчувствия». И только после того, как они своими глазами увидели вдруг появившиеся бесчисленные союзные суда, они узнали, где и когда началось вторжение.

Корнелиус РАЙЯН. САМЫЙ ДЛИННЫЙ ДЕНЬ[25].

В то сырое июньское утро деревушка Ла-Рош-Гайон, простоявшая тихо и спокойно в большой излучине, Сены, на пол пути между Парижем и Нормандией, уже почти двенадцать веков, была погружена в свою обычную тишину. Многие годы она была только местом, через которое люди просто проходили, следуя по своим делам куда-то еще, и ее единственной достопримечательностью был замок герцогов Ла Рошфуко.

Теперь же эта деревня обрела иную примечательность. Пасторальный облик Ла-Рош-Гайон скрывал настоящий военный лагерь — она стала самой оккупированной деревней во всей оккупированной Франции, так как на каждого из пятисот сорока трех ее жителей приходилось по три немецких солдата. Одним из этих солдат был фельдмаршал Эрвин Роммель, командующий группой армий «Б» — самой сильной немецкой группировкой на Западном фронте. Его штаб размещался в замке, откуда Роммель предполагал осуществлять руководство самой отчаянной битвой в своей карьере — отражением вторжения союзников, которое должно было начаться — о чем ему было неведомо — через сорок восемь часов. Наступило воскресенье 4 июня 1944 года.

Под командой Роммеля находилось более полумиллиона солдат, располагавшихся на оборонительных рубежах вдоль береговой линии длиной более 800 миль — от дамб Голландии до омываемых водами Атлантики берегов Бретани. Его главная сила, 15-я армия, была сконцентрирована у Па-де-Кале, у самого узкого места пролива между Великобританией и Францией. Самолеты союзников бомбили этот район каждую ночь, и уставшие от бомбежек ветераны 15-й армии желчно шутили, что на побывку для отдыха следует отправляться в места дислокации 7-й армии — в Нормандию: туда не упало еще ни одной бомбы.

Солдаты Роммеля провели в ожидании вторжения месяцы, защищенные минными полями и нагромождениями прибрежных железобетонных заграждений, но сине-серые воды Английского канала оставались пустынными — вражеские корабли не появлялись. Ничего не происходило. Из Ла-Рош-Гайон этим унылым и спокойным воскресным утром все еще не было заметно никаких признаков приближающегося вторжения.

Роммель сидел один в своем кабинете на первом этаже и работал при свете настольной лампы. Хотя фельдмаршал выглядел старше своего 51 года, он оставался таким же неутомимым, как всегда. Этим утром, как обычно в четыре часа, он был уже на ногах и теперь с нетерпением ждал наступления шести часов, когда должен был состояться завтрак с членами его штаба, после которого ему предстоял отлет в Германию — его первый отпуск домой за многие месяцы.

На плечах Роммеля лежала ответственность за отражение нападения союзников в момент его начала. Гитлеровский Третий рейх уже качался, неся одно поражение за другим, день и ночь тысячи союзнических бомбардировщиков совершали рейды на Германию, советские войска вторглись в Польшу, английские и американские войска стояли у ворот Рима. Повсюду вермахт нес тяжелые потери и отступал, но Германия была еще далека от разгрома. Сражению с армиями союзников, которые вторгнутся во Францию, предстояло стать решающим, и никто не понимал это лучше, чем Роммель.

Однако этим утром фельдмаршал собирался отбыть домой. Уже несколько месяцев он рассчитывал провести три-четыре дня в Германии в начале июня, а кроме того, хотел увидеться с Гитлером. Вообще-то, существовало много причин, по которым он, как ему казалось, должен был уехать, но главной из них — хотя в этом фельдмаршал никогда бы не признался — была отчаянная необходимость в отдыхе. Только один человек действительно понимал, в каком напряжении постоянно пребывал Роммель — это была его жена Люси-Мария, с которой он делился всеми своими проблемами. Меньше чем за четыре месяца он отправил ей более сорока писем и почти в каждом из них предсказывал скорую высадку союзников.

6 апреля фельдмаршал написал: «Напряжение здесь растет с каждым днем... Осталось, вероятно, лишь несколько недель».

6 мая: «Все еще нет никаких признаков приближения британцев и американцев... С каждой неделей, с каждым днем... мы укрепляемся... Я смотрю на предстоящие боевые действия с уверенностью... Возможно, они разгорятся 15 мая, может быть, в конце месяца».

19 мая: «Прикидываю, как бы выделить несколько дней в июне, чтобы уехать отсюда. Пока нет никакой возможности».

Наконец такая возможность появилась. Одним из оснований для принятия Роммелем решения об отъезде теперь были его собственные соображения относительно намерений союзников. Сейчас перед ним на столе лежал еженедельный отчет штаба группы армий «Б», который следовало переправить в штаб-квартиру фельдмаршала Герда фон Рундштедта в Сен-Жермене, рядом с Парижем, а оттуда в ставку Гитлера. В отчете Роммеля говорилось, что союзники находятся в «высокой степени готовности», что «возрос поток передач французскому Сопротивлению», но, что, «основываясь на предшествующем опыте, нельзя с уверенностью утверждать, будто есть признаки планирования вторжения на ближайшие дни». Роммель опять ошибался.

Теперь, после того как май уже прошел — а этот месяц был наиболее подходящим союзникам для нападения — Роммель сделал вывод, что вторжения не будет еще несколько недель. Теперь он заключил — также как и Гитлер, и германское верховное главнокомандование — что нападение произойдет, скорее всего, одновременно с летним наступлением Красной Армии или вслед за ним. Они знали, что русские не смогут начать свои атаки в Польше раньше окончания распутицы, и делали вывод, что наступление начнется где-то в последних числах июня.

На западе уже несколько дней стояла плохая погода, и ожидалось, что она еще ухудшится. В пять часов утра прогноз на 4 июня обещал усиление облачности, сильный ветер и дождь. Уже в этот час канал продували ветры со скоростью 20—30 миль в час, и Роммелю казалось крайне маловероятным, что союзники отважатся на нападение, по крайней мере, в течение ближайших дней. Он открыл дверь кабинета и вышел к своим офицерам на завтрак. На улице со стороны деревушки послышался бой колокола — в церкви святого Самсона звонили к молитве святой Богородице, и каждый издаваемый колоколом звук боролся за свое существование с сильным ветром. Наступило шесть часов утра.

Атлантический вал — система оборонительных сооружений вдоль французского побережья — явился очередным «грандиозным замыслом» Гитлера. До 1941 года победа казалась фюреру и его зазнавшимся генералам столь очевидной, что никому и в голову не приходило строить береговые оборонительные сооружения. После разгрома Франции Гитлер ждал, что британцы попросят мира. Они не попросили. А с течением времени военная и политическая ситуации стали быстро меняться. С помощью Соединенных Штатов Британия стала медленно, но уверенно укрепляться, и Гитлер, глубоко увязший в войне, после нападения на Советский Союз в июне 1941-го, увидел, что побережье Франции больше не является плацдармом для дальнейшей экспансии, теперь оно стало слабым местом в его обороне. А в декабре 1941 года, после вступления Америки в войну, фюрер громко объявил миру, что «от Киркинеса до Пиренеев протянется полоса мощных фортификационных сооружений и опорных пунктов... и мое непоколебимое решение — сделать эти укрепления неприступными для любого врага». Замах был колоссальным — длина этой береговой оборонительной линии превышала 3000 миль.

В 1942 году, когда ход войны стал меняться не в пользу немцев, Гитлер, собирая своих генералов, кричал, что вал должен возводиться с максимальной быстротой. На строительстве укреплений день и ночь работали тысячи насильно согнанных иностранных рабочих, туда уходили тысячи тонн бетона — и во всей оккупированной нацистами Европе его уже нельзя было достать для каких-то иных нужд. В неимоверных объемах требовалась сталь, но в этом материале ощущалась столь острая нехватка, что инженеры часто были вынуждены обходиться без него. К концу 1943 года Атлантический вал, над сооружением которого трудилось более полумиллиона человек, все еще был далек от завершения.

То, что Роммель увидел во время инспекции оборонительной линии, ужаснуло его. Возведение оборонительных сооружений было завершено лишь в некоторых местах, в других же работы еще и не начинались. Хотя даже в таком состоянии Атлантический вал являлся грозной преградой, ощетинившейся на построенных участках стволами тяжелых орудий. По мнению Роммеля, этого было совершенно недостаточно. На его критический взгляд вообще весь этот проект был пустой и нереальной затеей, и он отзывался об Атлантическом вале как о «несбыточном мечтании из Wolkenkuckucksheim (мира грез) Гитлера».

Фон Рундштедт искренне согласился с таким уничтожающим определением Роммеля (наверное, это был единственный раз, когда мнения этих двух военачальников совпали). Старый мудрый фон Рундштедт никогда не верил в стационарные оборонительные линии. В 1940 году он осуществил прорыв во Францию в обход линии Мажино, завершившийся ее поражением. Для него Атлантический вал был «грандиозным блефом... действующим больше на немецкий народ, чем на противника», и мог лишь «на время задержать» продвижение союзников, но не остановить их. Ничто, полагал фон Рундштедт, не сможет воспрепятствовать высадке, и, по его плану, для отражения вторжения следовало отвести войска от побережья и остановить союзников после того, как они выгрузятся.

Роммель же с такой тактикой был совершенно не согласен. Он был убежден, что есть только один способ отразить нападение: встретить его в самом начале; потом уже не будет времени для подтягивания подкреплений, которые, к тому же, скорее всего, будут уничтожены бомбардировками с кораблей и с воздуха или артиллерийским огнем. Все части, по его мнению, от пехоты до танковых дивизий, должны находиться в состоянии постоянной готовности на побережье или в некотором удалении от него.

Капитан Гельмут Ланг, его тридцатишестилетний адъютант, хорошо помнил тот день, когда Роммель вкратце изложил ему суть своей стратегии. Они вышли тогда к пустынному берегу, и Роммель, невысокий и коренастый, в своей кожаной шинели и старом кашне на шее прогуливался по песку взад и вперед, помахивая «неуставным» фельдмаршальским жезлом — черной двухфутовой палочкой с серебряным навершием и красной, черной и белой извивающимися полосами. Указав им на песок, он сказал:

— Война будет выиграна или проиграна на побережье. У нас есть только один шанс остановить противника: постараться сделать это, пока он находится на воде и пытается выбраться на берег. Резервы не смогут подоспеть к разгару сражения, и на них даже глупо рассчитывать. Все, что у нас есть, мы должны держать на побережье. Поверьте мне, Ланг, первые двадцать четыре часа вторжения будут решающими... Для союзников, так же как и для немцев, это будет самый длинный день».

Гитлер в целом одобрил план Роммеля, и с этого момента фон Рундштедт оставался главнокомандующим лишь номинально. В течение нескольких казавшихся такими короткими месяцев Роммель внес в существующую систему обороны некоторые дополнения, существенно изменившие общую картину. На всех участках побережья, где, как он считал, была возможна высадка, он приказал установить антидесантные препятствия. Эти препятствия — стальные треугольники с рваными краями, зазубренные куски железных конструкций наподобие ворот, деревянные столбы с железными остриями, бетонные конусы — расставлялись между самой высокой и самой низкой приливными отметками, и к каждому из них прикрепляли взрывной заряд. Такие заграждения (большую часть которых Роммель спроектировал сам) были одновременно простыми в изготовлении и опасными для высаживающегося противника. Их назначение состояло в том, чтобы протыкать днища загруженных солдатами десантных судов и топить их или задерживать настолько, чтобы береговые батареи успели пристреляться. Всего вдоль побережья было установлено более полумиллиона таких смертоносных железяк.

Но Роммель еще не был удовлетворен. Повсюду — в песке, на обрывах, в оврагах, на идущих с берега тропинках — он приказал установить мины всех типов, от больших, размером с огромную сковороду, способных разорвать гусеницу танка, до маленьких S-мин, которые подскакивали на уровень живота, после того как на них наступали, и взрывались. Теперь побережье было засеяно более чем пятью миллионами мин, и к началу вторжения Роммель хотел довести их количество до пятидесяти миллионов.

Из-за минных полей за горизонтом наблюдали солдаты Роммеля, укрывшиеся в дотах, бетонных бункерах и ходах сообщения, окруженных рядами колючей проволоки. Стволы всех имевшихся в распоряжении фельдмаршала орудий смотрели в море и на прибрежный песок, уже пристрелянные и готовые обрушить на десантников противника шквал огня.

Роммель использовал также всю имевшуюся у него сравнительно новую военную технику и военные изобретения. Там, где не хватало пушек, он ставил батареи ракетных установок или многоствольных минометов, а в одном месте у него даже имелись миниатюрные танки-роботы, носившие название «Голиаф». Эти машины, способные нести на себе более полутонны взрывчатки, управлялись дистанционно и могли, выехав из укреплений, спуститься к берегу и взорваться среди высаживающихся солдат или десантных судов.

История войн еще не знала более смертоносных оборонительных систем, чем та, что была подготовлена на побережье Франции против готовящихся к вторжению войск союзников. Однако Роммель все еще был не удовлетворен. Он хотел еще больше дотов, больше прибрежных заграждений, больше мин, больше пушек и солдат. Но больше всего фельдмаршалу были нужны сильные танковые дивизии, которые стояли в резерве далеко от побережья. В эти напряженные дни ожидания вторжения фюрер настоял, чтобы эти танковые части остались в его личном распоряжении, Роммель же хотел иметь у берега хотя бы пять из этих дивизий, и был только один способ получить их: ему следовало увидеться с Гитлером. Роммель часто говорил Лангу: «Человек, который видит Гитлера последним, выигрывает игру». Этим хмурым утром, готовясь отправиться в Германию, фельдмаршал был более чем когда-либо настроен на выигрыш.

В штабе 15-й армии, располагавшемся у бельгийской границы, в 125 милях от Ла-Рош-Гайон, в своем кабинете за столом сидел подполковник Гельмут Майер и тупо смотрел в пространство. Майер занимался нервной, изматывающей работой — он возглавлял единственное на всем противостоящем вторжению фронте контрразведывательное подразделение. Его ядро составляла группа радиоперехвата в составе 30 человек, в чьи обязанности входило только прослушивание радиоэфира. Каждый из этих людей был радиоспециалистом, владеющим тремя языками, и редкое переданное точками и тире сообщение союзников ускользало от их ушей.

Майер знал свое дело. По нескольку раз в день он просматривал кипы перехваченных радиопосланий, выискивая среди них подозрительные, необычные — даже неправдоподобные. Этой ночью его люди перехватили одно такое неправдоподобное сообщение. Переданное по высокоскоростному газетному кабелю сразу после наступления темноты, оно гласило: «Срочно. Пресс Ассошиэйтед Н-Йк ШтКв Эйзенхауэра объявляет высадке союзников Франции».

Майер был ошеломлен. Первым его порывом было оповестить штаб-квартиру — но он сдержался и успокоил себя: должно быть, сообщение было ложным. На это указывали два обстоятельства. Во-первых, наблюдалось полное отсутствие какого-либо движения на всей линии ожидаемого вторжения (о любом появлении противника подполковник узнал бы немедленно). Во-вторых, еще не была передана вторая часть сигнала, о котором в январе ему сообщил адмирал Канарис, в то время шеф германской разведки, и которым, по его словам, союзники должны были предупредить подполье о начале этой операции.

Канарис предупредил, что за предшествующие вторжению месяцы союзники передадут несколько сотен радиограмм, но действительно иметь отношение к дню «Д» будут лишь немногие из них. Остальные же будут фальшивыми, посылаемыми специально, чтобы их обмануть и сбить с толку. Канарис тогда дал указание, чтобы он перехватывал все радиопослания, чтобы не упустить важные. Поначалу Майер был настроен скептически, ему казалось ненормальным всецело полагаться только на одно послание-сигнал. Но вечером 1 июня его операторы перехватили первую часть послания союзников — точно такого, как его цитировал Канарис. Оно ничем не выделялось из сотен других закодированных предложений, передаваемых для подполья в ежедневных радиопередачах Би-би-си. Большая часть этих предложений, произносимых на французском, голландском, датском и норвежском языках, были бессмысленными, типа: «Троянская война продолжаться не будет», «Черная патока завтра превратится в коньяк» или «Джек носит длинные усы».

Но фраза, переданная в девятичасовом выпуске новостей Би-би-си вечером 1 июня Майеру была очень хорошо понятна. «Теперь пожалуйста послушайте несколько персональных сообщений,— сказал диктор по-французски и после паузы произнес: Les sanglots longs des violons de l’automne»[26]. Это были именно те слова, о которых ему говорил Канарис, и они являлись первой фразой стихотворения Верлена, которое служило сигналом. Передача второй части этого предложения — «Blessent mon coeur d’une langueur monotone»[27] — будет означать, по словам Канариса, что вторжение начнется в течение 48 часов.

Майер незамедлительно проинформировал о радиоперехвате начальника штаба 15-й армии бригадного генерала Вильгельма Хоффмана.

— Первая часть сигнала передана,— сказал он.— Теперь что-то должно произойти.

Генерал отдал по армии приказ о боевой готовности. Майер тем временем отправил телетайпом сообщение в ставку Гитлера, затем позвонил в штаб-квартиры фон Рундштедта и Роммеля. В ставке Гитлера сообщение передали генералу Йодлю, начальнику штаба оперативного руководства войсками, но оно осталось лежать у него на столе. Йодль не поднял тревоги. Он подумал, что это сделал фон Рундштедт. А фон Рундштедт решил, что в штабе Роммеля уже получили соответствующий приказ (Роммель, должно быть, знал об этом сообщении, но, имея собственное мнение относительно намерений союзников, видимо, не придал ему значения).

В результате на всем северном побережье только одна армия была готова к отражению вторжения: 15-я. В 7-й армии, охранявшей побережье Нормандии, ничего не знали о перехваченном сигнале, и приказ о боевой готовности там отдан не был.

Следующие две ночи, 2 и 3 июня, по радио снова передавали первую часть стихотворения-сигнала. Не прошло и часа после его повторения вечером Зиюня, как была перехвачена «молния» АП об объявлении о высадке союзников во Франции. Если предупреждение Канариса было верным, рассуждал Майер, то сообщение АП — «утка». «Молния», похоже, является изощреннейшей «утечкой» секретной информации. На самом деле той ночью оператор телетайпа Ассошиэйтед Пресс в Англии занимался с бездействующим пока аппаратом, пытаясь увеличить скорость его работы, и в какой-то момент вдруг запустилась перфорированная лента с обычным ночным коммюнике для русских. Через тридцать секунд аппарат остановили, но слова уже вылетели.

После первоначального замешательства Майер решил положиться на Канариса. Теперь он чувствовал себя сильно уставшим, но вместе с тем в приподнятом настроении. Приход рассвета и продолжающаяся тишина по всему фронту занимаемых армией позиций говорили о том, что он был прав. Теперь оставалось просто подождать еще некоторое контрольное время.

Тем временем командующий группой армий «Б» готовился отбыть в Германию. В семь часов утра автомобиль фельдмаршала, сидевшего рядом с шофером, проехал через деревню и свернул к ведущему на Париж шоссе. Отъезд из Ла-Рош-Гайон воскресным утром 4 июня очень устраивал Роммеля — лучшего времени для этого просто быть не могло. Рядом с ним на сиденье лежала картонная коробка с парой серых замшевых туфель ручной работы размера пять с половиной для его жены. На то была особая, чисто человеческая причина, по которой он хотел оказаться рядом с ней во вторник 6 июня,— это был день ее рождения.

Между тем в Англии, где было уже восемь часов утра (существовала разница в один час между британским двойным летним временем и немецким центральным временем), в мокром после дождя лесу около Портсмута в жилом прицепе после напряженной ночной работы спал генерал Дуайт Эйзенхауэр, верховный главнокомандующий союзными войсками.

Эйзенхауэр и его командиры сделали все возможное для того, чтобы быть уверенными, что высадка осуществится с использованием всех возможных шансов на успех и с минимальными людскими потерями. Теперь, после всех перипетий ее политической и военной подготовки, операция «Оверлорд» — кодовое название операции вторжения — зависела от причуд стихии. Погода установилась плохая, и все, что Эйзенхауэр мог до сих пор делать,— это только ждать и надеяться на ее улучшение. Но сегодня, в воскресенье 4 июня, наступил день, когда он должен был принять окончательное решение: начать или отложить вторжение.

17 мая генерал решил, что днем «Д» станет 5, 6 или 7 июня. Метеорологические исследования показывали, что два крайне необходимых для высадки погодных условия в эти дни в Нормандии ожидаются: поздно восходящая луна и отлив вскоре после наступления темноты.

Парашютистам и высаживающимся с планеров десантникам был нужен лунный свет, но неожиданность их появления на вражеской территории зависела от темноты до момента их прибытия к месту выброски. Поэтому поздно восходящая луна была нужна и им.

Высадку с моря следовало осуществлять во время малой воды, когда становились видны прибрежные железяки Роммеля. От этого отлива и будет зависеть хронометраж вторжения. Кроме того, что еще больше усложняло метеорологические расчеты, высадка второй волны войск должна также осуществляться во время отлива — и до того, как начнет светать.

Эти два критических фактора — лунный свет и отлив — сильно связывали Эйзенхауэра в действиях. Лишь один отлив уменьшал число подходящих для высадки дней в каждом месяце до шести — а из них только три были безлунными. Но это было еще не все, существовали и разные другие факторы. Во-первых, всем участникам операции были необходимы дневной свет и хорошая видимость в течение длительного времени. Свет был нужен для того, чтобы различить побережье и сориентироваться, морякам и летчикам — чтобы заметить свои цели и чтобы уменьшить риск столкновения в ситуации, когда масса кораблей начнет маневрировать почти борт о борт. Во-вторых, требовалось спокойное море, так как помимо урона, который мог нанести флоту шторм, существовала угроза морской болезни, способной сделать солдат небоеспособными еще до того, как они ступят на берег. В-третьих, был нужен слабый, дующий к берегу ветер, который очистил бы побережье от дыма так, чтобы были видны цели. И наконец, союзникам требовались еще три спокойных дня после дня «Д» для быстрого наращивания сил и средств в зоне высадки.

Из трех пригодных для вторжения дней Эйзенхауэр выбрал 5-е. Сегодня же, в воскресенье 4 июня, в пять часов утра — примерно в то же время, когда Роммель поднялся ото сна в JIa-Рош-Гайоне — он принял важное решение: в связи с непригодными погодными условиями вторжение союзных войск откладывается на 24 часа. В случае если погода улучшится, днем «Д» станет вторник 6 июня.

Тем вечером, 4 июня, незадолго до 21.30, старшие командиры Эйзенхауэра и их начальники штабов собрались в библиотеке Саутуик-Хауса[28]. В ожидании начала совещания офицеры, собравшись небольшими группами, тихо беседовали. У камина начальник штаба Эйзенхауэра генерал-майор Уолтер Беделл Смит беседовал с курившим трубку заместителем верховного главнокомандующего, главным маршалом авиации сэром Артуром Теддером. Рядом с ними стоял командующий союзной авиацией, главный маршал авиации сэр Траффорд Ли-Мэллори, а чуть поодаль сидел вспыльчивый командующий союзным флотом, адмирал сэр Бертрам Рэмзи.

Среди сих блиставших многочисленными наградами и знаками отличия членов верховного командования лишь один офицер был одет не по уставу, вспоминает генерал Смит. Энергичный Бернард Jloy Монтгомери, которому предстояло возглавить вторжение в день «Д», был в своих обычных вельветовых брюках и свитере с высоким, плотно прилегающим к шее воротником. Всем этим людям предстояло привести приказ о нападении в действие, после того как его отдаст Эйзенхауэр, и теперь эти командиры и их начальники штабов — всего двенадцать старших офицеров — ожидали начала решающего, совещания, которое должно было начаться с минуты на минуту.

Точно в 21.30 дверь библиотеки открылась, и вошел Эйзенхауэр, представительный и стройный в своей темно-зеленой полевой форме. Во вступительном слове необходимости не было: каждый из присутствующих понимал всю важность предстоящего решения. Почти сразу вслед за Эйзенхауэром в помещение вошли три старших занимавшихся подготовкой операции «Овер-лорд» офицера, возглавляемые полковником авиации Дж.Стэгтом из Королевских ВВС.

В воцарившейся тишине Стэгг открыл брифинг. Он быстро описал состояние погоды за предыдущие 24 часа, затем осторожно сказал:

— Джентльмены, в ситуации произошли некоторые неожиданные и существенные изменения...

Все взоры немедленно обратились на Стэгга, слова которого обещали Эйзенхауэру и его военачальникам слабый луч надежды.

Замечен новый воздушный фронт, стал рассказывать полковник, который достигнет канала через несколько часов и принесет прояснение над зонами высадки. Это улучшение погодных условий будет продолжаться весь следующий день и продлится до утра 6 июня. После этого погода снова начнет портиться. В течение этого периода будет дуть ощутимый ветер, и небо очистится — в достаточной степени, чтобы бомбардировщики могли действовать в ночь с 5-ю на 6-е и до утра. Днем облачные слои опять сгустятся, и небо затянется. Короче говоря, присутствующие были проинформированы, что период более или менее сносных погодных условий будет длиться чуть дольше 24 часов.

Эйзенхауэр и его командиры погрузились в раздумья, продлившиеся четверть часа. Напряженность момента, связанная с необходимостью принятия быстрого решения, была усугублена адмиралом Рэмзи, напомнившим, что контр-адмирала Алана Дж. Кирка, командующего американскими военно-морскими силами, обеспечивающими высадку, следовало оповестить в течение получаса, в случае если «Оверлорд» будет назначен на вторник, чтобы он успел подготовиться.

Эйзенхауэр стал просить собравшихся одного за другим высказываться. Генерал Смит полагал, что нападение следует осуществить 6-го числа — это был риск, но на него следовало пойти. Теддер и Ли-Мэллори боялись, что прогнозируемая облачность окажется все же слишком сильной, чтобы авиация могла действовать эффективно, а это означало, что высадка будет осуществляться без необходимого прикрытия с воздуха, и считали, что она обещает оказаться «рискованной». Монтгомери придерживался того же мнения, которое он высказал предыдущей ночью, когда было решено отложить день «Д» с 5 июня. «Я говорю — вперед!» — были его слова. Наконец пришел черед высказаться Айку. Наступил момент, когда он должен был принять решение. В те долгие минуты, когда Эйзенхауэр взвешивал все «за» и «против», в комнате стояла полная тишина. Генерал Смит вспоминает, что на него тоща произвела сильное впечатление «какая-то недосягаемость и одинокость» верховного главнокомандующего, когда он сидел, сложив перед собой руки и неподвижно глядя на стол.

Наконец Эйзенхауэр поднял глаза и медленно произнес:

— Я абсолютно убежден, что мы должны отдать приказ... Мне это не нравится, но тем не менее... Я не вижу никаких иных путей действия.

Он поднялся. Айк выглядел уставшим, но прежде напряженное выражение его лица теперь разгладилось. Вторнику 6 июня предстояло стать днем «Д».

Опускалась темнота, и солдаты сил вторжения по всей Англии готовились вновь провести ночь в бездеятельном ожидании. Взвинченные месяцами тренировок, они были готовы немедленно выступить, и откладывание операции заставляло их нервничать. Войска еще не знали, что до дня «Д» осталось всего 26 часов, пока было рано сообщать эту новость. Поэтому той штормовой воскресной ночью люди ждали — в щемящей тоске, тревоге и тайном страхе — что что-нибудь, наконец, произойдет. Они не знали точно, насколько им придется тяжело, что именно потребуется от человека в таких обстоятельствах, и думали о своих семьях, о своих женах, детях, подругах и все говорили о предстоящих боях. Что будет представлять из себя побережье, на которое им придется высаживаться? Будет ли высадка таким трудным делом, как это каждому думалось? Никто не мог сказать, что собой будет представлять день «Д», и каждый готовился к нему по-своему.

Понедельник 5 июня 1944 года был спокойным и не отмеченным никакими особенными событиями для немцев. Погода была такой плохой, что в Париже, в штабе люфтваффе, полковник профессор Вальтер Штебе, возглавлявший метеорологическую службу, сказал штабным офицерам, что они могут расслабиться,— он сильно сомневался, что самолеты союзников поднимутся в этот день с аэродромов. Расчетам зенитных орудий было приказано оставить дежурство и идти отдыхать.

Затем Штебе позвонил в штаб-квартиру фон Рундш-тедта в Сен-Жермене. Фельдмаршал в этот день спал, как обычно, долго, и уже почти наступил полдень, когда он встретился со своим начальником штаба и прочитал и одобрил подготовленную его штабом «Оценку намерений союзников», которую после этого следовало отправить в ставку Гитлера. Эта оценка являла собой другой пример совершенно неправильных предположений. Она гласила: «Систематическое и отчетливое усиление воздушных налетов показывает, что противник достиг высокой степени готовности. Вероятным фронтом вторжения по прежнему остается сектор от Шельды до Нормандии... и нельзя исключить, что этот фронт может захватить и северное побережье Бретани... [но]... еще не ясно, на каком именно участке этой протяженной линии будет осуществляться вторжение. Сосредоточенные воздушные атаки на береговые укрепления между Дюнкерком и Дьеппом могут означать, что главные силы союзников будут высаживаться здесь... [но]... признаков того, что вторжение произойдет в ближайшие дни, не замечено...» Удовлетворившись столь общим анализом, охватывающим 800 миль побережья, фон Рундштедт отправился вместе с сыном, молодым лейтенантом, в свой любимый ресторан «Кок Харди», находившийся поблизости, в Бугивале. Было уже около часа дня, до дня «Д» оставалось 12 часов.

Все германское командование от полковников до фельдмаршалов воспринимало затянувшуюся плохую погоду как успокаивающее обстоятельство. В штабах были абсолютно уверены, что в ближайшее время нападение произведено не будет, и эта уверенность основывалась на тщательном анализе погодных условий, которые наблюдались во время высадки союзников в Северной Африке, на Сицилии и в Италии. Данные варьировались, но метеорологи отметили, что союзники никогда не начинали десантные операции, если прогноз не обещал благоприятной погоды — прежде всего чтобы иметь прикрытие с воздуха. И для методичною немецкого ума здесь все было однозначно: союзники могут напасть только в том случае, если установится хорошая погода. Погода же была плохой.

В штабе Роммеля в Ла-Рош-Гайон работа шла своим обычным чередом, как будто фельдмаршал никуда не уезжал. При этом начальник штаба, генерал-майор доктор Ганс Шпайдель, счел обстановку достаточно спокойной, чтобы можно было устроить небольшой званый обед. Он пригласил несколько человек и среди них Эрнста Юнгера, философа и писателя. Интеллектуал Шпайдель ожидал предстоящий обед с нетерпением: он надеялся побеседовать на свою любимую тему,— о французской литературе. Появилось и еще кое-что, что требовалось обсудить,— двадцатистраничная рукопись, набросанная Юнгером и тайно переданная им Роммелю и Шпайделю. Последние оба придавали его труду большое значение и сильно рассчитывали на него: это был проект заключения мира — после того, как Гитлер будет осужден немецким судом либо убит.

В Сен-Ло, в штабе 84-го корпуса, начальник разведки майор Фридрих Хайн занимался подготовкой праздничного ужина, посвященного дню рождения командующего корпусом генерала Эриха Маркса, который приходился на 6 июня. Генерал должен был днем уехать в Бретань, в город Ренн, и его офицеры решили устроить вечеринку-сюрприз. Марксу вместе со всеми остальными старшими командирами дислоцированных в Нормандии войск предстояло принять участие в тактических играх на большой карте, которые должны были начаться во вторник утром. Каждый из приглашенных ожидал, что Kriegsspiele будут интересными: их темой ожидалось теоретическое «вторжение», ожидаемое в Нормандии.

Предстоящие учения беспокоили начальника штаба 7-й армии — бригадного генерала Макса Пемзеля. Представлялось очень скверным, что старшие офицеры его стоявших в Нормандии и на полуострове Котантен частей будут отсутствовать все одновременно. Но то, что их не будет всю ночь, было просто опасным — Ренн находился от большинства из них довольно далеко, и Пемзель боялся, что кое-кто решит отправиться туда до рассвета. Генерал считал, что если вторжение будет предпринято в Нормандии, то оно начнется с первыми лучами солнца, и решил предупредить всех отьезжающих. Переданный по телетайпу приказ гласил: «Командующим генералам и остальным, принимающим участие в учениях Kriegsspiele, не уезжать в Ренн до рассвета 6 июня». Но было поздно: некоторые уже отбыли.

Один за другим старшие командиры покидали фронт в самый канун вторжения. Каждый из них имел на то причину, но это выглядело так, будто они выполняли предначертание судьбы. Во всем этом чувствовалась какая-то предопределенность: офицер оперативного отдела штаба группы армий «Б», полковник Ганс Георг фон Темпельхофф, был в отъезде; генерал-майор Хайнц Хелльмих, командовавший 243-й дивизией, оборонявшей одну сторону полуострова Котантен, отбыл в Ренн, как и генерал-майор Карл фон Шлибен, возглавлявший 709-ю дивизию; бригадный генерал Вильгельм Фолей, командующий сильной 91-й авиадесантной дивизией, которую только что перебросили в Нормандию, к отъезду готовился; полковник Вильгельм Майер-Детринг, начальник разведки фон Рундштедта, был в отпуске, а начальник штаба одной из дивизий уехал на охоту со своей французской подругой.

(С наступлением дня «Д» такое совпадение этих многочисленных отлучек сказалось на немецкой обороне столь пагубно, что велись серьезные разговоры о необходимости проведения расследования, чтобы выяснить, не приложила ли к этому руку британская разведка! Сам Гитлер, который находился в своей резиденции в Берхтесгадене в Баварии, оказался не более готовым к вторжению, чем его генералы. Фюрер в этот день поднялся поздно, провел свое обычное военное совещание и в четыре часа сел обедать. Кроме его подруги, Евы Браун, за столом сидело еще несколько высокопоставленных нацистов и их жен. Вегетарианствующий Гитлер прокомментировал присутствующим фрау свою безмяс-ную диету своим обычным предобеденным замечанием: «Слон — самое сильное на земле животное, и он тоже не ест мяса». После обеда все перешли в сад, где фюрер любил пить липовый чай. Между шестью и семью он вздремнул, в 23.00 провел еще одно военное совещание, после чего, уже слегка за полночь, фрау были приглашены послушать пару часов Вагнера, Легара и Штрауса.).

В это же время, когда высшие командиры, отвечавшие за оборону плацдарма от надвигающегося десанта, разъезжались по всей Европе, германское верховное главнокомандование решило убрать с побережья Нормандии последние остававшиеся во Франции эскадрильи истребителей. Летчики пришли в ужас. В качестве главной причины их передислокации объявлялась необходимость защиты рейха, который уже несколько месяцев день и ночь подвергался постоянно усиливающимся интенсивным бомбардировкам союзников. В таких обстоятельствах верховному главнокомандованию казалось просто неразумным оставлять столь жизненно необходимые самолеты на открытых взлетных полях во Франции, где их уничтожали истребители и бомбардировщики противника. Когда-то Гитлер пообещал своим генералам, что в день высадки союзников их атакует на побережье тысяча самолетов люфтваффе. Теперь это, очевидно, уже было невозможным. На 4 июня во всей Франции оставалось только 183 дневных истребителя. Из них около 160 считались в исправном состоянии, из которых 124 машины — 26-й истребительный авиаполк — в этот самый день с побережья оттягивали.

Из миллионов французов, с нетерпением ждавших по всей стране начала вторжения союзников, лишь около десяти мужчин и женщин действительно знали, что оно произойдет со дня на день. Но эти люди продолжали вести свою работу хладнокровно и осторожно, как обычно,— хладнокровие и осторожность входили в их обязанности: они были руководителями французского подполья.

Большая часть главных подпольщиков находилась в Париже. Отсюда они осуществляли руководство обширной и сложной организацией и были так законспирированы, что нередко знали друг друга лишь по условным именам, а одна подпольная группа почти никогда не представляла, чем занимается другая.

В последние дни высшие лидеры подполья получили через передачи Би-би-си сотни закодированных сообщений, в том числе первую фразу из стихотворения Верлена. Основная же масса подпольщиков ждала сигнала союзного командования для начала проведения диверсий по заранее разработанному плану. Этим сигналом явились бы две фразы: «В Суэце — жара», означавшая, что нужно взрывать железнодорожные пути, паровозы и вагоны, и «Кости лежат на столе» — сигнал к разрушению телефонных линий и телеграфных кабелей. Этим вечером, в понедельник, в канун дня «Д», в 6.30 Би-би-си передала первую фразу. Диктор объявил: «Кости лежат на столе... Шляпа Наполеона находится в круге... Стрела не полетит». Вторая ожидаемая фраза была произнесена несколько минут спустя.

Участники Сопротивления узнавали долгожданную новость от своих непосредственных командиров. Каждая группа имела собственный план и точно знала, что делать. Альбер Оже, начальник железнодорожной станции в Кане, и его люди должны были сломать станционные водяные насосы и испортить паровые инжекторы на локомотивах; Андре Фарину, владельцу кафе из Ле-Фонтена, что неподалеку от Изиньи, предстояло нарушить связь в Нормандии: его команда из 40 человек должна была перерезать массивный телефонный кабель, идущий из Шербура; Иву Грасселину, шербурскому бакалейщику, была поручена очень трудная задача: его людям нужно было взорвать железнодорожные ветки между Шербуром, Сен-JIo и Парижем. По всему побережью от Бретани до Бельгии люди стали готовиться к вторжению.

Незадолго до 9 часов вечера у французских берегов появилась дюжина небольших судов. Они шли вдоль побережья так близко от него, что моряки могли отчетливо видеть домики Нормандии. Корабли сделали свою работу и незамеченными ушли обратно. Это был отряд минных тральщиков — авангард мощнейшего в истории десантного флота.

А позади, у побережья Британии, уже рубила винтами неспокойные серые воды канала фаланга кораблей, устремившихся к берегам покоренной Гитлером Европы,— словно наконец спущенная с тетивы гнева и материализовавшаяся мощь свободного мира. Они шли строго и непоколебимо, линия за линией—всего 10 рядов в 20 миль шириной — 2727 судов всех типов и назначений. Здесь были новые скоростные боевые транспорты и тихоходные проржавевшие грузовые суда, небольшие океанские лайнеры и речные пароходы, госпитальные суда и потрепанные всеми океанскими ветрами танкеры, каботажные суда и целая туча суетливых буксиров. С ними шли бесконечные колонны десантных судов с небольшой осадкой — большие неуклюжие посудины почти 350 футов длины. Многие из этих и более тяжелых транспортов везли на себе небольшие десантные боты для первой высадки на берег — всего более двух с половиной тысяч.

Впереди транспортов шли процессии тральщиков, судов береговой охраны, установщиков буев и моторных катеров, над ними висели дирижабли, выше, под облаками, проносились эскадрильи истребителей. А окружал эту фантастическую кавалькаду кораблей, набитых солдатами, пушками, танками, автомашинами и снаряжением, громадный эскорт из более чем семисот боевых кораблей.

В их числе был тяжелый крейсер «Огаста», флагман контр-адмирала Кирка, ведущего к секторам побережья «Омаха» и «Юта» американские оперативные силы в составе двадцати одного конвоя. По соседству, величественно дымя, осененные всеми своими развевающимися на ветру боевыми флагами, шли британские линкоры «Рамийи» («Рэмиллис») и «Уорспайт» и американские «Техас», «Арканзас» и горделивая «Невада», которую японцы топили в Перл-Харборе и сбросили со счетов.

Тридцать восемь британских и канадских конвоев, которые шли к секторам побережья «Суорд», «Джуно» и «Голд», вел английский крейсер «Сцилла», флагман контр-адмирала сэра Филипа Виана, который участвовал в выслеживании «Бисмарка». Близко к нему шел один из самых известных крейсеров Королевского флота «Аякс», который вместе с двумя другими крейсерами поймал в гавани Монтевидео «Графа Шпее». Тут также находилось и много других знаменитых крейсеров, в их числе американские «Тускалуза» и «Куинси», британские «Энтерпрайз» и «Блэк Принс», французский «Жорж Легю» — всего двадцать два.

По краям рядов транспортных судов шли разные другие корабли: сторожевики, корветы, канонерские лодки — в их числе голландский противолодочный патрульный корабль «Сумба» — быстроходные патрульные торпедные катера и шустрые вездесущие эсминцы. Помимо десятков американских и британских эсминцев там были и канадские «Капель», «Саскачеван» и «Ре-стигуш», норвежский «Свеннер» и даже «Пиорун» — вклад военно-морских сил Свободной Польши.

Медленно, тяжело эта великая армада пересекала канал. При этом поразительным образом соблюдался поминутный график невиданного доселе морского движения. Суда выходили из британских портов и, двигаясь вдоль побережья двумя конвойными линиями, входили в зону сбора к югу от острова Уайт. Здесь они перераспределялись и перестраивались в соединения, направляющиеся к одному из пяти секторов побережья, к которому они были определены. Покидая зону встречи, символически названную «Площадь Пикадилли», корабли уходили вдоль линий буев в сторону Франции. По мере приближения к Нормандии эти пять путей расходились, точно сеть хайвэев, так что к каждому сектору подходило по два «шоссе» — одно для быстроходных судов, другое для тихоходных. Впереди, у этих развилок, но позади передового отряда тральщиков, линкоров и крейсеров, находились суда командования — пять штурмовых транспортов, ощетинившихся радиоантеннами и локаторами. Этим плавучим командным пунктам предстояло стать нервными центрами вторжения.

Корабли были повсюду, и для находившихся на них людей эта историческая флотилия была «самым впечатляющим и незабываемым зрелищем», которое им когда либо приходилось видеть. Оказавшиеся наконец в пути солдаты почувствовали себя гораздо лучше — несмотря на качку и ожидающую впереди смертельную опасность. Люди по-прежнему находились в напряжении, но вместе с тем ощущали некоторое облегчение, теперь каждый просто хотел поскорей взяться за выполнение возложенной на него задачи и покончить с ней. На десантных судах и транспортах люди писали последние письма, коротали время за бесконечными карточными играми и разговорами, а капелланы, как вспоминает майор Томас Даллас из 29-й дивизии, «шли нарасхват».

Прошло не так уж много времени с начала плавания, когда многие солдаты, которые прежде проводили часы в беспокойстве, прикидывая свои шансы уцелеть, уже потеряли терпение и не могли дождаться, когда они ступят на берег. Морская болезнь, словно эпидемия, поразила 59 конвоев, особенно тяжелые, грузно раскачивающиеся на волнах десантные суда. Впрочем, каждый солдат был снабжен таблетками против укачивания, а в его снаряжение входил элемент, обозначенный в списках необходимых для десантника вещей с характерной армейской лаконичной конкретностью: «Пакет рвотный, один».

Некоторые пытались читать книги — книги, которые в своем большинстве представлялись в тех обстоятельствах чудными и странными, не имея с ними ничего общего. Капеллан Лоренс Дири из 1-й дивизии, находившийся на транспортном судне «Эмпайр Энвил», был удивлен, увидев британского офицера, читающего «Оды» Горация на латыни. Сам Дири, которому предстояло высаживаться в секторе «Омаха» в первой волне вместе с 16-м пехотным полком, пробел этот вечер за чтением «Жизни Микеланджело» Саймондза. На соседнем десантном судне капеллан Джеймс Дуглас Гиллан, канадец, открыл томик, строки которого имели смысл для каждого этой ночью, и чтобы успокоить свои нервы и нервы своих товарищей—офицеров, открыл библию на 23-м псалме и прочитал вслух: «Господь — мой пастырь; я не хочу...».

Было чуть больше четверти одиннадцатого вечера, когда подполковник Майер, начальник контрразведки 15-й армии, выскочил из своего кабинета — в руке он держал, наверное, самое важное сообщение из тех, что немцам удалось перехватить за всю войну. Майер знал теперь, что втбржение начнется в ближайшие 48 часов. Он вбежал в столовую, где генерал Ганс фон Зальмут играл в бридж в компании своего начальника штаба и еще двух офицеров, и выпалил:

— Герр генерал! Послание, вторая часть... вот оно!

После секундного размышления фон Зальмут приказал объявить по 15-й армии полную боевую готовность.

Вместе со своими товарищами — парашютистами рядовой 82-й воздушно-десантной дивизии Артур «Голландец» Шульц готовился к погрузке в самолет, которой они ожидали на взлетном поле: на нем был перетянутый ремнями десантный комбинезон, парашют не был надет и висел на правой руке, его лицо было зачернено угольной пылью, голова выбрита, за исключением узкого хохолка, идущего от затылка ко лбу, который делал его похожим на ирокеза. В назначенное время кто-то крикнул: «О’кей, поехали!» Грузовики тронулись и повезли их к ожидающим самолетам.

Воздушно-десантные части союзников грузились на самолеты и планеры по всей Англии. Самолеты с парашютистами команд наведения, которым предстояло первым выброситься в районы десантирования, чтобы подать сигналы остальным, уже улетели. В Ньюбери за выруливающими на взлетные полосы транспортными самолетами из окна штаб-квартиры 101-й воздушно-десантной дивизии наблюдал генерал Эйзенхауэр вместе с небольшой группой офицеров и четырьмя корреспондентами. Он только что провел целый час, беседуя с парашютистами, беспокоясь о воздушно-десантной операции больше, чем о любой другой фазе вторжения. Кое-кто из подчиненных ему командиров был убежден, что парашютно-планерный десант понесет до 75% потерь.

Эйзенхауэр стоя смотрел, как самолеты один за другим разгонялись и, медленно отрываясь от земли, набирали высоту. Над полем они начинали делать круги, становясь в воздушный строй. Засунув руки глубоко в карманы, Эйзенхауэр стал неотрывно смотреть в ночное небо. Коща огромное соединение транспортников последний раз проревело над аэродромом и взяло курс на Францию, «Рыжий» Мюллер из Эн-би-си посмотрел на главнокомандующего и увидел в его глазах слезы.

Несколькимй минутами позже на идущих через канал кораблях флота вторжения тоже услышали постепенно усиливающийся рокот самолетов, которые волна за волной стали появляться в небе и уходить в сторону Нормандии. Потом гул моторов начал затихать. Стоявшие на палубах судов люди продолжали вглядываться в темноту. Никто не мог произнести ни слова. А вскоре после этого к плывущему внизу флоту из-за облаков стали пробиваться первые желтоватые лучи солнца, мигнувшего тремя точками и одним тире, что на азбуке Морзе означало «V» — «Победа».

На командные посты 7-й армии со всей Нормандии стали поступать сбивчивые и противоречивые сообщения. Разбирающие их офицеры узнавали, что где-то видели какие-то смутные фигуры, в другом месте слышали выстрелы, а еще где-то обнаружили висевший на дереве парашют. Что-то явно затевалось — но что? Сколько парашютистов приземлилось — два или двести? А может, они были просто выбросившимися с парашютами экипажами подбитых бомбардировщиков? Или это серия нападений, устроенных французским подпольем? Никто ни в чем не был уверен, и на основании поступающей информации никому в штабах 7-й армии и 15-й в районе Па-де-Кале не хотелось поднимать боевую тревогу — тревогу, которая позднее могла быть признана ложной. Драгоценные минуты продолжали пропадать впустую.

Появление парашютистов на полуострове Котантен было знаком того, что день «Д» начался, но немцы этого не поняли. Эти первые американские десантники — 120 человек — были сброшены в район десантирования для того, чтобы сориентировать выброску основных сил парашютистов. Они обучались в специальной школе, основанной бригадным генералом Джеймсом «Прыгающим Джимом» Гэвином, заместителем командира 82-й воздушно-десантной дивизии, и их задачей было отметить «зоны выброски» на территории в 50 квадратных миль на полуострове позади сектора «Юта» для массированного нападения парашютистов и десантников-пла-неристов часом позже. «Когда вы приземлитесь в Нормандии,— сказал им Гэвин,— у вас там будет только один друг — Бог».

Трудности у десантников-сигналыциков начались сразу. Огонь немецких зениток был таким интенсивным, что самолеты были вынуждены сойти с курса, и из ста двадцати человек только тридцать восемь приземлились в своих зонах — остальные оказались за несколько миль от них. Очутившись на земле, десантники стали разыскивать ориентиры и, осторожно передвигаясь от одной живой изгороди к другой, нагруженные оружием, минами, фонарями и флюоресцирующими сигнальными полотнищами, поспешили к местам встречи. У них был всего лишь один час для того, чтобы обозначить зону приземления для массовой выброски американских десантников.

В пятидесяти милях от них, на восточной границе нормандского театра будущих военных действий, над побережьем появились шесть самолетов с британскими парашютистами-сигналыциками и шесть бомбардировщиков Королевских ВВС с планерами на привязи. Небо озарилось вспышками бешеного заградительного огня, и когда началась выброска, в темном небе повсюду висели призрачные облачка от разрывов зенитных снарядов.

Два британских парашютиста спустились с ночного неба прямо на лужайку перед домом, где размещалась штаб-квартира генерал-майора Йозефа Райхерта, командующего 711-й дивизией. Райхерт в это время сидел за карточным столом и, когда послышался гул самолетов, он вместе с другими офицерами выбежал из дома и увидел двух приземлившихся британцев. Трудно сказать, кто изумился больше — немцы или парашютисты. Ошарашенный Райхерт смог только выдавить из себя:

— Откуда вы взялись?!

На что один из британцев ответил с самоуверенностью наглеца, явившегося без приглашения на званый ужин:

— Мне чертовски жаль, старина, но мы приземлились тут совершенно случайно.

Райхерт поспешил обратно в дом и, схватив телефонную трубку, закричал:

— Соедините меня со штаб-квартирой 15-й армии!

Как раз в то время, когда он ждал связи, засветились сигнальные огни, обозначавшие зоны выброски и в американском, и в британском секторах, зажженные добравшимися до них десантниками-сигналыциками.

Для большинства парашютистов эта выброска осталась в памяти на всю жизнь. Лейтенант Ричард Хилборн из 1-го канадского батальона вспоминает, что один парашютист пробил крышу оранжереи, «подняв невообразимый шум и рассыпая вокруг себя горы разбитого стекла», но он выбрался из нее и исчез прежде, чем осколки перестали падать. Другой попал точно в колодец, но, с большим трудом подтянувшись по стропам, вылез из него и пришел к месту встречи как ни в чем не бывало.

Меры, предпринятые Роммелем для противодействия парашютному десанту в британском секторе, сработали: он велел затопить долину Дива, и образовавшиеся стоячие воды и болота стали для парашютистов смертельными ловушками. Никто так и не узнал, сколько людей там погибло. Уцелевшие рассказывали, что эти топи были покрыты сетью канав семи футов глубины и четырех футов ширины, дно которых устилал вязкий ил. Угодивший в такую канаву человек, отягощенный оружием и снаряжением, оказывался совершенно беспомощным, и многие утонули всего лишь в нескольких ярдах от твердой земли.

До Сен-Мер-Эглиз отчетливо донеслись недалекие взрывы бомб, и Александр Рено, городской мэр и аптекарь, даже ощутил, как содрогается земля. Он проводил свою жену и троих детишек в домашнее бомбоубежище — укрепленный массивными бревнами коридор, ведущий в гостиную. Было 0.10 — он запомнил это время, потому что в тот момент раздался энергичный и настойчивый стук в наружную дверь, но еще до того, как ее открыть, Рено увидел что случилось — стоявший через площадь дом мсье Эрона пылал. За дверью стоял начальник пожарной охраны города, великолепный в своем блестящем, доходящем до плеч медном шлеме.

— Я думаю, что в него угодила шальная зажигательная бомба,— сказал он.— Вы не могли бы связаться с комендантом, чтобы отменить комендантский час? Нам нужна помощь, чтобы организовать цепочку для тушения пожара.

Мэр сходил в располагавшуюся по соседству немецкую комендатуру и получил требуемое разрешение, после чего вместе с другими людьми обошел близлежащие дома, стуча в двери и созывая на помощь жителей. Вскоре более 100 мужчин и женщин встали в две длинные шеренги и начали передавать из рук в руки ведра с водой. Вокруг них оцеплением встали тридцать немецких солдат, вооруженных винтовками и «шмайссерами».

В разгар суматохи, вспоминает Рено, послышался гул самолетов, идущих прямо на Сен-Мер-Эглиз. Гул становился все громче, постепенно превращаясь в рокот, вместе с ним приближался грохот от зениток, когда батарея за батареей, засекая идущий над ними строй самолетов, открывали огонь. Наконец стрельбу начали пушки, которые имелись у немцев в самом городе, и самолеты, волна за волной, шли сквозь шквал перекрестного огня. Передовые отряды парашютистов крупнейшей из когда-либо предпринимавшихся воздушно-десантной операции — 882 машины с 13 000 солдат 101-й и 82-й американских дивизий — направлялись к шести зонам десантирования, отстоящим на несколько миль от Сен-Мер-Эглиз.

Наконец началась выброска. Подхваченный сильным потоком ветра рядовой Джон Стил увидел, что вместо подсвеченной зоны на земле его несет к центру города, который горел. Потом он разглядел метавшихся между домами французских жителей и немецких солдат, и ему показалось, что большинство их смотрит на него. В следующее мгновение Стил почувствовал, «будто в ногу ткнули острым ножом» — в его ступню угодила пуля. Потом парашютист увидел нечто такое, что встревожило его значительно сильнее, чем внезапное ранение: быстро приближающуюся церковь — его, раскачивающегося на стропах и неспособного поменять направление, несло прямо на нее, стоящую на краю площади. Его парашют зацепился за крышу церкви, и Стил беспомощно повис высоко над землей. Он слышал крики и стоны и видел на площади и на улицах бешено палящих друг в друга немцев и американцев. А еще парашютист заметил на крыше, всего лишь в нескольких ярдах от себя, немецких пулеметчиков, которые поливали огнем всех, кто попадал в поле их зрения, и решил, что его единственный шанс уцелеть — прикинуться мертвым. Стил притворился так натурально, что капитан Уиллард Янг из 82-й дивизии, в разгар боя пробегавший мимо, запомнил «свисающего с церкви на стропах мертвого парашютиста». Стил пробыл в таком состоянии два часа, после чего был взят немцами в плен.

Авангард вторжения — почти 18 000 американцев, британцев и канадцев — укрепился на флангах будущего театра военных действий в Нормандии. Между ними лежали пять условных секторов побережья, к которым из-за горизонта уже приближалась первая часть — более 5000 судов, включая транспортные — гигантского флота вторжения,

А немцы все еще ничего не понимали. Этому существовало много объяснений. Погода, плохая разведка (за последние недели в район зоны выгрузки посылались всего несколько самолетов, и все они были сбиты), упорная уверенность в том, что вторжение будет осуществляться через Па-де-Кале, ближайшую к Британии часть французского побережья,— все это играло свою роль. В ту ночь их не смогли предупредить даже радары, ослепленные полосками фольги, которые сбрасывали летавшие вдоль побережья самолеты союзников. Только с одной радиолокационной станции прислали отчет, сообщив об «обычном движении через канал».

Со времени появления первых парашютистов прошло целых два часа, когда немецкие генералы в Нормандии начали сознавать, что происходит что-то серьезное: к ним стали поступать первые сообщения.

Генерал Маркс, командующий 84-м корпусом, все еще находился на праздновании своего дня рождения, когда зазвонил телефон. На проводе был генерал-майор Вильгельм Рихтер, командовавший 716-й дивизией, занимавшей побережье выше Кана.

— Восточнее устья Орна выброшен парашютный десант,— встревоженно сообщил он.— Где-то в районе Бревиля и Ранвиля.

Это было первое официальное донесение о нападении союзников, которое достигло ушей немецкого командования. Было уже 2 часа 11 минут. Маркс немедленно связался с генерал-майором Пемзелем, начальником штаба 7-й армии, который, в свою очередь, разбудил командующего 7-й армией генерала Фридриха Дольмана.

— Господин генерал,— сказал он,— я полагаю, что это вторжение. Не могли бы вы прибыть в штаб немедленно?

Пока Пемзель ожидал Дольмана, из 84-го корпуса поступило новое донесение: «Парашютные десанты у Монтбурга и Маркуфа... войска ведут бои», и он проинформировал о происходящем генерал-майора Шпайделя, замещающего Роммеля его начальника штаба.

В штабе Роммеля потекли странные и непривычные минуты замешательства. Донесения начали поступать отовсюду и во множестве — неточные, плохо понятные и противоречивые. Из штаб-квартиры люфтваффе в Париже сообщали, что «50—60 двухмоторных самолетов появились» над полуостровом Котантен и что парашютисты приземлились «около Кана». Из штаба адмирала Теодора Кранке пришло подтверждение выброски британского парашютного десанта и уточнение, что «часть парашютистов оказалась соломенными чучелами». Спустя несколько минут после своего первого сообщения штаб люфтваффе также известили о высадке вражеских парашютистов около Байе. На самом же деле там никто не высаживался. В других донесениях утверждалось, что воздушные десанты были просто «манекенами, наряженными как парашютисты».

Последнее наблюдение было отчасти верным. Союзники осуществили выброску сотен имитирующих парашютистов резиновых кукол южнее зоны приближающегося вторжения. К каждой из них было прикреплено по несколько шутих, которые взрывались после их приземления, создавая видимость стрельбы из ручного оружия. Часть этих кукол сыграла позже днем свою роль в сражении за побережье «Омаха» — они ввели в заблуждение генерала Маркса, который решил, что его атакуют сзади. В результате он отвел войска, занятые обороной приморского плацдарма, на юг для отражения предполагаемого нападения.

В штабе Роммеля отчаянно пытались поставить диагноз сыпи красных точек, покрывших штабные карты. Если это вторжение, то что является его целью — Нормандия? А может, все эти высадки — просто диверсии для отвлечения внимания от настоящего вторжения? Совершенно не сориентировавшись в ситуации, немецкие офицеры пришли к заключению, которое в свете того, что происходило на самом деле, кажется невероятным. Когда майор Дуртенбах, исполнявший обязанности начальника разведки в штабе фон Рундштедта, позвонил в штаб-квартиру Роммеля за отчетом, ему сказали, что «начальник штаба смотрит на ситуацию спокойно» и что «существует вероятность, что парашютисты, о которых сообщалось, это просто летчики сбитых бомбардировщиков».

В 7-й армии складывающуюся ситуацию воспринимали значительно серьезнее. В три часа утра Пемзель связался со Шпайделем и известил его, что на морской станции в Шербуре звукоулавливающая аппаратура зафиксировала приближающиеся к побережью корабли. Шпайдель же сообщил в ответ, что «завязавшиеся бои носят ограниченный характер и не могут рассматриваться как крупномасштабная операция».

Вероятно, самыми озабоченными в Нормандии в эту ночь были 16 200 закаленных солдат 21-й танковой дивизии — некогда части прославленного Африканского корпуса Роммеля[29]. Занимая все окрестные леса, селения и деревушки в 25 милях к юго-востоку от Кана, главной цели британцев, они оказались почти в самом пекле разыгравшихся боев. После сигнала начала воздушной тревоги танкисты завели моторы и встали у своих машин, но больше никаких команд не последовало, и они продолжали ждать, испытывая возрастающее нетерпение и злость.

Уже почти наступил рассвет, к которому отчаянно пробивались 18 000 парашютистов. Менее чем за пять часов воздушно-десантные части привели в замешательство противника, перерезали его коммуникации и удерживали теперь оба края плацдарма вторжения, блокируя подход вражеских подкреплений.

В британской зоне прилетевшие на планерах десантники жестко закрепились на жизненно важных канском и орнском мостах, которые они захватили смелой атакой сразу после полуночи, а парашютисты заняли господствовавшие над Каном высоты. К рассвету пять удерживаемых немцами переправ через реку Див были разрушены, таким образом, главная задача британцев была выполнена, и пока они удерживали остальные магистрали, контратаку немцев можно было считать задержанной или вообще остановленной.

На другом краю зоны вторжения американцы также хорошо выполнили свою задачу. Солдаты трех союзных воздушно-десантных дивизий вторглись на континент и обеспечили защиту флангов плацдарма для начала высадки с моря. Теперь они ожидали прибытия основных сил, чтобы вместе с ними двинуться освобождать покоренную Гитлером Европу. Ждать часа «Ч» — 6.30, времени высадки с моря — американцам оставалось ровно 1 час 45 минут.

Повсюду люди ждали начала рассвета, но никто не испытывал такого беспокойства, которое переживали немцы. Дело в том, что в потоке постоянно поступающих в штабы Роммеля и Рундштедта похожих одно на другое донесений стали попадаться новые и очень тревожные. Морские радиолокационные станции адмирала Кранке стали фиксировать шумы приближающихся к побережью от Котантена до Мервиля кораблей, причем не единиц, а десятков. В течение часа лавина подобных сообщений стремительно нарастала. Наконец почти в пять часов утра генерал-майору Шпайделю позвонил генерал-майор Пемзель и сказал:

— Корабли концентрируются между устьями Вира и Орна. Должна вот-вот начаться высадка войск противника для полномасштабного нападения в Нормандии.

Фельдмаршал фон Рундштедт в своей штаб-квартире в пригороде Парижа уже тоже пришел к подобному заключению, только по его мнению надвигающаяся высадка была всего лишь «диверсией», а не вторжением. Тем не менее, он все же начал действовать энергично, приказав двум сильным танковым дивизиям, 12-й СС[30] и учебной, стоявшим в резерве под Парижем, отправляться к побережью. Формально эти дивизии нельзя было трогать без особого разрешения фюрера, но фон Рундштедт решил рискнуть. Ему не верилось, что Гитлер может отменить в данной ситуации его приказ; официальный запрос на резервы он послал задним числом.

В резиденции Гитлера в Берхтесгадене, в целительном, умиротворяющем климате южной Баварии, его рапорт был положен на стол генерала Йодля. Йодль еще спал, и его штабные решили, что ситуация не настолько критична, чтобы его будить,— рапорт мог подождать.

А в трех милях от них, в «Орлином гнезде», в горном убежище Гитлера в Оберзальцберге, также спали фюрер и Ева Браун. Гитлер отошел ко сну, как обычно, в 4 часа утра, и его личному врачу, доктору Морелю, пришлось дать ему дозу снотворного (без которого он уже не мог засыпать). Примерно в пять часов морской адъютант Гитлера адмирал Карл Еско фон Путткамер был разбужен звонком из штаба Йодля. Звонивший сообщил, что «во Франции произошла какая-то высадка». Точно ничего пока не известно, сказали Путткамеру, «первые донесения очень неопределенны». Думал ли адмирал, что фюрера следовало бы проинформировать? Как бы то ни было, переговорив со звонившим офицером, он решил его не будить. Путткамер вспоминает, что «у нас было не так уж много, что ему сообщать, и мы оба боялись, что, если я потревожу его в это время, он может впасть в одну из своих длительных истерик, которые часто заканчивались принятием совершенно диких решений». В конце концов он решил, что эти новости будет лучше сообщить Гитлеру утром.

А во Франции генералы в штабах Роммеля и фон Рундштедта продолжали ждать. Они привели в состояние боеготовности свои войска и вызвали танковые резервы — теперь оставалось только выступить на союзников. Никто не мог оценить размеры близящегося нападения. Никто не знал — и не мог даже предположить — размеры союзного флота. И хотя все поступающие сведения указывали на Нормандию, никто не был до конца уверен, где будет осуществлено главное вторжение. Немецкие генералы сделали все что могли, теперь все зависело от частей, занимавших береговые укрепления, где солдаты рейха вглядывались в море, гадая, была ли это учебная тревога или наконец действительно что-то началось.

Майор Вернер Плюскат, сидевший в бункере, возвышающемся над побережьем, которое входило у союзников в сектор «Омаха», начиная с часа ночи не получал от своего начальства никаких указаний. Конечно, уже сам факт, что телефон молчал всю ночь, был хорошим признаком — это могло означать, что ничего серьезного не происходит. Но что означали эти парашютисты и внушительное количество самолетов противника в боевых порядках в небе? Плюскат начал снова медленно рассматривать горизонт в бинокль. Все, казалось, было спокойно. За его спиной тихо переговаривались офицеры Вилькенинг и Тин.

— Ничего не видно,— повернулся к ним майор.— Думаю, можно заканчивать.

Решив все же напоследок еще разок оглядеть морскую даль, он поднял бинокль и стал снова с левого края, не спеша, проверять горизонт. Дойдя взглядом до середины залива, Плюскат вдруг замер и начал всматриваться.

Из разбросанных вдоль горизонта тонких клочков тумана словно по волшебству стали появляться корабли. Это были корабли всех размеров и назначений, которые произвольно маневрировали и лавировали туда и сюда, будто находились тут уже несколько часов. Казалось, их были тысячи, они походили на армаду кораблей-призраков, взявшихся ниоткуда. Плюскат смотрел на них не отрываясь, не в силах поверить своим глазам и вымолвить хоть слово, испытывая потрясение, которого у него никогда еще не было. В эти мгновения честному солдату Плюскату стало казаться, что весь мир начал разваливаться. Позднее он признался, что в эти секунды четко и твердо осознал, что «это конец Германии».

Майор повернулся к Вилькенингу и Тину и со странным спокойствием просто сказал:

— Это вторжение. Посмотрите сами.

Затем он снял трубку и позвонил майору Блоку в штаб 352-й дивизии.

— Блок,— сказал Плюскат,— тут на подходе не менее десятка тысяч кораблей,— и тут же почувствовал, до чего неправдоподобно прозвучали его слова.

— Возьмите себя в руки, Плюскат! — одернул его Блок.— У американцев вместе с англичанами не наберется столько судов. Столько кораблей не наберется ни у кого!

Неверие Блока вывело Плюската из оцепенения.

— Если вы мне не верите,— вдруг закричал он,— приезжайте сюда и убедитесь сами! Это невероятно! Просто фантастично!

Наступила короткая пауза, после чего Блок спросил:

— Куда направляются корабли?

Плюскат, не выпуская трубки из руки, посмотрел в щель бункера и ответил:

— Прямо на меня.

Нормандские берега еще не видели подобных рассветов. В бледном, сером утреннем свете громадный флот союзников разделился на пять потоков и двинулся к районам высадки. Залив Сены заполнился кораблями, боевые вымпелы и флаги колыхались на ветру по всему горизонту от края сектора «Юта» на полуострове Котантен до сектора «Суорд» у устья Орна. Оттененные светлеющим небом, быстро увеличивались в размерах силуэты огромных линкоров, грозных крейсеров, быстрых, словно гончие, эсминцев. Позади них шли ощетинившиеся лесами антенн приземистые командные суда, а за ними двигались конвои заполненных войсками транспортных судов и десантных кораблей, глубоко сидящих в воде и неповоротливых. Ожидая сигнала идти к берегу, вокруг передних транспортов, раскачиваясь на волнах, кружило множество небольших и быстроходных десантных ботов, набитых солдатами-ударниками, которым предстояло высадиться самыми первыми.

Число штурмовых ботов у транспортов постоянно увеличивалось, так как все время подходили новые. Выгрузка на берег при высокой волне была сложной и рискованной операцией. Промокшие и измученные морской болезнью солдаты, которым предстояло проложить путь в Нормандию, были так нагружены снаряжением, что едва могли двигаться. На них были резиновые спасательные пояса, оружие, вещевые мешки, шанцевый инструмент, противогазы, санитарные сумки, фляжки, ножи, коробки с пайками и большое количество гранат, взрывчатки и патронов — часто до 250 штук. Кроме этого, многие были отягощены еще и специальным снаряжением, которого требовала их особая миссия. По оценкам некоторых солдат, коща они выбирались на палубы, чтобы подготовиться к выгрузке, они тащили на себе почти 300 фунтов.

Войскам первой волны десанта подернутые туманом нормандские берега видно еще не было: до них оставалось не меньше девяти миль. Некоторые боевые корабли уже начали дуэль с немецкими береговыми батареями, но стрельба слышалась где-то в отдалении впереди и напрямую солдат первой волны не касалась — в них пока никто не стрелял, и самым серьезным противником по-прежнему оставалась морская болезнь.

На флагманском тяжелом крейсере «Огаста», вставшем в некотором удалении от американских секторов высадки, генерал-лейтенант Омар Брэдли заткнул уши ватой и навел бинокль на устремившиеся к берегу десантные суда — его войска, солдаты 1-й американской армии, пошли в огонь. Брэдли был чрезвычайно встревожен. Несколько часов назад стало известно, что части сильной, испытанной в боях 352-й немецкой дивизии были передвинуты на позиции в секторе «Омаха». Эта информация поступила слишком поздно, чтобы ударные части могли ее как-то учесть, и теперь генерал молился, чтобы бомбардировка с моря, которая должна была вот-вот начаться, облегчила их задачу. Было 5.50 утра. Британские корабли обстреливали берега своих секторов уже двадцать минут. Теперь дошла очередь до американцев, и весь район вторжения охватил ревущий огненный ураган. Ужасающий грохот стеной ходил туда и обратно вдоль побережья, пока большие корабли залп за залпом посылали снаряды в заранее указанные им цели.

У сектора «Омаха» огромные линкоры «Техас» и «Арканзас», вооруженные в сумме десятью 14-дюймовыми, двенадцатью 12-дюймовыми и двенадцатью 5-дюймовыми орудиями, выпустили шесть сотен снарядов по позициям береговых батарей на Пуан-дю-Ок в ходе всеобщей попытки помочь батальонам рейнджеров взобраться на крутые 100-футовые утесы. У секторов «Суорд», «Джуно» и «Голд» британские линкоры «Уорспайт» и «Рамийи» обрушили тонны стали из своих 15-дюймовок на мощные батареи немцев у Гавра и устья Орна. Маневрирующие крейсера и эсминцы осыпали снарядами доты, бетонные бункеры и цитадели.

В шум канонады вкрался новый звук. Слабый гул, словно жужжание гигантского шмеля, постепенно нарастал мощным крещендо: к флоту приближались бомбардировщики и истребители крыло к крылу, эскадрилья за эскадрильей — всего 11 000 машин. Через короткое время «Спитфайры», «Тандерболты» и «Мустанги» стали проноситься над головами плывущих в десантных судах солдат и с явным пренебрежением к граду сыпавшихся на побережье с кораблей снарядов стали расстреливать с бреющего полета немецкие позиции, в конце резко взмывая вверх и разворачиваясь для нового захода.

Над истребителями пересекающимся курсом шли средние бомбардировщики В-26 9-й американской воздушной армии, а еще выше — невидимые за густыми облаками «Ланкастеры» Королевских ВВС и «Фортрессы» и «Либерейторы» 8-й американской воздушной армии. Казалось, что небо не сможет их все вместить.

Длинная покачивающаяся на волнах линия штурмовых ботов находилась уже менее чем в миле от побережья секторов «Омаха» и «Юта». Для американцев первой волны до часа «Ч» оставалось 15 минут.

Тем временем флот продолжал интенсивный обстрел побережья, прикрывая десантников гигантским «зонтик-ком» раскаленной стали, а с берега доносился грохот взрывов бомб авиации союзников, накрывшей немецкие позиции сплошным смертоносным «ковром». Ко всеобщему удивлению, пушки германского Атлантического вала молчали. Солдаты вглядывались в простирающуюся перед ними береговую линию и гадали, почему же противник не встречает их огнем. Может быть, думалось многим, все же удастся высадиться без особых трудностей?

Десантные боты подходили все ближе и ближе... 500 ярдов до берега... 450... Противник молчал. Суда теперь раскачивались на 4—5 футовых волнах, и обстрел с кораблей перенесли на цели дальше от побережья. Передние боты находились уже в 400 ярдах от берега, когда немцы, из которых, как казалось, мало кто уцелел под шквальной бомбардировкой с моря и с воздуха, открыли огонь. Сквозь шум пальбы пробивались наиболее неприятные, вызывающие озноб звуки — звон попадающих в стальные носы ботов пулеметных пуль, потом загремели разрывы снарядов и мин — на протяжении всех четырех миль побережья сектора «Омаха» немцы начали обстреливать приближающиеся десантные суда.

Так наступил час «Ч».

Десантникам было не позавидовать. Они высаживались с адскими трудностями и с адским же упорством (позже сектор «Омаха» прозвали «Проклятой Омахой»). Часть ботов двинулась вдоль побережья в поисках менее защищенных участков, другие упрямо пытались подойти точно к назначенным местам и получали такие повреждения, что люди были вынуждены прыгать за борт, где их настигали пулеметные очереди.

Высаживающихся в секторе «Омаха» преследовали неудача за неудачей. Солдаты обнаруживали, что их выгрузили не в тех местах, некоторые из них оказались почти в двух милях от своей зоны высадки. Морские и армейские инженеры-взрывники, задача которых заключалась в прокладывании проходов через прибрежные заграждения, оказались не только сильно рассеянными по побережью — в самые критические минуты они отстали от графика. Совершенно подавленные, они принимались за свою работу в тех местах, где оказывались. При этом действовавшим в страшной спешке взрывникам мешали на каждом шагу — пехотинцы, спрыгивая в воду, бродили между ними и укрывались за препятствиями, которые они должны были подрывать, а десантные боты, поднимаемые волнами, нависали почти над самыми их головами.

Наступило семь часов утра, и к месту побоища, в которое превратилось побережье сектора «Омаха», прибыла вторая волна войск. История повторилась — под кинжальным огнем противника солдаты зашлепали по воде к берегу, а десантные суда стали пополнять ряды своих изуродованных предшественников, превращаясь в разбитые и горящие остовы. Каждая волна постоянно подходящих штурмовых ботов вносила свой кроваввд вклад в набегающий на берег прибой, и скоро все побережье усеялось обломками вторжения. Из воды торчали искореженные корабельные корпуса, повсюду плавали и валялись части снаряжения, среди заграждений лежали на боку бульдозеры, горящие танки испускали в небо густые вьющиеся клубы черного дыма.

Среди хаоса, смятения и смерти к берегу подошла третья волна — и остановилась. Люди залегли, прижавшись плечом к плечу в песке, камнях и глине, скорчились за заграждениями и укрылись за мертвыми телами. Прижатые к земле вражеским огнем, который, как они рассчитывали, должен был быть подавлен, растерявшиеся из-за выгрузки не в том месте, озадаченные отсутствием воронок чтобы укрыться, которые, как они ожидали, должны были остаться после бомбардировки, и потрясенные зрелищем царящего вокруг разгрома и гибели, люди застыли в неподвижности на берегу. Всех словно охватил паралич. Но шок длился недолго — понимая, что оставаться на месте означает верную смерть, то тут, то там солдаты начинали подниматься и продвигаться вперед.

А в десяти милях от них, на побережье сектора «Юта», ситуация была совсем иной. Там солдаты 4-й дивизии генерал-майора Реймонда Бартона быстро прорвали позиции противника и двинулись дальше, и третья волна атакующих во время высадки встретила совсем незначительное противодействие. Значительным фактором в обеспечении успеха высадки были плавающие танки. Но имелась еще и другая причина, по которой войска в «Юте» испытали столь слабое сопротивление. По счастливой ошибке, они выгрузились совсем не в том месте. Сбитый с толку дымом, окутывавшим побережье после бомбардировки с моря, захваченный сильным течением экипаж ведущего бота привел первую волну атакующих к берегу более чем в миле к югу от назначенного места. Вместо того, чтобы вторгнуться на побережье напротив «выходов» 3 и 4 — двух стратегически крайне важных дамб, к которым пробивались десантники 101-й дивизии,— плацдарм, на котором высадились войска, оказался напротив «выхода» 2.

Вместо предписанной атаки заранее указанной позиции 4-я дивизия двинулась через этот единственный проход в глубь вражеской территории, захватывая все попадающиеся по пути укрепленные пункты и объекты. Теперь все зависело от быстроты продвижения — нужно было отнять у противника как можно больше территории, прежде чем он оправится от шока.

В секторах побережья «Суорд», «Джуно» и «Голд» высаживались британцы и канадцы. На протяжении почти 15 миль — от Уистреама у устья Орна до деревушки Ле-Амель на западе — береговая линия была уставлена десантными судами, выгружающими войска. Штурмовые боты постоянно прибывали волна за волной и уже буквально начали громоздиться друг на друга. Вообще говоря, высаживающиеся британские и канадские части встретили меньше сопротивления, чем американцы на «Омахе». Их час «Ч» наступил позднее, и корабли имели больше времени для обстрела береговых оборонительных сооружений, поэтому солдаты без особых трудностей высыпали из десантных судов и устремлялись вглубь территории. Британцы и канадцы значительно продвинулись в день «Д», но они не смогли занять свою главную цель — Кан. Оборонявшаяся там 21-я танковая дивизия отбивала их атаки на этот важный нормандский город еще пять недель.

В это раннее утро Берхтесгаден был погружен в тишину и покой. Гитлер и его окружение еще почивали. Но в двух милях от него, в ставке фюрера, генерал Йодль приступил к изучению донесений, связанных с вторжением в Нормандию. Он все еще не думал, что ситуация сколько-нибудь серьезная.

Позвонил заместитель начальника оперативного отдела штаба генерал Вальтер Варлимонт.

— Фон Рундштедт запрашивает резервные танковые дивизии,— сообщил он.— Он хочет перебросить их к зоне вторжения как можно быстрее.

Йодль задумался, и наступила длительная пауза.

— А вы сами уверены во всем этом? — наконец спросил он.— Мне не думается, что это вторжение. И мне не кажется, что пришло время трогать резервы... Мы должны подождать, пока ситуация окончательно не прояснится.

Варлимонт был поражен буквальной интерпретацией Йодлем приказа Гитлера, касающегося контроля над этими танковыми частями. Как он позднее вспоминал: «Йодль принял решение, которое, как он был уверен, принял бы фюрер». Теперь разрешение на выдвижение танков зависело от прихоти одного человека — Гитлера; и в этот день, когда отражение вторжения союзников зависело от быстрой концентрации сил, это разрешение пришло слишком поздно — оно задержалось на восемь с половиной часов.

А тем временем человек, который предвидел именно такую ситуацию и надеялся поговорить на эту тему с Гитлером, находился не так далеко от него — менее чем в часе езды от Берхтесгадена. Фельдмаршал Эрвин Роммель пребывал в своем доме в Херлингене, близ Ульма. Было 7.30 утра. В педантично заполняемом военном журнале штаба группы армий «Б», о содержании которого продолжали докладывать фельдмаршалу, записей о высадке в Нормандии все еще нет.

Даже теперь, коща вторжение шло полным ходом уже семь с половиной часов, в штабах фон Рундштедта и Роммеля все еще не могли оценить масштабность нападения союзников. Широкая сеть коммуникаций вдоль всего фронта была выведена из строя — парашютисты отлично выполнили свою работу. Как это описал начальник штаба 7-й армии генерал Пемзель, позвонив в штаб Роммеля: «Я управляю боевыми действиями примерно так же, как это, должно быть, делал Вильгельм Завоеватель — руководствуясь лишь ушами и глазами. Мои офицеры звонят и сообщают: «Я слышу шум и вижу корабли». Но истинной и полной картины ситуации они мне дать не могут».

Впрочем, офицеры штаба 7-й армии, располагавшегося в Ле-Ман, были настроены вполне оптимистично. Оборона стойкой 352-й дивизии в районе сектора «Омаха» создавала впечатление, что высадка отбита. На самом деле боевой дух оборонявшихся был так высок, что когда из 15-й армии пришло послание с предложением подкреплений, офицер оперативного отдела штаба отклонил его, сказав, что «мы в них не нуждаемся».

В штабе Роммеля, в старом замке герцогов Ла Рошфуко в Ла-Рош-Гайон, царило то же бодрое настроение. Полковник Леодегард Фрейберг вспоминает, что «у всех было ощущение, что союзники будут сброшены обратно в море к концу дня». Вице-адмирал Фридрих Руге, морской адъютант Роммеля, разделял общий энтузиазм, однако он обратил внимание но одно примечательное обстоятельство: слуги и домочадцы герцога стали тихо ходить по замку и снимать со стен бесценные гобелены.

Тем временем в Англии генерал Эйзенхауэр всю ночь провел на ногах, с нетерпением знакомясь с каждым новым сообщением. Было уже 9.30 утра, и ни у кого не оставалось сомнений, что плацдарм на континенте захвачен и его удалось удержать. Хотя эта территория была небольшой, необходимости в оглашении заявления, которое генерал в одиночестве составил ровно 24 часа назад, явно не было. Учитывая возможность неудачи союзного вторжения, он написал: «В ходе наших высадок на побережье от Шербура до Гавра не удалось обеспечить необходимого плацдарма, и я отвел войска. Мое решение осуществить нападение в это время и в этом месте было основано на выводе об их наибольшей пригодности, исходя из всей имеющейся информации. Солдаты, летчики и моряки, действуя со всем мужеством и верностью долгу, сделали все, что в этой ситуации было возможно. Всю ответственность за неудачу и ошибочность, которая может быть приписана этой попытке, несу я один».

Вместо этого в 9.33 (3.33 по нью-йоркскому времени) миру было передано совсем другое сообщение. Оно гласило: «Под руководством генерала Эйзенхауэра морские силы союзников при сильной поддержке авиации сегодня утром начали высадку союзных войск на северном побережье Франции».

В 10.15 в доме Роммеля в Херлингене зазвонил телефон. На проводе был его начальник штаба генерал-майор Шпайдель. Он сообщил первую полную сводку о вторжении, которую Роммель выслушал с упавшим сердцем.

Стало очевидным, что это не был рейд типа «дьеппского». Наступил именно тот день, которого он ожидал — и о котором сказал, что это будет «самый длинный день». Роммелю, реалисту, было совершенно ясно, что, хотя бои могут продлиться еще месяцы, игра, по сути, была уже проиграна. Была лишь середина утра, но «самый длинный день» по существу уже завершился. По иронии судьбы, во время решающего сражения войны этот выдающийся немецкий военачальник оказался не на месте, и все, что Роммель мог сказать, когда Шпайдель закончил, было: «Какой глупец! Какой же я глупец!».

Дороти Камерон ДИЗНИ. ВОПРОС МУЖЕСТВА.

На одном полуофициальном завтраке в Англии, куда были приглашены военные и где никто никого не знал, я оказалась сидящей рядом с американским парашютистом из 101-й воздушно-десантной дивизии — одним из героев Бастони. Ему было всего лет двадцать, но на его груди орденских ленточек было больше, чем мне приходилось видеть у любого другого военного рангом ниже генерала. Поначалу он стеснялся и был не очень разговорчив, но постепенно его скованность пропала, и он рассказал мне свою историю. Вот она.

В день «Д» минус один — за двадцать четыре часа до начала вторжения во Францию — в Нормандию были заброшены отборные десантники, и среди них этот юноша. К несчастью, он приземлился на значительном удалении от назначенного места сбора. Рассвет только едва занимался, и он не мог разглядеть никаких ориентиров, которые были ему подробно описаны перед вылетом. Никого из товарищей видно не было, и юноша подул в полицейский свисток, который должен был им помочь собраться вместе. Никто не ответил, и парашютист понял, что дела его плохи, что он оказался совсем один на занятой противником территории.

Было необходимо где-то немедленно укрыться. Парашют опустил его у каменной ограды красивого аккуратного сада, и невдалеке он увидел выступающий из предрассветной мглы небольшой дом с красной крышей и рядом с ним ферму. Знать заранее, сочувствовали ли его хозяева союзникам или они поддерживали немцев, конечно, было нельзя, но это был шанс, который следовало испытать. Парашютист побежал к дому, перебирая в уме несколько французских фраз, которым их обучили специально для таких случаев.

На его стук вышла француженка лет тридцати — «ее нельзя было назвать хорошенькой и особо улыбчивой, но у нее был прямой взгляд и добрые глаза». Перед тем как открыть дверь, она занималась приготовлением завтрака у большого кухонного очага, ее муж и трое детишек — самый маленький был посажен на высокий стул — с удивлением смотрели на раннего гостя из-за обеденного стола.

— Я американский солдат,— сказал парашютист.— Вы меня спрячете?

— Да, конечно,— ответила женщина и пропустила его внутрь.

— Торопитесь! Вы должны спешить! — быстро заговорил муж. Он втолкнул американца в большой деревянный буфет рядом с очагом и закрыл дверцы.

Спустя несколько минут появились эсэсовцы. Они видели опускающийся парашют, а этот дом был единственным, который стоял поблизости. Быстро и со знанием дела обыскав дом, немцы почти сразу нашли и вытащили из буфета парашютиста. Французский фермер, виновный в укрывательстве врага, суду не подлежал, поэтому его схватили и без лишних формальностей потащили во двор. Он попытался что-то сказать жене, но один из эсэсовцев ударил его по лицу, и слова замерли у него на губах. Во дворе его немедленно расстреляли. Женщина застонала, один из детишек расплакался.

Эсэсовцы знали, что делать с французским гражданским, осмелившимся спрятать у себя солдата противника, но относительно того, как поступить с пленным, у них возник спор. В конце концов они решили пока посадить его в сарай во дворе фермы и запереть там.

На задней стене этого сарая имелось маленькое оконце, из которого был виден лес, близко подходивший к ферме. Парашютист сумел пролезть через него и, оказавшись на свободе, побежал к деревьям. Услышав стук его ботинок, немцы обежали сарай и бросились за ним, стреляя на ходу. Пули свистели мимо, но теперь попытка спастись казалась безнадежной. В лесу— тщательно ухоженном французском лесу с маленькими аккуратными кустиками— едва ли можно было спрятаться, а голоса преследователей, перекликавшихся между собой, слышались со всех сторон. Они рассеялись и теперь методично прочесывали этот участок леса, вопрос поимки был теперь только делом времени — у него не было никаких шансов.

Хотя один слабенький шанс все-таки у него был. Парашютист собрался с духом и решил рискнуть. Повернувшись, он побежал обратно, перебегая от дерева к дереву, и, выскочив из леса, бросился к ферме. Миновав сарай, американец вбежал во двор, где все еще лежал убитый фермер, и снова тихонько постучал в дверь молчавшего дома.

Женщина вышла очень быстро. Наверное, секунду они стояли молча, француженка — ее лицо было бледным, в глазах стояли слезы — смотрела не на тело своего мужа, до которого она еще не осмелилась дотронуться, она смотрела в глаза молодого американца, появление которого сделало ее вдовой, а ее детей сиротами.

— Вы спрячете меня? — спросил он.

— Да,— не колеблясь ответила женщина.— Быстрее!— и возвратила его в буфет рядом с очагом.

Эсэсовцы не вернулись на ферму. Им в голову не пришло снова обыскивать дом, так как они были не способны понять тот тип людей, с которыми им тут приходилось иметь дело. По-видимому, они не могли даже вообразить, что человек способен подняться до таких высот духа. Им противостояли два типа мужества, перед которыми они оказались бессильны: мужество американского парня, сохранившего самообладание и перехитрившего их, и мужество вдовы-француженки, которая без колебаний дала ему второй шанс. Три дня спустя эта часть Нормандии была освобождена, и парашютист смог присоединиться к своей дивизии.

Что касается меня, то я была совершенно очарована главными героями этой потрясающей истории и потом часто думала о них. Я много раз рассказывала эту историю группам американских солдат во Франции и Италии. К сожалению, я не обладаю даром рассказчика, мне не хватало красноречия, чтобы полно выразить свои чувства в отношении этих двух замечательных людей. Но после прихода Победы в Европу, уже собираясь домой, я встретилась с генералом ВВС, который точно выразил словами то, что я чувствовала.

— Молодой парашютист имел мужество отчаяния,— сказал он.— Оказавшись в ловушке, он увидел и решился на единственный путь из нее. Смелый и смышленый парень. Женщина же проявила мужество, которое есть в вас всегда и которое не дает вам пасть. Счастливая женщина.

— Счастливая? — я посмотрела на него с удивлением.

— Да, счастливая,— повторил генерал.— Она знает, во что верит.

Капитан Рикихэй ИНОГУЧИ. И капитан 3-го ранга Тадаси НАКАДЗИМА бывших японских императорских военно-морских сил. (в переводе капитана 3-го ранга Мае атаки ЧИХАИ и Роджера ПИКО). СМЕРТЬ НА ЛЕТУ.

17 октября 1944 года, когда Филиппины еще удерживались японцами, американцы высадились на расположенных у входа в залив Лейте небольших островах. К этому времени самолеты с американских авианосцев уже поражали свои цели на всем пространстве от Лусона до Минданао. Впереди японцев ожидало четырехдневное сражение в Филиппинском море, в результате которого главные силы японского флота были разгромлены, а морская авиация значительно ослаблена. После этого стало уже совершенно очевидным, что от поражения японцев могло спасти только чудо.

19 октября, когда над аэродромом Мабалакат на Лусоне сгустились сумерки, перед командным пунктом 201-й японской авиагруппы остановился черный седан, и из него вышел Такихиро Ониси. (Командующий 1-м воздушным флотом, он считался представителем передовых идей по ведению войны в воздухе.) Собрав офицеров штаба 201-й группы, адмирал сказал следующее:

— Нынешняя ситуация настолько тяжела, что теперь судьба всей империи зависит от успеха защиты Филиппин. Морским силам под командованием адмирала Ку-риты предстоит проникнуть в залив Лейте и уничтожить высадившиеся там войска противника. Первому воздушному флоту поручается поддержать эту акцию путем выведения из строя вражеских авианосцев, по крайней мере, на неделю. Но наше положение таково, что мы больше не можем придерживаться обычных методов ведения военных действий. По моему мнению, противник может быть остановлен только массовым пикированием на взлетные палубы его авианосцев истребителей «Зеро», несущих 250-килограммовые бомбы.

Речь адмирала наэлектризовала слушающих, по лицам которых скользил его пронизывающий взгляд. Было очевидно, что целью его визита является организация атак пилотов-самоубийц.

Когда адмирал Ониси закончил, капитан 3-го ранга Тамай, начальник штаба части, спросил позволения поговорить по столь серьезному вопросу со своими командирами эскадрилий. Он был уверен, что большинство пилотов будут готовы принести себя в жертву в качестве людей-бомб, когда услышат об этом плане.

— Они говорили мало,— доложил он позже,— но их глаза со всей ясностью выдавали их горячее желание умереть за страну.

Было решено, что первую атаку возглавит лейтенант Юкио Секи. Этот человек незаурядного характера и выдающихся способностей был выпускником военно-морской академии в Этадзиме. Когда Тамай сообщил ему о его назначении, Секи облокотился о стол и, закрыв глаза, уткнул голову в кулаки. Совсем недавно этот молодой офицер женился, как раз перед отправкой с родины. Несколько секунд он сидел неподвижно, лишь сильнее сжимая побелевшие пальцы, затем поднял голову и, пригладив назад волосы, произнес спокойным чистым голосом:

— Я готов возглавить эту атаку.

20 октября, вскоре после восхода солнца, адмирал Ониси собрал 24 пилота-камикадзе, что значит «божественный ветер», и обратился к ним дрожащим от волнения голосом:

— Япония оказалась в тяжелейшем кризисе. Спасение нашей страны не по силам министрам, генеральному штабу и командирам более низкого звена, таким, как я. Теперь дело за молодыми и пылкими людьми, такими, как вы. Я прошу вас сделать все, что в ваших силах, и желаю вам успеха.

Это были его последние слова, и, когда он их произносил, в его глазах стояли слезы.

Такой же набор камикадзе проводился и на других воздушных базах. На острове Себу всех летчиков собрали 20 октября в 6 часов вечера.

— Каждый доброволец, желающий вступить в отряд «особой атаки»,— сказал командир,— должен написать свое имя и звание на листе бумаги, вложить его в конверт и запечатать. Если вы не хотите быть добровольцем, положите в конверт чистый лист. Для серьезного обдумывания этого вопроса у вас есть три часа.

Точно в девять часов летный старшина забрал конверты и отнес их командиру части. Из более чем двадцати пилотов только двое вернули чистые листки.

25 октября была проведена первая успешная атака камикадзе: шесть самолетов вылетели на рассвете из Давао, с южного побережья Минданао, и нанесли повреждения, по меньшей мере, трем эскортным авианосцам американцев. В то же самое утро лейтенант Секи поднял свои самолеты со взлетного поля Мабалакат.

Один из летчиков четырех истребителей сопровождения составил потом отчет о проведенной атаке:

«Приблизившись к вражескому соединению из четырех авианосцев и шести других кораблей, лейтенант Секи спикировал на один из авианосцев и успешно протаранил его. В этот же корабль врезался еще один самолет, и из него повалил густой столб черного дыма. Серьезные повреждения противнику нанесли также еще два пилота, один из которых поразил авианосец, а второй — легкий крейсер».

Новость об успехах камикадзе быстро облетела флот. Целых 93 истребителя и 57 бомбардировщиков, осуществлявших в этот день обычные атаки, не нанесли американцам никакого урона. Превосходство самоубийственных атак было очевидным, и адмирал Ониси не сомневался в необходимости и неизбежности применения этой варварской тактики. Он высказал свое мнение вице-адмиралу Фукудомэ, главнокомандующему 2-м воздушным флотом, заметив:

— Нас может спасти только широкомасштабное применение особых атак. Пришло время вашему воздушному флоту тоже принимать эту тактику.

Времени, однако, уже не оставалось. День ото дня ситуация вокруг острова Лейте становилась все более безнадежной, и с увеличением напора вторжения увеличивались интенсивность и количество атак камикадзе. Но поставки самолетов сокращались, и 5 января была проведена последняя крупная самоубийственная атака с Филиппин. По силам вторжения в заливе Лингаен ударили 15 штурмовиков, которые повредили один крейсер и четыре транспорта[31].

После потери Филиппин быстро последовал ряд других поражений. В феврале 1945-го противник крупными силами вторгся на Иводзиму, а в апреле — на Окинаву, взяв Японию за горло. В результате последовал новый, еще более широкий размах применения камикадзе, и на этот раз были использованы даже учебные самолеты.

После этого было изобретено новое самоубийственное оружие. Им явились 1800-килограммовые ракеты, которые крепились к бомбардировщику-«матке». В поле видимости цели ракета запускалась и устремлялась к ней, управляемая пилотом-самоубийцей. Отряд пилотов, которые обучались управлению этим оружием, носил название «Дзинрай Бутай» («Удар божественного грома»). Среди союзников же оно получило прозвание «бака-бомба» — дурацкая бомба.

Бака-бомбы были применены во время крупной атаки на Окинаву 12 апреля. Пилот ракеты, которой предстояло первой ударить по противнику, был абсолютно спокойным. В свободные от полетов часы этот человек выполнял функции надзирателя за помещениями, которые занимали младшие офицеры, и его последними словами перед тем, как погрузиться в бомбардировщик, были:

— Проследите за новыми соломенными татами, которые я заказал для ваших комнат.

Во время следования к Окинаве он безмятежно дремал, так что к началу его полета в вечность этого пилота пришлось будить.

Только в боях за Окинаву было совершено более 1800 самоубийственных полетов, а ко времени капитуляции Японии число пожертвовавших собой военнослужащих императорских военно-морских сил составило 2519 человек.

Спустя несколько часов после обращения императора 15 августа 1945 года с призывом к немедленному прекращению войны командующий 5-м воздушным флотом адмирал У гаки выбрал для себя ту же смерть, на которую он отправил многих своих летчиков. Он содрал знаки отличия со своей формы и обратился к собравшимся офицерам и младшим чинам:

— Я собираюсь пойти в атаку-таран на противника на Окинаве. Тех, кто хочет последовать за мной, прошу поднять руки.

Желающих оказалось больше, чем имеющихся в наличии самолетов. Из одиннадцати поднявшихся в воздух пилотов семеро, включая адмирала, потом радировали, что «пикируют на цель».

Вечером того же дня адмирал Ониси, который теперь стал бывшим начальником генерального военно-морского штаба в Токио, написал записку: «Душам моих прежних подчиненных я выражаю высочайшую признательность за их доблестные подвиги. Перед смертью я хочу извиниться перед этими храбрыми людьми и их семьями». После этого он вспорол себе живот самурайским мечом. Отказавшись принять медицинскую помощь и удар милосердия, адмирал Ониси промучился в агонии до шести часов следующего вечера. Его решение претерпеть долгие страдания, очевидно, было принято во искупление своего участия в осуществлении одного из самых диких в истории войн способа ведения боевых действий.

Джон Хереуард АЛЛИКС. ЧАСТНОЕ ПЕРЕМИРИЕ.

После горячки и напряжения дня «Д» и нескольких последующих за ним недель в 1944 году перевод моей эскадрильи бомбардировщиков из Англии на побережье залива Лох-Фойл в Северной Ирландии казался настоящим отпуском. Выполнение возложенной на нас задачи — ночное патрулирование с большим радиусом с целью поиска немецких подводных лодок — обещало быть однообразным и скучным, шансы обнаружить субмарину были невелики.

Вскоре после прибытия в новый район дислокации мой экипаж был приведен в состояние боевой готовности. Это означало, что мы должны были спать в комбинезонах и взлетать через 30 минут после оповещения. Одной такой ночью, где-то часа в три, я был разбужен связным, прибежавшим с командного пункта — противник объявился у самого нашего порога! Через пять минут моя команда — шесть зевающих и протирающих глаза парней — собралась в комнате для проведения инструктажей, а еще через двадцать минут мы были уже в самолете. Ведя свой тяжелый «Веллингтон» в сторону моря, я увидел в западном направлении яркую вспышку, превратившуюся в красное зарево объятого пламенем торпедированного судна. Очень скоро следом за ним загорелись еще два.

Я больше ни о чем не мог думать, кроме как о том, как «добыть» эту лодку. Но всплывать она не стала, и один из наших кораблей, ловя гидролокатором ее эхо-сигналы, преследовал субмарину до тех пор, пока она не скрылась в нейтральных водах Ирландской республики — возле устья JIox-Суилли, узкого морского залива, уходящего глубоко в земли графства Донегал. После этого, хотя эти воды непрерывно патрулировались, неприятельская лодка стала регулярно приплывать, производить торпедную атаку и снова прятаться в своем нейтральном убежище.

Через несколько недель мой экипаж был сменен, и я оказался временно свободным от летного дежурства. Я взял отпуск на два дня и отправился через ирландскую границу в Банкрану — маленький городок на побережье JIox-Суилли. Конечно, было «незаконно» для офицера вооруженных сил Его Величества «вторгаться» в Ирландию, но почти все наши военнослужащие из располагавшихся у границы частей делали это — в гражданской одежде и с молчаливого согласия пограничной стражи обеих сторон. В Ирландии было полно еды, ее потребление никто не ограничивал, а спиртное было дешевле. Ощутить такую перемену было просто здорово.

Прибыв в Банкрану, я отправился в бар гостиницы, чтобы чего-нибудь выпить перед ужином. Все столики оказались свободными, за исключением одного, за которым с бутылкой крепкого портера сидел светловолосый человек с трубкой в зубах. Я тоже заказал себе портеру и подсел к нему поболтать. Нам следовало вести себя в Банкране осторожно, так как в случае выяснения нашего статуса нас могли интернировать. Мой светловолосый собеседник тоже держался с осторожностью, и мы избегали упоминания названий наших частей, замечаний о войне и вообще спорных тем.

С ним оказалось приятно, легко и интересно разговаривать, однако я ощущал в этом человеке нечто особенное. Я инстинктивно чувствовал, что он был не из Королевских ВВС, не мог себе представить, чтобы он служил во флоте или вообще в британской армии. Закончив с портером, мы поиграли с ним в дартс, и все это время мысли относительно того, кем же он мог быть, не выходили у меня из головы. Его английский создавал впечатление, будто он обучался в Оксфорде или Кембридже, а одежда — твидовая куртка и широкие брюки из шерстяной фланели — была хорошо сшита, правда, я не мог себе представить, чтобы кто-нибудь так одевался в Англии. Ну и что из этого следовало? Его было приятно иметь в компании, и я предложил ему поужинать вместе. Он согласился.

— Между прочим,— заметил я,— мы до сих пор незнакомы. Меня зовут Джон Стюарт.

Мне подумалось, что будет разумно не называть своей настоящей фамилии.

Секунду поколебавшись, он протянул руку и представился:

— Чарльз Гамильтон.

За столом я задал ему ряд наводящих вопросов, на которые он отвечал вполне естественно. Судя по всему, он довольно хорошо знал центр Лондона, а Оксфорд еще лучше. Однако его знания об Англии казались устаревшими, а при упоминаниях о произошедших за время войны переменах он начинал нервничать. Я уже совершенно определенно чувствовал в нем что-то подозрительное, и наконец мои подозрения оформились: судя по всему, он был немцем.

После прихода к такому открытию дальнейшие умозаключения было делать уже легко. Он мог быть одним из представителей германского посольства в Дублине. Но если это так, то что он тогда делает в Банкране? Тут я подумал о той подводной лодке. Конечно, он здесь из-за нее! Это мелкий служащий посольства, которого прислали сюда, чтобы обменяться кодами с этой лодкой. А может, это член команды? Сам командир?

Тут я заметил, что Чарльз смотрит на меня как-то странно, и сообразил, что не слушаю его.

— Прошу прощения,— сказал я,— что вы говорите, Карл?

Вообще говоря, не в моей привычке действовать столь топорно, но эффект от произнесения немецкой версии имени «Чарльз» был сногсшибательным — у него отвисла челюсть, а кровь отлила от лица. Я сам был так удивлен его реакцией, что мой разум тут же отказался воспринять очевидное подтверждение собственной, на первый взгляд, нелепой догадки, и я, должно быть, выглядел таким же растерянным, как и он. В данной ситуации это было, пожалуй, наиболее уместным, так как румянец постепенно снова вернулся на его лицо, и он даже сумел улыбнуться.

Голосом как можно более естественным я сказал:

— Довольно глупая шутка. Извините, я сожалею.

— Да нет, все именно так. Вы правы,— проговорил он.— Что вы теперь собираетесь делать?

Я не знал и поэтому ничего не ответил. Мой новый знакомый вернул свое самообладание быстрее, чем я, и прежде чем мне удалось привести в порядок свои мысли, он дружелюбно усмехнулся и проговорил:

— Начинаю понимать — вы тоже!

— Да,— подтвердил я,— мое положение не лучше, чем ваше. Нас обоих могут интернировать.

Ситуация выглядела настолько забавной, что я рассмеялся.

— Полагаю, вы являетесь командиром подводной лодки, которая сейчас стоит в заливе? — были мои следующие слова.

Он едва заметно вздрогнул и быстро спросил:

— О чем вы говорите?

— Это совершенно очевидно. Дело в том, что я являюсь командиром противолодочной эскадрильи, и мы вот уже несколько недель жаждем вашей крови.

Он снова расслабился.

— Вы опять попали в точку. Думаю, нам нужно выпить по этому поводу. Вы не против?

Мне требовалось некоторое время, чтобы обдумать, как поступать дальше, поэтому в ожидании, пока принесут выпивку, я медленно подошел к очагу и сделал вид, что разглядываю висевшую над ним картину, одновременно набивая свою трубку. Должен ли я вызвать полицию и способствовать аресту Карла? Но в этом случае они могут потребовать документы и у меня, и тогда, скорее всего, мы оба окажемся в заключении до конца войны. Или мне следует считать, что эта нейтральная территория дает нам временную неприкосновенность, подобно храмам в прошлом?

Предположим, я сообщу полиции, кем является этот человек, и нас обоих лишат возможности сражаться дальше. Мое служение моей стране окончится. Что же касается Карла, его место займет помощник, и лодка продолжит свои набеги. Я решил, что буду соблюдать право убежища, которое давала нам эта нейтральная земля.

Вернувшись к Карлу, я сказал, что не вижу оснований для взаимной неприязни только потому, что в нескольких милях отсюда при других обстоятельствах нам приходиться стараться уничтожить друг друга. Он согласился.

Взяв выпивку с собой, мы вышли на улицу и сели на лавочку под каштаном. Там я узнал, как Карл выучился так хорошо говорить по-английски. Его отец возглавлял представительство одной германской фирмы в Лондоне, и Карл проходил обучение в нашей частной школе, а потом в Оксфорде. В Германию он вернулся лишь за год до начала войны. Я спросил, как он добрался до берега, и Карл рассказал, что прошлой ночью подводная лодка всплыла на поверхность и двое членов его команды доставили его на резиновой лодке к побережью и высадили в двух-трех милях отсюда. Они вернутся за ним после полуночи.

— Все утро я покупал яйца на фермах на фунтовую банкноту, которую сохранил как сувенир,— сказал он.— Еда на лодке очень однообразная, люди не ели свежих яиц уже несколько месяцев. Я устроил у дороги в папоротнике целый продуктовый склад.

Когда почти стемнело, Карл сказал, что должен идти. Я прогулялся с ним до конца деревни и у последнего дома остановился.

— Надеюсь, вы уцелеете, Карл.

— Я тоже,— сказал он, криво улыбнувшись.— Желаю вам того же.

— Тогда вам лучше не оказываться у меня на пути. Мне не хотелось бы пустить вас ко дну.

— Не беспокойтесь,— ответил он.— У вас нет никаких шансов! — И медленно пошел прочь.

А я еще некоторое время постоял, вслушиваясь в затихающий шорох его шагов по ведущей к морю песчаной ирландской дороге, испытывая очень смешанные чувства.

Эдвин МЮЛЛЕР. АМЕРИКАНЕЦ, КОТОРЫЙ ТОРГОВАЛ С ГИММЛЕРОМ.

Еще в самом начале войны Эрик Эриксон из Стокгольма был занесен союзниками в черный список, будучи обвиненным в торговле с врагом и пособничестве военным усилиям Германии. Разведка союзников сообщила, что Эриксон занимался торговлей немецкой нефтью, совершал частые поездки в Германию и что он был в дружеских отношениях с высшими чинами гестапо.

Разоблачение вызвало в окружении Эриксона шок. Его старые друзья, симпатии которых были исключительно на стороне союзников, теперь, издали завидев его, переходили на другую сторону улицы, а его жена подверглась остракизму. Хотя Эриксон был гражданином Швеции, он родился и вырос в Бруклине, обучался в Корнельском университете и теперь начал получать от своих родственников в Соединенных Штатах письма, полные негодования. Но ничто не могло его остановить.

«Рыжий» Эриксон принадлежал к числу коммерсантов американского типа. Он занялся нефтью потому, что этот бизнес захватывал и давал возможность добиться успеха. «Нефтяная толпа» в 20—30-х годах была интернациональной по своему составу и роду деятельности. В этом году вы встречали человека в Шанхае, в следующем — в Лондоне, а еще через год—в Тегеране. Один год вы могли вести с ним безжалостную конкурентную борьбу, а на следующий оказаться в одном деле. Американцы, англичане, голландцы, немцы — все они жили в атмосфере рискованных предприятий и сделок, нити которых тянулись через границы государств. Через некоторое время Эриксон уже был представителем компании «Техас» в Швеции, а затем стал шведским гражданином и основал собственную компанию по импорту американских нефтепродуктов.

Вскоре после начала войны он нашел возможность начать бизнес с нацистами. Германия тогда имела нефть на продажу, и было еще совершенно абсурдным предположить, что союзники когда-нибудь смогут серьезно помешать своими бомбардировками поставкам. Так Эриксон начал налаживать связи с германскими бизнесменами, вступил в Германскую торговую палату в Стокгольме. Он лишился большей части своих старых друзей, но установил хорошие отношения с принцем Карлом Бернадоттом, племянником короля Швеции.

Эриксону было известно, что окончательные решения по нефтяным торговым соглашениям выносит шеф гестапо Генрих Гиммлер, поэтому надежды на успех в своем новом бизнесе он связал с герром Финке, главным представителем Гиммлера в Швеции и фанатичным нацистом. Финке, выбравшийся из низов невзрачный человечек, испытывал раболепное преклонение перед всем, что было связано с монархией, и особенно перед членами королевской семьи, и принц Карл помог Эриксону наладить с ним контакт. Вскоре он уже стал принимать Финке в своем шведском доме. Завязывание же дружбы с другими полезными Эриксону нацистами удавалось плохо, особенно это относилось к герру Людвигу — торговому атташе германского посольства, который явно не испытывал к нему симпатии. Но, несмотря на неприязнь герра Людвига, Эриксон все же получил разрешение посетить Германию в сентябре 1941 года, везя с собой рекомендательные письма от Финке и некоторых других влиятельных особ.

Самолет на Берлин, отправляющийся с аэродрома Бром-ма под Стокгольмом, был задержан, а Эриксон и его багаж были подвергнуты тщательному и бесцеремонному досмотру шведской полицией. Ничего изобличающего найдено не было, и ему позволили улететь. В Берлине Эриксона встречала служебная машина, на которой его отвезли в главное управление гестапо. Там его уже ждали два человека, которые летели вместе с ним. После совместных размышлений было решено, что инцидент в аэропорту Бромма был делом рук представителей союзников.

Эриксону удалось наладить контакты с немецкими нефтепромышленниками, причем особенно успешно у него пошли дела в Гамбурге. Он посетил там нефтеперегонные заводы, побеседовал с директорами, обсудил условия контрактов, которые хотел бы заключить. Кроме этого, он попытался отыскать кого-нибудь из своих знакомых по «нефтяной толпе». Первым ему встретился некий прусский юнкер, который вместе с ним проходил обучение в Англии и некоторое время был связан с «Шелл Ойл». Эриксон надеялся сохранить свои сделки в тайне, поэтому переговоры с юнкером проводил очень скрытно. Еще один контакт он установил с герром фон Штюркером, нефтяным банкиром из старинной гамбургской семьи. Налаживая эти связи, Эриксон прилагал все усилия, чтобы ни один из этих людей не видел его в компании с другим.

Вскоре после его возвращения в Швецию начались первые поставки немецкой нефти. Именно после этого союзники внесли Эриксона в черный список, а вскоре пришло и полное отчуждение его прежних друзей. Кое-кто из них, когда он приходил в ресторан, даже демонстративно поднимался и уходил. От всего этого сильно страдала его жена-шведка, которая по-прежнему относилась к нацистам с неприязнью, но оказывалась вынужденной принимать новых друзей мужа.

В последующие месяцы Эриксон совершил еще несколько поездок в Германию, где продолжал заводить себе друзей в гестапо. Они приглашали его к себе домой, и он дарил их женам джемы, кожаные пальто и разные другие презенты из Швеции. При этом он продолжал заключать сделки, хотя доставлять нефть из Германии становилось все труднее из-за усиливающихся бомбардировок союзников. Однажды после осмотра большого нефтеперегонного завода возглавляющий его директор попросил Эриксона остаться на обед. Тот заколебался, но нашел трудным отклонить приглашение. Стол был накрыт в директорском кабинете. Обед, плавно перешедший в ужин, закончился перед самой полуночью, а сразу после полуночи начался авианалет. Когда он закончился, от завода ничего не осталось — только что заключенная Эриксоном сделка с противником была аннулирована летчиками союзников.

Разрушение союзниками германской нефтяной промышленности осуществлялось все более эффективно, однако во второй половине 1944 года значительная ее часть все еще функционировала. Восстановление происходило быстрее, чем предполагали союзники, а кроме того, часть нефтеочистных сооружений была так хорошо укрыта, что до сих пор оставалась нетронутой.

Осенью 1944 года войска союзников неудержимо продвигались к Рейну, и Эриксону, чтобы обделывать свои дела, нужно было действовать весьма энергично. Он уже давно пытался устроить себе ознакомительную поездку по всем германским нефтяным предприятиям, чтобы получить представление о нефтяной промышленности страны в целом. Теперь для этого пришло время. Эриксон решил, что наступает один из тех моментов, когда коммерсант должен встретиться с человеком, стоящим на самом верху. В данном случае это был Генрих Гиммлер.

Эриксон задумал грандиозную «большую сделку» — соглашение того типа, к которым питают слабость бизнесмены, любящие оказывать впечатление на партнера. Он решил предложить немцам построить в Швеции гигантский рафинировочный завод синтетической нефти совместно на шведский и германский капитал, который должен был составить 5 000 000 долларов. Этот проект мог оказаться заманчивым для немцев по двум причинам. Во-первых, у них появлялся источник нефти в нейтральной стране, недоступный ударам союзнической авиации, а во-вторых, это давало возможность поместить в нейтральной стране деньги партии на случай поражения Германии.

Эриксон подготовил проспекты и вручил их Финке, который пришел в восторг. Живой интерес к проекту проявили и нацистские бонзы в Берлине. Скептически был настроен только один человек — все тот же герр Людвиг, который утверждал, что Эриксон их обманывал. Но по роду службы Людвиг принадлежал к министерству иностранных дел, являвшемуся ведомством Риббентропа, которое находилось в постоянных раздорах с гестапо, а другими словами — с Гимлером. Как правило в этих стычках рейхсфюрер одерживал верх, так же произошло и в случае Людвига — Эриксона. Гестапо выразило последнему доверие, и у него появилась возможность встретиться с Гимлером.

Был октябрь 1944 года. Эриксон в очередной раз отправился на аэродром Бромма и сел в самолет, который через серые воды Балтики и мрачные равнины Северной Германии доставил его на аэродром Темпльхоф. Его поселили в одном из лучших отелей Берлина, еще не разрушенном авиацией союзников, а наутро у подъезда остановилась большая черная машина, и за ним в номер явились гестаповцы.

— Мы слышали о вас много хорошего от герра Финке,— тепло встретил Эриксона в своем кабинете Гиммлер.

Они подробно обсудили проект создания нового предприятия и необходимость ознакомления Эриксона, в качестве первого шага в их совместном деле, с работой германских заводов. После этого они стали беседовать на другие темы.

— Что произойдет,— неожиданно спросил рейхсфюрер,— если вермахт вторгнется в Швецию?

— Шведы будут драться как черти,— ответил его собеседник.

Эриксон решил, что для того, чтобы произвести впечатление на Гиммлера, не следовало быть подобострастным, и он был прав. Результатом их разговора стал уникальный документ, позволявший ему ездить повсюду и осматривать все, что было связано с нефтяной промышленностью. Кроме того, ему предоставили автомобиль и возможность свободной заправки бензином.

Эриксон исколесил всю Центральную Европу от Кельна до Праги, побывал на крупнейших предприятиях Лойны, Аннендорфа, Галле, и везде он разговаривал с руководителями, выясняя, как у них идут дела и каковы их планы на будущее. Как коммерсант, осваивающий новый рынок, он старался получить общую картину и, добившись своей цели, отправился обратно в Швецию.

Когда война закончилась, американская дипломатическая миссия в Стокгольме устроила в честь «Рыжего» Эриксона официальный обед, на который были приглашены все его прежние друзья. Там под бесчисленные тосты и поздравления миру была открыта правда об этом человеке.

Приглашенным было рассказано, как вскоре после начала войны его пригласил к себе представитель разведки союзников и как Эриксон дал свое согласие стать разведчиком, но отказался брать какие-либо деньги за свою деятельность; что по его собственному предложению он был занесен в черный список, а принц Карл Бернадотт, с которым он сотрудничал, тоже был агентом союзников. Присутствующие узнали, что нефть, которую он вывозил из Германии, потом передавалась «Вакуум Ойл» или «Бритиш Петролеум» и, в конечном счете, использовалась в войне с нацистами; что ему пришлось выдать фон Штюркеру и другим своим немецким партнерам бумаги за своей подписью, подтверждающие их тайное сотрудничество с союзниками, для предъявления после победы. Каждый такой документ становился новым дамокловым мечом над его головой, и можно представить, как ему спалось по ночам во время поездок в Германию в постоянном ожидании стука в дверь, означавшего приход гестапо и, соответственно, смерти.

Информация, которую добывал Эриксон и его партнеры по рискованному «бизнесу», активно использовалась союзниками. В месяцы, предшествовавшие битве за Рейн, удары по немецким нефтяным центрам достигли максимального размаха. Наши пилоты знали точное местонахождение всех нефтеочистных предприятий — и больших, и малых; им было известно расположение взлетных полос истребителей, зенитных батарей и установок дымовых завес, которые защищали каждый нефтеочистной завод. Разбомбив один из них, они точно знали, сколько времени будет длиться его восстановление, и в день, когда предприятие должно было возобновить выпуск продукта, они прилетали снова. Теперь горючее поступало в вермахт и люфтваффе очень тонкой струей, и когда началось наше последнее крупное наступление, много лишенных топлива немецких танков остались беспомощно стоять в полях, а самолетов — на аэродромах.

Союзники выполнили обещания, данные Эриксоном фон Штюркеру и другим, герр Людвиг же оказался в тюрьме, где получил достаточно времени для размышлений относительно обоснованности своих суждений об Эриксоне. Через несколько месяцев был арестован и Финке, скрывавшийся в Дании под чужим именем. Что же касается Эриксона, то он, завершив свою полную рискованных контрактов и вояжей «коммерческую» деятельность, зажил со своей женой спокойной жизнью в Стокгольме.

ПОБЕДА ЗА ЛИНИЕЙ ФРОНТА 1945.

Ощущая все более жестко сдавливающее кольцо наступающих со всех сторон союзных армий, «тысячелетний рейх» Адольфа Гитлера отчаянно отбивался. Теснимые во Франции, его войска предприняли яростную контратаку, возглавляемую мнимыми «американскими» частями. В самой Германии спешно завершали секретную операцию по разорению Британской империи путем наводнения ее огромным количеством фальшивых денег и продолжали лихорадочную гонку по созданию секретного атомного оружия, в которой, как были уверены немецкие ученые, они далеко обогнали союзников.

Союзники также активно прибегали к «негласности» в своей борьбе с нацистами, неожиданно беспокоя и атакуя их повсюду — от морских глубин, где действовали пловцы-подводники из элитных подразделений американских военно-морских сил, до горных альпийских перевалов, на которых оперировали агенты из Управления стратегических служб.

Укрывшись в своем берлинском бункере, Гитлер отдавал приказы сражаться до последнего солдата. Но пришел день, и под грохот рушащейся столицы отправился на тот свет и сам фюрер, и война в Европе закончилась. После этого союзники смогли уделить все свое внимание тихоокеанскому региону, где их ждала перспектива долгих и очень кровопролитных военных действий, предшествовавших захвату японских островов.

Но тут из Потсдама был передан ультиматум народу Японии: капитуляция или «быстрое и полное уничтожение». Пока еще лишь немногие знали, что ученые союзников покорили атом. Реакции на ультиматум не последовало, и в ход было пущено самое грозное оружие этой войны, которое потрясло мир,— плод секретного труда 600 000 человек.

Несмотря на колоссальный урон, нанесенный японцам первой атомной бомбой, их военные лидеры все еще продолжали обсуждать вопрос о капитуляции, Вторая бомба заставила их поторопиться с решением.

— Величайшая трагедия завершилась,— заключил генерал Макартур, верховный главнокомандующий союзными силами.— Величайшая победа одержана. Небеса больше не будут орошать землю смертоносным дождем... На земле наступил мир.

Все секреты, все тайные планы второй мировой войны, наверное, никогда не станут известными. Так же как и все истории о шпионах и диверсантах не будут написаны. Однако то, что уже увидело свет, воссоздает по частям захватывающую картину тайных операций высочайшего мастерства и бесстрашия, которых в той войне было с избытком.

Эдвин МЮЛЛЕР. ЛЮДИ-ЛЯГУШКИ.

Каждый день на тихоокеанском побережье у Коронадо в Южной Калифорнии можно было видеть группу загорелых мускулистых парней в плавках, которые, на первый взгляд, просто купались и резвились в свое удовольствие. Они ныряли в буруны прибоя, делали длинные заплывы под водой, качались на гребнях волн. Чем сильнее был прибой, тем, казалось, для них было лучше — все это выглядело как спорт. На самом деле эти молодые люди занимались особым сложным видом боевой подготовки. Все они состояли в UDT[32] — командах взрывников-подводников американских военно-морских сил — и были известны как «фрогмэны» — люди-лягушки.

Во время второй мировой войны фрогмэны составляли сверхсекретное подразделение, в их функции входило проведение предварительных работ по подготовке морского десанта — подбираться к побережью, разведывать его, планировать высадку, очищать берег и прибрежные воды от мин и заграждений.

Осознание необходимости создания подразделений UDT возникло в кошмаре кровопролитнейшей высадки на Тараву. На подходах к этому острову японцы установили ряды стальных ежей из рельсов, и наши десантные суда, устремившись к берегу, одно за другим стали натыкаться на них и тонуть. Толпившиеся на палубах морские пехотинцы оказались совершенно беспомощными перед косившим их с берега пулеметным огнем. В конце концов Тарава была захвачена, но добившимся победы солдатам пришлось переступить через мертвые тела сотен своих товарищей. Командование военно-морских сил решило, что впредь одерживать подобным образом победы оно позволить себе не может.

24 июня 1945 года к берегам Борнео приблизилось 8-е амфибийное соединение 7-го флота, доставившее десант для захвата острова. В 7.30 утра американцы начали бомбардировку, а в 8 часов семь небольших катеров с пловцами в ластах и подводных масках отделились от кораблей и на полной скорости понеслись к побережью. Три катера были повреждены огнем японской артиллерии, но строй не покинули.

В пятистах ярдах от берега катера повернули и пошли вдоль него. С каждого из них на воду опустили резиновый плот и потащили у скрытого от берега борта на привязи. По сигналу фрогмэны по двое перебирались на плот и через каждые 50 ярдов скатывались в воду и направлялись к побережью.

Пловцы преодолели небольшое расстояние до линии прибрежных препятствий: четырех рядов толстых, 10-дюймовых в диаметре, свай, воткнутых в коралловое дно, по верхам которых, едва выглядывающим из воды, тянулась колючая проволока.

Каждой двойке фрогмэнов была отведена зона в 50 ярдов, каждый из них имел плексигласовую пластину и карандаш, привязанные на шее. Глубоко ныряя, они оставались минуту под водой, потом всплывали, наносили рисунок заграждения на пластину и снова ныряли. В разгар работы японцы открыли минометный огонь, затем появились фонтанчики от пулеметных очередей, и, пережидая очередную смертоносную волну, пловцы оставались под водой так долго, как могли.

Наконец разведка была закончена, и фрогмэны направились в море. На полной скорости подошли катера, таща с собой резиновые плотики, пловцов одного за другим стали вытаскивать из воды, и вскоре штабные офицеры на кораблях уже изучали мокрые исчерченные куски плексигласа.

Теперь предстояло уничтожить заграждения. И снова вперед пошли катера. На этот раз вслед каждой паре спрыгивающих с плотиков фрогмэнов в воду спускалась взрывчатка — 100 фунтов по пять упаковок, каждая из которых крепилась на надувной резиновой камере. Буксируя за собой плавающие тяжелые связки, пловцы осторожно двинулись в сторону берега: близкий разрыв японской мины мог подорвать и их. Достигнув линии препятствий, фрогмэны стали действовать быстро и четко. Они прикрепляли взрывчатку к основанию свай под водой и соединяли ее с пентритовым детонирующим шнуром, который магистралью протягивали по их верхушкам. За полчаса они заминировали полмили заграждений и направились к катерам — все, кроме двоих, кому предстояло запалить шнур. Подождав пятнадцать минут, они последовали за остальными, осуществив, вероятно, самый быстрый заплыв в этой войне. Раздался оглушительный взрыв, и высоко в воздух взлетело полмили песка, воды и бревен.

Высадка состоялась 1 июля. При массированной поддержке корабельных орудий и катеров UDT многочисленные десантные суда устремились к берегу, который вскоре был взят[33].

Захват Борнео был типичной среди дюжины главных десантных операций, подготовленных и возглавленных UDT. У Гуама основным препятствием был коралловый риф в 300 ярдах от берега, покрытый сверху где одним, где тремя футами воды. Пловцы UDT, израсходовав 10 000 фунтов взрывчатки, проделали в нем широкий безопасный проход. С началом высадки шедшие в первой волне морские пехотинцы — все в поту, некоторые в крови — пригибаясь от густо летящих с берега пуль, увидели установленный на рифе шест с объявлением — первым среди тех, которые стали столь известными на флоте: «Морские пехотинцы, добро пожаловать на Гуам! Побережье открыто благодаря любезности UDT. USO — два квартала влево»[34].

Самые тяжелые потери фрогмэны понесли при высадке в Нормандии в секторе «Омаха». 18-футовый прилив наступал так быстро, что от него надо было убегать рысцой. Между самой низкой и самой высокой его границами немцы установили три ряда столбов, оплетенных колючей проволокой. Они рассчитывали, что первые десантные суда подойдут во время отлива, а после этого быстро прибывающая вода скроет заграждения и остальные суда застрянут. В результате успевшие высадиться на берег солдаты окажутся в смертельной ловушке.

Пловцам из UDT не позволили произвести рекогносцировку побережья Нормандии — это могло выдать всю готовящуюся грандиозную операцию. Но они все же имели довольно точную информацию о береговой обороне из донесений французского подполья, из аэрофотоснимков воздушной разведки и фотографий, сделанных через перископы подводных лодок.

Фрогмэны шли вместе с первой волной десанта и преодолевали волны прибоя на надувных лодках. Берег встречал их жесточайшим огнем 88-миллиметровых зенитных пушек, от которого то здесь, то там взлетали на воздух лодки, в которых пловцы везли взрывчатку. Едва они достигли побережья, как начался прилив. Обгоняя его, фрогмэны бросились к первой линии столбов с проволокой, сопровождаемые разрывами снарядов и фонтанчиками песка от пуль. То один, то другой из числа тех, кто нес на себе взрывчатку, исчезали во взрывах.

На одном участке фрогмэны взорвали ряд за рядом все три линии заграждений за 45 минут. В эту высадку потери фрогмэнов убитыми и ранеными составили 41 процент.

Сегодня команды взрывников-подводников снова стали сверхсекретным формированием, и среди самих фрогмэнов лишь немногие знают, для какого конкретно типа десантных операций их готовят. Но все они понимают, что на какой бы враждебный берег ни были призваны высадиться американские войска, впереди должны идти те, кто расчистит им путь.

Уильям УАЙТ[35]. ИЗ ЗАСАДЫ.

В ночи слышалось гудение спускающегося из подне бесья большого самолета. После четырех часов полета с базы в Бари на юго-востоке Италии он оказался в трехстах милях за линией фронта, проходившей к юго-востоку от Болоньи. Это была первая после Рождества 1944 года ночь. Три человека, которым в ближайшие минуты предстояла выброска, всматривались в темноту, стараясь увидеть сигнальный костер, разожженный партизанами в условном месте неподалеку от деревни Тричиана у подножья итальянских Альп, и, когда самолет пошел на вираж, заметили крошечный огонек на снегу.

Первым прыгал старший в тройке — капитан Хауард Чаппелл двадцати шести лет из Управления стратегических служб (УСС), выпускник Огайского государственного и Уэстернрезервского университетов[36]. Американец прусского происхождения, он говорил по-немецки, хотя итальянского не знал. Сержант Фарбрега, его переводчик, разговаривал и на итальянском, и на нескольких других языках. Радист сержант Силзби, участник двух миссий УСС в Югославии, выбрасывался последним. Но сначала были скинуты большие парашютные контейнеры, набитые винтовками, патронами и униформой для партизан.

После приземления капитан Чаппелл встретился с группой из трех десятков партизан, облаченных во всевозможные нелепые комбинации немецкой и итальянской военной формы. Остальные пошли разыскивать контейнеры — нужно было успеть до рассвета, чтобы их не забрали немцы. Больцано, где располагался штаб войск СС в Италии, находился всего лишь в шестидесяти километрах от них, а во всех крупных городах по соседству стояли большие гарнизоны. В этой области находилось много немецких частей, так как за ней лежали два больших горных прохода: перевал Бреннер и еще один, восточнее, который вел к Вене. Только по этим дорогам снабжались сражавшиеся в Италии немецкие армии и только через перевалы они могли эвакуироваться. Миссия Чаппелла состояла в организации партизан для блокирования этих путей отступления противника.

У близлежащего города Беллуно уже действовал один агент УСС — капитан Беннуччи, и вновь прибывшая тройка пять дней пребывала у него. Они обучали партизан изготовлению мин-ловушек, которые надо было оставлять в казармах, гостиницах или тавернах, часто посещаемых немцами.

— Моим первым заданием,— рассказывает Чаппелл,— было попытаться добраться до Кортины, где мы хотели подготовить выброску еще двенадцати американцев для обучения и организации партизан. Мы знали, что снег был очень глубоким и дорогой нам так или иначе придется держаться шоссе, на которых у немцев стояло много постов, и решили, что поедем на грузовике совершенно открыто. Чтобы сделать все более правдоподобным, партизаны дали нам в сопровождающие двух австрийцев-пе-ребежчиков из 20-й авиаполевой дивизии, которые все еще носили свою форму. В наших документах, напечатанных в подпольной типографии в Беллуно, значилось, что мы являемся рабочими, перевозимыми на строительство германских укреплений на перевале Бреннер, а австрийцы, которые, как нам сказали партизаны, были на нашей стороне, будут как бы нас охранять.

В это время 20-я авиаполевая дивизия была передислоцирована в наш район, и я заметил, что оба перебежчика стали вести себя вызывающе и вместе с тем скрытничать. Я сказал сержанту Фарбреге, чтобы он не спускал с них глаз. Австрийцы не знали, что сержант говорил по-немецки, и очень скоро он выяснил, что дезертиры заскучали по своей части и теперь, когда она оказалась поблизости, решили вернуться и выдать нас, чтобы получить награду. Пришлось от них избавиться.

Поездку в Кортину я решил пока отложить, а сам тем временем переговорил с капитаном Брайетчем, британским секретным агентом, который действовал в этой местности, и мы условились поделить территорию между собой. Мне предстояло взять под начало две бригады партизан, так называемую дивизию «Нанетт».

Данное подразделение оказалось коммунистическим. Я обнаружил, что мне придется командовать дивизией одних начальников — она состояла сплошь из разного рода командиров, их заместителей и политических комиссаров; простых же, рядовых партизан, которые бы выполняли тяжелую и опасную работу, было мало. Вообще говоря, многие коммунисты, занявшие ключевые посты в подполье, были только на двадцать процентов заняты борьбой с нацистами, а на восемьдесят — деятельностью, диктуемой интересами Советской России. Вскоре мы обнаружили, что они прячут захваченное у немцев оружие, чтобы пустить его в ход после того, как война закончится и американцы уйдут. То, чем займутся итальянцы после войны, было их внутренним делом, но мы присылали партизанам оружие для того, чтобы сохранить жизни как можно большему числу американцев, освобождавших Италию от нацистов, и я хотел, чтобы оно использовалось именно для этой цели.

Впрочем, многие из числа рядовых партизан были славными и смелыми ребятами. Одна девушка-коммунистка, чье имя было Мария, стала моим личным ординарцем; подвергая себя опасности, она проносила сообщения для меня через немецкие посты в своих трусиках и бюстгальтере. Марии было велено следить за мной, однако она, проникнувшись ко мне симпатией, предупредила меня, когда «американца» было решено убить.

Каждую ночь я связывался по рации с базой УСС в Бари и докладывал о местах расположения складов боеприпасов и горючего, которые следовало разбомбить нашей авиации, говорил о том, какие немецкие части передвигались по шоссе и через перевал Бреннер, и сообщал, что удавалось узнать о состоянии морального духа немцев, а также об их снабжении провиантом.

Я обучал партизан осуществлению диверсий, и одним из самых замечательных средств, которые у нас имелись для этих целей, были стальные дорожные колючки с четырьмя остриями, одно из которых всегда торчаао вверх. Эти штуки разбрасывать по шоссе могли даже дети. Из-за постоянных налетов наших пикирующих бомбардировщиков немцы осуществляли все свои перевозки по ночам и пропарывали шины автомашин этими колючками. Мы также натягивали поперек дороги черную проволоку, соединенную с минами, и прятали мины в лошадином навозе посреди дороги. Своими ловушками мы доводили немцев до бешенства, так что они даже пытались пускать впереди собак. Но, удавалось ли вам когда-нибудь добиваться от собаки, чтобы она бежала по дороге только по прямой вперед?

Днем мы скрывались, живя с партизанами или прячась в заброшенных домах и стогах сена, или забирались в свои спальные мешки, укрытые в кустарнике.

Всего в нашем районе действовало четыре группы британцев и американцев, снабжаемых по воздуху. Мы отыскивали сбитых американских летчиков (всего их оказался двадцать один человек) и возвращали их по каналам подполья так быстро, как только могли.

После того, как они выпрыгивали с парашютом, мои партизаны спешили найти их прежде немцев и фашистов, которые нередко убивали наших пилотов прямо на месте приземления. В связи с данным обстоятельством последние обычно выхватывали свои револьверы едва поднявшись на ноги, и партизанам, среди которых лишь немногие могли что-то сказать по-английски, было иногда трудно дать знать им, что они — друзья. Один раз они привели летчика, который рассказал, что когда он увидел двух крепких парней, бежавших к нему через поле, то вытащил свой револьвер 45-го калибра и уже был готов подстрелить обоих, когда один из них принялся выкрикивать английские ругательства, имена, названия сигарет и сленговые слова, после чего он сунул «пушку» обратно в кобуру.

Немцы время от времени забрасывали в наш район на парашютах своих шпионов, изображавших сбитых американских летчиков, поэтому мы не верили никому, пока, передав на нашу базу по рации названные нам имя и личный номер, не получали подтверждение, что такой пилот не вернулся на базу.

Как-то нам стало известно, что немцы засекли некоторые из парашютных выбросок, осуществленных в нашем районе, и, следовательно, в ближайшее время следовало ожидать прочесывания. Нам было трудно спрятать так много летчиков, и я отправил их вместе с партизанами чистить старое футбольное поле, на которое, как я надеялся, мог бы сесть большой С-47 и забрать их. Я радировал на базу, что мне нужно больше людей, особенно медиков с соответствующим снаряжением. Мы не могли отправлять раненых в местные больницы, так как пулевые ранения выдали бы их, и немцы бы их убили. За два дня до начала нашего окружения фашистами ко мне прибыло подкрепление: Эрик Бучхардт из медицинской службы,

Чарлз Чикконе, специалист по вооружению, и Джин Делани, подрывник. Последние двое в совершенстве владели итальянским, а Бучхардт привез с собой сульфамидные препараты, морфий, йод, марлю и медицинские инструменты. В зоне наших действий — примерно 60 миль в длину и 20 в ширину — он устроил сеть амбулаторных пунктов, которыми заведовали немного сведущие в медицине партизаны.

Работа на взлетно-посадочной полосе была сделана наполовину, когда мне передали, что фашисты начали обширное прочесывание местности. Это означало, что пришло время уходить в холмы — и делать это быстро. Я послал часть своих летчиков к капитану Брайетчу, британскому агенту, чтобы он отправил их по спасательному маршруту через Югославию. Однако получилось так, что из-за пронесшейся пурги маршрут стал непроходимым, а передвигаться по шоссе или пробираться через холмы по сугробам высотой пятнадцать футов они не могли, поэтому остаток войны так и провели с Брайетчем.

Собранные фашистами для прочесывания войска были вооружены тяжелыми пулеметами, минометами и винтовками, поэтому нам пришлось перебираться в другую долину и окапываться на вершине одной из гор.

Наша подпольная организация в городе работала очень хорошо: что бы там ни затевали фашисты, нам становилось известно об этом в течение пяти часов. Через короткое время нам оттуда передали, что фашисты послали в маленький городок у подножья нашей горы сто двадцать милиционеров, которые выбрали для своей штаб-квартиры магазин, где мы запасались хлебом, маслом, вином и сыром. Припасы у нас уже кончались, и я решил произвести нападение.

Взяв два десятка партизан, я спустился с ними в полночь в город, где мы окружили фашистский гарнизон. Партизаны были вооружены пистолет-пулеметами «Стэн», имели с собой два ручных пулемета и базуку. Для начала мы выстрелили в окно из базуки, после чего закричали, чтобы милиционеры сдавались. После этого в дверях показался один из фашистов, чтобы спросить, каковы наши условия. Но когда мой человек направился к нему для переговоров, он открыл огонь из пистолет-пулемета, и тогда мы выпустили в дом из базуки все оставшиеся заряды. Я уверен, что спастись не удалось никому. Утром мы выяснили, что уничтожили восемьдесят человек.

Наша акция имела свои последствия. Это был первый случай, когда в этом районе применили базуку, и теперь фашисты захотели побыстрей убраться отсюда, а боевой дух партизан стал стремительно расти. Двадцать человек, принимавших участие в нападении, стали героями, о которых знали во всех Нижних Альпах, и теперь очень многие горели желанием присоединиться к нам.

Вместе с тем нам угрожала серьезная опасность. Всего лишь в трех километрах стоял немецкий гарнизон, на вооружении которого имелись бронеавтомобили, и я знал, что немцы не оставят нашу акцию без внимания. Поэтому я взял своих американцев, включая оставшихся шестерых пилотов, продовольствие и боеприпасы и в сопровождении трех десятков партизан отправился на самую высокую в окрестностях гору — Кол де Муа, поднимающуюся на 3000 футов над долиной реки По. На вершине мы расположились в трех пастушеских хижинах й затаились.

Прошло не очень много времени, и на петляющей горной тропинке появились сто двадцать фашистов, с трудом волочивших ноги. Мы скосили двадцать из них из пистолет-пулеметов, после чего остальные обратились в бегство. Тут появился партизан-связной, который пробрался по оврагам через вражеские цепи, чтобы сообщить нам, что окрестности прочесывают три тысячи фашистов, которые постепенно со всех сторон приближаются к нам. Я сказал Силзби, чтобы он передал по рации на базу, что мы окружены, что нам нужны мясные консервы, пять автоматических винтовок, два американских пулемета и 47-миллиметровая пушка. Спустя два часа Силзби снова связался с базой, и ему сообщили, что капитан Маттерацци из нашей штаб-квартиры в Бари уже упаковал заказанное и загрузил в самолет. Именно такого рода взаимодействие давало нам возможность эффективно действовать в полевых условиях, мы знали, что нас всегда поддержат.

Ближе к вечеру на дороге за пять километров от нас появилось несколько грузовиков с фашистами. Мы позволили первой машине въехать в короткий тоннель сквозь соседнюю гору, оба выхода которого нами простреливались, а когда первый грузовик стал выезжать из него, дали очередь из пулемета, так что он заехал задним ходом обратно. Около часа мы играли в кош-ки-мышки, посылая очереди всякий раз, когда грузовик пытался выехать из тоннеля вперед либо назад, пока, наконец, не повредили его так, что он остался там, перекрыв узкую горную дорогу.

Но уже опускалась темнота, а нас, окруженных на горе, была всего лишь горстка — если у противника хватит нервов атаковать нас ночью, удастся ли нам отбить нападение? Я отправил посланца в деревню к Марии, которая знала альпийские тропы не хуже горной козочки и могла отвести пилотов в безопасное место. (Той ночью она прошла с ними по горам тридцать миль и привела к капитану Брайетчу).

Однако скоро выяснилось, что фашисты встревожены наступающей темнотой еще больше, чем мы, и поспешили убраться. Тогда мы погрузили оружие на сани и перешли на другую гору — за пятнадцать миль от первой. Фашисты же решили, что с них достаточно. Наши шпионы передали, что они обратились за помощью к немцам, но были посланы к черту.

Ориентируясь на это сообщение, мы послали на базу запрос на «черную» пропаганду, и нам прислали бумагу, сделанную так, будто ее выпустили немцы, в которой говорилось, что все фашисты трусы, и будет лучше их всех как можно скорее отправить на фронт. Мы распространили ее копии среди фашистов, и это вызвало массовое дезертирство из их рядов. В другой бумаге, якобы изданной фашистами, заявлялось, что немцы бросают итальянцев на произвол судьбы. Кроме распространения этих листовок, мы прекратили всякую иную партизанскую деятельность, затаившись на нашей новой стоянке. Я хотел, чтобы все успокоилось, чтобы можно было принять новых людей с базы.

Фарбрега, Силзби, Бучхардт, Чикконе, Делани и я жили в двух пустовавших каменных домах вместе с тремя партизанами. Это были Портос, 22-летний парень из Больцано, чьи родители погибли в американской бомбежке, а братья были застрелены немцами; Виктор, который потом предал нас, и мальчонка, прозванный «Брауни» («домовой»), чьих родителей убили немцы и который был из них самым храбрым. Как-то Брауни отправился с одним из партизан в Белл у но, заприметил на оружейном складе два немецких пулемета, разоружил охрану, уложил пулеметы в немецкий грузовик, четыре раза сходил на склад за другим оружием и был таков, приведя грузовик к нам в горы.

Фарбрега приступил к устройству тайников, куда мы могли бы спрятать запасную рацию, бензин, масло, продукты, одежду и патроны, на случай если придется быстро спасаться.

Одним из наших лучших агентов в Беллуно был итальянец с боевым именем «Сетте», который работал шофером в штабе частей СС. Через цепь связников он постоянно информировал нас, что делают немцы со взятыми ими заложниками, когда они планируют провести операцию против нас и так далее, и здорово нас выручал. Много раз этот человек был очевидцем расстрелов наших партизан во дворе немецкой штаб-квартиры, он видел, как отводили на казнь людей, с которыми ему перед этим приходилось работать. Иноща они встречались взглядами, и Сетте ободряюще подмигивал, давая понять обреченному, что его смерть будет отомщена. Ни один человек его не выдал.

В один из дней мы получили от Сетте известие, что генерал-фельдмаршал Альберт Кессельринг отправился в инспекционную поездку и должен прибыть следующим утром в Тричиану, находившуюся в шести километрах от нас. В результате Делани, Брауни и я провели большую часть того проклятого дня в рыскании по окрестным холмам с двумя автоматическими винтовками в попытке взять на мушку Кессельринга. И даже если бы мы знали, что его вот-вот должны назначить главнокомандующим Западным фронтом, мы не смогли бы выслеживать его более упорно. Однако наше передвижение затруднялось глубоким снегом, и Кессельринг постоянно чуть-чуть опережал нас.

Тем же вечером я встретился с капитаном Беннуччи в таверне Сан-Антонио поблизости от Тричианы, и мы просидели с ним до трех утра, обсуждая наши планы. После этого я пригласил его к себе, чтобы спрятать на ночь, соблазняя по дороге рассказами об индюшке, которую удалось раздобыть партизанам,— мы уже несколько дней жили на кукурузной муке и теперь собирались съесть ее на следующий день.

Утром я поднялся рано и, приглядывая за готовящейся на огне индюшкой, стал пить чай. Силзби как раз начал настраивать радиостанцию, готовясь передать наши сообщения, как раздался стук в дверь — прибежала одна из крестьянских девочек, которые обещали Брауни предупредить его в случае опасности.

— Немцы! — прошептала она.— Вас окружают!

Я велел Силзби быстро упаковать рацию и спрятать ее, Беннуччи бросился будить остальных. Приказав Фар-бреге убрать все запасы в тайники, я взял две автоматические винтовки и поспешил вместе с Беннуччи на возвышенность около одного из домов в дозор. Мне подумалось, что, должно быть, в конце концов, против нас прислали войска СС, и это в самом деле было так: их было больше тысячи во главе со штурмбаннфюрером Шредером.

Беннуччи навел бинокль на тянувшийся невдалеке горный кряж и воскликнул:

— Они уже там!

Я взял бинокль и всмотрелся в приближающихся немцев: было похоже, что нас взяли в сплошное кольцо, которое постепенно сужалось. Оставаться здесь, естественно, становилось небезопасным, поэтому девочка ушла. Пришло время давать тягу и нам. Закончив сборы мы снялись и побежали по руслу ручья по колено в воде. Мы уже находились в поле зрения немцев, но нам удалось отдалиться от домов почти на тысячу ярдов, когда раздалась пулеметная очередь, показавшая, что нас заметили. Шедший в числе последних Фарбрега упал. Я окликнул его, но ответа не последовало, и я побежал дальше по сделавшему изгиб руслу.

Тут я увидел брошенный кем-то из партизан ручной пулемет Браунинга и, подобрав его, несколько раз выстрелил в немцев, чтобы они держались подальше. Бросив его, я пробежал еще четыреста ярдов и увидел совершенно выдохшихся Бучхардта и Силзби, а также двух немцев — один стрелял с другого берега ручья, а второй взбирался на бугор в двадцати пяти ярдах от нас.

— Капитан,— тяжело дыша произнес Бучхардт,— мы попались...

Я взял его за руку и, протащив дальше по ручью, подсадил на верх невысокого водопада.

— Дальше давай сам,— велел я и вернулся к Силзби.

Теперь в нас стреляли оба немца, а Силзби был не.

В состоянии даже подняться, чтобы идти дальше, поэтому я закричал:

— Kamerad!

— Капитан, уходите,— горячо заговорил Силзби,— не оставайтесь со мной!

У меня был при себе мой кольт 45-го калибра, но я не мог отстреливаться, потому что они обязательно бы застрелили Силзби. Один немец двинулся к нам, а второй остался на расстоянии, держа нас под прицелом. Я быстро сунул под камень имевшиеся при мне швейцарские франки и золотые луидоры на сумму тысяча долларов. Я решил соврать немцем, что я всего лишь несчастный сбитый летчик. Я не смог бы объяснить, откуда у меня столько денег.

Подошедший немец забрал мой пистолет, велел поднимать Силзби на ноги и идти с ним по дороге в Тричиану. В этом городке, до которого было три мили, стоял немецкий гарнизон из восьмисот солдат, и оказаться там означало оставить всякую надежду на побег.

Постепенно Силзби восстановил свое дыхание. Определив по знакомому повороту дороги, что до Тричианы уже недалеко, я шепнул ему, что нам нужно попытаться бежать и как можно скорее. Тут я увидел конюшню с двумя воротами — одни выходили к дороге, а другие были с задней стороны. За конюшней проходил овраг. Я тихонько сказал Силзби, чтобы, как только мы поравняемся с конюшней, он бежал к передним воротам и выскакивал через задние, а я побегу вокруг и нападу на солдата, который выбежит следом за ним.

Едва мы дошли до конюшни, я крикнул: «Давай!» — и рванул в сторону. Я не услышал за спиной топота Силзби, поэтому вбежал в ворота конюшни и, выскочив сзади, нырнул в овраг. Мне повезло, потому что солдат, боясь упустить Силзби, держал его на мушке и не мог стрелять в меня. Я пробежал ярдов четыреста, еще милю прошел шагом, потом спрятался за валуном у ручья и просидел там до темноты, гадая, что же произошло с остальными.

Как стало известно позднее, после того как я подтолкнул Бучхардта на водопад, он побежал дальше вверх по ручью, пока не нашел какую-то нору, где и спрятался. Чикконе, Делани и Беннуччи тоже нашли укрытия и дождались темноты. Фарбреге, который оказался живым, не так повезло. Его, спрятавшегося в кустах, нашли немцы и, посадив в грузовик, доставили в штаб СС в Беллуно для допроса. Там он увидел Силзби. Через Сетте Силзби предупредил его, чтобы он придерживался версии, будто они просто сбитые пилоты. Сетте постоянно ходил мимо них, пользуясь полной свободой: немцы полностью доверяли ему. Фарбрегу пытали, но ничего от него не добились.

Потом привели двоих наших партизан, Портоса и Виктора. Портос ничего не сказал, но Виктор рассказал о нас все и даже отвел немцев к пещере, куда мы сложили наше снаряжение. После этого он был повешен вместе с Портосом.

Узнав от Виктора, что Фарбрега был не пилотом, а сержантом спецслужбы, возглавлявшим оперативный отдел партизанской группы, и что он понимал все, о чем они говорили, немцы снова стали его бить, пытаясь узнать, где он спрятал радиостанцию. Но Фарбрега так ничего и не сказал. Наконец они сообщили Фарбреге, что он будет отправлен в тюрьму Больцано. Надев наручники, его посадили на заднее сиденье автомобиля. Везти его вызвался Сетте.

— Время действовать,— сказал он.— Вы должны спастись. Я открою дверцу, и мы оба убежим в холмы и присоединимся к партизанам.

Фарбрега покачал головой.

— Почему нет? — спросил Сетте.

— Вы гораздо ценнее для нас здесь, в штабе немцев, чем в горах у партизан,— последовал ответ.

Это было правдой, но, чтобы сказать такое, нужно было обладать большим мужеством.

А с Брауни произошло следующее. Убегая вверх по ручью, он заметил пятнадцать обшаривавших кусты немцев и подстрелил около десяти из них из своей автоматической винтовки. При этом он сам был ранен в руку и ногу и уже не мог ни стрелять, ни бежать, поэтому был захвачен другими подошедшими солдатами. Эту историю рассказали местные крестьяне, которые больше его не видели.

Выбравшись после наступления темноты из-за валуна, я зашел в ближайший дом. Жившие там люди сочувствовали нам (как и все негородские жители), и они меня накормили. После этого я отправился в дом, где обитал партизан по имени Чербро, и, пока он перевязывал мою ногу, я услышал, что Силзби и Фарбрега содержатся в здании школы в Сан-Антонио. Для получения сведений о Бучхардте, Чикконе и Делани я отправил четырех помогавших партизанам девочек, у которых имелись велосипеды.

Около полуночи я одолжил у Чербро пистолет, проник в город и три часа кружил вокруг школы, пытаясь подобраться поближе, чтобы устроить друзьям побег. Но все подходы к зданию оказались перекрытыми, и мне пришлось ни с чем отправляться в предгорья. Около четырех часов утра я толкнулся в маленький хлев, где прятались двенадцать партизан, и устроился на ночлег, причем мои глаза закрылись прежде, чем я успел упасть в сено.

Около шести часов я был разбужен взрывом смеха — итальянцы потешались над глупостью немцев: мимо строения прошел патруль из тридцати солдат, которые даже не удосужились заглянуть внутрь. Один из итальянцев медленно приоткрыл ворота и высунул наружу нос — тут же раздался выстрел, и он отпрянул. Оказалось, что «глупые» немцы догадались, что мы здесь и, в то время, как одна половина подразделения демонстративно промаршировала мимо, вторая стала осторожно подползать к хлеву. Итальянцы выскочили наружу и бросились что есть мочи бежать, при этом двоих немцам удалось уложить.

Подождав, пока итальянцы отбежали ярдов на двести, и полагая, что все свое внимание немцы обратили на них, я тихонько выскользнул из ворот и, прижавшись спиной к стене, осторожно обогнул угол. Поворачиваясь, я почувствовал, как что-то твердое уперлось в мой бок. Глянув через плечо, я увидел стоявшего за моей спиной одного из «глупых» немцев с пистолетом. Он велел мне отвернуться и спускаться к ручью.

Будучи инструктором в Форт-Беннинге, я обучал офицеров—кандидатов в парашютисты приемам обезоруживания противника с пистолетом. Вы неожиданно хватаете его за запястье, резко дергаете его руку вверх и вперед, и он, изумленный, перелетает через ваше плечо и падает на землю. Я уверенно объяснял, что этот прием вполне эффективен в применении, гадая про себя, действительно ли он работает. Оказалось, что так: немец упал на свои плечи замертво, сломав при этом шею.

Поблизости на бугре находилось еще несколько немцев, которые видели, как мы спускались к ручью, и если они не увидят кого-нибудь на другом берегу, они могут заподозрить неладное. У меня не было никаких шансов где-нибудь спрятаться, поэтому я решил действовать внаглую. Я носил армейские брюки и куртку британской полевой формы, безо всяких знаков отличия конечно, так что, спрятав свою меховую горную шапку под куртку и взъерошив соломенные волосы, чтобы больше походить на немца, я взобрался на другой берег ручья и, не обращая внимания на стоявших на бугре солдат, которые, как я чувствовал, смотрели на меня, неспешно двинулся вдоль него, посматривая то налево, то направо, как будто был одним из участников прочесывания. Прошагав у них на виду ярдов двадцать, я отправился к ближайшему дому, до которого было ярдов тридцать, открыл дверь, как будто квартировал в нем, и зашел внутрь.

У очага сидели старая женщина и две девочки, которые пряли шерстяную нить. Узнав, что я американский капитан и ищу, где бы укрыться, они ничуть не удивились и продолжали заниматься своим делом так, будто американские капитаны являлись к ним на завтрак каждое утро. Мне сварили вкрутую несколько яиц, дали с собой хлеба, и одна из девочек отвела меня к оврагу, где, как она считала, я буду в безопасности.

Просидев там, скрючившись во льду и снегу, до десяти вечера, я отправился к Чербро, чтобы выяснить, есть ли какие-нибудь новости у четырех девочек с велосипедами. Узнав, что Делани и Чикконе находятся у партизан, я передал им указание не высовываться, пока все не утихнет. Я также узнал, что Бучхардт спрятан в доме одного патриота в Сан-Антонио и Беннуччи тоже в безопасности.

Мне требовалось как следует отдохнуть, однако было нужно возвращаться к работе. Я вспомнил, что у деревни Дюсуа есть пещеры, где возможно без опасности встретиться, и послал Бучхардту записку, чтобы он прибыл туда. Я также попросил помощи у лидера коммунистов по имени Бруно.

Ночью я отправился в Дюсуа. Добравшись до пещер, я встретился там с местными партизанами и договорился, чтобы они принесли еды, а на следующее утро один из них привел Бучхардта, который рассказал, что произошло после того, как мы с ним расстались у водопада. Из окна дома, в котором он скрывался, он видел, как солдаты штурмбаннфюрера Шредера повесили Виктора на площади Сан-Антонио.

Вскоре в пещеры прибыл Бруно с тремястами хорошо вооруженными и обученными людьми и познакомил меня с италъянцем-радистом, который должен был заменить Силзби. Его звали Джи-джи. Теперь мы снова были готовы действовать и решили перебраться к Фельтре, в область, где партизан почти не было. Эта зона была стратегически важной, так как по ней через перевал Бреннер шла главная дорога в Австрию.

Через короткое время я уже передавал на нашу базу координаты немецких складов взрывчатых веществ, расположенных вокруг Фельтре. У них имелись три подземных склада и два дома, набитых взрывчаткой, которой они собирались, отступая, разрушить мосты. Мою информацию передали в штаб ВВС, и скоро все эти хранилища были разбомблены.

Я послал людей за Делани и Чикконе и получил груз снаряжения для новобранцев, прибывающих к нам толпами. С этим грузом прислали дорожные колючки, термитные взрыватели и наждачную пыль. Эту пыль я передал партизанам, чтобы они подсыпали ее в буксы локомотивов в Больцано и Инсбруке; проходящие через эти города поезда после этого стали ломаться.

Думаю, мы действовали достаточно эффективно, потому что 1 апреля пришло известие, что на этот раз немцы перебрасывают целую дивизию (хотя и укомплектованную лишь наполовину), чтобы выкурить нас. Мы уже устали бегать по холмам, поэтому решили уйти в город и переждать, пока немцы будут вытаптывать окрестности, разыскивая нас. Когда же эта дивизия передислоцировалась в Нижние Альпы, мы принялись за старое.

Поначалу в этой области существовало четыре ключевых моста, соединявших Италию с рейхом, потом наша авиация разбомбила два из них, оставив лишь мосты в Буше и Видоре. Теперь партизаны взорвали видорский мост, и Буше остался у немцев последней переправой через Пьяве. Движение через этот город было очень интенсивным, и наши военно-воздушные силы уже неоднократно пытались разбомбить мост, но каждый раз неудачно. Наступил черед действовать партизанам.

На разрушение видорского моста мы израсходовали почти всю нашу взрывчатку, поэтому пришлось позаимствовать еще двести фунтов у другой бригады, действовавшей в двадцати километрах от нас. Два дня спустя ужасным взрывом партизаны подняли бушеский мост в альпийское небо почти на сотню ярдов. После этого немцам пришлось совершать объезд в шестьдесят километров до конца войны, и когда их фронт начал распадаться, возникла гигантская и плотная, бампер к бамперу, транспортная пробка.

Я устроил свой командный пункт совсем рядом с Фельтре — им стало служить подземное убежище, которое мы выкопали на берегу ручья. По ночам мы притаскивали с холмов старые парашютные контейнеры, раскрывали их, делая плоскими, и мастерили потолок, накладывая сверху дерн и куски почвы с папоротниками. Входом стал маленький деревянный люк на кожаных петлях, прикрытый прикрепленным проволокой дерном, который мы то и дело поливали водой, чтобы он оставался зеленым. Вокруг, чтобы закрыть щели, мы насыпали листьев. В этом тайном убежище я обитал вместе с Бучхардтом, Делани, Чикконе и Джи-джи.

По ночам мы выбирались наружу, чтобы встретиться с Бруно и другими командирами Мессинской бригады. Теперь под его началом было уже пятьсот человек, занимавшихся проведением диверсий. Когда делать особо было нечего, они бросали по ночам гранаты и взрывчатку в окна немецких казарм, что держало немцев, которые не знали, какой из взрывов означал начало нападения, в постоянном напряжении, усиливая их смятение. Каждую ночь партизаны подбивали две-три немецкие машины из базук или при помощи мин-ловушек, так что немцы, опасавшиеся дневных поездок из-за наших авианалетов, стали почти так же опасаться передвигаться и ночью. После каждой своей акции партизаны отходили миль на пятнадцать и пережидали, потом наносили новый удар.

20 апреля после ожесточенных боев наши главные силы прорвали фронт и безостановочно двинулись к долине По, но я понимал, что, если немцы отступят через зону наших действий в Верхние Альпы и к перевалу Бреннер, потребуется не один месяц, чтобы их оттуда выбить. Лучше всего было бы зажать их между нашими наступающими частями и партизанами. Беннуччи и Мессинская бригада под командой Бруно осуществляли свои операции южнее Альп четко и эффективно и больше в моей помощи не нуждались, поэтому я решил войти в контакт с Этторе, командиром партизан храброй бригады Валь-Кардеволе, действовавшей в Верхних Альпах, и усилить ее.

Чтобы попасть в Верхние Альпы, предстояло миновать три немецкие дорожные заставы, так как железные дороги были взорваны, а иных путей в эти отвесные, как утесы, горы не существовало. На нашу удачу, я познакомился с оказывавшей нам помощь итальянской маркизой, которой принадлежали обширные владения в этом районе. Блондинка, едва за тридцать, она не казалась особенной красавицей, но имела фигурку школьницы. Кроме того, эта женщина обладала большим мужеством. Она представлялась особенно нам полезной, потому что, как говорили, маркиза была в хороших отношениях с доктором Шмидтом, немецким гражданским управителем этого района; во всяком случае, она могла поехать на своей машине куда бы ни пожелала. При этом маркиза сотрудничала с подпольем, помогая деньгами и едой и пряча у себя сбитых американских и британских летчиков до тех пор, пока не появлялась возможность переправить их через фронт.

Замечательная женщина раздобыла машину, которая должна была довезти нас, по крайней мере, до Кортины. Было раннее утро 24 апреля. Моросил дождь. Мы явились на виллу маркизы. В закрытом дворике ожидал приготовленный для нас транспорт — большой тяжелый грузовик. Нас угостили завтраком — великолепной яичницей с ветчиной и эрзац-кофе — и, выкурив по последней сигарете, мы прошли к грузовику. Задняя часть его кузова была доверху заставлена большими, фута по три длиной, ящиками, сбитыми вместе, а в передней стенке, за сиденьем водителя, имелась дыра, через которую мы забрались внутрь. После этого к ней тоже прибили ящик и все затянули брезентом. Потайное пространство было рассчитано на двоих, однако Делани, Чикконе, Джи-джи и я втиснулись туда со всем снаряжением.

Мы выехали вскоре после рассвета и, трясясь по дороге, принялись оценивать свои шансы избежать три грозившие нам опасности: 1) обыск грузовика, который могли устроить немцы, 2) выстрел из базуки, которым нас могли встретить устроившие засаду партизаны, и 3) очередь 20-миллиметровой пушки спикировавшего на нас американского штурмовика. К счастью, висел туман и шел мелкий дождь, поэтому авианалеты исключались.

На всех трех постах машину останавливали, и мы с замирающими сердцами слушали, как наш водитель объяснял, что его послали в Беллуно за месячной нормой сигарет для немецких дорожных рабочих, но там табака не оказалось, и он возвращается с пустыми ящиками. Если бы он сказал, что везет ящики с сигаретами, солдаты могли захотеть взять часть себе и обнаружили бы нас.

Миновав третий, как мы полагали последний, пост, мы стали дышать свободнее, как вдруг грузовик опять затормозил и остановился. Солдаты велели водителю снять брезент, чтобы они могли все осмотреть. Слушая, как скрипят развязываемые веревки и шуршит стаскиваемый брезент, мы лежали тихо и неподвижно, как мертвые. По ящикам застучали дождевые капли, и мы ясно услышали, как водителю сказали, что их нужно отодрать. Скрючившись между ящиками, мы даже не имели возможности отстреливаться и, имея с собой две радиостанции, не смогли бы выдать себя за невинных летчиков.

Один из немцев забрался в кузов и дернул за один из ящиков — тот, конечно, не сдвинулся с места. В этот момент порывисто задул ветер, хлынул проливной дождь, и другой солдат снизу нетерпеливо сказал:

— Да пусть едет. Пойдем, пока совсем не промокли.

Было слышно, как первый солдат спрыгнул и, хрустя гравием, вместе с тремя другими зашагал к стоявшему в нескольких ярдах от дороги дому.

Через полчаса мы уже сидели в кафе маленького итальянского селения Маресон в одной из альпийских долин вместе с Этторе за добрым обедом, который он для нас заказал.

Пока мы подкреплялись, Этторе рассказал, что контролирует со своими партизанами всю территорию от места, где мы находились, до Меццаканала, где стоял немецкий гарнизон в 700 солдат. Я решил произвести нападение на Меццаканал следующим утром.

Партизаны Этторе были хорошими парнями, и я заметил, что никто из них не занимался интригами, которые разъедали коммунистические бригады. Той ночью я отправил двадцать из них, вооруженных автоматическими винтовками, пулеметами, гранатами и базукой, на гору за Меццаканалом, чтобы они заняли господствующие над селением позиции. Утром, на рассвете, я поехал к Меццаканалу на школьном автобусе вместе с Чикконе, Этторе и двумя десятками других партизан. Согласно моему плану, засевшие за селением бойцы должны были неожиданно открыть огонь по немцам после того, как они, выйдя из укрытия, двинутся вдоль дороги на нас.

Жители Маресона не любили немцев, которые в тяжелое военное время сидели у них на шее, квартируя в их домах, кормясь у них и забирая самых здоровых людей в трудовые лагеря. Поэтому, когда они увидели своих партизан собранными, хорошо вооруженными и под командой американцев, более ста стариков и подростков, вооружившись косами, дубинами, ножами для разделки туш, старинными ружьями, кузнечными молотами и тому подобным, двинулись следом за нашим автобусом. Я велел Этторе держать эту компанию позади на безопасном для них расстоянии. Когда до Меццаканала осталось около пятисот ярдов, мы высадились и начали стрельбу. Немцы попытались выбраться из селения с другой стороны, и тогда сидевшие на утесе партизаны открыли по ним огонь. Гарнизон сдался. Захваченное оружие мы распределили среди партизан.

После этого у меня появилась идея. Русские уже были в Вене, а генерал Паттон подошел с северо-запада к австрийской границе, так что проходящая через перевал Бреннер дорога контролировалась нами. Поэтому я решил выдать этим немцам пропуска с разрешением вернуться домой, в Германию, подписанные мной, капитаном американской армии, и командиром Валь-Кардевольской бригады, и отпустить их. После этого все произошло так, как я и ожидал: эти солдаты стали показывать пропуска другим немцам, которые еще были готовы сражаться, и многие из них бросали оружие и тоже отправлялись домой.

В результате проведенной нами очистки района путь с юга к перевалу Бреннер оказался перекрытым. 28 апреля мы узнали, что к перевалу движутся отступающие немецкие части, которые уже находятся в Фельтре. Этторе взорвал мост к северу от города и организовал рабочую группу, которая нарубила деревья и сложила бревна поблизости, чтобы американцы, когда подойдут, могли быстро его восстановить.

Мы расположили отряженных для засады партизан вдоль дороги, а Этторе с десятью бойцами засел у моста. Когда подошедшие немцы начали его восстанавливать, люди Этторе открыли огонь, и они были вынуждены вернуться в Каприле, унося с собой 120 убитых. От одного из раненых я узнал, что мы устроили ловушку для 3000 пехотинцев, 600 солдат 504-го танкового батальона и 300 эсэсовцев под командой штурмбаннфюрера Шредера.

Глядя на Каприле с окрестных скал, поднимающихся на шестьсот ярдов, я увидел, что эсэсовцы выводят из домов жителей и загоняют их в церковь. Спустившись вниз, мы вместе с Этторе отправились в стоявшую в долине маленькую деревушку, и довольно скоро на дороге появилась немецкая машина под белым флагом. В машине сидел священник из Каприле и немецкий фельдфебель, который сообщил нам категоричный ультиматум штурмбаннфюрера Шредера: если мы не позволим пройти всем немецким солдатам, все гражданские в Каприле будут казнены. На это Этторе ответил, что если кто-то из гражданских пострадает, у немцев не останется никаких шансов сдаться в плен. Тут священник разрыдался и начал умолять его пожалеть невинных жителей, но Этторе остался непоколебимым, что потребовало изрядной воли. Я поддержал его, после чего делегация уехала.

Вскоре после этого Шредер прислал предложение о встрече, и стало ясно, что он понял, что находится в западне, из которой не может ни пробиться вперед, ни отступить назад.

Штурмбаннфюрер прибыл вместе с капитаном Хаймом, приятной наружности офицером, который командовал танковым батальоном. Я предложил Шредеру высказаться, и он повторил свою угрозу относительно того, что собирался сделать с гражданскими. Я ответил, что в этом случае сделаю с немцами то же самце.

После этого заговорил Хайм. Не проявляя никаких намерений убивать жителей, он прямо сказал, что ему больше всего хотелось бы дать нам добрый бой, но у него почти не осталось ни танков, ни боеприпасов, и он не сможет смотреть, как его люди начнут погибать, будучи не в состоянии отстреливаться. «Что касается моего подразделения,— заключил он,— то мы сдаемся».

Шредер заявил, что прежде, чем принять решение о капитуляции, он должен знать, кому он сдается.

— Капитан Хауард Чаппелл из Управления стратегических служб,— представился я.

После этого штурмбаннфюрер сказал, что не может не заметить, что я выгляжу как настоящий пруссак: высокий, голубоглазый и светловолосый. Он также, признался, что неоднократно слышал о моей храбрости и почти рад сдаться лично мне, так как я офицер, похож на пруссака и, следовательно, человек чести и буду обходиться с ним и с его семью офицерами-эсэ-совцами так же, как он обходился бы со'мной, попади я к нему в плен.

Я ответил, что в этом он может быть совершенно уверен.

На следующий день Чикконе, Этторе, Джи-джи и я вместе с одним батальоном партизан двинулись на север к австрийской границе и пленили в одном местечке немецкий гарнизон в 600 человек. Там были и солдаты, отпущенные из Меццаканала, которые показывали свои подписанные мною пропуска. Солдаты гарнизона тоже решили, что будет лучше отправиться домой.

Сразу за этим населенным пунктом находилось Коль Фаско, альпийское селение, где в резерве стояли 3500 немецких солдат, которые сдались нам весьма охотно. Через Коль Фаско проходили все телефонные линии и линии радиосвязи, соединяющие Италию с Берлином. Теперь весь путь с предгорьев Альп к австрийской границе был открыт в ожидании подхода американских войск.

Я позаимствовал у немцев машину и, поехав в Беллуно, провел в дороге всю ночь. З мая я встретил командира 339-го пехотного полка и сообщил ему, что дорога до самой австрийской границы удерживается партизанами, которые ждут его, сказал, что снег очень глубокий, поэтому для его грузовиков нужны цепи, и дал разную другую полезную информацию. После этого я отправился в Фельтре, в штаб 85-й дивизии.

Я не стригся уже пять месяцев и теперь походил больше на партизана, чем на военнослужащего. В ожидании полковника, возглавлявшего G-2 (армейская разведка), я пролистывал номер «Старз энд Страйпс», узнавая, что происходило в мире, как вдруг кто-то резко произнес:

— Какого черта вы тут делаете? Кто вы вообще такой?

Вопрошающим был генерал-майор, поэтому я поднялся и сказал:

— Капитан Чаппелл, сэр, Управление стратегических служб.

— Вы солдат или кто? Станьте как полагается! Выйдите из помещения!

Я вышел и уже совсем собрался отправиться обратно, к себе в горы, когда появился полковник из G-2. Он очень обрадовался, выслушав мое сообщение. Наступающие части всегда рады видеть нас и получать от нас свежую информацию, но порой высшие начальники не желают признавать, что им еще кто-то оказывал помощь.

Я вернулся в Альпы и передал УСС 7500 наших пленных, грузовики, оружие и разные предметы снабжения. Затем, передав нашим офицерам всю информацию о ситуации, которая была мне известна, я отправился вместе с Этторе и Сетте на поимку военных преступников.

Мы не хотели допустить, чтобы хоть кто-то ускользнул. Мы все хорошо помнили, например, случай со Стивом Холлом, американцем, выполнявшим миссию, подобную нашей, у Кортины. Стив в одиночку отправился на лыжах в Кортину, чтобы взорвать там гидроэлектростанцию, снабжавшую энергией железную дорогу. Он оказался захваченным снежной вьюгой и, по свидетельству очевидцев, был найден на следующее утро без сознания у церкви и помещен немецкой полицией в тюрьму. Некто по имени Телль, шпионивший в пользу немцев, опознал Стива как американского агента, и его казнили в Больцано. Мы отыскали Телля, и он написал признание, подтверждающее, как он втерся в доверие к Стиву, а потом выдал его.

Было очень здорово снова увидеть сержанта Фарбрегу. Он вместе с Силзби был отправлен в тюрьму СС в Больцано. Когда война была уже близка к завершению, он выбрался из тюрьмы и явился в Мерано, іде находились высшие чины СС. Заявившись в казармы СС, он представился «капитаном» американской армии Фарбрегой и объявил, что по его приказу все обязаны оставаться в пределах казарм. Он умел говорить убедительно, и его блеф сработал. Подошедшая 10-я американская дивизия благодаря одному американскому сержанту смогла сразу занять город.

Сетте оказался в сложном положении. К концу войны гестапо стало подозревать, что он работал на нас, вместе с тем многие партизаны, которые не знали правды, но видели, что он водил немецкую машину, хотели до него добраться. В конце концов я нашел для него работу в контрразведке, и он содействоват разоблачению многих военных преступников.

Маркиза? Последнее, что я о ней слышал — один американский полковник, квартировавший по соседству, стал частенько парковать свой джип у ее дома: яблочный штрудель у маркизы получался совершенно изумительно, одна слоеная корочка чего стоила!

Майор американской армии Дж. МАКНАЛЛИ и Фредерик СОН ДЕРН-младший. НАЦИСТЫ КАК ФАЛЬШИВОМОНЕТЧИКИ.

Через несколько дней после капитуляции гитлеровской Германии в мой кабинет в союзной штаб-квартире во Франкфурте позвонил офицер американской контрразведки в Австрии и возбужденно сообщил, что какой-то немецкий капитан сдал целый грузовик, груженный английскими банкнотами. Огромное количество валюты, добавил он, также плавает по реке Инн; местные жители и союзные солдаты теперь заняты ее выловом.

Изумленный и озадаченный, я помчался, чтобы увидеть немецкого капитана с его грузовиком. Моим глазам предстали двадцать три прочных ящика, каждый размером с гроб, набитые пачками денег. Быстрый подсчет с учетом прикрепленных внутри каждого ящика листков с описью показал, что там было в общей сложности не менее двадцати одного миллиона фунтов стерлингов!

Я был не в состоянии определить, даже под большим увеличительным стеклом, подлинными были эти банкноты или нет, поэтому я пригласил во Франкфурт моих британских коллег, и через короткое время мне позвонили из Английского банка. Когда я описал находку, с другого конца провода послышался сдавленный вздох изумления, и вскоре из Лондона приехал представитель банка — высокий, угловатый и немногословный господин по фамилии Ривз.

Мы провели Ривза в усиленно охраняемое помещение, куда были перенесены миллионы, и он принялся шелестеть купюрами, переходя от ящика к ящику. Наконец он остановился, некоторое время молча смотрел в пространство, потом начал медленно и безостановочно ругаться — печатно, но с чувством.

— Я прошу прощения,— сказал в заключение своей тирады англичанин,— но молодчики, которые изготовили эту дрянь, попортили нам немало нервов.

С этого момента Ривз, три детектива из Скотланд Ярда и я стали сотрудничать, складывая в единое целое все, что удавалось узнать о грандиозной и коварной операции нацистов «Бернхард».

Перво-наперво мне рассказали, что в течение 1943 года угрожающее количество фальшивых английских банкнот пришло в Лондон из Цюриха, Лиссабона, Стокгольма и некоторых других нейтральных столиц. Они поступали пачками по 100000 фунтов и более. Экспертам банка стало ясно, что купюры изготавливаются мастерами высокого класса и распространяются хорошо организованной группой. Затем в Эдинбурге был задержан немецкий шпион, который был доставлен к шотландскому побережью гидросамолетом и добрался до суши на резиновой лодке. Имевшийся при нем чемоданчик был набит лучшими фальшивыми деньгами, которые когда-либо видели в Английском банке.

Теперь в банке поняли, что это дело рук самого германского правительства и что опасность угрожает британскому кредиту в целом. Десятилетиями банки по всему миру относились к банкнотам Банка Англии почти как к золоту, откладывая их про запас на черный день. Теперь же сотни и тысячи фунтов поддельных британских денег начали циркулировать за пределами Соединенного Королевства. Если подлинность этих банкнот в нейтральных и союзных странах станет вызывать сомнения, особенно в разгар войны, последствия не только для Британии, но и для союзников вообще могут оказаться фатальными.

Весь финансовый мир вздрогнул, когда банк объявил, что изымает из обращения свои банкноты всех достоинств и будет обменивать их на 5-фунтовые купюры нового образца — через определенный срок все старые деньги перестанут считаться законным платежным средством. Впавшему в замешательство парламенту министр финансов осторожно объяснил, что одной из причин этой акции было широкое распространение фальшивых денег. Никаких подробностей он не открыл, а британскую прессу предостерегли от возможных расследований. На самом же деле, за три года нацисты отпечатали неисчислимое количество поддельных английских банкнот, из-за которых ломались судьбы, приходила в беспорядок работа банков и предприятий и которые стоили британскому казначейству миллионы фунтов стерлингов.

Основываясь на этой информации, мы приступили к поискам людей и оборудования, связанных с операцией по изготовлению фальшивок.

Благодаря случаю, обнаружение этого оборудования оказалось делом несложным. Немецкий капитан, который привез ящики с банкнотами, сказал нам, что получил их от одного эсэсовского офицера, чей грузовик сломался у селения Редль-Ципф. Это было все, что он знал, и мы отправились в Редль-Ципф... и неожиданно обнаружили там один из входов в подземную сеть коридоров, складов и цехов Альпийского редута — вырубленной в горах цитадели, из которой нацисты собирались сделать свой последний оплот. Там, в галерее № 16 — 200-футовом тоннеле, тянущемся от большой шахты в глубь горы,— мы нашли денежные печатные прессы и другое оборудование. Но ни матриц, ни бумаги, ни каких-либо регистрационных записей там не оказалось.

— Все, что нам теперь остается делать, парни,— заключил Ривз,— это найти тех субчиков, которые тут орудовали.

Наведение справок о Редль-Ципфе помогло выяснить, что все люди, которые работали на подземной фабрике, за несколько дней до капитуляции были отправлены в концентрационный лагерь в Эбензее, который находился в 40 милях от этого места. Мы немедленно поехали в Эбензее, но не застали там ни одного фалыпивомонет-чика: когда концлагерь освободили, они просто двинулись по домам. На нашу удачу, регистрация в лагере велась с обычной немецкой скрупулезностью даже в самые последние, сумасшедшие для разваливающегося рейха дни, и мы узнали имена и места рождений членов этого своеобразного рабочего коллектива. После этого начались их розыски, продлившиеся несколько месяцев и бросавшие нас во все углы бывшей нацистской империи.

Постепенно, одного за другим, мы отыскали сорок человек участников процесса изготовления фальшивых банкнот и от них узнали, что главным бухгалтером этой операции был чех по имени Оскар Скала, политический узник нацистов. С помощью чехословацкой полиции мы нашли его мирно продающим пиво в маленьком городке неподалеку от Пльзеня. Скала нам не просто помог — человек методичный, он держал при себе маленький блокнот, в котором делал ежедневные записи о работе «фальшивого» производства. Последние недостающие эпизоды фантастической истории операции «Бернхард» встали на свои места.

В начале войны шеф СС Генрих Гиммлер создал организацию, задачей которой было разрушение экономики Великобритании путем массового выпуска ее фальшивых денег. Проект достиг планируемого уровня в 1942 году, когда его руководителем стал штурмбаннфюрер Бернхард Крюгер. Молодой изобретательный нацист, Крюгер вскоре выяснил, что одной из трудностей в осуществлении этого плана является подбор высококвалифицированного персонала, необходимого для обслуживания большого цеха по изготовлению фальшивых банкнот. Специалисты в Рейхсбанке и типографии рейха, большую часть которых составляли старые, строгих нравов прусские гражданские служаки, приходилй в негодование при одной только мысли о возможности печатания денег другой страны, хотя бы и в военное время. И Крюгер принял решение: многие выдающиеся специалисты печатного дела Германии находились в концентрационных лагерях из-за своего расового происхождения — этих людей следовало употребить в работу и в то же время заставить хранить молчание.

Вскоре нужные люди из числа заключенных были отобраны, им пообещали хорошее лечение и отправили всех в Заксенхаузен, концентрационный лагерь у Ораниенбурга, недалеко от Берлина (некоторые из них там уже сидели). В изолированном строении, известном как блок № 19, окруженном изгородью с проволокой под током, с отборными охранниками-эсэсовцами из подразделений пресловутой «Мертвой головы», давшими клятву хранить тайну, операция «Бернхард» вошла в свою практическую фазу. Все осуществлялось по последнему слову печатного дела. Матрицы гравировались с максимальной тщательностью. Германский производитель прессов был вынужден остановить выпуск военной продукции, чтобы изготовить необходимое точное оборудование, а известный бумажный концерн добился успеха в производстве светлой бумаги, подобной бумаге Английского банка с ее особенными водяными знаками. Первые пачки продукта «Бернхард» были посланы для эксперимента представителям гестапо в германских посольствах и консульствах в Турции, Испании, Швейцарии и Швеции с инструкциями попробовать их в местных банках. Большая часть банкнот была принята без вопросов. Гиммлер ликовал.

После того как банкноты выходили из под прессов, их тщательно осматривали и классифицировали. Первая категория, лучшая, предназначалась для вкладов в нейтральных странах и для снабжения самых важных шпионов Гиммлера и диверсантов за рубежом. Банкноты категории «Два», имевшие незначительные изъяны, отправлялись в отделения гестапо в оккупированных странах для покупки информации и субсидирования коллаборационистов, которые охотно брали банкноты Банка Англии, на всякий случай. Фальшивые деньги категории «Три», которые имели дефекты, но все же были очень хорошими подделками, собирались и складывались про запас для различных небольших дел и нужд.

Одной из самых известных жертв банкнот Крюгера первой категории стал пресловутый «Цицерон» — албанский шпион, дворецкий и слуга британского посла в Анкаре во время войны, который, получив от германской разведки сумму в «английских» фунтах, эквивалентную 1 000 000 долларов за украденные из сейфа посла секреты, посчитал себя самым высокооплачиваемым шпионом в истории. Более же типичной жертвой фальшивок был швейцарский бизнесмен, который получил от одного имевшего безупречную репутацию и не имевшего дурных намерений турецкого банкира «британских» фунтов на сумму в четверть миллиона долларов. Эти деньги были помещены в швейцарский банк, а оттуда через ряд других нейтральных стран — в главное отделение Английского банка на Треднидл-стрит. Там продукция штурмбаннфюрера Крюгера и была распознана бдительным кассиром. Обнаружение тайного места, где содержался Муссолини после его ареста итальянцами в 1943 году, стало возможным благодаря большим взяткам. Ко времени, когда гауптштурмфюрер СС Отто Скорцени доставил Муссолини в безопасное место на территории рейха, около 50000 фальшивых английских фунтов обрели новых, ничего не подозревающих хозяев.

Операция «Бернхард» набрала обороты и пошла полным ходом, но тут Крюгера охватило беспокойство. Дело в том, что его производство выпускало по 400000 купюр в месяц, и назначенная Гиммлером сумма должна была скоро набраться. В связи с этим штурмбаннфюрер сговорился со своими десятниками замедлить работу прессов и забраковать большое количество первоклассных фальшивок как неудачные.

— Если мы не снизим темпы,— сказал он своему бухгалтеру и первому заместителю,— то меня отправят на фронт, а вас расстреляют. Это было бы большой глупостью.

Английскому банку крупно повезло, что у Крюгера возникли такие мысли. По его приказу несколько сотен тысяч фальшивок первой категории, которые вполне можно было пускать в обращение, скрытно упаковали в большие ящики.

Чтобы поддерживать операцию «Бернхард» на должном уровне интенсивности, Крюгер решил начать другой проект, который он тоже должен был осуществить по возможности: подделку американских долларов. Его спецы нашли эту задачу значительно более тяжелой. Бумагу, использовавшуюся для печатания валюты США, никогда не удавалось успешно подделать, и лучшие бумажные фабрики Германии после долгих и упорных экспериментов смогли предоставить лишь грубое факсимиле. Более того, самые умелые из его людей выяснили, что они не в состоянии изготовить ни требуемые чрезвычайно сложные матрицы, ни цветные краски.

А ведь где-нибудь в Германии или в одной из оккупированных стран, стал размышлять Крюгер, наверняка имеется хотя бы один профессиональный фальшивомонетчик с опытом подделки американских банкнот, который может помочь им выйти из безвыходной ситуации. Гестапо и другие тайные службы Гиммлера принялись за поиски и в одной из германских тюрем отыскали некоего Солли Смольяноффа, первоклассного фальшивомонетчика. Солли никогда не был в Соединенных Штатах, но он специализировался на изготовлении «американских» банкнот настолько высокого качества, что они неоднократно привлекали внимание американских спецслужб. За их производство он сидел в тюрьмах нескольких стран.

Солли нашел блок №19 настоящим раем.

— Вы только осмыслите,— говорил он своим коллегам,— фальшивомонетное предприятие охраняется властями!

К концу 1944 года он изготовил 50- и 100-долларовые банкноты, которые эксперты из рейхстипографии нашли в высшей степени удовлетворительными, и было решено перейти в ходе операции «Бернхард» на производство этих купюр.

Однако к этому времени ход войны уже совершенно переменился. Берлин с каждым днем бомбили все сильнее, и Заксенхаузен тоже находился в зоне бомбардировок. Гиммлер решил прекратить операцию «Бернхард», но Крюгер убедил своего шефа позволить ему переместить его оборудование и людей в подземные цеха цитадели в Австрийских Альпах. Переезд из Заксенхаузена занял несколько месяцев, и уже наступил апрель 1945-го, когда с установкой прессов в галерее №16 под Редль-Ципфом операция «Бернхард» была готова к продолжению. Но к этому времени американцы были уже совсем близко, и Солли Смольяноффу так и не пришлось использовать матрицы, которые он с такой любовью изготовил.

От Гиммлера поступил приказ: все следы операции «Бернхард» уничтожить — все записи, фальшивые банкноты и неиспользованную денежную бумагу сжечь, матрицы и штампы утопить в самой глубокой части близлежащего озера Топлиц, а всех сто сорок исполнителей отправить в концентрационный лагерь Эбензее. Главный фальшивомонетчик Крюгер исчез, и с тех пор о нем так и не было ничего слышно, несмотря на усиленные попытки полиции разных стран его отыскать.

Три дня офицеры СС и заключенные, участники операции «Бернхард», загружали большой мусоросжигатель учетными журналами и низкосортными фальшивками. Другие топили в озере Топлиц печатные матрицы и многочисленные ящики, заполненные фальшивыми банкнотами. Однако самые лучшие фальшивки — те, что Крюгер велел спрятать, чтобы избежать перепроизводства,— эти люди заставить себя уничтожить не смогли. Как позднее сказал один из фальшивомонетчиков, «они были так прекрасны!» Набитые ими ящики, напоминавшие размерами гробы, были погружены на грузовики, водителям которых было приказано закопать их в подходящих местах поблизости, откуда их можно было бы достать в будущем.

Один из этих грузовиков и передал нам немецкий капитан. Часть остальных просто исчезла, другие были затоплены в Инне в спешке спасавшимися эсэсовцами, которые мечтали побыстрее переодеться в гражданскую одежду и скрыться. В бурной альпийской реке, раздувшейся от весенних потоков, эти ящики с банкнотами категории «Один» разбились о камни, и жившие по соседству люди с удовольствием принялись вылавливать всплывшие бумажки. Много поддельных матриц и ящиков с банкнотами были подняты со дна озера Топлиц в июле 1959 года.

В конце нашего расследования мы смогли сделать подсчет всей продукции, произведенной в ходе операции «Бернхард». Итог был ошеломляющим. Согласно записной книжке Оскара Скалы и подтверждающим свидетельствам других рабочих Крюгера, предприятие штурмбаннфюрера выпустило почти девять миллионов банкнот Английского банка на общую сумму приблизительно 140 миллионов фунтов стерлингов, что являлось эквивалентом 564 миллионов американских долларов! Из них 6 миллионов долларов были отправлены в Турцию и на Ближний Восток, 12 миллионов распространены во Франции и странах Бенилюкса, 30 миллионов немцы выплатили в Испании, Португалии, Швейцарии и Скандинавских странах. Еще 250 миллионов избежали сожжения в Редль-Ципфе и были выловлены из Инна австрийцами, русскими, американцами и британцами либо остались спрятанными для использования в будущем.

Еще долгое время после этого вытащенные из водной могилы и не сданные шедевры Крюгера появлялись на британских ипподромах, европейских черных рынках и даже в нью-йоркских пунктах обмена валюты.

Новые британские пятифунтовые банкноты — со сквозной металлизированной полоской, настолько защищенные от подделок, насколько только возможно,— сменили старые деньги. Без преувеличения можно сказать, что и для британцев, и для нас, американцев, операция «Бернхард» имела крайне серьезные последствия. И кто может поручиться, что такого не случится опять?

Джон ГЮНТЕР[37]. ЗАГАДОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК—«АТОМНАЯ БОМБА».

Как-то в 1942 году один американский полковник, представлявший наш сверхсекретный атомный проект, зашел в нью-йоркский офис бельгийского шахтовладельца по имени Эдгар Сенжье и спросил, не мог бы он помочь Америке достать в Бельгийском Конго некоторое количество урановой руды. Данная просьба, пояснил офицер, имеет жизненно важное значение для дела союзников.

Мсье Сенжье вежливо его выслушал и попросил предъявить удостоверение личности. Удовлетворившись, он сказал, что да, он может доставить необходимое количество этой руды. Когда она потребуется полковнику?

— Она нужна нам прямо сейчас,— ответил тот.— Но я понимаю, что это, конечно, невозможно.

— Напротив,— сказал Сенжье.— Руда находится здесь, в Нью-Йорке. В количестве одна тысяча тонн. Я вас давно жду.

Безусловно, Эдгар Сенжье принадлежит числу самых значительных людей нашего времени, оставшихся при этом в тени. Хотя он посетил Соединенные Штаты более сорока раз, его приезды и отъезды ни разу не отмечались в прессе. Такая анонимность удивительна, потому что без Сенжье не было бы атомной бомбы — во всяком случае, к лету 1945 года, когда атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки положили конец войне с Японией. Сенжье не только поставил смертоносный и совершенно необходимый уран для тех первых атомных бомб, но еще многие годы после этого все производимые в Соединенных Штатах атомные бомбы — все те, что были взорваны в Неваде или в Тихом океане,— делались на уране, добытом в рудниках его компании в Конго.

История Эдгара Сенжье не рассказывалась некоторое время по определенным причинам. Во-первых, это желание самого Сенжье держаться в тени. В 1953 году, когда я обедал с ним в Париже, он сказал:

— Если вы станете писать обо мне, постарайтесь обойтись без меня.

Он, конечно, имел в виду, чтобы я не акцентировал его персональную важность и не создал бы из него образ тщеславного человека, каким он не был.

Второй причиной была секретность. Многие сведения об уране из Конго и после войны остались закрытыми.

Я услышал о Сенжье, когда, готовясь писать книгу об Африке, занялся изучением Конго. В Верхней Катанге, в юго-восточной части Конго, имелись урановые залежи и обширные месторождения самой богатой на земле медной руды. Добычу этих и других полезных ископаемых осуществляла компания «Union Miniere du Haut-Katanga», и Сенжье, являясь председателем ее исполнительного комитета, оказывался, по существу, в числе наиболее могущественных людей мира.

Сенжье родился в Бельгии в 1879 году и получил образование инженера. Это был предприимчивый, решительный, способный брать на себя ответственность человек, чрезвычайно яркий как личность. Когда ему было около тридцати, он отправился в Африку, и этот континент сыграл в дальнейшем огромную роль в его жизни. К 1939 году Сенжье стал президентом «Union Miniere».

(В музее Элизабетвиля, столицы Катанги, я увидел на стенде кусок урановой смолки — урановой руды. Он был большим, размером с поросенка, черного и золотистого цвета и выглядел так, как будто был покрыт зеленой накипью. Его привезли из Шинколобве, шахты в Катанге, а подпись под ним гласила: «Внимание, экспонат радиоактивен!» Фотографирующих предупреждали не подходить слишком близко, иначе их пленка засветится.).

Сенжье добывал урановую руду в Шинколобве с 1921 года. Но тогда никто не думал, что содержащийся в руде уран имеет какую-нибудь ценность, интерес тогда вызывал только радий. Но в 1939 году все изменилось. Тогда в обстановке строжайшей секретности состоялся разговор между Сенжье и одним британским физиком, который рассказал ему о работе германских ученых в области расщепления атомного ядра и, возможно, изготовления атомной бомбы на основе урана. Поэтому стало исключительно важно, чтобы уран не попал в руки врага.

Сенжье, опасаясь вторжения нацистов в Конго, организовал отправку морем более тысячи тонн богатой урановой руды в Соединенные Штаты.

— Я сделал это,— пояснил он мне,— не сказав никому ничего.

Руда прибыла в Америку в 1940 году и была сложена в стальные цилиндрические контейнеры на одном из складов Нью-Йорка. После этого, до момента конечного использования руды в Манхэттенском проекте, произошло следующее.

Сенжье, сохраняя строжайшую секретность, сообщил соответствующим американским органам о прибывшем уране. Это произвело на государственный департамент такое впечатление, что там сразу же решили переместить смертоносный груз на хранение в Форт-Нокс для большей надежности. Но из-за многочисленных проволочек прошло больше года, прежде чем американское правительство попыталось воспользоваться результатами проявленной Сенжье предусмотрительности. К этому времени бывшие в курсе дела люди уже забыли, где находится руда.

Тогда, как было упомянуто выше, американский полковник обратился к Сенжье со своей исторической просьбой. Через час офицер вышел из его офиса, унося с собой проект соглашения о передаче руды, немедленно составленный Сенжье на первом попавшемся под руку листке какой-то желтой бумаги и заверенный его подписью. Уран, необходимый для осуществления атомного проекта, фактически уже стал собственностью Соединенных Штатов.

Когда Сенжье посетил Америку в 1946 году, генерал Лесли Гроувз в присутствии президента Трумэна наградил его медалью «За заслуги». Он был одним из немногих гражданских не-американцев, чьи заслуги отметили этой наградой, и он гордился ею.

Основание для награждения хранилось в секрете, а свидетельство осталось в Белом доме. Оно специально написано в обычных терминах, я видел текст — там просто сказано о заслугах Эдгара Сенжье «в военное время в области сырья».

На бельгийца не произвели особого впечатления оказанные ему почести, но одним он был действительно польщен: новая найденная руда, состоящая из смеси урана, ванадия и меди, была названа «сенжьерит».

Сенжье умер во Франции 27 июля 1963 года в возрасте восьмидесяти четырех лет.

Томас ДЖОНСОН. МОЛЧАНИЕ ШЕСТИСОТ ТЫСЯЧ.

Работы по разработке и производству атомной бомбы охранялись уникальным в своем роде разведывательно-контрразведывательным формированием, сотрудники которого на протяжении почти четырех лет уберегали бомбу и от американцев, которые могли выдать ее секрет из-за своей болтливости, и от не в меру пытливых иностранцев. Помимо этого, они разведывали секрет программы атомных исследований нацистов.

В январе 1942 года доктор Джеймс Конант сообщил строго конфиденциально одному офицеру из военной разведки о проводящемся грандиозном эксперименте и его важности.

— При этом отдел научных исследований и разработок обеспокоен,— сообщил он,— что кто-нибудь из сотрудников может сказать на стороне лишнее. Отправляйтесь в Беркли и проверьте, как там обстоят дела с секретностью[38].

Майор (позднее подполковник) Джон Ланздейл переоделся в штатское и придумал себе подходящую «легенду». Он начал «исследовательскую работу» в Калифорнийском университете, познакомился с несколькими занятыми в атомном проекте учеными и заставил их разговориться, проник в лабораторию, посетил циклотрон и узнал, что связанные с атомным проектом работы ведутся и в Чикаго. После этого он надел свою форму и собрал сотрудников.

— Теперь представьте,— обратился к ним майор,— что я бы оказался шпионом.

— Проделайте то же самое во всех остальных наших лабораториях и на объектах,— поручил Ланздейлу генерал-майор Лесли Гроувз, которого в сентябре назначили ответственным за проект.— Сделайте молчание главным правилом для всех участвующих в Манхэттенском проекте.

В Чикаго, Окридже и кое-каких других местах десятки тысяч энергичных общительных американцев занимались работой, которую было необходимо сохранять в глубочайшей тайне. Под девизом «защитим проект» Ланздейл при содействии майора Уильяма Консодайна начал грандиознейшую в истории кампанию по обеспечению секретности. Он организовал особое секретное подразделение из молодых парней и женщин под названием «Лазутчики». Офицеры в нем были большей частью юристами, обучившимися секретности в военном министерстве, агенты пришли из армейской контрразведки и военной полиции. Как результат их работы — в ходе осуществления нашего атомного проекта не было зафиксировано ни одного вражеского диверсионного акта.

Они запретили употреблять слова «атом», «уран», а также название секретного оружия. Все занятые в проекте люди, постановили «лазутчики», должны использовать условные слова, которые необходимо постоянно менять. Атомы стали называться «Топе», бомба— «Бот». «Лазутчики» грсвериггл должностных лиц и владельцев акций всех связанных с проектом корпораций, включая сотни подрядчиков. В целях большей конспирации и как мера от возможных бомбардировок связанные с проектом исследования и производство осуществлялись в разных местах: в Окридже (Теннесси), в JIoc-Аламосе (Нью-Мексико), в Хэнфорде (Вашингтон) и др.[39].

Каждый секретный документ копировался, если его брали больше чем на неделю, все копии регистрировались. Каждый вечер во всех помещениях производилась проверка на предмет неубранных бумаг и незапертых столов. Сотрудникам постоянно говорилось о необходимости хранить молчание. Президенту Рузвельту регулярно посылались письменные отчеты, которые военный министр Генри Стимсон приносил в Белый дом, ждал, когда он их прочитает, затем уносил обратно.

Каждый из шестисот тысяч человек, которые были заняты в Манхэттенском проекте, давал подписку о соблюдении секретности. Из них за почти четыре года было выявлено около двух тысяч болтунов. Участвовав-шиє в проекте военнослужащие, которых по каким-либо причинам освобождали, направлялись в такие места, где они не могли попасть в плен, а гражданских увольняли очень тактично, чтобы они не испытывали раздражения и не разговорились.

Наиболее тревожную проблему представляли ученые. Узнай немцы, где работали все наши известные физики-ядерщики, они, конечно, сделали бы правильный вывод, поэтому ученым были даны условные имена. Доктор Артур Комптон стал А. Комасом, доктор Энрико Ферми — Генри Фармером, и каждый из них имел телохранителя. Большинство ученых вело себя осмотрительно, но один из них выложил кое-что из секретных сведений на лекции, другой оставил свой кейс с важными данными в поезде — шесть агентов всю ночь искали его и, в конце концов, нашли — нетронутым.

Перед самым началом войны нацисты послали в Америку двух своих самых выдающихся ученых, чтобы выяснить, как у нас обстоят дела в области атомных исследований. После начала работы над проектом нашими службами были перехвачены послания, спрятанные в письмах в виде точек, изготовленных способом перефотографирования, от шпионов, пытавшихся войти в контакт с нашими учеными.

Базой для некоторых шпионских рейдов за секретами производства атомной бомбы, как оказалось, послужила Канада. Там британский физик Алан Нунн Мэй передал агентам советской разведки урановые образцы и частичные отчеты о работе на канадском предприятии в Чок-Ривер и в нашей Чикагской лаборатории, где он побывал три раза. Мэй хотел приехать еще, но у наших «лазутчиков» появились подозрения, и генерал Гроувз сказал «нет». Арестованный британскими властями Мэй во всем признался и получил 10 лет тюрьмы.

С появлением слухов о «секретном оружии» Гитлера над нами навис зловещий страх, что им может оказаться и атомная бомба. Работы по проекту были ускорены. В западное полушарие прибыли ученые нескольких других наций. С помощью британской разведки из Дании убежал всемирно известный физик-ядерщик Нильс Бор, который потом проработал два года в проекте под именем Николас Бейкер.

Затем появились сведения, что немцы ускоряют выпуск продукции единственного в Европе крупного производителя тяжелой воды — завода «Норшск гидро» в Веміфке, Норвегия. Высаженные с воздуха норвежские коммандос взорвали часть предприятия и уничтожили большое количество тяжелой воды. Немцы попытались переправить то, что осталось, на корабле, но норвежцы, взорвав, утопили его.

В феврале 1944 года в Лондон прибыл майор Хорас Калверт, чтобы совместно с британцами приступить к сбору информации об атомном проекте немцев, который они тоже, естественно, пытались сохранить в полной секретности. Первым делом следовало проверить источники урана немцев. Нацисты захватили большой очистительный завод около Антверпена, но бельгийское подполье следило, чтобы отгружаемый уран уходил не туда, куда его отправляли немцы. Чешский агент докладывал о руде, добываемой в шахте в Йоахимстале. Все предприниматели, занимавшиеся до войны ураном и торием, были взяты на заметку, так же как и металлические очистительные заводы, силовые станции и другие подозрительные сооружения.

В поисках предполагаемых лабораторий Гитлера, где шли работы по созданию атомной бомбы, разведгруппы из Лондона устанавливали местонахождение немецких физиков, способных проводить подобные исследования. Аэрофотосъемка показала, что в некой необычной лаборатории в Далеме, недалеко от Берлина, активно ведутся работы. Эту информацию подтвердили словоохотливые немецкие ученые, сообщив в ходе осторожных опросов, что их коллеги уехали на какие-то новые исследования.

Затем британской разведке стало известно, что один пронацистски настроенный швейцарский ученый участвует в работах по созданию нового взрывчатого вещества в секретной лаборатории в Южной Германии в городке Бизинген, расположенном в области Гогенцоллерн[40]. После этого американский цензор перехватил письмо, отправленное в Южную Америку, автор которого работал в «исследовательской лаборатории — Д». На конверте стоял штамп Эхингена, городка, расположенного в трех милях к северу от Бизингена, а в нем, согласно сообщению одного дружественного швейцарского ученого, проживал доктор Вернер Гейзенберг, германский физик-ядерщик № 1. После опроса всех ученых-атомщиков из союзных стран, а также многих из нейтральных на предмет того, кто из числа нацистских ученых мог там работать, были получены пятьдесят фамилий. Вскоре «лазутчики» уже имели характеристики внешности, адреса и фотографии многих из них и даже запись голоса одного. Были «с пристрастием» допрошены все немецкие военнопленные родом из той местности и получены описания зданий, в которых могла размещаться лаборатория.

Весной 1945 года союзники прорвались в Германию, и Ланздейл, уже подполковник, распорядился:

— В Гогенцоллерн — и как можно скорее! Нужно захватить ученых со всеми их секретами, пока они не разбежались.

Для поиска атомных секретов и ученых была создана особая группа, насчитывавшая более ста человек, из отборных солдат, специалистов-офицеров и команды ученых во главе с профессором Сэмюэлом Гоудсмитом из Северо-западного университета, которая получила кодовое название «Алсос». Эту группу возглавил полковник Борис Паш, человек безрассудной дерзости, и одной из первых и самых секретных ее задач стал розыск ведущего французского ученого-атомщика Фредерика Жолио-Кюри, зятя Марии Кюри и будущего руководителя Комиссариата Франции по атомной энергии. Лабораторией Жолио пользовались нацисты, поэтому Гоудсмит предположил, что он должен много знать об их работе. Чтобы помешать возможному похищению нацистами этого французского ученого с приближением наших войск, полковник Паш вместе с полковником Калвертом и двумя агентами Си-ай-си двигались вместе с передовыми французскими танками и вместе с ними вошли в Париж. Встретившись с Жолио, они узнали, что его лабораторией распоряжались двое немецких ученых, проводивших работы в области ядерной физики. Однако им не удалось сколько-нибудь близко подойти к созданию атомной бомбы.

Группа «Алсос» двинулась дальше, к границам Германии, и ее сотрудники находились среди войск, отбивших у немцев Страсбург. Там в университете ученые и военные нашли ценные записи, бесспорно указывающие на то, что германский атомный центр находится где-то в Гогенцоллерне.

Внезапно возникло сильнейшее со дня «Д» волнение: новая фотосъемка с воздуха показала лагеря, в которых трудились заключенные, протянувшиеся линии электропередач и огромную промышленную стройку, продвигающуюся с невероятной быстротой у городка Бизинген, а вскоре после этого берлинское радио объявило, что у немцев уже есть атомная бомба!

В отчаянном стремлении поскорее узнать истину ученые и военные ринулись в Бизинген. Там их ждало разочарование и одновременно огромное облегчение: новый большой завод не был предназначен для производства атомных бомб, а лишь для получения масла из сланца. Они поспешили к другим объектам. В расположенной рядом деревушке Тальфинген в лаборатории за своим столом сидел Отто Ган, первооткрыватель явления ядерного деления; с ним находилось десятка два других ученых. Эти люди стали отрицать, что они пытались создать атомную бомбу и сказали, что все их бумаги с выкладками уничтожены. Но один ученый приветствовал американцев словами: «Я ждал вас»,— и вручил им краткий отчет о своей работе[41].

Потом из сточного колодца были извлечены другие ценные бумаги, сложенные в бочку из под масла. В конце концов несколько немецких ученых убедили остальных все рассказать, и они открыли запасы своей лаборатории: немного тяжелой воды, спрятанной на старой мельнице, некоторое количество окиси урана, закопанной в поле, и, наконец, большой, уходящий в горный склон тоннель — их «реактор».

Посте пережитого напряжения открывшееся реальное положение дел выглядело просто смешным. Их «урановая машина», или «реактор», была настоящей липой. Она не могла ни запускать, ни поддерживать на нужном уровне цепную реакцию. Немцы не умели вырабатывать плутоний и не считали возможным выделение урана-235 из урана-238 (мы знали три способа как это сделать). У них имелся один циклотрон, у нас — более тридцати. Лучшие ученые-атомщики Германии не продвинулись дальше экспериментальной стадии.

При этом, уже находясь в наших руках, они продолжали считать, что мы так сильно отстаем от них, что можем воспользоваться результатами их «бесценной» работы. Проведенная «лазутчиками» секретная кампания оказалась успешно завершенной.

Флетчер Кнебель и Чарлз Бейли 2-й СЕКРЕТ, КОТОРЫЙ ПОМОГ ВЫИГРАТЬ ВОЙНУ.

Американский тяжелый крейсер «Огаста» на большой скорости шел через Атлантику в западном направлении. Было уже почти за полночь и, хотя время еще продолжалось военное — дело было 5 августа 1945 года — но Германию уже победили, война шла в другой половине Земли, и военный корабль, не опасаясь, светился огнями.

В кают-компании, где за кофе сидели офицеры крейсера, царило волнение и любопытство: перед ними только что была слегка приоткрыта завеса будущего.

Этим вечером офицеры «Огасты» устраивали прием в честь президента Трумэна, который возвращался с ними домой после конференции с британскими и советскими союзниками в Потсдаме. За десертом и кофе разговор пошел об этой встрече, и капитан-лейтенант Уолтер Берберич, корабельный врач, задал вопрос, волновавший всех: были ли в Потсдаме приняты какие-либо обязательства, по которым Советский Союз вступит в войну на Тихом океане, чтобы ускорить разгром Японии?

Президент ответил заявлением, которое произвело сильное впечатление на его слушателей, навсегда оставшись у них в памяти. Нет, сказал он, ничего подобного не было. Но возникшие с русскими трудности в Потсдаме не играют никакой роли, потому что Соединенные Штаты имеют теперь новое оружие такой природы и силы, что в помощи русских нет необходимости — как и в помощи какой-либо другой страны.

— Оно такое мощное,— поделился президент,— что один боеприпас эквивалентен 20 000 тонн тринитротолуола.

Трумэн открыл офицерам «Огасты», что это новое оружие создавалось в глубочайшей секретности, что оно уже испытано и что при помощи него можно будет положить конец войне.

— Это крупнейшая ставка в истории,— сказал он в заключение.— На него уже потрачено два миллиарда долларов, и окончательный ответ о его эффективности мы получим в ближайшие дни.

В то время как президент Трумэн ужинал в офицерской кают-компании «Огасты» на Марианских островах[42] в западной части Тихого океана, уже наступило утро следующего дня, и находившиеся там «морские пчелы», как называли военнослужащих морских десантных военно-строительных частей, уже вовсю трудились аж с трех часов, как и во все остальные дни недели на протяжении месяца. Они являлись последним звеном в цепи снабжения фугасными и зажигательными бомбами, поддерживавшегося с невероятным напряжением 20-м бомбардировочным командованием. Бомбардировщики В-29 генерал-майора Кертиса Лемэя сбросили в июле на японские города 40000 тонн бомб, а в четверг 2 августа его летчики отметили годовщину военно-воздушных сил армии Соединенных Штатов, сбросив в один день рекордное их количество: 6632 тонны.

В то воскресенье на Гуаме находился Уильям Лоуренс, репортер нью-йоркской «Таймс», передавший такую телеграмму в свою газету:

«Тут имеется на удивление много людей, так же как и в Соединенных Штатах, которые думают, что японцев можно принудить к безоговорочной капитуляции, не прибегая даже к частичному вторжению. Существование такого мнения здесь более важно, потому что большинство людей, которые его высказывают, носят звезды на погонах и, следовательно, можно предполагать, знают, о чем говорят».

Лоуренс также признался в своем сообщении, что он не разделяет эту точку зрения, и побился об заклад в десять долларов с одним «однозвездным офицером», который утверждал, что война продлится не дольше трех месяцев.

В 13-м американском полку морской пехоты из состава 5-й дивизии морской пехоты, пополняющейся и пересос-редотачивающейся на Гавайях, подобных пари не заключали. Выведенная в марте с Иводзимы после кровопролитных боев, дивизия была готова к новому делу: высадке на Кюсю, самом южном из японских островов, и данная перспектива несколько мешала солдатам 13-го наслаждаться прелестями островов в полной мере.

Третьим батальоном командовал майор Уильям Миллер, который сражался с японцами и на Гуадалканале, и на мысе Глостер. Теперь он принимал участие в планировании вторжения, при котором оценка начальных потерь в 100 тысяч казалась ему сильно заниженной.

Всего в операции должны были принять участие 750 тысяч человек.

На радиолокационной станции, оснащенной 181 мощным радиопередатчиком, которая размещалась на редисочном поле за чертой Токио, несла круглосуточную вахту команда радиотехников из японских военно-морских сил. Они принадлежали к подразделению «Яматода» войск связи и должны были засекать и записывать все радиосигналы американских передатчиков. В этот день, ранним утром 6 августа, проработавшие ночную смену люди опять перехватили позывной, который они впервые услышали почти три недели назад. Было установлено, что передатчик находится на острове Тиниан и, слушая этот позывной почти каждый день всю вторую половину июля, радиооператоры стали условно обозначать его как «Новое оперативное подразделение». Криптографы в Токио не могли взломать код, но операторы-радиоперехватчики, как опытные радисты, сразу узнавали по индивидуальности почерка посылающего в эфир свои точки и тире американского оператора.

И вот теперь они снова поймали этот позывной. Для японцев он был просто одним из многих перехваченных сигналов, который надо было внести в журнал и доложить о нем. Они тогда не могли знать, что «Новым оперативным соединением» на самом деле была 509-я бомбардировочная авиагруппа, чьей конечной миссией предполагалось завершение войны сбрасыванием первой атомной бомбы.

За три сотни миль к востоку от Тиниана в сторону восходящего солнца двигалось мощнейшее ударное соединение кораблей. Еще двадцать четыре часа назад 3-й американский флот спешил к указанным ему целям в Южной Японии, но потом вдруг был получен приказ разворачиваться и уходить обратно в океан. Его адмиралы были раздосадованы и рассержены. Контр-адмирал Спраг, командовавший 2-м авианосным дивизионом, собрал у себя во флагманской кают-компании на «Тай-кондероге» своих офицеров тактической разведки.

— Что, черт возьми, за странный способ ведения войны? — раздраженно вопрошал он, размахивая приказом. — Что вообще происходит? И для чего существует моя разведка?

Приказ из штаба Тихоокеанского флота гласил:

«Является крайне важным не создавать помех действиям 509-й бомбардировочной авиагруппы. В соответствии с этим всем приказывается не посылать самолеты в полеты над Кюсю и западным Хонсю до поступления специальных распоряжений».

У офицеров Спрага не было ответов на вопрос начальника. Совещание закончилось тем, что каждый из присутствовавших положил в общую кучу один доллар и запечатанную записку со своим предположением о происходящем, чтобы вскрыть потом. Лейтенант Эдвин Стивенс из Нью-Йорка вспомнил одну беседу на коктейле в 1941 году со своим другом-физиком, который поведал ему, что ученые заняты тем, что пытаются расщепить атомное ядро, чтобы научиться высвобождать огромное количество энергии, и теперь он нацарапал на своем листке что-то о «ядерной энергии».

Другой офицер, лейтенант Джеймс Роу-младший, перед войной был помощником Рузвельта в Белом доме, и он написал, что, возможно, делаются попытки положить конец войне путем переговоров, которые, вероятно, сейчас идут, и планируемый удар был отложен по этой причине.

В какой-то степени были правы и Роу и Стивенс, но банк сорвал не Роу. Он ошибся со временем: попытки переговоров имели место, но к 6 августа 1945 года они уже закончились.

18 июня Высший военный совет Японии согласился с предложением, сделанным через нейтральные страны, что должны быть предприняты усилия для заключения мира. Такую готовность никак нельзя было назвать решением о капитуляции, но она представлялась началом.

В тот же самый день в Вашингтоне также состоялось секретное заседание военных советников президента Трумэна, но прямо противоположной направленности. В конце совещания президент одобрил, поставив свою печать, план «Олимпик» — план вторжения на Японские острова; его предполагали осуществить в ноябре.

Война, однако, была не единственным пунктом в повестке дня Гарри Трумэна на 18 июня. Соединенные Штаты, готовясь к последнему сражению, так же как и Япония, тоже искали пути к заключению мира. В этот же день с Трумэном в частном порядке встретился помощник государственного секретаря Джозеф Грю. Он стал убеждать президента дать Японии шанс сохранить ее императора в случае капитуляции, аргументируя тем, что такое предложение значительно облегчит ее принятие. Грю посоветовал, чтобы Трумэн выпустил обращение с призывом японцев к сдаче и обещанием сохранить тогда микадо на троне. (Этот вариант также поддерживал и военный министр Генри Стимсон.) Трумэн ответил Грю, что ему нравится идея, но он хочет сначала переговорить с союзниками в Потсдаме, и попросил выступить его с этим предложением на заседании Большой тройки.

В Потсдаме 24 июля состоялась пятнадцатиминутная беседа Трумэна с военным министром Стимсоном. Последний узнал от государственного секретаря Джеймса Бирнса, что в ультиматуме, который был одобрен Трумэном и Черчиллем, было решено специально не упоминать об императоре; сочли уместным ограничиться заявлением, что форму государственного правления Японии будет выбирать японский народ.

На следующий день Трумэну, как президенту, предстояло принять важное решение — 25 июля он одобрил приказ о применении атомной бомбы, в случае если японцы откажутся подчиниться Потсдамскому ультиматуму. Приказ был подписан в Вашингтоне, затем переправлен через Тихий океан на остров Тиниан.

26 июля Соединенные Штаты и Великобритания вместе с Китаем, поставившим свою подпись, и выразившим свое одобрение Советским Союзом, без которого, конечно, было никак нельзя обойтись, издали Потсдамскую декларацию.

В Японии, как и предупреждали Стимсон и Грю, немедленно возникло беспокойство, связанное с тем, что в ультиматуме никак не оговаривался будущий статус императора. Высший военный совет и кабинет министров не могли принять его в том виде, как он был составлен, и кабинет после долгих обсуждений решил не отвечать на него и просто проигнорировать, или «мокузацу» (буквально «тихо убить»), ультиматум.

Трумэн принял свое решение вскоре после того, как Сталин сообщил ему, что предложения японцев о посредничестве продолжают рассматриваться Советским Союзом как «слишком неопределенные», чтобы быть принятыми к рассмотрению. Такое отношение Сталина вместе с докладом, что Япония решила проигнорировать Потсдамский ультиматум, оставили президента в убеждении, что теперь у него нет иного выбора, кроме как сохранить приказ, который он отправил на Тиниан 25 июля, в том виде, в котором он был составлен. А тем временем на этом крошечном островке уже вовсю шла подготовка события, которому предстояло смести все дипломатические и политические тонкости и ухищрения одним адским ударом.

Первые шаги, которые привели к этому событию, были сделаны шесть лет назад.

В январе 1939 года американские газеты опубликовали новость, что германские ученые добились успеха в расщеплении атома. Посвященным было ясно, что теперь Гитлер в принципе может получить в свои руки оружие небывалой мощности. Лео Сциллард, выдающийся венгерский ученый, оставивший свои эксперименты в лабораториях Германии и уехавший из страны с приходом к власти Гитлера, отправился со своим другом-физиком, тоже венгром, к Альберту Эйнштейну, проживавшему в своем летнем доме на Лонг-Айленде. Выступая от целой группы ученых, они решили убедить Эйнштейна предупредить президента Рузвельта об имевшем место в Германии атомном прогрессе. Эйнштейн не был связан с последними ядерными исследованиями, но его помощь представлялась крайне необходимой. Он согласился написать Рузвельту письмо. После этого венгерские физики заручились поддержкой нью-йоркского финансиста Александра Сейчса, являвшегося неофициальным советником президента (своего рода Бернардом Барухом второго эшелона[43]), который пообещал вручить это письмо лично.

Франклин Делано Рузвельт сидел один за завтраком в кабинете на втором этаже Белого дома, когда пришел Сейчс.

— Какая блестящая идея вас привела ко мне на этот раз? — весело спросил президент.

— Вспомнилась одна история,— ответил Сейчс и рассказал ему об утерянных возможностях Наполеона Бонапарта. Для его планов завоевания Англии серьезное препятствие представляли приливы и отливы Ла-Манша, затруднявшие действия флота вторжения. Молодой американский изобретатель Роберт Фултон предложил, чтобы Франция построила флот из паровых судов, который преодолел бы Ла-Манш с легкостью. Наполеон отверг эту идею как чересчур фантастическую. Как, спросил Сейчс, могла бы измениться история Европы, если бы Наполеон послушал Фултона? А в мире 1939 года кто первый создал условия ученым-атомщикам для их поисков путей создания оружия неизвестной доселе разрушительной силы?

Пока Рузвельт слушал, его лицо постепенно озаряла его знаменитая широкая улыбка. Вызвав бригадного генерала Эдвина «Па» Уотсона, служившего у него секретарем, он вручил ему все имеющиеся по этому делу сведения.

— Па,— сказал президент,— нам необходимо действовать.

С этого момента у правительства Соединенных Штатов появился интерес к атомной бомбе.

В течение двух лет дела в этом направлении шли ни шатко ни валко, несмотря на то, что Гитлер тем временем захватил Европу, а японские армии покатились по Индокитаю. Нескоординированные атомные исследования проводились в нескольких американских университетах, при этом энтузиасты-ядерщики страдали от нехватки денег и тупой инертности вашингтонских чиновников. Только летом 1941 года в Национальном комитете по исследованиям в Вашингтоне был сформирован «урановый отдел», и лишь в конце того же года правительство оказало ему реальную поддержку. Тогда Ванневар Буш, председатель Управления научных исследований и разработок, доложил президенту Рузвельту о достигнутых на тот момент успехах и получил обещание о предоставлении ему новых людей и денег под исследования. 6 декабря Буш объявил своим коллегам о начале нового напряженного этапа работы, и их энергичные усилия не оказались преждевременными: на следующий день самолеты с японских авианосцев бомбили Перл-Харбор, и Соединенные Штаты объявили войну странам Оси.

То, как продвигались дела на атомном исследовательском фронте, было исключительно американским чудом. Нация, добившаяся в промышленности множества достижений, теперь в строжайшей секретности приступила к самому необыкновенному научно-промышленно-военному предприятию, когда-либо затевавшемуся человеком. Даже годы спустя многие из тех, кто играл в нем ведущие роли, все никак не могли свыкнуться с мыслью, что все это действительно состоялось.

К концу лета 1942 года «инженерам проекта Манхэттен», как условно назывались разработчики атомной бомбы, был присвоен приоритет ААА. В сентябре руководство работами взял на себя бригадный генерал.

Лесли Гроувз, 46-летний военный инженер из Вест-Пойнта, и принялся — не представляя себе ни технологии, ни материала и не имея проектов — превращать невидимую систему из теории, уравнений и научной веры в практическое военное средство.

Размах «манхэттенских» работ был просто ошеломляющим. Так как никто не мог однозначно сказать, какой из трех способов разделения U-235 (урана-235) был лучшим, разработки велись по всем трем. Каждый из них требовал немалых денег и каждый постоянно порождал различные проблемы. Хотя к лету 1945 года было выработано менее 100 фунтов расщепляемого материала, необходимых для производства трех бомб, платежная ведомость участвовавших в проекте, когда он был в пике, и в смежных работах людей включала более полумиллиона фамилий, что было равносильно по численности тридцати пехотным дивизиям.

«Проект Манхэттен» стал плавильным котлом американской науки. Такие отечественные гении, занятые в новой области, как Роберт Оппенгеймер, объединились с физиками английской атомной программы и учены-ми-беженцами из Италии, Германии и Венгрии. Докторов наук было больше, чем клерков, а нобелевские лауреаты выступали просто целыми шеренгами.

Уже через несколько месяцев после учреждения Манхэттенского проекта была достигнута историческая победа. В полдень 2 декабря 1942 года на корте для игры в скуош под футбольными трибунами Чикагского университета ученые провели первую управляемую человеком цепную реакцию. Аппарат эксперимента был грубым по современным стандартам, но уже до наступления темноты физики знали, что осуществленный ими процесс деления со временем может быть положен в основу оружия колоссальной мощности.

При этом возникли трудноразрешимые практические проблемы. Ученые рассчитали, что фунт U-235 (кусочек размером с мячик для гольфа) высвободит энергию, эквивалентную, примерно, 9000 тонн тринитротолуола. Однако самого по себе одного фунта этого вещества было недостаточно для получения цепной реакции. Для производства взрыва его требовалось определенное количество, так называемая критическая масса, вес которой еще известен не был; компоненты же этой массы ученые должны были держать раздельно друг от друга, так как их соединение означало мгновенный атомный взрыв.

Для разрешения таких проблем в ходе Манхэттенского проекта была построена бомбовая лаборатория в пустынных столовых горах недалеко от Лос-Аламоса в Нью-Мексико, ее научным руководителем назначен Оп-пенгеймер. Установленные там правила по соблюдению секретности, как и в других научно-исследовательских центрах, были очень строгими. Как следствие этого, лишь немногие из граждан Америки имели подозрение, что в стране разрабатывается новейшее оружие.

Тем временем генерал Гроувз уже пестовал другой проект в другой пустыне. С тем чтобы надежно обеспечить сбрасывание пока не существующей атомной бомбы на вражеские цели, 1500 офицеров и нижних чинов были собраны в отдельную 509-ю смешанную авиагруппу, ставшую единственным полностью укомплектованным и обеспеченным подразделением в военно-воздушных силах. 509-й было предоставлено все необходимое для боев и функционирования: самолеты, боевые технические средства, транспорт, средства технического обслуживания и ремонта и продовольствие, а люди туда отбирались очень тщательно.

Для выполнения главного задания генерал Генри «Хоп» Арнольд, командующий ВВС армии США, выбрал полковника Пола Тиббетса-младшего. 29-летний, приятной наружности летчик Тиббетс показал себя первоклассным пилотом-бомбардировщиком в Европе, где ему также пришлось перевозить генерала Марка Кларка, а затем Эйзенхауэра из Англии в Гибралтар, когда осуществлялось вторжение союзников в Северную Африку.

В течение часа после своего назначения Тиббетс чувствовал себя так, как будто внезапно очутился на планете другой цивилизации. Его посвятили в тайну расщепленного атома, рассказали, что ожидают получить от этого в военном плане, и сообщили, что если атомная бомба будет сделана, он станет пилотом, который сбросит первую. Ему также поручалась организация летных ядер 509-й авиагруппы и выбор тренировочного поля по его усмотрению. Когда Тиббетс отправился на своем В-29 на его поиски, его первой остановкой стал У эндовер в штате Юта, и дальше он уже не полетел. Уэндовер был обширным пустынным регионом, лежавшим в 125 милях от Солт-Лейк-Сити.

509-я с самого момента своего основания отличалась от других авиационных групп. Тиббетс обязал своих старших офицеров соблюдать секретность, не проинформировав их, что именно они должны скрывать. Тренировочные летные операции новой авиагруппы не походили ни на одну из тех, в которых пилотам приходилось участвовать прежде. Бомбометание проводилось неизменно с высоты 30000 футов, и каждый самолет постоянно сбрасывал только одну 10000-фунтовую бомбу. При этом отрабатывалось, главным образом, визуальное бомбометание, что немало озадачивало ветеранов-бомбардиров, так как ясные дни, необходимые для такого бомбометания, были в такое время года редкостью при ведении воздушной войны над Европой и обещали быть редким явлением над Японией.

Для посвященных в манхэттенские секреты, конечно, все было понятно. Тренировки с одиночными бомбами имитировали предстоящий атомный полет с единственной загруженной в бомбовый отсек бомбой стоимостью сотни миллионов долларов. В такой ситуации мы просто не могли позволить себе промахнуться мимо цели, а бомбометанию по радару полностью доверять было нельзя.

После сбрасывания своих имитационных бомб пилоты практиковались в совершении уже совсем необычного маневра. Чтобы не попасть под взрыв и избежать последующих ударных волн, сбросивший бомбу самолет, как подсчитали ученые, должен был находиться за восемь миль в тот момент, когда она взорвется 43 секунды спустя. Поэтому пилоты делали резкий разворот на 158 градусов и начинали резко пикировать, чтобы набрать скорость. Чтобы максимально облегчить свои самолеты, они снимали с них все вооружение, за исключением пулеметов в хвосте. Последнее обстоятельство особенно сбивало с толку не посвященных в атомный секрет летчиков.

Тем временем не ослабевали титанические усилия по созданию атомной бомбы. К 30 декабря 1944 года Гроувз посчитал возможным объявить конкретные сроки. «Первая бомба будет готова приблизительно к 1 августа 1945 года»,— написал он в докладной записке начальнику штаба генералу Джорджу Маршаллу. Так как уже поздно было использовать бомбу против Германии, где нацистский режим приближался к своему концу, Гроувз предложил, чтобы озаботилось тихоокеанское военно-морское командование: 509-й авиагруппе требовалась база, откуда самолеты могли бы достигнуть Японии. Генерал Маршалл, Стимсон и Рузвельт дали свое добро.

Для базирования 509-й авиагруппы был выбран остров Тиниан в удерживаемом американцами Марианском архипелаге. Ровная известняковая поверхность около шести миль в ширину посередине и тринадцати миль в длину делала остров идеальным стоявшим на якоре авианосцем, а его малые размеры как нельзя лучше отвечали требованиям секретности.

5 апреля военное министерство одобрило кодовое название «Centreboard» для операции сбрасывания атомной бомбы на Японию. А в конце апреля люди Тиббетса, у которых имелось уже пятнадцать «разоруженных» В-29, стали перебираться за океан.

Почти сразу после своего прилета на Тиниан 509-я стала островной достопримечательностью. Радио «Роза Токио» немедленно, правда без упоминания цели этой передислокации, поздравило ее состав с прибытием, но это были последние «официальные» известия, которые получили летчики других бомбардировщиков об этой странной авиачасти. Собственная военная полиция 509-й авиагруппы быстро обнесла колючей проволокой зону ее расположения и установила по периметру пулеметы. Чтобы пройти за эту ограду, даже генерал должен был показывать пропуск.

Наибольшее же удивление у экипажей других В-29 вызывали полеты 509-й. Ни Тиббетс, ни его люди не принимали участия в массированных авианалетах — и не смотрели потом с тоской на опустевшие койки невернувшихся товарищей. Вместо этого они отправлялись в самостоятельные полеты, бомбили при случае отдельные удерживаемые японцами острова или совершали перелеты за 3000 миль к японским городам, чтобы сбросить на них всего по одной бомбе — во всяком случае, такие слухи ходили в штабе авиакрыла.

Указанный генералом Гроувзом срок создания атомной бомбы — 1 августа — был определен с поразительной точностью. Местом, которое выбрали для ее испытания, явилась обширная зона бесплодной земли в Нью-Мексико, в пятидесяти милях от Аламогордо, время —

5.30 утра 16 июля. В этот день со вспышки, осветившей небеса на 250 миль вокруг, с эпицентром, горевшим ярче тысячи солнц, началась новая атомная эра. Гигантская огненная сфера с темно-фиолетовыми и оранжевыми разводами растянулась на целую милю, земля вздрогнула, мощнейший порыв раскаленного воздуха понесся во все стороны всесокрушающей волной. 100-футовая башня, на которой была помещена бомба, испарилась. До отнесенных на десять миль наблюдательных постов страшный грохот, последовавший за мгновенно произошедшей цепной реакцией, дошел многие секунды спустя. Вертикально вверх поднялся огромный столб белого дыма, превратившийся затем в гриб высотой 40 000 футов. По всему Юго-Западу местные жители слышали «удар грома и видели какое-то странное солнце, которое, казалось, взошло, а потом опять село». Находящаяся за мили от взрыва слепая женщина закричала, что она увидела свет.

Для правдоподобного объяснения такого сверхъестественного явления газетчикам в Альбукерке был вручен пресс-релиз, который приготовили заранее:

«Ранним утром на удаленной воздушной базе Аламогордо взорвался склад боеприпасов, вызвав яркую вспышку, которую, как сообщили, было видно даже в Гэллапе, в 235 милях к северо-западу».

Ученые переживали полный триумф. «Результаты испытания превзошли все наши самые оптимистические надежды»,— написал генерал Гроувз в своем конфиденциальном докладе, переданном министру Стимсону в Потсдаме. Выделившуюся при взрыве бомбы энергию оценили как эквивалентную 20 тысячам тонн тринитротолуола, как и предсказывалось.

Через несколько дней после испытания генерал Карл Спаатс был вызван из Европы в Вашингтон. В связи с его новым назначением командовать стратегической авиацией на Тихом океане генералу были даны устные приказы, которые он наотрез отказался принять.

— Послушай, Том,— сказал он генералу Томасу Хэнди, занимавшему должность начальника штаба, пока генерал Маршалл находился в Потсдаме,— если мне предстоит убить тысячи людей, я не стану делать это по устным приказаниям — хотелось бы иметь их на листе бумаги.

Хотя это шло вразрез с принятыми правилами (чем меньше писанины, тем меньше шансов для нарушения секретности), Спаатс получил свою бумагу.

Решение сбросить атомные бомбы на Японию имело немало противников и сопровождалось месяцами душевных терзаний и переоценок ценностей. С самого начала Манхэттенского проекта часть ученых втайне надеялась, что их исследования не увенчаются успехом, и когда атомная бомба все-таки была создана, многие из них стали писать страстные обращения и петиции с просьбой не использовать ее.

Среди военных лидеров адмирал Уильям Леги даже не пытался скрывать своего отвращения к атомной бомбе, а контр-адмирал Льюис Страусс и генерал Хэп Арнольд высказывались за ее применение лишь со значительными оговорками. Генерал Дуайт Эйзенхауэр говорил об этом вопросе в Потсдаме, надеясь, что бомба не будет использована против Японии. Однако большинство военных руководителей считало, что применение новой бомбы не поднимает никаких новых этических вопросов, по существу ничем не отличаясь от фугасных или зажигательных бомб, учитывая, что массированная бомбежка гражданского населения стала во второй мировой войне обычным делом. (В ночь на 9 марта, например, зажигательными бомбами было сожжено шестнадцать квадратных миль Токио, при этом погибло 78 000 жителей.).

Временный комитет, назначенный президентом Трумэном, рекомендовал, чтобы бомба была сброшена на Японию как можно скорее безо всякого особого предупреждения. Чтобы след от взрыва получился максимально четким, было решено взорвать атомное средство над городом, который сравнительно мало пострадал от бомбардировок. К этому времени таких городов в Японии осталось совсем немного, и подлежащий рассмотрению список включал всего четыре названия: Киото, Кокура, Ниигата и Хиросима (Нагасаки включили в последний момент). В конечном итоге число городов-целей первой очереди было уменьшено до одного. 2 августа на Гуам был послан сверхсекретный приказ, предписывающий, чтобы бомба была сброшена 6 августа, основная цель — городская промышленная зона Хиросимы.

Хиросима была известна в Японии как место, где росли исключительно красивые ивы. Этот большой портовый и промышленный город, который был приговорен теперь к смерти, на протяжении трех с половиной лет войны сотрясали разрывы всего двенадцати вражеских авиабомб. Но жители города отдавали себе отчет, что военная ситуация уже давно складывается не в их пользу. В доках, где производилась погрузка почти всех солдат, отправляющихся сражаться на юго-западный тихоокеанский театр военных действий, над большими портовыми сооружениями висела мертвая тишина. Гай-зенкан, «Зал Триумфального Возвращения», ще солдаты выслушивали последние инструкции и наставления, теперь был пуст. В городе, прежде кишевшем направляющимися за моря войсками, которых постоянно в нем находилось не меньше 100 тысяч, теперь стояла только одна дивизия, причем она предназначалась не для нападения, а для обороны. Включая части поддержки, в Хиросиме находилось около 24 тысяч солдат. Прежде постоянно загруженная гавань тоже пустовала. Американские самолеты сбросили так много мин в воды Внутреннего моря, что до Хиросимы смогло добраться лишь несколько судов.

Понедельник 6 августа 1945-го в Хиросиме немногим отличался от других понедельников этого года дефицитов, поражений, эвакуаций и принудительных работ. Почти в каждом доме женщины готовили завтрак на маленьких угольных горелках, которые служили японцам в их домах и кухонными плитами и обогревателями. Занятые многочисленными обыденными утренними делами, многие жители города не обратили особого внимания на сигнал воздушной тревоги, прозвучавший в семь часов девять минут. Те, кто посмотрел в небо в направлении слабо доносившегося гудения, увидели, если их зрение было достаточно острым, одинокий, очень высоко летевший В-29. Вероятно, это был самолет разведки погоды, один из тех, что часто появлялись по утрам. Он дважды пролетел над городом и в 7.25 направился в сторону моря. В 7.31 был дан сигнал отбоя.

Этот одиночный В-29 действительно был разведчиком погоды. Он назывался «Страйт Флэш», и приказ, которым самолет был послан на облет Хиросимы, значился как «Особое бомбардировочное задание №13». На такие же задания посылались семь из тринадцати бомбардировщиков Тиббетса.

4 августа семь экипажей этих бомбардировщиков были собраны в хижине, где проводились инструктажи, и капитан I ранга Уильям Парсонз, который должен был подготовить бомбу к сбрасыванию, показал им кадры атомного испытания в Аламогордо. После просмотра этого жуткого и величественного зрелища каждый из присутствующих понял, почему пилотов заставляли практиковаться в умении резко отваливать в сторону, разворачиваться и на большой скорости уходить. Парсонз также предупредил летчиков, чтобы они не пролетали через облако гриба из-за опасности радиоактивного облучения, и честно сказал, что никто не может быть уверен в том, что именно произойдет.

Следующий день, 5 августа, был очень жарким, от неумолимо палящего солнца в хижине-бомбосборочной 509-й авиагруппы собрались ученые, техники, чины военной полиции, агенты контрразведки и высшие офицеры ВВС, чтобы с благоговением последний раз глянуть на висевшую там на цепях атомную бомбу.

Около четырнадцати футов в длину и пяти футов в диаметре бомба весила чуть меньше 10 000 фунтов. Расщепляющаяся начинка составляла менее половины процента этого веса и была упакована внутри, как однажды заметил Оппенгеймер, «подобно маленькому бриллианту в огромном куске ваты». Взрыватель должен был быть установлен на 1850 футов. Когда падающая бомба достигнет этой высоты, детонатор воспламенит взрывной заряд, который бросит маленький кусочек U-235 co скоростью 5000 футов в секунду к куску U-235 большего размера со встречной вогнутой конической поверхностью. В момент их соединения и произойдет атомный взрыв.

(Этот главный кусок-мишень урана на Тиниан доставили два специальных курьера в свинцовом цилиндре размером с банку из-под картофельных чипсов. Данный им перед отправлением приказ однозначно гласил: ни при каких обстоятельствах не спасать свои жизни, прежде чем не будет спасен U-235. Если бы корабль начал тонуть — это был тяжелый крейсер «Индианаполис»— U-235 следовало погрузить на первую же спущенную на воду моторную лодку или спасательный плот. Крейсер вышел на Тиниан из Сан-Франциско и, остановившись лишь на несколько часов в Перл-Харборе для дозаправки, 26 июля доставил свой важный груз на остров^[44]. Три более мелких куска и-235были привезены на Тиниан по воздуху тремя разными самолетами, и каждый из них сопровождал занятый в Манхэттенском проекте агент-контрразведчик.).

6 августа, примерно в полночь, капеллан 509-й авиагруппы произнес короткую молитву за успех предстоящей миссии. После этого члены семи экипажей позавтракали, и в 1.37 три самолета полетели на метеоразведку к Хиросиме, Кокуре и Нагасаки. (В случае если бы над Хиросимой оказался туман, в качестве цели выбрали бы один из двух другох городов.).

Спустя час с лишним — это было в 2.45 — тяжело нагруженный бомбардировщик Тиббетса «Энола Гэй» (названный так в честь его матери) побежал по взлетной коралловой полосе и, оставив до ее конца лишь несколько ярдов, оторвался от земли. Вслед за ним с двухминутными интервалами взлетели два других В-29: один чтобы измерить силу взрыва и радиацию, другой для фотографирования. Четвертый В-29, который должен был ожидать на Иводзиме и быть готовым повезти бомбу дальше, в случае если бы у «Энолы Гэй» случились какие-нибудь поломки, отбыл ранее. Особое бомбардировочное задание №13 вступило в главную стадию.

Поднявшись в воздух, «Энола Гэй» столь стремительно взмыла вверх, что ее корпус задрожал от натуги. Члены экипажа облегченно вздохнули, когда Тиббетс набрал необходимую высоту и креном влево выровнял курс на Иводзиму, лежавшую в 622 милях к северу. На четырех тысячах футов Тиббетс сбавил скорость до крейсерской. Парсонз выбил погасшую трубку и, спустившись в передний бомбовый отсек, приступил к постановке бомбы на боевой взвод. Его работа заняла около 25 минут.

Помимо того, что это оружие, теперь полностью снаряженное и готовое к применению, имело совершенно новую, ядерную природу, оно имело хитроумнейшую электронную начинку. После его сбрасывания на 15 секунд включался целый ряд сложных запирающих таймеров, с тем чтобы взрывное устройство случайно не сработало за это время. Другой ряд устройств предохранял бомбу от взрыва выше 10 000 футов. После 15 секунд падения барометрические датчики запускали радиозапалы на высоте 1850 футов. Было установлено четыре таких запала, по крайней мере два из которых должны были сработать точно на нужной высоте, чтобы произошла детонация. Все эти устройства осуществляли свои действия в течение рассчитанных 43 секунд с момента сброса бомбы, после чего должен был произойти взрыв.

Чтобы застраховаться от каких-либо механических поломок, с помощью радиолокационного бомбардировочного прицела на борту самолета осуществлялся контроль электрических цепей внутри бомбы. Каждые полчаса во время полета происходила их проверка, и каждый элемент цепей должен был постоянно высвечиваться на панели прицела, в противном случае бомбу следовало привезти обратно на Тиниан.

В 4.55, как раз после наступления рассвета, «Энола Гэй» встретилась над Иводзимой с двумя В-29, которые должны были ее сопровождать, и, выстроившись широким клином и сохраняя полную радиотишину, три огромных самолета взяли курс на северо-запад в направлении японского острова Сикоку. После этого Тиббетс вызвал всех членов экипажа по селекторной связи. С этого момента, сказал он, каждый из них должен постоянно находиться у своего аппарата, а когда они достигнут берегов Японии, все селекторные переговоры будут записываться.

— Это для истории,— пояснил Тиббетс.— Так что следите за своим языком. Мы несем первую атомную бомбу.

Это был первый раз, когда большинство членов команды услышало это фразу.

В 7.09 далеко впереди них самолет разведки погоды «Страйт Флэш» достиг пригородов Хиросимы. Над Японией, насколько хватало глаз, стояла сильная облачность. Однако несколько минут спустя над городом небо прояснилось, и он стал хорошо виден. С той точки, откуда «Энола Гэй» должна была сбросить свой смертоносный груз, город внизу был так хорошо виден, что летчики могли разглядеть зеленые пятна растительности. Десятимильный просвет в густых облаках был словно знаком судьбы, обрекающей город на уничтожение.

В 7.25 со «Страйт Флэш» передали по радио сообщение о ситуации с заключением: «Совет: бомбить как основную цель». Расшифровав радиограмму, Тиббетс повернулся к стоявшему рядом штурману Теодору Ван Кирку и сказал: «Хиросима».

В 7.50 «Энола Гэй» пересекла черту побережья Сикоку, и экипаж облачился в свои защитные противозенитные костюмы. На пульте мониторинга было видно, что все электрические контуры бомбы находятся в порядке и какие-либо радиопомехи со стороны японцев отсутствуют.

К 8.09 в просвете между облаками обозначились очертания Хиросимы.

— Сейчас начнем заход на цель,— объявил по внутренней связи Тиббетс.— Как только услышите звуковой сигнал, не забудьте надеть очки на время вспышки.

Все члены экипажа имели специально изготовленные защитные очки на кристаллах хины, которые пропускали только один цвет, лиловый.

Лежавшая внизу Хиросима, открытая и беззащитная, предстала глазам бомбардира майора Тома Фереби, смотревшего на нее через бомбовый прицел с высоты 31 600 футов, уже знакомой по снимкам аэрофоторазведки. Точка прицеливания — центр главного моста через самый широкий рукав реки Ота — приближалась к кресту нитей прицела.

— Я поймал ее,— наконец сообщил Фереби и приступил к установлению автоматической синхронизации взрывного устройства бомбы, до сбрасывания которой теперь осталась только одна минута. Через сорок пять секунд он передал по связи звуковой сигнал, означавший, что через пятнадцать секунд произойдет бомбосбрасывание.

В 8.15 плюс семнадцать секунд створки бомбового отсека раскрылись, и самолет, мгновенно облегченный на десять тысяч фунтов, дернуло вверх. Тиббетс накренил машину вправо на шестьдесят градусов и стал резко разворачиваться на сто пятьдесят восемь градусов. Вираж был таким крутым, что фюзеляж бомбардировщика заскрипел.

Торопливо предупредив Боба Карона, хвостового стрелка, чтобы он сообщал обо всем, что увидит, Тиббетс начал мысленный отсчет сорока трех секунд. Каждое мгновение казалось бесконечным.

— Уже видно что-нибудь? — спросил он стрелка примерно через тридцать пять секунд.

— Нет, сэр,— послышалось из динамика.

Первый лейтенант Моррис Джеппсон, сидевший за пультом, с которого велся контроль за электрическими контурами бомбы, начал собственный отсчет и теперь уже был близок к концу: 40... 41... 42... Джеппсон остановился. «Не взорвалась»,— мелькнуло у него в мозгу.

В тот же самый момент мир перед глазами Боба Карона обратился в лиловую вспышку. Его глаза непроизвольно зажмурились под очками. Я, должно быть, ослеп, подумал он. Даже когда он смотрел через очки прямо на солнце секундой ранее, его было видно совсем слабо.

Карон был слишком потрясен в первые мгновения, чтобы сообщать что-то по внутренней связи. Он продолжал смотреть на взрыв, который за промежуток времени слишком короткий, чтобы его можно было измерить секундомером, превратился в огненный шар 1800 футов в диаметре и с температурой в центре сто миллионов градусов.

Хиросимы больше не существовало.

Сигнал отбоя в Хиросиме, прозвучавший 6 августа в 7.31 утра, мало что изменил в темпе жизни города. Большинство людей были слишком заняты, или слишком ленивы, чтобы уделять тревоге внимание. Удаление одинокого высоколетящего В-29 — самолета метеоразведки — вызвало среди населения не больше движения, чем его появление 22 минуты назад.

В 8.15 те немногие люди в Хиросиме, которые заметили появление новых, летевших клином самолетов, увидели, как в небе раскрылись три парашюта — с самолета-лаборатории сбросили приборы, которые должны были измерить и передать интенсивность и радиоизлучение вспышки. Глядя на парашюты, японцы оживились, думая, что с вражескими самолетами что-то не в порядке, и их экипажи начали спасаться.

Три четверти минуты в ясном небе над городом висели лишь три белых парашюта. Затем внезапно, безо всякого звука, над Хиросимой не стало неба.

Те, кому удалось пережить первое мгновение атомного взрыва над Хиросимой, вспоминали очень яркий и чистый свет, ослепляющий, поражающий воображение и внушающий благоговейный ужас красотой и многоцветием. Один очевидец описывал вспышку, которая из белой, увеличиваясь и распускаясь, стала розовой, а затем голубой. Другим казалось, что они видели «пять или шесть ярких цветов». Некоторые увидели просто «золотые вспышки» среди белого света, что вызвало у них ассоциацию — и это было, наверное, наиболее распространенным описанием — с огромной фотографической лампой-вспышкой, полыхнувшей над городом. Все впечатления были зрительными. Если и был какой-то звук, то его никто не запомнил.

Тысячи же людей вообще ничего не увидели. Они просто были обращены в пепел на том месте, где стояли, лучистым жаром, превратившим центр Хиросимы в гигантскую печь. Тысячи других жили дольше них, наверное, на секунду или две, чтобы быть изрезанными битым оконным стеклом, осколки которого неслись взрывной волной, или погибнуть под стенами, балками, каменными обломками или другими частями рухнувших строений, оказавшись на их пути.

Из-за определенных факторов и их сочетания произошли большие разрушения, чем рассчитывали ядерные эксперты. Во-первых, это точность бомбометания. Майор Фереби осуществил прицеливание почти совершенно: несмотря на то обстоятельство, что ее сбросили с быстролетящего самолета за три мили, если мерить по земле, и почти за шесть миль по воздуху, бомба взорвалась на расстоянии чуть больше двухсот ярдов от установленной точки прицела.

Затем — время взрыва. По всей Хиросиме тысячи печурок были полны горящих углей из-за готовящегося завтрака, и почти каждая печка, опрокинутая мощной взрывной волной, превращала в факел построенный из дерева и бумаги дом. Оппенгеймер предполагал, что большинство жителей будет находиться в бомбоубежищах, и оценил предстоящие потери японцев в 20 000 человек. Но специальной тревоги не прозвучало (небольшие соединения самолетов много раз пролетали над городом, не сбрасывая бомб), и большинство людей спокойно продолжало заниматься своими делами. Как следствие этого, число жертв составило более 70 тысяч человек.

За начальной вспышкой последовал целый ряд смертоносных эффектов. Сначала возник жар. Он длился всего лишь мгновение, но был таким сильным, что плавилась черепица на крышах, выжигались кристаллики кварца в гранитных блоках, на расстоянии почти двух миль обуглились обращенные в сторону взрыва поверхности телеграфных столбов, а находившиеся поблизости люди превратились в черные силуэты на асфальте и каменных стенах.

В десяти милях от города мэр Кабэ, стоя в своем саду, отчетливо ощутил на лице жар, а кожа обгорала даже за две с половиной мили от эпицентра. А в полутора милях на оказавшейся под тепловыми лучами странице с типографским текстом с белой бумаги полностью выжглись все черные буквы. На сотнях женщин выгорели темные части их кимоно, светлые же остались необожженными, а на коже четко отпечатались, точно татуировки, цветные узоры с них.

После жара от огненного шара с силой дующего со скоростью пятьсот миль в час ветра понеслась ударная волна. Выдержать ее смогли только конструкции, которые оказывали ее напору минимум сопротивления,— перила на мостах, трубопроводы, вспомогательные мачты. Остались стоять стены нескольких учреждений, которые возводились с расчетом противостоять землетрясениям, но вокруг них все было усыпано булыжником. Взрывом разрушило все водопроводные магистрали, так что уцелевшие пожарные Хиросимы — две трети из них сразу погибли — оказались беспомощными в борьбе с начавшимися за несколько секунд тысячами пожаров. Совместно ударная волна и огонь уничтожили все отдельно стоящие дома на площади почти пять квадратных миль.

После жара, ударной волны и огня население Хиросимы ждало новое жуткое испытание. Через несколько минут после взрыва с неба пошел очень странный дождь. Дождевые капли были очень большими — как детские стеклянные шарики — и они были черными. Это вселяющее ужас явление стало результатом испарения влаги у огненного шара и конденсации ее в облако с последующим выпадением. Этого «черного дождя» было недостаточно, чтобы потушить полыхающий город, но вполне хватило, чтобы усилить панику среди и так совершенно потерявших головы людей.

После дождя начался ветер. Мощный «огненный ветер», который дул по направлению к центру катастрофы, постепенно усиливаясь оттого, что воздух над Хиросимой из-за пожаров становился горячим. Этот ветер был таким сильным, что вырывал с корнем огромные деревья в парках, где собирались уцелевшие, и поднимал в реках высокие волны, в которых утонули многие из тех, кто искал в воде спасения от жара и пламени.

Тиббетс был предупрежден, что ударная волна, вероятно, догонит самолет примерно через минуту после взрыва бомбы. В ожидании этого он поднял нос самолета вверх, чтобы набрать высоту, и сбросил скорость — приемы, которые по вычислениям специалистов-аэродинамиков должны были ослабить удар.

Из своей хвостовой турели Боб Карон увидел стремительно приближающуюся к самолету мерцающую линию. Она напоминала тепловую волну, которую можно увидеть вдалеке на асфальтовом хайвэе в жару, только она тянулась длинной дугой, подобно кругам на воде от брошенного в нее камня. Она была видимой благодаря вакууму, возникающему следом за сильно сжатым воздухом, в котором мгновенно конденсировался пар, образуя кольцо быстро перемещающегося тумана. Ударная волна неслась за самолетом со скоростью двенадцать миль в минуту, и, хотя о ее вероятной силе говорилось на инструктажах, ее реальная мощь потрясла команду.

— Зенитки! — от неожиданности воскликнул Тиббетс, когда бомбардировщик тряхнуло. То же самое представилось и Парсонзу — было такое ощущение, будто в двадцати футах от них разорвался большой зенитный снаряд.

— Приближается еще одна,— предупредил по внутренней связи Карон, и самолет встряхнуло ударной волной, которая отразилась от земли, после чего опасности для бомбардировщика закончились. В группе с двумя сопровождающими самолетами «Энола Гэй» взяла направление на юг, через предместья Хиросимы, и экипаж мог теперь посмотреть на результаты своей миссии.

Над всем городом поднималась пыль и, свиваясь в длинные серые столбы, устремлялась к центру, где возникла поразительно правильная по форме гигантская колонна белого дыма. В ее основании виднелись красные и оранжевые вкрапления, а сверху она раздулась в почти совершенный по виду гриб. Ножка этого странного облакоподобного образования напомнила кому-то огромный надгробный памятник. За несколько минут облако гриба поднялось вверх почти на четыре мили.

Противоречивые чувства охватили летчиков, когда они пролетали над уничтоженным городом. Одни испытывали эмоциональный подъем оттого, что бомба сработала, и надеялись, что это положит конец войне. Другие разрывались между чувством гордости и смятением. Третьи просто не могли воспринять то, чго предстало их глазам, как реальность.

Капитан Роберт Льюис, второй пилот Тиббетса, обрел дар речи одним из первых.

— Боже,— едва шевеля губами, произнес он.— Что мы сотворили?

Тиббетс велел послать открытым текстом радиосообщение на Тиниан, что «Энола Гэй» произвела бомбардировку своей основной цели визуально, с хорошими результатами и при отсутствии истребителей и зениток противника. После этого, когда они легли на курс на Тиниан, начав долгое возвращение, в закодированном виде была отправлена такая радиограмма: «След четкий. Успех во всех отношениях. Визуально эффект значительнее, чем от Тринити (первая атомная бомба, испытанная в Нью-Мексико)».

Едва «Энола Хэй» вернулась, не успели ее отбуксировать на место стоянки, как под ее крыльями столпилось около двух сотен офицеров и нижних чинов. Приветственная делегация включала генерала «Туи» Спаатса, нового командующего стратегической авиацией; генерала Натана Твиннинга, нового командующего авиацией на.

Марианских островах; бригадного генерала Джона Дейвиса. командира 313-го авиакрыла — всего больше генералов и адмиралов, чем большинство членов экипажа когда-либо видело.

Генерал Дейвис скомандовал: «Смирно!», Спаатс выступил вперед и приколол на грудь Тиббетсу, прямо на его грязный летный комбинезон «Крест за выдающиеся заслуги». Тиббетс, небритый, с красными от недосыпания глазами, был застигнут врасплох. Он торопливо зажал трубку в левой руке, спрятав чубук в рукав, а Спаатс пожал ему правую руку, и вокруг них снова образовалась толпа. Каждый летчик с «Энолы Гэй» оказался в центре круга людей, которые принялись наперебой задавать им вопросы.

Для всей 509-й авиагруппы был устроен вечер с пивом и жареными «хот-догами». Экипажу «Энолы Гэй», впрочем, пришлось выдержать обстоятельный служебный опрос, длившийся два часа, и когда они явились на вечеринку, последняя сосиска уже была съедена и последняя банка пива выпита. Позднее все принимавшие участие в миссии летчики были награждены.

Было 8.16 утра, когда оператор за пультом контроля Японской радиовещательной корпорации заметил, что телефонная связь с радиостанцией в Хиросиме пропала. Он решил ее восстановить, но установил, что не может дозвониться до города вообще. Через двадцать Минут работающие в Токио на железнодорожном узле связи люди обнаружили, что магистральный телеграф перестал функционировать. Было похоже, что разрыв произошел где-то к северу от Хиросимы. Вскоре с ближайших к Хиросиме станций стали поступать сообщения, что в этом городе произошел какой-то взрыв, железнодорожные связисты передавали эти сообщения в генеральный штаб. Было уже почти 10 часов, когда Рюгену Хосокава, ведущему редактору токийской газеты «Асахи», позвонили домой из редакции и сообщили, что Хиросима «почти полностью уничтожена» в результате бомбардировки вражеских самолетов.

В это же время в генеральном штабе в Токио находился майор Тосаку Хирано, офицер из штаба 2-й армии. Прибывший неделю назад из Хиросимы, чтобы доложить об имеющихся в порту города военных припасах, он в воскресенье должен был вернуться, однако, отложив свой отлет, все еще находился в столице, и теперь ему позвонили из центральной штаб-квартиры в Осаке, находившейся в расположении 2-й армии, и сообщили, что связь со штабом армии в Хиросиме и другими, лежавшими западнее, пунктами пропала.

Генеральный штаб в Токио несколько раз пытался связаться с центром связи в Хиросиме, но безуспешно. Объяснений этому никаких найти не могли. Последовательно поступающие сообщения с радиостанции, железнодорожного узла связи, редакции «Асахи» и из Осаки указывали на то, что случилось что-то серьезное, но никто не мог сказать, что именно. Затем, сразу после часу дня, генеральный штаб получил известие от 2-й армии. Донесение было коротким, но ошеломляющим: «Хиросима уничтожена одной бомбой, и пожары продолжают распространяться». Оно пришло из армейского склада, расположенного в порту Хиросимы, оказавшегося за областью взрыва.

Сообщения продолжали поступать одно за другим. К середине дня военные уже знали, что над Хиросимой было только три вражеских самолета, когда взорвалась бомба. Было также сообщено, что два из них бомб не сбрасывали. В середине дня ведущие редакторы трех крупных токийских газет были собраны в офисе правительственного агентства информации и разведки, и офицер, отвечающий за связь с прессой, сказал им следующее:

— Мы полагаем, что бомба, сброшенная на Хиросиму, отличается от обычной. Мы собираемся сделать по этому поводу заявление, когда будет получена точная информация. А до тех пор помещайте сообщения об этом ударе не на первых полосах ваших газет, а как об обычном воздушном налете.

Другими словами, было велено держать произошедшее в секрете. У военных уже появилось сильное подозрение, что хиросимская бомба может быть атомным оружием (военно-морская разведка японцев докладывала в конце 1944 года о работе в Соединенных Штатах над бомбой, отмечая заинтересованность американского правительства в скупке всей доступной урановой руды). Но армия, заинтересованная в продолжении войны, с тем чтобы вступить в открытую рукопашную с американцами на японской земле, решила хранить этот факт в тайне от японского народа так долго, как только будет возможно.

Однако правде о Хиросиме предстояло открыться очень скоро. В префектуре Сайтама за пределами Токио полуофициальное агентство «Домэй» владело большой станцией радиоперехвата, где работало пятьдесят человек, среди которых было много девушек-нисеи — родившихся в Соединенных Штатах японок — которые слушали американские радиопередачи. Примерно в час ночи 7 августа (полдень 6-го в Вашингтоне, округ Колумбия) Хидэо Конишита, отвечавший за работу комнаты прослушивания, был разбужен юношей, оставшимся за главного в этой комнате на ночь, который сообщил, что американские станции передали заявление президента Трумэна, известившего о сброшенной на Хиросиму «атомной бомбе».

Выслушав сообщение, Конишита, в свою очередь, сразу же позвонил своему начальнику Сайдзи Хосогава. Хосогава понятия не имел, что такое «атомная бомба», но поспешил прийти в свой офис. Просмотрев поступающие со станции в Сайтаме тексты расшифровок, он позвонил Хисацунэ Сакомидзу, главному секретарю кабинета министров.

Сакомидзу тут же связался с премьер-министром Кантаро Судзуки, вместе с которым он предпринимал усилия по заключению мира. Они сразу поняли, как он сказал позднее, что «...если это заявление было правдой, ни одно государство на месте Японии не могло бы продолжать войну. Не имея, в свою очередь, атомной бомбы, никакая страна не может противостоять стране, которая такую бомбу имеет. Наступил шанс положить конец войне. Теперь не нужно было критиковать и изобличать военных, промышленников или еще кого-нибудь как виновников продолжения войны — появилась атомная бомба. Это было хорошим аргументом».

Военные, однако, не желали принимать новую реальность. Генералы, присутствовавшие на экстренном заседании кабинета министров, собранном 7 августа, стали говорить, что бомба была не атомной, а обычного типа, только реактивной и очень большой. Они наотрез отказались согласиться с предложением министра иностранных дел Шигэнори Того немедленно принять к рассмотрению возможность капитуляции в рамках Потсдамского ультиматума и стали настаивать на том, чтобы скрывать «атомное» заявление Трумэна от японского народа до тех пор, пока военные не произведут осмотр Хиросимы.

Ко времени заседания японские военные уже предприняли шаги по организации такого исследования. Майор Хирано, офицер из штаба в Хиросиме, чье желание провести в Токио еще пару вечеров спасло ему жизнь, связался с Ешио Нисина, видным отечественным ученым-ядерщиком. Он сообщил Нисина о заявлении Трумэна и попросил его отправиться с ним в Хиросиму на самолете связи, чтобы прояснить этот вопрос на месте. Ученый дал свое согласие.

Было уже почти семь часов вечера, когда маленький самолет Хирано появился в небе над Хиросимой и, снизившись, полетел над городом. Точнее над тем, что от него осталось — было еще довольно светло, и открывшаяся его взору картина, как он потом вспоминал, ошеломляла своей неожиданностью:

«Я был солдатом, и к этому времени мои глаза уже привыкли к зрелищу бомбежки. Но здесь было совсем иное. На открывающемся нашему взгляду пространстве не было дорог — таково было мое первое впечатление. После обычного воздушного налета дороги всегда остаются, их по-прежнему видно. Но в Хиросиме все сровнялось с землей и все дороги были скрыты под обломками».

Когда Хирано выбрался из своего самолета, первым, кого он увидел, был офицер ВВС, вышедший на взлетную полосу, чтобы встретить прибывших. Его лицо было наполовину обезображено, причем разделение проходило точно посередине. Одна половина была гладкой и совершенно неповрежденной, вторая, оказавшаяся обращенной к взрыву, была сожженной, покрытой волдырями, почерневшей.

Исследователи пробрались по городу к развалинам штаб-квартиры 2-й армии. Там никого не оказалось. Отправившись на поиски, они нашли всех, кто остался от штаба: нескольких офицеров, спрятавшихся в пещере в холмах. Прилетевшие из Токио люди узнали правду о Хиросиме еще до того, как было начато формальное расследование следующим утром. На самом деле, Хирано узнал ее уже в тот момент, когда он увидел то, что осталось от города, со своего самолета, так же как Боб Карон в 8.16 предыдущего дня, коща он смотрел на него с улетающей «Энолы Гэй».

В Вашингтоне было решено, что новость об атомном ударе будет сообщена широкой публике немедленно. Корреспонденты и газетчики сразу же набросились на то, что они определили как одну из величайших новостей всех времен. После выпуска официальных сообщений, касающихся атомной бомбы, известие облетело весь мир. Для большинства людей эта информация была недоступной для понимания, но почти каждый чувствовал, что она имеет чрезвычайную важность. Потом Белый дом издал первое официальное коммюнике, в котором после описания природы и мощности нового оружия говорилось:

«Изданный 26 июля в Потсдаме ультиматум имеет своей целью уберечь японский народ от полного уничтожения. Его лидеры ультиматум отвергли. Если они не примут наши требования, они могут ожидать такой смертоносный дождь с небес, подобного которому еще свет не видел».

Чтобы ускорить капитуляцию империи, Вашингтон решил развернуть интенсивную пропагандистскую кампанию, сбросив шестнадцать миллионов листовок на сорок семь японских городов. Вместе с тем было решено перенести второй атомный удар с 11 августа на 9-е, исходя из того соображения, что более короткий промежуток между бомбардировками убедит японских руководителей, что Хиросима не была жертвой каприза природы.

Второй рейд с атомной бомбой, не в пример первому, прошел не так гладко. Эта бомба была плутониевой, такой же, что была взорвана в Нью-Мексико. (Хиросимская бомба была урановой, и этот тип не испытывался.) Повез ее майор Чарльз Суини на самодете, который обычно пилотировал другой летчик. Основная цель, Кокура, была так затянута облаками, что даже после троекратного облета города они не смогли обнаружить хотя бы маленькой дырки. Отправившись к Нагасаки, альтернативной цели, Суини обнаружил, что она тоже скрыта облаками. Командир самолета Ф.Эшу-орт, готовивший бомбу к сбрасыванию, распорядился в случае необходимости бомбить по радару, взяв на себя ответственность за отмену приказов Вашингтона из-за нехватки горючего. В результате заход на цель был произведен по радару, и, хотя в последнюю минуту бомбардир заметил просвет, он промахнулся в точку прицеливания на три мили. Несмотря на это, последствия были ужасными.

На следующий день японский кабинет министров вынес решение отправить через Швейцарию послание с признанием требований Потсдамского ультиматума при «договоренности», что император останется на троне. Исключая формальности, можно было считать, что война окончилась.

Боннер ФЕЛЛЕРС, генерал-полковник американской армии в отставке. БОРЬБА ХИРОХИТО ЗА КАПИТУЛЯЦИЮ.

Боннер Феллерс, бригадный генерал штаба генерала армии Макартура, возглавлял ведение психологической войны против Японии до самого дня «VJ» — победы над японцами. После этого на протяжении семи месяцев он был генеральным секретарем в Союзном совете. Изучая результаты своей психологической кампании, Феллерс имел беседы с членами японского кабинета министров и другими высокопоставленными японцами.

Как-то в один из осенних дней 1945 года, когда я стоял в дверях великолепного здания американского посольства в Токио, у обочины дороги напротив остановился черный лимузин. Из него вышел нервный очкастый японец в довоенной визитке и высоких туфлях с гетрами на пуговицах. Я жестко отдал ему честь, и когда моя рука опустилась, он, подойдя уже совсем близко, поймал ее и крепко пожал. Мы обменялись приветствиями и прошли вместе в посольство. Так я, как военный секретарь генерала Макартура, официально встречал Хирохито, императора Японии. От него и от членов его кабинета я начал узнавать почти неправдоподобные факты, связанные с капитуляцией Японии.

Эти факты неоспоримо говорили о том, что СССР замял не одну попытку японцев обратиться с мирными инициативами к союзникам за шесть месяцев до капитуляции. СССР был решительно настроен занять доминирующее положение на Востоке и территориально, и политически, в соответствии с чем планировал вступить в войну в наиболее удобный для себя момент.

Личное решение императора капитулировать и его первая попытка заручиться посредничеством Советов относится к 14 февраля (после вступления войск Макартура в Манилу, почти за полгода до первой атомной бомбардировки). Тогда он и принц Фумимаро Каноэ — троекратный премьер-министр Японии и умеренный пацифист — встретились во дворце для совещания. Шагая взад и вперед, взволнованный Хирохито откровенно заявил, что он уверен, что поражение неизбежно, но милитаристы хотят продолжать сражаться. При этом они утверждают, что прием требования союзников о безоговорочной капитуляции будет означать упразднение императорской власти.

Коноэ сказал Хирохито, что он не верит, что Америка будет продолжать воевать только для того, чтобы положить конец императорской династии. Хирохито согласился с ним, после чего заметил, что милитаристы контролируют все средства связи и установить прямой контакт с американцами будет невозможно. Император захотел узнать, будет ли Коноэ помогать ему в налаживании переговоров о капитуляции, на что тот с готовностью дал согласие.

После этого Хирохито стал давить на военных с небывалой решимостью. Император указывал им, что они распространяют преднамеренную ложь относительно хода войны, сообщив даже войскам о высадке на Западном побережье Америки и заявив о потоплении такого количества линкоров противника, которое Соединенные Штаты даже не имеют.

В апреле 1945 года премьером был назначен седой, непреклонный, 77-летний Кантаро Судзуки, политик умеренных взглядов, расстрелянный и принятый за мертвого во время так называемого восстания молодых военных в 1936 году. Это назначение было расценено многими как сигнал союзникам, что Япония хочет мира. Судзуки и император были друзьями всю жизнь, и теперь, впервые с начала войны, Хирохито имел лидера, которому он мог довериться. На закрытых совещаниях Хирохито говорил Судзуки, что он не верит своему имперскому штабу и не может понять, почему они слепо продолжают вести безнадежную войну. Дальнейшая потеря жизней, заявил император, является преступлением.

Но, к удивлению Хирохито и Судзуки, никаких предложений переговоров от союзников не последовало. С каждым днем желание Хирохито положить конец войне становилось сильнее. В результате одного налета В-29 на Токио погибло 185 000 человек, и в сброшенных американцами листовках, одну из которых император подобрал, в унынии прогуливаясь у дворца, обещались новые бомбежки. Милитаристы же продолжали твердить, что, когда начнется вторжение, они выиграют войну на побережье.

Все же они, хотя и очень неохотно, согласились, чтобы экс-премьер-министру Коки Хирота было поручено начать неофициальные мирные переговоры через советское посольство в Токио в надежде, что посредничество Советов послужит гарантией их ненападения в Маньчжурии. Однако Яков Малик, советский посол, отнесся со странной холодностью к попыткам Хирота, предложившего заключить соглашения относительно территорий и поставок сырья, нащупать почву для заключения мира.

В то время как император и Судзуки вырабатывали приемлемую формулу капитуляции, американские бомбы методично разрушали крупные города. Император сообщил своим приближенным, что он намеревается остановить войну вне зависимости от того, что после этого будет с ним самим. Наконец 18 июня после сильного сопротивления Высший совет согласился, для пробы, напрямую обратиться к Москве на предмет заключения мира. Но после этого члены совета не могли заставить себя фактически начать реальные переговоры. Для встревоженного, обеспокоенного Хирохито эта задержка оказалась последней каплей.

22 июня японские радиостанции передали его заявление, которое с восточной витиеватостью в затейливых выражениях информировало, что микадо намерен принять личное руководство страной через голову японского парламента и без какого-либо контроля со стороны армии и флота.

Сам император между тем уже знал, что СССР без интереса отнесся к их мирным предложениям и, хотя и не находился в состоянии войны с Японией, не хочет обсуждать никаких вариантов, кроме безоговорочной капитуляции.

Из-за жесткого контроля военными всех коммуникационных средств, исключающего установление непосредственной связи с Соединенными Штатами, Хирохито дал 7 июля указание Коноэ сделать Советам запрос на разрешение послать в Москву своего личного эмиссара. Император уже выбрал для этой миссии Коноэ и предоставил ему полную свободу действий в деле заключения мира любой ценой, даже через безоговорочную капитуляцию перед союзниками — после чего император публично одобрил бы достигнутый вариант прежде, чем милитаристы узнают об этом.

Но и этот план не сработал. Радиопослание советскому правительству с просьбой принять Коноэ было отправлено 10 июля, но проходил день за днем, а ответа из Москвы не поступало. Через четыре дня после получения послания, прошедших в непонятном молчании, Сталин с Молотовым уехали в Потсдам. Наконец 22 июля из Москвы поступил запрос «сообщить более определенно цели миссии Коноэ». Император ответил, что Япония ищет русского посредничества для заключения мира, но на это второе послание не последовало никакого отклика.

26 июля была выпущена Потсдамская декларация. Для императора и всех не связанных предрассудками японцев она явилась подходящим условием для капитуляции, однако Высший совет продолжал стоять на своем. Потом были взрывы 6 и 9 августа и объявление войны Советским Союзом. 9 августа Высший совет постановил принять потсдамские требования с четырьмя оговорками: что императорская династия будет сохранена, что Япония не будет оккупирована, что она сама проведет отвод и разоружение своих войск и самостоятельно разберется с лицами, ответственными за начало войны.

Хирохито был совершенно уверен, что из-за этих требований не прекратятся даже бомбардировки союзников, поэтому он велел членам Высшего совета снова собраться перед самой полночью в его временной резиденции — небольшом дворце, построенном над одним из самых глубоких бомбоубежищ в Японии.

Здесь в разбомбленном и обгоревшем Токио, освещаемом только коптящими факелами, горящими день и ночь, состоялись самые важные в истории страны дебаты. Эта ночь второй половины лета была жаркой и влажной, москиты из стоячей воды окружающего дворец рва вились над столом, за которым сидели покрытые испариной, растерянные и дрожащие лидеры Японии. Присутствовали император, шесть членов Высшего совета и барон Киитиро Хиранума, президент тайного совета.

Один за другим три главных милитариста в совете — военный министр Корэтика Анами, начальник штаба сухопутных сил генерал Есидэиро Умэдзу и начальник военно-морского штаба адмирал Соэму Тоеда — высказались против капитуляции. Их обычная сдержанность и стоическое спокойствие исчезли — все плакали. Капитулировать для них было немыслимо — продолжать сражаться! Их глаза горели безумием, когда они срывающимися голосами умоляли об отсрочке. Не допускающим возражений тоном пожилой премьер-министр Судзуки с трясущейся от волнения и усталости головой потребовал слова. Нося в себе две пули пытавшихся его убить почти десять лет назад военных экстремистов, он знал, что губительный фанатизм милитаристов может легко вылиться в переворот, сопровождаемый истреблением всех, кто станет им противостоять. Тем не менее, Судзуки высказался однозначно, в своем бескомпромиссном духе. Вслед за ним один за другим стали вставать и заявлять свое мнение остальные присутствующие.

Три милитариста остались настроенными решительно против капитуляции и ее условий за исключением того, что они были готовы разоружить свои войска сами и соглашались, что Япония должна остаться неоккупиро-ванной. Четверо из семи — Судзуки, министр иностранных дел Шигэнори Того, военно-морской министр Мицу-маса Енаи и барон Хиранума — высказались за капитуляцию при одном условии: сохранении императорской династии.

По непреложному обычаю, никогда еще не нарушавшемуся, решение совета должно было быть единогласным, и теперь император, который все это время хранил молчание, начал говорить. Спокойно но твердо он указал, что с самого начала войны планы военных были плохо согласованы с реальной ситуацией.

— Принимая во внимание истинное положение дел,— продолжал он,— можно определенно сказать, что продолжение войны ценой жизней и материальных ценностей бесполезно. Я выслушал тех, кто против окончания войны. Но я не изменил своего мнения: я верю союзникам и готов принять их требования в таком виде, в каком они изложены.

Он сделал паузу, затем тоном приказа — первого приказа, который услышал Высший совет от своего микадо, заключил:

— Мне хотелось бы, чтобы вы все согласились со мной в этом.

По щекам слушавших Хирохито со склоненными головами членов Высшего совета текли слезы. Совещание длилось уже почти три часа.

Воцарившуюся тишину прервал военный министр Анами. Упав на колени, он пополз к Хирохито, который надменно отвернулся.

— Умоляю, у нас есть план, вы не должны капитулировать! — почти закричал Анами. Он подполз еще ближе и дотронулся до мундира императора, но Хирохито с презрением отстранился.

— Мне хотелось бы,— повторил он,— чтобы вы все со мной согласились.— И вышел из комнаты.

На рассвете оставшиеся одни члены Высшего совета исполнили требование императора, отправив телеграмму в Швецию и Швейцарию для ее передачи Соединенным Штатам, Великобритании, Китаю и Советскому Союзу. В телеграмме сообщалось о безоговорочном принятии Потсдамской декларации в случае подтверждения сохранения двора Его императорского величества и прав независимости.

Однако борьба с милитаристами — при временной победе, одержанной благодаря благоговению перед императором — еще не закончилась. Через три дня союзники ответили, что «окончательный состав японского правительства будет определяться свободным волеизъявлением японского народа». В Высшем совете начались яростные дебаты, военный министр и начальники штабов армии и флота снова стали требовать продолжения войны, утверждая, что ответ союзников означает уничтожение императорской власти. Тем временем американские самолеты разбрасывали по Японии листовки с текстом Потсдамской декларации и ответом японского правительства.

Маркиз Коити Кидо, хранитель малой государственной печати и одно из доверенных лиц императора, принес одну листовку Хирохито. У обоих возникли серьезные опасения, что войска, дислоцированные большей частью вдоль побережья и потому ничего не знавшие об ужасном разрушении городов, могли восстать, узнав, что страна собирается капитулировать. Офицеры-фанатики могли даже заявить своим солдатам, что принятие императором этих требований является уловкой, и понудить их сражаться дальше. Вместе с тем, Хирохито знал, что народ устал от бомбежек, что население давно знает истинную картину войны из сбрасываемых с воздуха листовок и будет приветствовать капитуляцию. Поэтому для предотвращения опасных беспорядков следовало немедленно передать по радио императорский указ о прекращении войны.

Утром 14 августа Хирохито созвал Высший совет. Оба начальника штабов и военный министр опять стали яростно возражать против капитуляции, тогда император грозно взглянул на них и сказал:

— Решение о принятии Потсдамского ультиматума далось мне нелегко. И оно не может быть изменено. Если войну не остановить сейчас, то окажется уничтоженным не только государственное устройство Японии, но и весь ее народ. В будущем Япония будет совершенно лишена средств ведения войны и, таким образом, сможет в полной мере наслаждаться миром. Чтобы быть понятым моим народом, я приготовил проект императорского указа. И я требую,— тут он снова грозно посмотрел на милитаристов,— чтобы все присутствующие были со мной согласны.

К вечеру указ был окончательно готов. В 11 часов император закончил его запись, и посыльный уже собрался отнести ее в студию радио Токио, когда у дворца собралась почти тысяча недовольных капитуляцией военнослужащих. Прежде чем они проникли внутрь, запись была заперта в сейф Хирохито.

Шесть раз мятежные солдаты вторгались во дворец, разыскивая запись и маркиза Кидо, которого они намеревались убить за ту роль, которую, как они считали, он сыграл в принятии решения о капитуляции. Кидо в это время прятался в потаенном подземном коридоре, как и император, скрывавшийся в другой части дворца и тоже опасавшийся убийства. Тем временем другие мятежники сожгли дотла дом Судзуки.

На следующий день, в четыре часа пополудни, военный министр Анами, потрясенный попыткой переворота и собственным противостоянием императору, совершил самоубийство. Вскоре после восьми вечера прибыл генерал Шидзуити Танака из командования восточной линией обороны и убедил солдат разойтись. Два офицера из их числа застрелились, а следом за ними на своей квартире застрелился и генерал Танака. Наконец по радио стали передавать указ императора, и японцы услышали голос самого Хирохито, сообщившего о безоговорочной капитуляции страны.

Как номинальный правитель Японии, император, конечно, формально разделял вину лидеров государства за развязывание войны. Однако это не умаляет трагичности положения символической фигуры микадо, который осмелился осадить своих милитаристов-фанатиков, посягнуть на их власть и огромным напряжением воли заставить капитулировать.

Томас ДЖОНСОН. ТЕПЕРЬ ОБ ЭТОМ МОЖНО РАССКАЗАТЬ.

Поток историй, которые «теперь можно рассказывать», о действиях секретных служб во время войны, может создать впечатление, что наша тайная война была одной непрерывной процессией от победы к победе. Правда же заключается в том, что при всех блестящих успехах мы пережили и много неудач и провавдв — частью не неизбежных — стоивших нам немало жизней, денег и времени.

И успехи, и провалы были одинаково поучительны. Впечатляющие результаты четкой работы разведки ясно показывали, насколько она была важна. Наши неудачи, большая часть которых приходится на начало войны, демонстрировали, чем может оборачиваться неподготовленность и неграмотное импровизирование.

Просто поразительно, насколько слабо мы были информированы на тот момент, когда грянул Перл-Харбор. Помощник государственного секретаря Дин Ачесон признал, что техника сбора сведений, применяемая государственным департаментом, по своей сути мало отличается от той, что существовала в дни войны за независимость. Военно-морская разведка ничтоже сумняшеся приняла неправильные оценочные данные о местонахождении японских авианосцев: там считали, что эти корабли пребывают в своих территориальных водах. Из нескольких наших служб, собирающих информацию,— армейской, военно-морской, государственного департамента и других — ни одна не делала свою работу грамотно, и ни в одной из них не знали, чем занимаются другие, а сотрудничали они редко.

После Перл-Харбора в каком-то сейфе были обнаружены инструкции офицерам военно-морской разведки относительно того, как им улучшить свою работу,— которые лежали нераспечатанными.

Один дипломат протестовал:

— Изменить мой код?! Зачем, ведь он вполне хороший! Я пользуюсь им уже двадцать лет!

На раскодирование в государственном департаменте сообщений и рассылку их по ста двадцати семи различным конторам уходили дни. Центра по сбору и переработке информации не существовало. Объединенное разведывательное бюро, создание которого было санкционировано за три месяца до Перл-Харбора, начало функционировать лишь через три дня после рокового утра — как раз когда мы расшифровали несколько японских посланий, перехваченных шестью днями ранее, которые раскрывали планы врага.

Хотя война на Тихом океане явно назревала уже давно, все, что мы знали о некоторых удерживаемых японцами островах, были их широта и долгота. Государственный департамент полагал, что разведывательная деятельность может вызвать раздражение у «дружественной державы», и до Перл-Харбора препятствовал попыткам флота исследовать их. А после нападения военно-морская разведка стала лихорадочно опрашивать всех — бичкомберов (белых жителей тихоокеанских островов), ловцов жемчуга, китобоев, миссионеров — кто видел хоть какие-нибудь японские острова вне зависимости от того, как давно это было.

Мы сосредоточили наши корабли и войска у Кыски после того, как японцы оттуда уже ушли. На Гуадалканале наши морские пехотинцы были вынуждены ориентироваться по захваченным у противника картам. Японцы годами практиковались в ведении боевых действий в джунглях и научились многим хитростям, мы же ничего этого не умели.

В Африке мы потерпели наше первое поражение отчасти из-за того, что, когда рейнджеры перехватили вражеский приказ, касающийся контрудара Роммеля через перевал Фаид, в штабе не нашлось никого, кто бы смог его перевести. Наши тщательно обученные специалисты из разведки оказались очень далеко от мест боевых действий, и это был дорогой урок. Самолеты доставили оперативников из Кэмп-Ритчи (Мериленд) в Африку, и с этого момента фронтовая разведка стала работать близко к передовой — и с превосходными результатами.

Мы почти ничего не знали об уязвимых для бомбардировок объектах противника ни в Европе, ни в Азии. Семьдесят процентов японских авиационных моторов производилось на двух заводах, о местонахождении которых американцы не имели представления. Воздушная разведка сообщила, что германскую систему энергоснабжения невозможно нарушить бомбардировками электростанций, поэтому мы и не пытались. Позднее стало известно, что это возможно и должно быть сделано.

Наша скупость в отношении сбора разведывательных сведений теперь казалась просто немыслимой. «Дальневосточная разведывательная секция», сфера интересов которой включала Японию, Китай, Юго-Восточную Азию и Сибирь, состояла из одного офицера и женщины-клерка. Один офицер разведки, заплативший 500 долларов за схемы аэродромов враждебной страны, получил упрек за расточительность. Вашингтон вынудил военного атташе в Берлине платить из собственного кармана за закодированную телеграмму с предупреждением, что Гитлер собирается ввести войска в Прагу.

Государственный департамент, армия и военно-морские силы собирали информацию в основном самым дешевым способом — через открытых аккредитованных дипломатических и консульских представителей и случайных добровольцев-патриотов. Но понятно, что наши атташе, в общем, видели и слышали только то, что им позволяли. Более того, некоторые послы даже сами запрещали атташе путешествовать или искать сведения в библиотеках, чтобы не вызывать подозрения в шпионаже.

Мы с благодарностью принимали работу добровольцев, но она была эпизодической и осуществлялась людьми неответственными. Один шпион-любитель сообщил о новой японской субмарине с 16-дюймовой пушкой, которая на самом деле оказалась краном, другие извещали, что видели столько японских военных судов, сколько в действительности у Японии не было.

После Перл-Харбора британцы и французы сделали свою разведывательную информацию доступной для нас, и мы заменили бытовавший произвольный сбор сведений систематизированной работой собственной разведки. Мы привлекли к работе ученых и аналитиков, также как и обычных здравомыслящих людей, которые собирали доступную информацию. Топографические и метеорологические данные об Алеутских островах были получены в библиотеке Конгресса. Картинка в каком-то немецком журнале дала представление о новой 40-миллиметровой зенитной пушке. Фотография в германской газете самолета, стоявшего на фоне завода, показала, где производились летательные аппараты этого типа. Фотоснимок тоннеля-автобана в немецком путеводителе мог означать подземную фабрику, и воздушная разведка подтвердила ее существование.

Разведка работала усердно и кропотливо. В результате изучения грузовых тарифов и железнодорожных погрузок, и коносаментов удалось установить местонахождение германских нефтеперегонных заводов для нанесения бомбовых ударов. Справочники по Токио давали рабочие адреса металлургов и химиков, которые, сопоставленные с данными воздушной разведки, открывали расположение замаскированных военных заводов. Систематический анализ некрологов немецких офицеров в местных немецких газетах позволил установить приблизительную численность германских вооруженных сил.

Пленный немец помог разгадать одну из хитроумнейших уловок, применявшихся для спасения подводных лодок — Pillenwerfer. В воду за кормой субмарины сбрасывались химикаты, от которых поднимались пузыри, издававшие шум, который улавливался акустическими приборами наших кораблей. Пока мы поражали глубинными бомбами эти пузыри, подводная лодка уходила!

Таким образом нас дурачили до апреля 1942 года, когда после взрыва глубинной бомбы на поверхность всплыли ярко-красные пузыри. Офицеры разведки взяли пробы и произвели химический анализ неизвестного вещества.

Вскоре был взят в плен командир одной подводной лодки, и офицер разведки при его допросе как бы между прочим бросил:

— В этот раз пузыри не сработали.

Немец посмотрел на него с изумлением. И американец, заметив:

— Да, нам все известно об этом,— описал детали этого немецкого метода, воссозданные большей частью по догадкам, что произвело такое впечатление на немца, что он все рассказал.

Эксперименты показали существенные различия между звуками, которые издавали пузыри и субмарина, и мы обучили наших охотников за подводными лодками его подмечать.

Один немецкий генерал, взятый в плен в Тунисе в 1943 году, квалифицированно «раскрученный» на допросе, похвастался, что видел первые эксперименты с ракетами Фау-2. Вскоре после этого острый глаз Констанс Бэбингтон-Смит, специалиста по прочтению аэрофотоснимков из британско-американской воздушной разведки, разглядел на фотографии крошечную белую буквочку Т — маленькую взлетную полосу рядом с масштабными земляными работами и какими-то сооружениями в Пенемюнде. Пенемюнде бомбили, и 735 человек, включая большое число работавших там ученых и технических специалистов, были убиты. Германские работы по созданию новых видов оружия были замедлены на шесть месяцев. Некоторые считали, что Британия была спасена, а война выиграна благодаря этой шестимесячной задержке.

На Тихом океане около четырех тысяч японо-аме-риканцев, рискуя быть схваченными и подвергнутыми пыткам, вели разведывательную работу на линии фронта, в результате которой было добыто два миллиона депеш, приказов, карт и дневников, взятых у убитых и захваченных в плен японцев, а также в их расположении. Один листок копировальной бумаги после тщательного изучения дал информацию о передвижении кораблей противника, текущей численности полков и средствах лечения малярии, а карандашный набросок показал маскировочную раскраску транспортных судов.

При всех наших высадках в Европе первую волну войск всегда сопровождали офицеры разведки, которые сразу же после захвата вражеских штабов взламывали сейфы и вытаскивали ценные военные бумаги. Таким образом была найдена карта минных заграждений у Сицилии, а Шербур был захвачен быстрее и меньшей ценой потому, что американские секретные агенты добыли план системы его оборонительных укреплений. Уже один этот факт полностью оправдывал специальную подготовку армией ее разведчиков.

Наши ученые и испытатели не прекращали исследований, направленных на создание разных новых устройств и приемов, полезных в деле разведки. Значительный прогресс был сделан в области радио и радиолокации, в системах перехвата и декодирования посланий противника, а также в деле предсказания погоды. У нас был разработан триметрогон — трехобъективный аэрофотоаппарат, позволявший во всех деталях фотографировать землю под тем углом, под которым ее видел пилот, что давало возможность повысить точность бомбометания и разведки. После этого были впервые составлены полные карты многих обширных территорий.

Была признана огромная ценность шпионов, которые забрасывались на парашютах за линию фронта и сразу же начинали передавать оттуда информацию с помощью коротковолновых передатчиков.

Управление стратегических служб было сформировано не только для обучения шпионов, но и для осуществления других видов разведывательной деятельности, а также боевых действий и диверсий в тылу противника. Достижения УСС были порой — эффектными, часто — важными, нередко — одновременно теми и другими. Для поддержки движений подполья в шестнадцати странах УСС сбросило 27 000 тонн вооружения и предметов снабжения и тысячи агентов. Агенты спасли более пяти тысяч американских летчиков. Потери УСС, составившие около ста человек, нельзя посчитать чрезмерной платой за успехи, одержанные в самых крупных в американской истории тайных операциях.

Пожалуй, не менее замечательной была работа «Saco», Совместной американо-китайской организации партизан и радистов обеих наций, действовавших на побережье Китая и большей части его внутренних районов. Ею руководил генерал Тайли, начальник разведслужбы Чан Кайши.

Среди агентов «Saco» были американские радисты из флота и морской пехоты, которые, переодетые китайцами и охраняемые китайскими партизанами, проникали в расположения японских войск и посылали о них донесения, взрывали военные склады, мосты, выводили из строя локомотивы. Но самой важной частью деятельности «Saco» были радиосообщения о погоде и о передвижениях японских судов, которые были необходимы для блокады и удушения Японии.

В конечном итоге, мы создали самую лучшую и самую обширную разведывательную службу, которая у нас когда-либо имелась. Это уберегло нас и наших союзников от поражения. С тех пор мы никогда не допускали, чтобы наши дипломаты встречались с иностранными коллегами будучи информированными хуже них, и не позволяли, чтобы наши генералы и адмиралы подверглись неожиданному нападению нации, чьи намерения и возможности мы бы не разгадали и недооценили.

Чем сильнее разведка страны, тем в большей безопасности может чувствовать себя нация.

Примечания.

1.

Улица в Нью-Йорке, где находится биржа.— Примеч. пер.

2.

Из книги Этты Шибер «Париж — подполье».

3.

Эдит Кавелл — британская медсестра, сотрудница Красного Крссга в первую мировую войну, которая была расстреляна германцами за то, что помогла выбраться из оккупированной ими Бельгии двум сотням британских, французских и бельгийских солдат, давая им временное убежище в своем доме.— Примеч. пер.

4.

United Service Organisations — ассоциация, созданная в феврале 1941 года усилиями добровольцев в целях оказания помощи и содействия американским военнослужащим и членам их семей, а также организации досуга солдат вооруженных сил Соединенных Штатов, служащих за морями.— Примеч. пер.

5.

Выдержки из книги «Тора, Тора, Тора!».

6.

Батаан — полуостров на Лусоне, куда после высадки на этот остров японских десантов были оттеснены значительно более слабые американо-филиппинские войска; их положение оказалось безнадежным, так как снабжение ни морским, ни воздушным путем организовать было невозможно, и 9 апреля 1942 года сопротивление американцев и филиппинцев на полуострове прекратилось. Морская крепость Коррехидор, прикрывающая подходы к Манильской бухте, держалась до 6 мая.— Примеч. пер.

7.

Одно из четырех основных управлений, образующих общую часть генерального штаба армии США.— Примеч. пер.

8.

Старое здание на Конститьюшн-авеню, где располагалось министерство обороны до переезда в «Пентагон».— Примеч. пер.

9.

Ordedienst — организация голландского Сопротивления, созданная вскоре после оккупации страны немцами в мае 1940 года, в задачи которой входили сбор и поставка военной информации в Лондон.— Примеч. пер.

10.

Из книги «Человек, которого никогда не было».

11.

1 -ю танковую. — Примеч. пер.

12.

Туда была переброшена штурмовая бригада «Рейхсфюрер СО, развернутая затем в 16-ю моторизованную дивизию СС.— Примеч. пер.

13.

Американское название «Зеро». — Примеч. пер.

14.

«Вот идет ласка» — название народного танца.— Примеч. пер.

15.

«Chindits», или ««Wingate’s Raiders» — 77-я англо-индийская бригада, отправленная с диверсионными целями в тыл японских войск в феврале 1943 г.— Примеч. пер.

16.

«Marauders» — прозвание специально обученных американских солдат сводного 530-го отряда, высадившихся в джунглях на парашютах и планерах, униформа каждого из которых в той или иной степени не соответствовала требованиям устава.— Примеч. пер.

17.

Более позднее название дороги Ледо, или новой Бирманской дороги, которая строилась по плану генерала Дж. Стилуэлла, командовавшего в то время американскими силами в Китае, Индии и Бирме, с декабря 1942 года руками тысяч китайцев, из Ледо в Индии, где находилась отправная авиабаза американцев, до района Мьичины, где начиналась старая Бирманская дорога, для улучшения снабжения китайских армий.— Примеч. пер.

18.

Снабженная легким оружием, подвижная американо-китайская тактическая группа численностью примерно 10 тыс. человек, ядром которой являлся американский полк. — Примеч. пер.

19.

Восточная провинция Британской Индии.— Примеч. пер.

20.

По книге Джорджа Мартелли.

21.

Выдержки из книги.

22.

Расти (rusty)—«Рыжик» (англ.).— Примеч. пер.

23.

Выдержки из книги «Очистить палубу!».

24.

Американский военный корабль.— Примеч. пер.

25.

Выдержки из книги.

26.

Долгие рыдания осенних скрипок.

27.

Ранят мое сердце монотонной грустью.

28.

Усадьба к северу от Портсмута, где сначала разместился штаб адмирала Рэмзи, а потом Эйзенхауэр устроил свой передовой командный пункт.— Примеч. пер.

29.

Вообще говоря, старая 21-я танковая дивизия была уничтожена в мае 1943-го в Тунисе; новая 21-я танковая дивизия была сформирована в июле 1943-го путем развертывания подвижной бригады «Запад» во Франции; впрочем, не исключено, что кое-кто из ветеранов старой дивизии в результате, например, лечения в Германии после ранения избежал капитуляции в Северной Африке и пополнил новую 21-ю.— Примеч. пер.

30.

12-я дивизия СС «Гитлерюгенд», основной контингент которой составляла 17-летняя молодежь, именовалась «панцергренадирской», хотя была оснащена как танковая.— Примеч. пер.

31.

Примечание американского редактора: отчеты американских военно-морских сил о сражении в заливе Лингаен показывают, что атаки камикадзе были более эффективны, чем считали сами японцы. Были повреждены не один, а два крейсера, а кроме того, еще эскортный авианосец и эскадренный миноносец. Угроза атак камикадзе воспринималась столь серьезно, что авианосцы, которые должны были участвовать в нападении на Формозу 7 января, американцы оставили для продолжения атак на Лусон.

32.

Underwater Demolition Teams.

33.

Речь идет о захвате Баликпапана — крупнейшего порта Борнео и центра богатого нефтеносного района — осуществленного силами 7-й дивизии 1-го австралийского корпуса, усиленной американскими и голландскими подразделениями, и 2-й авиагруппы американской морской пехоты при поддержке пяти легких крейсеров и четырнадцати эсминцев и авиации; на Борнео высаживались десанты и в других местах.— Примеч. пер.

34.

USO — United Service Organizations — ассоциация, созданная в феврале 1941 г. усилиями добровольцев в целях оказания помощи и содействия американским военнослужащим и членам их семей, а также организации досуга солдат Соединенных Штатов, служащих за морями.— Примеч. fie р.

35.

Автор «Они были «безвозвратными», «Королевы умирают гордо» и других книг.

36.

Western Reserve University — университет, расположенный в регионе общественных земель (public lands «Western Reserve» в Огайо.— Примеч. пер.

37.

Автор книг «Внутренняя Европа», «Внутренняя Азия» и др.

38.

В Беркли (Калифорнийский университет) находилась одна из грех основных лабораторий, где велись исследовательские работы в рамках Манхэттенского проекта; вторая принадлежала Колумбийскому университету; третья — Металлургическая лаборатория Чикагского университета.— Примеч. пер.

39.

В Хэнфорде был возведен плутониевый комбинат, в Окридже электромагнитный и газодиффузионный, а позднее и термодиффузионный заводы, производившие необходимые для бомбы материалы, в Лос-Аламосе была устроена лаборатория, в которой поначалу велись только научные исследования, но со временем стали производиться и инженерно-технические работы.— Примеч. пер.

40.

Вюртемберг-Гогенцоллерн — гау, административно-территориальная единица в гитлеровской Германии.— Примеч. пер.

41.

Это был сам Ган.— Примеч. пер.

42.

Имеются в виду генералы.— Примеч. пер.

43.

Бернард Барух (1870—1965) — американский финансист и экономист, создатель теорий в области экономики и промышленности, консультациями которого пользовались четыре американских президента, в том числе Рузвельт.— Примеч. пер.

44.

Четырьмя днями позже, 30 июля, «Индианаполис» был торпедирован японской подводной лодкой «1-58» и утонул так быстро, чтс не успел дать сигнала бедствия.— Примеч. пер.