Глава третья. С ЧЕМ ПРИШЁЛ?..

1.

Зима сломалась сразу.

Как это нередко случается в первый месяц весны, на горы и лес откуда-то наплыл густой и тёплый туман — такой, что за пять шагов не видно, — и под его покровом началась невидная и неслышная весенняя работёнка.

Снег делался дырявым, рыхлым и со вздохом оседал, растекаясь по ещё мёрзлой земле миллионами холодных ручейков. Вроде бы все ещё было бело по-старому, а реки и ручьи уже помутнели и вздулись; всюду запахло прохладно и свежо, а воздух настолько насытился влагой, что ветки деревьев, крыши домов, стены, столбы, провода, шерсть на зверях — все потемнело, сделалось мокрым и отовсюду закапало. Дубы и грабы в первый же день, как потеплело, стали белыми, заиндевели — это выступал из них внутренний холод, накопленный за зиму. Но белизна тут же растаяла, по стволам и веткам потекло, будто дождик пошёл. Воздух был тяжёл и неподвижен, а прислушаешься — кругом шепеляво шелестит: это стекали на снег и палую листву миллиарды водяных капель.

Четыре дня стоял едкий туман. Только на пятый день из степей потянуло тёплым ветерком.

Целый день ветер, хорошо пахнущий степным чернозёмом и зелёными травами, сгонял туман и на другое утро более или менее очистил небо. В прорывах серой пелены показалась голубизна, брызнуло солнце.

Лес обрадовался солнцу, зашумел, обсыхая, и в его монотонный гул впервые в этом году неожиданно вплелась простенькая песня синички. Была песня короткой, весёлой, но решительной.

Саше Молчанову не сиделось дома, он все время ходил с Архызом по долине, по ближним горам, а вечером исписывал страницы в дневнике, отмечая перемены в природе.

Странствуя по другому берегу реки, он очутился близко от того места, где встретились Архыз и Лобик. Здесь все изменилось за полторы недели, местами снег уже сошёл, но пёс мгновенно узнал место и настойчиво потянул поводок. Они вошли в распадок. Тут снег уцелел, на северном склоне даже остался по-зимнему голубым. Архыз живо отыскал старый след медвежонка и свой собственный. Покрутившись, он выразительно посмотрел на хозяина.

— Ты что? — не понял Саша.

Архыз, наклонив морду, повёл его по следу.

— А, теперь вижу! Погоди-погоди… — Он нагнулся и ощупал подтаявшие вмятины. — Это же медвежьи! А это — собаки. Уж не твои ли, дружок, когда ты гонялся за шатуном?

И вдруг догадка осенила его. След-то маленького медведя! Уж не Лобик ли бродит?.. Если он, то, значит, они вместе с Архызом. Вместе! Не забыли…

Архыз поднял морду, наклонил её и как-то сбоку, смешно и внимательно посмотрел в глаза Саши. Хвост его лениво шевельнулся. Похоже, он хотел сказать: «А что особенного? Ну, встретились, ну, побегали. Все-таки сродни мы…».

Молчанов вернулся домой под вечер.

Елена Кузьминична и зоолог Котенко сидели за столом и пили чай.

— Привет, ходок, — без улыбки сказал Котенко и пожал руку. — Стоит наш заповедник, не уплыл?

— Стоит, весне радуется. Мы с Архызом по тому берегу реки ходили, такое, можно сказать, открытие сделали…

— Выкладывай, если это имеет отношение к зоологии.

— Ещё как имеет! Отыскали след Лобика.

— Нашего Лобика? — переспросила Елена Кузьминична.

— Другого в природе нет. Ну, помните, Ростислав Андреевич, у нас вместе с Архызом жили оленёнок Хобик и медвежонок? Так вот медвежонка Лобиком звали. Я его осенью отпустил. Отвёл в лес и снял ошейник. Он даже «до свидания» не сказал, невежа.

— Подожди-подожди. Меня интересуют факты. Ты сказал, что нашёл следы?

— Там, понимаете, все перепутано. Архыз бегал и, видно, Лобик с ним. Они, в общем, встречались и всласть погуляли друг с другом.

— Это интересно, Саша. — Котенко заметно оживился. — Но почему ты уверен, что именно Лобик?

— А кто же ещё? Чужой медвежонок? Неужели Архыз способен так вот запросто знакомиться с медведями? Антагонисты все же.

— Если Лобик бродит вокруг посёлка, ещё встретимся. Он и тебя узнает. И вас, Елена Кузьминична. Звери на ласку отзывчивы.

Котенко опять вдруг помрачнел. Саша, не остывший от возбуждения, заметил это и сказал, все ещё безмятежно улыбаясь:

— У вас неважное настроение. Не случилось ли чего?

Елена Кузьминична вздохнула, а Котенко вдруг озлился и сказал:

— Иду, понимаешь, утром по городу, а навстречу кто бы ты думал? Этот самый Козинский со своей нахальной улыбочкой. Дорогу мне загородил и так вежливо: «Рад видеть, начальник». У меня, наверное, лицо вытянулось, до того неожиданно, даже противоестественно все это. А он щурится, доволен. «Интересно, говорит, мне посмотреть на выражение вашего лица, если мы встретимся не на городском тротуаре, а на лесной тропе. Я бы вас так ублажил, что ни одна больница не взялась бы склеить…» И пошёл дальше, подлец! Каково?

— Так его выпустили?

— Вот слушай. Я сразу в машину — и к прокурору района. Мало того, что он заставил меня сидеть в приёмной почти час, ещё и встретил так, будто я помешал ему заниматься очень важным делом, и, в общем, едва удостоил объяснения. Подумаешь, оленей убили! Хватит и того, чтоб передать дело в административную комиссию райисполкома. Там ему выпишут штраф в двадцать пять рублей и на этом поставят точку. Каково отношеньице, а?

— Значит, и другие на свободе?

— Ну конечно. Директор леспромхоза ходатайство написал: задержаны его работники и все такое; техника стоит, план не выполняется; ну, побаловались хлопцы, коллектив обязуется впредь досматривать…

Елена Кузьминична вышла. Зоолог проводил её глазами и тихо сказал:

— Я специально приехал предупредить тебя, Саша. Козинский про тебя такое сказал… В общем, он почему-то не столько на меня, сколько на тебя зуб имеет. Грозит. Будь осторожен, понимаешь? Это такой человек…

— Понял, Ростислав Андреевич.

Они помолчали. И тут Саша с искренним недоумением сказал:

— Что же получается? Выходит, мы в роли обороняющихся? Так не пойдёт. Обороняться должны они, браконьеры.

— Не вижу реальной возможности изменить обстановку, — мрачно отозвался Котенко.

— Прокурор района — не последняя инстанция, — решительно возразил Саша. — Надо сообщить выше.

— Если этому некогда, то, надо полагать, и другим…

— Ладно. Я вот что сделаю! — Саша рубанул ладонью воздух. — Я напишу в газету. Обо всем напишу, и пусть попробуют объясниться через газету.

— Наивный ты человек! — Котенко засмеялся. Он поднялся, прошёлся по комнате, похлопал по плечу Сашу. — В газету… Пока ты напишешь, да пока там повернутся… Э, друг мой! Лучше давай на самих себя надеяться. Ухо востро, глаз зорок, патрон в патроннике — и на душе спокойней.

— В обороне?

— Нет, почему же? В наступлении. Только с осторожностью лисы и бесшумностью волка. Знаешь, с волками жить… Вот так. А то, что я сказал об этом самом Козинском, помни.

Зоолог попрощался и ушёл. Елена Кузьминична пришла убирать посуду и все поглядывала на озабоченное лицо сына. Она ощущала неясное беспокойство. Наконец спросила:

— Что ж это, Ростислав Андреевич только затем и приехал, чтобы рассказать тебе, как встретился с Козинским?

— Да, конечно… — Саша и сам почувствовал, что вышло у него не очень убедительно. Не мог же он сказать матери об угрозе.

Впрочем, больше она не расспрашивала.

А он придумал свой манёвр.

2.

Станица Саховская километрах в двадцати от Камышков, как раз на пути в город. Все лесовозы идут через центр станицы, доехать особого труда не представляет.

Туда Саша и собрался. Надел на свитер выходной костюм, взял полевую сумку и, сказав матери, что ненадолго, вышел посмотреть попутную машину. «Не в лес, — подумала Елена Кузьминична. — К товарищам, наверное».

Если бы она знала, к каким таким товарищам!

Когда машина остановилась в центре у продмага и Саша вылез из кабины, в кучке хлопцев и мужичков, вечно толкающихся у магазина, сразу смолк разговор. Все уставились на него. Кто-то вполголоса сказал: «Молчанов». И больше ни слова.

— Здравствуйте. — Саша дотронулся до козырька своей форменной фуражки. — Кто мне скажет, где живёт Козинский?

— Понятно. Он уже квитанцию на сиреневую бумажку привёз, — сказал самый разговорчивый. — Если так, не советую тебе ходить. Отдай в Совет, они взыщут. Человек он дюже горячий, как бы чего не вышло…

— Так где его найти? — повторил Саша, оставив без внимания это вполне дружеское предупреждение.

Ему показали. Восьмой дом, если назад идти.

— Я провожу, — вдруг сказал ещё один.

И тут Саша узнал его: тот самый, которого он тащил из реки. Лысенко Иван. И почему-то покраснел. Своего «крестника» встретил.

Когда отошли, Саша спросил:

— Ну как, река по ночам не снится?

Лысенко глубоко вздохнул. Неловко улыбнувшись, сказал:

— Я тебе и спасибо не сказал. Так получилось, ты уж извини. Хотел к матери твоей с благодарностью, потом подумал: вроде неловко. Такое ведь дело…

— Замнём, — ответил Саша, повеселев. — Было и прошло.

Они помолчали.

— А к нему ты зря, — сказал Лысенко.

Саша не ответил. Тогда Лысенко остановился.

— Вон его сынок с собакой забавляется. А я дальше не пойду.

Дом у бывшего лесника стоял высоко, даже как-то горделиво на гладком каменном фундаменте. Окна в аккуратной резьбе, доски крашеные. Белый тюль виден внутри, фикус зеленеет. Добротный дом, сразу видно: хозяин живёт. И не бедно.

Мальчишка, года на четыре моложе Саши, взял собаку за ошейник.

— Отец дома? — спросил лесник.

— Неужто ко мне? Собственной персоной? — раздался насмешливый голос. Козинский стоял в дверях, какой-то франтовато-праздничный и, кажется, навеселе.

— К вам, — коротко ответил Саша. Сердце у него словно бы упало. Думал, встретит покаянным взглядом, бичевать себя начнёт, а Козинский словно орден получать собрался.

Хозяин повернулся и вошёл в дом. Саша двинулся за ним, хотя приглашения не получил.

В большой тёплой комнате хлопотала жена, молодая и полная женщина. Саша поздоровался. Знал её: работала в буфете.

— Выйди пока, — приказал ей Козинский. — У нас тут мужской разговор.

Он сел к столу, кивнул гостю: «Садись» — и оценивающе посмотрел ему в глаза.

— Будь ты постарше да с другой фамилией, тогда поставил бы я литровку, достал хорошей солонинки и поговорили бы мы мирно и тихо, чтобы выйти из дома дружками-приятелями. Но по лицу твоему вижу… Давай выкладывай, с чем пришёл.

Саша облизнул сухие губы, коротко прокашлялся.

— Знаете, — тихо начал он, — когда человек предаёт дело, которому служит, его называют ренегатом, предателем вдвойне. Не могу понять, как вы, лесник заповедника, могли пойти на такое…

У Козинского на лице появились красные пятна. Пальцы сжались в кулак и побелели. Но он сдержался. Только со злом сказал:

— Давай дальше…

— Ну, когда человек плохо живёт, тогда понятно. Чтобы лишнюю полсотню заиметь. Хоть и мерзко, но понятно. А вы-то…

Он обвёл взглядом по стенам хорошо обставленной комнаты и только хотел добавить ещё что-то, как хозяин стукнул кулаком по столу.

— Хватит, Молчанов! Ты, я вижу, хоть и сосунок, а за словом в карман не лезешь, выучили тебя всяким таким идеям. Но лекции читать мне ещё молод.

— Вы на вопрос ответьте, — упрямо сказал Саша. Он сидел красный от возбуждения, ершистый и настойчивый.

Козинский смотрел на него и зло, и насмешливо — чувствовал своё превосходство.

— А что, если я скажу тебе правду? Не деньги мне нужны, страсть во мне такая — стрелять, убить. Если не свалю зверя, бабой себя чувствую. Вот и бью.

— И других приманили…

— Они, мил человек, сами прилипли. Может, и у них эта страсть покоя не даёт. Сила есть, ружьё есть, лес рядом — ну как тут удержаться! Да ведь и связаны мы все общей верёвочкой: тот сосед, тому обязан, другому просто не откажешь — вот она и тёплая компания готова. Я тебе откроюсь, потому как не боюсь: иной друг-приятель все для тебя сделает, только возьми его на охоту. Никаких денег не надо, дай стрельнуть. Вот дом я строил: ребята кто машину подбросит, кто кирпича выпишет. Думаешь, они за десятку-другую? Не-е, ты устрой ему кабана или медведя. Жену в буфет взяли, а через неделю бухгалтер уже намекает, нельзя ли в горы… Мне жить помогают, неужто я таким откажу? Так вот и получается. Э, да что тебе толковать! Понятия в тебе ещё нет, детские распрекрасные идеи в голове, комсомолом придуманные. Поживёшь с моё — поймёшь.

— Значит, вы не раскаиваетесь?

Козинский рассмеялся. Весело, с издёвкой.

— Ты штраф принёс? Давай выкладывай и катись знаешь куда… Без тебя знаю, как жить, понял?

Неожиданно Саша ощутил в себе стойкое спокойствие, какое ощущает человек правого дела. Все стало на своё место. Если бы этот мерзавец просил, каялся, он мог бы, наверное, смягчиться. Но перед ним сидел человек чужих, противных убеждений, который, как он выразился сам, не может жить без стрельбы, без насилия над природой да ещё бахвалится, что продаёт эту природу оптом и в розницу за услуги и добрососедство. Его простить невозможно. Такой может пройти в сапогах через клумбу с нежными цветами, пнуть ногой больного котёнка, сломать яблоню из-за трех последних плодов на вершине, улюлюкая, гнаться за зайчишкой, стрелять сайгаков из быстро несущейся по степи машины, глушить бомбами рыбу в пруду.

— Вот что, — сказал Саша спокойно. — Штрафом вы, Козинский, на этот раз не отделаетесь. Вас уволили с работы. Этого мало. Вас надо посадить в тюрьму.

— Уж не ты ли проводишь меня туда, Молчанов? — все ещё со смешком спросил Козинский.

— Вас будут судить. А я расскажу на суде, как вы грозили мне и Котенко. И другие скажут, которых вы совращали. Раз не можете быть честным человеком, ваше место за решёткой.

— Катись отсюда! — Козинский вскочил, побледнел, видно, слова и тон Саши в равной степени и обозлили и испугали его. — Катись и помни: со мной опасно шутить. А уж когда мне про тюрьму, я не прощаю, слышишь?

Опять крыльцо, подросток с собакой. Солнце, ветер, улица. За три дома отсюда ждёт Лысенко, беспокоится. А сзади — ненавидящий взгляд зеленоглазого, чисто выбритого человека с тонкими пальцами, который завтра будет проверять тетрадки у сына, ласкать собаку, ходить в гости, читать газеты. Благоразумный, удачливый человек. До того часа, пока не уйдёт вечером в лес, чтобы открыть там тайник, вынуть бог знает как добытую винтовку и ходить с увала на увал в поисках жертвы. Убить, чтобы утолить страсть к убийству, расплатиться оленем за услуги другого человека и, ощутив себя полноценным мужчиной, вернуться в свой красивый и уютный дом.

В тот же день Саша написал статью в одну из центральных газет.

Наверное, потому, что писал он ещё не остывший от возмущения и вложил в слова горячее чувство протеста, статья получилась хоть и небольшой, но убедительной и даже страстной.

Такие корреспонденции не исчезают.

3.

Статью напечатали удивительно скоро: через неделю.

Ещё через день газету уже читали в Камышках и Саховке. Редакционный комментарий, размером чуть меньше самой статьи, был строгим и недвусмысленным. Указывалось, что браконьерство в таком масштабе — исключительный случай.

У Саши ёкнуло сердце, когда он увидел статью и подпись: «Александр Молчанов, лесник».

— Что же теперь будет-то, Саша? — прошептала мать.

Котенко откровенно обрадовался и по рации наговорил Саше много похвальных слов. Он признался, что не ожидал такой реакции прессы, и сказал ещё, что теперь браконьеры прижмут хвосты.

Козинский прочёл статью раз, другой, посидел в задумчивости у стола, выстукивая пальцами какой-то мотив, спросил у жены адрес её сестры, проживающей возле Тюмени, и сказал:

— Придётся сматываться.

Потом, когда первый испуг прошёл, положение показалось не таким уж безнадёжным, и адрес дальней родственницы на время забылся. Жгучая ненависть не оставляла Козинского. Каких только слов не говорил он в адрес Молчанова, каких только бед и напастей не сулил ему!

Прошло два дня. Приятели говорили «обойдётся», его сосед, директор леспромхоза, посмеивался: «На испуг берут».

Что происходило за эти два дня, никто из них не знал.

Областной партийный комитет обсудил статью на совещании, куда пригласили представителя милиции и прокуратуры. Районный прокурор получил выговор. Началось следствие, и поручили его опытному и разумному человеку. Он опросил работников заповедника, деда, который сразу выдал всех своих «постояльцев», и уже к концу второго дня картина полностью прояснилась.

Вечером, когда Козинский укладывался спать, у крыльца его высокого дома сверкнули фары двух милицейских машин и через минуту раздался требовательный стук в дверь.

— Не открывай, — шепнул он жене и стал быстро одеваться. — Я во двор, а оттуда в лес.

Он шмыгнул в сарай, в тайник, а из него проскользнул в огород. Лес темнел в сорока метрах, но эти сорок метров пройти не удалось. Две фигуры выросли впереди, ещё один в шинели появился сзади.

— Спокойно, Козинский, — сказал капитан. — Не вздумайте дурить, может случиться худое…

А сам уже обшаривал карманы в поисках оружия.

Тоска охватила браконьера. Он горестно усмехнулся. И чего не уехал вчера, дурак!..

Жалеть об утерянной возможности ему долго не пришлось: тут же, в доме, начался допрос. Понемногу Козинский пришёл в себя и даже прицыкнул на плачущую жену. В чем, собственно, его обвиняют? Взяли-то с пустыми руками. Ах, карабин! Какой карабин? В речку он уронил двустволку — это точно, случился такой грех: ходил за реку зайчишек пострелять. Мясо? Такого не было. Где оно, докажите!

Он сидел нога на ногу за столом и барабанил пальцами.

Привели деда. Тот почесал бороду, вздохнул и отвёл глаза.

— Этот? — спросил капитан.

— Ты уж того, Володя, признавайся, колы пыймали… — И, обернувшись к следователю, сказал: — Главарь и есть.

— Дурак ты старый, — спокойно сказал Козинский, — из ума выжил. А вы, капитан, прежде чем такого свидетеля выставлять, вы бы его на экспертизу, на предмет рассудка.

Что после этих слов с дедом случилось, никто и подумать не смел! Он бросился на Козинского с кулаками, плакал, кричал, что таких казнить надо, и с трудом позволил себя увести.

Лысенко, самый молодой из задержанных, говорил кратко и чётко. Да, Козинский пригласил его, сказал, что лицензию на отстрел имеет, одолжил своему напарнику обрез, они убили несколько оленей.

Козинский хмурился: плохо.

— Сдайте винтовку, — предложил капитан. — Где она?

— Какую винтовку? — переспросил он. — В реке моя двустволка.

Уже под утро арестованного вместе с тремя другими увезли в городскую тюрьму. Когда Козинского подсаживали в машину, он обернулся, увидел Молчанова. Тот стоял спиной к нему. И снова, как в первую встречу, браконьер одарил лесника тяжёлым, ненавидящим взглядом.

Весть обо всем случившемся в Саховке с необыкновенной быстротой облетела десяток лесных станиц и посёлков, где проживал не один грешник. И все, у кого рыльце в пушку, удивлялись:

— Из-за каких-то оленей — тюрьма?

Удивление это чаще было наигранным. Знали, что есть закон о браконьерстве. Но были и несведущие. Во всяком случае, и те и другие происшествие это, как говорится, намотали себе на ус.

Лесники и зоологи могли заняться другим полезным делом, тем более что весна разохотилась и уже зашагала вверх на перевалы. Туда же пошли и дикие звери.