Там, где Крюков канал...

От автора.

И, перерезавши кварталы, Всплывают вдруг из темноты Санкт-Петербургские каналы, Санкт-Петербургские мосты! Н. Агнивцев

Санкт-Петербург всегда славился своей царственной красотой, парадной торжественностью архитектурных ансамблей, строгой соразмерностью улиц и площадей. Такая же неотъемлемая черта города – полноводные реки и старинные рукотворные каналы с кружевной легкостью решеток, стремительностью разбегающихся живописных перспектив и плавными линиями мостов.

Как в зеркало, смотрится в петербургские каналы Северная столица, будто любуется своими золотыми шпилями и куполами, четкими колоннадами и арками. Восхищаясь современным Петербургом, невозможно не поддаться великолепию и обаянию оставшегося нам в наследство старого города, прославленного некогда великими поэтами, писателями и живописцами. Неповторимая прелесть этих заповедных уголков петровского «парадиза» особенно явственно ощущается в сокровенных исторических частях города, на его набережных с затейливыми мостами и мостиками.

Основатель новой столицы император Петр I видел будущий город «русским Амстердамом», прорезанным реками и сетью прямых каналов. По твердому убеждению царя, водоемы должны были придать его детищу не только величественное своеобразие, но и стать надежными гидротехническими сооружениями, способными осушить огромные участки территории городских кварталов, ликвидировать многочисленные болота и гиблые топи. Городские каналы позже превратились в надежные, удобные транспортные магистрали, по которым в столицу доставлялись строительные материалы, дрова и необходимые продукты питания первым жителям Петрополя. Почти целое столетие воды каналов оставались настолько чистыми, что служили источниками вполне доброкачественной питьевой воды.

Крюков канал относится к числу первых столичных водоемов, проложенных в XVIII веке по распоряжению Петра I. Вначале он соединял Неву с Мойкой и под прямым углом пересекался с Адмиралтейским каналом, проходившим тогда параллельно Неве с северной стороны Новой Голландии и далее по линии сегодняшнего Конногвардейского бульвара. В 1780-х годах русло Крюкова канала продолжили до реки Фонтанки. Его берега облицевали добротным финским гранитом и перекинули через него шесть мостов. В 1840-х годах часть старинного водоема, от Невы до места пересечения с Адмиралтейским каналом, засыпали. В то время намечалось строительство Благовещенского моста через Неву и одновременно освобождалось место для формирования новой городской одноименной площади.

Протяженность современного Крюкова канала немногим более километра, но именно он на протяжении почти трехсот лет активно влиял на формирование той части города, которая еще в 1740-х годах получила название Коломна.

Прорытый канал во многом предопределил характер застройки этой городской территории, ее особый ландшафт и собственно образ петербургской Коломны во всей ее неповторимости. Важным элементом местного пейзажа впоследствии стали новые деревянные мосты через Крюков канал, связавшие воедино улицы, переулки и жилые кварталы.

Панорама Крюкова канала. 2006 г.

Отдаленность набережных одного из самых коротких по своей протяженности городских каналов от центра столицы долгие годы придавала им вид тихой и спокойной окраины, а история этого водоема оставалась как бы в тени более именитых соседей – рек Фонтанки, Мойки и канала Грибоедова.

Триста лет неспешно струится вода старого коломенского канала, на каменных набережных которого и сегодня еще можно увидеть аккуратные двухэтажные особнячки, с небольшими окнами по лицевому фасаду, стройными фронтонами, изящными карнизами и замысловатыми рисунками ограждений старых балкончиков. Подслеповатым окошкам бывших барских особняков до сих пор суждено созерцать чудо, возведенное гением русского зодчества С. И. Чевакинским – Николо-Богоявленский Морской собор и его стройную колокольню, отражающуюся в тихих водах Крюкова канала. По своей пропорциональной красоте и стройности силуэта колокольня принадлежит к лучшим произведениям архитектуры XVIII века.

Набережная Крюкова канала. 2005 г.

Набережные Крюкова канала – средоточие памятников старины, знаменитых культурных и торговых заведений. Благодаря своему богатому историческому прошлому Крюков канал внесен в реестр заповедных зон Санкт-Петербурга. Берега канала по-прежнему украшают изящные арки Новой Голландии, аркады Никольского рынка, Мариинский театр и другие знаменитые исторические объекты города.

Жилые и общественные здания на набережных канала частично сохранили свой первоначальный облик и сегодня охраняются государством. Другие же неоднократно изменяли свой вид, обрастали дополнительными этажами. Подобные строения, порой не имеющие высокой художественной ценности и презрительно зачисленные в перечень «доходных» или «эклектических» домов, все же продолжают оставаться городскими объектами, ценными для нашей истории «памятью места», на котором их некогда соорудили или капитально перестроили. Общеизвестно, что именно сама набережная Крюкова канала, жилые дома, лестницы и дворы, а не выдающиеся памятники зодчества часто являлись ареной, историческим местом действия важнейших эпохальных событий и судьбоносных перемен.

Каждый дом на набережной старинного канала являл собой образ некоего посредника между поколениями наших земляков.

В разные исторические периоды в домах на Крюковом канале обитали известные писатели, поэты, артисты и художники, государственные деятели и прославленные военачальники. Здесь жил поэт В. А. Жуковский, к которому на «литературные субботы» приходили Н. В. Гоголь, И. А. Крылов, В. К. Кюхельбекер, П. А. Вяземский. Юноша Пушкин приносил сюда песни своей первой поэмы «Руслан и Людмила». В доме своих родственников Хвостовых на Крюковом канале в мае 1800 года скончался опальный генералиссимус А. В. Суворов.

Строгая красота набережных Крюкова канала всегда притягивала талантливых живописцев, остававшихся на протяжении всей своей жизни верными теме уникального петербургского пейзажа.

Если в сознании подрастающего поколения горожан Петербург как некий образ связан прежде всего с событиями недавнего прошлого, еще не ставшего историей, то для людей старшего поколения город является частью их биографии. Им пришлось увидеть и пережить тяготы военных и революционных лихолетий, губительную для страны политику «военного коммунизма», период жесточайших репрессий и трагические дни блокады Ленинграда. В феврале 2006 года ежемесячный литературный журнал «Нева» опубликовал на своих страницах шесть стихотворений популярного поэта Александра Городницкого, одного из ленинградских мальчишек, переживших в осажденном городе, в Коломне, самые тяжелые времена вражеской блокады.

Также, как и автору опубликованной в журнале подборки стихотворений, мне пришлось в годы войны, «зеленым» восьмиклассником, по воле суровых блокадных обстоятельств, «перейти через Крюков канал» и некоторое время прожить на земле заповедной Коломны.

Г. И. Зуев. 1946 г.

В судьбе военного поколения блокадных ленинградских подростков много общего. Оглядываясь назад, я и теперь чувствую, как много сумела в то тяжелое время вместить в себя наша детская жизнь, как быстро мы повзрослели под влиянием неимоверно суровых и безжалостных требований длительной вражеской осады города.

До сих пор помнятся трагические дни и ночи, проведенные в блокадном Ленинграде. Промороженный Крюков канал, щемящая душу тишина занесенной снегом набережной. Под тревожный перестук уличного метронома прифронтовая Коломна, осыпаемая бомбами и тяжелыми снарядами, продолжала жить и сражаться. По мере слабых мальчишеских сил, мы старались помогать взрослым, сбрасывали с крыш и гасили зажигательные немецкие бомбы. Тогда мальчишки собирали оригинальные коллекции: стабилизаторы немецких «зажигалок» и разнокалиберные осколки с острыми рваными краями – от фугасных бомб и дальнобойных снарядов. У меня, как, впрочем, и у большинства сверстников, переживших фашистскую осаду города, до сих пор ощущается специфический вкус крошечной пайки блокадного хлеба, а также редкого деликатеса тех времен – лепешек из дуранды (жмыхов), поджаренных на остатках довоенной олифы. Весна 1942 года подарила нам «вегетарианское» питание – суп и лепешки из молодой лебеды.

А разве можно забыть аромат и горьковатый вкус нашего фирменного блокадного напитка – верного средства от цинги – крепкого зеленоватого настоя из сосновых иголок.

В дни блокады Ленинграда меня спас мой дед – питерский рабочий Иван Михайлович Типикин. Фото – зима 1942 г.

От гибели в самые суровые дни блокады Ленинграда меня спас дед – замечательный мастер и умелец. Сейчас это может звучать и парадоксально, но я уверен, что именно работа в составе его оперативной ремонтной бригады в первой половине 1942 года пробудила во мне спасительную энергию и силу выжить в те гибельные времена. Меня зачислили в состав районной ремонтной службы, и в первые дни января я с гордостью предъявлял охране свое служебное удостоверение, в котором значилось, что владелец документа является учеником слесаря и мастера ремонтной бригады. Мой дед и наставник добросовестно обучал меня профессии прямо на объектах, где по нарядам трудилась его бригада. Обучал по старинке, требовательно, так же, как раньше приучал к делу своих сыновей мой прадед – знаменитый каретный кузнец. Мое обучение мастерству оказалось довольно результативным. Дед требовал выполнять любую работу в срок, качественно и на совесть. Я старался, работал на пределе своих тогдашних физических возможностей, истощенных хроническим голоданием. Мы работали в учреждениях района, госпиталях и на небольших производственных предприятиях.

Весной 1942 года деду поручили задание по монтажу и наладке технической линии для изготовления армейских галет, предназначенных для воинских частей Ленинградского фронта. Это поручение было выполнено в срок: в июне 1942 года на Староневском проспекте, неподалеку от бывшей «филипповской» булочной, в помещении дореволюционной хлебопекарни заработала автоматизированная линия по производству галет для бойцов, обороняющих осажденный город.

Плакат на жилом доме вблизи истока Крюкова канала. 1942 г.

В сентябре 1942 года я продолжил обучение в своей школе.

Дети, выжившие в условиях девятисотдневной блокады Ленинграда, жили тогда с верой в победу и в ожидании дня нашего освобождения. И мы дождались счастья стать свидетелями долгожданного прорыва блокады города и празднования победы над фашистской Германией. Какое народное ликование и душевный подъем царили тогда на Крюковом канале. 9 мая 1945 года его набережные заполнились оживленными толпами людей, мы вдруг впервые увидели улыбающихся и от всей души смеющихся горожан. Люди плакали от радости, поздравляя друг друга с Днем Великой Победы. На Театральной площади гремели оркестры. В районе Невы ударил мощный праздничный артиллерийский салют. Наступили первые мирные дни. Крюков канал сбросил с себя свой прифронтовой камуфляж, залечивал тяжелые раны, нанесенные войной. Канули в Лету трагические времена. Для нас, блокадных мальчишек и девчонок, началась тогда новая страница жизни – прекрасное время послевоенной юности, веселой, наполненной жизнью и лучезарными романтическими надеждами. С какой щемящей тоской о прошлом, какой грустной иронией и ностальгией по ушедшим годам нашего отрочества звучат сегодня воспоминания Александра Городницкого в стихотворении «Коломна»:

Был и я семиклассник зеленый И, конечно, в ту пору не знал, Что ступаю на землю Коломны, Перейдя через Крюков канал. Поиграть предлагая в пятнашки, Возникает из давних времен Между Мойкой, Фонтанкой и Пряжкой Затерявшийся этот район. Вдалеке от Ростральной колонны Он лежит в стороне от дорог. Был и я обитатель Коломны, Словно Пушкин когда-то и Блок.

<…>

Ах, какие в те годы гулянки Затевались порой до утра, Там, где Крюков канал и Фонтанка Обнимались, как брат и сестра! Я ступаю на землю Коломны, Перейдя через Крюков канал, И себя ощущаю бездомным Оттого, что ее потерял. Там кружит над Голландией Новой И в далекие манит края, Прилетая из века иного, Незабвенная чайка моя.

Краса и гордость Петербурга, Крюков канал по-прежнему степенно, неспешно несет свои воды в старую Фонтанку, и в месте слияния с ней внезапно открывается глубинная перспектива в сердце бывшей Большой Коломны, замыкаемая стройной колокольней Николы Морского.

Этот заповедный район продолжает оставаться предметом обожания и любви горожан, заветным местом поэтов, писателей и художников. Тот, кто хотя бы один раз побывал на его набережных, навсегда запомнил удивительную гармонию архитектурных сооружений разных эпох и спокойного течения воды.

Три столетия радует жителей Петербурга Крюков канал, творение талантливых русских мастеров, строителей и зодчих. Бывая здесь в разные периоды года, не устаешь поражаться его необычной красоте и величию, посланным в наши дни из далекого петровского времени.

«ЕСЛИ БОГ ПРОДЛИТ ЖИЗНЬ И ЗДРАВИЕ, ПЕТЕРБУРГ БУДЕТ ДРУГОЙ АМСТЕРДАМ».

Воздвигнув столицу на отвоеванной у шведов территории, в непосредственной близости от новой государственной границы, Петр заявил миру, сколь прочно утвердилась Россия на заветных берегах Балтийского моря. Молодого царя не испугала близость агрессивных и пока довольно сильных противников, чей король угрожал, что построенные здесь русские города в ближайшее время будут им взяты и разрушены. Не останавливала Петра Алексеевича и неосвоенность отвоеванного края с его болотами и лесами. По вечерам густой туман сплошной пеленой окутывал гиблые места, топи и трясину, заросшую осокой, низкорослым кустарником на мшистых зеленых кочках.

Будущее нового столичного города с самого начала мыслилось царю Петру величественным и блистательным. Российскому императору хотелось, чтобы «новый сей царствующий град с прочими доброжелательными и союзными европейскими государи как наилучше поблизости мог с ними иметь во всяких политических делах, честное обхождение в договорных союзах, постоянная верность, а в коммерциях происходила б взаимная друг другу польза». В мечтах монарха «парадиз» на берегах Невы обязательно должен был стать предметом восхищения и зависти всех государственных деятелей Европы.

А. Овсов. Император Петр Великий. 1725 г.

В 1714–1715 годах строительная деятельность Петра I резко активизировалась. Подвижный, вечно куда-то спешащий, он исколесил Россию и многие заморские страны. Царь успевал всем заниматься, во все вникать, все контролировать. Его можно было видеть повсюду – в Кронштадте, на стенах Петропавловской крепости, на стапелях Адмиралтейской верфи и на многочисленных строительных площадках города. Он сам решал, где какому зданию быть, и самолично утверждал проекты столичных объектов. Одновременно с этим император подыскивал талантливых архитекторов, способных воплотить его мечты по обустройству нового города.

Первый зодчий Петербурга Доменико Трезини.

Однако приглашенные на царскую службу знаменитые заморские зодчие, такие, как Доменико Трезини из Копенгагена, Георг Иоганн Матарнови из Германии, Никколо Микетти из Италии, фон Звитен из Голландии и многие другие лучшие архитекторы Европы, оказались заурядными городскими строителями, а не новаторами в возведении невиданных доселе городов.

И все же специалист, удовлетворивший требованиям и задумкам русского царя, нашелся.

Неизвестный художник. Петр I Великий на строительстве Петербурга.

В 1716 году из Парижа в Россию приезжает архитектор Жан-Батист-Александр Леблон, заключивший с русским царем во французском городе Пермонте пятилетний контракт. Император тогда писал Меншикову: «Сей мастер из лучших и прямою диковиною есть – как я в короткое время мог его рассмотреть. К тому же не ленив, добрый и умный человек». В сопроводительном письме, врученном Леблоном «князю Ижорскому» – Меншикову, Петр указывал: «Доносителя сего Леблона примите приятно и по его контракту всем довольствуйте» и велел «объявить всем архитекторам, чтобы без его (Леблона. – Авт.) подписи на чертежах не строили».

Губернатор Петербурга, князь А. Д. Меншиков.

Любимец Петра I Ж.-Б. Леблон, проживший в Петербурге менее трех лет, оставил в градостроительстве заметный след. Талантливый зодчий, художник, теоретик ландшафтного искусства, инженер, просветитель-гуманист, он являлся мастером ренессансного типа, со смелыми замыслами и проектами. Преодолевая зависть, злобу, кляузы и козни соперников, «генерал-архитектор» Леблон создал в русской столице девятнадцать производственных мастерских; первую архитектурную школу и первую же в России мастерскую декоративной лепки под руководством скульптора К. Б. Растрелли; мастерскую-школу художественной резьбы по дубу во главе с талантливым ваятелем Н. Пино; столярные мастерские, слесарно-кузнечные, школу-студию по художественной обработке камня, литейно-чеканную мастерскую.

В 1715 году у Петра I появилась задумка – сделать центром Петербурга Васильевский остров, и по его указанию архитектор Леблон составил план застройки этой столичной территории. Весь остров царь предполагал прорезать многочисленными каналами, уподобив свой «парадиз» милому его сердцу Амстердаму. По свидетельству А. К. Нартова, одного из любимых приближенных и сподвижников императора, Петр I в разговорах не раз повторял: «Если Бог продлит жизнь и здравие, Петербург будет другой Амстердам».

Справедливости ради следует отметить, что необходимость сооружения в городе каналов диктовалась не только любовью царя Петра к архитектуре голландских городов. В процессе застройки и благоустройства территории новой российской столицы потребовалось срочное осушение заболоченных земель. Каналы выполняли не только дренажные функции: они должны были ослабить напор водной стихии при регулярных в устье Невы наводнениях, мощь и разрушительность которых императору пришлось узнать на собственном опыте.

На планах Леблона (так и не реализованных) сеть каналов имела строгий геометрический рисунок. Сегодня на месте проектируемых Леблоном каналов на Васильевском острове прекрасно смотрятся параллельные улицы – линии. В те же далекие времена предполагалось, что жилые дома должны строиться в линию по обоим берегам каждого канала.

Французский архитектор энергично взялся за дело. По оценкам зодчих той эпохи, «„Леблонов Петербург“ был спроектирован с замечательной для начала XVIII века обдуманностью и красотой». Позднее (в 1869 году) проект архитектора во всех деталях и подробностях описал и прокомментировал столичный «Журнал путей сообщения». По решению Леблона, «Петербург, прорезанный тройным кольцом укреплений, был расположен на Васильевском острове (от Биржи до Смоленского поля), на нынешней Петербургской стороне (от Малой Невки до Карповки) и в материковой части (от Невы до Екатерининского канала). Городская территория имела, по проекту Леблона, очертания овала и была укреплена почти до полной неприступности, с приспособлениями для потопления неприятеля, на случай, если бы он овладел переднею линией укреплений.

Центр города, на Васильевском острове, приблизительно на углу современной 12-й линии и Среднего проспекта, занимал царский дворец, а вокруг него располагались дома вельмож. Каждой национальности отводился особый квартал с храмом на круглом островке среди каналов, шириною в 6–12 сажен.

Рынков Леблон проектировал построить 7 (4 на Васильевском острове и по одному на Петербургской стороне и Мойке); мостов 3, на месте нынешнего Дворцового и Биржевого и от Летнего сада на Петербургскую сторону. В устье Невы на Васильевском острове Леблон предусмотрел скотопригонный двор и на воде „битейный двор“ (скотобойни). Кругом города, за линией укреплений, располагались огороды „со всякими потребами“, госпитали и кладбища.

Своим проектом Леблон предусмотрел здание „академии всех искусств и ремесел“, триумфальную колонну, памятник Петру I. На плане обозначалось и „Марсово поле“ – на Васильевском острове».

«Идеальный» Петербург был продуман французским зодчим до мелочей. В частности, землю при рытье каналов архитектор предлагал употребить «на возвышение петербургской почвы, на каждой улице у рогаток установить пожарные насосы, во дворах домов – колодцы и цистерны». В каждой части города предусматривались здания школ, бирж, ярмарки и даже места казни.

Работу Леблона в Петербурге в значительной мере осложняли постоянные интриги и доносы царю его петербургских коллег по профессии, козни и происки князя Меншикова, невзлюбившего столичного «генерал-архитектора». Указ Петра I, «чтобы оного Леблона были послушны», остался пустым звуком. Особенно агрессивно к делам и проектам Леблона был настроен скульптор Бартоломео Растрелли (отец знаменитого архитектора). Дошло до того, что Растрелли не раз специально подсылал своих слуг для нападения на «генерал-архитектора» Леблона. Проезжая в карете мимо дома итальянского скульптора, Леблон был атакован солдатами, выбежавшими из особняка Растрелли, которые набросились на его экипаж и перерезали ножами всю упряжь. «Генерал-архитектор» и его переводчик Михей Ершов прогнали их, но из дома выскочили другие солдаты с обнаженными шпагами и вновь атаковали экипаж Леблона.

А. Зубов. Панорама Петербурга. 1716 г.

Академик Яков Яковлевич Штелин рассказывал, что Петр I неоднократно получал отрицательные отзывы князя Меншикова о деятельности зодчего. При возвращении из-за границы император, осматривая Васильевский остров, заметил зодчему, что улицы и каналы, прорытые во время его отсутствия, «очень узки и как будто даже уже каналов и улиц в Амстердаме и Венеции, взятых за образец при планировке Васильевского острова».

Петр I специально поехал к голландскому резиденту Вильде, чтобы переговорить об этом. Вильде преподнес Петру I планы Амстердама, по которым и была произведена сверка ширины возведенных Леблоном каналов. Контрольные измерения ширины василеостровских каналов производил лично сам русский царь, отправившийся на шлюпке вместе с голландским дипломатом по каналам. Ширина их действительно оказалась не соответствующей габаритам амстердамских каналов. Царь был разгневан: задуманная планировка города погибла.

В 1719 году Леблон умер, и с его смертью вопрос об устройстве Санкт-Петербурга по типу Амстердама и Венеции был закрыт. Каналы Васильевского острова засыпали в середине XVIII века и превратили в дорожные магистрали, названные линиями.

5(16) ноября 1704 года, вскоре после основания новой столицы, Петр I заложил на южном берегу Невы судостроительную верфь – Санкт-Петербургское, или Главное, Адмиралтейство. Архивные документы утверждают, что строилась она по проекту и при непосредственном участии самого российского императора. В Центральном военно-морском музее хранится старинная гравюра с собственноручной надписью Петра I: «Сей верфь делать государственными работниками или подрядом как лучше и построить по сему».

Царь сумел разместить на сравнительно небольшом земельном участке необходимые и взаимосвязанные кораблестроительные производства.

В начале 20-х годов XVIII века в устье реки Мойки построили адмиралтейские склады для хранения и выдержки лесоматериалов, мастерские по строительству шлюпок, корабельного рангоута и блоков.

В развитие идеи российского императора о превращении новой столицы в северную Венецию, для удобства транспортировки строительных материалов на верфь и склады, в 1720 году специально прорыли Адмиралтейский канал, в результате чего в дельте Невы образовался небольшой островок треугольной формы, получивший впоследствии, с легкой руки императора, название Новая Голландия.

Арка Новой Голландии. 2006 г.

По этому каналу на Адмиралтейскую верфь доставляли лес из «магазейнов» – складов, проводили для окончательной оснастки боевые галеры из Галерного двора.

Почти под прямым углом к Адмиралтейскому каналу, через территорию современной площади Труда, в 1717–1719 годах проложили еще один – Крюков. Во время работы строители столкнулись с целым рядом трудностей: приходилось засыпать многочисленные пустоты и забивать сваи в местах широкого разлива воды; в иных местах землекопы вынимали из русла будущего канала залежи крупных валунов, оставшихся в земле от ледниковых периодов, вручную выкорчевывали огромные пни многолетних деревьев. В ноябре 1719 года первый отрезок Крюкова канала между Невой и Мойкой был принят в эксплуатацию правительственной комиссией.

И. Н. Никитин. Портрет Петра I. 1717 г.

В государственном архиве сохранился документ XVIII века, зафиксировавший факт приемки нового канала: «Урочище Крюков канал, который проведен из Большой Невы, мимо Новой Голландии в Мойку речку, звание свое имеет по сему, что с первых лет был здесь при Санкт-Петербурге знатный подрядчик посадский человек, прозванием Семен Крюков, которого государь Петр Великий знал довольно, и оный подрядчик вышеписанный канал делал, от чего и именование оное получил».

Да, это действительно соответствует истине, однако мало кто знает, как этому строителю удалось заполучить столь выгодный подряд. По этому поводу существует историческая легенда, дошедшая до наших дней. Оказалось, что, покровительствуя искусству, царь направил за границу для учебы несколько талантливых молодых людей, среди которых находился и Иван Никитич Никитин – будущий известный живописец, один из основоположников русской светской живописи, добивавшийся в портретах передачи характерных индивидуальных черт модели и риалистичности изображенных предметов. До наших дней дошли его замечательные картины: «Напольный гетман» (1720 г.) и «Петр I на смертном ложе» (1725 г.). Вернувшись в Россию, Никитин безрезультатно пытался продать свои работы соотечественникам. Их не покупали. Тогда Петр I устроил в своем доме аукцион картин этого талантливого художника. На аукционе присутствовали знатные люди столицы, в том числе такие вельможи, как светлейший князь А. Д. Ментиков, граф Ф. М. Апраксин и граф Ф. А. Голицын – сподвижники Петра Великого.

И. Н. Никитин. Портрет царевны Анны Петровны. 1716 г.

Картины быстро раскупили, осталась одна, которую царь-аукционист продавал с особым условием: «Эту картину купит тот, кто больше меня любит». Цена постоянно росла, и когда стоимость картины дошла до двух тысяч рублей, из дальнего угла зала сделал заявку молчавший все время дородный подрядчик Семен Крюков, который сразу повысил цену до трех тысяч рублей. Государь ударил по столу молотком и дал знак об окончании аукциона. Он публично троекратно расцеловал купца и объявил всем, что подряд на рытье канала передается этому строителю, а сам канал будет впредь называться Крюковым.

И. Н. Никитин. Портрет царевны Елизаветы Петровны. 1712 г.

Художник Иван Никитин, косвенно причастный к возведению Крюкова канала, заслуживает того, чтобы рассказать о нем подробнее. Он стал первым русским портретистом, снискавшим любовь Петра I. Царь гордился своим придворным живописцем и поминал его в одном из писем к Екатерине. В «Юналах» Петра часто встречается запись о том, как Никитин сопровождал императора то в Кронштадт, то в Дубки, то на торжественные церемонии и при этом всегда «списывал с него персону». Портреты Ивана Никитина – блестящие по исполнению, верные в оценке человеческих характеров, прокладывали дорогу реализму в русском изобразительном искусстве.

Императрица Анна Иоанновна.

По возвращении в 1719 году художника из Флоренции, где он и его брат Роман обучались живописи в итальянской Академии рисунка, Ивану Никитину по именному указу Петра I было пожаловано «на Адмиралтейском острову, по берегу речки Мьи, на перспективной дороге близ Синяго мосту, на правой стороне место с хоромным строением».

И. Н. Никитин. Петр I на смертном одре. 1725 г.

Старое здание перестроили за счет императорской Канцелярии от строений. Просторный жилой дом вольготно разместился на углу набережной реки Мойки и Вознесенского проспекта (ныне левая часть дома № 70 на набережной Мойки). Было «на том дворе по той Вознесенской улице пять покоев и сени». В 1722 году Иван Никитин «бил челом», чтобы ему пожаловали «данную» на владение этим столичным участком.

Судьба талантливого русского человека, художника окончилась трагично. Мог ли он знать, что после смерти своего благодетеля – самодержца Российского – счастье откажет ему. Какие удары обрушатся на блестящего портретиста! Арест, допросы в Тайной канцелярии и ссылка в Сибирь в период правления Анны Иоанновны, племянницы Петра I. В те годы фактическим правителем России стал фаворит новой императрицы – герцог Курляндский и глава реакционного режима граф Э. И. Бирон. В 1731 году он возглавил новый совещательный орган – Кабинет министров, куда кроме него вошли граф Б. X. Миних и граф А. И. Остерман.

Герцог Э. И. Бирон.

России Бирон не знал и не понимал, не сочувствовал интересам русского народа и не стеснялся открыто выражать равнодушие и презрение к его вере и обычаям. Не доверяя ни одному сословию, он организовал сеть полицейского сыска и надзора. Любое недовольство каралось строжайшим образом. Громкие политические процессы, неоправданно грубые методы наведения дисциплины в армии, жестокие казни, производимые от имени императрицы, настраивали народ против «иноземцев». Невыносимо стало тогда в Северной столице. Люди смотрели друг на друга с опаской и подозрительностью, боясь доносов. О Бироне, большом любителе лошадей, по Петербургу ходил анекдот за авторством графа Остейна, венского министра при петербургском дворе: «Он о лошадях говорит как человек, а о людях – как лошадь». Бирона ненавидели все дипломаты иностранных держав, аккредитованные в России.

Пришли мрачные времена. Стало опасно собираться вместе и о чем-либо беседовать. Всюду появились шпионы, вынюхивающие «крамолу», отправляющие за нечаянно оброненное слово в Тайную канцелярию к ее начальнику – генералу Андрею Ивановичу Ушакову, бывшему денщику и сподвижнику Петра I, жестокому и беспощадному «пыточных дел мастеру».

Начальник Тайной канцелярии, генерал Андрей Иванович Ушаков. Неизвестный художник первой половины XVIII в.

Из столичного города потянулись вереницы арестантских обозов, увозивших в Сибирь осужденных.

8 августа 1732 года императрица подписала указ об аресте любимца Петра I, живописца Ивана Никитича Никитина и его брата Романа. Живописцы Никитины одними из первых стали узниками Петропавловской крепости. После жестоких пыток и допросов в застенках Тайной канцелярии художники с очередным арестантским обозом отбыли в сибирскую ссылку.

Братьев Никитиных и протопопа Иродиона арестовали в доме знаменитого портретиста на Мойке за хранение и распространение сочинения, направленного против Феофана Прокоповича. Его противники – члены старомосковской партии считали необходимым восстановление в России патриаршества.

Следствие по делу придворного живописца Ивана Никитина длилось пять лет. Все это время он находился в каземате Петропавловской крепости. По приговору суда 29 ноября 1737 года художник был бит плетьми и сослан на вечное поселение в Сибирь.

Через пять лет, после вступления на престол дочери Петра I – Елизаветы Петровны, Никитину разрешили вернуться в Петербург, однако до столицы Иван Никитич не доехал – умер в пути.

Петербургский зодчий И. Е. Старов.

В 1717 году в районе Шневенской слободы, западнее Крюкова канала прорыли небольшой параллельный канал, отделивший Галерный двор от остальной части Адмиралтейского острова. Канал, названный Ново-Адмиралтейским, в наше время замыкает Красную улицу и соединяет реку Мойку с Невой.

В середине XVIII века над первым отрезком Крюкова канала перебросили по оси Галерной улицы Галерный мост, а по оси Адмиралтейского канала в это же время соорудили Мастерской мост. Оба моста были деревянными, обшитыми обрезной доской и закамуфлированными под дикий камень.

В 1788 году, в районе Нижней невской набережной, в месте соединения Крюкова канала с Невой, по проекту архитектора И. Е. Старова соорудили каменный Нижний мост. Городской путеводитель, изданный в 1794 году, извещал жителей столицы, что этот мост «ради больших столбов из тесаного дикого камня примечания достоин. Каждый таковой четырехугольный столб имеет подножие из такого же камня…». Каждый из четырехугольных столбов, установленных на Нижнем мосту через Крюков канал, завершался каменными карнизами и декоративными шарами. Архитектор Старов предусмотрел для мостового сооружения подъемный механизм. Внутри полых каменных столбов и их «подножий» вмонтировали барабаны, на которые специальной рукояткой наматывали подъемные цепи. При необходимости настилы моста поднимались.

Николаевский мост со стороны Английской набережной. Литография Л. Ж. Жакотте и Гегаме по рисунку И. И. Шарлеманя. 1850-е гг.

Русло Крюкова канала от площади Труда до Матвеева моста. 2006 г.

Подъемная часть Нижнего цепного моста состояла из двух прочных деревянных полотен, с укрепленной на них оградой – железной кованой решеткой.

Следует отметить, что подъемный механизм уникального для того времени цепного моста в начале XIX века был уничтожен, но его массивные цепи долго еще сохраняли как декоративный элемент старого мостового сооружения.

Автор проекта Благовещенского моста, инженер С. В. Кербедз.

Нижний мост через Крюков канал простоял до 1843 года. Его разобрали в связи с засыпкой первоначального отрезка Крюкова канала и сооружением на этом месте первого постоянного моста через Неву, соединившего Васильевский и Адмиралтейский острова, от Академии художеств к бывшей Благовещенской площади (ныне площади Труда). Ширина Невы здесь достигает 280 метров. Длина моста 331 метр, ширина – 24 метра. По линии этого моста (Благовещенского, позднее Николаевского, ныне Лейтенанта Шмидта) проходит водораздел между Невой и началом Финского залива. Самый протяженный мост в Европе того времени соорудили в 1843–1850 годах по проекту инженера С. В. Кербедза, одного из крупнейших теоретиков и практиков мостостроения в России. В архитектурном оформлении Благовещенского моста принимал участие один из лучших архитекторов той эпохи – А. П. Брюллов.

Архитектор А. П. Брюллов.

Строительство Благовещенского моста у Крюкова канала потребовало проведения глобальной реконструкции всего микрорайона, находящегося в пространстве огромной строительной площадки на левом берегу Невы. Потребовалось оборудовать удобные подъезды к месту строительства нового моста, уничтожить целую сеть проходящих здесь городских каналов. Над значительной частью Крюкова канала – от Невы до пересечения с Адмиралтейским каналом пришлось возвести кирпичный свод, уничтожить два старых моста, пересекавших его русло, и засыпать значительным слоем земли. Тогда Крюков канал в районе Новой Голландии уходил под новое кирпичное русло и выходил в Неву через специальную арку, прорезанную в гранитной стене набережной.

Благовещенский мост в Петербурге. Современное фото.

Позже этот отрезок Крюкова канала был наглухо засыпан, и лишь арочный проем в стенке набережной на северном конце канала напоминает современным жителям Петербурга о заключенном в кирпичную трубу и позже засыпанном участке этого рукотворного водоема. Кстати, в то же время пришлось засыпать и значительную часть Адмиралтейского канала. Старый водоем на протяжении от Крюкова канала до сегодняшней площади Декабристов был взят «в трубу» – перекрыт кирпичным сводом и засыпан землей. Уничтожение в 1842 году пересекавшихся частей Крюкова и Адмиралтейского каналов привело к возникновению на территории Санкт-Петербурга новой административной единицы – Благовещенской площади.

Автор проекта Конногвардейского бульвара, архитектор К. И. Росси.

На месте же засыпанного Адмиралтейского канала устроили бульвар. Его проект представлял архитектор К. И. Росси. Бульвар проходил вдоль казарм полка Конной гвардии и поэтому получил наименование Конногвардейский.

Газета «Северная пчела» тогда сообщала по этому поводу: «Теперь канал покрыт сводами. Во всю длину устроен прелестный бульвар с тротуарами, осененными в четыре ряда липами».

В 1769 году при разработке Комиссией о каменном строении Санкт-Петербурга проекта планировки части города между Мойкой и Фонтанкой было решено продолжить Крюков канал до Фонтанки по прямой линии.

Работы по постройке «поперечного канала к соединению реки Фонтанки с Мойкой» по чертежам, разработанным и утвержденным в 1780 году, начались весной 1782 года и закончились в 1787. При этом отмечалось, что общий характер архитектурного оформления набережных Крюкова канала со спусками к воде и вделанными в гранитную облицовку стенок железными кольцами для причала барж и иных речных судов был идентичен другим набережным каналов и рек столичного города.

Вначале второй этап канала именовался Никольским, но позже его переименовали и стали называть Крюковым, по аналогии с первым отрезком – между Мойкой и Невой.

Прокладка второго этапа русла Крюкова канала от реки Мойки до реки Фонтанки диктовалась необходимостью расселения в этих местах адмиралтейских служащих. Требовалось эффективное гидротехническое сооружение, чтобы осушить заболоченную местность, и надежная, дешевая водная магистраль для доставки необходимых строительных материалов и продуктов питания.

О плановых перестроечных работах, проходивших во второй половине XVIII столетия на Крюковом канале, о периодическом изменении его русла, по столице расходились не только слухи и предположения обывателей, но и слагались стихи. Поэт Николай Яковлевич Агнивцев, боготворивший Петербург, его дома, реки и каналы, являлся певцом Северной столицы, преклонялся перед судьбой и величием творения Петра I. Он был солидарен с теми, кто считал реки и каналы столицы ее бесценным украшением. Вспоминая в вынужденной эмиграции исторические этапы строительства нашего города, перебирая в памяти события на Мойке, Екатерининском и Крюковом каналах, поэт точными стихотворными штрихами охарактеризовал их прокладку и постройку.

Вы не бывали На канале? На погрузившимся в печаль «Екатерининском канале», Где воды тяжелее стали, За двести лет бежать устали И побегут опять едва ль. Вы там, наверное, бывали? А не бывали! – Очень жаль! Эрот в ночи однажды, тайно Над Петербургом пролетал, И уронил стрелу случайно В «Екатерининский канал». Старик-канал, в волненье странном, Запенил, забурлил вокруг И в миг – Индийским океаном Себя почувствовал он вдруг!.. И, заплескавшим тротуары, Ревел, томился и вздыхал О параллельной «Мойке» старый «Екатерининский канал»… Но, «Мойка» – женщина. И бойко, Решив любовные дела, Ах!.. «Крюкову каналу», «Мойка» Свое теченье отдала!.. Ужасно ранит страсти жало!.. И пожелтел там на финал, От козней «Крюкова канала» «Екатерининский канал»!..

12 августа 1736 года на на территории Морских слобод возник страшный пожар, уничтоживший все строения к югу от Невской першпективы и от эспланады Адмиралтейства до Мойки. Причиной пожара стала невероятная скученность деревянных строений: порой между домами даже один человек проходил с трудом.

Для погорельцев – адмиралтейских служащих – отвели участок за Мойкой, вдоль Глухой речки (впоследствии – Екатерининского канала) от Вознесенского моста до пересечения с нынешним Крюковым каналом.

Автор проекта корпуса Морских казарм, зодчий С. И. Чевакинский.

Поблизости, в Калинкиной деревне, с петровских времен существовал морской госпиталь. Местность постепенно стала заселяться адмиралтейскими служащими и адмиралтейскими мастеровыми.

Здесь же, неподалеку от набережных Крюкова канала, предполагалось возвести здания Морского полкового двора – казарм и административных учреждений Морского ведомства. Однако полковой двор, спроектированный сначала И. К. Коробовым, а затем С. И. Чевакинским, построен не был. Сегодня на этом месте располагаются корпуса Никольского рынка.

Интересно отметить, что к западу от спроектированного полкового двора запланировали городские кварталы для раздачи под застройку служащим военно-морского флота.

Значительная площадь земельного участка, предназначенного для заселения служилыми людьми Морского ведомства, тогда представляла собой совершенно неосвоенный и сильно заболоченный лес. Проект его осушения и последующего освоения 20 апреля 1738 года утвердила российская императрица Анна Иоанновна. В начале сороковых годов XVIII века на осушенном участке приступили к строительным работам. В 1742 году Государственная комиссия принимала первые «искусно выстроенные полковые адмиралтейские светлицы». В историческом описании города Санкт-Петербурга, составленном историком и архивариусом А. И. Богдановым, уточняется число возведенных строений («71 светлица»), расположенных в непосредственной близости от проложенного Крюкова канала.

Дарственная на земельный участок на набережной канала в те годы обязывала владельцев «отделать деревом» берега нового водоема. Обустройство берегов Крюкова канала, строительство на них жилых домов и хозяйственных построек сопровождалось вырубкой близлежащих участков леса. Однако строжайшим царским указом запрещалось рубить дуб, клен и липу. В случае же нахождения участка застройки на месте произрастания подобных деревьев, «их надлежало бережно вырывать и пересаживать в приусадебные сады и огороды».

Петровский указ от 3 сентября 1718 года требовал, чтобы каждый житель набережной Крюкова канала «против своего двора по утрам, покамест люди по улице не будут ходить… с мостовой всякий сор сметали, и каменье, которое из своего места выломится, поправляли, и чтоб по улице отнюдь никакого сору не было…».

Не выполнявшие этих обязательных правил сурово наказывались: штрафовались «по две деньги с сажени в ширину его двора». Особенно строго наказывали тех, кто сбрасывал в Крюков канал мусор и разные нечистоты. За подобные проступки виновных били кнутом, а в отдельных случаях, «чтобы было неповадно другим», ссылали на вечные каторжные работы.

Правда, идеальной чистоты на набережных водоема тогда не было, но все же детище Петра I – Крюков канал – был объектом, в котором, по распоряжению самого российского императора, с 1717 года неукоснительно действовали правила, предохраняющие набережные канала от загрязнения городскими отбросами. Современники отмечали, что уборка территории водоема в петровское время являлась делом нелегким. Мостовых, в полном смысле этого слова, длительное время на Крюковом канале фактически не существовало. Сразу же после его ввода в строй набережные были выстланы хворостом, и лишь во второй половине XVIII века на них появились первые пешеходные настилы из досок. Петербуржцы, обосновавшиеся на Крюковом канале, жаловались: «Когда один только день идет дождик, то уже нигде нет прохода и на всяком шагу вязнешь в грязи».

В новой столице катастрофически не хватало камня для мощения улиц, поэтому указ Петра I от 24 сентября 1714 года потребовал, чтобы все приезжающие в Петербург привозили с собой камни: 30 камней весом не менее 10 фунтов каждый, а на лодках – того же веса 10 камней, на возах – 3 камня по 5 фунтов… За каждый не довезенный до города камень на ослушника царского распоряжения накладывался денежный штраф.

В связи с тем, что в петровское время набережные городских каналов, и Крюкова в том числе, начали мостить не только камнем, но и быстро портящимся деревом, 1 сентября 1715 года был обнародован новый указ: «Чтоб с сего времени впредь скобами и гвоздями, чем сапоги мужские и женские подбиваются, никто бы не торговал и у себя их не имел; также и никто, какого бы чину кто ни был, с таким подбоем сапогов и башмаков не носили. А ежели у кого с таким подбоем явятся сапоги или башмаки, и те жестоко будут штрафованы, а купеческие люди, которые скобы и гвозди держать будут, сосланы будут на каторгу, а имение их взято будет…».

Первоначально берега Крюкова канала укрепляли сваями – на каждую сажень по три сваи, за которые закладывали щиты, сбитые из досок. Гранитная набережная была спроектирована знаменитым военным инженером и архитектором И. К. Герардом. Работами непосредственно руководил мастер Самсон Суханов.

В. Тропинин. Портрет мастера-каменотеса Самсона Суханова. 1823 г.

Самсон Ксенофонтович Суханов – талантливый самородок, выходец из простого народа. Приехав в Петербург, он быстро освоил искусство каменотеса и стал лучшим мастером каменных дел. Этот умелец со своей бригадой возводил колоннаду Казанского собора. По его оригинальному методу добывались и обрабатывались гранитные блоки для монолитных колонн Исаакиевского собора и Александровской колонны на Дворцовой площади. Мастер являлся не только блестящим техническим исполнителем, но и обладал огромным художественным чутьем. Понимая замысел автора и воплощая его в камне, он нередко привносил в работу нечто свое, что всегда делало очередное его произведение более совершенным и изящным.

Почти одновременно с облицовочными работами на Крюковом канале началось строительство шести мостов – предмета вдохновения нескольких поколений отечественных художников, поэтов, писателей и иных деятелей отечественного искусства. Первые мосты Крюкова канала были деревянными, поставленными на сваи или ряжи. Некоторые из них имели разводные пролеты в виде поднимающихся крыльев с противовесами. При постройке использовались самые различные конструктивные схемы. В их создании наравне с талантливыми инженерами принимали участие и замечательные зодчие – мосты Крюкова канала стали украшением Коломенской части Санкт-Петербурга.

Матвеев мост. 2006 г.

Тюремный, ныне Матвеев, мост у впадения Крюкова канала в Мойку соорудили в 1782 году. Первоначально мост был деревянным, трехпролетным, на гранитных устоях. Основаниями служили деревянные сваи. В середине XIX века мост подвергся переделкам. Подъемный средний пролет заменили постоянным. В 1905 году вместо деревянных прогонов на мосту уложили металлические двухтавровые балки с двойным деревянным настилом и установили кованые упрощенные перила. На мостовых опорах по бокам среднего пролета поставили гранитные пьедесталы, несущие металлические фонарные столбы.

В 1951–1954 годах при капитальном ремонте ветхого моста заменили металлические конструкции и несколько повысили пролетные строения. Одновременно восстановили по первоначальному проекту фонарные столбы с кронштейнами и фонарями овальной формы. Авторами реставрационного проекта моста являлись инженеры П. В. Андреевский, А. Д. Гутцайт и архитектор Т. В. Берсеньева.

Мост Декабристов. 2006 г.

До 1919 года мост именовался Тюремным, ибо поблизости от него располагалось историческое здание знаменитого Литовского замка – городской тюрьмы, сожженной жителями Петрограда в период Февральской революции 1917 года. В наши дни бывший Тюремный мост называется Матвеевым в память о комиссаре С. М. Матвееве, убитом на Восточном фронте в 1918 году.

В створе улицы Декабристов (б. Офицерской) через Крюков канал в 1784–1786 годах построили трехпролетный мост с опорами из бутовой кладки с гранитной облицовкой и балочным деревянным пролетным строением. Также, как и у Тюремного моста, его средний пролет являлся разводным.

В начале XX столетия мост расширили с 13 до 23,3 метров. При этом его опоры, по проекту инженера А. П. Пшеницкого, разобрали до ростверков, в местах расширения опор забили дополнительные сваи и уложили бетонную подушку, после чего возвели новые мостовые опоры. Верхнее строение моста состоит из десяти металлических, клепаных монолитных балок двухтаврового сечения, соединенных друг с другом. На мосту установили новые кованые решетки.

До 1918 года мост назывался Офицерским, а затем был переименован в мост Декабристов, в память об участниках восстания на Сенатской площади 14 декабря 1825 года.

Торговый мост. 2006 г.

Торговый мост соединяет Театральную площадь с улицей Печатников (б. Торговой). Трехпролетный, деревянный, на каменных опорах, он поначалу имел подъемный центральный пролет, замененный в середине XIX века на постоянный. Тогда же на мосту были ликвидированы стеклянные фонари овальной формы на высоких металлических столбах.

В 1905 году во время капитального ремонта мостового сооружения деревянные конструкции заменили металлическими двухтавровыми балками.

После Великой Отечественной войны вследствие размораживания опор и разрушения гранитной облицовки пришлось частично переложить старые опоры моста.

При последующем ремонте Торгового моста в 1960–1961 годах, проведенном по проекту инженера А. Д. Гутцайта и архитектора А. Л. Ротача, старое пролетное строение заменили новым и восстановили первоначальные осветительные торшеры с овальными фонарями.

Предельно простой по своему архитектурному решению, Торговый мост, благодаря удачному соотношению его отдельных частей, прекрасно гармонирует со строгими набережными Крюкова канала.

Фонарь Торгового моста.

В створе современного проспекта Римского-Корсакова (б. Екатерингофский) через Крюков канал переброшен Кашин мост длиной 29,85 метра и шириной 16 метров. Первый деревянный мост построили здесь в 1810 году. В 1840 году мостовое сооружение реконструировали, оно стало трехпролетным, с металлическими коваными ограждениями. В 1930 году Кашин мост из-за разрушения каменной кладки и гранитной облицовки в подводной части быков и прилегающей к мосту стенки гранитной набережной подвергся основательной переделке. По проекту инженеров О. Е. Бугаевой и Ф. К. Кузнецова соорудили практически новый однопролетный мост со сплошным железобетонным сводом. Опорами моста стали служить бетонные устои со свайным основанием. Тогда же установили незамысловатые металлические перильные ограждения.

В 1717 году, когда Крюков канал еще только прокладывали, в створе Садовой улицы через водоем перебросили мост, название которому впоследствии дал построенный неподалеку бело-голубой Николо-Богоявленский собор. В 1786 году Старо-Никольский мост стал постоянным трехпролетным сооружением длиной 28 метров и шириной 20,2 метра. Он имел массивные каменные опоры, облицованные финским гранитом, и деревянное балочное пролетное строение.

Кашин мост. 1965 г.

Позже мост неоднократно реконструировался. В середине XIX века на нем установили новое перильное ограждение, а в 1887 году обновили деревянные конструкции моста.

В 1906 году инженеры А. П. Пшеницкий, К. В. Ефимьев и В. А. Берс разработали проект капитальной перестройки Старо-Никольского моста в связи с ближайшим открытием на Садовой улице трамвайного движения. Установленное на нем новое металлическое пролетное строение состояло из клепаных, трехпролетных неразрезанных балок переменного сечения. В среднем пролете авторы нового проекта предусмотрели балки, имеющие криволинейное очертание. Тротуары моста вынесли на консоли. Установленные новые перильные ограждения в виде металлических кованых решеток довольно несложного рисунка смотрятся достаточно привлекательно и сочетаются с общим видом мостового сооружения.

Старо-Никольский мост. 2006 г.

Место слияния Крюкова и Екатерининского каналов. Фото К. Буллы. 1913 г.

Ограда Старо-Никольского моста. 2006 г.

Смежный мост при слиянии Крюкова канала и реки Фонтанки. 2006 г.

Наконец, последний мост Крюкова канала, расположенный при его впадении в Фонтанку и поэтому названный Смежным, первоначально был деревянным, и лишь в период 1800–1810 годов его заменили постоянным, трехпролетным, на каменных опорах, с облицовкой серым гранитом.

Панорама ансамбля Крюкова канала со Смежного моста. 2006 г.

В 1867 году при капитальном ремонте деревянные балочные прогоны заменили металлическими балками. Одновременно с этими работами опоры моста заново переложили и облицевали гранитом.

Во время планового ремонта в 1940 году внешнему виду моста был возвращен его первоначальный вид. Пролетные же строения капитально отремонтировали, усилив верхние и нижние полки металлических прогонов, сохранив при этом разрезную трехпролетную систему его верхнего строения.

В настоящее время Смежный мост имеет ширину 15 метров, а длину – 25,9 метров.

В непосредственной близости от Старо-Никольского моста, у пересечения канала Грибоедова (б. Екатерининского) с Крюковым, находится Пикалов мост, сооруженный в 1783–1785 годах, получивший свое название от фамилии подрядчика строительных работ купца Пикалова. Это был один из деревянных балочных мостов на каменных береговых устоях и быках. Прекрасно сохранившее свой первоначальный облик, это мостовое сооружение является одним из ценнейших архитектурных памятников Петербурга.

В середине XIX века его подъемная часть в среднем пролете заменена постоянной. В 1906 году прогоны пролетного строения заменили двутавровыми стальными балками. Каменные опоры облицованы серым гранитом. На средних опорах установлены гранитные обелиски на фигурных пьедесталах. Вершины обелисков украшают золоченые шары. Перильные ограждения Пикалова моста – легкие, стальные, незамысловатого рисунка.

После снятия фашистской блокады Ленинграда на гранитных мостовых обелисках восстановили кронштейны со стеклянными овальными фонарями.

Любопытная подробность. Перед человеком, стоящим на Пикаловом мосту на месте скрещения каналов Грибоедова и Крюкова, внезапно открывается панорама старинных городских мостов – Могилевского, Красногвардейского, Ново-Никольского, Смежного, Старо-Никольского, Кашина и Торгового.

Набережные Крюкова канала постепенно застраивались домами, причем ряд жилых зданий представляет собой историческую и художественную ценность. В особенности интересны строения набережной на отрезке от Фонтанки до Садовой улицы. Расположенные здесь дворовые участки были отведены под застройку в 1780-х годах. Однотипные жилые дома, здание Никольского рынка, Никольский собор, с его знаменитой колокольней и другими историческими сооружениями и поныне сохраняют свой глубоко своеобразный внешний облик. Его единство говорит о том, что в основе проектов отдельных домов почти три столетия тому назад лежал один общий проект. В нем нашли свое развитие предпринимавшиеся на всем протяжении XVIII века попытки строительства жилых домов по так называемому «образцовому» чертежу.

Старинный рукотворный водоем Санкт-Петербурга – Крюков канал не только его краса и гордость, но и предмет неустанной заботы. Его русло требует регулярной очистки, а набережные и старые мосты – ремонта и реконструкции. Городские власти довольно часто исключали этот муниципальный объект из списка плановых ремонтных работ. Столичная пресса периодически писала о бедственном положении Крюкова канала, нуждающегося в благоустройстве, ремонте и реставрации гранитной облицовки набережных и ежегодно – в очистке километрового русла от ила и грязи. Корреспонденты справедливо полагали, что только этими мерами возможно приостановить процессы старения и разрушения одного из первых петровских каналов.

15 марта 1872 года газета «Петербургский листок» с тревогой писала: «Грустное положение Крюкова канала заслуживает серьезного внимания. Вопрос этот затрагивает прежде всего набережные канала, у которых начинает осыпаться гранитная облицовка. Облицовочные плиты при сильном дожде падают в канал. Местами гранитные плиты безвозвратно исчезают, смытые потоками дождевой воды. Перила ограждения на набережных со временем разрушаются и местами покосились. Камни на его мостовой местами просели и частично исчезли с проезжей части…».

В 1888 году очередное заседание Городской управы специально включило в повестку дня вопрос «Об очистке Крюкова канала между рекой Мойкой и Фонтанкой». Один из выступавших на заседании членов Управы отмечал, что «вследствие засорения русла водоема его глубина оказалась равной менее трех аршин, а в отдельных местах и менее двух аршин. Благодаря этому судоходство по Крюкову каналу крайне затруднено и местами невозможно…».

Городская управа в связи с создавшимся положением вынуждена была принять решение: «Углубить канал до трех аршин от ординара». В протоколе заседания отмечалось, что «Крюков канал имеет протяженность более одной версты, ширину десять саженей и соединяет реку Фонтанку с рекой Мойкой, вытекая из последней. Канал имеет судоходное значение и является своеобразной перемычкой между этими двумя судоходными столичными реками. Обмеление Крюкова канала, принимающего в себя городские стоки, при слабом его течении, представляется также вредным в санитарном отношении. Произведенные промеры канала показали, что для углубления его на семь футов от ординара потребуется вынуть грунта до 2256 кубических саженей. Стоимость подобных работ составит 22 567 рублей 80 копеек. До настоящего времени, с 1866 года, очистка Крюкова канала не производилась. За этот период чистилось русло канала только под мостами (до трех футов ниже ординара).

В заключение Городская управа посчитала необходимым в 1888 году провести очистку Крюкова канала и работу по углублению его русла как для улучшения по нему судоходства, так и для нормализации его санитарного состояния. Ассигнования на очистные работы Крюкова канала (выемка 2256 кубических саженей грунта до глубины 7 футов) составят 22 567 рублей».

На заседаниях Санкт-Петербургской Городской думы неоднократно обсуждались вопросы о капитальном ремонте набережной Крюкова канала.

15 июня 1907 года на своем заседании Дума повторно приняла решение о капитальном ремонте набережной канала между Фонтанкой и Садовой улицей и почти полной переделке гранитной облицовки этого участка набережной исторического водоема.

Подряды на проведение ремонтных и очистных работ набережных и русел городских каналов, как правило, всегда выставлялись на торги. Этот процесс нередко включал механизм коррупции, казнокрадства и взяточничества в среде муниципальных чиновников и потенциальных подрядчиков, желающих заполучить выгодный денежный подряд. Зачастую в подобных случаях подрядные работы доставались малоопытным и технически безграмотным «предпринимателям», не способным обеспечить надлежащее качество работ.

В 1911 году в № 8 журнала «Домовладение и городское хозяйство» вышла статья под названием «Дело о Крюковом канале», своеобразный отчет об одном из судебных разбирательств мошенничества при выполнении подряда по ремонту набережной Крюкова канала. В публикации говорилось, что «в особом присутствии судебной палаты, с участием сословных представителей 8 февраля 1911 года слушалось дело городских архитекторов Е. П. Вейнберга, Ф. А. Корзухина и старшего техника Управы – инженера М. Ф. Андерсина. Дело возникло еще 4–5 лет тому назад по поводу нашумевшей истории с ремонтом набережной Крюкова канала, раскрытой членом городской Ревизионной комиссии Елизаровым.

Несостоятельность ремонта, произведенного подрядчиком Алюшинским, была обнаружена только тогда, когда подряд был одобрен и принят особой комиссией, в которую входили: Вейнберг, Андерсин и гласный Оношкович-Яцына. На основании их официального заключения и утвержденного приемочного акта, работы были приняты и подрядчику полностью выплачены деньги. Непосредственное наблюдение за работой осуществлял Вейнберг. Оказалось, что Алюшинский сам не производил ремонтных работ на Крюковом канале, а передал подряд, весь цикл и объем работ другому подрядчику.

Городская экспертиза признала работы не отвечающими условиям заключенного подряда. Обвинение поддержал товарищ прокурора Громов. Из обвиняемых никто виновным себя не признал. Допрошенные свидетели установили скверный характер ремонта, причем цемент отсутствовал и камни были вовсе ничем не скреплены. Эксперты на суде установили недоброкачественность выполненных работ и плохой поверхностный надзор за ними.

Судебная палата признала виновным: Вейнберга в служебном подлоге из личных видов и приговорила его к заключению в крепости на один год. Андерсин признан виновным в небрежности, но за давностью постановлено его наказанию не подвергать. Корзухин за недоказанностью вины оправдан».

Любопытно, что тот же журнал «Домовладение и городское хозяйство» в декабре 1911 года выпустил вторую статью под заголовком «Кто виноват в хищении?», публикация была подготовлена с учетом мнений гласных Городской думы о причинах казнокрадства и мздоимства.

В опубликованном материале говорилось, что «теперь, когда Россию покрыла сеть сенаторских ревизий, по ведомству пошла чистка, с приданием виновных суду. Кто же виноват в обнаруженных хищениях и в лихоимстве? В результате анонимных собеседований с чиновниками различных ведомств и рангов корреспондент журнала пришел к выводу, что раньше взяточничество в основном приписывалось мелким служащим. Теперь же высшие чиновники научились умело составлять сметы на строительные подряды, завышая при этом расценки, вписывая в документы несуществующие объемы работ и ставя подрядчику условие о необходимости поделиться деньгами с чиновником».

Эти выводы вполне актуальны и для нашего времени, когда крупные и мелкие государственные чиновники, также как и столетие тому назад, считают для себя позволительным и очевидным превращать официальное служебное положение в надежный источник пополнения своего благосостояния.

Перед вами, читатель, продолжение бесславной многолетней истории российских коррупционеров от времен Петра I. Как и прежде, в России издаются указы «О борьбе с коррупцией в системе государственной службы». Подобные намерения заявляются регулярно, а реальная борьба со злоупотреблениями так и не начинается.

Судьба Крюкова канала неотделима от его окружения, исторических событий и судеб его жителей. Над одним из старейших рукотворных водоемов не один раз сгущались грозные тучи. Однако, наперекор всем бедам и невзгодам, он продолжает радовать своих почитателей – жителей Санкт-Петербурга и старожилов заповедной Коломны.

Начиная со второй половины XIX века в столице периодически возникали инициативные ассоциации, в которые входили авторитетные специалисты, предлагавшие не только глобально пересмотреть планировку Санкт-Петербурга, но и засыпать многочисленные городские каналы, якобы заражающие воздух зловонием от застоя скопившихся за долгие годы ила и отбросов.

«Новые русские» тех далеких времен уверенно заявляли о катастрофическом положении Екатерининского и Крюкова каналов, «набережные и тротуары которых довольно узки, а их стенки, перила и спуски к воде длительное время не ремонтировались и разрушились. Судоходство по этим городским каналам осуществляется в самых небольших размерах и никак не вознаграждает население Коломны за все существующие неудобства».

Авторы проекта, названного гласными Городской думы «градостроительным вандализмом», пытались убедить население и руководство Петербурга, что надеяться на устранение столь далеко зашедших разрушений каналов средствами города совершенно невозможно. Предприимчивые специалисты, в числе которых особым красноречием выделялся столичный архитектор Н. Л. Бенуа, авторитетно заявляли, что многолетнее отсутствие регулярного ремонта и очистки русел каналов нанесли им слишком серьезные повреждения и ликвидация их потребует огромных денежных средств. Концессионеры считали, что в данной ситуации следует утвердить их проект перепланировки Петербурга, а разрушенные временем и бесхозяйственностью властей городские каналы – засыпать.

В дальнейшем оказалось, что эта группа градостроительных вандалов намеревалась добиться разрешения засыпать каналы, чтобы затем получить в престижном месте города в безвозмездное пользование землю для организации и выгодной эксплуатации на ней частной конно-железной дороги и устройства для нее рельсовых путей. Бизнесмены конца XIX века предлагали властям города выгодный, по их мнению, проект: их новая фирма получает землю, становится во главе доходной компании – линии конно-железной дороги – и, прикрывая грехи нерадивых чиновников, облагораживает антисанитарную территорию Петербурга. При этом целесообразность своих предложений господа Н. Л. Бенуа и Н. И. Мюссард усиливали целым рядом чувствительных патриотических лозунгов и практических мероприятий – транспорт для простого народа, озелененный бульвар для отдыха населения, красивый фонтан, лавки и скамейки для простолюдинов, не имеющих возможности летом выехать на дачи. К чести заседателей Городской думы тогда этот авантюрный проект «концессионеров» отвергли, решили сохранить каналы и обязали чиновников соответствующих ведомств впредь проводить регулярную очистку русла старинных водоемов и своевременные ремонтные работы по приведению их стенок и набережных в надлежащий вид.

Автор первого проекта засыпки Крюкова канала А. П. Бенуа.

В своем выступлении гласный Петербургской думы Иван Ильич Глазунов, дядя известного русского композитора, заявил: «Неужели для того, чтобы г.г. Мюссард, Бенуа и К^о получили возможность устроить в свою пользу на засыпанных каналах разные торговые заведения, провести на всем их протяжении линию конно-железной дороги и пользоваться ею для своей огромной выгоды 50 лет, город должен лишиться прекрасной дренажной системы, осушившей огромную болотистую территорию нашей столицы? Подобное предприятие по засыпке каналов, прежде всего, могло быть выгодно для господ составителей этого авантюрного проекта, а не для Петербурга и его жителей!».

В Думе не раздалось тогда решительно ни одного голоса в защиту проекта, так много сулившего его предприимчивым разработчикам. Проект единодушно отвергла и петербургская общественность, видевшая в его осуществлении лишь нанесение городу огромного вреда.

На этот раз попытка градостроительного вандализма была пресечена. Но еще долго, вплоть до 1917 года, гласными Городской думы рассматривались новые проекты засыпки антисанитарных столичных каналов. Авторы подобных «прожектов» приводили самые различные доводы для подтверждения целесообразности этой (якобы очень полезной для города и его населения) акции. Однако в конечном итоге все они преследовали ту же цель, что и их предшественники, – получить престижный участок городской земли и в дальнейшем выгодно его эксплуатировать.

В 1893 году камер-юнкер Р. К. фон Гартман предложил засыпать Екатерининский канал и проложить по его руслу скоростную дорогу на сводах, соединив ее с железнодорожными линиями Балтийского, Варшавского и Николаевского вокзалов. Главную станцию автор проекта предлагал обустроить на месте Банковского моста. Городская дума не поддержала эту идею, требующую «разгрома центральной части города и уничтожения векового ценного сооружения…».

В 1895 году Я. Ганеман представил на рассмотрение проект частичной засыпки Екатерининского канала, чтобы в его «ложбине» устроить электрическую железную дорогу для скоростного движения пассажирских поездов. Этот проект, как «не разработанный в техническом отношении», также отвергли.

В 1901 году гражданский инженер П. И. Балинский вместе с американцем, инженером М. А. Вернером, представил в Министерство внутренних дел еще один проект, рассмотренный в Комиссии о новых железных дорогах при Министерстве финансов. По этому проекту в столице предполагалось построить метрополитен на насыпях и эстакадах, расположенных на высоте от 5 до 10 метров над уровнем городских улиц. «Большое кольцо» метрополитена Балинского предполагалось протянуть по Сенной площади, набережным Екатерининского и Крюкова каналов, по набережной реки Мойки с выходом на Неву. По узкому железнодорожному пути над Невой поезда метрополитена должны были попадать на Васильевский остров по 12-й линии, пересечь Петровский, Крестовский и Каменный острова и продолжить путь по Выборгской стороне.

Согласно замыслам авторов этого проекта, линии «большого кольца» пересекали территорию Большой и Малой Охты и в районе Александро-Невской лавры возвращались на левый берег Невы. Длина всей дороги, по расчетам П. И. Балинского, составила 95,5 версты. Поезда должны были следовать каждые 2–3 минуты со скоростью 43–75 километров в час.

Стоимость строительных работ по расчетам проектировщика, предложившего возвести «большое кольцо» линии метрополитена, составляла 190 миллионов рублей. Под эстакадами скоростной железной дороги авторы проекта предполагали разместить склады и магазины.

Проект нашел поддержку петербургского градоначальника Н. В. Клейгельса. Однако городской голова П. И. Лелянов, гласный Городской думы В. А. Тройницкий и представитель Святейшего Синода действительный статский советник К. И. Дылевский указали, что проект нарушает предусмотренные строительные нормативы, запрещающие установление каких-либо объектов, в том числе и предусмотренных проектом столбов, ближе чем на 40 метров от церковных зданий и сооружений.

Председатель Комиссии о северных железных и водных путях и торговле петербургского порта при Городской думе Н. А. Архангельский также усмотрел в проекте ряд моментов, нарушающих интересы города. Оказалось, что проект Балинского поступил на рассмотрение после того, как Дума уже утвердила строительство на территории столицы сети электрических дорог (трамвайного движения). Кроме того, проведение скоростной дороги по территории исторических районов Санкт-Петербурга на уровне второго и третьего этажей жилых зданий не только затемнило бы улицы и жилые помещения в домах, но и ухудшило бы условия проживания в них горожан. Невыносимый грохот и шум от непрерывного движения пассажирских поездов, в непосредственной близости от жилых строений, мог привести к их преждевременному разрушению от постоянного сотрясения и резкому обесцениванию квартир. Учитывая возможность подобных последствий, Комиссия с возмущением отвергла представленный проект, сочтя его «убыточным для жителей столичного города».

В 1909 году комиссия под руководством А. Н. Горчакова, главного инспектора российских железных дорог, подготовила план включения Крюкова канала в систему одной из трех линий предполагаемого метрополитена. Проектом предусматривалось соединение линии, проложенной на участке засыпанного канала, с Балтийской железной дорогой. Предложение технической комиссии, после продолжительных оживленных дискуссий, отклонили.

В 1911 году Крюков канал и его окружение вновь оказались в центре внимания архитекторов-градостроителей, на сей раз Л. Н. Бенуа и М. М. Перетятковича, выступивших совместно с инженером путей сообщения Ф. Е. Енакиевым с предложением по перепланировке и преобразованию центра города, включая Крюков канал, Никольский рынок и прилегающую к ним территорию. Авторы этого проекта вновь предлагали заключить канал в трубу, засыпать, а на его месте проложить проспект Императора Николая II, по которому предполагалось протянуть ветку наземного метрополитена на эстакадах. Современники отмечали, что, говоря о новом проспекте на месте засыпанного Крюкова канала, Енакиев всегда восторженно восклицал: «Такого великолепного въезда в столицу, какой создастся проектируемым проспектом, не будет иметь ни одна столица Европы!».

В этом проекте Енакиев планировал только надземные линии метрополитена, полагая, что подземное строительство невозможно «вследствие коварного свойства грунта и состояния грунтовых вод…».

Правда, и этот проект остался неосуществленным, так как городские власти не только усомнились в возможности его реализации «в связи с громадными затратами», но и справедливо заметили, что «строительство надземных линий метрополитена могло нанести непоправимый вред архитектурному ансамблю города». Действительно, по мнению гласных Городской думы, «трудно себе представить, чтобы великолепная перспектива Невского проспекта была закрыта громоздкой металлической конструкцией высокой эстакады, а Дворцовую набережную прорезали бы виадуки. Реализация подобного проекта могла нанести огромный ущерб историческому облику Северной Венеции».

К 1914 году транспортное движение на улицах Санкт-Петербурга претерпело существенные изменения. На столичных проспектах и улицах открылось регулярное трамвайное движение, их сеть с каждым годом расширялась. Однако рост населения города все время требовал оперативных мер по разрешению транспортной проблемы. Городской голова Петербурга граф И. И. Толстой на одном из рабочих заседаний Думы в июне 1914 года обратил внимание гласных на сложившуюся в столице транспортную проблему, крайнюю перегруженность городских трамваев и предложил им продумать вопрос о возможности прокладки линии метрополитена. Гласные Городской думы дали добро на выделение из столичного бюджета 25 тысяч рублей на финансирование подготовки проекта подземной железной дороги.

Управлением городских железных дорог при Петербургском общественном управлении был сформирован авторский коллектив из опытных компетентных специалистов: заведующего техническим отделом управления городских железных дорог инженера-электрика Ю. К. Гринвальда, инженера путей сообщения П. П. Яблочкова, инженеров-электриков В. В. Желватых и В. Л. Лычкова. Руководителями проекта стали начальник Управления дорогами инженер А. Ф. Марков и его помощник, инженер-технолог А. Г. Кочан.

Задачей проекта являлось устройство линии метрополитена под Невским проспектом, соединение северных и южных районов столицы, рациональная организация подвоза пассажиров к пригородным вокзалам города. Рассматривалось два варианта прокладки линий метрополитена. Первый вариант линии – от Нарвской заставы к Сестрорецкому вокзалу и станции «Ланская». Второй вариант предусматривал две пересекающиеся трассы: одна – от Николаевского вокзала на Васильевский остров; вторая – также как и в первом варианте – от Екатерингофского парка до «Ланской», но совершенно по другому маршруту: по набережной Обводного канала, Лермонтовскому проспекту, набережной реки Фонтанки, затем по прорытым тоннелям под Крюковым и Екатерининским каналами с выходом на Марсово поле, по Лебяжьей канавке, под землей под Большой Невой, Кронверкским проспектом, по Сытнинской площади, Матвеевской, Широкой и Газовой улицам и далее так же, как в первом варианте.

Там, где Крюков канал… 2006 г.

Длина пути по второму варианту составляла 25 километров. Проект был тщательно и детально разработан. Кроме трассировки он содержал сведения о расположении эстакад и участков будущих тоннелей, глубины их проходки. Расстояние между станциями установили не более 2300 метров. Интервалы между поездами метрополитена составляли 1,5 минуты. Составы двигались по линии со скоростью 40–60 км/ч.

В июне 1917 года проект одобрил Инженерный совет Министерства путей сообщения. Однако империалистическая война, предреволюционная обстановка в стране, отсутствие должного финансирования строительных работ и борьба интересов при утверждении рабочих планов проходки линии метрополитена в многочисленных инстанциях и на этот раз стали непреодолимой преградой на пути осуществления идеи строительства первого в России подземного метрополитена.

Наперекор судьбе старый Крюков канал не был засыпан. В наши дни он по-прежнему остается одним из самых любимых горожанами романтических мест Петербурга. Проходя по его набережным, мы на каждом шагу обнаруживаем яркие свидетельства таланта и мастерства творцов этого петровского сооружения, пропитанного атмосферой патриархальной петербургской Коломны. На его набережных рождались обычаи и традиции, одна из которых стала чуть ли не гимном петербургской учащейся молодежи – курсантов и студентов всех столичных учебных заведений. Она была настолько популярна, что ее пели учащиеся всех без исключения институтов, придавая ей в новых условиях особый смысл и делая акценты в нужных местах:

Там, где Крюков канал И Фонтанка река, Словно брат и сестра, обнимаются, От зари до зари Там горят фонари, Вереницей студенты шатаются. Они горькую пьют, Они песни поют, И еще кое-чем занимаются. Через тумбу, тумбу раз, Через тумбу, тумбу два, Через тумбу три, четыре спотыкаются.

ДОМА И ЛЮДИ НАБЕРЕЖНЫХ КРЮКОВА КАНАЛА.

При сравнительно небольшой протяженности Крюков канал, во все времена был одним из интереснейших уголков Северной столицы. Он богат знаковыми памятниками культуры и отечественной истории. На его набережных переплелись судьбы первых создателей российского флота, знаменитых моряков, генералиссимуса Суворова, поэтов Жуковского, Пушкина и Блока, писателя Достоевского, композиторов Мусоргского, Глинки и Направника. Здесь творили талантливые зодчие Захаров, Чевакинский, Баженов и многие петербуржцы, составившие честь и славу Отечеству.

На берегах старинного канала формировалась история российского кораблестроения и военно-морских сил нашей родины, ее науки и техники. Здесь зародился известный во всем мире Мариинский театр, вблизи которого действует столичная консерватория. До сих пор поражают воображение знаменитые архитектурные памятники – творения отечественных зодчих.

Облик набережных Крюкова канала складывался на протяжении почти трех веков. Сегодня он воспринимается как единое целое. Четкость ритма, обилие шедевров зодчества, красота и торжественность живописной панорамы, единого архитектурного решения зданий делают его стройным и гармоничным архитектурным ансамблем.

Д. Трезини. Проекты образцовых домов для подлых (а), зажиточных (б), именитых (в). 1714 г.

Заселение этой части Петербурга активно началось к конце первой половины XVIII века. На набережных Крюкова канала и в непосредственной близости от них каждый строил дом, соответствующий его званию и имущественному положению. Участки по берегам канала облюбовали для себя знатные люди, близкие к царю военачальники, флотоводцы, чиновные люди и строители новой столицы.

Единство архитектурного решения зданий на Крюковом канале говорит о том, что в основу их проектов был положен общий «образцовый» принцип.

Архитектор Доменико Трезини – швейцарец, приглашенный Петром I в Россию, разработал чертежи типовых домов – отдельно для «именитых», «зажиточных» и «подлых» людей. Дома впервые смотрели окнами не во двор, а на улицу, в полном соответствии с царским указом: «По улицам застраивать строением, а не заборами».

Местность, по которой проложили русло Крюкова канала, одна из самых низменных в городе. После дождей здесь обычно подолгу стояли огромные лужи. Отведенные для заселения земельные участки вначале осваивались медленно и весьма неохотно. По словам Владимира Михневича, автора справочника «Петербург весь на ладони», изданного в столице в 1847 году, набережные Крюкова канала, не замощенные камнем при Петре Великом, «выглядели так, что в дурную погоду не было по ним ни проходу, ни проезду…».

В «Описании столичного города Санкт-Петербурга», относящемся к концу первой половины XVIII века, отмечалось, что первые здания на набережных Крюкова канала и на территории, примыкавшей к ним, строят главным образом из дерева, благо лес под рукой. В описании говорилось, что «дома все деревянные, из положенных друг на друга бревен, которые внутри отесаны, но снаружи нет. Крыши покрыты тонкой еловой щепой или же досками (длиною 10–12 футов), уложенными друг около друга и закрепленными поперечными рейками. Кто хочет лучше защититься от дождя, укладывают под доски большие куски березовой коры… Другие покрывают крыши поверх щепы четырехугольными кусками дерна. Пока он свеж, похоже, что на крыше зеленый луг, который все же достаточно сух». Стены некоторых жилых домов по моде того времени раскрашивались «под кирпич».

Лишь немногие из первых жителей этой части города строили «каркасные» дома, крытые черепицей.

П. М. Еропкин.

После страшных, опустошительных пожаров конца первой половины XVIII века Комиссии о Санкт-Петербургском строении, возглавляемой архитектором П. М. Еропкиным, специально учрежденной, чтобы решать, «како быть строению, как по улицам, так и во дворах… и учинить тому строению… особливо твердый план и чертеж, дабы всяк впредь по тому надежно строить и поступать мог», поручено осмотреть во всех дворах деревянные строения и в случае тесноты и опасности распространения пожара назначить их «в сломку».

Один из членов Комиссии – архитектор М. Г. Земцов – разработал несколько вариантов типовых («образцовых») жилых одноэтажных строений «на погребах». Теперь при отведении Комиссией участка владелец обязан был предоставить для утверждения детальный план здания и его фасада. После же утверждения проекта будущий владелец дома давал подписку о том, что «на том месте оное наличное каменное строение строить со всякою крепостью и предостойностью и погреба делать со сводами и у тех погребов главные наружные двери железные, и у палат рундуки и лестницы каменные, и то строение закладывать и производить под присмотром и показанием архитектора Земцова, а сверх тех апробированных плана и фасада лишнего строения и на дворе служб… не строить под опасением штрафа». Подобные требования не только предусматривали обеспечение противопожарной безопасности, но и способствовали «регулярству» нового здания.

К. П. Беггров. Крюков канал возле Никольского рынка и Богоявленского Морского собора. Литография по рисунку К. Ф. Сабата. 1823 г.

В конце первой – начале второй половины XVIII века на набережных Крюкова канала, как, впрочем, и в других частях Санкт-Петербурга, началось широкое строительство каменных зданий.

Императрица Елизавета Петровна, возведенная на престол гвардией, особым указом Сенату предписала «между Мойкою и Фонтанкою строить каменные строения – деревянному не быть!».

Одновременно на берегу Крюкова канала, на месте Морского полкового двора, поставили пятиглавый собор с колокольней, назвав его Никольским, в честь Св. Николая – покровителя всех рыбаков и мореходов.

Облик набережных Крюкова канала менялся на глазах. Деревянные дома уступали место каменным строениям, сначала двухэтажным, а значительно позже и доходным домам, тянувшим ввысь свои коммерческие этажи «под жильцов».

Парадный подъезд старого петербургского дома. 1900 г.

По воспоминаниям современников, набережные в конце XIX – начале XX веков славились своей ухоженностью и порядком. Весь жилой фонд находился тогда в частных руках и по одной этой причине содержался в идеальном состоянии. За его благополучием рачительно следили домовладельцы, управляющие домами, дворники и швейцары. Здания были всегда добротно выкрашены, большинство парадных подъездов оборудовалось навесными козырьками от дождя. По краю тротуара устанавливались ряды каменных или металлических тумб, чтобы прохожие не пострадали от случайно заехавших туда телег и экипажей. Подъезды и парадные двери жилых и присутственных зданий содержались в идеальной чистоте. Их регулярно прибирали и полировали. Начищенные до блеска медные и бронзовые дверные ручки ослепительно сияли на солнце. Большинство парадных дверей изготовлялось из ценных пород дерева, но предпочтение отдавалось красному. У парадного входа богатых домов и государственных учреждений всегда стоял представительный швейцар. Швейцары нанимались в основном из заслуженных дворников, которые были пообходительней, состарились на службе и не могли уже выполнять тяжелую физическую работу. При найме швейцара хозяин дома или его управляющий обращали внимание на благообразность внешности, учтивость и поведение претендента на это довольно престижное место. Хозяин выдавал им форменное обмундирование – ливрею и фуражку с золотым позументом. Швейцары старались как можно лучше обслужить жильцов или чиновников учреждений и офисов. Они оказывали им всевозможные услуги, а при приходе в дом незнакомых людей обязательно спрашивали, к кому они идут.

Подъезд столичного особняка. Фото К. Буллы. 1905 г.

Располагая квартирами самого различного размера и качества, хозяин каждого дома пускал жильцов с разбором, всегда имея в виду их платежеспособность, положение в обществе и благонадежность. При необходимости до заключения контракта он сам или его управляющий наводили нужные справки и собирали подробные сведения о будущем жильце с его старого места жительства.

Справочная книга «Весь Петербург в кармане», составленная в 1851 году Алексеем Гречем, указывала, что «всякое лицо, прибывшее в Санкт-Петербург, обязано владельцу или управляющему домом, а где оных нет – дворнику того же дома или здания, в котором остановился, дать, вместе с видом своим на жительство, сведения о прибытии и не иначе, как на листке, нарочно для того заготовленном, с верным и подробным в надлежащих графах оного, означением о самом себе, и с показанием прежнего места своего жительства… Каждое лицо при переходе в Санкт-Петербурге из одного дома или здания в другой, также обязано дать владельцу тем домом… сведения о самом себе и о прежнем месте своего жительства».

Хозяин дома, расположенного на набережных Крюкова канала, с каждым жильцом заключал торжественное условие (контракт). Договор заканчивался строкой, гласившей: «Условие сие с обеих сторон хранить свято и нерушимо». На документ наклеивалась гербовая марка, и он скреплялся подписями хозяина и квартиранта. В договоре фиксировалась квартирная плата, зависящая от величины и удобства квартиры, ее расположения (на улицу или во двор), высоты этажа. Наиболее дорогими были квартиры во втором этаже, с окнами на улицу (в 1875 году – в среднем 20 рублей в месяц). В первом и третьем этажах в этот же период времени квартира стоила 18 рублей, в четвертом – 16 рублей. Аналогичные квартиры, но с окнами во двор стоили обычно на 6 рублей дешевле.

Часть получаемой квартплаты хозяин отчислял на необходимые расходы по дому, на жалованье управляющему, дворникам, оплату страховки дома, налогов, на очистку территории и санитарных сооружений.

Управляющий домом – фигура особая. Нанимали его по договору, с обязательным условием: «…в устранение могущей случиться растраты месячный за квартиру сбор обеспечивается со стороны управляющего или равным денежным залогом или надежным поручительством». Что же входило в обязанности этого наделенного немалыми правами человека, энергичного, предприимчивого профессионала? Он обеспечивал «сбор денег за квартиры, ведение денежных или домовых книг, надзор за дворниками и рабочими по дому, наблюдение за чистотою, порядком и благочинием в доме, приискание подрядчиков и рабочих, заключение с ними условий и расплата в размере разрешенной суммы, взнос куда следует поземельных и страховых денег и проч. Управляющий ответствует за все по дому упущения и беспорядки и принимает на свой счет и страх все могущие последовать от того взыскания, налагаемые административными и судейными властями».

В договор входили пункты, обязывающие жильцов по очереди мыть парадную и черную лестницы, лестничные площадки и ежедневно подметать их. Жильцам категорически запрещалось хранить на лестницах и площадках какие-либо вещи, в том числе из-за опасности пожара. Текстом договора запрещалось жильцам выливать помои и выкидывать мусор вне указанных для этого мест, например в клозетные трубы. Не разрешалось развешивать белье во дворе, саду, на балконах и окнах. Для этих целей отводились чердачные помещения. Собак жильцы дома могли выводить гулять не иначе как в намордниках.

Конечно, мытьем лестниц и уборкой мусора занимались не сами квартиросъемщики, а специально нанимаемые для этого люди, которых подбирали, естественно, не жильцы, а владельцы домов или нанятые ими управляющие.

Заботами домовладельцев и управляющих домов, расположенных на набережных Крюкова канала, поддерживался достойный порядок не только в домах, но и на территории, примыкающей к ним.

Муниципальные власти требовательно следили за этим. В справочной книге «Для господ домовладельцев и управляющих» содержались все официальные постановления Городской думы в адрес домовладельцев и руководителей государственных учреждений. Они обязаны были содержать улицы в надлежащей чистоте, вкупе с тротуарами и проезжими участками набережных, примыкавших к их строениям.

К восьми утра мостовые и тротуары приводились в порядок и поддерживались в идеальной чистоте в течение дня. Накапливающийся мусор своевременно убирался. Зимой тротуары и проезжая часть посыпались песком. Летом их ежедневно поливали, к десяти часам утра и к четырем пополудни. Сор из квартир, домашние и кухонные отходы, уличные «сметки» собирались в особые баки утвержденного муниципалитетом образца, приобретаемые за счет домовладельцев. Ежедневный вывоз этих баков осуществлялся специальным городским транспортом.

Владельцы жилых домов и иных зданий обязаны были выставлять для дежурства на улицах дворников с особыми медными бляхами по утвержденному образцу. Дворники несли дежурство от четырех часов пополудни до восьми утра; сменялись через четыре часа. Во время дежурства им запрещалось выполнять какую-либо работу, даже подметать улицу и тротуары. «Справочник домовладельца» содержал 240 страниц, четко регламентирующих их права и обязанности. Уборка улиц в те годы отнимала много времени, особенно на набережных Крюкова канала. По ним шел довольно интенсивный транспортный поток, а поскольку транспорт был конным, его следы регулярно обозначались на проезжей части. Зимой же дворники обязаны были систематически очищать тротуары и проезжую часть от снега, причем сбрасывать его в Крюков канал категорически запрещалось. Снег отвозили на специально отведенные свалки.

Домовладелец и его управляющий отвечали перед властями за все, что нарушало общественные правила, несли строгую административную и даже судебную ответственность за возможные упущения и нарушения.

Наш замечательный город, отпраздновав свой трехсотлетний юбилей, живет уже в XXI веке. Его улицы имеют свою родословную и биографию. Мы вернули городу на Неве и многим магистралям их историческое название. Но при этом не смогли вернуть их величие и красоту. Ровесник Петербурга – Крюков канал, некогда блиставший порядком и ухоженностью, утратил свое былое величие. Дома, в которых жили выдающиеся общественные и культурные деятели России, многие годы пребывали в запущенном, обшарпанном виде, подобную картину тяжело и видеть, и описывать. До такого неприличного состояния довести некогда блистательные дома наших предков можно, вероятно, только при большом умении или желании. Загаженные, разоренные подъезды, облупившиеся стены, покореженные двери (в начале 20-х годов XX века, по приказу сверху, двери из красного полированного дерева были грубо выкрашены грязной серо-коричневой краской, а затем заменены обычными, из сосновых досок). Особенно безобразно выглядели фасады со стороны дворов, как правило, захламленных, грязных, со следами бесхозяйственности и запустения. Любопытно, однако, что в советское время еще довольно долго сохранялись некоторые «старорежимные» правила и житейские нормы, поддерживавшие достойный порядок в домах на набережных Крюкова канала. Правда, из подъездов исчезли швейцары, но дворники в белых фартуках, с медными бляхами на груди еще долго оставались на своих постах. Кроме института дворников продолжала существовать и служба домоуправителей, которые в своей работе во многом использовали дореволюционный опыт.

Старожилы до сих пор хорошо помнят, какой существовал тогда порядок в городе. В каждом доме были целыми ворота, которые, как и двери парадных подъездов, запирались с наступлением позднего времени. В дом ночью можно было попасть только позвонив дежурному дворнику.

Вид на Никольский собор и здание бывшего Никольского рынка со стороны Крюкова канала. 1927 г.

Этот «старорежимный» порядок не только впечатлял, но и исключал любую возможность нарушить его. В подъездах и подворотнях жильцы в вечернее время не проходили сквозь строй выпивающих подозрительных личностей. Квартирные кражи тогда были редкими и считались чрезвычайным происшествием в городе.

Правда, уже в начале 20-х годов XX столетия дома начали терять свой блеск и красоту. В это время в Ленинграде был объявлен сбор меди и других цветных металлов для Волховстроя. По волевому распоряжению местных органов («утилитарный» принцип и команда «надо!»), жители в обязательном порядке сдавали медную посуду, а управдомы со всех домов по набережной Крюкова канала энергично снимали изящные, изумительной красоты медные и бронзовые ручки парадных дверей и заменяли их грубыми деревянными палками на железной основе. Одновременно с операцией «бронзовая ручка» дворники закрашивали серой или коричневой краской полированные поверхности резных дверей, сработанных некогда прекрасными питерскими мастерами из ценных пород дерева.

Последующие реорганизации в деле управления домами довершили начатое в 20-х годах. Перемены, последовавшие в 50-е годы прошлого столетия, ликвидировали институт управдомов и не только резко сократили число дворников, но и в худшую сторону изменили их функциональные обязанности, превратив их, по существу, в посредственных уборщиков домовых территорий.

С подворотен старинных домов исчезли ажурные чугунные ворота и козырьки над подъездами. Все разрушено, оборвано, заменено жалкими, убогими подделками.

Былая красота набережных Крюкова канала, лишенная доброй заботы и своевременной помощи, постепенно угасала, блекла и исчезала. Сегодня целый ряд старых зданий нуждается в хозяйской защите и неотложных мерах по остановке дальнейшего разрушения этой жемчужины Петербурга. Правда, следует помнить, что здания, расположенные по обеим сторонам Крюкова канала, неотделимы от людей, проживающих в них. Если жители домов по-прежнему будут относиться к своим пенатам как к чужому имуществу, ремонт и содержание жилого фонда Коломны и набережных канала останется делом малоэффективным, несмотря даже на решение службы жилищно-коммунального хозяйства потратить львиную долю бюджета 2007 года на нужды капитального ремонта жилищного фонда и благоустройство набережных Крюкова канала.

Остается надеяться, что наши бесхозяйственность и равнодушие к своим домам в XXI веке наконец-то прекратятся и настанут долгожданные «лучшие времена», о которых, к сожалению, мы пока лишь много пишем и говорим.

НОВАЯ ГОЛЛАНДИЯ.

Вплоть до 1830-х годов в русской архитектуре, как и в зодчестве стран Европы и Америки, господствовал классицизм. Возникший на рубеже 50-х и 60-х годов XVIII века, он стал эстетическим отражением новой идеологии в строительстве Северной столицы. Характерная особенность классицизма – создание целостных ансамблей, охватывающих большие участки городской территории. Новый архитектурный стиль был поистине универсальным, распространявшимся на все отрасли строительной деятельности, в том числе и на проектирование сооружений утилитарного характера: промышленных объектов, складов, гидротехнических сооружений и даже мостов.

В полном соответствии с обширной градостроительной программой 1760-х годов в Петербурге выросли десятки «знатных строений, умноживших украшение и великолепие города». В числе подобных зданий, наполненных высоким гражданственным пафосом, присущим архитектуре классицизма, стала и Новая Голландия с ее знаменитой монументальной аркой. Возникновение этого архитектурного шедевра было связано с развитием Санкт-Петербурга как национального центра судостроения на Балтийском море.

Вслед за основанием города в ноябре 1704 года император лично заложил на южном берегу Невы первую отечественную верфь – Главное Адмиралтейство. К началу 1720-х годов в устье реки Мойки построили адмиралтейские склады для хранения лесоматериалов и мастерские по производству шлюпок, корабельного рангоута и блоков.

Петр I. Гравюра с портрета Я. Купецкого. 1717 г.

Для транспортировки необходимых строительных материалов и деталей между верфью и складами в 1720 году прорыли Адмиралтейский и Крюков каналы, над которыми возвели мосты. Тогда же между пересекающимися протоками – рекой Мойкой, Крюковым и Глухим каналами – образовался остров треугольной формы, где разместилась одна из рабочих резиденций Петра I. На нем высадили сад, вырыли пруд, построили деревянный дворец, в котором император обычно работал, когда бывал в Галерной верфи. Сюда же позднее перенесли и склады строительных материалов, снабжения и военной амуниции для матросов гребного флота. Пруд соединили протоками с рекой Мойкой и Крюковым каналом.

В те годы в Новой Голландии неумолчно стучали топоры плотников и визжали пилы – на островке с каждым днем появлялись новые корпуса деревянных складов. К 1738 году удалось соорудить семь «сараев» «для поклажи корабельных сосновых и дубовых лесов».

Интересно заметить, что Запасной дворец в Новой Голландии существовал в публикациях русских историков как-то неуверенно и неопределенно. Так русский книговед Андрей Иванович Богданов (1696–1766) – автор первых книг по истории Санкт-Петербурга в своем «Описании Санкт-Петербурга» приводит список домов и дворцов в городе и его окрестностях.

В его книге дворец Петра Великого в Новой Голландии отсутствует.

И все же в конце своего солидного исторического труда исследователь считает необходимым добавить, что «есть, надеюсь, и еще в некоторых местах Императорские Домы, о которых неизвестно».

Более решительно поступила наша современница, историк Т. А. Соловьева, выпустившая в свет в 2010 году прекрасную книгу «Новая Голландия и ее окружение», в которой она на основании подлинных исторических документов не только подтвердила факт возведения в Новой Голландии Запасного Императорского дворца Петра I, но и установила его реальное местоположение и точную дату постройки царской резиденции. По этому поводу Т. А. Соловьева отмечала, что: «Этот дом был неизвестен Богданову ввиду закрытия острова, и к тому времени, когда он писал свою книгу, уже не существовал…». Сегодня мы даже можем назвать точную дату постройки дворца! Деревянный дворец был построен по разметке самого императора. Об этом свидетельствует один из Указов Петра I Сенату «О постройке в Санкт-Петербурге, на берегу речки Мьи деревянного строения по выставленным вехам». По убеждению исследователя: «Строительство дворца началось в 1718 году… Место постройки запасного дворца было выбрано императором не сразу. Это подтверждается и указами того времени. В томе № 5 Полного свода законов Российской империи за № 5019 от апреля 1716 года упоминаются резолюции Полицмейстерской Канцелярии о строении в Санктпетербурге. В п. 11 задается вопрос императору: «Запасному дворцу где место отвесть, понеже на том месте, где ныне построен, будет строится партикуляр верфь». Ознакомившись с запросом царь отвечал: «Погодить до меня отводить места, а что сломается, то на время куда нибудь пренесть».

Запасной дворец, по мнению большинства отечественных историков, соорудили в Новой Голландии в 1720 году и тогда же вблизи него вырыли прямоугольный пруд.

В правительственных указах периода правления императрицы Анны Иоанновны также подтверждается факт возведения в Новой Голландии Запасного дворца Петра Великого. Том № 8 Полного собрания Законов Российской империи содержит указ № 6015 от 30 марта 1732 года. В нем, в частности, говорится, что генерал-фельдмаршал граф Миних доложил императрице Анне Иоанновне «Об отдаче строений Санкт-Петербургской Шлиссельбургской крепостей в ведомство Канцелярии Главной Артиллерии, а дворцов – Дворцовой Канцелярии». И далее: «Понеже Канцелярия от строений отягочна многими делами… того ради Ваше Императорское Величество не соизволит ли строение здешней и Шлисселбургской крепости отдать в ведомство Канцелярии Главной Артиллерии и Фортификаций, а дворцы Вашего Величества, також Стрелина Мыза, Петергоф, Ораниенбаум и другие все приморские Вашего Величества домы и содержание фонтанов, Петергофского и Лиговского каналов и прочее, что к дворцам и приморским Вашего Величества домом принадлежит, поручить Дворцовой Канцелярии…».

Ответным указом императрица распорядилась: «Правительствующий Сенат приказали… имеющуюся на Адмиралтейском острову именуемую Новую Голландию. И в ней дворец и пруд, который был в ведомстве Полицмейстерской Канцелярии, по силе именного Ее Императорского Величества указа сего марта 13 дня принять новое в ведомство Дворцовой Канцелярии». На старинных планах в центре Новой Голландии действительно четко просматривается одноэтажный деревянный царский дворец, а за ним прямоугольный пруд.

Запасной дворец Его Императорского Величества – место, где бывал при посещении Новой Голландии Петр I, отдыхал от своих трудов и где якобы, по воспоминаниям его сподвижников, даже самолично экзаменовал молодых дворян по основам морского дела и навигаторским наукам.

Старейший чертеж Адмиралтейского острова эпохи Петра I. На нем виден одноэтажный дворец и пруд.

Историк Петербурга П. Н. Столпянский, упоминая в своих трудах Новую Голландию, утверждал, что ее крестным отцом являлся сам основатель Северной столицы Петр I, который приказал: «Сохранить на ее территории рощу, вырыть пруд и построить небольшой деревянный домик, носивший, конечно, гордое название „Увеселительный государев дворец“».

Петербургский историк архитектуры С. Б. Горбатенко в своей книге «Новый Амстердам» в 2003 году приводит любопытные дневниковые записи шведского посланника в России К. Р. Берка, писавшего о Новой Голландии: «Здесь больше ничего не привлекает внимания, разве только обнесенная изгородью маленькая рощица, в которой Петр I обычно устраивал угощения после спуска галер на воду. Он угощал вкусными блюдами и напитками за столом, накрытым под этими зелеными деревьями, либо выставлял бутылки с вином и холодную закуску на лежавшие на земле доски и стоя угощался сам и потчевал своих морских офицеров».

Уходили в небытие годы, неумолимое время стирало из памяти соотечественников события и деяния необычных лет Петра Великого. После его смерти о Новой Голландии стали постепенно забывать. В докладе Сената от 16 июля 1732 года упоминалось, что к этому периоду на императорском острове находились лишь «деревянные малые ветхие хоромы, один пруд, да малая рощица природных деревьев».

С легкой руки Петра I новый остров с комплексом разнообразных складских помещений и вспомогательных производств официально окрестили Новой Голландией. Первое упоминание о ней имеется уже в письменном поручении Петра I Адмиралтейской коллегии, датированном 1720 годом. В документе приводится текст распоряжения царя о строительстве инструментальной мастерской для нужд флота «подле каналу, что в Новой Голландии». В марте того же года кабинет-секретарь А. В. Матвеев рапортовал императору: «В Новой Голландии землю на низкие места… подрядчики возят и ныне надеемся еще подвод умножить».

После смерти Петра I по проекту главного архитектора Адмиралтейств-коллегии И. К. Коробова в Новой Голландии соорудили еще несколько новых вместительных деревянных складов для рационального хранения отборного корабельного дерева и пиломатериалов. Раньше весь корабельный лес обычно хранили в воде. Бревна, как правило, набухали и требовали довольно продолжительной просушки.

Кроме того, Адмиралтейств-коллегия «пожарного страха ради» вынуждена была сконцентрировать основные складские помещения, в которых хранились запасы строительного леса, на изолированной водными протоками от городской застройки территории этого острова.

Впрочем, деревянные склады в Новой Голландии просуществовали сравнительно недолго. В 1765–1784 годах по проекту нового адмиралтейского архитектора С. И. Чевакинского вместо них возвели кирпичные склады («конусы») для хранения бревен вертикально, с небольшим уклоном. Гидротехническую часть нового проекта Чевакинского рассчитал тогда военный инженер генерал И. К. Герард. Опытнейший специалист, архитектор, инженер, гидротехник, занимавший должность архитектора «императорских водных строений», он увеличил размеры арочного портала Новой Голландии, что было крайне необходимо для безопасного прохода судов во внутренний бассейн острова. Генерала Герарда следует по праву считать одним из авторов обустройства своеобразного производственного городка – одновременно художественного и утилитарного шедевра на островке Новой Голландии.

Чтобы избежать сырости в каменных «магазинах», генерал предложил «насыпать и убить землю, а стоящий в той Новой Голландии на корню лес вырубить, чтоб в сараи мог удобнее воздух проходить».

Проект каменных складов С. И. Чевакинского содержал оригинальное рациональное предложение «хранить лес не штабелями (горизонтально – навалом), а стоймя – вертикально, с небольшим наклоном к стене складского помещения». Это позволяло значительно повысить циркуляционный эффект воздуха между строевым лесом и ускорить процесс сушки бревен. По проекту нового главного архитектора адмиралтейских строений Чевакинского теперь также обязательно предусматривалось раздельное хранение стволов разного диаметра. Со стороны же городских каналов архитектор предложил перед сараями устроить пологие деревянные помосты, по которым бревна относительно легко втаскивались в складские помещения. Внутри Новой Голландии зодчий предусмотрел устройство обширного бассейна с двумя протоками шириной 8,6 метра – в реку Мойку и Крюков канал, что превратило ее в два острова: Коломенский и Покровский.

С. И. Чевакинский. Генеральный план Новой Голландии. 1765 г.

Теперь баржи с корабельным лесом по каналам свободно входили во внутренний бассейн Новой Голландии, бревна разгружались на берегу, обтесывались и устанавливались вертикально в каменных «магазинах». Кроме обеспечения производственных функций, Чевакинский не забыл и об архитектурном оформлении складского комплекса, расположенного в одной из центральных частейновой столицы. Над каждым из протоков, соединяющих внутренний бассейн с Мойкой и Крюковым каналом, он задумал возвести огромные арки, которые должны были «гасить распор на торцевые стены складов от опирающихся на них тяжелых бревен».

Крупногабаритный лес, доставляемый в Новую Голландию по городским водоемам – Мойке и Крюкову каналу, с их берегов втаскивали в склады через огромные арочные проемы. Бревна меньшего размера с барж, входящих во внутренний бассейн Новой Голландии, загружали в складские помещения через менее высокие арочные проемы.

23-метровая арка над протоком в Мойку, спроектированная зодчим Ж.-Б. Валлен-Деламотом, – одно из самых впечатляющих сооружений Петербурга. Величественно смотрятся стоящие попарно по обеим сторонам арки массивные колонны тосканского ордера, составленные из тяжелых гранитных блоков. Из красного гранита вырублены базы и капители колонн, между которыми прекрасно смотрятся ниши строгого рисунка, декорированные гирляндами из светло-серого пудостского камня. Полуциркульная арка с изящной гирляндой опирается на малые колонны, стоящие на берегу водного протока, ведущего во внутренний бассейн.

С. И. Чевакинский. Проект каменных сараев для хранения и сушки корабельного леса. 1765 г.

Глядя на арку Новой Голландии, каждый раз поражаешься, как это декоративное сооружение выдерживало на себе колоссальный вес гигантских корабельных бревен, навалившихся на нее из помещений старых складских «магазинов». Искусствовед академик И. Э. Грабарь, высоко оценивая это сооружение, писал: «Особенно блестяща композиция главных ворот „Новой Голландии“. Эта прекрасная арка – одна из самых вдохновенных архитектурных затей, сохранившихся от старого Петербурга». Строго классические по пропорции тосканские колонны портала сооружены из блоков массивного тесаного гранита. В композиции применены большой и малый ордера. Скругленные углы лесных складов обработаны парными колоннами тосканского ордера, стены – рустованными лопатками. Обработка рустами, характерная для архитектуры русского раннего классицизма, обогатила фасады этого величественного сооружения. Великие архитекторы С. И. Чевакинский и Ж.-Б. Валлен-Деламот с большим мастерством решили задачу объемной и фасадной композиции уникального исторического здания. В проектах учитывались и градостроительные требования. Возводя лесные корабельные склады, зодчие позаботились об эстетическом впечатлении, создав прекрасный художественный ансамбль.

Арка Новой Голландии. 2006 г.

Правда, горестно осознавать, что время и бесхозяйственное отношение к всемирно известному памятнику зодчества сделали свое варварское дело. Ансамбль разрушается, во многом утратил былой блеск, разделив печальную судьбу многих архитектурных памятников заповедной Коломны. Осыпающиеся кирпичи, обшарпанные, почерневшие от времени изуродованные стены. Заросшие деревьями и непроходимым кустарником берега окружающих Новую Голландию каналов. Куда девалось прежнее величие и красота знаменитого ансамбля? Знакомая картина.

И все же сегодня, отражаясь в тихих водах Мойки, величественная арка слабо колышется в ее зеркале, и ждешь, что в следующее мгновение вдруг послышится плеск весел о воду и в старую протоку, в глубь Новой Голландии, войдет петровская боевая галера с командой военных гребцов.

Н. А. Синдаловский в книге «По Петербургу» заметил, что «петербургская городская фразеология не раз предоставляла возможность внимательнее и глубже вглядеться в архитектурную историю города. В самом деле, кажется, какое отношение к Петербургу может иметь такое знакомое каждому предупреждение: „Не лезь в бутылку“ то есть веди себя спокойно, не заводись, не нарывайся на неприятность! Оказывается, самое прямое». По легенде, архитектор А. Е. Штауберт, построивший на территории острова здание Морской тюрьмы, назвал свое детище «Башней», а в народе его окрестили «Бутылкой». Со стороны эта постройка действительно уж очень походила на знакомый всем сосуд, продаваемый в казенных лавках с белой или красной сургучной головкой. Попасть в «Бутылку» для жителей старого Петербурга было далеко не самым лучшим делом в их жизни.

Угловое здание склада Новой Голландии. 2006 г.

Вскоре после подавления в 1820 году восстания Семеновского полка и в 1825-м выступления декабристов в незастроенной западной части Новой Голландии отвели участок для строительства здания Военно-морской исправительной тюрьмы. Разработку проекта в 1828 году поручили архитектору Военного ведомства А. Е. Штауберту. Реализованный в 1829 году проект зодчего предусматривал сооружение трехэтажного кольцеобразного «казенного дома» с круглым внутренним двориком. Сам автор действительно называл свое сооружение «Башней», а позже «Бутылкой». Первый этаж занимала тюремная охрана и помещения арестантской кухни, пекарни и продовольственных кладовых. Тюремные камеры расположились на втором и третьем этажах и были рассчитаны на размещение 500 заключенных. От складов Морскую тюрьму отделяла специальная ограда.

В 1863 году Военно-морскую тюрьму в Новой Голландии существенно реконструировали, после чего она официально стала называться «Военно-исправительной тюрьмой морского ведомства Балтийского флота». Проектом военного инженера, штаб-капитана Н. А. Лифантьева в первом этаже здания предусматривалось помещение канцелярии и тюремных камер для осужденных на длительные сроки. Второй и третий этажи отводились для военнослужащих, приговоренных на непродолжительные сроки тюремного заключения. В процессе реконструкции здания тюрьмы укрепили капитальными внутренними стенами, на втором и третьем этажах заделали стенные проемы и усилили фундамент строения.

Тюремный режим исправительного заведения предусматривал использовать камеры только для ночного времени и сна заключенных. Весь световой период арестанты работали, им даже начислялась зарплата. В дневное время камеры превращались в своеобразные производственные мастерские. Проектом предусматривалось обустройство одиночных камер, площадью 25 кв. аршин каждые, при «весьма достаточной» высоте. Тюремные окна располагались настолько высоко, что арестант не мог обозревать площадь тюремного двора. В каждая камере стояла койка и наглухо прикрепленный к полу табурет. В дневное время койки поднимались к стене и закрывались на замок.

На втором этаже, разделенном на 6 отсеков, обустроили 80 камер-одиночек, а третий этаж с 7 тюремными отсеками насчитывал 95 камер одиночного содержания. В тюрьме велось регулярное наблюдение за каждым узником одиночной камеры через дверные смотровые проемы. По заключению ведомственной санитарной службы, все камеры достаточно эффективно проветривались и отапливались из котельной тюрьмы через трубы в стенах и над полом одиночек.

В здании тюрьмы существовала церковь Святителя Николая, действовавшая в Военной исправительной тюрьме вплоть до 1918 года.

Заключенных обычно привлекали к работам в мастерских. Ассортимент вырабатываемой ими продукции бывал весьма разнообразным. Они выполняли столярные, токарные работы, ткали маты, изготовляли обувь и одежду. Считалось, что Военно-исправительная тюрьма Морского ведомства в Новой Голландии являлась по оценке Морского министерства «учреждением, организованным на началах рациональной системы, используемой в практике мест заключения европейских государств».

Любопытно отметить, что с началом Первой мировой войны тюрьму в Новой Голландии закрыли, после оригинального приказа императора Николая II, посчитавшего, что все осужденные по суду матросы должны отбывать свой срок только после победоносного завершения войны. Морское министерство тогда было отдало распоряжение об отправке осужденных матросов на фронт, в действующую армию, чтобы в героических сражениях добывать себе прощение и досрочную амнистию.

Тюремное здание на некоторое время опустело, чтобы в нем в 1915 году открыть камеры для военнопленных немецких моряков и морских летчиков.

В 1917 году, после октябрьского переворота, в тюрьме размещались конторы учреждений военно-морского порта, а затем Ленинградской военно-морской базы. В период Великой Отечественной войны и после ее победоносного завершения в здании бывшей Круглой тюрьмы Новой Голландии располагались службы управления тыла Краснознаменного Балтийского флота, руководство которой, вероятно, для солидности установило у входа в управление два позолоченных льва. Оказалось, что этих львов для достойной престижности этого морского ведомства специально доставили в Новую Голландию и установили у входных дверей бывшей тюрьмы по личному распоряжению начальника тыла Краснознаменного Балтийского флота генерал-лейтенанта А. Н. Лебедева. В один прекрасный день на Выборгскую сторону, к знаменитой даче графа Кушелева-Безбородко подкатила военная полуторка с нарядом матросов, которые лихо сняли от знаменитой львиной шеренги, двух зверей, погрузили их в кузов грузовика и доставили в Новую Голландию. Львов покрасили «золотой» краской под бронзу и «поручили охранять» главный вход в здание тыла Ленинградской Военно-морской базы.

Похищенные из оригинальной львиной ограды дачи графа Кушелева-Безбородко на правом берегу Невы, два чугунных льва находились у главных дверей базы тыла флота вплоть до начала 1990-х годов.

В 1840-х годах, вблизи тюрьмы, на набережной реки Мойки построили, сохранившийся до наших дней, трехэтажный дом коменданта Новой Голландии, а при слиянии Адмиралтейского и Крюкова каналов возвели новый кирпичный корпус для дополнительного склада.

В 1842 году набережная засыпанной части Крюкова канала, неподалеку от Невы, постепенно стала превращаться в новую площадь Северной столицы – Благовещенскую.

Склады Новой Голландии и протока во внутреннее озеро. Вид с набережной Крюкова канала. 2006 г.

В этот период российской истории Новая Голландия продолжала оставаться структурной частью Нового Адмиралтейства, о чем свидетельствуют находящиеся в архивах чертежи генеральных планов.

Следует заметить, что в процессе работы над проектами монументальных арок Новой Голландии зодчие Чевакинский и Валлен-Деламот все же предусмотрели аналогичный величественный гигантский портал и со стороны Крюкова канала. К сожалению, ни в те годы, ни позднее, вторая монументальная арка со стороны протоки, соединяющей Крюков канал с внутренним бассейном острова, так и не была возведена. Корпус Новой Голландии, выходящий на Крюков канал и нынешнюю площадь Труда, возвел много позже – в 1847–1849 годах – талантливый военный инженер М. А. Пасыпкин. В соответствии с «высочайше утвержденным» в 1848 году вариантом застройки Новой Голландии в проекте Пасыпкина сохранились старые каменные «магазины» Чевакинского. Весь же архитектурный ансамбль островка теперь приобрел вид равностороннего треугольника с небольшим изломом по стороне, выходящей на Мойку. Автором проекта намечалось также строительство второй гигантской арки, у Крюкова канала, однако и на этот раз она не была построена.

К концу XIX столетия Новая Голландия утрачивает значение базы военно-морского флота и становится по целому ряду причин неудобной для хранения и перемещения специфических военных грузов Морского министерства. Комплекс ее сооружений и зданий на острове приходит в запустение. Очевидцы упадка некогда неприступной, похожей на крепость Новой Голландии, вошедшей в историю петровского флота своей ролью в развитии отечественной кораблестроительной науки, с горечью писали: «Значительная часть складов „Новой Голландии“, как мы имели случай неоднократно убедиться на месте, наполнена старым хламом вроде, например, ломаных деревянных моделей, которые вследствие их полной непригодности отказался принять Адмиралтейский завод и которые годятся только на дрова; ломаным чугуном и железом (только не медью, так как последняя давно расчищена) и тому подобными предметами. Посреди обширного двора лежат и ржавеют старые вентиляционные раструбы, цистерны и тому подобные предметы, годные только на лом…».

Внутри Новой Голландии продолжалась еще бестолковая, хаотичная застройка. Кроме Морской тюрьмы и дополнительных складов здесь возвели здание маслобойной мастерской, мясосольного производства, бани и прачечной для заключенных «Бутылки». Затем здесь построили дом для коменданта и офицеров, утепленную будку для канцелярских чиновников мундирных складов и несколько небольших мастерских.

В это «смутное» время в Морское министерство начинают поступать предложения и проекты о капитальной реконструкции Новой Голландии.

Зодчий Л. Ф. Фонтана, автор таких построек, как гостиница «Европейская», Малый, или Суворинский, театр (ныне Большой драматический), здание художественно-промышленной выставки в Соляном городке, и других столичных объектов, предложил в 1882 году проект превращения Новой Голландии в культурный и деловой городской центр. Автор проекта предполагал построить здесь торгово-промышленные павильоны, здания для деловых съездов, ярмарок, выставок и концертов. Эти грандиозные коммерческие планы зодчий рассчитывал реализовать на средства специального акционерного общества.

При реализации своего проекта или точнее «Генерального плана» переделки острова «Новая Голландия» Людвиг Фонтана предлагал довольно решительные меры. Зодчий считал целесообразным засыпать центральный пруд и на его месте разбить новую городскую площадь с отходящими от нее тремя новыми магистралями к набережным реки Мойки, Крюкова и Адмиралтейского каналов. Согласно проекту архитектора, оба канала подлежали засыпке и превращались в городские улицы. Автор проектов «Европейской» гостиницы и будущего Большого драматического театра потребовал уничтожения знаменитой арки исторического комплекса и последующего присоединения Новой Голландии к территории Адмиралтейского острова Северной столицы. К счастью, проект Л. Фонтана забуксовал на переговорной стадии и впоследствии не был осуществлен.

Позднее, в начале XX столетия, проект инженера А. А. Лешерна фон Герцвельда предусматривал снос всех построек и зданий Новой Голландии, засыпку Крюкова канала в совокупности с внутренним водоемом, а на расчищенном до основания пространстве разбивался современный сквер, в центре которого возводилось огромных размеров концертное здание.

Позже, в 1905 году, комиссия Морского министерства под председательством генерал-лейтенанта С. К. Ратника предложила полностью снести все строения Новой Голландии, а вместе с ней и Нового Адмиралтейства и «пустить землю в распродажу частным лицам для жилищного строительства». Однако и этот «решительный» по своему намерению «прожект», так же как и предыдущие, был оставлен без внимания руководством Морского министерства.

В 1906 году столичный журнал «Зодчий» опубликовал разгромную статью в адрес Морского министерства. Корреспондент известного петербургского издательства довольно резко писал: «Морское министерство совершенно нерациональным образом использовало Новую Голландию с громадною, чудною по красоте своих пропорций, аркою над протоком… В Новой Голландии помещены три учреждения Морского ведомства: бассейн для испытания судовых моделей, морская исправительная тюрьма и весьма большие здания пересылочных и так называемых сортовых складов. Бассейн действительно необходим, но почему он построен не при судостроительных заводах? Причины же расположения морской тюрьмы в центре Петербурга непонятны: ее надо было строить в Кронштадте, в Ревеле, Либаве, вообще где угодно, но только не в лучшей части города. Склады Новой Голландии на бумаге носят самые разнообразные названия; в действительности же они на 75 % пусты, а на 25 % наполнены железным ломом…». Статья завершалась гневным выпадом в адрес Морского министерства, якобы отнимающего у города и государства миллионы рублей путем заполнения столицы пустырями с историческими руинами, заполненными всяким хламом.

Подобное явление, по мнению журнала «Зодчий» в 1906 году, оказывается, еще и порождает целый ряд негативных последствий – «прирост населения, не могущего поместиться в центральной части города, вынуждал людей из-за переполнения хламом ныне устремляться в ближайшие окрестности и понемногу уничтожать украшение Петербурга – Крестовский остров, дающий хоть какую-нибудь иллюзию природы и зелени…».

Подобное острое выступление авторитетного журнала имело тогда неожиданный резонанс. Городская управа неожиданно организовала авторитетную комиссию по проверке указанных в статье фактов и разработки действенных рекомендаций по ликвидации подобных негативных последствий. Факты подтвердились и в решении компетентной комиссии Морскому министерству рекомендовалось немедленно пустить в продажу участок Новой Голландии для его последующей гражданской застройки. Другие требования в адрес столь компетентного ведомства звучали не только дерзко, но и вызывающе:

1. Ликвидировать Новую Голландию как большую кладовую Санкт-Петербургского порта.

2. Сосредоточить все учреждения, входящие в состав Петербургского порта, в одном месте – Гребном порту, чтобы не содержать большие штаты служащих в разных частях города.

3. Вывести из Новой Голландии Опытовый бассейн для испытания моделей судов и испытательную станцию, работающую на угле.

4. Разбить освободившееся Новое Адмиралтейство и Новую Голландию на участки и распродать в частные руки под постройку домов и отелей.

Решение комиссии, опубликованное в журнале «Зодчий» № 34 за 1911 год, составленное в необычном духе лихой кавалеристкой атаки на элиту вооруженных сил России – Военно-морской флот и его министра адмирала Григорович Ивана Константиновича, иных шокировало, но опытных и деловых людей не удивило. Во-первых, это было время поражения России в Русско-японской войне и трагической гибели второй Тихоокеанской эскадры в Цусимском сражении, а во-вторых, наступал период зарождения первой волны «новорусских» людей без особых принципов, пытавшихся находить любые варианты выгодных для них денежных подрядов, позволявших сколотить немалые состояния.

Хотелось бы отметить, что, к сожалению, попытки ликвидировать исторический ансамбль Новой Голландии и варианты уничтожения Крюкова канала на этом не прекратились. В 1915 году все тот же пресловутый журнал «Зодчий» опубликовал еще одно новое любопытное сообщение, вероятно, заказанное ему неугомонными бизнесменами предреволюционного времени. Журнал сообщал горожанам, что столичные власти продолжат строить реальные планы превращения Новой Голландии в полуостров. «Городской Управой, – отмечалось в публикации журнала „Зодчий“, – разработан проект засыпки Адмиралтейского канала и части Крюкова в районе Новой Голландии. Одновременно с засыпкой каналов предложено проведение канализации в прилегаемом районе. Все работы разделены на три очереди. В первую очередь решено засыпать Адмиралтейский канал ввиду невозможности поддерживать набережную канала дальнейшим ремонтом. Вторая очередь работ обнимает засыпку Крюкова канала до входа в Новую Голландию. Однако Крюков канал может быть засыпан только по согласованию с Морским ведомством, которое до сих пор не давало своего согласия, указывая на необходимость для ведомства иметь свободный вход в Новую Голландию. Эта работа отнесена на третью очередь». Тема Новой Голландии и Крюкова канала стала основной в работе издательства журнала «Зодчий», печатавшего на своих страницах разные варианты уничтожения знаменитого ансамбля Петра I и исторического Крюкова канала вплоть до 1917 года.

Статья в журнале «Зодчий» вызвала волну возмущения и искреннего негодования большей части населения Северной столицы.

Столичные газеты разразились по этому поводу гневными выступлениями историков, искусствоведов и патриотов России, сводившиеся к нелицеприятной отповеди людям, родства не помнящих: «Если общество не желает хранить старину, то оно обязано хранить красоту. Почему необходимо разрушать Новую Голландию, старые каналы, уникальную арку, изображение которой, как символ Санкт-Петербурга разошлось по всему цивилизованному миру? Почему банально не перестроить, реставрировать этот исторический российский комплекс и таким образом сохранить и передать его потомкам…».

Авторы публикаций с горечью и недоумением возмущались выступлением журнала «Зодчий» и решением комиссии Городской управы, не понимающих, что Новая Голландия относится, по мнению международных экспертов, к числу несомненных сокровищ, которые необходимо не только беречь, но «и заботиться о них, с любовью восстанавливать утраченное временем, так как сделали это венецианцы с Колокольней Святого Марка или парижане с Нотр Дам де Пари и Сан-Шапиль».

Расположенная в центре столичного города складская база Военно-морского флота действительно для глаз непосвященных в ее дела горожан понемногу приходила в окончательное запустение. На самом же деле на ее территории продолжалась довольно активная и полезная работа, необходимая для развития отечественной кораблестроительной науки.

В конце XIX века Морское министерство организовало в Новой Голландии первую в России испытательную станцию для исследования различных углей, используемых на кораблях отечественного флота, и проверки на деревянных моделях мореходных качеств новых морских судов. В 1892–1894 годах вдоль Адмиралтейского канала на территории старой морской базы по инициативе известного русского ученого Д. И. Менделеева построили значительные по своей протяженности одноэтажные строения с крытым бассейном для гидродинамических испытаний моделей кораблей и судов. Габариты бассейна имели длину 120 метров, ширину 6,5 метра и глубину 3 метра.

«Опытовый» бассейн был задуман как научная лаборатория для определения сопротивления воды при движении моделей различных боевых кораблей.

Управляющий Морским министерством, адмирал Н. М. Чихачев.

Наряду с решением этих важнейших для отечественного флота практических задач лаборатория Новой Голландии в 1891 году попыталась разгадать секрет бездымного пороха. Управляющий Морским министерством адмирал H. М. Чихачев, по совету главного инспектора морской артиллерии контр-адмирала С. О. Макарова, предложил Д. И. Менделееву изыскать способ изготовления пушечного бездымного пороха, дающего эффект удивительной дальности и «настильности» траектории снарядов.

Такой порох имелся на вооружении англичан, французов, немцев, итальянцев, не говоря уже об американцах. Он действительно был бездымен, не демаскировал стреляющих и, главное, обладал огромной разрушительной силой, способной пробивать борта плавучих крепостей того времени, основной силы флотов иностранных государств – броненосцев.

Инспектор морской артиллерии, адмирал С. О. Макаров. 1891 г.

Артиллерийский комитет Военного министерства России, его председатель Софиано и член Комитета генерал С. К. Кашинский получили указание срочно организовать разработку отечественного бездымного пороха для артиллерийских снарядов особой мощности. Артиллерийский комитет Морского министерства, наиболее заинтересованный в разгадке секрета бездымного пороха, по рекомендации Д. И. Менделеева, организовал в бывшем здании «производства солонины» на территории Новой Голландии, давно уже за непригодностью пустовавшего, химическую научно-исследовательскую лабораторию. Ее заведующим назначили профессора Кронштадтских офицерских минных классов И. М. Чельцова, а непосредственным руководителем и консультантом по делам научно-исследовательской части определили академика Д. И. Менделеева.

2 сентября 1891 года новое научно-исследовательское подразделение Морского министерства приступило к изобретению первого отечественного бездымного пороха.

Менделеев по несколько часов в день проводил теперь в химической лаборатории Новой Голландии. Особое внимание ученый обратил на процесс нитрации. Многочисленные серии экспериментов были направлены на получение при горении порохового заряда наибольшего количества газообразных продуктов. Вместе с Чельцовым, Менделеев побывал на производственных предприятиях по изготовлению взрывчатых веществ Франции и Англии. Русских ученых любезно принимали на заводах, но секреты производства своего бездымного пороха сохраняли в тайне.

Д. И. Менделеев. Конец XIX в.

В Германии Дмитрию Ивановичу не показали ничего, на французских заводах любезно позволили издали обозреть внешний вид заряженного бездымным порохом боевого патрона. Однако Менделеев все же нашел довольно остроумный выход из труднейшего положения, став, по существу, основоположником метода научной разведки. Он разъезжал по Европе с лекциями, сотрудничал с зарубежными университетами, во Франции даже читал лекции виноделам о технологии приготовления русской водки, знакомился с постановкой дела на европейских железных дорогах. А поскольку он даже и не пытался тайно проникнуть на пороховые заводы или подкупить кого-либо из ответственных служащих, владеющих государственным секретом, и вообще не совершал никаких действий, совместимых со шпионажем, немецкая и французская полиция потеряла к русскому профессору всякий интерес. Они и не подозревали, что Дмитрий Иванович Менделеев, посещая железнодорожные ведомства, сумел подробно ознакомиться с общедоступными тогда сведениями о перевозках на пороховые заводы химических веществ – основных компонентов бездымного пороха. Ежедневно наблюдая из окна своей квартиры, снятой в непосредственной близости от железнодорожной станции, за передвижением грузовых составов, русский химик смог установить все составляющие засекреченного пороха. В те годы никому и в голову не приходило использовать на железнодорожных вагонах закодированные обозначения специальных грузов. На вагонах и цистернах с немецкой педантичностью и аккуратностью указывалось наименование перевозимых химических веществ и даже точный адрес места их доставки. Узнав перечень компонентов и их примерное количество, Д. И. Менделеев, вернувшись на родину, в засекреченной лаборатории Новой Голландии без особого труда составил уравнение реакции и разработал оригинальную технологию производства первого отечественного бездымного пороха, который назвал пироколлодием. Уже первые испытания снарядов, начиненных новым бездымным порохом, дали отличные результаты. Пироколлодий Менделеева обладал исключительной разрушительной силой, легко пробивал мощную палубную броню и, что особенно важно, по своим качествам превосходил иностранные образцы. В отличие от западных образцов, русский бездымный порох при его употреблении исключал так называемую самовзрываемость снарядов. Он был пригоден не только для морских орудий всех калибров, но и для отечественных систем пулеметов и винтовок.

В июне 1893 года пироколлодий испытали при стрельбе из двенадцатидюймового орудия на морском полигоне. Эффект был ошеломляющий. Инспектор морской артиллерии контр-адмирал С. О. Макаров направил ученому правительственную телеграмму со словами восхищения и благодарности.

Дмитрий Иванович позже скажет: «Интерес к производству бездымного пороха привлек меня своими химическими задачами, своею прямой связью с чисто химической промышленностью и своею потребностью для обороны страны».

Правда, ученого поразили и крайне огорчили факты антигосударственного отношения чиновников и генералов к плодам его напряженной работы. Найденный знаменитым российским химиком способ бездымного пороха не только не сумели сохранить в тайне, но и не смогли организовать в стране его производство в нужных масштабах. Когда же он понадобился, его для обеспечения российской армии и флота стали покупать за рубежом.

Подобные противоречия, сопутствующие деятельности ученого, не позволили Менделееву в дальнейшем участвовать в работе Артиллерийского комитета Военного министерства. Дмитрий Иванович в дружеской беседе с И. М. Чельцовым говорил: «…не лежит моя душа к этим Софиано, Каминским и тому подобным деятелям».

Однако автору разработки состава отечественного бездымного пороха все же удалось убедить морского министра адмирала Чихачева в необходимости обустройства на территории Новой Голландии «опытового» бассейна.

Опытовый бассейн представлял тогда собой гидродинамическую лабораторию, предназначенную для измерения сил, действующих на модель судна (или его отдельные элементы) буксируемую в жидкости по заданной траектории, или для изучения параметров движения модели под действием заданных сил. В практике судостроения в разных странах существовали, в зависимости от задачи эксперимента, буксировочные, ледовые, маневренные, циркуляционные мореходные бассейны.

Распоряжением управляющего Морским министерством в конце 1891 года в Англию специально командировали корабельного инженера А. А. Грехнева, с предписанием ознакомиться с конструктивными особенностями и работой аналогичного исследовательского бассейна конструктора В. Фруда, действовавшего в английском городе Торбей, на побережье пролива Ламанш.

А. А. Грехнев добросовестно справился с поручением адмирала Чихачева и даже приложил к отчету о командировке в Англию подробный план испытательного бассейна и детальный перечень необходимых механизмов и лабораторного оборудования для его оснащения и эксплуатации.

Первоначально предполагали разместить Опытовый бассейн в Новом Адмиралтействе, однако из-за отсутствия в нем свободного места решили построить его в Новой Голландии, позади строения мясосольной, вдоль Адмиралтейского канала. В качестве образца русскими строителями был выбран английский Опытовый бассейн, существовавший тогда в Хасларе. При проектировании и строительстве российского объекта все же учитывали, что находящиеся в нем модели могли быть более крупных размеров, чем модели, испытывавшиеся в британском бассейне. Над первым Опытовым бассейном Новой Голландии соорудили одноэтажное кирпичное здание на прочном каменном фундаменте, с одинаковыми смотровыми окнами. Длина водного ковша бассейна составляла 120 метров, при его ширине 6,7 метра. Глубина водоема во всех точках равнялась 3 метрам. В соответствии с архивными документами РГА ВМФ, общая стоимость Опытового бассейна Новой Голландии на момент его торжественного открытия оценивалась довольно крупной денежной суммой. На его постройку израсходовали 210 000 рублей.

Лаборатория и Опытовый бассейн начали функционировать на территории Новой Голландии с 1894 года. Все механизмы и измерительные приборы изготовила и поставила в Россию английская фирма «Kelso» в Глазго. Первым руководителем научной лаборатории назначили корабельного инженера А. А. Грехнева.

Штат бассейна состоял из младшего судостроителя Пущина, зятя главного инспектора кораблестроения H. Е. Кутейникова, который лишь формально числился в штате Опытового бассейна, а фактически постоянно находился на судовой верфи в Штеттине, наблюдая за постройкой малого крейсера для российского флота. В штате лаборатории также состояли: помощник судостроителя Гредякин, лаборант по физике из Петербургского университета Н. А. Смирнов (родственник Д. И. Менделеева), два модельщика и два кочегара.

Император Николай II.

Газета «Санкт-Петербургские ведомости» сообщала о торжественном открытии Опытового бассейна: «Вчера, 8 марта, Их Императорские Величества Государь Император и Государыня Императрица с их Императорскими Высочествами Великою Княжною Ксенией Александровною и Великим Князем Сергеем Михайловичем в 2 часа 15 минут дня прибыли на принадлежащий Морскому ведомству и омываемый речкою Мойкою, Крюковым и Адмиралтейским каналами островок „Новая Голландия“, где построен крытый бассейн для определения сопротивления воды при движении моделей судов. К приезду Их Императорских Величеств на островке уже находились их Императорские Высочества Августейший генерал-адмирал Великий Князь Алексей Александрович, Великий Князь Александр Михайлович, управляющий Морским министерством генерал-адъютант H. М. Чихачев, начальник Главного Морского штаба генерал-адъютант О. К. Кремер, командир Петербургского порта, председатель Морского технического комитета, некоторые адмиралы и администрация Новой Голландии. Их Императорские Величества и Высочества после подробного осмотра бассейна в 3 часа 15 минут дня отплыли с островка в Аничковский дворец».

После ухода с должности (по болезни) первого заведующего Опытовым бассейном – корабельного инженера А. А. Грехнева новым руководителем гидродинамической лаборатории 1 января 1900 года назначили талантливого ученого-кораблестроителя, выдающегося исследователя, механика и математика, будущего академика Академии наук и генерал-лейтенанта флота Алексея Николаевича Крылова.

Выпускник Петербургского Морского кадетского корпуса назначается в 1884 году в Главное гидрографическое управление Морского министерства, где под руководством профессора И. П. де Колонга провел оригинальные научные исследования по девиации компаса.

В 1888 году Крылов в сотрудничестве с известными российскими кораблестроителями H. Е. Кутейниковым и П. А. Титовым участвовал в проектировании и строительстве одного из лидеров Балтийского флота – броненосца «Император Николай I».

В 1890 году А. Н. Крылов успешно завершает обучение на кораблестроительном отделении Морской академии и назначается в ней на должность преподавателя. С блеском читает курс лекций слушателям по теории корабля и удостаивается профессорского звания за научные работы в этой области.

К 1913 году заслуженный профессор А. Н. Крылов, автор фундаментальных научных трудов, имеющих весомое практическое значение для ответственного судостроения и подготовки профессиональных кораблестроителей был признанным авторитетным специалистом не только у себя на родине, но и за рубежом. Его заслуги в работах по теории и практики корабля в конце XIX столетия отметило Золотой медалью Общество английских корабельных инженеров.

Приняв в 1900 году пост руководителя Опытовым бассейном в Новой Голландии, мэтр судостроения во многом реорганизовал гидродинамическую лабораторию, оснастил ее уникальными средствами измерения и объективного контроля за показателями экспериментов при воздействии различных сил, влияющих на модель корабля или его отдельные элементы. Заметим, что большинство регистрирующих приборов в Опытовом бассейне изготовили по изобретениям самого руководителя, лично принимавшего участие во всех испытаниях. Генерал-лейтенант по флоту и академик Академии наук сумел превратить руководимый им объект в отличное, признанное мировыми кораблестроительными центрами, многопрофильное научное учреждение с прекрасной экспериментальной базой.

Ледокол «Ермак».

В Опытовом бассейне проходили испытания моделей всех основных боевых кораблей, строившихся в России. Работой бассейна заинтересовались зарубежные военно-морские специалисты и ученые. В конце XIX – начале XX веков в бассейне проводились исследования по оптимизации обводов боевых кораблей, несколько позже – ледоколов, в том числе и знаменитого «Ермака».

Тогдашний авторитет Опытового бассейна в Новой Голландии был настолько высок, что известная английская фирма «Виккерс» в 1910 году заказала в нем испытания нового монитора, поскольку «русский бассейн, по мнению фирмы, являлся самым точным и аккуратным среди всех бассейнов континента».

Постепенно Опытовый бассейн Новой Голландии из специализированного учреждения Морского ведомства стал превращаться в многопрофильную научно-исследовательскую организацию. Наряду с исследованием им «ходкости» кораблей и судов и определения потребной мощности их энергетических установок, в бассейне всесторонне изучались судостроительные материалы, формировались основы строительном механики корабля, прочности судов и судовых конструкций, теория непотопляемости и живучести корабля.

Заведующий Опытовым бассейном, генерал-лейтенант корпуса корабельных инженеров А. Н. Крылов.

Заместитель заведующего Опытовым бассейном, подполковник корпуса корабельных инженеров И. Г. Бубнов.

Все это стало возможным благодаря таланту и энергии нового руководителя Опытового бассейна А. Н. Крылова и его помощника – выдающегося русского ученого и конструктора первых отечественных подводных лодок И. Г. Бубнова (первый заведующий, А. А. Грехнев, 1 января 1900 года приказом по флоту был уволен со службы по болезни). С их приходом сотрудники бассейна стали систематически участвовать в проведении натурных ходовых испытаний кораблей военного флота, что в итоге позволило вплотную подойти к решению проблемы проектирования новых корабельных движителей и в первую очередь оригинальных конструкций гребных винтов.

По инициативе А. Н. Крылова Опытовый бассейн стал также принимать непосредственное участие в создании морского оружия (торпед) и продолжил разработку новых взрывчатых веществ.

С его приходом Новая Голландия стала ведущей научной базой Главного управления российского кораблестроения. Позже, в 1910–1911 годах, в дополнении к Опытовому бассейну здесь соорудили механическую и химическую лаборатории вкупе с обслуживающими их производственными мастерскими. Впоследствии сотрудники научной лаборатории Новой Голландии вспоминали, что с приходом «адмирала корабельной науки», как уже тогда часто называли А. Н. Крылова, работа в лаборатории заметно оживилась. Перед вступлением в должность А. Н. Крылов в рапорте на имя главного инспектора кораблестроения четко определил задачи испытательного бассейна. По его распоряжению унифицировали ведение исследовательских работ, порядок записей и расчетов научных наблюдений. Обнаружив поломку части технического оборудования и его несоответствие задачам научной лаборатории, Алексей Николаевич рапортом донес об этом командиру порта и потребовал назначения комиссии для технической проверки станков и контрольно-измерительных приборов. Неисправное научное оборудование и измерительную аппаратуру заменили новым эффективным лабораторным оснащением. При проверке комиссией состояния самого Опытового бассейна оказалось, что его чаша, сделанная цельноналивной, а не из отдельных секций, за восемь лет эксплуатации от усадки покрылась многочисленными поперечными трещинами, протекала и требовала срочного ремонта. По распоряжению Крылова ее покрыли прочнейшим портландским цементом.

Внутреннее помещение Опытового бассейна. Рисунок начала XX в.

Сослуживцы А. Н. Крылова вспоминали, что «до принятия заведования Опытовым бассейном Алексеем Николаевичем, деятельность этого учреждения приносила более чем скромные результаты. Придя на службу, Крылов увидел в бассейне небольшую подводную лодку. Старший помощник объявил, что эта лодка пензенского помещика Пукалова стоит в бассейне уже более трех лет по приказанию командира Санкт-Петербургского порта, якобы для испытания. За эти годы никаких испытаний не проводилось, а „изобретатель“ приходит только 20-го числа каждого месяца и получает по 500 рублей жалованья. По требованию Алексея Николаевича договор с пензенским помещиком расторгнули, а лодку из бассейна убрали».

Внутреннее помещение Опытового бассейна. Начало XX в.

Используя экспериментальные данные, полученные в Опытовом бассейне, ученый решил проблему непотопляемости судов, доказав, что для спасения боевых кораблей, получивших пробоины, необходимо не откачивать воду, а, наоборот, затоплять другие отделения, кроме поврежденных, чтобы судно не опрокинулось.

Эскадренный броненосец «Ослябя». Первый военный корабль русских ВМС, построенный по теоретическому чертежу, составленному в Опытовом бассейне. 1905 г.

После исследований моделей боевых кораблей по программе испытательной лаборатории многие из них получили надежную «путевку в жизнь». В числе этих боевых судов – крейсер «Аврора» и многие другие прославленные линейные корабли, броненосцы, крейсера и миноносцы.

Крейсер 2-го ранга «Аврора». Фото 1903 г.

В 1900 году исследовательский бассейн посетил контр-адмирал С. О. Макаров и предложил Крылову произвести измерение угла дифферента при ходе ледокола «Ермак» во льдах. Ученый выполнил эксперимент на модели судна в бассейне, а затем и непосредственно в обычном рабочем рейсе ледокола.

22 февраля 1900 года ученый лично произвел наблюдения над сопротивлением, оказываемым льдами движению ледокола. В итоге анализа лабораторных данных, полученных в Опытовом бассейне и при ходе «Ермака» во льдах, А. Н. Крылов получил материал, позволивший кораблестроителям внести соответствующие коррективы при проектировании и строительстве судов ледокольного флота России.

В ночь на 27 мая 1900 года на складах Новой Голландии возник пожар, от которого частично пострадал и Опытовый бассейн. Были повреждены или приведены в полную негодность ценные лабораторные приборы и инструменты. К удивлению сотрудников научной лаборатории, Алексей Николаевич, проявив недюжинные организаторские способности, сумел оперативно добиться у начальника Главного управления кораблестроения и снабжений вице-адмирала Верховского необходимой финансовой помощи, сравнительно быстро восстановить работу Опытового бассейна и вновь приступить к модельным и натурным испытаниям.

После Октябрьской революции 1917 года Новая Голландия по-прежнему находилась в распоряжении Военно-морского ведомства. В 1924 году здесь продолжили свою работу научно-исследовательские учреждения флота. В старой лаборатории произвели капитальный ремонт здания, оборудования и чаши Опытового бассейна. В 1934 году бассейн удлинили на 27 метров, полностью обновили его контрольно-измерительную аппаратуру и оборудование. Рядом с бассейном смонтировали кавитационную трубу для экспериментальных испытаний гребных винтов военных кораблей. Все научно-исследовательские коллективы и группы, базировавшиеся на территории Новой Голландии, подчинили Институту судостроения – будущему Центральному научно-исследовательскому институту им. академика А. Н. Крылова.

Перед революционными потрясениями, в 1915 году, по просьбе руководства Морского министерства, фирма «Русское общество беспроволочных телеграфов и телефонов» соорудила на территории Новой Голландии мощную радиостанцию, способную поддерживать связь с кораблями не только на Балтике, но и в пределах акватории Черного моря. Для размещения этой совершенной для того времени радиостанции специально соорудили трехэтажное кирпичное здание на набережной Крюкова канала, у протока во внутренний бассейн. В тревожные дни октябрьского переворота 1917 года радиостанция Новой Голландии не бездействовала.

25 октября в 12 часов дня отряд революционных матросов второго флотского экипажа, базировавшегося в Крюковских казармах, захватил радиостанцию Морского генерального штаба в Новой Голландии. Правда, оказалось, что «захват» матросы произвели чисто символически, ибо личным состав этого закрытого военного объекта находился под полным влиянием своих собратьев по службе и сочувствовал большевикам. Радисты заверили комиссара Сладкова, что радиостанция теперь будет информировать Военно-революционный комитет о содержании всех принятых депеш и ни одной радиограммы они не передадут без санкции комиссара.

В. И. Ленин.

С этого периода все решения и декреты Совета Народных Комиссаров передавались в эфир радистами Новой Голландии. Отсюда 8 ноября 1917 года в пять часов утра по распоряжению В. И. Ленина передали радиограмму Совнаркома, обязывающую генерала Духонина начать переговоры с командованием австро-германских войск о прекращении военных действий и о перемирии. Духонин отказался выполнить решение II Всероссийского съезда Советов, и в войска тогда передали распоряжение В. И. Ленина о смещении непокорного генерала с поста главнокомандующего и о назначении главкомверхом прапорщика Н. В. Крыленко.

Главкомверх, прапорщик Н. В. Крыленко.

В ночь на 9 ноября на радиостанцию Новой Голландии прибыл Ленин вместе с Крыленко.

Бывший председатель комитета большевиков радиостанции Новой Голландии С. Н. Сазонов писал в своих воспоминаниях: «9 ноября я находился на радиостанции до полуночи, а затем ушел отдыхать. Спустя два часа меня поднял с постели тревожный звонок. Дежурный радист сообщил мне о прибытии на станцию представителей Смольного, просивших меня срочно прибыть в аппаратный зал. В помещении радиостанции я увидел, сидящего за столом дежурного, человека в пальто и шапке. В нем я узнал В. И. Ленина, по указанию которого радист включил передатчик, послал в эфир свои позывные и начал передавать обращение, написанное Владимиром Ильичом. Оно было адресовано всем полковым, дивизионным, корпусным, армейским и другим комитетам, всем солдатам революционной армии и матросам революционного флота. В обращении говорилось, что главнокомандующий Духонин отказался вести переговоры о перемирии, что новым главнокомандующим назначен прапорщик Н. В. Крыленко. Обращение заканчивалось словами: „Солдаты! Дело мира в ваших руках! Бдительность, выдержка, энергия и дело мира победит!“».

Генерал Н. Н. Духонин.

Начиная с 20-х годов прошлого столетия Новая Голландия по-прежнему оставалась в распоряжении Военно-морского ведомства (теперь СССР). Объект отнесли к разряду так называемых закрытых или секретных советских предприятий, и доступ на его территорию теперь осуществлялся лишь по специальным пропускам.

До 1926 года в Новой Голландии находился Архив Морского министерства (ныне – Российский государственный архив Военно-морского флота).

В эти годы по распоряжению руководства Морского порта на исторической территории Новой Голландии систематически разрушались некоторые старинные постройки и возводились новые технические строения. Подобное отношение администрации засекреченного объекта к заповедному комплексу времен Петра Великого, ни в коей степени не только не украшало его, а, наоборот, нанесло в те годы значительный ущерб его первоначальному архитектурному виду. К этому также следует добавить и немалые разрушения Новой Голландии и каналов его окружающих, причиненные регулярными массивными бомбардировками и систематическими артобстрелами в годы Великой Отечественной войны.

Правда, к чести Морского министерства, можно отдать ему должное в том, что оно неоднократно поддерживало после завершения войны предложения историков и архитекторов о восстановлении разрушенных исторических объектов Новой Голландии и реставрации поврежденных зданий на ее территории. Однако все это требовало немалых финансовых средств, а их хроническое отсутствие в послевоенное время всегда являлось объективным тормозом в деле реализации намеченных и даже согласованных с руководством города реставрационных мероприятий.

Споры об изменении статуса и реконструкции острова возобновились лишь в конце 80-х – начале 90-х годов XX века. В эти годы вновь возникли предложения о ликвидации хаотичной мелкой застройки, не украшающей исторический облик Новой Голландии, и разрабатывались проекты превращения его территории в благоустроенный озелененный деловой и культурный центр города.

В конце 80-х годов прошлого столетия архитектор В. Б. Фабрицкий выдвинул на рассмотрение свой проект, главная идея которого заключалась в превращении петровского острова в центр международного сотрудничества и размещения на нем культурно-деловых сооружений. Реализацией подобного проекта, по мнению автора, будет приостановлено дальнейшее разрушение исторически сложившегося облика Новой Голландии.

В. Б. Фабрицкий. Проект реконструкции Новой Голландии.

Идею ленинградского архитектора поддержали А. Нарусбаев и А. Жумахов – представители ассоциации, членами которой стали в 1990 году семь организаций города, в том числе институты «Союзпроектверфь», «Гипротеатр», «Фундаментпроект», «Гипроторг» и другие учреждения, высказавшие твердое желание принять участие в реконструкции Новой Голландии.

Поддерживая идею архитектора В. Б. Фабрицкого, члены творческой ассоциации несколько развили ее, полагая, что «на петровском острове возможно создание комплекса из отдельных национальных центров, объединенных морской тематикой. При этом, по их мнению, в него обязательно должны были войти и реставрированные (а не перестроенные) наиболее ценные старинные сооружения, сохранившиеся в Новой Голландии». Авторы этого проекта упомянули, что еще сто лет тому назад организации, расположенные на острове, «служили целям международного общения. Новую Голландию посещали мореходы из Скандинавии, Германии, Англии и других европейских государств».

Автор проекта реконструкции Новой Голландии, архитектор В. Б. Фабрицкий.

Проектом лауреата Государственной премии ленинградского архитектора Вениамина Борисовича Фабрицкого тогда даже заинтересовался директор французской компании «СВС» Жан Нолле, предложивший зодчему купить у него проект, демонстрировавшийся в те годы на многих выставках в городах европейских стран. Автор книги «Новая Голландия и ее окружение» Т. Соловьева, упоминая об этом факте писала: «В Париже проект одобрил тогдашний мэр города Жак Ширак. Благодаря такой поддержке была достигнута договоренность о начале финансирования реставрационных работ в Новой Голландии французами. Главным условием этого инвестора было освобождение острова Новой Голландии до 1993 года от присутствия военных учреждений. Для реализации проекта было образовано совместное с французами предприятие „Петрофранс“. Проект реставрации Новой Голландии архитектора Фабрицкого поддержала общественность города и специалисты. Одобрил проект и первый мэр Санкт-Петербурга – А. А. Собчак, обратившийся с просьбой о реализации проекта талантливого архитектора к президенту России и в Совет министров. 5 октября 1991 года Совет министров вынес постановление № 519 „О реконструкции и реставрации памятников архитектуры ансамбля «Новая Голландия» в Санкт-Петербурге“».

Первый мэр Санкт-Петербурга А. А. Собчак.

В правительственном решении указывалось: «Принять предложение мэра Санкт-Петербурга, Комитета по строительству, архитектуре и жилищно-коммунальному хозяйству, Комитета по международным делам и внешнеэкономическим связям Верховного Совета РСФСР, Комиссии по культуре и Комиссии по бюджету, планам, налогам и ценам, Совета Республики Верховного Совета РСФР о реализации акционерным объединением „Новая Голландия“ и Генеральной компанией сооружений и дальнейшего использования памятника архитектуры государственного значения – ансамбля „Новая Голландия“». Правительственный документ завизировала подпись заместителя председателя Совета министров РСФСР О. Лобова.

После выхода указанного Правительственного постановления последовало распоряжение мэра Петербурга А. А. Собчака «О реконструкции и реставрации памятника архитектуры „Новая Голландия“». Городскому градостроительному комитету и Комитету по культуре и искусству в содружестве с организацией Союза архитектора предлагалось организовать конкурс для разработки проекта реставрации и реконструкции городского архитектурного памятника с использованием проекта зодчего В. Б. Фабрицкого.

Призер конкурса реконструкции Новой Голландии Ю. К. Митюрин. 1991 г.

В состоявшемся в 1991 году конкурсе участвовало 8 авторских коллективов Петербурга. Жюри конкурса первую премию присудило проекту архитекторов мастерской зодчего Ю. К. Митюрина. Проект В. Б. Фабрицкого в конкурсе не участвовал, поэтому выигравшему в конкурсе архитектору Ю. К. Митюрину пришлось дополнительно сотрудничать с его мастерской, ибо его проект первоначально одобрили французские инвесторы, а совместное предприятие «Петрофранс» работало за счет французских денежных вложений.

Политические осложнения во властных структурах российского государства и последующий в 1993 году расстрел государственного парламента стал причиной настороженности и беспокойства зарубежного инвестора. Сразу же после этого печального инцидента французы внезапно вышли из совместной строительной компании и прекратили дальнейшее финансирование строительных и реставрационных работ в «Новой Голландии».

Финансовый кризис в стране и невозможность получить крупный банковский кредит не позволили тогда реализовать планы возрождения исторического памятника Санкт-Петербурга.

Н. Фостер. Проект реконструкции Новой Голландии. 2006 г.

Споры о реконструкции Новой Голландии и изменении делового статуса острова не утихают и в начале нового столетия.

В ноябре 2005 года появилась информация о решении городских властей выставить Новую Голландию на открытый конкурс. При этом основным условием для возможных инвесторов стало не только обязательное вложение в проект реконструкции архитектурного памятника не менее чем 300 миллионов долларов, но и превращение Новой Голландии в современный развлекательный и деловой центр города. В списке обязательных объектов нового комплекса значились Дворец фестивалей в 10 000 квадратных метров и охраняемая парковка автомашин на 1000 мест. В числе конкурсных требований петербургские архитекторы предусмотрели обязательное сохранение на острове всех старых зданий, особенно памятников архитектуры. Новые постройки в Новой Голландии не должны будут превышать по своей высоте уровень в 23 метра.

Автор проекта реконструкции Новой Голландии лорд Норман. 1991 г.

Считают, что в ближайшее годы территория Новой Голландии станет общедоступным местом города, поэтому для более удобного входа на остров потребуется не только реконструкция старых, но и возведение новых мостовых сооружений через реку Мойку, Крюков и Адмиралтейский каналы. К сожалению, число поступивших тогда заявок от потенциальных инвесторов оказалось незначительным. Однако власти города все же полагали, что к окончанию приема заявок на конкурс (февраль 2006 года) количество возможных спонсоров увеличится.

Ожидается, что работы по реконструкции Новой Голландии начнутся в середине 2007 года.

17 февраля 2006 года газеты Санкт-Петербурга опубликовали обнадеживающее сообщение: «Работы по реконструкции будет осуществлять петербургская компания „СТ Новая Голландия“. Реконструировать Новую Голландию будут по проекту всемирно известного британского архитектора, лорда Нормана Фостера. В проект собираются вложить более 300 миллионов долларов. В течение 4 лет на острове будет проведена щадящая реконструкция с приспособлением под современное использование исторических зданий. Главная стройка развернется по возведению Дворца фестивалей – комплекса высокого мирового класса с главным концертным залом на 2000 мест и открытым амфитеатром на 3000 мест, который будет использоваться круглогодично. В разработанном проекте предусмотрено также создание восьми новых мостов, которые свяжут остров с остальной частью города».

Что ж, отрадно сознавать, что в наши дни находятся средства и энтузиасты, готовые спасти культурно-историческую реликвию Санкт-Петербурга, понимающие, что в ее разрушении виновато не время, а равнодушие и бесхозяйственность. Ведь давно известно: всякий дом хозяином держится.

Многофункциональный проект Нормана Фостера, потребовавший огромного объема средств, также, к счастью патриотов «Новой Голландии», оказался несостоятельным. Зодчий из Великобритании предложил тогда весьма агрессивный вариант перестройки исторического памятника, ибо предусмотренный его проектом «Дворец фестивалей» своим крылом пересекал вид на уникальную арку «Новой Голландии» и становился нелепой доминантой петровского острова. И лишь разразившийся экономический кризис ликвидировал и этот заморский проект.

27 ноября 2010 года петербургские газеты вновь упомянули о «Новой Голландии». Оказывается, после очередного конкурса на реконструкцию императорского острова победителем стала компания, принадлежащая миллиардеру Р. Абрамовичу. Согласно планам этого инвестора, на территории памятника XVIII века появятся элитное жилье, офисы, выставочные помещения и даже паркинг.

Несколько раньше (11 октября 2010 года) губернатор Петербурга В. И. Матвиенко в своем интервью газете «Петербургский дневник» заявила жителям Северной столицы, что: «Комплекс „Новая Голландия“ уже передан городу и наша задача – сохранить это историческое место, его ауру, памятники, не допустить их разрушения». Уместно напомнить, что ранее одна часть Новой Голландии считалась городской, а другая – федеральной собственностью.

Сегодня же на старом Петровом острове, у стен Новой Голландии, на набережных Мойки, Адмиралтейского и Крюкова каналов – водных границ уникального сооружения архитекторов С. И. Чевакинского и Ж.-Б. Валлен-Деламота – по-прежнему тихо, спокойно и малолюдно.

Густые зеленые кроны старых тополей скрывают почерневшие от времени стены и арку каменных складов времен основания российского флота. Это романтическое место многие годы привлекает художников, поэтов, мечтателей и влюбленных. Правда, теперь, глядя на некогда былую красоту, вдруг ловишь себя на мысли: «Почему все здесь так грязно и заброшенно?» И к горожанам, бывающим здесь, внезапно на смену благодушию и покою приходит уже не поэтическая грусть по временам, канувшим в Лету, а горечь и недоумение в адрес людей, не умеющих беречь историческое наследие и не чтящих деяний великих русских мастеров, которые вложили в это архитектурное чудо свой труд, талант и мечты.

ГРЯДУТ ПЕРЕМЕНЫ.

В начале XIX века благополучно завершились работы по благоустройству новой столичной площади – Благовещенской. К 1807 году бригада каменщиков под началом известного каменотеса Самсона Суханова облицевала серым финским гранитом подпорные стены Крюкова канала на всем его протяжении.

В недолгое царствование императора Павла I движение по набережным Крюкова канала значительно уменьшилось. Решительный на расправу российский монарх приказал выслать всех извозчиков из столичного города. Поводом для такого невиданного повеления царя стало сообщение петербургского градоначальника о транспортном происшествии в районе набережной Крюкова канала – «городской извозчик насмерть задавил зазевавшегося пешехода».

Очевидно, через некоторое время Павел I все же смилостивился и город недолго оставался без гужевого транспорта, но самодержец, позволив извозчикам вернуться в Петербург, запретил им пользоваться легкими беговыми повозками – дрожками. Впредь по улицам столицы разрешалось ездить лишь в колясках на рессорах и с откидным верхом.

Столичные планы на рубеже XVIII–XIX веков демонстрируют сплошную линию застройки Благовещенской площади, подходящую с запада на восток вплотную к набережным Крюкова канала. На восточном берегу, напротив массивных корпусов Новой Голландии, еще в 1756 году возвели государственные винные амбары (склады), из которых водка развозилась не только по питейным заведениям Адмиралтейской части, но и по кораблям петровского флота.

Император Павел I.

В петровское время во всех флотах, как военных, так и коммерческих укоренилось традиция регулярной выдачи вина команде перед обедом. Утвержденный Петром I этот морской обычай существовал со дня основания флота русским императором. Вино выносилось в ендове – специальном большом медном сосуде, луженном изнутри. За 15 минут до обеда с вахты громко отдавалось приказание: «Вино достать». По этой команде караульный начальник получал от старшего офицер ключи от ахтер-люка (кормового люка – входа в помещение в трюме корабля для хранения провизии, перевозимой в бочках) и в сопровождении вахтенного офицера, баталера и баталерного юнги открывал ахтер-люк. Баталер наливал ендову из бочки, закрывал люк и процессия с ендовой торжественно следовала на шкафут, где ожидала следующей команды вахтенного офицера: «Вино наверх», произносимой за пять минут до обеда. После команды ендова с вином выносилась на шканцы, бережно устанавливалась на особом табурете, покрытом чистой парусиной. На верхний открытый край ендовы клалась дубовая дощечка, а на нее мерная чарка. По команде: «К вину и обедать» все, имеющие дудки унтер-офицеры и боцманы располагались вокруг ендовы с вином, стоявшей в центре и дружно троекратно подавали дудками первый призывный сигнал, мелодичный и красивый. Затем в порядке старшинства, каждый с почтительно-торжественным лицом подходил к ендове, зачерпывал вино и, бережно подставляя ладонь левой руки под чарку, чтобы ни единая капля не упала на палубу, с чувством полного блаженства на лице, медленно ее выпивал до дна.

Заметим, что каждый матрос, подходя к ендове, снимал бескозырку и совершал ритуал с непокрытой головой. Делалось это в обязательном порядке, в силу обычая отдания чести и уважения к флагу. Баталер при этим отмечал в учетной книге всех, выпивавших чарку.

Церемония раздачи вина на российских военных кораблях была не только дорога, как старая морская традиция, но и сплачивала морское братство, укрепляла воинскую дисциплину, напоминая об основе основ – понятии о старшинстве на шканцах. История позже продемонстрировала, что морская служба складывается из целого ряда мелочей, обычаев и традиций, связанных друг с другом в силу специфической морской жизни на корабле и всякое упущение, даже самое незначительное, может быть чревато дурными последствиями.

Некогда боевой офицер российского императорского флота старший лейтенант Юрий Евгеньевич Гордеев, оказавшись в эмиграции, долгие годы собирал материалы о морских обычаях, традициях и торжественных церемониях русского императорского флота и воспоминания моряков, состоявших в зарубежных объединениях российских морских организаций с центром в Париже, возглавляемым русским адмиралом Алексеем Ивановичем Русиным. На основе собранных материалов Гордеев в начале 1940-х годов в Сан-Франциско издал книгу.

Свой труд морской офицер посвятил «братьям-морякам кают-компании в Сан-Франциско и морской зарубежной семье».

Однако подобная организация распределения крепких горячительных напитков по кабакам и аустериям оказалась, по-видимому, делом не прибыльным, и спустя десять лет, в 1766 году, государственные амбары по решению городских властей превратили в «провиантские магазины». На планах 1770–1840-х годов видно, что они располагались четкой цепочкой вдоль русла Крюкова канала. Эти хлебные складские помещения снабжали мукой Адмиралтейское ведомство и мастеровых людей казенных предприятий. «Магазейны» официально также числились в государственных реестрах как «запасные» на случай резкого повышения розничных цен на рынке. В подобной чрезвычайной ситуации в «запасных магазинах» производилась продажа муки жителям Санкт-Петербурга по более низкой цене, и таким образом предотвращались вспышки народных недовольств, выступлений и голодных восстаний работного люда.

К. И. Кольман. 14 декабря 1825 г. на Сенатской площади.

14 декабря 1825 года набережная у «Крюковских магазинов» обагрилась кровью отступавших от Сенатской площади мятежных моряков Гвардейского морского экипажа. Толпу бегущих в панике офицеров и матросов буквально «косила» картечь орудия, установленного здесь по приказу Николая I.

С. П. Трубецкой.

По существу бездарные планы организаторов восстания стали рушиться уже в ночь с 13 на 14 декабря. Член тайного общества Александр Якубович и еще несколько офицеров отказались выполнить данные им поручения и не явились на Сенатскую площадь. В 7 часов утра в квартире Рылеева появился С. П Трубецкой. Узнав об отказе Якубовича вывести на площадь Гвардейский морской экипаж, диктатор восстания спешно поручил эту операцию H.A. Бестужеву.

Когда на башне Адмиралтейства пробило четыре часа пополудни, Николай I отдал приказ расстрелять каре восставших картечью из пушек. И орудия грянули. Картечь градом посыпалась в сомкнутые ряды мятежников. Император распорядился три орудия поставить на северо-восточном углу Адмиралтейского бульвара перед Преображенским полком, а одно послать к великому князю Михаилу Павловичу, «чтобы усилить сию сторону как единственное отступление мятежникам». Пушку установили неподалеку от «Крюковских магазинов» на набережной канала «в самом близком расстоянии против морского экипажа».

Великий князь Михаил Павлович.

Е. П. Оболенскому удалось построить у манежа на Крюковом канале роту гвардейских моряков. В толпе бежавших по набережной Крюкова канала он увидел лейтенанта Гвардейского морского экипажа Антона Арбузова, члена тайного общества, и, остановив его, торопливо сказал: «Лейтенант! Соберите ваших солдат!» Однако Арбузов молча пробежал мимо.

Позже в предместьях столицы и в ближайших селах говорили: «Офицеры волю требовали: полки привели с ружьями, а пушки забыли. Пушками их и перестреляли…».

Император Николай I. Гравюра И. Г. Робинсона с оригинала Дж. Доу. 1826 г.

Л. Б. Добринская в статье «На „пьедестале“ площади…» в сборнике историко-краеведческих очерков «Белые ночи» (1989) рассказала о дальнейшей истории орудий, расстрелявших участников восстания, в том числе пушки, которая стреляла прямой наводкой в бежавших вдоль набережной Крюкова канала. Оказалось, что в июле 1826 года Николай I писал брату Михаилу: «Я придумал и желаю, чтоб тебе столь же было приятно, как мне от души желательно, те четыре орудия, которыми все решилось, прошу тебя принять в память этого дня…». Михаил не замедлил с ответом: «Пушки, которыми тебе благоугодно было меня вознаградить, я принимаю лишь за твое доказательство твоей ко мне дружбы, и они для меня будут о ней драгоценным памятником».

H.A. Бестужев.

Автор статьи пыталась разыскать царский подарок брату в Михайловском дворце, где сегодня размещается Русский музей. В архивах музея не сохранилось документов об установке орудий на территории дворца или в его внутренних помещениях. Царь же после благодарственного молебна 14 июля на Сенатской площади писал к императрице-матери: «Четыре орудия будут увековечением заслуг, которые Михаил оказал своей Родине в этот печальный и незабываемый день, и как память о том перейдут его потомству… Они будут отвезены со всевозможными почестями в его дом и поставлены там». Действительно, пишет автор статьи, пушки были привезены и поставлены на галерею юго-западного фасада Михайловского дворца. Однако после смерти великого князя Михаила «его потомство» почему-то не захотело хранить во дворце подобную «память об услугах» своего родственника и передало орудия убийства российских солдат в Михайловское артиллерийское училище. В наши дни пушки находятся на хранении в Петропавловской крепости, в казематах которой содержались декабристы в период следствия и суда над ними.

А. Плюшар. Михайловский дворец. 1820 г.

Огромная стройка на Неве у Крюкова канала – возведение Благовещенского чугунного, на быках, моста через Неву в 1842 году – потребовала полной реконструкции всего микрорайона, прилегающего к огромной строительной площадке на левом берегу Невы. Постоянную переправу решили возвести там, где в Неву как раз входил Крюков канал.

Николаевский мост. 1903 г.

Газета «Северная пчела» с восторгом писала по этому поводу: «Сама постройка моста – дело гигантское. Едва ли в новом времени проводились работы по такому огромному плану, с такою удивительной точностью, изяществом, вкусом и из такого драгоценного материала! Горы прекрасного гранита, переброшенного сюда из Финляндии, и, как нежный воск, повинуется он гениальной мысли человека! Паровые машины бьют сваи посреди быстрой и глубокой Невы, между тем, как под водою устраивают прочные каменные фундаменты на укрепленном сваями грунте».

К слову сказать, к тому времени еще не существовало водолазных скафандров, и работы под водой велись при помощи «воздушных колоколов». Современник автора проекта Благовещенского моста инженера С. В. Кербедза, строитель В. А. Панов, писал в те далекие годы: «Постройка моста составила особенно трудную задачу, не имевшую еще тогда ни одного примера ни в Европе, ни в Америке, вследствие той глубины и быстроты течения, которую представляет Нева».

Непосредственно перед началом строительства создали подъездные пути к гигантской строительной площадке, уничтожив при этом сеть каналов на участке между Галерным двором и Адмиралтейством. Над частью Крюкова канала – от Невы до его пересечения с Адмиралтейским каналом – создали прочный кирпичный свод, уничтожили над ним старые мосты и засыпали толстым слоем земли. Поэтому первоначально в районе Новой Голландии Крюков канал уходил под землю и выходил в Неву через специальную арку, проделанную в гранитной стенке Английской набережной. Сегодня лишь заделанный арочный проем в северном конце Крюкова канала напоминает горожанам о взятом в кирпичную трубу и засыпанном отрезке этого старинного рукотворного протока.

Современное место истока Крюкова канала. Виден арочный проем на месте засыпанного отрезка канала. 2006 г.

Аналогичная участь тогда же постигла и значительный отрезок Адмиралтейского канала. От места пересечения с Крюковым каналом и до места истока его также заключили в каменное русло и засыпали землей. Позже здесь разбили Конногвардейский бульвар по проекту знаменитого зодчего К. И. Росси.

Газета «Северная пчела» после озеленения бульвара писала: «На одной набережной канала были конногвардейские конюшни с двориками для сливания нечистот из конюшен, а на другой стороне набережной несколько частных домов, выходящих фасадами на Галерную улицу. Теперь канал покрыт сводом. Во всю длину той огромной площади – улицей назвать не смею – устроен прелестный бульвар с тротуарами, обсаженный в четыре ряда липами».

Благовещенская улица. 1920 г.

На восточном торце Конногвардейского бульвара установили по проекту того же Росси каменный колодец на месте водопоя и две десятиметровые колонны ионического ордера из полированного сердобольского гранита, украшенные изваяниями летящих богинь Славы с лавровыми венками в руках. По преданию, их отлили в Берлине по модели скульптора X. Д. Рауха, в качестве ответного подарка прусского короля Фридриха Вильгельма Николаю I – две конных группы, изваянные П. К. Клодтом для Аничкова моста.

«Провиантские магазейны», располагавшиеся вдоль Крюкова канала, сломали в связи с обустройством в начале 1840-х годов Благовещенской площади и одноименной улицы. На их месте, несколько позже и вдоль реки Мойки, соорудили Крюковские морские казармы. Они строились практически одновременно с Конногвардейскими казармами и мало чем отличались от них по проекту. Обе казармы были облицованы красным кирпичом и составляли единый ансамбль, замыкаемый в конце Благовещенской улицы каменным храмом во имя Благовещения Пресвятой Богородицы – церковью лейб-гвардии Конного полка. Храм построен по повелению императора Николая I в 1849 году. Автор проекта – известный зодчий К. А. Тон.

Архитектор К. А. Тон.

Освящение храма состоялось в присутствии императора и главного священника армии и флота В. И. Кутневича.

Каменная церковь в плане имела вид продолговатого креста с полуциркульным алтарем. Храм украшали пять куполов, а в его внешнем облике прекрасно сочетались черты русского стиля и классицизма. В наружной отделке церкви во имя Благовещения Пресвятой Богородицы широко использованы путиловский камень и замечательный финский гранит. Фасад храма украшали барельефы работы Н. А. Рамазанова. Внутренняя отделка помещений церкви представлена искусственным мрамором и лепными украшениями из позолоченного алебастра. Интерьер храма украшали настенные росписи.

В церкви обустроили три придела: главный – во имя Благовещения Пресвятой Богородицы, правый – во имя святителя и чудотворца Николая, и левый – во имя пророчицы Анны.

Образа для иконостасов писали профессора Академии художеств А. Т. Марков, П. М. Шамшин, Ф. А. Бруни, П. И. Скотти, В. К. Шебуев. Запрестольный образ главного алтаря храма – Вознесение Богородицы – написал профессор Габерцетель, а запрестольный образ в правом приделе – Богоявление Господне – профессор Жеваго.

Святынями церкви были напрестольный крест с девятнадцатью частицами святых мощей угодников, печатное Евангелие XVII века и серебряные сосуды для святого причастия работы мастера Захара Дейхмана.

В ризнице хранились пожертвования прихожан, а также мундиры Александра I и Николая I, георгиевские штандарты, пожалованные Кавалергардскому полку за боевые заслуги. Здесь же находились бронзовые доски с именами воинов, павших под Аустерлицем и Бородином. Церковь снесли в 1925 году, как «объект, мешавший трамвайному движению».

Церковь Благовещения Пресвятой Богородицы. Вид с Благовещенской площади. 1910 г.

В возведенных на набережной Крюкова канала морских казармах в конце XIX века разместился 8-й флотский экипаж, входивший в состав Петербургской военно-морской базы и предназначавшийся для приема, размещения, обеспечения и обслуживания прибывающих во флот военных команд и отдельных военнослужащих.

1 октября 1884 года будущий основоположник теории корабля академик А. Н. Крылов окончил Морское училище (так тогда именовался Морской кадетский корпус), был произведен в мичманы и награжден премией имени генерал-штаб-доктора Менде, а его фамилия выбита на мраморной доске отличников учебного заведения. Флотская служба А. Н. Крылова началась здесь, в 8-м флотском экипаже. На следующий же день после выпуска из училища, одев парадную форму, мичман Крылов явился к начальству в Крюковские казармы, где он впоследствии «два раза стоял в карауле, раза три участвовал во фронтовом учении, а затем был причислен к компасной части Главного гидрографического управления…».

В конце 1880-х годов на набережную Крюкова канала – на литературно-художественные вечера в Морском собрании 2-го флотского экипажа, располагавшегося тогда в помещении Крюковских казарм, съезжалось избранное общество Петербурга. Всеобщими любимицами стали здесь сестры О. Ф. и В. Ф. Комиссаржевские, исполнявшие модные тогда цыганские песни. Это увлечение светской молодежи в те годы называли «цыганобесием». Самодеятельные хоры любителей репертуара «душещипательных» цыганских романсов нередко успешно состязались с настоящими таборными хоровыми коллективами. Здесь же, на Крюковом канале, состоялось и первое сценическое выступление В. Ф. Комиссаржевской в роли Зины Васильчиковой в одноактной комедии П. П. Гнедича «Горящие письма». В этом спектакле на сцене Морского собрания флотского экипажа, в кирпичном здании Крюковских казарм на старом канале, Вера Федоровна оказалась достойной партнершей молодого режиссера и артиста К. С. Станиславского.

В. Ф. Комиссаржевская.

Позже Константин Сергеевич вспоминал о своей первой постановке – комедии «Горящие письма»: «Избранная столичная публика, присутствовавшая на нашем спектакле в здании Морского собрания на набережной Крюкова канала, бесновалась от восторга, рутинеры протестовали…». Режиссер и актеры продемонстрировали тогда невиданную на русских сценах манеру игры. Выступление же «новоиспеченной любительницы» В. Ф. Комиссаржевской молодой режиссер нашел весьма успешным.

Морские казармы у истока Крюкова канала. 1965 г.

С этого первого спектакля К. С. Станиславского в Морском собрании флотского экипажа на Крюковом канале начала свою творческую биографию великая русская актриса Вера Федоровна Комиссаржевская.

Напротив Новой Голландии, на углу Крюкова канала и Мойки, со временем сложился чрезвычайно интересный и выразительный комплекс казарменных зданий в формах «кирпичного неоренессанса», без применения штукатурки, что было не только весьма экономично, но и давало оригинальный декоративный эффект. Крюковские морские казармы возведены на месте старых провиантских складов по проекту талантливого столичного зодчего М. А. Пасыпкина и его учителя – академика архитектуры, генерала И. Д. Черника.

Особенностью огромного здания морских Крюковских казарм является оригинальный карниз над фасадом, обращенный к Поцелуеву мосту. Его автор – К. Ф. Шинкель – немецкий архитектор, мастер классического стиля. Западный фасад казарм смотрит на Крюков канал и Новую Голландию, а восточная сторона здания выходит на проезд, который именовался Благовещенской улицей (позже улицей Труда).

За Морскими казармами возвышается офицерский корпус казарм Конногвардейского полка, также построенный И. Д. Черником. Оба здания достойно завершают большой по своей площади ансамбль старинного военного городка.

Морские казармы. Угол Крюкова канала и реки Мойки. 2006 г.

В период бурных революционных событий февраля 1917 года матросы, расквартированные в Крюковских морских казармах, захватили военные броневики, пытавшиеся прорваться к Николаевскому мосту и организовать его охрану. В эти же дни матросы 8-го флотского экипажа вместе с рабочими судостроительных предприятий захватили городскую тюрьму на набережной Крюкова канала, освободили заключенных Литовского замка и подожгли его.

Еще летом 1917 года морские казармы занял 2-й Балтийский флотский экипаж, в котором представителем Революционного комитета являлся А. Г. Железняков, известный в народных революционных массах как легендарный «матрос Железняк».

Коалиционное правительство, в состав которого вошли меньшевики и эсеры, готовясь к наступлению на фронте, ввело в армии смертную казнь и спешно собирало силы для борьбы с революцией. В Петрограде прошла демонстрация протеста, в ней приняли участие и полуторатысячный отряд моряков Кронштадта и матросы 2-го Балтийского флотского экипажа с лозунгами «Долой войну!», «Вся власть Советам!». Несмотря на мирный характер демонстрации, Временное правительство разогнало ее силой оружия.

Член революционного комитета, матрос А.Г. Железняков.

25 августа 1917 года генерал Корнилов двинул войска на Петроград. Моряки Балтийского флота взяли под охрану все важнейшие объекты города: вокзалы, почтамт, центральную телефонную станцию, Адмиралтейство, Таврический дворец. В ночь на 29 августа отряд моряков 2-го Балтийского флотского экипажа под командованием члена Центробалта Э. А. Берга разоружил и арестовал офицеров-корниловцев, находившихся в гостинице «Астория».

19 сентября пленум Центробалта открыто заявил, что «больше распоряжений Временного правительства не исполняет и власти его не признает…».

В дни Октябрьского революционного переворота личный состав 2-го Балтийского флотского экипажа участвовал в формировании военно-морских частей, сочувствующих большевикам. К осени 1917 года здесь уже насчитывалось свыше трех тысяч матросов. В день вооруженного восстания 24 октября матросы 2-го экипажа заняли Петроградское телеграфное агентство, а 25 октября захватили Главный почтамт. Один из отрядов моряков из Крюковских казарм к утру овладел Дворцовым мостом и восстановил движение по всем остальным мостам с Васильевского острова к центру города. Матросы 2-го экипажа вместе с красногвардейцами и солдатами заняли также Николаевский и Балтийский вокзалы и электростанцию.

На штурм Зимнего дворца вместе с красногвардейцами и солдатами пошли отряды моряков 8-го Балтийского экипажа из Крюковских морских казарм под командованием С. Д. Павлова. Отряды 2-го экипажа участвовали в охране мостов, государственных учреждений и штаба большевиков – Смольного.

Народный артист СССР, композитор, академик Б. В. Асафьев.

В годы Великой Отечественной войны в морских казармах, во флотском экипаже, велась интенсивная подготовка специалистов для надводных кораблей Балтийского флота, комплектовались отряды морской пехоты, лыжные диверсионные бригады и иные воинские подразделения Ленинградского фронта. В торцевой части казарм, обращенной на площадь Труда, в годы войны активно работал знаменитый Драматический театр Балтийского флота, а рядом с ним, в доме № 6 по площади Труда, в квартире № 33, всю блокаду прожил народный артист СССР, композитор и академик Б. В. Асафьев, автор известных балетов «Пламя Парижа», «Бахчисарайский фонтан», «Кавказский пленник».

После окончания войны здание Крюковских казарм отремонтировали, заделали повреждения, нанесенные немецкими бомбами и снарядами. В его стенах открыли Ленинградский матросский клуб. Здесь же продолжил свою работу Драматический театр Балтийского флота и начал функционировать популярный ансамбль песни и пляски Балтфлота.

ЛИТОВСКИЙ ЗАМОК.

За комплексом кирпичных зданий Морских казарм Крюков канал пересекается с рекой Мойкой. В этом месте по оси набережной левого берега Мойки в 1782–1787 годах построили деревянный Тюремный мост, находящийся вблизи обширного земельного участка, на котором тогда располагалась городская тюрьма – Литовский замок. В дни Февральской революции тюрьма была подожжена и разгромлена, мост впоследствии переименовали в честь питерского большевика, депутата Совета рабочих и солдатских депутатов, комиссара С. М. Матвеева, погибшего в 1918 году на Восточном фронте и похороненного в сквере на площади Коммунаров. Здание возвели в 1787 году по проекту талантливого русского архитектора И. Е. Старова. Пятиугольное в плане, с круглыми угловыми башнями (его первоначальное название – «Семибашенный замок»), это было одно из редких и необычных сооружений готического характера, сочетающих в себе элементы западного и древнерусского архитектурных стилей.

Матвеев мост. 2006 г.

Литовский замок в Петербурге. Рисунок с натуры Кнаппе. 1799 г.

Грязно-зеленое приземистое, в два этажа, здание занимало целый квартал старой Коломны. В 1797 году в нем разместили Кавалергардский, а затем Литовский мушкетерский полк, который и дал официальное название зданию.

В 1810-х годах в Литовском замке квартировал Гвардейский экипаж. В 1823–1824 годах архитектор И. И. Шарлемань, ученик Ч. Камерона и помощник Л. Руска, перестроил здание под городскую тюрьму для уголовных преступников. В результате оно несколько изменило свой первоначальный облик, и композитору И. Ф. Стравинскому, жившему на набережной Крюкова канала напротив Литовского замка, строение запомнилось ампирным. Городская тюрьма насчитывала 103 камеры и подразделялась на 10 изолированных отделений, в зависимости от рода уголовного преступления. Обычно в Литовском замке содержалось 800–810 заключенных, однако в годы после крестьянской реформы 1861 года число заключенных в нем нередко превышало 1000 человек.

С. С. Щукин. Портрет архитектора И. Е. Старова.

Условия содержания арестованных в этой городской тюрьме были достаточно суровыми. На довольствие каждого заключенного ассигновалось от 10 до 50 копеек в сутки. Правда, на пятидесятикопеечное денежное содержание могли рассчитывать лишь высокопоставленные арестанты в чинах, начиная с полковника. Простолюдины и дворяне более низких рангов – от прапорщиков до подполковника и от коллежского регистратора до надворного советника – довольствовались десяти-двенадцатикопеечным содержанием в сутки. При тюремном замке имелась и больница с лекарем, лечившим арестантов по принципу гоголевского Артемия Филипповича Земляники, рассуждающего довольно логично: «Лекарств дорогих мы не употребляем. Человек простой если умрет, то и так умрет, а если выздоровеет, то и так выздоровеет». На одного заключенного, помещенного в тюремный стационар, полагалось всего три копейки в день на медикаменты.

В 1794 году в «Описании Российско-Императорского столичного города Санкт-Петербурга» член Российской академии наук И. Г. Георги отмечал, что «новостроенный тюремный замок, оконченный в 1787 году, еще пуст, да и церковь в оном доныне не освящена. Оный замок в виде нерегулярного пятиугольника и вышиною в два яруса с весьма толстыми стенами, железными воротами снаружи без окошек, в ширину имеет один только ряд тюрем и ход перед всеми тюрьмами. Тюрьмы и окна в оных неодинаковой величины, но в прочем единообразны. Во всех окны сделаны высоко и на двор. В каждой тюрьме есть кирпичная печь, маленький кирпичный стол и стул, железные снаружи двери и в той же стене нужное место…».

Литовский замок. 1901 г.

Тюремный двор шириною в 6 сажен, в круге внутренней тюрьмы, служил преступникам для пользования чистым воздухом.

17 октября 1826 года при исправительном арестантском отделении освятили церковь во имя Всемилостивейшего Спаса. В часовне тюремной церкви в киоте красного дерева находился пожертвованный в 1837 году генеральшей Горихвостовой образ Всемилостивейшего Спаса. Под общей с храмом кровлей помещалась и колокольня.

Литовский замок. Начало XX в.

В 1851 году Алексей Греч издал справочную книгу «Весь Петербург в кармане», в которой также привел сведения о Литовском замке: «Градская тюрьма (на углу Офицерской улицы, вдоль Крюкова канала, и по Мойке, насупротив Новой Голландии) помещается в здании, построенном в 1787 году для приведения в нем в исполнение Говардовой тюремной системы; но этот план не состоялся. Потом здание было обращено в казармы, сперва Литовского Полка (не нынешнего гвардейского, а армейского, преобразованного из Семеновских Батальонов, почему и данное название Литовский замок…). К фасаду по Офицерской улице выходит церковь. В недавнее время провели за тюрьмою от Мойки к Офицерской улице переулок, для пресечения всякого сообщения с тюрьмою».

Писатель В. В. Крестовский.

Писатель В. В. Крестовский в 1865 году так писал об этом страшном месте: «Если бы кто вздумал вообразить нашу тюрьму чем-нибудь вроде „Ньюгет“ или „Бастильи“, тот жестоко бы ошибся. Внешность ее совсем не носит на себе того грандиозного мрачного характера, который веет воспоминаниями и стариной… Наша тюрьма, напротив, отличается серо-казенным, казарменным колоритом обыденно-утвержденного образца. Так и хочется сказать, что „все, мол, обстоит благополучно“, при взгляде на эти бесконечно скучные прямые линии, напоминающие своею правильностью одну только отчетистую правильность ружейных темпов „раз-два!“… Эта-то самая казенность и давит вашу душу каким-то тягуче-скучным гнетом.

Фрагмент фронтона Литовского замка. В этой части здания находилась церковь Всемилостивейшего Спаса. 1927 г.

Неправильный и не особенно высокий четырехугольник, нечто вроде каменного ящика с выступающим пузатым полукругом, наугольными башнями, низкими, неуклюжими, – здание, выкрашенное серовато-белою краскою; внизу форменные будки и апатично бродящие часовые – таков наружный вид главной петербургской тюрьмы. Только два ангела с крестом на фронтоне переднего фасада несколько разнообразят этот общеказенный скучный вид здания. В передней башне, выходящей к Литовскому мосту, вделаны низкие и тяжелые ворота, обок с ними – образ Спасителя в темнице и в узах, да несколько кружек и для арестантов „Христа ради“, и над воротами черная доска с надписью „Тюремный замок“. В народе, впрочем, он слывет исключительно под именем „Литовского замка“ – название, данное от соседства с Литовским рынком…».

Литовский замок. Фото Н. Г. Матвеева. 1900 г.

Во второй половине XIX века на верхнем этаже Литовского замка расположились камеры так называемого «татебного» отделения, куда помещались лица «по тяжким преступлениям». Нижний этаж предназначался для разного рода бродяг. В камерах третьего отделения сидели арестованные «по подозрению в воровстве, мошенничестве и краже». Арестантами четвертого отделения были уже осужденные воры и мошенники.

Тюремные отделения различались по цвету воротников курток заключенных: «татебное отделение» – черный, подозреваемые в воровстве и мошенничестве – голубой, а уже осужденные за эти же проступки – желтый воротник. По цвету воротников первых надзиратели называли «егерями», вторых – «гарнизоном», а третьих – «уланами».

«Беспаспортные» заключенные, сидящие в камерах первого этажа Литовского замка, носили воротники красного цвета и «военного» звания не имели, однако арестанты окрестили их «мрачным цветом». В «бродяжном» отделении были воротники зеленого цвета, который у заключенных ассоциировался с «вольными зелеными полями и лесами».

Часть камер второго этажа отводилась для «частного» отделения, арестанты которого носили одежду с воротниками малинового цвета. Здесь отбывали заключение так называемые «бесхлопотные» арестанты – купцы, мещане и иностранцы. Сюда помещали по особой протекции: заключенные этих тюремных камер были освобождены от работы и даже периодически могли носить «вольную» одежду.

Мрачные каменные стены замка, его низкосводчатые переходы, узкие лестницы, небольшие полукруглые окна, слабо пропускающие свет – все это как нельзя лучше подходило для тюремного здания, тревожило и тяготило заключенных, поколения которых создавали самые невероятные легенды и истории об этой петербургской тюрьме.

Одну из них в 1918 году поведал в рассказе «Ангел Литовского замка» беллетрист Александр Степанович Рославлев – основатель и редактор журнала «Независмый»: «Ангел стоял на кровле тюремной церкви; отлитый из меди мастером, он являл мощь строгого бытия, какое и подобает посланнику Господа. Словно бы только что ступил он на кровлю, – одежда его еще вьется и трепещет, и крылья не опущены. Обе руки Ангел положил на перекладины креста, который выше его и кажется тяжелым. Может быть, Ангел устал и вот слетел отдохнуть. Лик его задумчив, взгляд устремлен вдаль полета. Таков был Ангел. Каждую ночь он обходит тюрьму; многие из арестантов слышали его звонкие шаги, а некоторые даже видели блеск крыльев, иногда он стучался в камеру кого-либо из смертников, и того в ту же ночь казнили. В дни Пасхи и Рождества Ангел являлся заключенным во сне, приносил вести от родных, предсказывал, благословлял; было даже, что он медной рукой своей в Страстную субботу выломал решетку в окне одного невинного осужденного и, усыпив часовых, вывел его за ворота тюрьмы. Не мог бы человек согнуть так брусья решетки, да и на плитняке двора остались следы ног, словно бы выжженные. Настанет день, когда Ангел уронит крест, и все выйдут на свободу.

Такова была легенда…».

Через 103 мрачных камеры Литовского замка прошли тысячи заключенных, в том числе народовольцев, а в начале XX века – участников рабочего революционного движения. В тюрьме отбывали заключение многие революционеры 1870-1880-х годов, среди которых был и будущий писатель В. Г. Короленко. В 1879 году его арестовали за связь с народниками и распространение прокламаций, отпечатанных в подпольной типографии. После нескольких месяцев пребывания в Литовском замке Короленко был осужден и сослан в Вятскую губернию. В начале XX века в эту страшную тюрьму были помещены участники известной Обуховской обороны.

Узник Литовского замка, писатель В. Г. Короленко.

Не избежал заключения в Литовском замке и известный писатель А. И. Куприн, правда, он попал туда не за революционные взгляды и действия, а за свой буйный нрав и элементарный ресторанный дебош. Куприн весело проводил время в обществе богемной публики, ведущей беспорядочную жизнь. Вместе с ними он совершал походы в рестораны, сопровождавшиеся, как правило, достаточно бурными кутежами и развлечениями. Итогом подобных похождений в октябре 1903 года оказался недельный арест писателя в Литовском замке за оскорбление «действием» полицейского чина.

Автор крамольного полотна «У Литовского замка», художник Н. А. Ярошенко.

В 1880-х годах Литовский замок стал объектом пристального внимания художника Н. А. Ярошенко. Тогда, в дни переживаемого правительством, по словам В. Г. Короленко, припадка буйного помешательства, оргии доносов, обысков, арестов и высылок, о мрачном Литовском замке много говорили в Петербурге. Попадали в его казематы не только участники революционного движения. Хватали и сажали по подозрению, за компанию, на всякий случай. Поводом могла быть невинная молодежная вечеринка или просто родственные отношения с арестованным.

Само пребывание в Литовском замке становилось для людей началом крупных неприятностей и неудач в жизни. Ярошенко создал крамольное полотно в самый разгар деятельности в России террористов, в то время, когда никто и помыслить не мог о реализации подобного сюжета. Картина получила название «У Литовского замка». Вот как описывали газеты Петербурга выставленную Н. А. Ярошенко картину: «На саженном полотне изображен Литовский замок. Около этого мрачного здания на первом плане девушка, одетая в черное кашемировое платье и короткое драповое пальто, сверху которого повязан узлом черный вязаный платок. На голове шапочка с поднятым вуалем. Она с заботой смотрит на заколоченное окно…». Девушка, изображенная на полотне, у всех сразу же ассоциировалась с Верой Засулич, совершившей «суд совести» над петербургским градоначальником Треповым. Картина была изъята полицейскими чинами прямо с передвижной выставки 1881 года, и ее судьба определялась краткой формулой: «Местонахождение неизвестно». Все просьбы художника и его друзей вернуть картину были тщетными. Полагали, что историческое полотно было уничтожено стражами порядка.

Террористка Вера Засулич, совершившая покушение на убийство столичного градоначальника Ф. Ф. Трепова.

Петербургский градоначальник Ф. Ф. Трепов.

И только через несколько лет след этого «крамольного» холста отыскался. Правда, и дальнейшая судьба картины «У Литовского замка» печальна. На посмертных выставках мастера в 1898 и 1899 годах его вдова, Мария Павловна, стремилась как можно полнее представить творческое наследие мужа. Тогда же с художником H. Н. Дубовским она и развернула пролежавшую около 20 лет в туго свернутом рулоне картину, которая, оказывается, была спрятана ею где-то на чердаке. Полотно расстелили на полу и увидели, что его красочный слой покрылся множественными грубыми трещинами и бесчисленными осыпями. Выставлять его в таком виде было невозможно, и картину снова накатали на вал. О ее дальнейшей судьбе ничего не известно. В настоящее время о картине могут напомнить лишь два этюда, сохранившиеся в музеях. Один из них находится в экспозиции художественного музея в городе Кисловодске под названием «Террористка». Этот этюд был воспроизведен на почтовой открытке, выпущенной издательством «Изобразительное искусство» в 1972 году. Второй этюд, воспроизведенный на почтовой открытке «ИзоГИза» (Л., 1959), хранится в Русском музее Санкт-Петербурга.

Самого Литовского замка тоже давным-давно нет. В февральские дни 1917 года площадь» перед ним стала местом бурных демонстраций. Через несколько дней мрачное здание этой страшной тюрьмы было сожжено восставшим народом. Багровое от огромных языков пламени ночное небо, как красное знамя, распростерлось над страшной тюрьмой и радостно будоражило сердца людей, наблюдавших за пожаром. Им казалось, что вместе с Литовским замком горят их беды и неудачи.

Поэт Александр Блок.

Александр Блок писал 23 марта 1917 года: «Выгорел дотла Литовский замок и окружной суд… вся мерзость, безобразившая их внутри, выгорела». Развалины замка простояли до середины 30-х годов, а затем были снесены.

В 1929 году еще можно было прочитать в адресно-справочной книге «Весь Ленинград» любопытную информацию под заголовком «Художественно-исторические достопримечательности Ленинграда»: «В Перечне замечательных построек города значится „Бывший Литовский замок“ на улице Декабристов. Постройка относится ко второй половине XIX века. Замок назывался „Семибашенным“. Отличный фасад церкви начала XIX века. В царское время в замке помещалась тюрьма для уголовников, а иногда за недостаточностью для них места в других тюрьмах – и для политических. В первые дни Октябрьской революции замок был разрушен. В настоящее время это руины».

Сгоревший Литовский замок. 1917 г.

Гравюра П. П. Шиллинговского. Литовский замок и рынок в 1921 г.

Жилой массив (справа), возведенный на фундаменте Литовского замка. 2006 г.

Заметим, что автор этой информации допустил неточность, полагая, что все свершилось в период октябрьского переворота. В руины «художественно-историческую достопримечательность» XVIII века на самом деле превратили энергичные участники февральского буржуазного переворота.

На массивном и прочном фундаменте старого Литовского замка по проекту советских архитекторов был возведен жилой комплекс (дома № 29 и № 29а) для рабочих и служащих Адмиралтейского и Балтийского заводов. В 1930 году архитекторы И. А. Мирзон и Я. О. Рубинчик спроектировали и построили современный жилой дом № 29 «с бытовым обслуживанием». Огромное здание главным фасадом обращено на улицу Декабристов (бывшую Офицерскую). Это был один из первых домов-коммун «с обобществлением быта»; здесь проявились поиски новых планировочных решений. В 1934 году по проекту талантливого петербургского и ленинградского зодчего И. А. Претро была возведена левая часть семиэтажного жилого комплекса (нынешний дом № 29а), а перед самой войной заложена правая, достроенная только в 1950 году. И. А. Претро известен в основном как автор многочисленных построек 1900–1910 годов, выполненных в стиле «северного модерна». После революции зодчий участвовал в проектировании и строительстве домов-коммун, «Днепрогэса», фабрики «Красное Знамя», Дворца культуры им. С. М. Кирова и многих других сооружений. Его жизнь оборвалась трагически. Он был арестован по ложному доносу и умер в заключении в 1938 году.

Газета «Ленинградская правда» 7 июня 1950 года писала: «Здесь, на улице Декабристов, 29, был заложен перед самым началом войны большой дом. Каменщики успели даже сложить два этажа, как на долгое время пришлось приостановить работы. В конце 1949 года на площадку вновь пришли каменщики…».

АРТИСТИЧЕСКИЙ ДОМ.

Огромный жилой массив на противоположном берегу Крюкова канала, от Тюремного (ныне Матвеевского) до Офицерского (ныне Декабристов) мостов формировался постепенно добротными и солидными строениями. Он начинается с эффектного жилого четырехэтажного дома № 4, выделяющегося своими высокими этажами, оригинальной отделкой фасада и центра здания, затейливым декором окон и балконов. Построенный на углу Крюкова канала и набережной реки Мойки в 1855–1856 годах по проекту талантливого архитектора шведского происхождения К. К. Андерсона, дом действительно является украшением набережных двух старинных петербургских водоемов.

Дом № 4. 2006 г.

Дом № 27/6–8. 2006 г.

В одном блоке с ним находится комплекс двух огромных строений, официально зарегистрированных как одно жилое здание под № 6–8. Под № 27 оно выходит на Офицерскую улицу (ныне Декабристов).

В 1750 году на этом участке возвели один из первых каменных домов, формировавших ансамбль Театральной площади. Тогда он был трехэтажным, на 12 осей, с барочным убранством фасада. Современный же облик здание приобрело в 1874 году, после его капитальной перестройки и расширения по проекту художника-архитектора Е. П. Варгина, который надстроил жилое строение на один этаж, сохранив при этом ритмику фасада, но решив их в сдержанном эклектическом характере, заполнив дробной декоративной пластикой. Дом занимает огромный земельный участок и выходит двумя другими своими обширными фасадами не только на набережную Крюкова канала, но и на улицу Глинки.

В разные годы в доме № 27/6-8 проживали многие выдающиеся деятели русского музыкального искусства. Однако в первую очередь это величественное жилое здание ассоциируется с именем поэта Александра Блока, никогда не жившего и даже не бывавшего в нем. Дело в том, что в здании на бывшей Офицерской улице находится старинная аптека, известная по стихам поэта. В начале XX века Блок, остро ощущая катастрофу грядущих времен, написал бессмертные и безысходные трагические строки:

Ночь, улица, фонарь, аптека, Бессмысленный и тусклый свет. Живи еще хоть четверть века — Все будет так. Исхода нет. Умрешь – начнешь опять сначала, И повторится все, как встарь: Ночь, ледяная рябь канала, Аптека, улица, фонарь.

В этом доходном доме на набережной Крюкова канала, принадлежавшем некогда крупному домовладельцу А. М. Туликову, с 1877 по 1916 год в квартире № 72 жил Э. Ф. Направник, известный русский дирижер и композитор. Чех по национальности, он большую часть своей жизни провел в России.

Э. Ф. Направник.

До 1877 года композитор жил в довольно скромной квартире на Офицерской улице. И лишь в начале 1878 года Эдуард Францевич с женой решились снять более вместительное жилье. Случай привел их на Крюков канал к дому № 6–8, которым владел А. М. Тупиков. Осмотрев свободную просторную квартиру, Направник и его супруга, узнав о стоимости, с сожалением решили отказаться от найма понравившегося им жилого помещения, которое к тому же находилось в двух шагах от Мариинского театра, основного места работы композитора и дирижера. Хозяин дома, увидев на лицах почтенных клиентов огорчение и сожаление, поинтересовался, кто же были пришедшие. Узнав, что он имеет дело с известным капельмейстером Русской оперы, прославленным композитором и дирижером Мариинского театра и с его женой – певицей, Тупиков пошел на уступки, и квартира осталась за супружеской парой.

Наводнение на Крюковом канале. Фото К. Буллы. 1903 г.

Дом № 27/6-8 со стороны ул. Декабристов. В правой части здания – «аптека Блока». 2006 г.

Так как супруги были из очень бедных семей, то обставили снятую квартиру по своим скромным средствам и во вкусе того времени; впрочем, они и после совершенно не заботились о хорошей обстановке. К этому обычно добавлялась крайняя консервативность Эдуарда Францевича в домашних привычках, и если уж какой-нибудь стул был вначале поставлен в таком-то простенке, то и через сорок лет он должен был стоять все там же. Знаменитые заграничные дирижеры, приходившие знакомиться со своим прославленным русским коллегой, всегда поражались, видя, в какой бедной и старомодной обстановке живет великий маэстро.

С 1863 года до дня своей смерти в 1916 году Эдуард Францевич – бессменный дирижер Мариинского театра в Петербурге. Он был первым постановщиком многих знаменитых русских опер, в том числе произведений П. И. Чайковского. Композитор Направник – автор опер «Дубровский», «Нижегородцы» и других значительных музыкальных произведений. Он бессменно руководил Симфоническим оркестром русской музыки и был авторитетным главой Российского музыкального общества.

Когда в Петербург приехал молодой Шаляпин, начальству Мариинского театра доложили о появлении нового певца с прекрасным голосом и несомненными способностями. С Федором Ивановичем тогда захотел познакомиться сам Эдуард Францевич Направник. Явившись на прослушивание, Шаляпин спел ему арию Мефистофеля из оперы «Фауст». Маэстро не высказал своего впечатления, но спустя короткое время певца пригласили на второе прослушивание, после которого с ним был заключен долгосрочный контракт. Высокий уровень оперных спектаклей Мариинского театра в ту пору, когда в труппу вступил Ф. И. Шаляпин, был, прежде всего, заслугой музыкального и сценического руководства театра, возглавляемого, фактически, Э. Ф. Направником.

Гостями квартиры № 72 были известные музыканты, певцы, артисты и художники. Особенно часто здесь бывал Петр Ильич Чайковский, состоявший с Эдуардом Францевичем в давних дружеских отношениях.

В огромной комнате квартиры Направника с двумя концертными роялями и стеллажами, заполненными книгами и нотами, собирались гости, устраивались концерты и оживленные обсуждения спектаклей и музыкальных новинок.

Мемориальная доска на доме № 6–8. 2006 г.

После тяжелой и продолжительной болезни, перенеся пять сложнейших хирургических операций, Эдуард Францевич Направник скончался 10 ноября 1916 года в лечебнице Чернышевого переулка. В ту же ночь тело великого музыканта было перевезено к нему на квартиру, на Крюков канал, в дом № 6, где он прожил почти сорок лет и откуда ежедневно уходил в Русскую оперу.

На следующий день после кончины Э. Ф. Направника оперная труппа в полном составе устроила в фойе Мариинского театра торжественную тризну. Хор в 120 человек пел панихиду, звучали скорбное «Со святыми упокой» и мощная по своей трагичности «Вечная память». Оркестр под управлением дирижеров театра исполнил ряд музыкальных отрывков из сочинений покойного, а певец И. Е. Ершов перед бюстом композитора, установленным в фойе в 1913 году, произнес прощальные слова.

В день похорон за гробом музыканта шел военный оркестр Финляндского полка. При отпевании знаменитого музыканта в большой церкви Новодевичьего монастыря кроме обычного хора монахинь пел хор Русской оперы, а артисты театра несли почетный караул у гроба.

Петербургская городская дума на заседании 16 ноября 1916 года почтила память покойного композитора и дирижера вставанием и постановила:

1. Выразить семье музыканта чувства глубокого соболезнования.

2. Учредить в Петербургской консерватории две стипендии имени покойного.

3. Установить мраморную доску на доме № 6 по набережной Крюкова канала, где жил Э. Ф. Направник.

Памятная мемориальная доска на стене дома № 6 по набережной Крюкова канала действительно была установлена в конце 1916 года. Однако после революционных событий она как-то незаметно исчезла и только лишь в 1951 году вновь была восстановлена.

В сороковых годах прошлого столетия по решению художественного совета театра им. С. М. Кирова напротив дирижерского пульта, на верхней части барьера, отделяющего зрительный зал от оркестровой ямы, укрепили металлическую пластину, на которой выгравировали памятный текст: «Э. Ф. Направник (1839–1916) дирижировал за этим пультом с 1864 по 1914 годы».

В доме № 6–8 по набережной Крюкова канала долгое время прожил известный певец, бас Мариинского театра, Федор Игнатьевич Стравинский.

Ф. И. Стравинский. 1900 г.

Семья Стравинских принадлежала к старинному польскому дворянскому роду Сулима. Это имя упоминается уже в рукописях начала XIII века. Одна из ветвей дворян Сулима владела землями по берегам реки Стравы, откуда и происходит фамилия Стравинских. Обедневшие, практически разоренные, Стравинские после раздела Польши оказались в той части, которая отошла России, и в период царствования Екатерины II перешли на русскую службу.

Стравинских по праву можно отнести к числу выдающихся отечественных династий, представители которых внесли весомый вклад в развитие не только российского, но и мирового искусства. Среди них было немало одаренных личностей – музыкантов, художников, архитекторов. Но особое место принадлежит двум представителям этой замечательной семьи, вписавшим блистательные страницы в музыкальную культуру XIX–XX веков, – Федору Игнатьевичу и Игорю Федоровичу Стравинским.

Родоначальник «музыкальной ветви» этой семьи – Федор Стравинский – вошел в историю культуры как выдающийся певец и актер, один из реформаторов русской оперной исполнительской школы.

Федор Игнатьевич родился 8 июня 1843 года в Черниговской губернии. Начав свое образование в Киевском университете, он затем перешел в Нежинский лицей, в котором окончил курс юридического факультета. Работая в Петербурге чиновником Министерства юстиции, начал брать по совету знакомых уроки пения в столичной консерватории у профессоров Виардо, Ниссена, Саломона и других знаменитых учителей. Пришлось навсегда оставить юридическую службу и всецело посвятить себя учебе в Консерватории, которую он окончил в 1873 году. Дебют будущего знаменитого певца состоялся в Киевском оперном театре, где он пел три сезона.

В 1876 году Стравинский блестяще выступил на сцене петербургского Мариинского театра. После успеха в ролях Фарлафа и Мефистофеля Федора Игнатьевича официально приняли в состав знаменитой труппы Императорской русской оперы, в спектаклях которой он значительно преуспел, являясь на протяжении 26 лет ведущим солистом и прекрасным исполнителем партий басового диапазона. Коллеги по оперной сцене и завзятые театралы всегда с восторгом отмечали, что репертуар певца Стравинского отличался необыкновенной широтой. В нем были сочинения русских, итальянских, немецких, французских композиторов. Федор Игнатьевич сыграл с потрясающим успехом огромное количество трагических, комических, героических, лирических и исторических ролей. Даже второстепенные персонажи в его интерпретации становились настолько выразительными, что нередко затмевали исполнителей центральных ролей.

Многие сценические образы создавались Ф. И. Стравинским впервые, особенно это относится к русскому репертуару, наиболее для него близкому.

В операх А. Серова, Н. Римского-Корсакова, П. Чайковского артист всегда демонстрировал публике неразрывную связь вокального искусства и прекрасной актерской игры.

Юный Федор Шаляпин, делавший первые шаги на сцене Императорского оперного театра, пристально приглядывался к тому, как раскрывал свою яркую индивидуальность этот знаменитый артист. В 1902 году в Петербурге широко отмечался 25-летний юбилей сценической деятельности Ф. И. Стравинского. На чествовании певца выступил Шаляпин. Он говорил о Стравинском как о большом художнике, борце с рутиной и косностью в артистическом и певческом искусстве.

В кругу своих коллег по сцене, друзей, русских музыкантов, композиторов, художников, писателей Федор Игнатьевич пользовался любовью, уважением и слыл незаурядной личностью с довольно властным характером, не терпевшим ни малейшего возражения.

Ф. И. Стравинский окончил Петербургскую консерваторию по классу профессора К. Эверарди. С 1876 года и до конца своей жизни он – ведущий солист Мариинского оперного театра, яркий и самобытный исполнитель партий басового репертуара. Федор Игнатьевич был также незаурядным художником: над каждой ролью он работал с карандашом в руках, создавал эскизы костюмов, сам гримировался. Певцу особенно удавались роли характерных персонажей – Фарлафа, Скулы, Еремки, Варлаама. Его талант почитали дружившие с ним В. Стасов, Н. Римский-Корсаков, П. Чайковский, М. Мусоргский, А. Бородин. Душой дома на Крюковом канале была жена Федора Игнатьевича – Анна Кирилловна. Музыкально одаренная, она прекрасно пела и играла на фортепиано. Супруга буквально боготворила мужа и во всем была его первой помощницей. При разучивании ролей дома певец постоянно пользовался услугами прекрасного аккомпаниатора – своей жены.

Стравинские поселились на Крюковом канале в доме купца Туликова в 1881 году. Здесь росли их сыновья Роман (1875–1897), Юрий (1878–1941), Игорь (1882–1971) и Гурий (1884–1917).

Ф. И. Стравинский. Портрет Игоря Стравинского 1925 г.

Ф. И. Стравинский. Портрет матери – Екатерины Стравинской. 1925 г.

Правнучка певца, Елена Александровна Стравинская, вспоминала: «С Крюковым каналом, Театральной площадью, Мариинским театром связаны очень многие, яркие жизненные впечатления детей, а Никольский Морской собор стал для них „домашним собором“». Мариинский театр, куда девятилетнего Игоря Стравинского впервые привели слушать оперу М. И. Глинки, буквально ошеломил талантливого ребенка, привел в полный восторг и впоследствии стал для него неизменным источником наслаждения и гордости за Петербург. Игорь Стравинский особенно дружил с музыкально одаренным младшим братом Гурием, обладавшим незаурядными вокальными данными. Он пошел по стопам отца, был зачислен в труппу Мариинского театра. Однако с началом Первой мировой войны он стал «буквально рваться на фронт», невзирая на возражения родных и дирекции театра. Уволившись из театра, Гурий пошел в действующую армию, где умер от распространившейся тогда эпидемии. В квартире № 66 из девяти комнат главной достопримечательностью считалась библиотека: огромные стеллажи были заполнены главным образом книгами по искусству, любовно собранными Федором Игнатьевичем. Ее всегда с гордостью показывали друзьям дома и гостям. Редкие книги вызывали восхищение современников и тайную зависть столичных «книжников» и букинистов. Федор Игнатьевич регулярно пополнял свою коллекцию и, готовя новые роли, всегда работал с книгами.

Отрадно сознавать, что после смерти великого певца, его вдова, Анна Кирилловна, передала литературному музею Пушкинского Дома ценнейшую коллекцию автографов, собранных ее супругом.

Кстати, добрые соседи по дому – певец Федор Игнатьевич Стравинский и композитор Эдуард Францевич Направник дружили семьями и часто общались друг с другом. В 1900 году Направник даже написал специально для приятеля партию Вильгельма Завоевателя в опере «Гарольд». Вообще же Стравинские жили довольно замкнуто, дела и творческая жизнь артиста всегда определяли быт этой дружной большой семьи. Федор Игнатьевич Стравинский умер в 1902 году, здесь, в уютной квартире, на спокойной набережной старого Крюкова канала.

Он был похоронен на Новодевичьем кладбище в Петербурге. Позже прах великого певца перенесли в некрополь Александро-Невской лавры.

Столичные газеты опубликовали некролог: «21 ноября в 11 часов вечера скончался после продолжительной болезни известный артист русской Императорской оперы Федор Игнатьевич Стравинский. Всем любящим русское искусство эта потеря, несомненно, принесет искреннюю печаль. Покойный являлся замечательным артистом художественного воспроизведения сценических типов. Это был идеальный оперный артист, умеющий сливать в гармоничном единстве превосходную драматическую игру с чудесным пением. Ни в одной из своих ролей он не повторялся. Видя его, например, в образе Фарлафа, трудно было поверить, что это тот же артист, который накануне олицетворял собой бандита Спарафучиле в „Риголетто“. Пьяный, беспросветно загулявший „босяк“ Скула в „Князе Игоре“ не имеет ничего общего с элегантным и злобно-ядовитым Мефистофелем. Это удивительное разнообразие и эластичность сценического таланта позволяли Ф. И. Стравинскому браться с огромным успехом за множество ролей. В своем репертуаре певец насчитывал до 70 ролей. Будучи крайне отзывчивым человеком, он никогда не отказывался выступать на благотворительных концертах, особенно на тех, которые устраивались в пользу молодежи. Чрезвычайно талантливый, умный и интеллигентный артист, – Стравинский навсегда будет памятен посетителям русской оперы. И невольно делается жаль, когда подумаешь, что его искусство было такого свойства, что его нельзя запечатлеть и сохранить никакими способами на будущее время, и что оно остается исключительно лишь в памяти тех, кто лично видел и слышал прекрасного артиста-художника».

В доме на Крюковом канале еще некоторое время жили его дети: Юрий Федорович – архитектор и Игорь Федорович – композитор.

Игорь Федорович Стравинский прожил долгую жизнь и скончался за год до своего девяностолетия. Он вошел в историю искусства как композитор, неоднократно менявший творческую манеру и стилевые ориентиры. Самым блистательным периодом его творческой работы стал русский. Ярчайший взлет во времена знаменитых дягилевских «Русских сезонов» в Париже, когда поставили его феерические балеты. Это был триумф отечественного искусства. Темы русской жизни и после продолжали питать его творчество. Сам Игорь Стравинский утверждал: «Я всю жизнь по-русски говорю, по-русски думаю, у меня слог русский».

Он стал лидером многих направлений европейской музыки, пройдя сложный путь от импрессионизма к додекафонии. Человек мира, он по праву принадлежит трем крупнейшим культурам – русской, французской и американской. Однако, живя за рубежом, композитор остро тосковал по оставленным родным местам, вспоминал Мариинку и кипевшую в ней театральную жизнь. Петербург, «артистический» дом № 6–8 на Крюковом канале всегда оставались для него «дороже любого другого города и места в мире».

Ф. И. Стравинский. 1900 г.

Осенью 1962 года, через 48 лет, Игорю Федоровичу вновь удалось встретиться со старой отцовской квартирой.

Племянница композитора Ксения Юрьевна вспоминала, что, «готовясь к встрече знаменитого дяди в его бывшей квартире на Крюковом канале, во время его приезда на родину в 1962 году, родственники находились в весьма затруднительном положении: квартира-то уже была „коммуналкой“, а расстраивать композитора не хотелось. К счастью, сохранились кое-какие вещи – бронза, книжные шкафы, фарфор, портреты и другие бытовые предметы, принадлежавшие его родителям».

Из окна бывшей детской комнаты Игорь Федорович снова увидел тихую Коломенскую набережную; правда, привычных для него силуэтов Литовского замка с круглой угловой башней и красивых аркад Литовского рынка на его противоположном берегу, к своему удивлению, композитор не увидел. Теперь там громоздились этажи огромного жилого дома, а левее от него, на другой стороне Офицерской улицы, вырисовывался необычной конструкции силуэт Дворца культуры им. Первой пятилетки.

В этом старом родительском доме Игорь Федорович Стравинский провел свои детские и юношеские годы. Раннему развитию будущего композитора способствовали не только его отец – известный певец и солист Мариинского театра, и мать – прекрасная пианистка, но и вся замечательная атмосфера их квартиры на тихой набережной Крюкова канала, в которой постоянно собирались знаменитые певцы и музыканты, где часто звучала прекрасная музыка. Юноша имел возможность регулярно посещать театр и часто бывать на репетициях всех опер и балетных постановок.

Однако следует отметить, что занятия музыкой носили поначалу у молодого Стравинского довольно поверхностный характер, а потом и вовсе отступили на второй план. По настоянию отца он должен был поступить на юридический факультет Петербургского университета, чтобы овладеть «престижной и перспективной профессией». Во время своего обучения в университете юноша не прерывал самостоятельного изучения основ композиции. Более того, через сына Римского-Корсакова, своего университетского товарища, он познакомился с самим композитором, который стал его учителем и консультантом.

В 1908 году, когда состоялось его первое выступление как композитора, Стравинский был уже автором нескольких музыкальных сочинений. Среди них вокальная сюита «Фавн и пастушка» на стихи А. С. Пушкина, «Фантастическое скерцо» для оркестра, позднее переработанное в балет «Пчелы». Тогда же он начал работу над оперой «Соловей» на сюжет сказки Андерсена. На одном из концертов произведения Стравинского «Фейерверк» и «Фантастическое скерцо» услышал С. П. Дягилев, которому суждено было сыграть в жизни композитора немалую роль. «Гениальный антрепренер», как называли современники Дягилева, предложил молодому автору сочинить музыку к балету и даже подсказал сюжет из нескольких вариантов русских народных сказок о Жар-птице и Кащее Бессмертном. Они-то и стали основой либретто балета «Жар-птица». Успех этого спектакля, поставленного в Париже в 1910 году, был огромен и положил начало всемирной славе Стравинского. Его последующие балеты («Петрушка» – 1910 г., «Весна священная» – 1912 г. и другие произведения), образы которых композитор черпал из русского фольклора, народной песенной стихии, были восторженно встречены зарубежным зрителем и неоднозначно, довольно прохладно – на родине. Русские музыкальные критики не жаловали композитора. 3 октября 1912 года «Петербургская газета» писала по этому поводу: «Балет какофония. По слухам, молодой композитор И. Ф. Стравинский вводит курьезные нововведения в свою новую пьесу – балет „Священная весна“. Дело в том, что участвующий в этом балете хор будет петь совсем в другой тональности, чем оркестр, и совершенно в других ритмах. Можно себе представить, какая получится какофония!».

Новый балет шокировал русскую публику. Яркая, красочная музыка плясок, игр, ритуальных обрядов, бестактно заглушалась смехом, свистом и невообразимым шумом в зрительном зале.

1914 год застал Стравинского в Швейцарии. Эта страна была пристанищем композитора целые семь лет. Оказавшись перед войной на Западе, Стравинский остался там навсегда, утратив непосредственную связь с культурой своей родины. Но русский музыкальный фольклор и национальные сюжеты по-прежнему продолжали питать его творчество.

«Русский дух неистребим в сердце этого настоящего, подлинно большого, многогранного таланта, рожденного землей русской и кровно с ней связанного», – так скажет о Стравинском один из лучших композиторов нашего времени – Д. Д. Шостакович.

Выдающаяся династия Стравинских действительно внесла весомый вклад в развитие отечественного искусства, однако, по неизвестным причинам, дом № 6–8 на набережной Крюкова канала долго не имел памятного знака. Родственники знаменитого певца Мариинского театра Федора Игнатьевича Стравинского и его сына композитора Игоря Федоровича, именем которого названа площадь в центре Парижа, вспоминали, что «висевшая здесь когда-то мемориальная доска „канула в Лету“ и до сих пор не восстановлена».

Т. П. Карсавина. 1910-е гг.

Порадовало ленинградцев небольшое сообщение, опубликованное в журнале «Музыкальная жизнь» (№ 17–19, 1991), уведомившее жителей города, что «во время традиционного фестиваля „Ленинградская весна“ дополнительный общественный резонанс мероприятию придало торжественное открытие мемориальных досок – на доме № 6 по Крюкову каналу, где жил И. Ф. Стравинский, и доме по Большой Пушкарской улице, где Д. Д. Шостакович работал в начале войны над легендарной Седьмой симфонией».

В доме № 6–8 на набережной Крюкова канала в начале XX века также снимала квартиру и блистательная Тамара Платоновна Карсавина – дочь Платона Константиновича Карсавина, в прошлом известного солиста балетной труппы Мариинского театра. Ее квартира находилась этажом выше над апартаментами семьи Ф. И. Стравинского. Тамара Карсавина – талантливая балерина, окончила столичную балетную школу в 1902 году. Один из критиков сравнил ее с Тамарой из лермонтовского «Демона». И действительно, томная, смугловато-бледная, с глубокими темными очами, Карсавина была любимицей петербургской публики. Ее творчество стало частью духовного опыта ее современников и далеко за рубежами родины прославило отечественное балетное искусство. В русском балетном театре появление Карсавиной стало подлинным событием и новым этапом его истории.

Ж. Кокто. Афиша с изображением Тамары Карсавиной.

Начало судьбоносного для всего мира и России 1914 года застало балерину в Париже. Разразилась мировая катастрофа, обрушившая на русский народ волну бедствий и горя. Она перекорежила и исковеркала судьбы людей, разлучила и разбросала по свету семьи.

Окольными путями Карсавина добралась до родного города, теперь уже Петрограда. Из окон своей квартиры на набережной Крюкова канала балерина видела огромные толпы горожан, энергично демонстрирующих ненависть ко всему немецкому и выкрикивающих яростные оскорбления в адрес Австрии, Германии и германского правительства. Люди полны энтузиазма. Еще бы! Русская армия, британский флот, французская артиллерия быстро сделают свое дело. К Рождеству все будет закончено! Подъем духа необычайный!

Председатель Государственной думы М. В. Родзянко.

Площадь у Мариинского театра превратилась в военный плац, на котором проводили учение рекруты – бежали в атаку, кололи штыками набитые соломой чучела. В сумерках солдатские роты возвращались в казармы, маршируя под окнами квартиры Карсавиной и распевая патриотические песни.

Мариинский театр всю войну оставался открытым. У его касс по-прежнему стояли очереди, а зал театра каждый вечер заполнялся публикой, требовавшей теперь перед началом спектакля исполнения российского государственного гимна и гимнов стран-союзниц.

Эйфория быстро закончилась. Подходил в концу 1914 год. На фронте – сплошные неудачи. Началось тотальное отступление русских войск. «Наши войска отступают в полном порядке, оказывая успешное сопротивление авангарду противника!» – читали жители Петрограда в официальных сообщениях. Но неизбежность трагического поражения Российской империи ощущалась все сильнее.

Люди были подавлены, у всех в разговоре одно: «Когда же кончится эта война! Слишком долго тянется, слишком ужасна!».

Иностранцы отмечали странную психологию русского народа, способного на жертвы, подвиги, но быстро поддающегося унынию и отчаянию при неудачах, заранее считающего, что произойдет самое худшее. В народе росло недовольство всем и вся. В декабре 1914 года председатель Государственной думы М. В. Родзянко, беседуя с Николаем II в присутствии министров сказал: «Вы погубите страну, погибнет Россия при таких порядках… Вы приведете нас к такой разрухе, какой свет не видел, потому что, раскачав такую страну, как Россия, вы ее не скоро успокоите». Царь выслушал его и спокойно сказал: «Пожалуйста, вы не каркайте…».

Действительно, нерешительность и безволие царя, сочетавшиеся с упрямством, являлись непозволительными чертами для руководителя такой державы, как Россия, и вели ее к катастрофе.

«Жаль России. Жаль царя, – говорил Витте. – Что он получил и что оставит!».

Война продолжалась. В то время как на промерзшем фронте ради чуждых интересов тысячи рабочих, крестьян, интеллигентов убивали друг друга, голодные толпы их жен, матерей и детей выстаивали бесконечные очереди за хлебом, терзаясь тревожными думами о том, где и на что достать еды. Продукты дорожали, рубль дешевел. Купить что-либо стало делом почти невозможным. В лавках вывешивали объявления: «Хлеба нет и не будет!».

25 февраля 1917 года Тамара Платоновна Карсавина, выйдя из дома с маленьким кожаным саквояжем с балетными туфлями и прочими танцевальными принадлежностями, направилась в Мариинский театр на репетицию. Толпы народа запрудили Театральную площадь. На Офицерской улице казаки и полицейские отряды. У здания оперного театра установлен воинский караул.

27 февраля жильцы дома № 6–8 стали свидетелями уличных беспорядков и интенсивной стрельбы на Театральной площади, Офицерской улице и набережной Крюкова канала. Всю ночь громили Литовский замок; в 6 часов утра матросы Крюковских казарм выпустили заключенных, затем тюрьму подожгли. Жар от горящего строения был настолько сильным, что стекла в некоторых домах на противоположном берегу Крюкова канала раскололись.

В Петрограде вскоре развернулись уличные бои. Горели здания судов, полицейские участки и судебные архивы. Дом балерины Матильды Кшесинской был разгромлен ворвавшимися в него повстанцами.

В столице царили небывалый подъем и оживление. Люди с огромными красными бантами на одежде со слезами радости на глазах поздравляли друг друга с праздником свободы и революции. Ее признали все. И все были ей рады. Представители всех родов войск Петроградского гарнизона стройными рядами под музыку прошли в Таврический дворец во главе с офицерами, приколовшими на офицерские кокарды фуражек красные банты и красные нашивки на рукава шинелей. Даже великий князь Кирилл Владимирович признал Думу и, одетый в форму капитана I ранга, привел в Таврический дворец для присяги Временному правительству моряков Гвардейского экипажа.

Из Царского Села прибыла делегированная гарнизоном группа офицеров и солдат Гвардии, чтобы заявить о своем переходе на сторону революционного правительства. Во главе этой делегации шла особая сотня казаков Свиты Его Императорского Величества. Шествие гвардейских частей замыкал отряд императорской дворцовой полиции и телохранителей Николая II. В Таврическом дворце гвардейские офицеры, солдаты и матросы заявили о своей преданности новой власти, о которой в тот период имели весьма смутное представление.

15 марта 1917 года Мариинский театр давал праздничный спектакль. Зал от верхних ярусов до первых кресел заполнила демократическая публика. Петроградская газета «Новое время» восторгалась по этому поводу: «Не было отвратительных фраков и низко вырезанных жилетов со смешно белеющими манишками, ни следа ресторанно-аристократического шика, обычно господствующего на балетных представлениях. Не было безвкусицы расфранченных неприличий и безбрежных богатств, амальгамы биржи и кокетства… Перед третьим действием вся труппа выстроилась на сцене под Марсельезу. Фокин прочел от имени артистов адрес с выражением преданности новому строю. Карсавина сидела в ложе честных борцов за новую гражданственность».

Ф. И. Шаляпин сочинил музыку и слова нового гимна «Свободный гражданин» и с большим подъемом исполнил его с хором Мариинского театра. Текст гимна призывал:

К оружью, граждане, к знаменам, Тиранов жадных свергнут гнет, Знамена красные – вперед, Во славу русского народа!

Зрители стоя приветствовали новую эру жизни и искренне поздравляли друг друга со святым праздником революции.

Но война продолжалась, разруха в стране увеличивалась. Терпение народа было на исходе.

В Мариинском театре артисты, отойдя от прежних традиций, ввели в обиход обращение «товарищ». Оперная и балетная труппы организовали свои комитеты, в один из них была выбрана в качестве председателя Т. П. Карсавина.

Это было выше сил знаменитой балерины. Ее превратили в чиновника, решающего проблемы театра и его артистов. Прима Мариинского театра вынуждена была прекратить ежедневные занятия и репетиции, ее захлестнули заявления, жалобы, просьбы балерин и музыкантов. Тамара Платоновна теперь вынуждена была заседать в комитете с утра до позднего вечера. Все это раздражало и тяготило талантливую танцовщицу, лишенную привычного ритма жизни и своего любимого дела.

Мало того, вездесущая пресса и лидеры революционных комитетов Петрограда публиковали полные клеветы и грязи статьи и расклеивали на заборах безобразные плакаты о деятельности балерины.

Как-то вечером Карсавиной на квартиру позвонил один из старых друзей и взволнованно спросил: «С тобой все в порядке?» Услышав, что с балериной ничего не случилось, он рассказал ей, что по городу расклеены подстрекательские плакаты с ее изображением и подписью под ним: «Карсавина – немецкая шпионка». Знакомый посоветовал Тамаре Платоновне временно переехать на другую квартиру и там переждать «смутное время». Это было последней каплей, переполнившей чашу терпения великой русской танцовщицы.

Слева направо стоят: Т. Карсавина, В. Нижинский, И. Стравинский, А. Бенуа, С. Дягилев. Монте-Карло, 1920 г.

В 1918 году балерина была вынуждена навсегда покинуть сцену Мариинского театра и уехать из России во Францию.

Уехала подальше от угроз, от злобных интриг, затеянных вокруг нее, навсегда порвав связь с родиной. Там, в эмиграции, она с большим успехом исполняла главные партии в постановках М. М. Фокина, работая в составе парижской труппы «Русский балет» Сергея Дягилева. В конце 1920-х годов Тамара Платоновна была приглашена в Лондон, где начиная с 1930 года в течение 25 лет являлась вице-президентом Королевской академии танца.

Судьба дома № 6–8 на набережной Крюкова канала связана с еще одним известным именем – академика Дмитрия Васильевича Наливкина, выдающегося российского геолога, палеонтолога, снискавшего широкое признание среди ученых всего мира. Он много сделал для развития, а в ряде случаев и становления различных геологических дисциплин и в первую очередь стратиграфии, палеогеографии, учения о фациях, исторической геологии СССР, геологической картографии, геологии отдельных регионов – Урала, Средней Азии, Казахстана, Русской платформы, Кавказа и др. Ему мы обязаны открытиями крупнейших месторождений и целых районов распространения полезных ископаемых, в том числе бокситов на Урале, нефтегазоносных районов в Западном Предуралье и т. д. Огромный авторитет Д. Н. Наливкина позволил ему стать признанным руководителем больших коллективов геологов, занятых поиском месторождений полезных ископаемых.

В доме № 6–8 академик Д. В. Наливкин поселился в январе 1946 года, после окончания ремонта: в период блокады в здание попало несколько немецких снарядов. Знаменитый ученый прожил здесь 36 лет, до самой своей кончины в 1982 году.

Это всего лишь отдельные штрихи богатейшей истории старого доходного дома на набережной Крюкова канала, некогда принадлежавшего купцу второй гильдии и коломенскому домовладельцу А. М. Тупикову. Дом № 27/6-8, к сожалению, не входит в число памятников архитектуры, охраняемых государством, но его прошлое заслуживает внимания, ибо оно тесно связано с историей нашего города и его жителями – известнейшими деятелями отечественной культуры и науки.

ЛИТОВСКИЙ РЫНОК.

После завершения строительства Литовского замка на углу четной стороны Офицерской улицы и нечетной набережной Крюкова канала на участке № 6/34, в 1787–1789 годах соорудили мясной Литовский рынок по проекту архитектора Дж. Кваренги. Каменные торговые ряды по правому берегу Крюкова канала построили на месте деревянных, в которых велась мелкая торговля в первые годы существования нового столичного города, в отдельных лавках и вразнос. Здесь же, неподалеку от деревянных лавок, прямо посреди небольшой площади располагались живописные возы с дровами и сеном.

Литовский рынок. Начало 1900-х гг.

Каменный Литовский рынок полностью отвечал сложившемуся в русской архитектуре типу образцового рыночного здания и указам городских властей.

В непосредственной близости от его торговых аркад тогда еще находилось множество кабаков и харчевен для работного люда и простых жителей, поэтому первоначально рынок именовался Харчевым, или Обжорным. Однако позже за ним все же закрепилось новое и окончательное название – Литовский, по аналогии с расположившимся на другой стороне Офицерской улицы знаменитым Литовским замком – мрачной городской тюрьмой.

Новый рыночный центр, в котором торговые помещения объединялись оригинальной аркадой в замкнутый комплекс, просуществовал в Большой Коломне (территория от нечетной стороны канала по направлению к Покровской площади, ныне Тургенева) вплоть до 1918 года.

Со своими бесчисленными арками, сводчатыми переходами и высокими красными черепичными крышами он был не менее живописен, чем его ближайший сосед – Никольский рынок. Здание Литовского рынка построили в конце 1789 года. Фасад по замыслу архитектора предполагалось украсить статуями, олицетворяющими плодородие и торговлю, и лепным орнаментом. Однако по ряду причин этого не сделали, и ниши так и остались незаполненными. Рынок всегда изобиловал свежими и качественными продуктами, имевшими широкий спрос у жителей Офицерской и прилегающих к ней улиц.

Особенно популярными у местного населения были мясные, рыбные и хлебные ряды Литовского рынка. За их работой и санитарным состоянием регулярно следили специальные комиссии Городской думы, требовавшие, чтобы владельцы лавок держали стабильные умеренные цены на мясо и рыбу. Такса на них не только устанавливалась на каждый сезон, но и подкреплялась специальным указом «О чинении наказания мясным промышленникам, ежели продавать будут мясо дороже сверх показанных к таблице цен или будут фальшивый вес держать». За нарушение указа владельцы лавок подвергались наказанию плетьми или приговаривались к большим денежным штрафам. Причем телесные наказания провинившихся торговцев проводились прилюдно, непосредственно на набережной Крюкова канала. По мнению авторитетных жителей Коломны, подобные меры регулирования розничных цен на продукты способствовали тогда воспитанию рыбников и мясников и формировали из них дисциплинированных и честных торговцев.

За порядком торговли на городских рынках, и на Литовском в том числе, наблюдала «Особая торговая полиция», учрежденная в Петербурге в июле 1842 года. В ее состав входили представители Городской думы, торговые смотрители, избираемые из купечества, и базарные смотрители, назначаемые из думских гласных. Каждый смотритель при исполнении своих должностных обязанностей носил официальный служебный мундир и неукоснительно соблюдал утвержденные правила, которыми категорически запрещалось брать поборы за места с сельских жителей, договариваться с перекупщиками, давать разрешение на выпечку хлеба людям «неиспытанным в этом деле». Торговые смотрители также проводили должную профилактическую работу, препятствующую обману покупателей. Все гири в торговом помещении должны были обязательно иметь клеймо Казенной палаты.

Правда, возможность обмануть покупателя во все времена играла важную роль в торговых делах русских купцов. Лозунг «Не обманешь – не продашь» стал записным правилом отечественных торговцев. Для купца, торговавшего на рынке, умение «надуть», лихо обмануть своего клиента считалось не позором, а, наоборот, достоинством. Подобные «профессиональные» навыки свидетельствовали о хватке, зрелости, рачительности и умении выгодно вести торговые дела.

Любопытно, что к случаям обмана, обвеса, банальным кражам у покупателей рыночные торговцы относились достаточно безучастно, считая это дело обычным для торговца, но если воровали у них, – купцы энергично негодовали, гнались за вором, в поимке которого принимали активное участие сидельцы всех соседних лавок. Обычно пойманного вора били до полусмерти, а полиция на подобные дикие расправы, как правило, не реагировала.

К началу XX века Литовский рынок насчитывал 42 лавки. Здесь также функционировали столярные, слесарные, жестяно-фонарные, газопроводные, водопроводные мастерские. В двухэтажном здании велась повседневная торговля рыбой, зеленью, мясом и дичью. Здесь же размещалась и одна из знаменитых столичных булочных купца Филиппова.

А. Н. Бенуа вспоминал «особую ауру, царившую в лавке торговца колониальными товарами Литовского рынка – В. П. Васильева, с „заседаниями на деревянном ларе“, с „вкрадчиво-заискивающим обращением“, с „бытовым ансамблем этой торговли, вовсе не живописной, но во всем ладной и характерной“, – со всем тем, что так завораживает покупателей, что составляло неповторимый „лавочный ритуал“. Своими двумя окнами и стеклянной дверью лавка колониальных товаров купца Васильева на Литовском рынке выходила на тот перекрытый сводами ход, что огибал со всех четырех сторон рынок, перекрываемый лишь там, где находились ворота, через которые можно было въехать в обширный общий двор. Поэтому в лавке всегда царил полумрак, и в темные зимние дни в ней зажигалась с утра висячая керосиновая лампа. Отделка лавки была простого светлого вощеного дерева, включая сюда и пересекающий ее во всю ширину прилавок, из-за которого можно было пройти в переднее помещение, приподняв среднюю доску. Справа к прилавку примыкал такого же дерева ларь-диван с высокой прорезной спинкой. Слева в стену был врезан мраморный камин (никогда не топившийся), а на нем единственным чисто декоративным элементом помещения красовались бронзовые золоченые часы под стеклянным колпаком. По стенам, на полках стояли бутылки с винами и наливками, банки с леденцами и консервами, а также целый батальон наполовину завернутых в синюю бумагу сахарных голов.

А. Бенуа пяти лет. 1875 г.

В специальных ящиках и на витринах лежали пряники, халва разных сортов и неприхотливые конфеты. В бочках же хранился погруженный в опилки виноград разных сортов, сохранявший свою свежесть в течение всей зимы. Все это было самое обыкновенное, но все это носило характер солидности и добротности, и это внушало уважение даже мне, шестилетнему мальчику».

В эти же годы столичный историк Г. В. Лукомский отмечал в книге «Старый Петербург, прогулки по старинным кварталам столицы»: «Хорош еще Литовский рынок, но он очень застроен во дворе, и общий вид его сильно изменен».

Долгое время все поисковые исследовательские работы, посвященные созданию и существованию Литовского рынка, оканчивались безысходными словами: «Автор постройки неизвестен». Лишь недавно создатель проекта Литовского рынка был найден. Им оказался не кто иной, как знаменитый архитектор Джакомо Кваренги, творения которого в значительной степени определили художественный облик Петербурга, придав ему монументальную величественность и классическую строгость.

Дж. Поли. Портрет архитектора Кваренги. 1810 г.

Эта архитектурная находка принадлежит историку и журналисту Борису Метлицкому. Читая монографию В. И. Пилявского «Джакомо Кваренги» («Стройиздат», 1980), изобилующую редчайшими архивными материалами и чертежами, он обратил внимание на один рисунок Кваренги, оригинал которого сейчас хранится в библиотеке города Бергамо, родины архитектора. Автор монографии снабдил этот рисунок лаконичной надписью «Неопознанный проект Гостиного двора» и пояснением: «Неопознанным остается авторский чертеж фасада торговой галереи с сильно рустованной аркадой и нишами в пилонах. Можно предположить, что это фасад одного из не уцелевших торговых строений…». «Одного из не уцелевших», но какого?

После длительных поисков Борис Метлицкий нашел, наконец, это здание на старой почтовой открытке с видом Офицерской улицы. Сомнения отпали – на рисунке Джакомо Кваренги изображено здание Литовского рынка, вернее, его парадный фасад. В центре – въездная арка во двор, а по сторонам – шесть помещений магазинов.

Рынок действительно первоначально назывался «Харчевым», так как все его помещения предназначались для продажи съестных продуктов.

Судьба рынка оказалась незавидной: ему пришлось работать в условиях жестокой конкуренции с соседними – Сенным и Никольским. Рынок постепенно увядал и к началу XX века превратился в галерею заброшенных складских помещений и мастерских. В 1920 году он сгорел от случайно возникшего пожара. В 1930 году на его месте воздвигли конструктивистский Дворец культуры им. Первой пятилетки по проекту архитекторов Н. А. Митурича и В. П. Максимова. Это было одно из первых общественных зданий советского периода и одно из тех произведений, о которых Владимир Маяковский говорил: «Впервые не из Франции, а из России прилетело новое слово искусства – конструктивизм». Однако в послевоенное время, из-за негативного отношения к этому стилю отечественных идеологов, здание подверглось существенной переделке в классицистическом духе с элементами большого ордера.

Проект парадного фасада торговой галереи Литовского рынка. Конец XVIII в.

В 1956–1957 годах по проекту архитекторов Н. А. Митурича, В. В. Горбачева и М. Л. Файнберга проведены капитальные работы по реконструкции здания Дворца. Его внутренняя перепланировка позволила более рационально использовать уютный зрительный зал на 1200 мест, кинолекторий, танцевальный зал и многочисленные аудитории для занятия художественной самодеятельностью.

В период с 1936 по 1941 годы во Дворце работал известный композитор В. П. Соловьев-Седой, многие замечательные произведения которого впервые прозвучали в стенах этого почитаемого ленинградцами учреждения культуры. Василий Павлович любил Коломну, где «каждый памятник, мост, особняк, каждая набережная, каждое дерево имеют свою тему, свою мелодию и подголоски».

Дворец культуры им. Первой пятилетки.

В годы Великой Отечественной войны во Дворце работал и постоянно базировался Театр народного ополчения, музыкальной частью которого руководил тогда композитор Д. Д. Шостакович.

На сцене Дворца культуры выступали известные театральные коллективы Ленинграда и страны, зарубежные гастролеры, а также созданный по инициативе трудящихся Народный театр оперетты.

При Дворце функционировал один из первых в СССР Университет культуры, науки и техники. С октября 1961 года здесь открылась Народная консерватория. Ленинградская государственная консерватория им. Н. А. Римского-Корсакова совместно с активом Дворца провели конкурсный отбор учащихся на четыре факультета: вокальный, фортепьянный, дирижерско-хоровой и оркестровый. Занятия для 126 слушателей Университета культуры проводились бесплатно преподавателями Государственной консерватории и профессионалами других музыкальных коллективов Ленинграда. Выпускники Народной консерватории Дворца культуры впоследствии становились руководителями известных самодеятельных коллективов и талантливыми исполнителями. Несколько ее выпускников продолжили обучение в Ленинградской государственной консерватории им. Н. А. Римского-Корсакова.

В стенах Дворца им. Первой пятилетки также активно работали клубы аквариумистов и цветоводов, туризма и интересных встреч, Университет физкультуры, здоровья и лекторий для родителей.

Композитор Д. Д. Шостакович во время дежурства на крыше Консерватории в период блокады Ленинграда.

Интересно, что журналисту Борису Метлицкому удалось не только восстановить имя автора проекта Литовского рынка, но и обнаружить хорошо сохранившийся до наших дней фрагмент этой старинной уникальной постройки. Оказалось, что на набережной Крюкова канала, № 5, до сих пор сохранилась небольшая часть старой постройки Дж. Кваренги – всего три помещения с воротами между ними; с нишами в пилонах, квадратными рельефными вставками над ними и хорошо сохранившейся рустовкой фасада. Правда, в советскую пору, при приспособлении здания под жилье, строители заложили верхнюю часть въездной арки, а также аркады торговой галереи.

Композитор В. П. Соловьев-Седой.

Несколько лет назад петербуржцы предлагали восстановить этот фрагмент памятника архитектуры XVIII века, сооруженного великим зодчим, что обошлось бы государству не столь уж и дорого. Негоже было отдавать здание, которое должно находиться под государственной охраной, в аренду скороспелым нуворишам, облепившим его в изобилии уродливыми рекламами и нелепыми вывесками. Вероятно, архитекторы, планирующие перестройку Мариинки, могли бы аккуратно вписать фрагмент творения великого зодчего в проект расширения оперного театра.

Дом № 5. Фрагмент Литовского рынка и здание ДК им. Первой пятилетки. 2003 г.

Местоположение Мариинского театра, вплотную прижатого к Крюкову каналу, многие годы не давало возможности его перестройки и полностью исключало расширение театральных площадей и строительство новой современной сцены. Выход был найден: 24 января 2002 года Коллегия Госстроя РФ, обсуждая варианты технического решения реконструкции Мариинского театра, установила территорию, которую в ближайшее время займет новое здание петербургской оперы, – Литовский квартал в Коломне, на другой стороне Крюкова канала, включающий в себя: Дворец культуры им. Первой пятилетки, жилой дом и здание средней школы № 243. На вопросы жителей Петербурга о судьбе фрагмента Литовского рынка руководство города уклончиво отвечало, что он, вероятно, будет аккуратно включен архитектором в проект нового концертного зала и таким образом сохранен.

Панорама Крюкова канала от дома № 10. Вид на здание школы, дом № 5 и ДК им. Первой пятилетки. 1960 г.

7 марта 2006 года газета «Метро» опубликовала информацию под заголовком «Вторую Мариинку начнут строить в мае». В заметке, в частности, говорилось, что архитектор проекта, француз Доминик Перро, провел в Петербурге ряд рабочих совещаний, встречался с руководством Смольного и «Северо-Западной дирекции по строительству, реконструкции и реставрации». В результате переговоров «определился окончательный график проектирования и разработки документации, необходимой для проведения экспертизы и начала строительных работ. Старт намечен на май 2006 года. Обсуждался и вопрос корректировки проекта. Доминику Перро рекомендовано упростить конструкцию купола нового здания. Архитектор согласился также уменьшить высоту будущего здания с 48 метров до 38. Как утверждают специалисты, здание от этого станет компактнее и масштабнее, купол перестанет „нависать“ над Крюковым каналом. Концертный зал при этом не изменится, уменьшение объема произойдет за счет подсобных помещений. Вместо декорационного цеха появится парковка (ее раньше в проекте не было). Это немаловажно: нагрузка на фундамент от автомобилей гораздо ниже, чем от декораций. Между тем окончательного проекта второй сцены Мариинки Перро в Главгосэкспертизе РФ пока официально не представил».

Недавно здесь находился фрагмент Литовского рынка – памятник архитектуры XVIII в. 2006 г.

А через некоторое время петербуржцам сообщили о «печальном происшествии». Оказывается, хорошо сохранившийся фрагмент памятника архитектуры XVIII века, стойко перенесший невзгоды войны, бомбардировок и периоды бесхозяйственных лихолетий, вдруг в одночасье, сам по себе, к сожалению, взял да и развалился. На следующий день жители города увидели на месте дома № 5 и Дворца культуры ровное «футбольное поле» будущей строительной площадки. Знакомая для старожилов и ветеранов города картина!

Городское ведомство по строительству, реконструкции и реставрации, вопреки своим прямым обязанностям и нравственному долгу, одним махом, не задумываясь, уничтожает памятник архитектуры XVIII века, грубо нарушая при этом основополагающие законы Российской Федерации о сохранении исторического наследия.

Конечно, город растет, изменяется, множатся его объекты, предприятия и государственные учреждения. Но стоит ли приносить им в жертву память о неповторимой отечественной истории, материальное воплощение нашего национального духа, подчас столь же ценное, как литература, живопись и музыка. Разве так уж нужно было сносить для непонятного еще никому проекта сохраненный временем и людьми фрагмент постройки знаменитого зодчего Джакомо Кваренги.

Людей, ответственных за очередной акт вандализма, вероятно, не убедили доводы о том, что это преступно. Еще один архитектурный памятник Петербурга пополнил печальный перечень зданий, снесенных по вине людской расчетливости и нерадивости. Подобные утраты невосполнимы, тем более что особой «исторической необходимости» для сноса творения Кваренги не существовало. Это решение прикрывалось давно знакомым губительным равнодушием к прошлому и его красоте.

У жителей Петербурга складывается ощущение, что периодические призывы отцов города к сохранению шедевров великих зодчих – не что иное, как банальное лицемерие, прикрывающее безразличие чиновников к историческому прошлому Северной Венеции.

«Утилитарный» принцип сам по себе довольно примитивен и всегда действовал безотказно. Если необходима удобная строительная площадка, то она готовится любой ценой, без особых колебаний сносят часто уникальные исторические постройки, несмотря на жалобы и протесты горожан.

ТЕАТРАЛЬНАЯ ПЛОЩАДЬ.

Театральная площадь по праву считается одним из старейших градостроительных объектов Петербурга. Возникновение ее относится к тридцатым годам XVIII века. С постройки Большого театра, открытого в 1783 году, начал складываться классицистический облик Театральной площади. В середине XVIII века обширный пустырь, примыкавший к левой части набережной Крюкова канала между Офицерским и Торговым мостами, называли Каруселями. Здесь устраивались зрелищные представления. На разрисованных подмостках выступали комедианты. За балаганами тянулся ряд качелей и каруселей. Театральной Карусельная площадь стала называться с 1783 года, когда на ней появился Большой, или Каменный, театр. Позднее смена архитектурных стилей в середине XIX века и переход от классицизма к эклектике изменил и оформление и облик общественных и жилых зданий, расположенных на этой уникальной петербургской площади.

Театральная площадь. Гравюра конца XVIII в.

Композиция Театральной площади образована объемами двух крупных зданий – Консерватории и Мариинского театра в сочетании с фасадами импозантных жилых домов, значительная часть которых возведена в 1870-1890-х годах.

Многие жители Петербурга, даже те, кто неплохо знает свой город, обычно связывают название Театральной площади с Мариинским театром оперы и балета. Мало кому известно, что имя площади старше его на целых 77 лет.

К. П. Беггров. Петербургский Большой театр. Литография по рисунку К. Ф. Сабата. 1820 г.

Щеголь в дрожках. Литография по рисунку А. О. Орловского. 1820 г. Слева здание Большого театра.

Разгадку происхождения названия, оказывается, заключают в себе массивные стены расположенной напротив Мариинского театра Консерватории им. Н. А. Римского-Корсакова, первого в России музыкального учебного заведения. Под слоем штукатурки можно обнаружить стены некогда стоявшего здесь Большого Каменного театра. Он занимал место, на котором сейчас расположено левое крыло Консерватории, включая вход в учебные помещения и Малый зал. Действительно, по своему архитектурному оформлению эта половина здания выглядит вполне самостоятельной. Семь окон ее фасада, обращенного к площади, когда-то смотрели в просветы между мраморными колоннами выступающего вперед изящного классического портика.

В конце 1773 года «повелением Екатерины Вторыя…» на малозастроенной просторной Карусельной площади в Коломне, прямоугольном пространстве, открытом к Крюкову каналу, началось возведение первого в России каменного театра. Его проектирование и сооружение осуществлялось архитектором А. Ринальди и инженером М. А. Деденевым. Долгое время разработку проекта театра связывали с именами театрального живописца Л. Тишбейна и инженера Ф. Бауэра. Однако недавно историк Т. А. Николаева обнаружила архивный документ, подтверждающий, что создателем проекта и главным строителем театра все же был А. Ринальди. В донесении действительного тайного советника и кавалера М. Деденева говорится: «Ваше императорское величество высочайше соизволили поручить мне строение здесь публичного театра по сделанным планам и смете обер-архитектора Ринальди». В 1779 году в переписке Екатерины II упоминается о падении Ринальди с лесов. Старый зодчий с тех пор не мог лично следить за всеми постройками, осуществлявшимися по его проектам, поэтому в 1791 году окончание строительства театра поручили генерал-инженеру Федору Бауэру.

Архитектор А. Ринальди – автор проекта Большого Каменного театра в Петербурге.

Г. Бухгольц. Портрет Екатерины II. 1773 г.

Торжественное открытие театра состоялось 22 сентября 1784 года, в день коронации императрицы Екатерины II. Князь А. А. Шаховской в «Летописи русского театра» писал, что Большой Каменный театр был открыт премьерой итальянской оперы «На Луне» – творения драматурга К. Гольдони и композитора Дж. Паизиелло. Автор музыки долго жил в Петербурге, занимал место дирижера в опере и даже некоторое время был инспектором театральных оркестров. На заглавном листе пьесы Карло Гольдони, напечатанной в Санкт-Петербурге, было сказано, что «На Луне» – «веселое театральное празднество, имеющее быть представленным в новом Каменном императорском театре, по случаю дня открытия, назначенного на торжественный день коронации ея императорского величества Екатерины Вторыя». В комедии было три акта, но так как торжественный спектакль не мог продолжаться долго, то автору пришлось переделать пьесу, составив из нее большое театральное действо в пяти картинах. Музыка Джованни Паизиелло сопровождается несколькими составами хоров, дуэтов и инструментальных интерлюдий. Артисты, исполнявшие оперу, – итальянской труппы, хористы из придворной капеллы…». Именно с этого торжественного спектакля (22 сентября 1784 года) старая Карусельная площадь в столице стала официально называться Театральной.

Член Российской Императорской академии наук, член многих зарубежных королевских академий И. Г. Георги в 1794 году издал в Петербурге свой капитальный труд «Описание Российско-императорского столичного города Санкт-Петербурга», в котором подробно, как очевидец, описал торжественное открытие Каменного театра. Автор книги, как и все петербуржцы, был потрясен его красотой и блеском: «Снаружи представляет оный громадное здание величественного вида. Над главным входом стоит изображение сидящей Минервы из карарского мрамора, с ее символами, а на щите надпись: Vigilando quiesco (покоясь продолжаю бдение). Все здание определено для комедий, трагедий, опер, концертов и маскарадов. Поелику в комедии и трагедии требуется, чтоб можно было явственно слышать говоренное и различать черты лиц актеров, то и неудобно было сделать залу весьма великую. Для достижения же первого отверстие театра сделано столь велико, как обширность места позволяла. Императорская ложа находится в середине, против театра, в горизонте онаго и так, что все перспективные линии в оной смыкаются, отчего разнообразные представления здесь наиболее пленяют. Под кровлей находятся четыре большие водохранилища с восьмью мехами и двумя насосами; сверх того, в этом здании восемь крылец и 16 выходов, которые все имеют взаимную связь между собою. Ради громовых ударов сделан при сем театре профессором Кольрейфом громовой отвод, где копие Минервы управляет молниею».

Театральный зал, освещенный органтовыми лампами и великолепной массивной люстрой, представлял собой величественное сооружение, которое вполне бы соответствовало своему назначению, если бы «не один важный недостаток: отсутствие резонанса; в ложах, расположенных напротив эстрады, голоса актеров едва слышны».

Спектакли обычно начинались в 5 часов и заканчивались не позднее 10 часов вечера.

Цены на билеты в новый театр были для того времени довольно высоки. Билет в ложу первого яруса стоил 12 рублей, в кресла – 2 рубля, а вход в партер – 1 рубль медью. В момент открытия Большого театра в партере было 3 ряда кресел и скамьи. Кресла, как правило, занимались стариками и первыми сановниками государства. Офицеры гвардии и «все порядочные люди» размещались на скамьях. В ложах второго яруса в те времена нередко можно было видеть старых женщин в домашних чепцах с вязанием в руках и стариков-купцов в атласных халатах, вальяжно расположившихся со всеми удобствами, по-домашнему. В то время билетов, поступающих в открытую продажу, было очень мало. Абонементы на ложи и кресла заранее раскупались знатной и богатой публикой, которая в то время имела право декорировать и обставлять купленную ложу по своему вкусу. Это придавало театру «ужасную пестроту», которую отметил И. А. Крылов: «Театр здешний показался мне довольно велик… но, осматривая вокруг, представилася мне ужасная пестрота, потому что каждая ложа обита особливого цвета обоями, а у каждой такого же цвета занавески, так что было тут смешение всех разных цветов».

Зодчий Тома де Томон – автор реконструкции петербургского Большого театра.

Несколько позже партер стал делиться на две части: несколько рядов кресел и «стоячие» места. Обычно в «стоячем» партере и в верхних ярусах размещалась разночинная публика – журналисты, учителя, студенты, причем в левой стороне партера, как правило, собирались любители и знатоки театра. Здесь можно было встретить Пушкина, Грибоедова, Глинку, Шаховского, Одоевского и молодых людей, из среды которых впоследствии вышли декабристы.

При императоре Павле I театр реконструировали – амфитеатр ликвидировали и все освобожденное пространство заняли под кресла и места партера. Царскую ложу, которая была выдвинута к сцене, перенесли в первый ярус.

В царствование Александра I провели новую реконструкцию Большого театра. Его зал был богато декорирован и блестяще отделан архитектором Ж.-Ф. Тома де Томоном. По настоятельному желанию императора царская ложа была размещена, не выдаваясь вперед, в середине первого ряда лож.

В первые годы существования Каменного театра, при Екатерине II, репертуар был довольно ограничен и однообразен. Новая пьеса становилась выдающимся событием. Поразительно, но зрители российской столицы могли по десять, двадцать раз смотреть одни и те же спектакли. Однообразие и монотонность прослеживались и в самой игре актеров. Как правило, их речь была неестественна: стихотворные тексты скандировали, а прозаические произносили речитативом. Современного зрителя могли бы также поразить бедность декораций и костюмов артистов той эпохи. Герои театральных спектаклей были одеты в довольно однообразные бесформенные балахоны. Лишь некоторые постановки «спонсировались» императрицей. Так, в 1788 году для представления пьесы «Олег» Екатерина II подарила Большому театру роскошные костюмы и весь гардероб двух своих царственных предшественниц.

Русская актриса Екатерина Семенова.

Балерина столичного Большого театра Авдотья Истомина.

Театральные рецензенты екатерининских времен были весьма учтивыми и вежливыми людьми. Их печатные отзывы в прессе об игре актеров походили на мадригалы, лучшие артисты непременно удостаивались возвышенных эпитетов – «единственный, незабвенный, славный» и т. д.

Уже в те времена закулисная и частная жизнь актеров возбуждала всеобщее любопытство, а истории и анекдоты о них пользовались постоянным вниманием театралов-обывателей. Поклонники артисток Екатерины Семеновой и Марии Вальброховой гонялись за их каретами, останавливали актрис на улице, выражая свой восторг, и даже нередко заводили ссоры с противниками обожаемого кумира.

На балетной сцене Большого театра блистала Евгения Колосова – талантливая исполнительница русских народных танцев, балерина, которая первая в балетных спектаклях создала образ русской современницы. Позже, в 1816 году, здесь дебютировала сверстница А. С. Пушкина, балерина Авдотья Истомина, талант которой во всей силе раскрылся в начале 1820-х годов.

В конце 1818 года на сцене Большого театра состоялся дебют юной Александры Колосовой (дочери балерины), а двумя годами позже здесь же начал свою блистательную карьеру ее будущий муж – знаменитый трагик Василий Каратыгин.

Зрительный зал театра того времени был довольно шумным, овации раздавались вперемешку со свистками и шиканьем. Игра и пение артистов хотя и приводили зрителей в восторг, но не вызывали неистовых «бис» и требований повторных выходов на сцену. В начале 1800-х годов вызов актера был таким происшествием в театре, о котором неделю рассказывали в столице. Никого не удивлял в те далекие времена и обычай кидать любимым артистам на сцену кошельки с деньгами. В зале и фойе зрители нередко обменивались театральными и политическими новостями. Молодежь, собиравшаяся в левой части зрительного зала и прозванная «левым флангом», вела себя достаточно раскованно. Здесь всегда можно было услышать и громко рассказанный театральный анекдот, и смелую политическую остроту.

В Большом театре состоялось сценическое рождение многих работ русских авторов, составивших впоследствии славу и гордость отечественного искусства. В 1831 году на его сцене была поставлена комедия в стихах «Горе от ума» А. С. Грибоедова, а в 1832-м – «Моцарт и Сальери» А. С. Пушкина. В 1836 и 1842 годах на подмостках Большого театра дебютировали оперы «Жизнь за царя» и «Руслан и Людмила» М. И. Глинки. Однако следует отметить, что первые русские оперы, бурно приветствовавшиеся передовой интеллигенцией, встречали тогда недоброжелательную оценку у знатной публики, воспитанной на итальянской опере и скептически относящейся к национальным авторам. Эта публика в дни рядовых русских спектаклей, как правило, театр не посещала.

В эпоху царствования Екатерины II и Павла I цензура пьес для Большого театра была поручена столичному обер-полицмейстеру и совершалась довольно оперативно вперемежку с повседневными делами этого ведомства. Было любопытно видеть, как в канцелярию полицмейстера, куда собиралось множество всякого народа, кто с прошением, кто арестованный за пьянство или буйство, приходили авторы пьес и либретто опер с рукописями, просмотр которых происходил тут же, в присутствии автора. Обер-полицмейстер бегло прочитывал рукопись и визировал ее, нередко в зависимости от своего настроения и личного отношения к драматургу.

На обустроенной площади около Большого театра были возведены беседки (грелки) из дикого камня, в которых в морозную погоду разводились костры для обогрева кучеров и прислуги, коротающих время на улице в период «театрального съезда». Этот момент точно запечатлел А. С. Пушкин в романе в стихах «Евгений Онегин»:

Еще, прозябнув, бьются кони, Наскуча упряжью своей, И кучера, вокруг огней, Бранят господ и бьют в ладони…

Благодаря Каменному театру и обновленной Театральной площади одна из заштатных окраин столицы – Коломна – превратилась в уникальный центр петербургской культуры. Довольно невзрачный, суетливый коломенский люд теперь оживлялся известными всей России лицами – знаменитыми актерами, великими музыкантами, талантливыми композиторами, художниками, которые стали снимать здесь квартиры и особняки. По вечерам в старую Коломну съезжался весь столичный бомонд.

Ж.-Ф. Тома де Томон. Проект Большого театра в Петербурге. 1802 г.

Пожары были бичом Петербурга. Не пощадили они и Большой театр, который горел неоднократно. В 1802 году зодчий Ж.-Ф. Тома де Томон провел работы по перестройке здания театра, по существу создав новое сооружение, которое не уступало лучшим европейским зрелищным заведениям той эпохи. Внутренний и внешний вид театра напоминал храм, им восторгались и восхищались многие современники архитектора. Однако в день его торжественного открытия после реконструкции на сцене возник небольшой пожар. Давали балет «Медея и Язон». В сцене разрушения чертогов в огне одна из кулис загорелась и упала на ногу первого танцовщика Балашова, который после выздоровления был уволен из театра «с полным пансионом», а «переломанная» нога не помешала ему впоследствии стать самым популярным учителем танцев в богатых и знатных домах столицы.

Большой театр в Петербурге. 1803 г.

В ночь на первое января 1811 года Большой театр вновь загорелся. Пожар возник через два часа после представления «Русалки». Как сообщала «Северная почта», «крыльца и двери объяты были дымом и наконец все здание сделалось подобным аду, изрыгающему отовсюду пламя… Удалось спасти лишь некоторые декорации, часть хранившихся в конторе бумаг, небольшое количество костюмов. Зарево… до утра освещало весь испуганный Петербург. Люди, которые ждут беды, во всем готовы видеть худое предзнаменование. Один только директор Императорских театров А. Л. Нарышкин не терял веселости и присутствия духа; он сказал прибывшему на пожар встревоженному царю: «Ничего нет более: ни лож, ни райка, ни сцены, все один партер!». Большой театр превратился в руины.

Поэт Н. И. Гнедич в письме К. Н. Батюшкову сообщал: «…наш театр – Большой, Каменный вспыхнул на воздух… А несчастный Тома архитектор, чертом побужденный влезть на полугорелые стены созерцать руины и размышлять о тленности мира сего и о том, можно ли что-нибудь из развалин создать и, погрузясь в сладкую меланхолию, рухнулся со стеною и от высот до основания и катяся по ней и меж ней – немного измял себе голову и руки, и ребра, и ноги…».

Превратившись в калеку, великий архитектор прожил еще около двух лет. Он умер, не успев восстановить свое детище. Здание было восстановлено только через семь лет французским архитектором Антоном Модюи.

Директор столичных Императорских театров, А. Л. Нарышкин.

Автор проекта реконструкции Большого театра в 1836 г., А. К. Кавос.

Отстроенный практически заново, Большой театр открылся 3 февраля 1818 года. В процессе перестройки общий план здания сохранили, но при этом существенно изменили его пропорции и детали, лишившие театр прежней классической строгости и величия. Из-за тяжеловесности новых форм Большого театра заядлые петербургские театралы стали называть его «комодом». Зато зрительный зал реконструированного театра стал более вместительным. В нем теперь насчитывалось пять ярусов, и он поражал не своей прежней классической красотой, а броской позолотой архитектурных деталей, театральных помещений.

Петербургский Большой театр. Гравюра начала XIX в.

Новый голубой цвет шелковой и бархатной обивки кресел заменил прежние теплые малиновые тона. В первые годы эксплуатации театрального помещения зрителей постоянно раздражали недоработки зодчих, допустивших существенную ошибку в конструкции купола здания, дававшего при прохождении спектаклей «почти бесконечное эхо». Правда, в 1835 году этот архитектурный брак ликвидировали, частично переделав купол.

В 1836 году Большой театр реконструировали по проекту архитектора А. К. Кавоса. Из отчета дирекции Императорских театров за этот год следует, что «от прежнего здания остались одни только стены, все остальное сделано вновь». Темп перестроечных работ для того времени оказался довольно высоким – реконструкция театра продолжалась всего семь месяцев.

Зрительный зал Большого театра. Гравюра начала XIX в.

В процессе капитальной перестройки Большого театра по собственному оригинальному проекту архитектор А. К. Кавос все свои усилия направил на то, чтобы создать более технически усовершенствованный театр. Зрительному залу зодчий придал форму более выгодную для обозрения сцены. Число лож и кресел было увеличено. Убрав колонны, Кавос значительно улучшил не только обзор сцены, но и акустику. Для улучшения резонанса плафон над залом был опущен на два метра. Ярусы украсили золоченой резьбой. Мебель для театра изготовила мастерская Гамбса. На сцене впервые установили металлический пожарный занавес, а над ним укрепили большой резервуар, доверху наполненный водой.

Теперь в зале насчитывалось 515 мест в партере, 16 лож первого яруса, 28 лож бельэтажа и второго яруса, 32 ложи в третьем и четвертом, 4 ложи в пятом и 50 мест в шестом ярусе. Светло-серая окраска стен создавала мягкий переход к белым барельефам лож с позолоченной резьбой и бархатной малиновой драпировкой. Императорская ложа разделялась четырьмя кариатидами на три отделения, украшенные драпировками из расшитого золотом малинового бархата. В центральном фойе театра установили статуи, два больших трюмо в рамах из искусственного мрамора.

После отделки фасада театр стал выше, на нем появились круглые окна. Восемь выходов позволяли публике быстро покинуть театр.

Торжественное открытие реконструированного зрительного зала состоялось 26 октября 1836 года первым представлением оперы «Жизнь за царя». Зрители восхищенно встретили творение великого русского композитора. Определенную торжественность премьере придавала и новая архитектура зрительного зала, поражающая своей роскошью и блеском отделки.

В соответствии с инструкцией 1800 года при продаже билетов в первые два яруса предпочтение отдавалось «генералитету», в ложи остальных ярусов, кресла, партер и верхнюю галерею билеты давались приходящим по порядку их за оными».

Позже сложилась негласная традиция: первые два яруса лож и 10 рядов кресел занимала великосветская публика, ложи третьего яруса предназначались для семей средних чиновников, а партер заполнялся средними чиновниками, литераторами, художниками, учителями, студентами и купеческой просвещенной молодежью.

Парадиз (раек, галерка) являлся традиционным местом представителей «низшего» столичного сословия – приказчиков, ремесленников, писцов и лакеев.

Как и прежде, в Большом театре проводили бенефисы отдельных актеров, планировались театральные постановки, требующие сложных сценических эффектов (по ходу спектакля на сцене блистали молнии, разгорался пожар и т. д.).

Зрителей особенно изумляли прекрасные декорации и «механизация театрального действа». На сцену в спектакле мог вдруг выйти механический слон, как «живой, поворачивая глаза и размахивая хоботом»; герои спектаклей меняли обличье прямо на глазах у публики.

Начиная с 1836 года на сцене Большого театра преимущественно ставились балетные и оперные спектакли. Лишь изредка давали здесь водевили с драматическими актерами и юбилейные торжественные спектакли драматической труппы столицы.

Изменение репертуара отразилось на составе зрителей, хотя он по-прежнему оставался довольно пестрым. В 1844–1847 годах столичная «Литературная газета» периодически уточняла характер публики этого театра: «В бельэтаже и первом ярусе теперь располагается „высший круг“, во втором ярусе кресла занимает купечество и среднее чиновничество. В третьем и четвертом – служащие помельче, в том числе приобретшие ложу в складчину. Разделенный на галерею „амфитеатр и парадиз“ являются в наше время „исключительным владением простого народа“».

Однако и в этот раз театр просуществовал сравнительно недолго. В ночь на 26 января 1859 года его здание вновь сгорело почти полностью.

Восстановленный после пожара «Большой» стал, в основном, использоваться для гастрольных выступлений иностранных трупп и перестал быть главным театром столицы. В 1891 году его закрыли. Участок, на котором он находился, отвели под строительство первого в России высшего музыкального учебного заведения – Консерватории. По проекту архитектора В. В. Николя стены Большого театра в значительной степени были снесены, и лишь часть их оставили и встроили в новое консерваторское здание. Таким образом закончил существование первый музыкальный театр России – уникальный центр русской театральной культуры и родоначальник двух других, не менее знаменитых театров города – Мариинского театра оперы и балета и Консерватории им. Н. А. Римского-Корсакова.

12 ноября 1896 года стало торжественной датой в истории Петербургской консерватории. Вечером здание осветилось сотнями огней. К парадному входу подъезжали экипажи, шли люди. Городское торжество по случаю открытия Консерватории началось выступлением председателя дирекции Петербургского Императорского русского музыкального общества Цезаря Кюи, а завершилось увертюрой Антона Рубинштейна, написанной для этого дня.

Директор Петербургской консерватории А. Г. Рубинштейн.

В своей «Автобиографии» директор столичной Императорской консерватории Антон Григорьевич Рубинштейн написал, что он и его коллеги «остановились на мысли создать такое в России учреждение, из которого выходили бы музыканты с дипломом свободного художника, подобно тому, как Академия художеств выпускает из своих недр живописцев, скульпторов и архитекторов».

Государственный секретарь А. А. Половцев, имевший привычку следить за событиями столичной жизни и отмечать их в своем знаменитом дневнике, между прочим, записал после посещения торжественной церемонии открытия Консерватории на Театральной площади: «Рубинштейн объясняет мне, что подаренный консерватории Большой театр слишком мал, потому что Рубинштейн считает необходимым иметь в здании консерватории одну залу на 2 тыс. слушателей, одна на 800, и одна на 300, 52 класса, не говоря о квартирах служащих…».

В марте 1889 года комиссия по перестройке Большого театра отдала предпочтение проекту инженера-архитектора Владимира Владимировича Николя, сумевшего не только разместить Консерваторию с ее классами и Малым концертным залом в старых стенах Большого театра, но и дополнительно пристроить к нему новые, довольно вместительные помещения. Для пристройки выделили участок земли в 645 квадратных саженей со стороны площади, выходивший к Торговой улице (ныне Союза печатников).

Окончательно проект сооружения Консерватории утвердили 6 февраля 1892 года. 14 июня состоялось торжество по случаю закладки здания. По обычаю, в основание будущей консерватории заложили бронзовую доску с датой закладки и именами основных строителей. Рабочим раздали в подарок красные рубахи и угостили праздничным обедом, на котором архитектор В. В. Николя обратился к ним с речью и здравицей в честь строителей.

В процессе строительства «для избежания сырости и проникновения воды в период наводнений» подвальные отсеки здания забили глиной и зацементировали.

Для звукоизоляции классов устроили двойные перекрытия между этажами и звуконепроницаемые перегородки между учебными помещениями. Кирпичные стены обоих концертных залов для лучшего резонанса специально обшили еловыми досками, а потолки собирали из кленовых деревянных щитов.

На Санкт-Петербургском металлическом заводе для Большого зала Консерватории вместо деревянных рам изготовили металлические. Перила для консерваторских лестниц поставил известный столичный завод «Сан-Галли».

Окончательная стоимость всех строительных работ при возведении Консерватории составила 1 978 390 рублей. Вместо запланированных трех лет они продолжались семь.

Консерватория с ее учебными классами и Большой зал представляли собой единое монолитное сооружение с двумя главными фасадами. Главный фасад Консерватории обращен на север, к Офицерской улице, а главный фасад Большого зала – на юг к Торговой улице. Западный и восточный фасады нового музыкального учебного заведения смотрят, соответственно, на Мариинский театр и жилую застройку Театральной площади.

Театральная площадь. Большой концертный зал Консерватории. 2006 г.

В целом здание Санкт-Петербургской Императорской консерватории выглядело значительно и довольно сдержанно, с декором в духе итальянского Возрождения. Ее учебные классы были рассчитаны на 654 студента.

Величественный главный фасад Консерватории, представленный автором проекта В. В. Николя в классических ордерных формах, обработан рустом. Его центр зодчий выделил четырехколонным портиком ионического ордера и завершил треугольным фронтоном с барельефом. На нем изображены крылатые фигуры Слав в развевающихся одеждах и лира с ветвями лавра. Боковые части главного фасада декорированы пилястрами ионического ордера, объединяющими два верхних этажа. Общую композицию, увенчанную аттиками, украшают мраморные балконы, разнообразные по рисунку наличники окон и сандрики. Лепной фриз, опоясывающий фасад в его верхней части, составлен из гирлянд цветов и музыкальных инструментов, перевязанных лентами, отражающих функциональное назначение здания.

В 1912 году Главный фасад Большого зала был несколько изменен и в таком виде дошел до наших дней. Оформлен он довольно сдержанно. В основном его украшают пилястры ионического ордера. Царский подъезд, смещенный несколько вправо, сохранив прежние размеры, изменил свое оформление. Его выделили колоннами ионического ордера и треугольным фронтоном. Во внутреннем поле фронтона (тимпане) – две лепные женские фигуры с лирами.

В конце XIX века Большой зал выглядел более богато и представительно. Публика поднималась в зрительный зал по трем красивым лестницам. В партер вела роскошная лестница из ревельского мрамора с расходившимися маршами. Ее стены расписали «под рустик» и имитировали каменную кладку. Широкие мраморные марши, двухъярусная обходная галерея с прочной колоннадой ионического ордера и балюстрадой создавали у публики праздничный настрой. Парадную лестницу перекрыли сомкнутым сводом с фризом вокруг него, украшенным масками трагедии и букраниями – стилизованными бараньими головами. Стены галереи членились пилястрами коринфского ордера, их завершал классический антаблемент. Стенные панно украсили лепными рамами. Убранство галереи дополняли хрустальные люстры и светильники. Арки обходной галереи связывали пространство парадной лестницы с хорами, служившими фойе для зрителей балкона. На них входили по двум боковым лестницам.

Большой зал Консерватории имел вытянутую прямоугольную форму. Партер насчитывал 30 рядов кресел, 10 рядов стульев и 20 лож, включая главную ложу – императорскую. Балконы Большого зала вмещали 400 человек. Сцена отделялась от зала порталом и могла иметь трехцветное освещение.

В отделке зала преобладали мотивы эпохи Возрождения. Стены были оформлены пилястрами коринфского ордера, между которыми выделялись арочные ниши, соответствовавшие очертаниям оконных проемов на фасаде. В центр каждой ниши вписывался изящный лепной барельеф в форме полного круга. Барельефы лож партера и балкона украшала лепка с растительными мотивами и изображениями лиры. Большая хрустальная люстра дополняла убранство зала.

Праздничность помещения подчеркивалась позолоченной резьбой вокруг панно, блеском хрусталя большой люстры. При открытии Консерватории в Малом концертном зале установили орган, доставленный в Петербург из Дрездена. В 1961 году, после реставрационных работ Малого зала, этот орган заменили новым, чехословацкой фирмы «Ригер», с пятьюдесятью семью регистрами, четырьмя ручными и одной ножной клавиатурами.

Ныне существующее оформление фасада Большого зала и его интерьера было выполнено в 1912 году по просьбе столичного архитектора Т. Я. Бардта.

Ранее, в 1911 году, дирекция Русского музыкального общества возбудила ходатайство о перестройке Большого зала Консерватории. Публика и специалисты жаловались на его неудовлетворительную акустику. Журнал «Театр и искусство» тогда довольно язвительно писал: «Позаботились щегольнуть шикарной лестницей, лепными украшениями на стенах и расписными потолками и упустили из виду акустику. Вообразите себе только сцену, величиной с чайное блюдечко, и театральный зал узенький и длинный, как огромный коридор, в котором никакая акустика немыслима». И действительно, сцена зала была мала. Видимость с балкона и отдаленных мест – неудовлетворительная. Да и сам творец Большого зала, зодчий В. В. Николя, в записке, датированной 1897 годом, с сожалением отмечал: «Хотя первоначально зал предполагался для ученических спектаклей, однако уже впоследствии, во время производства работ, когда стены были уже выведены, по требованию высоч. утвержд. комиссии по перестройке Большого театра для потребностей С. – Петербургской консерватории, были устроены боковые балконы и ложи, а также расширена, насколько возможно, арка сцены и сделаны своды над зрительным залом. Несомненно, что если бы эти требования были заявлены своевременно, залу можно было бы придать более отвечающий по всем требованиям вид».

Автор проекта перестройки Большого зала столичной Консерватории, архитектор Т. Я. Бардт с супругой.

Выпускник Академии художеств 1903 года архитектор Т. Я. Бардт представил проект перестройки Большого зала, который был дешев и давал возможность завершить работы в один строительный сезон.

Новый зал зодчий предполагал превратить в трехъярусный, расширить площадь сцены и устроить удобное фойе, присоединив часть территории Театральной площади со стороны Торговой улицы.

Академия художеств одобрила проект архитектора, но при этом рекомендовала в убранстве зала «придерживаться, по возможности, большей простоты и в линиях, не подчеркивать крупными мотивами архитектурные формы, не делать пилястров, а по возможности убрать стены и арки легкими тягами и орнаментами».

13 ноября 1912 года члены Петербургского общества архитекторов, осматривая новый зрительный зал, отметили его превосходство над первым. Вместимость зала теперь составляла 1935 мест (876 – в партере, 176 – в боковых частях и ложах первого яруса, 296 – на балконе, 110 – в боковых частях второго яруса, 363 – в амфитеатре, 112 – в боковых частях и ложах третьего яруса и 12 – в литерных ложах четвертого яруса). Вместо 40 рядов кресел оборудовали 24.

Ярусы в новом зале теперь расположились по наклонной линии к сцене.

Архитектор укоротил зал, приблизил зрителей к сцене и увеличил ее площадь вдвое. Площадка для оркестра в новом варианте могла автоматически опускаться и подниматься.

К своему 50-летию Консерватория получила новое, улучшенное помещение Большого зала.

При открытии учебного корпуса Консерватории в ее здании насчитывалось тридцать пять классов, Малый концертный зал, библиотека, церковь и квартиры для служащих.

Сегодня мало кто знает, что при Санкт-Петербургской Императорской консерватории в 1896 году на средства, завещанные действительным статским советником Викулиным, устроили церковь во имя Рождества Пресвятой Богородицы. Храм освятили в 1896 году. В начале 1922 года его закрыли, а помещение, которое он занимал в здании Консерватории, перестроили.

Интерьеры основного здания Консерватории практически не изменились со времен постройки здания. Малый зал расположен на третьем этаже учебной части и оформлен довольно выразительно. Он декорирован в манере раннего классицизма и рококо. Его стены украшают пилястры коринфского ордера и панно с лепными сплетениями цветочных гирлянд и музыкальных инструментов, обвитых бантами. С общим декором зала гармонирует роспись потолка, выполненная художниками А. Рябушкиным и В. Беляевым. На центральном панно изображена женская фигура в белой одежде, с венком на голове и лирой в руках. Крылатые гении в хитонах грациозно парят в воздухе, поддерживая гирлянды цветов.

В первом российском высшем музыкальном учебном заведении преподавали крупнейшие русские композиторы – Н. А. Римский-Корсаков, А. К. Лядов, А. К. Глазунов и другие известные музыканты.

Выпускниками консерватории в разные годы являлись: П. И. Чайковский, А. К. Лядов, А. К. Глазунов, А. С. Аренский, Б. В. Асафьев, Д. Д. Шостакович, Е. А. Мравинский, А. В. Гаук, В. С. Софроницкий и многие другие знаменитые музыкальные деятели России.

Ректор Консерватории А. К. Глазунов.

По обеим сторонам здания Петербургской консерватории теперь возвышаются памятники М. И. Глинке (авторы Р. Р. и А. Р. Бах) и Н. А. Римскому-Корсакову (авторы В. Я. Боголюбов, В. И. Интан, М. А. Шепелевский). Бронзовая фигура композитора М. И. Глинки поднята на четырехметровый профилированный пьедестал из красного гранита, на котором высечены названия его лучших произведений. Памятник Н. А. Римскому-Корсакову установлен на постаменте из валаамского полированного гранита. Интересно отметить, что памятник основоположнику русской оперы – композитору М. И. Глинке первоначально был установлен посреди улицы Глинки, где сейчас проходят трамвайные линии. Поскольку это затрудняло движение транспорта на оживленной городской магистрали, памятник передвинули к главному фасаду Большого зала.

25 ноября 1892 года Городская дума приняла решение назвать именем Глинки Никольскую улицу, по сторонам которой располагались Мариинский театр и здание новой Консерватории. Одновременно с этим постановлением Русское музыкальное общество выступило с инициативой установки памятника, приурочив его закладку к 100-летию со дня рождения М. И. Глинки – 20 мая 1903 года.

Специальная комиссия признала наиболее целесообразным установить монумент русскому композитору на Театральной площади, на пересечении двух улиц – Глинки и Торговой, расположив памятник спиной к Никольскому собору, а лицом к площади, оперному театру и Консерватории. Считали, что при таком положении монумент станет своеобразным связующим звеном между этими историческими зданиями.

Объявленный всероссийский сбор средств на возведение памятника превзошел все ожидания. В комиссию поступило несколько десятков тысяч рублей.

В результате конкурса, в котором участвовали известные скульпторы и молодежь, первую премию завоевал молодой скульптор Н. А. Андреев, однако после многодневных обсуждений комиссия все же отдала предпочтение представленной модели академика Р. Баха. В его варианте монумента преобладали стремления к портретному сходству и детализации. В трактовке фигуры композитора, отлитой из темной бронзы, отсутствовали значительность, обобщенность, столь необходимые столичному монументу. Стоявшая на пьедестале скульптура несколько терялась в центре Театральной площади.

Тем не менее горожане восприняли установку памятника М. И. Глинке как хвалу отечественному музыкальному искусству.

Памятник М. И. Глинке. 2006 г.

При торжественном открытии памятника, после речей многочисленных депутаций и выступления ректора Консерватории А. К. Глазунова, оркестр и хор под управлением Э. Ф. Направника исполнили кантату ученика Глинки М. А. Балакирева.

Газета «Новое время» отмечала, что «Открытие памятника композитору М. И. Глинке являет собой поворот русской истории, когда должен наконец заговорить доселе безмолвный народ. Создавалась новая Россия – и к ней уже обращается новый гранитный Глинка».

Впоследствии, в период реконструкции улицы Глинки в 1925 году, монумент пришлось перенести в сторону от новой трамвайной линии, на озелененную площадку между Консерваторией и домом Мордвинова. В настоящее время памятник, установленный на низком пьедестале, окруженный зеленью разросшихся деревьев, смотрится привычно и естественно вблизи Большого зала Консерватории.

Памятник Н. А. Римскому-Корсакову. 2006 г.

30 ноября 1952 года в сквере напротив здания Ленинградской консерватории установили монумент композитору Н. А. Римскому-Корсакову. Среди деятелей отечественной культуры и искусства, музыкантов и литераторов на торжественной церемонии присутствовал внук Николая Александровича, преподаватель Консерватории и композитор Г. М. Римский-Корсаков. Перед собравшимися предстала бронзовая фигура композитора, склонившегося над партитурой, лежащей у него на коленях. С теплыми и проникновенными словами на торжестве выступили композиторы Ю. А. Шапорин и В. П. Соловьев-Седой.

Памятник воспринимается в гармоническом единстве с фасадом Санкт-Петербургской консерватории, носящей имя великого композитора. Прекрасным фоном памятнику в весеннее время служат белые свечки цветущих каштанов.

В Большом и Малом залах Консерватории, выстроенной на месте Большого театра, давались симфонические и камерные концерты, нередко с благотворительной целью.

После открытия Большого зала в нем работал новый оперный коллектив Театра музыкальной драмы (1912–1919), возглавляемый И. Лапицким. Он организовал товарищество на паях по примеру Московского Художественного театра. Позже товарищество было преобразовано в акционерное предприятие, что повлияло на репертуар театра. Наряду с постановками «Евгения Онегина», «Кармен», «Бориса Годунова», «Нюренбергских мейстерзингеров» появлялись и слабые спектакли. Однако лучшие постановки этого театрального коллектива пользовались огромным успехом и даже иногда позволяли молодому театру конкурировать с императорским – Мариинским.

В столичной Консерватории – в этом мире высокого искусства, происходили события, связанные с искусством, по традиции считающимся легким. Так, в апреле 1902 года прославленная исполнительница опереточных партий, любимица столичной публики, королева романса Анастасия Вяльцева решила выступить в оперной партии Кармен. Ее появление на сцене Большого концертного зала консерватории было встречено овациями поклонников и возмущенными отзывами критиков, блюстителей чистоты оперного жанра. Петербургский журнал «Театр и искусство», в частности, писал, что «артистка обнаружила прекрасный голос, но пела робко и неуверенно из-за сверхъестественного волнения, в которое ее не могла не повергнуть атмосфера предустановленной враждебности».

А. Д. Вяльцева.

В 1909 году Большой зал наполнила непривычная для Консерватории публика. На ее сцене тогда прошел «первый в Петербурге Олимпийский праздник» – так восторженно писали столичные газеты. Зрители разразились громом оваций, когда Иван Заикин, чемпион России по тяжелой атлетике, поднял стальной рельс с двадцатью людьми. В 1912 году в прессе появилось сообщение о необычной премьере в Консерватории: «Обществом любителей древнееврейского языка поставлена будет опера „Самсон и Далила“, музыка Сен-Санса, в первый раз на библейском языке». Опера разучивалась под руководством капельмейстера Л. Компанейца.

И. М. Заикин.

Эстафету Большого зала подхватил и Малый зал. В его репертуар стали включаться спектакли, далекие от «академического» искусства.

Осенью 1915 года в Малом зале состоялся концерт, в котором выступления знаменитых артистов российского балета перемежались цыганскими романсами в исполнении Юрия Морфесси и хора цыган Алексея Шишкина.

В первую годовщину Октября в Большом зале прошел спектакль «Мистерия Буфф» В. Маяковского в постановке Всеволода Мейерхольда.

15 февраля 1919 года в помещении Большого зала Консерватории трагедией Шиллера «Дон Карлос» открылся первый советский драматический театр, организованный при участии М. Горького, А. Блока и М. Андреевой, задуманный как театр больших страстей и революционной патетики.

А. Премацци. Театр-цирк. 1849 г.

В 1922 году Консерватория приступила к созданию оперной студии, сыгравшей огромную роль в практике студентов и выпускников.

До середины XIX века часть Театральной площади, примыкающая к Крюкову каналу, не была застроена. В 1844 году на гастроли в Петербург приехала из Рима цирковая труппа антрепренера и артиста Гверра, который получил разрешение на строительство здесь деревянного цирка. Выступление популярных цирковых артистов вначале пользовалось у публики огромным успехом. Власти столицы покровительствовали труппе и во всем ее поддерживали. Воспользовавшись этим, Гверра сумел получить разрешение на постройку казенного каменного цирка на месте деревянного. Проектировать здание поручили архитектору Альберту Катариновичу Кавосу. 25 апреля 1849 года строительной комиссией был принят план цирка с прямоугольником центрального здания и двумя боковыми пристройками конюшен, представлявший собой композицию в форме креста.

Однако со временем интерес петербуржцев к однообразным цирковым представлениям пропал. Уже к осени 1851 года цирковые представления практически прекратились. В здании цирка начали ставиться драматические спектакли.

В ночь на 26 января 1859 года в здании возник пожар, после которого остались лишь каменные стены, сводчатые перекрытия коридоров и лестницы. По указу Александра II, театр был восстановлен архитектором А. К. Кавосом и 2 октября 1860 года в Петербурге, вместо театра-цирка, постановкой оперы М. И. Глинки «Жизнь за царя» открылся новый Мариинский оперный театр, названный так в честь жены российского императора.

Мариинский театр. 1915 г.

Мариинский театр, построенный «по всем правилам оптики и акустики», являлся, по отзыву дирекции Императорских театров, «сооружением с наилучшими условиями резонанса. Его стены обили очень тонкими досками, а потолок отражал звук без утраты».

Здание Мариинского театра не без оснований претендовало на право считаться одним из лучших театров Европы. Оно сочетало в себе роскошное убранство зрительного зала с новейшим техническим оборудованием сцены. Партер и пять ярусов вмещали 1600 кресел. Белые ложи украшала золоченая лепнина. Бархатная обивка и тяжелый шелк портьер были голубого цвета. Рисунок занавеса представлял античный храм со статуей Аполлона в центре, окруженный увитой розами и поддерживаемой амурами рамкой. Голубизну занавеса контрастно оттенял малиновый бархат свисавших по бокам драпировок. Перед началом спектакля зал сверкал огнями большой хрустальной люстры. Устройство сцены предусматривали нужды балетных спектаклей. Покато сбегавший к рампе планшет из крепкого эластичного дерева был вполне удобен для танца. При этом в нем смонтировали приспособление для продвижения по сцене изображений плывущих лодок, лебедей и двигающихся колесниц. Из специальных реек монтировались экзотические сады и сказочные леса. В люки сцены могли проваливаться или из них возникать фантастические персонажи балетных сказок. На колосниках располагалась сложная система подвесных люлек для полетов через сцену кордебалетных сильфид. Из глубины сцены по ходу театрального действа мог взметнуться мощный цветной фонтан, подсвеченный осветительными приборами.

План Мариинского театра. Начало XX в.

Правда, своим местоположением Мариинский театр похвастаться не мог. Его тылы были плотно прижаты к набережной Крюкова канала.

На сцене Мариинского театра ставились произведения выдающихся русских композиторов М. И. Глинки, М. П. Мусоргского, Н. А. Римского-Корсакова, П. И. Чайковского и др. В 1900-х годах в театре выдвинулась блестящая плеяда оперных артистов, мастеров русской реалистической вокальной школы, таких как Ф. И. Шаляпин, И. В. Ершов. На его подмостках танцевали замечательные артисты – А. П. Павлова, Т. П. Карсавина, М. Ф. Кшесинская, В. Ф. Нижинский и иные талантливые представители русской балетной школы.

Кировский театр. 1975 г.

В 1920 году бывший Императорский Мариинский театр был переименован в Государственный академический театр оперы и балета, в 1935 году ему было присвоено имя С. М. Кирова.

В годы Великой Отечественной войны вражеские бомбы и снаряды нанесли театру серьезный ущерб. 19 сентября 1941 года в правое крыло здания попал фугас, в результате обрушилась кирпичная кладка стен и сводов, сильно пострадали сцена, зрительный зал, сместился в сторону тяжелый противопожарный занавес.

Вид с моста Декабристов. Слева здание Кировского театра. 1955 г.

Враг еще стоял под стенами Ленинграда, когда голодной зимой 1942 года специалисты принялись составлять проекты сметы ремонтно-восстановительных работ этого старейшего театра. Летом 1943 года военные строители пришли на объект «Театр им. С. М. Кирова». К концу года их усилиями были восстановлены стены, перекрытия и кровля здания. Затем группа воспитанников недавно созданного в блокадном городе архитектурно-художественного училища начала реставрацию золоченого декора и живописного плафона зрительного зала. К осени 1944 года здание театра было полностью восстановлено, и 1 сентября, по традиции оперой М. И. Глинки «Иван Сусанин», в городе был вновь открыт театральный сезон.

Руководитель декоративных мастерских Кировского театра С. А. Евсеев.

Кстати, в тяжелые дни войны и блокады для нужд фронта работали не только крупные промышленные заводы Ленинграда, но и предприятия легкой, пищевой промышленности, промкомбинаты, артели, институты и даже учреждения культуры. Подчас для этого изыскивались самые неожиданные возможности. Декоративные мастерские Кировского театра изготовляли и отправляли на фронт бутафорские пушки, танки и самолеты, с успехом использовавшиеся для обмана противника, который безуспешно тратил боеприпасы на уничтожение мнимых артиллерийских и танковых позиций, а также ложных полевых аэродромов и авиационных баз.

В начале сентября 1941 года, когда вокруг Ленинграда смыкалось кольцо вражеской блокады, в декоративные мастерские театра, которыми тогда руководил талантливый скульптор и замечательный художник-декоратор С. А. Евсеев, автор памятника В. И. Ленину у Финляндского вокзала, пришла группа военных во главе с начальником инженерного управления Ленинградского фронта подполковником Б. В. Бычевским. От имени командования он попросил Сергея Александровича срочно приступить к производству деревянных танков. Заказ был принят, и производство фанерных бронемашин началось. Их делали в мастерских театра на улице Писарева, с соблюдением точных размеров и цвета настоящих боевых машин. Расставленные на ложных боевых позициях Ленинградского фронта евсеевские деревянные танки неоднократно подвергались массированным ударам вражеской авиации и артиллерии.

Памятник В. И. Ленину у Финляндского вокзала. Скульптор С. Евсеев, архитекторы В. Щуко и В. Гельфрейх.

Через несколько дней после этих событий командование Ленинградским фронтом принял на себя Г. К. Жуков, который вызвал для доклада подполковника Бычевского. В своих военных мемуарах генерал-лейтенант Б. В. Бычевский вспоминал детали этой памятной беседы с командующим: «…Жуков слушал мой доклад, не задавая вопросов. Потом повернулся спиной и, ни слова не говоря, стал рассматривать большую схему обороны города, прикрепленную к стене.

– Что за танки оказались в районе Петро-Славянки? – неожиданно спросил он, опять повернувшись ко мне и глядя, как я складываю в папку карты. – Чего прячешь, дай-ка сюда! Чушь там какая-то…

– Это макеты танков, товарищ командующий, – показал я на карте условный знак ложной танковой группировки, которая бросилась ему в глаза. – Пятьдесят штук деревянных макетов сделано в мастерской Кировского театра. Немцы дважды их бомбили…

– Дважды, – насмешливо перебил Жуков. – И долго там держишь эти игрушки?

– Два дня.

– Дураков среди немцев ищешь! В третий раз они тебе туда тоже деревяшки вместо бомб сбросят…

Жуков был прав. Он приказал сегодня же ночью переставить макеты на новое место и изготовить еще сто штук. Я доложил, что мастерские театра не успеют сделать столько за одну ночь. Тогда командующий так посмотрел на меня, что я сразу понял – сомнений, неуверенности Г. К. Жуков не признает. Последовало совсем короткое, но очень выразительное предупреждение о том, что если его приказ не будет вовремя выполнен, то не только я пойду под суд… В ту памятную ночь саперы и работники декоративных мастерских Кировского театра оперы и балета не сомкнули глаз. Задание командующего было выполнено».

Командующий Ленинградским фронтом Г. К. Жуков.

Деревянные танки стали только частью военного заказа командования Ленинградского фронта (художники шутили: танки в Ленинграде делает Кировский завод и Кировский театр). В мастерских Кировского театра стали также изготовлять корпуса для настоящих мин из папье-маше и камуфляжную сетку для укрытия стратегических объектов блокадного Ленинграда.

Оставшиеся в блокированном городе артисты и музыканты Мариинки и преподаватели Консерватории несли постоянные дежурства на крышах этих известных всему миру зданий.

Ольга Федоровна Берггольц вспоминала: «Мне хотелось попросить композитора Шостаковича рассказать по радио о работе над новой симфонией. Я шла к нему в тот день, когда на городских стенах были расклеены воззвания „Враг у ворот города“. Профессора Шостаковича она застала в полной форме бойца противовоздушной обороны. Вежливо сняв каску в присутствии дамы, он извиняющимся голосом сказал, что торопится на свой пост № 5 на крыше здания Консерватории: «Простите, сейчас я не смогу рассказать Вам о симфонии. Я позвоню сегодня после своего дежурства». В радиокомитет Ольга Федоровна возвращалась по улице Декабристов под яростный аккомпанемент сирены, извещающей жителей Коломны о воздушной тревоге. Кстати, о Седьмой симфонии в блокадном Ленинграде впервые написал не музыковед, а поэтесса Ольга Берггольц, которая восприняла ее как гражданский подвиг композитора-патриота.

О. Ф. Берггольц.

Проходят годы, неумолимое время стирает из памяти людей подробности прошедших эпох, наполненных потрясениями и историческими событиями. Облик Театральной площади неузнаваемо изменился, но в нашем сознании она запечатлелась привычным и непреложным символом исторического образа Петербурга, и поэтому кажется, – такой она была всегда. Более двух веков радует петербуржцев ансамбль Театральной площади, свидетель многих человеческих судеб, ярких театральных спектаклей и великих страстей. Многое кануло в Лету, но и теперь, бывая здесь поздним вечером, когда гаснут огни Консерватории и Мариинского театра и все здания становятся немного угрюмыми и таинственными, кажется, что стоит только более внимательно взглянуть на старую площадь – и увидишь, как сквозь настоящее проступают трогательные черты далекого прошлого, как из небытия восстает Каменный театр и расплывчатые очертания ансамбля бывшей Карусельной площади в Коломне.

НА ПЕРЕКРЕСТКЕ СОБЫТИЙ И СУДЕБ.

Смена исторических эпох отразилась на облике не только Театральной площади в целом, но и расположенных на ней отдельных зданий.

В конце XVIII – начале XIX веков на площади возвели несколько новых каменных жилых зданий в стиле барокко.

В непосредственной близости от Крюкова канала в те времена построили два трехэтажных дома (№ 16 и № 18) с красивыми треугольными фронтонами. Заметим, что последний из них прекрасно сохранился до наших дней. Его второй фасад выходил непосредственно на набережную канала, и поэтому жилое здание официально числилось под № 18/10.

На планах Санкт-Петербурга 1806 года вместо двух деревянных строений, ранее расположенных на этом земельном участке от Никольской улицы до набережной Крюкова канала, четко зафиксированы два новых каменных дома-близнеца. Окна второго этажа зданий украсили сандриками, а общий декоративный эффект обоих строений усилили балконами на гранитных кронштейнах с коваными ажурными решетками из переплетающихся колец.

Более чем за двести лет эти дома вместили в свою биографию героические и трагические, счастливые и горькие страницы истории нашего города, судьбы его жителей, пытливой мысли, высоких устремлений духа и надежд.

Они стали своеобразными посредниками между людьми, жившими здесь ранее, и сегодняшним поколением горожан. Эту двухвековую эстафету передают не только здания, но и жильцы, оставляющие в их стенах частицу своей истории.

Замечательно образно сказал поэт Всеволод Рождественский:

Говорят, у домов, долго живших на свете, Человечьи порой выступают черты, Все, кто жил в них, в тоске и тревоге Иль в заветные, солнцем согретые дни, Хоть частицу души оставлял на пороге, Там, где дышат, казалось, лишь камни одни.

Ему вторит Вадим Шефнер, столь проникновенно писавший о домах нашего прекрасного города:

Тая всю явь, что мимо них текла, Все отраженья давних поколений, Как занавешенные зеркала, Стоят фасады городских строений. Когда-нибудь изобретут прибор: Направив луч на здание любое — На особняк, на крепость, на собор, — Мы прошлое увидим перед собою. Мы краску на стене за слоем слой Начнем листать, чтобы смогли открыться Присыпанные пеплом и золой Империи забытые страницы…

За прошедшие годы дом № 16 на Театральной площади неоднократно перестраивался и изменял свой внешний облик, но его соседа время пощадило, и он дожил до наших дней в первозданной красоте.

Оба жилых здания в начале XIX века принадлежали Анненковой, были официально приписаны ко 2-й Адмиралтейской части города и числились под № 221.

К. Я. Афанасьев. Портрет Ф. Н. Глинки. 1828 г.

В соответствии с официальным проектом реконструкции дома № 16, утвержденным 18 апреля 1875 года, архитектор А. Кракау надстроил его четвертым этажом и при отделке наружного фасада использовал элементы декора, типичные для итальянской архитектуры эпохи Возрождения, поклонником и знатоком которого всегда считался этот столичный зодчий: лепные растительные гирлянды, большие овальные медальоны, лучковые сандрики над окнами и т. п. С этим жилым домом связаны весьма интересные исторические события и происшествия. Кто только не поднимался по его ступеням. Помнят они гордых вельмож, известных военачальников, бравых офицеров, героев 1812 года, декабристов и столичных красавиц.

В 1820-х годах в доме № 16 жил поэт Федор Николаевич Глинка. Его стихи «Тройка» и «Песнь узника» («Не слышно шуму городского, в заневских башнях тишина…»), положенные на музыку, стали впоследствии популярными песнями. Перу этого талантливого писателя принадлежат также знаменитые мемуары: «Письма русского офицера», «Очерки Бородинского сражения», которые высоко ценил Л. Н. Толстой, используя их в работе над романом «Война и мир». В своих исторических очерках и мемуарных зарисовках Ф. Н. Глинка делится с читателем размышлениями о русской истории, национальном духе, не затронутом «наносными пороками». Федор Николаевич размышлял в своих эссе о состоянии и развитии русской культуры. Он является автором популярной статьи «О природной способности русских к приятным искусствам». Поэт был искренним поклонником русской музыки, являющейся, по его мнению, «отражением музыки народной».

В квартире Глинки регулярно собирались те, кто в 1825 году выступил с оружием в руках на Сенатскую площадь.

Ф. Н. Глинка относился к старшему поколению декабристов и представлял умеренную группировку офицеров – сторонников ограниченной монархии, сочетавших либеральные идеи с религиозностью.

С. Данилин. М. А. Милорадович и Ф. Н. Глинка.

Произведенный в 1802 году в офицеры, он участвовал в войне с наполеоновской Францией 1805–1807 годов. Во время Отечественной войны Глинка служил адъютантом генерала М. А. Милорадовича, благоволившего к храброму и инициативному офицеру.

После окончания войны, назначенный военным генерал-губернатором Петербурга, Милорадович поручил Ф. Н. Глинке заведование своей канцелярией, где кроме прочих повседневных дел вершилось «производство исследований по предметам, заключающим в себе важность и тайну».

В обязанность начальника канцелярии военного генерал-губернатора столицы входило, между прочим, «наблюдение за состоянием умов». Глинка знал обо всех распоряжениях тайной полиции и знакомился по роду своей работы с секретными донесениями ее агентов. Одновременно с этим Федор Николаевич являлся членом «Союза Благоденствия» и по его заданию даже организовал легальные филиалы – вольные литературные и военные общества.

В январе 1820 года в квартире Глинки проходило совещание Коренной думы нелегального Союза Благоденствия, посвященное основным программным вопросам. Его участники пытались определить тогда цели Союза и разработать линию руководства им. На этом заседании присутствовали П. Пестель, М. Лунин, Н. Муравьев, Сергей и Матвей Муравьевы-Апостолы, И. Якушкин, Н. Тургенев, Ф. Толстой, И. Долгоруков, И. Шипов, А. Бригген, П. Колошин, С. Семенов и Ф. Глинка.

М. М. Успенский с оригинала Е. И. Пестель 1813 г. П. И. Пестель. 1929 г.

Инициатором секретного совещания был полковник и командир Вятского полка Павел Иванович Пестель, специально прибывший в Петербург в начале 1820 года. Участник Отечественной войны 1812 года и заграничных походов, он был тяжело ранен в Бородинском сражении и награжден золотой шпагой с надписью «За храбрость». Один из самых активных членов Союза Спасения и деятелей Коренной управы Союза Благоденствия, основатель и вождь Южного общества, Павел Иванович являлся последовательным республиканцем и автором конституционного проекта «Русская правда».

С первых шагов декабристского движения Пестель стал его бессменным руководителем. Незаурядный ум, твердая воля, разностороннее образование, способности организатора и конспиратора, сила убеждения и ясность намеченной цели с самого начала снискали к нему доверие и уважение единомышленников.

Декабрист Н. В. Басаргин писал о нем: «Павел Иванович Пестель был человек высокого, ясного и положительного ума. Будучи хорошо образован, он говорил убедительно, излагал мысли свои с такой логикой, такою последовательностью и таким убеждением, что трудно было устоять против его влияния».

А. С. Пушкин встречался с Пестелем на юге. Вот что поэт записал в своем дневнике после знакомства с ним: «Утро провел я с Пестелем, умный человек во всем смысле этого слова. Мы с ним имели разговор метафизический, политический, нравственный и проч. Он один их самых оригинальных умов, которых я знаю».

На историческом совещании, организованном на квартире Ф. Н. Глинки, полковник Пестель ознакомил членов Коренной думы со своим докладом, в котором были сосредоточены «все выгоды и невыгоды как монархического, так и республиканского правления с тем, чтобы потом каждый член организации объявил свои суждения и свои мнения». Докладчик довольно убедительно продемонстрировал заговорщикам все преимущества республики. Участники совещания единодушно проголосовали за республиканское правление как будущее государственное устройство России. Было тогда принято и историческое решение, что основной силой при государственном перевороте должна стать армия.

Квартиру Глинки выбрали для подобных конспиративных совещаний не случайно: в первом этаже дома Анненковой тогда располагалась «контора адресов» и посетителей было много всегда.

Никита Муравьев на допросе свидетельствовал, что «на квартире полковника Глинки происходило несколько собраний членов Союза Благоденствия». Сам же Федор Николаевич Глинка сообщил после своего ареста следственной комиссии, что «многие из членов так называемого политического отделения, слушая курсы наук, по удобности квартиры его, съезжались к нему, когда трое, когда четверо, заводили разговоры и даже споры о различных системах и формах правления…».

Мемориальная доска на доме № 16, в котором жил декабрист Ф. Н. Глинка.

Однако на самом деле члены тайных обществ встречались в доме № 16 регулярно. Декабрист П. Г. Каховский заявил на допросе, что «познакомился с Рылеевым у Глинки» в начале 1825 года.

Полковник Ф. Н. Глинка был другом А. С. Пушкина. Именно к Глинке, в дом Анненковой, отправился молодой поэт за советом и помощью после беседы в кабинете генерал-губернатора Милорадовича, которому Александр Сергеевич вынужден был давать официальные объяснения в связи с распространением в столице его «крамольных стихов». Полезный совет, данный Пушкину полковником Глинкой, и его заступничество перед генерал-губернатором во многом смягчили суровый приговор императора Александра I, заменившего Пушкину суровую сибирскую ссылку высылкой на юг.

Глинка не принимал непосредственного участия в восстании на Сенатской площади, хотя был там в это время и, не боясь себя скомпрометировать, подходил к мятежникам, разговаривал с Рылеевым и Кюхельбекером.

Через два дня он был арестован и препровожден в Петропавловскую крепость. Ему удалось оправдаться, но 11 марта 1826 года его вновь арестовали по обвинению в правительственном заговоре. В конечном итоге, приказом Главного штаба Федор Николаевич был уволен из армии и переведен на гражданскую службу в Олонецкую губернию. Двадцать лет Глинка прослужил в различных губерниях России, вышел в отставку и поселился в Москве. В 1846 году, запросив III отделение Собственной Его Величества канцелярии, «он получил наконец разрешение на въезд в Петербург. Об этом ему официально сообщил руководитель III отделения граф А. Ф. Орлов, не преминув при этом упомянуть, что в столице Глинка „сможет оправдать оказываемую ему доверенность и будет вести себя прилично его званию“».

В. Ф. Тимм. Русские писатели. 1858 г. Крайний справа в нижнем ряду – Ф. Н. Глинка.

Лишь через два года Федор Николаевич смог воспользоваться этим милостивым и снисходительным разрешением. Он приехал в город весной 1848 года, поселился на Офицерской улице в доме № 36 и прожил в нем несколько месяцев. Шестидесятисемилетний Глинка выглядел маленьким сухоньким старичком, скромным и тихим. На крошечном лице его светилась доброта. В обществе он всегда появлялся при всех своих старых военных наградах, которые обыкновенно хранились у него дома в специальной витрине под стеклом.

В доме № 16 близ Крюкова канала проживала также Авдотья Ильинична Истомина, знаменитая артистка русского балета. С 1816 года она являлась ведущей танцовщицей петербургской балетной труппы. Блистательная балерина стала первой исполнительницей партий в балетных спектаклях на пушкинские сюжеты.

Неизвестный художник. Портрет А. И. Истоминой. Первая четверть XIX в.

В 1840 году один старый петербургский театрал писал: «У нас был первый в мире хореограф, у нас был Дидло…». Великий мастер спектаклей, Шарль Луи Дидло воспитал целую плеяду замечательных российских танцовщиц. Лучшей ученицей Дидло была Авдотья (Евдокия) Ильинична Истомина. В первой главе «Евгения Онегина» Пушкин создал бессмертный образ этой балерины:

Блистательна, полувоздушна, Смычку волшебному послушна, Толпою нимф окружена, Стоит Истомина; она, Одной ногой касаясь пола, Другою медленно кружит, И вдруг прыжок, и вдруг летит, Летит, как пух от уст Эола, То стан совьет, то разовьет, И быстрой ножкой ножку бьет.

Петербург александровского времени был богат происшествиями, по которым вполне можно создавать повести, полные приключений и страстей, блистательных героев и мрачных эпилогов. В 1817 году недавний лицеист Александр Пушкин был потрясен трагической развязкой интриги, в которую были вовлечены несколько виднейших фигур веселящегося Петербурга: А. С. Грибоедов, А. И. Якубович, А. П. Завадовский, П. П. Каверин, А. С. Строганова и В. В. Шереметев. В центре драматического события оказалась «первая пантомимная танцовщица» Авдотья Ильинична Истомина, славившаяся среди столичных театралов не только своим искрометным искусством, но и красотой. Вот как описывал ее один из тогдашних балетоманов: «Среднего роста, стройная брюнетка, с огненными черными очами, прикрытыми длинными ресницами, оттеняющими ее прелестное лицо».

Ш. Л. Дидло. Первая четверть XIX в.

Сохранившийся рисованный портрет Авдотьи Ильиничны действительно передает прелесть ее томного взора, выразительность и обаяние приветливого милого лица. Правда, недруги и завистники восемнадцатилетней балерины отмечали ее «довольно развитые формы тела», свидетельствующие о некоторой склонности «танцорки» к полноте. Острые языки сплетниц и сплетников разных мастей сравнивали Флору – Истомину с богиней плодородия Помоной.

Молодая красивая балерина кружила тогда головы многим столичным повесам. Балетные предания свидетельствуют, что «страстная, увлекающаяся Евдокия Истомина легко поддавалась вспышкам любви, ее всегда окружали толпы поклонников, у которых она любила разжигать страсти и ревность. Именно подобный легкий и пылкий нрав танцовщицы и стал главной причиной случившейся трагедии в кругу известных петербургских театралов, участников бессмысленного поединка, закончившегося гибелью одного из поклонников балерины Истоминой».

Ф. Иордан. А. И. Истомина – Флора. 1825 г.

Соучастник этой дуэли А. С. Грибоедов, недавний корнет Иркутского гусарского полка, в Петербурге подружился с сыном одного из бывших фаворитов Екатерины II – А. П. Завадовским. Граф Александр Завадовский вернулся из Англии, где овладел не только языком, но и манерами английских аристократов. Среди веселящейся молодежи и в свете он отличался некоторой надменностью и слыл чудаком. Современники писали: «Его называли Англичанином. Редко можно было видеть фигуру страннее по наружности, имевшую какой-то английский склад, по походке, по ухваткам и по растрепанному костюму. Он был, в сущности, хорош собою, но до невероятности разгульная жизнь наложила на него яркую печать».

В столице граф Завадовский начал проматывать огромное, оставшееся после отца состояние, и его квартира в доме Чаплина на Невском проспекте стала местом попоек и кутежей «золотой молодежи». Позже Грибоедов воспроизведет чопорную фигуру своего петербургского знакомого в одном из приятелей Репетилова – князе Григории.

Скажу тебе: во-первых, князь Григорий!!! Чудак единственный! Нас со смеху морит! Век с англичанами, вся английская складка, И так же он сквозь зубы говорит. И так же коротко обстрижен для порядка.

Не забыты автором комедии и кутежи на квартире графа Завадовского:

У князь Григория теперь народу тьма, Увидишь человек нас сорок, Фу! Сколько братец там ума! Всю ночь толкуют, не наскучат, Во-первых, напоят шампанским на убой, А во-вторых, таким вещам научат, Каких, конечно, нам не выдумать с тобой…

У Завадовского Грибоедов в тот период дневал и ночевал до тех пор, пока дружба с графом не сыграла с ним роковую шутку.

Не менее интересен и третий участник трагического поединка – бретер, театрал, оратор, а впоследствии активный декабрист, приговоренный к ссылке в Сибирь, – А. И. Якубович.

По отзывам современников, это действительно был «замечательный тип военного человека: высокого роста, смуглое лицо его имело какое-то свирепое выражение; большие черные навыкате глаза, словно налитые кровью; сросшиеся брови; огромные усы, коротко остриженные волосы и черная повязка на лбу, которую он постоянно носил в то время, придавали его физиономии какое-то мрачное и вместе с тем поэтическое значение.

С. Бондар. Портрет А. С. Грибоедова. По оригиналу И. Н. Крамского.

Когда он сардонически улыбался, белые, как слоновая кость, зубы блистали из-под его усов и две глубокие резкие черты появлялись на его щеках, тогда эта улыбка принимала какое-то зверское выражение.

Этот вояка отличался поразительным даром слова. Его речь лилась как быстрый поток, безостановочно… Если б 14 декабря ему довелось бы выступать перед народом или солдатами, он наверняка покорил бы их своим блестящим красноречием и, вероятно, мог сильно подействовать на людскую толпу».

Ж.-А. Беннер. Портрет А. П. Завадовского. 1823 г.

Н. Бестужев. Портрет А. И. Якубовича.1831 г.

Жертвой нелепой трагико-романтической истории стал штаб-ротмистр Кавалергардского полка граф В. В. Шереметев, мало чем отличавшийся от общей массы тогдашней военной молодежи.

И, наконец, четвертый участник поединка – секундант графа А. П. Завадовского гусар П. П. Каверин, воспитанник Геттингенского университета (1810–1812), поручик лейб-гвардии Гусарского полка, известный бретер и весельчак, член Союза Благоденствия и ярый ненавистник крепостничества. Пушкин посвятил ему стихотворение («Забудь, любезный мой Каверин…») и даже упомянул его в первой главе «Евгения Онегина»:

Уж темно: в санки он садится. «Пади, пади!» – раздался крик; Морозной пылью серебрится Его бобровый воротник. К Talon помчался: он уверен, Что там уж ждет его Каверин. Вошел: и пробка в потолок, Вина кометы брызнул ток…

Нелепая шалость представителей «золотой молодежи» в те годы нередко становилась поводом к трагическим поединкам между ними.

5 ноября 1817 года в Малом театре столицы давали спектакль «Караван Каирский, или Торг невольниками» – комическую оперу «с хорами, балетом и сражениями». В представлении участвовала Авдотья Ильинична Истомина. В тот период ее поклонником был блестящий офицер Кавалергардского полка Василий Васильевич Шереметев. Правда, эти два красивых человека часто ссорились между собой и не очень ладили. На следствии Истомина рассказала, «что она жила с кавалергардом Шереметевым на одной квартире, однако давно намеревалась по беспокойному характеру и жестким с ней поступкам, отойти от него».

3 ноября, поссорившись в очередной раз с Шереметевым, балерина демонстративно уехала от него на квартиру своей подруги. Как позже утверждал Грибоедов, он решил выяснить причины ссоры и попытаться примирить молодых людей. 5 ноября после окончания спектакля, встретив Авдотью Ильиничну, он якобы пригласил ее поехать в его карете пить чай к камер-юнкеру Завадовскому в его квартиру на Невском проспекте. Следователю Истомина рассказала, «что туда вскоре приехал Завадовский, и что он по прошествии некоторого времени, предлагал ей о любви, но в штуку или в самом деле, того не знает. Потом Грибоедов отвез ее к актрисе Азаревичевой».

Грибоедов не придавал серьезного значения этому эпизоду, столь обычному в кругу «пасынков здравого рассудка», как он порой себя характеризовал.

История же развивалась по трагическому сценарию. Через три дня любовники помирились и Шереметев, угрожая самоубийством, заставил Истомину чистосердечно признаться, где и с кем она была после спектакля. Поединок был предрешен. Секундантами вспыльчивого и скорого на расправу кавалергарда стали известные столичные задиры и скандалисты А. И. Якубович и П. П. Каверин.

П. П. Каверин. Рисунок 1810 г.

Неизвестный художник. Портрет В. В. Шереметева.

Якубович особенно рьяно приступил к выполнению своих обязанностей. Вместе с Шереметевым он явился на квартиру графа Завадовского и в категоричной форме потребовал от него «тот же час драться насмерть». «Англичанин» же довольно учтиво и насмешливо спокойно попросил у друзей отсрочки «хотя бы на два часа, чтобы пообедать». В конечном итоге обе стороны решили договориться об условиях дуэли на следующее утро.

Рано утром 10 ноября у Завадовского встретились представители ротмистра Шереметева и два секунданта графа – гвардии подпоручик артиллерист Александр Строганов и недавний гусар Александр Грибоедов.

Условия дуэли секунданты выработали «убойные»: стреляться с шести шагов. Поединок должен был состояться в два часа пополудни на Волковом поле.

Остается добавить, что при обсуждении условий поединка произошла ссора Грибоедова с Якубовичем, поэтому назначили так называемую «квадратную» дуэль, по условиям которой после Шереметева и Завадовского должны были стреляться оба секунданта. Грибоедов выглядел мрачно, а Якубович ликовал – таких поединков в столице еще не бывало!

12 ноября в Петербурге было холодно, мела поземка. Секунданты шпагами на первом снегу прочертили четыре полосы, через каждые шесть шагов. От двух крайних линий по условному знаку бывшие театральные приятели двинулись навстречу друг другу. Шереметев первым, с ходу, выстрелил. Пуля оторвала воротник сюртука Завадовского. Граф Александр хладнокровно дошел до второй полосы и, дождавшись, когда согласно условиям поединка соперник остановится перед ним в шести шагах, начал не спеша прицеливаться. Все знали графа как отличного стрелка. Сам же Завадовский высокомерно сравнивал себя с английским капитаном Россом, способным сбить на лету быструю ласточку. В данном же случае противников разделяло всего шесть метров. Спокойствие и медлительность Завадовского выглядели явно издевательски. Он надеялся услышать мольбы о пощаде. Дважды пистолет Завадовского давал осечку, Шереметев не выдержал, и, забыв все этические правила поединков, громко выкрикнул в лицо противнику: «Если будет промах, я пристрелю тебя как собаку!».

П. Каратыгин. А. И. Якубович в черной повязке. 1824 г.

После выстрела Завадовского кавалергард упал и стал кататься по снегу – пуля попала ему в живот. К нему подошел как всегда полупьяный Каверин и с сожалением произнес: «Вот те, Вася, и репки!» – дав понять, что рана смертельна.

Через сутки ротмистр Кавалергардского полка Василий Васильевич Шереметев скончался.

Столь трагический исход дуэли и хлопоты о смертельно раненном ротмистре заставили секундантов Грибоедова и Якубовича отложить своей поединок. Дуэль между ними состоялась 23 октября 1818 года, у селения Кука близ Тифлиса. При этом считают, что получивший ранение в руку А. С. Грибоедов стрелял в бретера Якубовича, стараясь раздробить ему правое плечо, «дабы лишить этого задиру возможности впредь драться на поединках». Однако на этот раз русский посол в Персии промахнулся.

По другим свидетельствам, «рана, нанесенная Якубовичем в кисть руки Грибоедова, была сделана намеренно, с целью лишить талантливого композитора и пианиста заниматься любимым искусством».

Следствие же, проведенное спустя неделю после поединка на Волковом поле, всех его обстоятельств так и не выяснило, зато дало пищу многочисленным домыслам и сплетням. Все участники дуэли условились заранее не выдавать друг друга. Лишь один Якубович, гордо подтвердивший следственной комиссии свою причастность в подготовке поединка, был переведен за участие в организации дуэли из гвардейских улан в армейский полк на Кавказ, где снискал известность своей храбростью. После тяжелого ранения он находился в отпуске в Петербурге. Был довольно близок с руководителями Северного тайного общества и принимал участие в подготовке восстания. Правда, 14 декабря 1825 года Якубович повел себя довольно странно, если не сказать подло.

По плану восстания А. И. Якубович и А. П. Арбузов утром 14 декабря должны были поднять Гвардейский морской экипаж, а затем объединиться с Измайловским полком и Конно-пионерным эскадроном под командованием М. И. Пущина. На моряков и измайловцев возлагалась задача занять Зимний дворец и арестовать царскую семью. Однако в самый критический момент, в начале операции, на квартиру к Рылееву в 6 часов утра заявился Якубович и в категоричной форме отказался от данного ему поручения, пообещав, однако, быть перед Сенатом, когда соберется гвардия.

В своих записках драматург, актер и педагог П. А. Каратыгин писал о поведении Якубовича: «Известно, что он пришел на площадь вместе с Семеновским полком, потом исчез, сославшись на головную боль, но вскоре снова появился – возле Николая Павловича! Молодому императору он гордо заявил, что „был с ними, но, узнав, что они за Константина, бросился и явился к вам“, – за что и заслужил высочайшую похвалу: „Спасибо, вы ваш долг знаете!“ Тогда Якубович сам вызвался пойти к восставшим и от имени государя уговорить их сложить оружие, но очутившись среди „своих“, стал подбадривать их призывами держаться крепко и не отступать. Эти метания были поняты как двуличие и властью, и декабристами».

После окончания следствия Якубович был осужден Верховным уголовным судом на смертную казнь, замененную 20 годами каторги в Нерченских рудниках.

Графу Завадовскому следственная комиссия по делу о дуэли посоветовала на некоторое время уехать за границу, и он с радостью вернулся в Англию.

Дом № 10. 2006 г.

Трагедия на дуэли потрясла молодого Пушкина. Все участники поединка были его добрыми друзьями, и он симпатизировал каждому из них. В рисунках поэта тех дней обнаружили эскиз, на котором рукою Пушкина изображена знаменитая «танцорка» в коротком платье, с распущенными волосами и обнаженной грудью. В кутящей напропалую компании молодых людей балерина Истомина ловко жонглирует бутылками и сбрасывает их со стола профессиональными балетными движениями. За спиной же веселых собутыльников поэт изобразил приходящую смерть с раскрытой пастью и жадно вытянутой рукой.

Смертельный поединок между В. В. Шереметевым и А. П. Завадовским надолго запомнился поэту. В одном из писем 1825 года Александр Сергеевич вспоминал Якубовича, который «простреливал Грибоедова и хоронил Шереметева…».

Позднее, в начале 30-х годов XIX столетия, Пушкин даже составил программу своей будущей повести «Две танцовщицы» с упоминанием имен Истоминой и Завадовского. Трагическая дуэль долго еще тревожила творческое воображение поэта.

Великая артистка петербургской балетной труппы Авдотья (Евдокия) Ильинична Истомина скончалась в 1848 году в возрасте 49 лет. Русский писатель, журналист и мемуарист В. Р. Зотов сказал в связи со смертью балерины следующее: «Жизнь этой женщины замечательна не столько по отношению к миру искусства, как к миру высокопоставленных лиц, покровительство которых доставило ей возможность провести всю жизнь в довольстве и роскоши».

Соседний с домом № 16 на Театральной площади земельный участок занят трехэтажным жилым зданием, числящимся сегодня под № 18/10. Дом на углу набережной Крюкова канала и Театральной площади привлекает внимание благородством облика, совершенством пропорций и форм.

По своему положению в ансамбле площади и набережной, по целостности впечатления это жилое строение, безусловно, принадлежит к числу, сохранившихся до наших дней в первозданном виде, ценных памятников отечественного зодчества конца XVIII – начала XIX веков.

Квартиры этого дома часто заселялись артистами императорских театров и особенно Мариинского, расположенного буквально в двух шагах от уютного особняка, главный фасад которого был обращен на тихую и спокойную набережную старинного канала. С домом связаны многие страницы истории отечественного театрального и музыкального искусства.

В 1817 году в доме № 10 по набережной Крюкова канала поселился с семьей один из прославленных актеров Петербургского театра Иван Иванович Сосницкий, которому особенно удавались комедийные роли в театральных водевилях. Этот актер стал первым исполнителем роли Городничего в «Ревизоре» Н. В. Гоголя. И. И. Сосницкого называли «первым любимцем публики».

В. Баранов. Портрет И. И. Сосницкого. 1810 г.

«По всей справедливости первым и несравненным актером, – сообщал в своих „Театральных воспоминаниях“ драматург Н. И. Куликов, – должен считаться Иван Иванович Сосницкий, первый заговоривший со сцены человеческим натуральным языком. До него было много величайших талантов… Но все они, следуя современной им рутине в подражании французским знаменитостям, предавались изысканной ненатуральной декламации, которую впоследствии прозвали драматическою ходульною игрою. Во Франции первым сбросил с себя эту рутину и заговорил по-человечески гениальный актер Тальма, а у нас Сосницкий.

Красивый, стройный, с выразительным и игривым лицом, с приятною и хитрою улыбкой, с живыми и умными глазами, он превосходно играл молодых людей-франтов, гвардейских офицеров, знаменитых бар и забубенных повес. Следя за современными ему выдающимися личностями, Иван Иванович и сам со сцены сделался авторитетом в одежде, в манере, в ловкости как светской, так и гвардейской молодежи… Это был любимец всей петербургской публики, приятель известных писателей Пушкина, Хмельницкого и др.

Этот тонкий и умный актер охотно лепил свои сценические образы по живым моделям… Его способность перевоплощаться поражала зрителей… Разнообразие, блеск и законченность игры Сосницкого объясняются отчасти пройденной им превосходной школой. Он был учеником Дмитревского, Дидло и Шаховского…

И. И. Сосницкий. Литография 1820-х гг.

Жена его Елена Яковлевна, красавица и талантливая актриса, дочь певца и первого буффа Воробьева, считалась одной из лучших учениц Шаховского. Она долгое время выступала в операх, пробуя одновременно свои силы в комедии, на которой вскоре и сосредоточилась…

Сосницкие представляли на русской сцене тот блистательный тип романской комедии, который всегда отвечал театральным вкусам Пушкина. Поэт был особенно близок к этой актерской чете. В письме из Кишинева от 26 сентября 1822 года он особо спрашивал о них Я. Н. Толстого. Нащокин свидетельствует, что уже в 30-х годах, разлюбив театр, поэт по-прежнему искренне любил Сосницких. Памятью его отношений к Елене Яковлевне остался его известный мадригал:

Вы съеденить могли с холодностью сердечной Чудесный жар пленительных очей — Кто любит вас, тот очень глуп, конечно, Но кто не любит вас, тот во сто крат глупей.

Таковы были актеры, развернувшие перед молодым Пушкиным репертуар Мольера, Бомарше, Мариво, Реньера, Шаховского, Хмельницкого, Загоскина и Грибоедова…».

В начале XX века петербургские газеты довольно часто печатали сообщения о гастролях Шаляпина. Певец стал центром всестороннего внимания столичной прессы. В 1906 году у Федора Ивановича появилась вторая семья.

Незадолго до своей смерти Владимир Васильевич Стасов в письме к родным сообщил, что в гостях у него был Шаляпин со своей «новой пассией» – Марией Валентиновной. Многие тогда терялись в догадках о причинах разрыва артиста с Иолой Игнатьевной. Супругов связывали годы счастливого брака. Шаляпин горячо любил своих детей, был всегда заботливым родителем.

Ф. И. Шаляпин в квартире дома № 10 на набережной Крюкова канала. 1910 г.

Теперь же, не порывая с первой семьей, оставаясь все таким же заботливым отцом, Федор Иванович создал вторую, «незаконную» семью, которая обосновалась в Санкт-Петербурге. Сам же знаменитый певец жил поочередно в двух городах – Москве и Петербурге.

«Новая пассия» Шаляпина – Мария Валентиновна Элухен родилась в Казани, в богатой семье. Ее мать происходила из знатного австрийского рода, отец, обрусевший немец, был генералом. Восемнадцатилетняя девица из этой патриархальной немецкой семьи вышла замуж за сына знаменитого владельца многих пивных заводов российской империи. Красавица и богачка Мария Валентиновна регулярно упоминалась в светской столичной хронике.

В период знакомства с Федором Ивановичем она уже была вдовой и имела двух маленьких детей. Шаляпин не скрывал своей новой связи, открыто появлялся с Марией Валентиновной в домах своих друзей и коллег по сцене. Он познакомил ее со Стасовым и Горьким. Алексей Максимович очень тепло относился к Марии Валентиновне, постоянно посылал ей приветы, а в письме к своему другу 1 марта 1913 года написал: «Марии Валентиновне почтительно кланяюсь. Нравится мне этот человек, простой и крепкий и такой верный тебе».

М. В. Петцольд-Шаляпина. 1910 г.

В ответном письме Шаляпин напишет Горькому: «О жисти своей буржуазной скажу тебе – живу, и вот как хорошо. Детей – куда ни взглянешь. В Питере четверо, да и в Москве пять. Правда, в Питере моих только двое, ну да я люблю этих чертенят всех – и своих, и чужих». Шаляпин мог сменить жену, но детям остался верен до конца жизни.

В 1909 году певец вместе со своей второй семьей поселился неподалеку от Мариинского театра, в доме № 18 по Театральной площади. Шаляпин снимал в нем три меблированные комнаты в квартире Животовских на первом этаже. Федору Ивановичу и Марии Валентиновне понравился этот уголок заповедной Коломны и старинный дом. Небольшое светло-зеленое здание с треугольным фронтоном, старинной полированной деревянной дверью, украшенной блестящими на солнце бронзовыми накладками и такими же дверными ручками, стало тогда их первым семейным петербургским пристанищем. Окна комнат выходили на спокойную набережную канала, по которому беззвучно сновали маленькие лодки, в воде величественно отражалась стройная колокольня Никольского Морского собора, а по вечерам так уютно светили стеклянные фонари Торгового моста на узорчатых чугунных кронштейнах. На другом берегу канала вырисовывались четкие контуры доходного дома, в котором некогда жил любимый композитор Шаляпина – Модест Петрович Мусоргский.

День Федора Ивановича на Крюковом канале всегда начинался с работы. Здесь он готовился к вечернему выступлению, разучивал новые романсы, а когда к нему приходили музыканты, всегда был рад возможности проверить уже найденные, или искать вместе с ними новые интонационные оттенки оперной арии или нового романса.

Как всегда, со знаменитым певцом многие хотели повидаться и поговорить. В гостиной Шаляпина с раннего утра обычно толпился народ.

Пианист М. Бихтер, аккомпаниатор артиста, вспоминал свое первое посещение Федора Ивановича Шаляпина в его квартире на Крюковом канале: «Я вошел в просторную комнату, освещенную яркими лучами солнца, окна ее выходили на канал. Несколько человек ожидали Федора Ивановича, подобно тому, как в древности ожидали выхода царя. Был час пополудни. Говорили тихо. Но вот отворилась правая дверь и к нам вышел молодой великан-славянин. Одет он был в утреннюю одежду, ибо только что поднялся с постели. Сквозь распахнувшейся халат видна была длинная до пят рубашка с великолепным расшитым в манере Рериха подолом. И тут все иное перестало существовать для нас, и глаза все мгновенно устремились к вошедшему. Некоторое время Шаляпин разговаривал с ожидавшими. Но вот посетители разошлись и мы остались одни. Он подвел меня к роялю и сел рядом слева. Шаляпин готовил песни Мефистофеля (разных авторов) к выступлению в симфоническом концерте Зилоти и „Дон Кихота“ Массне – для гастролей, кажется, в Париже. Сердце мое сильно билось, руки дрожали, когда я услышал шаляпинский голос. Как описать его? Он не был звучен, наоборот – звучал глуховато, сипловато и изредка напряженно. Но оттенок голоса, в основном окрашенный в трагические тона, всегда слышавшийся из глубины существа многоцветной, желанной правдивостью, заключал в себя как бы массу разнородных голосов, воплощающих трагическую сторону бытия русского народа. Он звучал то трубным звуком, то жалобой, то примирением, то ужасом, непреодолимым влечением, захватывая слушателя, не оставляя ему хотя бы частицы внимания ни для чего другого.

Очевидно, этим свойством дарования, которое воплощало творческий синтез родников народного (не деревенского) пения, Шаляпин и привлекал к себе стремительный вихрь внимания».

Интересно, что примерно в это же время в угловом доме № 10/18, где жил Ф. И. Шаляпин, но со стороны Театральной площади, находилась известная в Петербурге редакция популярной иллюстративной газеты «Театр и жизнь» – своеобразной летописи становления в Петербурге и других городах России театральной жизни во всех деталях и всем многообразии.

Прошли годы, судьба дома сложилась сравнительно благополучно. Он прекрасно сохранился до наших дней и по-прежнему один из его фасадов выходит на старый Крюков канал. Правда, с той стороны здания, где накануне Первой мировой войны находилась редакция газеты «Театр и жизнь», теперь располагается служебный офис администрации Мариинского театра, а в первом этаже со стороны набережной Крюкова канала давно ликвидированы меблированные комнаты, в которых жил великий русский певец Федор Иванович Шаляпин. Теперь там гостеприимно раскрыл свои двери ресторан Мариинского театра с оригинальным названием «За сценой». На этажах дома еще проживают люди. К старинным дверям парадной лестницы в день моего посещения кем-то было заботливо приколото объявление: «Уважаемые жильцы, закрывайте дверь плотнее».

ОСОБНЯК СЕНАТОРА ПОЛОВЦЕВА.

Дом № 12 по набережной Крюкова канала был возведен по проекту академика архитектуры М. Е. Месмахера в 1887 году Талантливый зодчий учел не только эстетические вкусы заказчика, сенатора А. А. Половцева, но и его любовь к чистокровным скаковым лошадям. Поэтому проект здания предусматривал не только великолепную жилую часть дома, но и огромный манеж для тренировки лошадей, обучения верховой езде и даже для периодических соревнований по выездке. Сенатор и государственный секретарь А. А. Половцев считался в Петербурге не только любителем, но и признанным знатоком скаковых лошадей. В его домашнем манеже на набережной Крюкова канала устраивались блестящие показательные выступления по выездке породистых коней, принадлежавших хозяину особняка. Периодические демонстрации кровных лошадей всегда вызывали искреннее восхищение и зависть гостей. Со временем манеж при доме А. А. Половцева превратился в своеобразный элитарный клуб любителей конной выездки и кровных пород скаковых лошадей из известнейших коннозаводческих хозяйств мира. Членами этого клуба являлись великие князья и представители титулованной знати.

Дом № 12. 2006 г.

Хозяин манежа, располагая значительными денежными средствами, регулярно обновлял и пополнял свою коллекцию, приобретая на аукционах новых породистых лошадей.

Здание конного манежа сенатора А. А. Половцева. 2006 г.

Любопытно, что дом № 12 на набережной Крюкова канала и манеж скаковых лошадей сенатора А. А. Половцева были в те годы хорошо известны молодым аристократам, собиравшимся поступить на службу в элитарные столичные конные воинские соединения.

Дело в том, что при поступлении на службу в Петербургские гвардейские кавалерийские полки, к расходам по обмундированию присоединялись немалые затраты на приобретение двух скаковых лошадей. Каждый офицер гвардейской кавалерии, особенно конногвардейцы и кавалергарды, выходя в полк, обязательно представлял эксперту – заведующему офицерской конюшней двух собственных коней, соответствующих требованиям строевой службы в особой кавалерийской части. В те времена только офицеры личной гвардии и армейской кавалерии без особого труда могли найти для себя подходящих коней. Офицеры же конногвардейцы и кавалергарды обычно сталкивались с трудноразрешимой задачей по поиску лошадей, соответствующих требованиям строевой службы в этих элитных полках. Найти идеальные экземпляры коней на российских казенных и частных заводах было, как правило, делом безнадежным.

А. А. Игнатьев. 1945 г.

Кавалергард граф А. А. Игнатьев вспоминал: «Конский состав наших полков с трудом комплектовался несколькими частными заводами на Дону и на Украине, выращивавшими хотя и „малокровный“, но крупный и костистый молодняк. Я пришел в полк с двумя молодыми конями русских государственных заводов: сыном араба Искандер-Бека, золотистым, как червонец, Импятом – Стрелецкого завода и сыном знаменитого чистокровного Лоэнгрина, белоногим Лорд-Мером – Яновского завода.

В. Серов. Портрет великого князя Павла Александровича. 1897 г. На картине изображен строевой конь великого князя, служившего в Кавалергардском полку.

Велико, однако, было мое разочарование, когда заведующий офицерской конюшней, поручик Петька Арапов, определил, что оба мои красавцы, имеющие свыше четырех вершков роста, не кони, а крысы и поэтому не пригодны для строя в эскадроне, называвшимся „эскадроном ее величества“. Действительно, они казались малы среди пяти– и шестивершковых светло-гнедых коней. Надо было опять искать лошадь». И офицеры вынуждены были приобретать коней за высокую цену от 1500 и более рублей в конюшнях великих князей и манежах титулованной знати столицы. Многим молодым офицерам гвардейской кавалерии тогда помог подобрать лошадей из своей уникальной коллекции хозяин дома № 12 на набережной Крюкова канала – государственный секретарь А. А. Половцев.

Отделку парадных интерьеров особняка сенатора Половцева проводили лучшие столичные мастера по проектам архитекторов Г. А. Боссе, Н. Ф. Брюлло и М. Е. Месмахера, использовавших в оформлении жилых помещений дома различные породы мрамора, дерева, кожу и старинные гобелены. Гостей поражало разнообразие и высокое исполнение отделочных работ, прекрасные камины, индивидуальная меблировка различных помещений, отделанные бронзой зал и величественная библиотека с редкими старинными изданиями книг и художественных альбомов.

За прошедшие годы особняк изменился, во многом утратил свой былой блеск и яркую привлекательность. Психология его новых хозяев и постояльцев после 1917 года, их равнодушие и бесхозяйственность сделали свое дело. Дом разделил печальную судьбу большинства собратьев, распложенных на набережной Крюкова канала.

А. А. Половцев.

Российский государственный деятель Александр Александрович Половцев родился в 1832 году. Окончил курс Императорского училища правоведения и начал служить в 1-м департаменте Сената. Являлся обер-секретарем, обер-прокурором, а с 1873 года стал сенатором с пожалованием в статс-секретари.

В 1892 году А. А. Половцев занимал должность члена Государственного совета. Государственный деятель, предприниматель, меценат, действительный статский советник, статс-секретарь, почетный член Академии наук, Половцев являлся незаурядной, разносторонне образованной личностью.

Супруга А. А. Половцева, Надежда Михайловна, была приемной дочерью барона А. Л. Штиглица и до замужества носила фамилию Юнева (иногда Июнева), так как была подкинута Штиглицам в июне месяце. По Петербургу распространялись слухи, что она внебрачная дочь великого князя Михаила Павловича.

В 1879 году крупный предприниматель и меценат барон А. Л. Штиглиц приобрел участок на месте разобранного восточного корпуса Соляного городка вблизи Пантелеймоновской церкви и на свои средства основал Центральное училище технического рисования. В училище готовили художников и скульпторов, работавших в области декоративно-прикладного искусства, а также учителей рисования и черчения для средних общеобразовательных и профессиональных учебных заведений. Представительное и рациональное по планировке учебное здание соорудили в 1879–1881 годах по проекту петербургских зодчих периода эклектики А. И. Кракау и Р. А. Гедике. В разное время в училище преподавали знаменитые художники и архитекторы А. И. Куинджи, В. В. Матэ, К. А. Савицкий, А. А. Парланд, А. П. Остроумова-Лебедева, В. И. Шухаев, А. А. Рылов, А. Т. Матвеев, С. В. Чехонин, М. Г. Манизер, В. В. Лебедев, Г. С. Верейский. Первым директором училища был строитель особняка А. А. Половцева на Крюковом канале выдающийся зодчий М. Е. Месмахер.

Барон А. Л. Штиглиц.

Судьба Училища технического рисования барона А. Л. Штиглица в последующие годы складывалась довольно печально. После целого ряда реорганизаций оно утратило свой прежний вид и характер, растеряло представительный преподавательский состав, а затем и вообще исчезло, уступив свои помещения Всесоюзному учебному комбинату промкооперации им. В. М. Молотова. В эти же годы разрушили и уникальный музей учебного заведения, сформированный из коллекций, приобретенных на завещанные Штиглицем миллионы. Часть художественных ценностей из него передали в Государственный Эрмитаж и другие хранилища, значительное число распродали на аукционах в двадцатые годы XX века. Начиная с 1945 года, после ремонта здания, в его стенах разместилось Ленинградское высшее художественно-промышленное училище им. В. И. Мухиной. Сегодня это одно из крупнейших в России художественных учебных заведений, выпускающих квалифицированных специалистов в сфере современного декоративно-прикладного искусства и дизайна.

Училище технического рисования барона А. Л. Штиглица.

При женитьбе на Надежде Михайловне Половцев получил миллионное приданое, а после кончины барона Штиглица стал обладателем его состояния в 17 миллионов рублей. Александр Александрович слыл талантливым предпринимателем, удачно вкладывал значительные средства в промышленность Урала, являлся владельцем Горно-Богословского округа и ряда его крупных промышленных предприятий.

А. А. Половцев – член-учредитель Императорского русского исторического общества, секретарем которого состоял со дня его основания. В 1878 году, после смерти П. А. Вяземского, Александра Александровича избрали председателем этой научной организации.

На собственные средства он публиковал регулярные периодические издания этой организации, в том числе и знаменитый «Русский биографический словарь». Одновременно Половцев являлся членом Русского археологического и географического обществ, Юридического общества при Петербургском университете, а после смерти тестя продолжал содержать на свои средства Центральное училище технического рисования барона А. Л. Штиглица и музей при нем.

В качестве председателя Императорского русского исторического общества Александр Александрович руководил регулярным выпуском «Русского биографического словаря» (1896–1918 гг.), первоначально задуманного как издание сравнительно небольшого объема – примерно в шесть томов. Однако отсутствие четкого и твердого плана его выпуска привело в итоге к тому, что «Словарь», вопреки первоначальным предположениям, «необычно разросся, вышел за намеченные пределы, и в конце концов остался делом незавершенным».

При первичном обсуждении организационных вопросов, необходимых для разработки четкой программы выпуска «Словаря», решили особое значение придавать первоисточникам и архивным материалам.

В «Русский биографический словарь» поэтому включали имена всех лиц, о которых упоминалось в исторических справках и архивных материалах. Все это осложнило работу и значительно увеличило его стоимость и объем. К участию в подготовке необходимых материалов для выпуска своеобразной справочной книги о людях, оставивших след в отечественной истории, привлекались видные ученые, археологи, литературоведы, искусствоведы и целый ряд иных компетентных специалистов.

В работе издательства «Русского биографического словаря» постоянно ощущалось требовательное внимание со стороны главного руководителя и организатора А. А. Половцева, для которого этот труд являлся «государственным делом».

Подобный навязчивый ежедневный «патронаж» выпуска «Словаря» со стороны Половцева вызывал постоянное недовольство и резкие высказывания в его адрес со стороны сотрудников издательства, особенно в последние годы жизни Александра Александровича.

Князь Феликс Юсупов – председатель элитарного «Нового клуба».

В неопубликованных письмах Б. Л. Модзалевского, участвовавшего в редактировании «Словаря», отмечалось, что «причиной крайне медленного выхода очередных томов Словаря стали затруднения при редактировании книги. При этом виною подобной медлительности является… наш принципал Половцев – личность совершенно невозможная для деловых отношений, самодур, фанфарон и ломака, не понимающий дела, но желающий всегда показать, что он не ногой сморкается. Он тормозит все дело своей верховной цензурой, портит статьи, сокращая их и заставляя переделывать. Подобное вмешательство в дела редакции вынуждает переверстывать листы…».

В другом послании все тот же Б. Л. Модзалевский писал известному владимирскому библиографу А. В. Смирнову: «…Словарь гибнет. Половцев окончательно выжил из ума, болеет и день ото дня становится скареднее…» (оба письма относятся к 1909 году).

Вместе с тем другие сотрудники издательства, наоборот, считали, что «„Словарь“ содержит обширную фактическую информацию, заключенную в его 25 томах. Особо отличалась значительная библиографическая насыщенность статей, опубликованных в нем. Во всех томах широко представлены биографии русских деятелей науки, медицины, инженеров, мореплавателей, путешественников, художников, писателей, деятелей театра и других граждан России, внесших свою лепту в дело развития страны».

С 1889 года в Петербурге существовал элитарный «Новый клуб», председателем которого до своей высылки из столицы за участие в убийстве Распутина являлся князь Феликс Юсупов. В числе учредителей клуба были также светлейший князь Константин Павлович и государственный секретарь граф А. А. Половцев. В 1908 году «Новый клуб» переезжает на Дворцовую набережную, 14, в один из домов супруги Александра Александровича – Надежды Михайловны. Вскоре правление клуба покупает это здание у четы Половцевых. Организованный, чтобы составить конкуренцию другому аристократическому собранию – «Императорскому яхт-клубу», «Новый клуб» допускал карточные игры и игру на бильярде, требуя, однако, соблюдения благопристойности, порядка, тишины и обязательной уплаты проигрыша в трехдневный срок.

Вступительный и годовой членские взносы этого клуба были для того времени достаточно высокими – 400 и 250 рублей ежегодно.

Клубные повара этого элитарного заведения славились своей высочайшей квалификацией и умением готовить самые разнообразные и изысканные блюда, а в подвалах дома всегда хранился немалый запас выдержанных редких напитков.

В 1890 году сын государственного секретаря A.A. Половцева женился на последней представительнице угасающего рода графов Паниных – Софье Владимировне, жизнь которой сложилась довольно своеобразно. Ее мать «воспитывала девушку в любви к трудовому народу и вечно (по выражению сенатора А. А. Половцева. – Авт.) таскала Софью Владимировну по мужицким избам берегов Волги». Однако, несмотря на это, ее брак с сыном государственного секретаря был встречен благосклонно родителями жениха, ибо Софья Владимировна считалась самой богатой невестой России.

В начале XX века сенатор А. А. Половцев выгодно продал дом № 12 на набережной Крюкова канала одному из предприимчивых коломенских купцов, который после некоторых переделок и перестроек здания организовал в нем «Казино», театральный зал и ресторан. Вплоть до революционных событий 1917 года купец удачно сдавал помещения в бывшем барском особняке антрепренерам небольших театров, быстро тогда возникавших в столице и столь же мгновенно распадавшихся, не оставивших существенного следа в истории отечественного театрального искусства. Их программа всегда изобиловала комедийными номерами, искрометными скетчами, хореографическими миниатюрами и выступлениями знаменитых певцов и куплетистов.

В 1910 году столичные газеты оповестили публику о том, что «в бывшем великолепном особняке сенатора Половцева, возле Театральной площади на Крюковом канале, 12 появился новый небольшой театр – „Казино“, или „Уголок Парижа“, под дирекцией актера и режиссера оперетты А. А. Брянского». В программе театра ставились оперетты, пародии, шаржи и злободневные театральные обозрения. Афиши сообщали: «Девиз спектаклей „Казино“ – „Смех до слез и только смех“». В первый сезон здесь блистал премьер труппы и постановщик И. А. Смоляков. Во второй сезон в «Казино» шли оперетты с участием таких мастеров, как Н. Ф. Монахов (он же постановщик), М. Л. Ростовцев, Н. И. Тамара, А. Н. Феона, Ал. О. Улих и др. Однако предприятие успеха у публики не имело, и в конце концов Брянский вынужден был объявить себя банкротом.

Лучшие танцоры «Веселого театра» на Крюковом канале – дуэт Джонсон. Шарж О. Пьеро.

Начиная с 1912 года два театральных сезона помещение бывшего дома Половцева на Крюковом канале, 12, занимал «Веселый театр», которым руководил Л. Л. Пальмский. Его репертуар включал фарсы, оперетту, пародии, обозрения и другие номера. В труппе работали артисты С. А. Пальм, А. С. Полонский, Н. Ф. Улих, А. А. Арабельская и другие представители эстрады. В сентябре 1913 года скандальный успех имела «Леда» А. П. Каменского, просуществовавшая на подмостках «Веселого театра» в течение двух месяцев и демонстрировавшаяся почти ежедневно. Успехом у зрителей пользовались также «Рабыни веселья» Протопопова и миниатюра Бентовина.

29 сентября 1912 года газетное театральное обозрение торжественно сообщило об открытии «Веселого театра»: «В 11 часов после спектакля, в роскошном концертном зале дома № 12 – открытие „бала табарэн“ по образцу первоклассных увеселительных учреждений Парижа, Вены, Берлина и Лондона. Конкурс танцев: характерных, классических, эксцентрических и национальных. Лучшие танцоры мира. Три оркестра: большой симфонический под управлением Кельберга, румынский Миташи и венский. Роскошное убранство! Тропический сад! Грандиозный светящийся паркет! 3500 разноцветных огней. Первоклассная кухня под наблюдением Лебедева. Одни дамы без кавалеров не допускаются. Вход – 2 рубля».

Журнал «Театр и искусство», публикуя на своих страницах отчеты о выступлении румынских оркестров на подмостках «Веселого театра», приводит даже анекдот:

– Скажи-ка, Либерман, много ли в вашем оркестре румын?

– Нет, не очень, я и Цыкович. Остальные все евреи.

Румынский оркестр. Начало XX в.

Кстати, петербургская пресса, возможно, сознательно умолчала о постановке в «Веселом театре» скандальной пьесы «Леда». Ее автор – А. П. Каменский – был широко известен своей назойливой пропагандой откровенного эротизма и «свободной любви». В советское время его репрессировали, потом реабилитировали, правда, посмертно. Журнал «Театр и искусство» в октябре 1913 года все же с некоторой долей юмора отреагировал на эту необычную и даже аморальную для того времени постановку: «А. Каменский нашел свою настоящую аудиторию в шантанных залах „Веселого театра“ на Крюковом канале. Старый анекдот с Фриной, когда-то заставившей умолкнуть своих судей, уже давно пленяет сердца фарсовых актрис. И скидывая, с разрешения пристава, последние dessous, фарсовые Фрины охотно готовы признать себя древнегреческими жрицами. Свобода от рубашки, с унылой бесстрастной навязчивостью проповедываемая Каменским, кажется этим „жрицам красоты“ действительно самой необходимой из всех свобод. Собрав давно протухшие слова о „нежном, как у девушки теле“ молодого студента, о наготе и голизне, приправив их ультрапоэтическими выражениями вроде „здесь цветут цветы и она“, научно обосновав их ссылками на учебник Иловайского и „античными“ примерами, писатель любезно дал Леде „Веселого театра“ случай показать свое тело, слегка прикрытое толстыми нитями поддельных жемчугов. „Пьеса“ Каменского удобна для антрепренера тем, что вместе со свободой от рубашки она приобретает полную свободу от всякой критики. Ее единственное содержание – голое тело г-жи Александровой-Войнаховской – не может быть подвергнуто публичному обсуждению, а все остальное значения не имеет.

Взяв на себя роль инструктора на балах табарен г. Каменский вызвал принципиальный спор о различии между баней и драматическим театром. Но табарен Крюкова канала имеет соответственные театральные законы… Нагота героинь Ф. Сологуба, стих Бальмонта, смелость настоящей поэзии, конечно, были непонятны табарену. Но „Леда“ Каменского оказалась тут вполне на своем месте».

Автор статьи упомянул анекдот о Фрине. Он давно позабыт, и, вероятно, стоит напомнить его содержание современным читателям. Знаменитая своей красотой греческая гетера Фрина, натурщица скульптора Праксителя, послужила моделью для скульптурных и живописных изображений Афродиты. Однажды Фрина чем-то обидела оратора Евфия, и тот принес жалобу в суд, обвинив ее в безбожии, очень серьезном проступке. Защищал Фрину знаменитый оратор Гиперид. Однако его красноречие и веские доводы против ложного обвинения гетеры успеха не имели, и тогда адвокат скинул с нее одежды – красота Фрины произвела такое впечатление на судей, что ее немедленно оправдали.

В конце 1913 года «Веселый театр» закрылся. Л. Л. Пальмский объявил труппе, что «в виду убыточности дела продолжать его не может и задолженность жалования будет артистам уплачена по частям. На просьбу актеров уступить им театр до Великого поста, чтобы закончить сезон на товарищеских началах, руководитель ответил полным согласием. Однако все же спектакли „Веселого театра“ так и не возобновились».

Во время театрального сезона 1914–1915 годов в помещениях особняка Половцева на Крюковом канале обосновалась оперетта под руководством А. Б. Вилинского. А с 30 сентября 1915 по 1917 год в здании действовал «Интимный театр» под руководством Б. С. Неволина. Ведущими актерами этого театрального коллектива являлись Е. А. Мирович, И. К. Самарин-Эльский, О. М. Антонова, E. М. Вольф-Израэль и др.

«Интимный театр» был создан по инициативе режиссера и актера Б. С. Неволина и его супруги, яркой комедийной актрисы О. М. Антоновой. В репертуаре театра преобладали одноактные пьесы, веселые комедии, пародии, отрывки из оперетт с интермедиями в антрактах.

Газетные публикации и даже очерки в путеводителях по Петрограду единодушно отмечали хороший вкус режиссера театра и талантливую игру его актеров. Шумным успехом пользовалась у зрителей комедия Е. А. Мировича «Вова приспособился». Публика буквально умирала от смеха над простаком-студентом, комфортно устроившимся в военной казарме. Любимцем публики был также мастер театров малых форм Иван Александрович Вольский, исполнявший на сцене «Интимного театра» свои популярные фабричные частушки.

В этом творческом коллективе началась театральная карьера двадцатилетней актрисы Евгении Михайловны Вольф-Израэль, ставшей впоследствии ведущей артисткой ленинградского Александринского театра.

21 октября 1915 года газета «Новое время» опубликовала объявление об открытии артистического кабаре на Крюковом канале, 12: «С 21 октября (день открытия) артисты всех петроградских театров приглашают гостей в свое кабаре. Вход 2 рубля. Весь чистый сбор – защитникам Родины».

Артистическое кабаре, или «Салон юмористов», названное «В двенадцать часов по ночам», просуществовало в бывшем доме сенатора А. А. Половцева сравнительно недолго – менее двух месяцев, но стало ярким, запоминающимся событием в художественной жизни военного Петрограда. Все его спектакли проходили на подмостках «Интимного театра» под девизом «Артист – солдату».

В первый же вечер, ровно в «двенадцать часов по ночам», на сцену, устроенную в ресторане, взошел H. Н. Ходотов – организатор и душа театра. Он запел специально написанную песенку, посвященную новому кабаре:

Как нынче сбирается вещий Олег, Взяв чашку «Веселого чая», На Крюков канал перекинуть ночлег, Где он заживет, не скучая…

Веселые и задорные куплеты развеселили публику, переполнившую ресторанный зал «Интимного театра». П. В. Самойлов прочитал стихотворение А. К. Толстого «Сон статского советника Попова». За ним выступил жизнерадостный Дольский со своими имитациями солдатских песен. Публика внимательно слушала сказки актрисы Уструговой и бурно приветствовала выступление знаменитого баса Мариинского театра Кочановского. Когда же на сцену вышли артисты Императорского балета Смирнова и Романов, аплодисментам не было конца. Завершила программу концерта выступившая экспромтом артистка Тарасова.

Газета «Новое время» писала, что «хризантема, поднесенная балерине Смирновой, была пущена с аукциона за 105 рублей. Публика расходилась под звуки веселой песни Дольского „Как ныне сбирается вещий Олег“, подхваченной дружно всем залом».

События Первой мировой войны очень скоро изменили не только часы выступлений артистов кабаре, но и его название. Газеты Петрограда тогда писали: «Внезапно разразившаяся по Петрограду экономия электроэнергии в корне подрезала кабаре „Артист – солдату“. Как выяснилось, запрещение электрических вывесок кинематографов дало за один месяц лишь полтора-два процента экономии».

Артист-конферансье А. Г. Алексеев. Рисунок 1920 г.

Теперь артистическое кабаре именовалось «Веселый чай и нескучные обеды», а новую программу назвали – «От пяти до восьми». Интересные воспоминания об этих временах оставил нам старейший артист-конферансье А. Г. Алексеев, посещавший это кабаре: «За столиком сидели представители аристократии, промышленники и начинали уже просачиваться „нувориши“. За вход брали 15 рублей, и буфет был очень дорогой. В концерте участвовали первоклассные силы. Вел его артист Александринского театра, любимец Петрограда Николай Николаевич Ходотов! Тогда было принято называть со сцены известных и популярных артистов, сидевших в зале. Публика им милостиво хлопала… И вдруг Ходотов объявляет: „Господа, сегодня у нас гость – Алексей Григорьевич Алексеев!.. Просим господина Алексеева выступить!..“.

Я рассказал в слегка пародийном тоне, как составляются такие концерты, проимитировал двух французских певиц, немку, итальянку, польку, цыганскую и русскую доморощенную нелепую певицу. Мое произношение на этих языках никого не шокировало. Меня приняли хорошо».

Постоянными помощниками Ходотова в программе концерта был артист оперетты и эстрады Ю. С. Морфесси и артистка «Интимного театра» К. В. Павлова.

Работать становилось все труднее. В городе остро ощущался дефицит электроэнергии. Многие небольшие театральные коллективы пытались работать при свечах, но получили строгий выговор от работников пожарного надзора, запретивших подобные выступления.

Артист «Интимного театра» Ю. С. Морфесси. 1917 г.

Весной 1916 года на Крюковом канале, 12, гастролировала американская труппа еврейской оперетты с примадонной Кларой Юнг. В феврале – апреле 1916 года в театральном зале бывшего особняка сенатора А. А. Половцева выступали театральные труппы под управлением С. Н. Надеждина и И. А. Смолякова.

Дальнейшая судьба дома сложилась вполне благополучно. До Великой Отечественной войны в нем располагался клуб строителей. В 1946 году в стенах старого особняка разместилась Ленинградская студия кинохроники, выпускающая короткометражные и документальные фильмы, посвященные истории нашей страны в разные периоды ее развития, глобальным проблемам человеческого бытия, нравственным основам жизни.

Одна из крупнейших документальных студий страны была основана в 1918 году и первоначально входила в состав Петроградского кинокомитета, затем в отдел хроники при кинофабрике «Севзапкино». В 1932 году ее преобразовали в Ленинградскую студию кинохроники (на базе Ленинградской кинофабрики «Союзкино»). Многие ее работы удостоены высоких призов Всесоюзных и Международных кинофестивалей, отмечены государственными премиями. На Международном фестивале в Оберхаузене, на одном из самых престижных смотров короткометражных и документальных фильмов были отмечены главными призами фестиваля работы Ленинградской студии кинодокументалистов.

Среди режиссеров студии – известные мастера Р. Л. Кармен, Е. Ю. Учитель, С. Д. Аранович, С. А. Соловьев. А. Н. Сокуров и многие другие опытные специалисты своего дела. Сегодня их ученики создают замечательные выпуски кинохроники о жизни страны, внутренних и международных общественно-политических событиях, достижениях различных отраслей промышленности и сельского хозяйства, отечественной науки и техники.

Ныне, как и прежде, в доме № 12 трудится во имя России, на благо Отечества прославленный коллектив Петербургской студии документальных фильмов, в архивах которой бережно хранятся кинодокументы богатейшей истории города, свидетельства, являющиеся связующим звеном между прошлым и настоящим. История старого особняка на набережной Крюкова канала продолжается.

АТЛАНТЫ КРЮКОВА КАНАЛА.

На пересечении левобережной части Крюкова канала и Екатерингофского (Римского-Корсакова) проспекта, неподалеку от постоянного деревянного Кашина моста, в сплошной застройке выделяется громада импозантного шестиэтажного доходного дома № 14/41. В народе это строение чаще называли именем его хозяина «домом Веге».

Общий вид Кашина моста и дома № 14. 2006 г.

Правда, старинным это здание никак не назовешь, ибо оно возведено менее чем сто лет тому назад – в 1912–1914 годах. И все же оригинальное архитектурное решение позволяет отнести его к числу городских объектов, заслуживающих особого внимания.

Атланты у въезда во двор дома № 14. 1980 г.

Проектирование своего дома известный столичный предприниматель Р. Г. Веге поручил архитектору С. О. Овсянникову, уже построившему в городе несколько великолепных жилых доходных домов. (Позже он станет одним из крупных ленинградских градостроителей.) В 1912 году при планировке и строительстве очередного жилого здания он зарекомендовал себя грамотным специалистом и довольно смелым новатором в строительных делах.

Облик дома на набережной Крюкова канала с атлантами у въезда во двор, с курдонером – парадным двором, образованным основным корпусом здания и боковыми флигелями, напоминал об итальянских палаццо эпохи Возрождения. В те годы это было модно, на смену модерну пришла новая тенденция – к освоению забытого культурного наследия архитектуры далеких эпох и стран.

Овсянников значительно увеличил традиционную для Петербурга арку, ведущую во двор, до довольно значительных размеров, прорезав для этого фасад здания на высоту двух этажей. Огромная арка связала внутреннее пространство двора с улицей, повысив тем самым его значимость. В результате зодчему удалось довольно оригинально преодолеть самую негативную сторону петербургской застройки, когда с блестящим парадным фасадом здания контрастирует мрачный и довольно убогий двор. В проекте углового дома № 14/41 дворовые фасады так же пластически насыщенны, как и уличный, а перспектива двора, открывающаяся в просвете курдонера и внушительной арки, принадлежит к наиболее эффектным планировочным находкам.

Следует также отметить, что благодаря подобному приему повышалась и финансовая доходность участка. Обустраивая дорогие, комфортные, просторные квартиры в престижном месте, домовладелец получал с них гораздо более серьезную прибыль, чем с большего количества обычных квартир. Таким образом компенсировалась и потеря полезной жилой площади из-за устройства курдонера и массивной арки на главном фасаде.

И действительно, вплоть до революционных событий 1917 года в угловом доме на Крюковом канале жили люди состоятельные, требующие квартир с удобствами и желающие жить в окружении соседей, равных им по сословному и имущественному положению: представители дворянских семейств, высшие чиновники, гвардейские морские офицеры, адмиралы и генералы. С разбором, в порядке исключения, управляющий домом сдавал квартиры некоторым артистам Мариинского театра и преподавателям Консерватории. До октября 1917 года в доме не проживал ни один рабочий или мелкий чиновник.

В числе первых жильцов дома стал известный музыкант А. И. Зилоти, в гостях у которого часто бывали знаменитые артисты Мариинского театра, композиторы и преподаватели Консерватории. Наиболее частым посетителем гостеприимной квартиры Зилоти был молодой С. С. Прокофьев. Здесь будущий советский композитор, дирижер и пианист впервые познакомился с композитором И. Ф. Стравинским и художником И. Э. Грабарем.

А. И. Зилоти.

Композитор С. С. Прокофьев.

Александр Ильич Зилоти – пианист и дирижер, известный музыкальный деятель, окончил в 1882 году Московскую консерваторию по классу фортепьяно у профессора Н. С. Зверева и Н. Г. Рубинштейна, а по теории музыки – у П. И. Чайковского.

С 1883 года музыкант совершенствовался в игре на фортепьяно у Ф. Листа в Венгрии. С 1880-х годов Зилоти приобрел широкую известность. В 1883–1891 годы он преподавал в Московской консерватории, его учениками были, среди прочих, С. В. Рахманинов и А. Б. Гольденвейзер.

В период с 1891 по 1900 годы знаменитый музыкант жил в Германии, Франции и Бельгии, а с 1901 года стал дирижером Московского филармонического общества.

Ученик А. И. Зилоти – пианист и композитор С. В. Рахманинов.

Культурно-просветительская деятельность А. И. Зилоти особенно интенсивно развернулась в Петербурге, где он организовал в 1913 году ежегодные циклы симфонических концертов. Позднее под его руководством в столице с успехом проходили камерные концерты, отличавшиеся исключительным разнообразием программ, в которых он сам нередко принимал участие как пианист и дирижер. Кроме отечественных музыкантов в них принимали участие и известные зарубежные дирижеры, инструменталисты и певцы (В. Менгельберг, Ф. Мотль, П. Касальс, Э. Изап, Ж. Тибо и др.). С блеском на них выступал и талантливый пианист С. В. Рахманинов. Овациями встречали зрители знаменитого певца Ф. И. Шаляпина.

В 1912 году А. И. Зилоти основал в Петербурге «Общедоступные концерты», а в 1916 году, при содействии М. Горького, «Русский музыкальный фонд» для помощи нуждающимся музыкантам.

Находясь с 1919 года за рубежом и работая в Финляндии, Германии и США, талантливый музыкант приобрел особую популярность как пианист. Зилоти везде пропагандировал творчество отечественных музыкантов: П. И. Чайковского, С. В. Рахманинова, А. К. Глазунова и А. Н. Скрябина. Александр Ильич обладал высокой исполнительской культурой и широтой музыкальных интересов.

По отзывам современников, «его игра всегда отличалась интеллектуализмом, ясностью, пластичностью фразировки, блестящим виртуозным мастерством».

Возвращаясь к истории строительства дома на углу набережной Крюкова канала и Екатерингофского проспекта (№ 14/41), следовало бы вспомнить о том, что он, также как соседнее здание на Екатерингофском проспекте (№ 39), частично перестроенное в 1845 году по проекту Г. А. Боссе для «Статс-секретариата Великого княжества Финляндского», и дом Бенуа (№ 37/15) на пересечении Екатерингофского проспекта и Никольской (ныне Глинки) улицы, возведен на обширном земельном участке, некогда дарованном архитектору В. И. Баженову, одному из основоположников русского классицизма, императором Павлом I. Флигель недостроенного дома, в котором в 1799 году скончался великий архитектор, находился как раз на месте дома № 14/41.

В. И. Баженов.

Василий Иванович Баженов решил обзавестись в Петербурге собственным домом, когда уже был маститым градостроителем. Пользуясь покровительством Павла I, он попросил дать ему земельный участок не где-нибудь, а у Никольского собора. Ему была отведена довольно обширная территория, занимающая половину квартала между Никольским собором и Театральной площадью. Осень 1796 года Баженов работал над составлением проекта своего дома и заготавливал для него строительные материалы. Однако его планам не суждено было осуществиться. Через четыре месяца Василий Иванович тяжело заболел и вынужден был из-за «жестокой болезни в голове своего мозга» (кровоизлияния) отправиться в деревню. 11 декабря 1797 года архитектор поместил в «Санкт-Петербургских ведомостях» объявление: «Продается под строение хорошаго дома место, в 40 саженях с лишком длины и в 30 саженях поперешника, против Никольского собора. На оном месте разводится молодой сад с хорошим расположением и имеется в готовности материал для фундамента и для цокуля из гранитного камня; а кому угодно будет строиться, тому план и фасад, по лутчему вкусу архитектуры готовые сообщены быть могут». Задуманный архитектором двухэтажный дом, согласно чертежам, хранящимся ныне в научно-исследовательском музее Академии художеств в Петербурге, имел высокий цокольный этаж и был спланирован как угловой, с одинаково решенными фасадами. Посредине каждого фасада, на втором этаже, Баженов разместил лоджии с четырьмя дорическими колоннами. На дворе должны были находиться службы, а часть его отводилась под сад. Вероятно, архитектор планировал свой дом в духе московской усадьбы, но закончить работу ему не пришлось. Сыновья зодчего – генерал-майор Константин Васильевич и полковник Всеволод Васильевич распорядились участком, доставшимся им по смерти отца, по-разному: Константин на своей половине возвел жилой дом, выходящий на набережную Крюкова канала, а Всеволод в 1808 году продал свою долю «французскому уроженцу метрдотелю Луи Бенуа», который построил здесь дом, ставший на целый век родовым гнездом знаменитых архитекторов и художников, столь много сделавших для русского искусства.

Луи-Жюль Бенуа слыл прекрасным кулинаром и сделал блестящую карьеру при дворе императрицы Марии Федоровны. У француза было восемнадцать детей, правда, семеро умерли в младенчестве, и он стал родоначальником многочисленных русских Бенуа.

После смерти Луи-Жюля императрица позаботилась о сиротах, а своего крестника Николая определила на казенный кошт в Академию художеств учиться архитектуре. Позже крестник императрицы стал академиком архитектуры. Николай Леонтьевич участвовал в строительстве Большого Кремлевского дворца, позже проектировал здания в Петербурге и его пригородах.

Стал архитектором и сын Николая Леонтьевича – Леонтий Николаевич Бенуа. Другой сын Альберт – известный пейзажист. Одна из дочерей вышла замуж за скульптора Е. Лансере. Их сын Евгений – в будущем известный график и живописец. Другой сын Николай – архитектор. Дочь Зинаида Серебрякова – художница.

Природа щедро одарила эту семью. И в то же время, помимо врожденных талантов, на воспитание не могли не повлиять впечатления детства, сама атмосфера родного дома, в котором сохранялась мебель XVIII века, а на стенах теснились зарисовки, проекты, акварели. В домашней библиотеке хранилось множество книг и гравюр. В комнате одного из братьев – знаменитая «Мадонна Бенуа» Леонардо да Винчи. Стоит добавить, что из окон дома открывается замечательный вид на Никольский собор.

После октябрьского переворота 1917 года жильцы элитных жилых доходных домов, расположенных на бывшем земельном участке градостроителя В. И. Баженова, узнали, что Временного правительства больше не существует и что городом управляют большевики. Кое-какие квартиры внезапно опустели. Квартиросъемщики благоразумно решили переждать смутные дни за границей. Домовладельцы приказали своим дворникам держать ворота на запоре. В здания, в том числе в шестиэтажный дом с атлантами на углу Крюкова канала и Екатерингофского проспекта (№ 14/41) стали заходить специальные бригады по реквизиции «бесхозного» имущества. Частыми посетителями этого фешенебельного особняка стали и работники ЧК. Не один десяток кубометров дров вывезли тогда из «дома Веге». Из наследственных комодов и шкафов извлекли груды тончайшего батиста и драгоценные украшения. Дом еще долго не впускал революцию в свои квартиры: несколько месяцев здание держалось старым составом жильцов. Но наступило время, когда перед респектабельными квартиросъемщиками встала проблема: как спасти свои жилища от насильственного уплотнения. Тогда и приняли решение, договорившись друг с другом, «уплотняться» самим. Так в «доме Веге» появились первые коммунальные квартиры. Продолжать жить как прежде было невозможно: пришлось отпустить прислугу и сжаться со всеми своими вещами в небольших комнатах.

Октябрьские революционные события заставили старых жителей дома на себе испытать силу первых декретов советской власти. Вместе с голодом жители «дома Веге» замерзали в своих «уплотненных» квартирах.

В Государственном Русском музее Петербурга хранится картина художника Р. Р. Френца «Крюков канал, 1920 г.». На нем изображен один из живописнейших видов набережной Крюкова канала. Слева теснится мрачная громада «дома Веге». Правее – стройная четырехъярусная колокольня Никольского собора. В глубине, за куполами деревьев – выдающийся памятник русского барокко, Никольский Морской собор архитектора С. И. Чевакинского. Город окутала напряженная тишина. Канал загружен баржами. Вокруг – ни одного человека. Таким предстал перед художником Петроград времен Гражданской войны.

За прошедшие годы некогда респектабельный богатый дом на набережной Крюкова канала во многом утратил свой блеск и былую привлекательность. Прежние его «стражники», могучие атланты – полубоги-великаны, держащие по приказу Зевса на голове и руках небесный свод, не выдержали испытания временем. Теперь они не только не способны поддерживать перекрытия старого дома, но и внесены в список аварийно-опасных деталей этого здания. Прекрасные скульптуры разрушаются на глазах. Чтобы уберечь жителей дома и прохожих от осыпающихся кусков некогда прекрасных изваяний, их облачили в прочные металлические защитные сетки. Теперь, проходя мимо поверженных стражей некогда величественного здания, его жильцам остается только вспоминать о лучших временах и надеяться, что они наступят вновь.

АНСАМБЛЬ ИЗ ТРЕХ ОБЫВАТЕЛЬСКИХ ДОМОВ.

Петербургские дома, эти безмолвные свидетели людских судеб, помогают сделать более зримыми и запоминающимися, конкретными и понятными вехи истории и культуры нашего Отечества. Они становятся добрыми помощниками, рассказывающими не только о тех, кто возводил те или иные здания, но и о тех, кто в них жил. Причем это относится не только к всемирно известным памятникам архитектуры, но и к обычным жилым домам, часто небрежно называемым «рядовой застройкой». Ведь душа города живет не только в знаменитых дворцах и музеях, но порой и в доходных домах, хотя не все имена их обитателей донесла до нас история, ибо далеко не все из них в равной мере были интересны для нее. Она чувствуется иногда в каком-нибудь невзрачном проходном дворе, в старом флигеле или на запущенной и ободранной лестнице, знавшей в прошлом иные времена… Лишенные особой оригинальности и украшений, обывательские дома могут о многом рассказать, даже если они выглядят лишь своеобразным фоном для соседних строений-шедевров.

Панорама набережной Крюкова канала. Дома № 7, 9, 11. 2006 г.

Дом № 7. 2006 г.

Это, в частности, относится и к ансамблю из трех домов, расположенных на правом берегу Крюкова канала, на отрезке его набережной от Торгового до Кашина моста.

Пятиэтажный дом № 7, с которого начинается Торговая улица (ныне Союза Печатников), сохранил до наших дней облик, который ему придали при перестройке в 1874 году столичные архитекторы М. А. Канилле и А. Г. Вейденбаум. Фасад здания украшен рустовкой, рельефами, изящными балконами, полукруглыми и многогранными эркерами. Оно естественно вписалось в живописную набережную Крюкова канала и прекрасно сочетается со своим «визави» на левом берегу старинной протоки.

«Горе от ума». Сцена из спектакля. П. А. Каратыгин в роли Загорецкого и И. И. Сосницкий в роли Репетилова. 1831 г.

Частыми гостями этого жилого здания в первой половине XIX века бывали знаменитые столичные актеры, драматурги, писатели и поэты. В доме № 7 на набережной Крюкова канала в 1810–1840 годах жил знаменитый петербургский комический актер, талантливый водевилист и переводчик пьес, брат известного трагика В. А. Каратыгина, автор популярных «Записок» Петр Андреевич Каратыгин. Он был дружен с молодым А. С. Пушкиным, который бывал в гостях у артиста. Актриса А. М. Колосова-Каратыгина, жена В. А. Каратыгина, вспоминала, что неоднократно встречала молодого поэта в доме своего деверя. По ее словам, хозяин «всегда с похвалою отзывался о даровании этого юноши, не особенно красивого собою, резвого, вертлявого, почти мальчика… „Сашу Пушкина“ он рекомендовал своим гостям покуда только как сына Сергея Львовича и Надежды Осиповны; лишь через пять лет для этого „Саши“ наступила пора обратной рекомендации, и о родителях его говорили: „Они отец и мать Пушкина“; их озарил отблеск славы гениального сына».

П. А. Катенин. Рисунок А. С. Пушкина.

В гостях у П. А. Каратыгина в доме на Крюковом канале бывал и Павел Александрович Катенин – поэт, переводчик, критик, театральный деятель и почетный член Петербургской академии наук.

Петр Андреевич рассказывал, что «Катенин читал ему в подстрочном переводе латинских и греческих классиков и знакомил его с драматической литературой французских, английских и немецких авторов». Актер утверждал, что его знаменитый брат, трагик Василий Андреевич Каратыгин, своим образованием «был много обязан Катенину».

Четырехэтажный обывательский дом № 9, также расположенный на правом берегу Крюкова канала, был возведен архитектором Ф. И. Руска в 1841 году в строгих формах безордерного классицизма. Здание гармонично вписано в ансамбль из трех домов, расположенных на участке канала между Торговым и Кашиным мостами.

Третий дом ансамбля, № 11/43, находится на пересечении правобережной части Крюкова канала и Екатерингофского проспекта, у Кашина моста. Скромный трехэтажный дом без каких-либо украшений построен в конце XVIII века. Позже, в 1830-е годы, архитектор А. И. Мельников надстроил здание четвертым этажом и несколько расширил его по длине канала, а в 1883 году архитектор А. В. Иванов во время капитального ремонта здания провел его внутреннюю перестройку.

Дом № 11. 2006 г.

Владельцем участка был купец второй гильдии Брагин. Типичный, малопримечательный доходный дом прекрасно сохранился до наших дней. Некоторым его отличием от соседних зданий был слегка закругленный угол и скромные кованые решетки балконов. Зато из окон открывалась изумительная панорама Коломны, вид на Никольскую площадь с собором и четырехъярусной колокольней на берегу канала со сверкающим на солнце золоченым шпилем. В первые ясные дни бабьего лета деревья вокруг собора окрашивались в желтый, оранжевый и золотистые цвета. В период листопада разноцветный дождь из листьев медленно кружил в посвежевшем воздухе, устилал дорожки, набережные, воды протоки, уносившей эту осеннюю красоту в Балтику.

От угла дома № 11/43, а лучше с Кашина моста, находящегося в створе нынешнего проспекта Римского-Корсакова, открывается замечательный вид на возведенную в начале XX века городским архитектором А. А. Полещуком Эстонскую православную церковь (пр. Римского-Корсакова, 24) и массивное четырехэтажное здание начала девятнадцатого столетия – казармы Гвардейского морского экипажа (дом № 22) – морской части русской гвардии, сформированной 16 февраля 1810 года из придворной «гребецкой и яхтенской команды».

Гвардейский флотский экипаж первоначально состоял из четырех рот, музыкантской, артиллерийской команд и мостовой роты. Боевое крещение он получил в Отечественной войне 1812 года. Моряки-гвардейцы героически сражались в битве при Бородине. Тогда части Морской гвардии находились в составе отряда генерал-майора А. И. Бистрема. Гвардейские моряки строили переправы и дороги для отступавшей русской армии, а затем уничтожали мосты и другие коммуникации, затрудняя продвижение противника. В Бородинском сражении они уничтожили мост через реку Колочу и тем самым остановили полк италийского вице-короля Евгения Богарне. К столетию Бородинского сражения у Колочи воздвигли памятник, надпись на его пьедестале гласит: «Лейб-егеря доблестным предкам и их боевым товарищам – чинам Гвардейского экипажа».

Особо отличились гвардейские моряки в сражении при Кульме. За эту боевую операцию Гвардейскому экипажу пожаловано Георгиевское знамя с надписью: «За оказанные подвиги в сражении 17 августа 1813 года при Кульме». Преодолевая ожесточенное сопротивление французского корпуса Вандамма, преграждавшего нашим войскам путь к Теплицу, моряки-гвардейцы, действовавшие в составе 1-й Гвардейской дивизии под командованием генерала А. П. Ермолова, потеряли убитыми и ранеными три четверти офицеров и больше трети рядовых. Героем этого сражения стал морской лейтенант Н. П. Римский-Корсаков, проявивший ранее незаурядную храбрость в боях при Смоленске, Бородине и Тарутине. Прусский король учредил тогда специальный орден для всех участников сражения – Кульмский крест. В 1819 году в память об этой победе всем кораблям Гвардейского экипажа присвоили стеньговые флаги и вымпелы с изображением Св. Георгия.

В феврале 1814 года моряки-гвардейцы строили мосты через реку Сену для соединений генерала П. X. Витгенштейна и фельдмаршала К. Ф. Й. Вреде, обеспечивая успешное продвижение русских войск к Парижу. Они героически воевали на территории Франции. Отличившимся при взятии Парижа морякам Гвардейского экипажа выпала честь нести почетный караул у дворца Талейрана в день подписания Парижского мирного договора. Через два месяца после этого Гвардейский экипаж на фрегате «Архипелаг» отплыл из Гавра на родину и 30 июля 1814 года принял участие в торжественном марше армии-победительницы, входившей в столицу через недавно построенные Нарвские триумфальные ворота.

Подразделения Гвардейского флотского экипажа участвовали в операциях русско-турецких войн 1828–1829 и 1877–1878 годов. Крымская война также не обошлась без участия моряков-гвардейцев.

В здании казарм Гвардейского экипажа, на лестничной площадке между первым и вторым этажами, вмурованы в стену турецкий герб и мраморная доска с надписью на турецком языке, украшавшие некогда главные ворота турецкой крепости Рущук в Болгарии. Взятые солдатами Гвардейского корпуса в качестве трофея, герб и доска пожалованы Гвардейскому экипажу царским указом от 6 июля 1883 года в память об участии и проявлении массового героизма офицерами и матросами при взятии крепости в ночь с 14 по 15 июня 1877 года. Надпись на мраморной доске относится к периоду 1836–1837 годов и в стихотворной форме прославляет турецкого султана Махмуда. Одна из строк этой оды предсказывала, что через ворота, на которых укреплен герб Османской империи, никогда не пройдет неприятель. Однако, уже не в первый раз, самоуверенное пророчество было опровергнуто. В свое время и фельдмаршал А. В. Суворов, предлагавший коменданту Измаила паше Мохмеду Айдосе сдать крепость, получил отказ со словами: «Скорее Дунай потечет вспять…». Дунай продолжал нести свои воды в прежнем направлении, а крепость пала под натиском русских солдат.

Трагедией для российского флота обернулась Русско-японская война 1904–1905 годов, в ходе которой был уничтожен весь русский Тихоокеанский флот и шедшая на помощь ему 2-я Тихоокеанская эскадра Балтийского флота под командованием вице-адмирала 3. П. Рожественского. Офицеры и матросы Гвардейского флотского экипажа тогда вошли в составы команд новейших броненосцев, видавших виды крейсеров, миноносцев и других боевых судов. Экипаж проводил на войну треть своего состава. Лучшие его офицеры и матросы разделили с флотскими моряками невзгоды и позор этой трагической для России войны.

Первые годы после формирования Гвардейского морского экипажа его команда размещалась в районе Галерной гавани, где обычно селились придворные гребцы и яхтенные команды. Автор книги «Императорская Гвардия в Санкт-Петербурге» Б. И. Иванов утверждает, что «в 1819 году Гвардейский экипаж переселили в Морские казармы на Екатерингофский проспект (ныне пр. Римского-Корсакова, 22), в трехэтажный дом Анурьева. В этом доме располагалась команда 2-й Морской артиллерийской бригады. Дом Анурьева находился на участке Морского полкового двора, отведенного еще в 1737 году под строительство казарм морских служителей. Однако к строительству казарм здесь приступили только после указа императора Павла I, отданного в сентябре 1797 года. Этот указ предусматривал строительство казарм для воинских частей Петербурга, а также покупку и перестройку частных домов под казармы. На описываемом участке находился дом купца Анурьева, который был куплен казной у хозяина и перестроен под казармы для морских служителей. Позже на этом же участке был приобретен дом купца Ульяна Иванова и тоже перестроен под казармы. По мере того как увеличивался численный состав Гвардейского экипажа, расширялась и застройка принадлежавшей ему территории…».

Казармы Гвардейского экипажа. Вид с пр. Римского-Корсакова. 1989 г.

Действительно, уже в начале XIX столетия Экипаж располагал довольно большим земельным участком в виде треугольника, очерченного Екатерингофским проспектом и Екатерининским и Крюковым каналами. Многие годы здесь постоянно строились и перестраивались ведомственные здания по проектам различных военных инженеров. Наконец 7 апреля 1875 года император Александр II утвердил проект начальника строительной части Петербургского порта, инженер-генерал-майора С. С. Селенникова о возведении основного здания для казарм Гвардейского морского экипажа. Огромное четырехэтажное сооружение занимает довольно большой по своей протяженности участок набережной канала. Дом построен в тридцать осей, на высоком, с подвалом, цоколе и с высокими же окнами. Фасад казарм Гвардейского экипажа был окрашен в буро-красный цвет, точно такой же, как у Зимнего и Аничкова дворцов.

Гвардейскому экипажу принадлежал также дом на Торговой улице, 4. Здесь жили офицеры со своими семьями.

Полковым праздником Гвардейского морского экипажа был день Св. Николая Чудотворца – 6 декабря, а экипажным храмом – Николо-Богоявленский Морской собор. В нем хранилось немало икон и реликвий, пожертвованных экипажем, таких, как образ Святителя Николая Чудотворца с надписью: «От артиллерийской команды Гвардейского экипажа, 1810–1846 гг.». Он находился с командой под Бородином, прошел всю кампанию 1813–1814 годов, сопровождал моряков-гвардейцев в Турецкой войне 1828–1829 годов и Польской кампании 1830–1831 годов. Образ украшали медали и георгиевские кресты, переданные в храм участниками боевых походов и кампаний.

Б. Щербаков. Портрет поэта В. А. Жуковского.

В верхнем храме Никольского собора хранилось и Георгиевское знамя с Андреевской лентой и надписью «За оказанные подвиги в сражении 17 августа 1813 года при Кульме», пожалованное Гвардейскому экипажу императором.

В яркий солнечный день поздней петербургской осени 1818 года на Крюков канал пришел Василий Андреевич Жуковский, чтобы снять вместе с приятелем, поэтом А. А. Плещеевым, квартиру № 10 в доме купца Брагина (в то время здание у Кашина моста числилось под № 9/31). Жуковскому было в то время 35 лет; его поэтическая слава укрепилась в дни Отечественной войны 1812 года, когда он, поручик народного ополчения, написал ставшие знаменитыми стихи «Певец во стане русских воинов».

Здесь, в тихой, спокойной, немноголюдной Коломне, друзьям жилось хорошо. Общее «хозяйство» вел А. А. Плещеев, глава литературного общества «Арзамас». Вместе с ними в квартире жили дети Плещеева. Друзья беззаботно и весело проводили время, общаясь с петербургскими литераторами, артистами, совершая прогулки по городу, ведя оживленные споры и беседы.

Жуковский, как всегда, вставал в пять утра. Его трудовые часы приходились на то время, когда многие еще спали. Он успевал много сделать, везде побывать. Жители Крюкова канала нередко видели степенную фигуру литератора Жуковского, направляющегося спокойным размеренным шагом к друзьям или в Большой театр.

Каждое утро поэт спешил на урок в Аничков дворец. Еще в 1816 году помощник воспитателя великих князей Николая и Михаила Григорий Андреевич Глинка по поручению императора предложил Жуковскому должность учителя русского языка при молодой супруге великого князя Николая – прусской принцессе Фредерике-Луизе-Шарлотте-Вильгельмине, в православии Александре Федоровне. Сам Глинка тогда был болен и не мог уехать на воды, не подыскав себе замены по должности. В 1816 году Жуковский писал Тургеневу: «Он сделал мне от себя следующее предложение: „Для принцессы Шарлотты нужен будет учитель русского языка. Место это предлагают ему с 3000 жалованья от государя и 2000 от великого князя, с квартирою во дворце великого князя… Занятие: один час каждый день. Остальное время свободное… Обязанность моя соединена будет с совершенною независимостью. Это главное! Это не работа наемника, а занятие благородное… Здесь много пищи для энтузиазма, для авторского таланта“». Однако к занятиям Жуковский приступил лишь в конце 1818 года, а осенью 1819-го переехал из Коломны в квартиру, расположенную в одном из флигелей Аничкова дворца.

Пока же друзья и знакомые собирались у него на Крюковом канале, в доме купца Брагина. Традиционные субботние вечера у Жуковского получили широкую известность в столичных литературно-художественных кругах. О них Петру Вяземскому сообщал в 1818 году Александр Тургенев: «У Жуковского – субботы, и стекается множество праздно шатающихся авторов и литераторов. Плещеев читает, и в знак соединения российской образованности с иностранной пьется пунш и льется шампанское». Друзья подшучивали над поэтом, гостеприимно распахнувшим двери своей квартиры перед многочисленными посетителями. Дружеские шутки над литературными субботами сердили поэта, придававшего самое серьезное значение своим творческим вечерам.

В квартире № 10 дома купца Брагина собиралось много молодежи, но приходили и убеленные сединой генерал Николай Николаевич Раевский, историк Николай Михайлович Карамзин с женой Екатериной Андреевной, писатель Иван Андреевич Крылов.

Постоянный и непременный гость субботних «посиделок», девятнадцатилетний Александр Пушкин тогда писал:

Друзья, в сей день благословенный Забвенью бросим суеты! Теки, вино, струею пенной В честь Вакха, муз и красоты! («Торжество Вакха») Блажен, кто знает сладострастье Высоких мыслей и стихов! Кто наслаждение прекрасным В прекрасный получил удел И твой восторг уразумел Восторгом пламенным и ясным. («Жуковскому»)

В квартире Жуковского шли беседы и споры о современной русской словесности, обсуждались журнальные публикации, читались новые произведения. Часто здесь бывали молодые литераторы, которым Василий Андреевич оказывал помощь и покровительство. В этой своеобразной академии отечественной словесности приобретали опыт поэтического творчества В. К. Кюхельбекер, П. А. Плетнев и многие другие начинающие поэты и писатели.

Лицеист А. С. Пушкин. 1817–1818 гг.

П. В. Анненков отмечал, что «молодые писатели получали у Жуковского первую оценку и первые уроки вкуса». А Кюхельбекер позже писал Жуковскому: «Горжусь воспоминаниями той дружбы, которой удостаивали вы меня, при первых моих поэтических опытах; в начале моего поприща вы были мне примером и образцом…».

Чаще всего бывал на Крюковом канале Пушкин, для которого Жуковский стал первым поэтическим наставником. Еще раньше, до личного знакомства, он по достоинству оценил талант молодого поэта, тревожился о его будущем. Ода «Воспоминания в Царском Селе», напечатанная в «Российском музеуме», поразила Жуковского и Батюшкова. «Его „Воспоминания“ вскружили нам голову с Жуковским, – писал Батюшков Вяземскому, – какая сила, точность в выражениях, какая твердая и мастерская кисть в картинах».

В дворцовом флигеле, где помещался Лицей, Жуковский наконец познакомился с Пушкиным. Тогда он радостно сообщал в письме Вяземскому: «Я сделал еще приятное знакомство! С нашим молодым чудотворцем Пушкиным. Я был у него на минуту в Царском Селе. Милое, живое творение! Он мне обрадовался и крепко прижал руку мою к сердцу. Это надежда нашей словесности. Боюсь только, чтобы он, вообразив себя зрелым, не мешал себе созреть! Нам всем надобно соединиться, чтобы помочь вырасти этому будущему гиганту, который всех нас перерастает. Ему надобно непременно учиться и учиться не так, как мы учились! Я бы желал переселить его года на три, на четыре в Геттинген или какой-нибудь другой немецкий университет! Он написал ко мне послание, которое отдал мне из рук в руки, – прекрасное!..».

Талант молодого поэта совершенствовался стремительно. На одной из суббот приехавший на Крюков канал Батюшков был поражен творческим ростом Пушкина, читавшего отрывки из своей поэмы «Руслан и Людмила». Когда работа над поэмой завершилась, ее автору было всего двадцать лет. 26 марта 1820 года Пушкин прочитал последние сцены на квартире Жуковского, и тот подарил ему свой литографированный портрет работы Эстеррейха с надписью: «Победителю-ученику от побежденного учителя в тот высокоторжественный день, в который он окончил свою поэму „Руслан и Людмила“».

Словно не замечая значительной разницы в возрасте, сдружившиеся поэты вскоре перешли на «ты». Теперь они жили неподалеку друг от друга. Пушкин, окончив Лицей, поселился в квартире родителей на Фонтанке, в Коломне, в доме отставного адмирала Клюкачева.

Однажды Пушкин с Николаем Николаевичем Раевским-младшим, не застав Жуковского дома, прикрепили прямо к дверям его квартиры сочиненную Пушкиным шуточную записку – стихотворное приглашение на обед к Раевскому-старшему, герою Отечественной войны, генералу от кавалерии. При этом начало и конец стихотворения пародировали стихи Жуковского «Певец во стане русских воинов». Вот отрывок из этой записки:

Раевский, молоденец прежний, А там уже отважный сын, И Пушкин – школьник неприлежный Парнасских девственниц-богинь, К тебе, Жуковский, заезжали, Но, к неописанной печали, Поэта дома не нашли…

<…>

Тронися просьбою моей, Тебя зовет на чашку чая Раевский – слава наших дней.

На субботах у Жуковского всегда царила доброжелательная и дружная атмосфера. Сам хозяин редко читал свои стихи, зато их читали гости. Художник Орест Кипренский здесь написал замечательный романтический портрет В. А. Жуковского: слабо освещенные облака на мрачном ночном небе, полуразрушенный старый замок с грозными бойницами и глубокими рвами, ветер разметал кроны деревьев; на этом фоне изображен поэт, глядящий куда-то вдаль, его волосы раздувают порывы ветра. Именно таким представляли себе Жуковского читатели его меланхолических элегий и «страшных» баллад.

Пушкин всегда оживлял вечера в доме Жуковского своей кипучей веселостью, стихотворными экспромтами, чтением поэмы, «песнь за песнью». В «Руслане и Людмиле» всех поразила свежесть языка, сочетание фантастичности «сказочных» картин и реалистичности исторических моментов.

В конце 1819 года Жуковский переехал наконец из Коломны в квартиру, расположенную в одном из флигелей Аничкова дворца. В новом жилище у поэта, по-прежнему по субботам, собирались его друзья и петербургские литераторы.

Русская литература обязана Жуковскому не только замечательными оригинальными произведениями, великолепными переводами шедевров мировой поэзии, но и той дружеской помощью, которую он щедро оказывал Пушкину, Гоголю, Глинке, Кольцову, Шевченко…

В одном из позднейших писем Гоголя к Жуковскому звучат такие слова благодарности к мэтру русской словесности: «…я, едва вступивший в свет юноша, пришел первый раз к тебе, уже совершившему полдороги на этом поприще. Ты подал мне руку и так исполнился желаньем помощь будущему сподвижнику!».

О. Кипренский. Портрет поэта В. А. Жуковского.

Композитор М. П. Мусоргский.

М. И. Глинка никогда не забывал о том, как на одном из вечеров Жуковский «искренне одобрил» его желание приняться за русскую оперу и предложил сюжет Ивана Сусанина. А в другой раз дал ему текст «Ночного смотра», на который в тот же день композитор написал музыку.

Через 46 лет, в 1865–1867 годах, в доме № 11 на набережной Крюкова канала у своего брата Филарета жил знаменитый русский композитор Модест Петрович Мусоргский. После смерти горячо любимой матери он был настолько разбит физически и нравственно, что у него начался тяжелейший приступ нервно-психического заболевания. Мусоргский нуждался не только в лекарствах, но и в теплом дружеском отношении к себе, в участии и сострадании со стороны близких ему людей. Брат – Филарет Петрович и его жена стали уговаривать Модеста Петровича перебраться к ним на время. Мусоргский соглашается и переезжает к брату в квартиру № 10 в доме № 9/31 на углу Крюкова канала и Екатерингофского проспекта (бывают же такие совпадения).

Внучка Филарета Петровича Татьяна Георгиевна Мусоргская рассказала писательнице А. А. Орловой, что братья были дружны между собой, являлись оба милыми, но, к сожалению, довольно бесхарактерными людьми. С женой брата Татьяной Павловной, капризной и избалованной женщиной, Модест Петрович не только прекрасно ладил, но и был в самых теплых и сердечных отношениях.

Дни, проведенные в доме брата, в спокойной, умиротворенной обстановке Большой Коломны, где из окна квартиры открывался прекрасный вид на старинный канал и любимую композитором колокольню Никольского Морского собора, благоприятно подействовали на Модеста Петровича. Он окреп душой и вернулся к своему любимому труду. Здесь, в доме у Кашина моста, Мусоргский успешно работал над оперой «Саламбо», фантазией «Иванова ночь», «Иисусом Навином» и серией романсов. Композитору нравилось прогуливаться по набережным Крюкова канала, любоваться его перспективой со старинных мостов.

Филарет Петрович также любил музыку, неплохо играл на фортепьяно, и поэтому довольно часто в доме купца Брагина по вечерам устраивались концерты, в которых участвовали не только оба брата, но и приглашенные гости – известные композиторы, члены знаменитого музыкального содружества «Могучая кучка».

ЖЕМЧУЖИНА РУССКОГО БАРОККО.

На левом берегу Крюкова канала, вниз по его течению, сразу же за Кашиным мостом, находится Никольская площадь с главной доминантой Большой Коломны, выдающимся архитектурным памятником XVIII века – Богоявленским Морским собором, более известным в народе под именем Николы Морского, со стоящей отдельно от него на берегу канала изящной колокольней в четыре яруса. Собор всегда возвышался над окружающими кварталами, которые служили его скромным оформлением.

Б. Патерсон. Никольский Морской собор и Никольский рынок. Вид с Садовой улицы. 1800 г.

В Петербурге – морской столице России – среди множества церквей особое место всегда занимали морские храмы. После революционных событий в октябре 1917 года их закрыли, приспособили под складские помещения, промышленные предприятия или безжалостно разрушили.

Из довольно большого числа морских церквей и соборов до наших дней сохранился и продолжает действовать лишь один Николо-Богоявленский кафедральный Морской собор.

Один из главных и самых значительных морских храмов столицы, детище талантливых отечественных зодчих, строителей и мастеров, возвели на Никольской площади, образованной из части земель Морского ведомства. При Петре I здесь располагался обширный плац Морского полкового двора, а прилегающую к нему территорию застроили деревянными одноэтажными казармами для служащих Военно-морского ведомства.

В 1738 году, согласно планам преобразований этой части столичного города, разработанным Комиссией о Санкт-Петербургском строении, на юго-западе, с правой стороны от Глухой речки (будущий Екатерининский канал), предполагалось строительство кирпичных казарм Морского полка. Однако работы по различным причинам так и не были начаты.

После облицовки берегов гранитом, речка превратилась в судоходный Екатерининский канал – он-то и стал официальной южной границей Никольской площади. Ее северная граница проходила вдоль Екатерингофского проспекта (нечетная сторона улицы Римского-Корсакова). Западной границей стал другой канал, названный вначале Никольским, а затем Крюковым. Восточная сторона Никольской площади ограничена зданиями, расположенными на Екатерининском канале.

Титульный лист книги «Историческое, географическое и топографическое описание Санкт-Петербурга от начала заведения его, с 1703 по 1751 год», авторства А. И. Богданова.

Огромные пожары в августе 1736 года на территории Морских слобод уничтожили все деревянные строения. На погорелых местах начали спешно возводить новые жилые кварталы, но уже с каменными домами. Для адмиралтейских служащих отвели территорию за Мойкой вдоль Глухой речки, от Вознесенского моста до пересечения с нынешним Крюковым каналом. Участок представлял собой совершенно неосвоенный и сильно заболоченный лес. Проект его осушения и последующего освоения 20 апреля 1738 года утвердила российская императрица Анна Иоанновна.

В начале сороковых годов XVIII века на осушенном участке приступили к строительным работам. В 1742 году Государственная комиссия принимала первые «искусно выстроенные полковые адмиралтейские светлицы».

В историческом описании города Санкт-Петербурга, составленном историком и архивариусом А. И. Богдановым, уточняется число возведенных строений – «71 светлица»; позже на их месте возвели капитальные каменные казармы Гвардейского флотского экипажа (набережная Екатерининского канала, 133). Участок к югу от построенных «светлиц» шириной 277 метров по направлению к Глухой речке оставался свободным и незастроенным вплоть до середины XVIII века, являясь сборным местом для «морских служителей».

К югу от площади планировали возвести здание Морского полкового двора. Но, как мы уже упоминали, казармы и административные учреждения Морского ведомства, спроектированные сначала архитектором Адмиралтейств-коллегии И. К. Коробовым, а затем его учеником С. И. Чевакинским, так и не построили. В наше время на их месте располагаются торговые ряды Никольского рынка. К западу от предполагаемого здания Морского полкового двора намечалось строительство городских кварталов, составленных из домов служащих российского военно-морского флота.

Архитектор Адмиралтейств-коллегии С. И. Чевакинский.

В 1743 году на сборном месте для морских служащих возвели небольшую деревянную церковь, построенную адмиралтейскими плотниками. Многие, в том числе и архивист А. И. Богданов, считали ее временной постройкой – часовней. Однако, несмотря на малые размеры этого храмового сооружения, ее приход стал значительным – 3384 человека, не считая чиновных семей. При деревянной церкви, к западу от нее, образовалось морское кладбище. Е. И. Исакова и М. В. Шкаровский в книге «Никольский собор и другие морские храмы Санкт-Петербурга» (2003 г.) упоминают о том, что «когда в 1857 году на бывшем участке Морского ведомства на берегу Крюкова канала (дом № 15) заложили церковь Святых Константина и Елены для гимназии Императорского Человеколюбивого общества, то при рытье котлована под фундамент здания обнаружили остатки старого кладбища, но сведений о захороненных на нем не имеется…».

Указом императрицы Елизаветы Петровны 15 июля 1753 года на месте деревянной обветшалой церкви заложили каменный храм. Торжественная закладка происходила в присутствии архиепископа Санкт-Петербургского и Шлиссельбургского Сильвестра (Кулябки), президента Адмиралтейств-коллегии генерал-адмирала князя М. М. Голицына, всех адмиралов и заслуженных флотоводцев.

Церковь строилась по проекту главного архитектора Адмиралтейств-коллегии С. И. Чевакинского.

Президент Адмиралтейств-коллегии, генерал-адмирал князь М. М. Голицын.

Удивительна и необычна судьба этого человека. По отзывам современников, Савва Иванович Чевакинский «являлся одним из одаренных зодчих того времени, мастером огромной художественной культуры, опытным строителем, неутомимым тружеником, отдававшим свой талант, силы и долгие годы жизни строительству северной столицы России».

Лучшим из возведенных Чевакинским сооружений присущи четкость и ясность объемных решений, изысканность силуэта, характерное для той эпохи богатство форм и праздничность декоративного убранства. Выдающимся примером подобного творчества является построенный Чевакинским Никольский Морской собор с его многоярусной колокольней. Ансамбль собора вошел в сокровищницу русского зодчества как одно из высших достижений архитектуры русского барокко.

Старинный дворянский род Чевакинских упоминается в составленных в XVIII столетии списках новоторжцев – уроженцев Тверской земли. В более древнем списке, относящемся к концу XVI века, значился и «первой Чевакинский», умерший в 1584 году.

Кстати, архитектором Савва Иванович стал случайно, «по стечению обстоятельств». В начале XVIII века он с другими дворянскими недорослями обучался в московской Школе математических и навигацких наук, а в 1729 году продолжил обучение в стенах столичной Морской академии, готовя себя к карьере морского офицера. Бедственное положение военно-морского учебного заведения, отсутствие денежных средств заставляло тогда некоторых учеников «за скудностию содержания» убегать из академии или записываться в солдаты. С одной из таких групп Чевакинский без разрешения начальства покинул Морскую академию и записался в Измайловский полк писарем. В 1732 году его обнаружила Московская адмиралтейская контора и переправила на расправу в Петербург. Из беды будущего зодчего выручил архитектор И. К. Коробов, взявший талантливого отрока к себе учеником. Прошение, направленное знаменитым зодчим в Адмиралтейств-коллегию, удовлетворили. Чевакинскому посчастливилось избежать сурового наказания за самовольный уход из академии.

Под руководством главного архитектора Адмиралтейств-коллегии Ивана Кузьмича Коробова Чевакинский занимался черчением, рисованием «фигур и орнаментов», изучением основ теории архитектуры и «сочинением чертежей», приобретая навыки проектирования. Сохранившиеся в архиве чертежи Чевакинского свидетельствуют о том, что молодой зодчий был достойным учеником Коробова, в совершенстве освоившим композиционное мастерство и графику. Годы учения Чевакинского совпадают с периодом оживления строительства, связанным с переездом в Петербург Анны Иоанновны, после ее коронации в Москве. Помогая своему учителю, молодой архитектор расширял свои профессиональные знания: знакомился с приемами планировки и «снятием ситуационных планов», фиксирующих существующее положение застройки. Опыт, приобретенный под присмотром Коробова, позволил Чевакинскому в дальнейшем самостоятельно разработать план Кронштадта и дать правильные градостроительные решения для отдельных частей столицы.

Принятый в архитектурную мастерскую Коробова в конце 1732 года, Чевакинский уже в январе 1739 года по представлению столичных зодчих П. М. Еропкина, И. К. Коробова и М. Г. Земцова удостаивается звания «архитектуры гезеля», уже не ученика, а младшего помощника архитектора. В Комиссии о Санкт-Петербургском строении он был «в искусстве экзаменован и явился архитектурии гезелем быть достоин». Полученное им звание позволяло вести самостоятельную работу под присмотром архитектора.

В 1740 году, после отъезда Коробова в Москву, Чевакинский становится его преемником в должности главного архитектора Адмиралтейств-коллегии. Теперь в его обязанности входили проектирование и наблюдение за ходом строительных работ по заданию Адмиралтейств-коллегии в Петербурге и Кронштадте, а также дело подготовки квалифицированных строителей.

В 1745 году Чевакинский получил звание архитектора и ранг майора. В Адмиралтейств-коллегии Савва Иванович прослужил тридцать восемь лет и закончил свой трудовой путь в звании полковника и «обер-интенданта флота» – в самом высоком из существующих в XVIII столетии военных званий для специалистов, по роду занятий связанных с флотом, но не принимавших прямого участия в его действиях на море.

Пятидесятые годы XVIII века принесли архитектору Чевакинскому творческий успех. Ему поручили разработку проекта строительства Никольского Морского собора. Считается, что инициатором постройки являлся тогдашний президент Адмиралтейств-коллегии генерал-адмирал князь Михаил Михайлович Голицын. Согласно А. И. Богданову, «новый каменный храм взамен обветшавшей деревянной церкви предполагалось построить по образцу Астраханского собора о пяти главах, о чем от Петра I в 1721 году в бытности в Астрахани с означенным генерал-адмиралом рассуждение чинено». Однако справедливости ради следует отметить практически полное отсутствие какого-либо сходства между этими двумя соборами, за исключением пятиглавия.

Е. Чемесов. Императрица Елизавета Петровна. 1761 г.

Строительство пятиглавых храмов – старая русская православная традиция, к которой вернулись во времена царствования Елизаветы Петровны. При утверждении строительства Никольского собора императрица специально оговорила в своем указе, что храм должен быть «о пяти главах по древнему обычаю». И еще одно серьезное отличие от ранних петербургских церквей было у Никольского собора: колокольня, согласно традициям древнерусского зодчества, не входила в конструкцию храма, а возводилась отдельно.

Проект и смету нового сбора архитектор Чевакинский предоставил в Адмиралтейств-коллегию уже к 20 мая 1752 года. Однако следует отметить, что первый проект утвержден не был. Решающим стало одно непредвиденное обстоятельство.

Осень 1752 года в столице была дождливой и довольно ветреной. Резкое похолодание воздуха отмечалось уже в конце августа. Сильные порывы ветра с залива вызвали подъем воды в Неве. Четыре последовавших друг за другом наводнения (29 августа, 15 и 17 сентября и 22 октября) принесли немало бед и разрушений. В ночь с 22 на 23 октября разразилась жестокая буря и, как вспоминал один из очевидцев, «было все в водопотоплении и по улицам можно было ездить верейками, а хотя, где имелось и высокое место, где прежние бывающие прибылые воды не потопляли, была вода на полтора аршина вышиной, и таковой сильной воды мало кто помнит». Тогда затопило погреба, амбары, лавки, были разрушены пристани и мосты на каналах. Под мощным напором воды поднимались полы в домах, гибли люди и скот. Место, намеченное для строительства нового морского собора, также оказалось под водой. Промеры показали, что уровень воды находился «выше того положения места, где быть означенной церкви, около трех аршин».

Требовалось срочно пересмотреть проект и найти рациональное решение, при котором не возникала бы угроза затопления нижнего этажа строящегося собора. Варианты возможных решений рассматривались на заседаниях Адмиралтейств-коллегии с участием С. И. Чевакинского. В конечном итоге коллегия во главе с генерал-адмиралом М. М. Голицыным решила, что следует повысить здание «в такую меры, дабы в нижнем апартаменте, во время таких случающихся вод… возвышение долженствует учинено быть до трех аршин, сверх положенной меры на подлинном чертеже, тесаною плитою».

Автор же проекта подошел к его переработке более профессионально и требовательно. Чевакинский убедил членов Адмиралтейств-коллегии и ее президента в том, что, подняв здание храма лишь в вышину, строители обязательно нарушат все его первоначальные пропорции. В рапорте генерал-адмиралу Голицыну зодчий писал о необходимости изменения всех размеров строения: «Понеже по регулам архитектуры всякое публичное и знатное здание требует расположения по высоте и широте, дабы в наилутчшей пропорции и красоте себя оказать могло, чего ради необходимо и нужно есть чтоб по пропорции в прибавку высоты прибавить и широты, дабы не могла та церковь оказывать себя чрезвычайною высотою».

Северный фасад Никольского собора.

В результате ширина и высота здания увеличились на 7,2 метра, что потребовало и переработки конструктивной основы здания. «Из-за увеличения ширины и высоты, – писал С. И. Чевакинский, – необходимо должно быть внутри церкви столбам, как для облегчения стен, так и для лутчей красоты сводов и церкви».

Адмиралтейств-коллегия, согласившись с предложениями архитектора, предписала ему переработать проект с «прибавочною высотою и шириною в той же фигуре, с устройством, впрочем, столбов, сочинить план и фасад и предложить оные для рассмотрения». Измененный Чевакинским проект в конце концов одобрили, и 15 июня 1753 года по повелению императрицы Елизаветы Петровны была совершена официальная закладка нового каменного храма.

На строительство собора ассигновали дополнительные средства. Деньги императрица распорядилась взять из «мостовых сумм», собиравшихся за проезд и проход через «плавучий» Исаакиевский мост в период с 1727 по 1761 год.

Правда, уже в ходе строительства храма выяснилось, что этих средств будет совершенно недостаточно. В итоге общая сумма, затраченная на возведение Никольского Морского собора, составила 129 987 рублей 38,5 копейки. Из них так называемые «мостовые деньги» составили только половину – 64 997 рублей 78,5 копейки; недостающие средства внесли Адмиралтейств-коллегия и «доброхотные» дарители. Правда, последних оказалось не слишком много, и вклад их в сумме составил всего 3917 рублей 52 копейки.

Двухэтажный Никольский Морской собор увенчан пятью широко расставленными куполами. Все выступающие части здания декорированы группами колонн, стоящих на высоких постаментах. В архитектурной обработке фасада Чевакинский широко использовал декоративную скульптуру; все выступающие углы храма обработаны пучками из трех колонн, причем средняя колонна, вопреки принятым в то время канонам, поставлена на самый угол. Эффектный широкий пояс антаблемента украшен кронштейнами в виде пальметок и перебит овальными окнами второго света верхней церкви, украшенными наличниками и лепными гирляндами цветов.

Успех работы зависел не только от Чевакинского, но и от исполнителей его проекта. На строительство вербовались лучшие каменщики из Ярославского и Костромского уездов, работали артелями под руководством опытных мастеров. Самым знаменитым мастером в XVIII веке был крепостной князя М. М. Голицына Матвей Соболев, житель деревни Голодяевой села Сандырева Ярославского уезда. В мае 1753 года с ним был заключен договор на каменные работы.

В 1755 году Чевакинский в своем очередном отчете Адмиралтейств-коллегии докладывал: «Стены и своды строящейся церкви все в отделку окончены, а и кровля в непродолжительном времени покроется, а в предбудущее лето надлежит только отделать пять осьмериков, которые ныне, за наступающим осенним временем, делать уже некогда». К наружной штукатурке стен храма зодчий планировал приступить в 1756 году, а к внутренним отделочным работам – в 1757 году.

При своем отчете князю М. М. Голицыну С. И. Чевакинский также напомнил членам коллегии, что в тимпанах четырех фронтонов предполагается «сделать штукатурною работаю сияние с облаками и херувимами». Для этого он «ниспрашивал» разрешения нанять лепного мастера Фридриха Портира, работавшего в то время на строительстве дворца в Царском Селе. В июле 1756 года с Портиром заключили договор на выполнение скульптур на фронтоны; он же изготовил по рисункам Чевакинского «лепные алебастровые штуки» для интерьера собора.

Фридрих Портир искусно вылепил девять моделей и по ним отлил семьдесят шесть «лепных алебастровых штук». Однако коллегия выбрала лишь три модели и вместо семидесяти шести предложила в итоге отлить лишь десять. В 1758 году Савве Ивановичу все же удалось настоять на дополнительной отливке еще десяти лепных композиций.

Интересен рабочий отчет С. И. Чевакинского о ходе строительства Никольского Морского собора за первые четыре года: «В 1753 году подбиты под фундамент сваи и выбучен был фундамент, да сверх земли сделан из плиты цоколь. В 1754 году сделан нижний апартамент, а в 1755 – верхний апартамент и все своды. Лантернины[1] затем делать оставлены, что не имелось в заготовлении белого камня».

В проекте собора архитектор предусмотрел сооружение отдельно стоящей колокольни. В кондициях на производство строительных работ Чевакинский четко определил ширину рвов под фундамент стен храма (одна сажень) и колокольни (две сажени). «При этом сваи в оных рвах бить в четыре ряда, длиною от трех до двух с половиной саженей».

Сваи под фундамент колокольни забили за четыре месяца, и уже 28 августа 1756 года С. И. Чевакинский оповестил Адмиралтейств-коллегию о том, что «сваи все забиты, а ныне надлежит сверх оных бутить фундамент, для которого я каменщиков нанять отыскал, а понеже работа требует не весьма большого искусства, которую можно исправить и работными людьми, и сего ради Адмиралтейств-коллегии доношу, не соизволит ли она определить для означенных работ до сорока человек…».

Специалисты, в том числе и опытнейшие строительные мастера, отмечали, что работы по сооружению колокольни оказались более сложными, чем строительство самого храма.

Никольский собор. Вид с Крюкова канала.

А. Н. Петров, историк архитектуры и автор книги о С. И. Чевакинском, писал: «Возведение колокольни Морского собора взял на себя самый опытный подрядчик – Матвей Соболев, поставивший условие о более высокой оплате производимых им и его артелью работ. Чевакинский вынужден был даже специально согласовывать это требование подрядчика с Адмиралтейств-коллегией: „Хотя за употребление кирпича в нижние два апартамента он просит цену выше церковной, но токмо оная работа против церковной фигурнее“. На коллегии архитектор разъяснил собравшимся, что „фигурность“ кладки отдельно стоящей трехъярусной колокольни определялась прежде всего сложностью ее архитектурной декорации. Все три яруса необычного сооружения строителям необходимо было украсить массивными колоннами на постаментах, несущими раскрепованный, сложно профилированный антаблемент. Стены двух нижних ярусов должны были получить криволинейные вогнутые очертания, в отличие от стен верхнего круглого в плане яруса, служащего основанием полусферического купола, завершенного барабаном и тонким, изящным шпилем».

Говоря о «фигурности» кладки, архитектор подразумевал, что «здание, с каждым ярусом суживаясь, составляет как бы несколько отдельно поставленных друг на друга фигур».

На колокольне планировалось установить тринадцать медных колоколов. Вес самого большого из них равнялся 541 пуду (более 8500 килограммов). Общий же вес всех колоколов составлял 1266 пудов (более 20 250 килограмм).

Адмиралтейств-коллегии пришлось принять условия подрядчика, подтвердившего свой высокий строительный класс и выполнившего заказ за полгода. 15 октября 1757 года Чевакинский доложил президенту Адмиралтейств-коллегии, что при «новостроящейся Морской полковой церкви колокольня каменною работою вся сделана». Правда, похолодание приостановило все дальнейшие строительные работы и «оштукатурение колокольни как с лица, так и внутри» отложили до лета 1758 года.

Колокола для колокольни и металлические конструкции для куполов собора заказывались в Москве и Туле. В январе 1757 года Савва Иванович специально сам выезжал в Москву договариваться о заказе на изготовление колоколов со знаменитым колокольным мастером тех лет, купцом Семеном Гавриловичем Мозжухиным. Договор составили довольно необычный для тех времен. Мастер на своем заводе брался отлить сразу два комплекта колоколов. Те, что звучали лучше, отправлялись в Петербург, а другие – в Москву.

Пока колокольня Никольского собора достраивалась и отделывалась, в Царском Селе спешно украшали Знаменскую церковь. Архитектор Растрелли по распоряжению императрицы проектировал каменную колокольню в виде триумфальных ворот «с проездом на четыре стороны». Очевидцы свидетельствуют, что именно для этой колокольни Елизавета Петровна пожелала заполучить приглянувшиеся ей колокола Никольского храма. Всем была известна любовь дщери Петра Великого к звучным колоколам. 25 мая 1757 года последовал Высочайший указ: «Колокольный звон от строящейся морской церкви взять и в Царское Село, а взамен, за счет Сената, отлить новые, тем же весом и толики же числом». Колокола срочно переправили в Царское Село, в котором новую колокольню строить почему-то раздумали. Колокольный набор некоторое время пролежал на складе и в марте 1758 года был возвращен в Петербург «за ненадобностью». За это время на заводе купца Мозжухина изготовили дополнительный набор из 12 колоколов. 15 февраля 1758 года колокола по зимнику, на санях, отправили в столицу. Неосторожность привыкших к быстрой езде ямщиков обернулась бедой. При спуске с крутой обледенелой горы на мост, неподалеку от Бронницкого яма под селом Вилы, сани опрокинулись, и край большого колокола получил повреждение. Дальше следовать не решились, и лишь 17 апреля, уже по воде, комплект колоколов доставили в Петербург. Из двух наборов на колокольню Никольского собора отобрали лучшие колокола, часть же оставшихся использовали для курантов. Часы с механическими курантами установили на колокольне сразу же при ее строительстве. В курантах задействовано 9 колоколов, общим весом 38 пудов 18 фунтов.

До сих пор на колокольне Никольского Морского собора играет механический перезвон колоколов купца С. Г. Мозжухина, отбивая время и призывая к богослужению.

В Туле Чевакинскому огромную помощь тогда оказал владелец железоделательных заводов П. А. Демидов. В его доме несколько раз заседала «Техническая комиссия», взявшая заказ на изготовление металлических конструкций для куполов собора. Позже С. И. Чевакинский вспоминал: «Для расчерчивания глав Прокофий Акинфеевич отдал мне свой дом, а для дела лекал на все штуки удовольствовал меня как материалами, так и столярами. Для произведения кузнечной работы отдал все имеющиеся в его доме кузницы, а для больших штук приказал сделать большой сарай вновь и горны, а кузнецов сколько мог набрать своих, тех всех отдал, а протчих своим же старанием приискал за наем и учредил все в порядок. Ежели б Прокофий Акинфеевич мне в том не помог, то б я принужден был ехать почти ничего не сделав».

В возведении Никольского Морского собора, несомненно, есть большая заслуга президента Адмиралтейств-коллегии М. М. Голицына. Ему выпала самая ответственная, неблагодарная, но необходимая в строительстве храма работа – набор подрядчиков, заключение договоров со знаменитыми мастерами, распределение строительных заказов и своевременная четкая поставка материалов. Чевакинский впоследствии вспоминал, что лишь благодаря глубокому уважению и искреннему дружескому расположению к генерал-адмиралу известный промышленник П. А. Демидов проявил столько заботы и бескорыстного делового участия в постройке храма. Сам же знаменитый заводчик позднее писал: «В морской церкви шпиль я делал и золотил, а шалили мы оное с покойным адмиралом Голицыным; он меня любил, и я таких дураков скупых люблю и для него мучился. Железо в стропилах с работою и привозом в Питер пуд обошелся по 1 рублю 15 копеек, а в лице был покойный Чевакинский, а я будто был чертенком».

К уважению государственного деятеля, после освящения храма, портрет князя М. М. Голицына поместили в собор. Когда же в 1863 году издали указ, запрещающий вывешивать в церквях портреты светских лиц, то изображение адмирала Голицына перенесли с почетом в церковный дом и повесили на стене квартиры старшего соборного протоиерея. В 1868 году морское руководство испросило разрешение о включении портрета знаменитого флотоводца в экспозицию Морского музея.

Привезенные из Тулы железные конструкции куполов поставили на барабаны. Их тщательно и искусно вызолотил мастер Моисей Сарычев. К осени 1760 года на собор, при огромном стечении народа, водрузили кресты. Тогда же собрали конструктивные элементы шпиля колокольни и произвели ее золочение. На колокольню успешно водрузили тринадцать медных колоколов. Самый большой из них весил 541 пуд 14 фунтов (более 8600 кг). Общий вес колоколов составлял 1266 пудов (более 20 260 кг).

Во внутреннем оформлении Никольского Морского собора архитектор Чевакинский проявил исключительную композиционную изобретательность. Блистательна классическая по формам и пропорциям колоннада, украшающая иконостас. Поверхность колонн увита гирляндами цветов и листьев, красиво и тонко прорисованных.

Работы по внутренней отделке собора проводил знаменитый московский «золотарь» Семен Золотой «с искусными помощниками».

Художественные работы – роспись стен, потолка, иконы – огромный труд и талант братьев Федота и Мины Колокольниковых.

Резной деревянный иконостас с тонким изящным рисунком виртуозно выполнен знаменитыми резчиками Савелием Никулиным и Иваном Канаевым.

Иконы для верхней церкви предложили написать Федоту Лукичу Колокольникову. Однако, когда на Адмиралтейств-коллегии зашел вопрос о цене, ее президент – генерал-адмирал М. М. Голицын – был несказанно удивлен независимостью и твердостью крепостного художника. Перед коллегией стоял знаменитый мастер, знавший цену своему труду и таланту. Он не тушевался и не соглашался раболепно на предложенные условия. После долгих препирательств и уговоров Федот Лукич твердым спокойным голосом назвал окончательную сумму – тысяча рублей, ниже которой он за работу не возьмется. Адмиралтейств-коллегии пришлось согласиться с его требованиями и подписать с художником официальный договор, по условиям которого знаменитый столичный живописец обязывался «написать для верхнего храма 32 иконы, по рисунку и реестру архитектора Чевакинского. При этом все иконы должны быть написаны добрым мастерством, собственными иконописца лутчшими красками, а где необходимо, разведенным золотом». На покупку красок мастеру выдали аванс в 200 рублей, остальная сумма ему будет выдаваться по написании образов «без задержания». Срок изготовления всех 32 икон установили в течение полутора лет.

Мина Лукич Колокольников должен был написать 42 образа для иконостаса нижнего Никольского храма.

Братья Колокольниковы считались лучшими живописцами тех лет. Ими расписаны многие столичные дворцы и храмы. Поэтому не удивительно, что именно их Адмиралтейств-коллегия и постаралась заполучить для оформления интерьеров Морского собора. Работали братья в собственных мастерских, Федот Лукич – в Царском Селе, Мина Лукич – в собственном доме на Васильевском острове, где, помимо обширной мастерской, были выделены специальные помещения для хранения материалов и готовых работ.

Заказ Адмиралтейств-коллегии братья выполнили с небольшой задержкой. В указанный срок (июнь 1757 года) Федоту Лукичу оставалось дописать храмовый образ Богоявления и завершить почти написанные образа для Царских врат. Его брат, Мина Лукич, 13 июня доложил Адмиралтейств-коллегии, что все 42 образа им написаны, но некоторые из них он еще «поправляет».

1762 год для С. И. Чевакинского стал важной и радостной вехой – строительство монументального Никольского Морского собора наконец завершилось. Храм был освящен и открыт для верующих.

Дом причта Никольского собора. 2006 г.

Через тридцать лет, в 1790-е годы, профессор Императорской академии наук Иоганн Готлиб Георги в книге «Описание Российско-императорского столичного города Санкт-Петербурга и достопримечательностей в окрестностях оного» прекрасно охарактеризовал Никольский Морской собор: «Церковь Св. Николая Чудотворца, которая по принадлежности своей к Адмиралтейству называется также Морская, находится на том углу, где Екатерининский канал с правою стороною Никольского собора соединяется, на приятной, деревьями и решеткой окруженной площади. Она построена в два высоких яруса, со многими выдающимися вперед углами, столбами коринфского ордера и другими украшениями. На кровле одного большого купола сделано четыре меньших, покрытые все медными листами, крепко через огонь золочеными, что при солнце весьма блистает. Колокольня отдалена от церкви более нежели на 20 сажен; она узка вышиною около 50 сажен и выстроена с хорошим вкусом. Во внутренности имеются две церкви: нижнюю топить можно, и потому она называется зимнею, а верхняя – летнею. В нижней церкви отправляются зимою в торжественные дни молебствия всем здешним духовенством. Обе богаты резьбою, позолотою и другими украшениями, также и хорошо писанными иконами; особливо же в летней церкви, которая гораздо великолепнее, находится много богатых и драгоценными каменьями украшенных икон угодников Божиих. Екатерина Великая после побед, одержанных над шведским флотом в июне 1790 года, посвятила в сию церковь 5 икон, золотом и драгоценными каменьями украшенных, изображающих тех святых, коих память празднуется в дни оных побед».

За долгие годы Никольский Морской собор мало в чем изменился. В храме по-прежнему царит колорит и дух старых эпох – прекрасные старинные иконы, золоченые резные киоты, таинственное и умиротворяющее мерцание свечей и лампад.

Во времена императора Павла I в соборе побывал член депутации Мальтийского ордена аббат Жоржель. Он довольно своеобразно передал впечатления от посещения нижней церкви Морского собора: «Церковь Святого Николая Матросского – одна из самых посещаемых в Санкт-Петербурге; она двухъярусная, с нижним и верхним этажом: это местная приходская церковь. Нижний этаж представляет храм со сводами и столбами; здесь находится много маленьких часовен с иконами Богородицы и Николая Угодника; в каждой горят лампады. В дни покаяния, особенно при приближении Пасхи, эта подземная церковь наполняется лицами обоего пола, которые кладут здесь земные поклоны и крестятся. Так как она обширна, то священники помещаются в разных местах, читая ектении и молитвы…».

Впечатление от храма как от «многих маленьких часовен» в данном случае закономерно: в нижней церкви хранились иконы, принадлежавшие морским командам, входившим в Адмиралтейское ведомство, – машинной, парусной, провиантской, канатной и прочим, и при посещении храма каждая команда становилась около своей иконы, служила молебны и ставила свечи.

Четырехъярусная колокольня Никольского собора – совершенное по красоте силуэта сооружение, наиболее органично вписанное в перспективу Крюкова канала и его набережных. В семье Бенуа, жившей в родовом доме в Коломне, неподалеку от храма, сохранялось предание о том, что возможным автором или, вернее, соавтором колокольни является В. И. Баженов.

М. В. Добужинский. Белая ночь. 1923 г. Вид на Крюков канал со Смежного моста.

Во время строительства Никольского собора молодой зодчий в качестве архитектурного помощника также участвовал в проектировании и возведении колокольни. Трудно увидеть в ней почерк Чевакинского: тектоника колонн и антаблементов, силуэт – слишком многое напоминает иные, не петербургские и даже не классические барочные образцы, а московские ярусные храмы: церковь архангела Гавриила (Меншикову башню), колокольни Троице-Сергиевой лавры и Новодевичьего монастыря. Все, что наиболее ценил Баженов. Общие пропорции и форма глав, весь характер декора колокольни отличаются от форм собора.

Ярусы колокольни уходят ввысь, пучки колонн на углах завершаются сложными скульптурными композициями. Небольшая главка несет осьмерик» барабана следующего маленького куполка с главкой, переходящей в шпиль, увенчанный крестом.

Однако в 1983 году автор книги об архитекторе Савве Чевакинском, известный историк архитектуры Анатолий Николаевич Петров, привел убедительные аргументы в пользу неправдоподобности легенды, передававшейся из поколения в поколение в семье Бенуа. А. Н. Петров категорически утверждает, что «документальные материалы совершенно не подтверждают этого домысла. Постройка колокольни проходила в 1756–1757 годах, когда Баженов приехал из Москвы и был определен в группу Чевакинского „для обучения архитектурии“. Как видно из рапортов Чевакинского во время возведения колокольни, Баженов в те годы еще только проходил курс черчения ордеров. Говорить о его творческом вкладе в создание колокольни Никольского собора нет оснований. Но для Баженова, как и для других учеников Чевакинского, в частности для Сатарова, эта постройка был прекрасной практической школой строительного искусства. На их глазах прошел весь цикл строительных работ – начиная с кладки фундаментов и кончая подъемом колоколов на колокольню».

Позднее, во второй половине XIX века, на территории Никольского собора построили две часовни: в 1866 году – с юго-восточной стороны, а в 1869 году – с северной стороны при входе в церковную ограду.

Еще во время строительства собора, в 1759 году, по предложению М. М. Голицына Адмиралтейств-коллегия выделила часть своей земли под церковный садик. В июне того же года архитектор Чевакинский представил на утверждение коллегии его детальный план. Садик тогда обнесли деревянной оградой на каменном основании со 139 каменными столбами.

В северной части, за оградой храма, располагалась замощенная булыжником площадь. В октябре 1873 года купец Осия Тупиков обратился к столичному генерал-губернатору Д. Ф. Трепову с просьбой разрешить разбить сквер на месте этой площади. Все расходы по обустройству сквера купец полностью брал на себя, оговорив при этом лишь одно условие, что снятый булыжник он получает в свое распоряжение. Разрешение последовало, к нему дополнительно Городская дума добавила свое условие: «Обнести садик железной решеткой за счет купца Тупикова».

Сквер открыли в апреле 1875 года. Император побывал в нем и высказал пожелание о соединении нового сквера с церковным садиком, естественно, за счет все того же Осия Туликова. Следует отметить, что подобное решение императора об объединении городского сквера с церковным садиком причт Никольского собора встретил с большим недовольством, считая высочайшее распоряжение неслыханным нарушением постановления Святейшего Синода от 1863 года, строжайше запретившего обустройство открытых для публики мест гуляния в пределах церковной ограды. Подобное решение, во-первых, нарушало права собственности церкви на землю, стесняло прихожан и не исключало «случаев нарушения подобающего святости места благочиния».

Естественно, с царем не поспоришь. Ограду перенесли к собору, обширный по своей площади сквер стал прекрасным местом прогулки петербуржцев, и в первую очередь – жителей старой Коломны.

Недовольство причта и прихожан Никольского собора вызвала и активная застройка набережной Екатерининского канала. До 1896 года здесь, по существу, оставалось открытое место и свободный подъезд к храму. На самой же набережной в те годы проходили регулярные парады, смотры и построения Гвардейского экипажа.

После многочисленных жалоб со стороны руководства церкви и препирательств с Городской думой в июне 1907 года настоятель собора протоиерей Николай Кондратьев сообщил командиру Гвардейского экипажа: «Садики при Морском Николаевском Богоявленском соборе, возвращенные по повелению Его Императорского Величества вверенному мне собору, в настоящее время приведены в полный порядок: разрушенные во время городского управления садиками каменные столбы заново поправлены; по линии, отделяющей садики от городского сквера, построены новые каменные столбы по образцу столбов старых. С трех сторон садики обнесены железною решеткою с тремя железными воротами. На столбах главных ворот поставлены двуглавые с позолотою орлы. Внутри садики обнесены деревянным палисадом, дорожки расчищены, для сидения устроены деревянные скамейки, а для наблюдения за порядком и чистотою поставлен особый сторож».

Памятник экипажу броненосца «Император Александр III» в ограде Никольского собора.

В церковной ограде открыли памятник героям эскадренного броненосца «Император Александр III», который в составе 2-й Тихоокеанской эскадры, героически сражаясь с японскими броненосцами в Цусимском проливе, вызвал огонь на себя, получил сильные повреждения, перевернулся и затонул со всем экипажем (900 человек) 14 мая 1905 года. Памятник героическим русским морякам соорудили на деньги, собранные матросами и офицерами Гвардейского флотского экипажа. Это высокий обелиск из красного полированного гранита, венчает который орел с распростертыми крыльями, держащий крест. По периметру постамента укреплены бронзовые доски с надписями и барельеф с изображением погибшего эскадренного броненосца и датой трагедии. Авторы памятника – архитектор Я. И. Филотей и скульптор А. Л. Обер.

Торжественное открытие монумента состоялось 14 мая 1908 года. В Морском соборе собрался весь Гвардейский экипаж, присутствовали его августейший шеф – императрица Мария Федоровна и королева Греческая. Прибыл генерал-адмирал великий князь Алексей Александрович и особы царской семьи. Собрались многочисленные родные погибших русских моряков, депутации от гвардейских полков, дислоцирующихся в столице. Моряки замерли в четком строю перед накрытым чехлом памятником.

Шеф Гвардейского экипажа императрица Мария Федоровна в сопровождении офицеров и свиты у памятника экипажу броненосца «Император Александр III» 14 мая 1908 г.

Один из участников исторического боя при Цусиме так описывает эту траурную церемонию: «Тихо и торжественно шла церемония. Слезы царицы, неутешных вдов и матерей, сосредоточенное выражение моряков – все говорило, как дороги были вырванные безжалостной судьбой сослуживцы. Но вот запели „Вечную память“, спала пелена и глазам зрителей представился обелиск, увенчанный бронзовым орлом, и даже этот символ силы и могущества наклонил свою голову, чтобы ближе быть к нам, к нашей печали.

Легкий ветерок осушил слезы. Царица встала с колен и возложила на памятник икону Св. Николая Чудотворца с трогательной надписью в память погибших. Раздалась команда, ряды матросов зашевелились, перестроились и под звуки своего марша прошли мимо памятника и своего Высочайшего шефа. Послышался ласковый, но еще расстроенный голос царицы в знак одобрения, и понеслось стройное „Рады стараться“, в ответ на царское внимание. И уходя по судам, чины Экипажа уносили гордое чувство за погибших товарищей, исполнивших свой долг: „За братий, за други своя…“».

В советское время памятник не охранялся и к началу 70-х годов XX столетия пришел в ветхость. Бронзовые доски с именами погибших моряков исчезли, были сорваны бронзовые украшения. Утрачена и икона Святителя Николая Чудотворца.

В 1973 году памятник отремонтировали и воссоздали утраченные тексты. И все же его сегодняшний вид во многом отличается от первоначального, авторского варианта.

Е. И. Исакова и М. В. Шкаровский в исторической монографии, посвященной флотским храмам, справедливо полагают, что императрица Елизавета Петровна, отдавая распоряжение о строительстве в Морской слободе собора, вряд ли предполагала, что он станет памятником славы отечественного флота. Отнюдь, ему в то время предназначалась обычная роль местной приходской церкви для работных людей адмиралтейских заводов и жителей Коломны. Авторы труда по истории Никольского собора и других церквей при Адмиралтействе отмечали, что «на особое положение этого собора обратила внимание Екатерина Великая. К началу ее царствования практически завершили его строительство и уже освятили нижнюю церковь. Новый храм по своему великолепию и размерам уступал в то время только Петропавловскому собору. На освящении верхней церкви в честь Богоявления и нижнего левого придела во имя Святителя Дмитрия Ростовского, состоявшемся 20 июля 1762 года, изволила присутствовать сама императрица. В тот же день Екатерина II „изустно повелела“ новоосвященную церковь именовать Морским собором».

Собственно, именно это царское повеление определило дальнейшую судьбу храма и его место в истории российского военно-морского флота. С этого времени и поныне все знаменательные события и «виктории» русских моряков отмечаются в Никольском Морском соборе. Известия о победах отечественного флота всегда праздновались с особой торжественностью. В эти дни всем чинам Адмиралтейств-коллегии, флагманам и экспедиторам объявлялось о высочайшем повелении прибыть в церковь Святителя Николая вместе с младшими офицерами и нижними чинами корабельного и галерного флота. Перед приездом монарха устанавливались караулы и «фрунты» – четкие шеренги моряков вдоль шествия императора или императрицы. С тех же далеких времен была учреждена традиция – выстраивать в парадном строю кадет и гардемарин Морского кадетского корпуса «как с ружьем, так и без ружья».

После торжественных молебнов в Морском соборе, начиная с 1777 года, по высочайшему повелению, по окончании текста царского многолетия обязательно возглашалась вечная память Петру I, с добавлением фразы: «Основателю российского флота и виновнику морских побед».

1 августа 1914 года началась кровопролитная война с Германией, унесшая тысячи и тысячи жизней. Она перекорежила и исковеркала судьбы людей, разрушила и разбросала по всему свету семьи. По всей Европе мобилизовали огромные армии, каких ранее не видывал мир. Четыре миллиона русских бросили в мясорубку войны.

В соборе служили молебны перед отправлением офицеров и матросов в пекло жестоких сражений, а затем в жизнь старинного морского храма вторглись не менее трагические революционные события.

Декретом советской власти упразднили институт военного духовенства. Приказом по флоту и Морскому ведомству с 23 января 1918 года прекратили выплату жалованья Морскому духовенству – причт и собор вновь перешли в епархиальное ведение, в разряд приходских храмов.

Изъятие ценностей Никольского Морского собора прошло относительно спокойно. В 1922 году никто из членов причта еще не был арестован или осужден. В Николо-Богоявленском соборе за долгое время его существования собрались редкие и чрезвычайно ценные вещи, многие из которых представляли собой предметы огромной художественной и исторической значимости. Прихожане выкупали святыни, внося в районную конфискационную комиссию равное по весу количество серебра.

Николо-Богоявленский кафедральный Морской собор всегда был объектом постоянной заботы и внимания моряков-прихожан. Созданный вначале для духовных потребностей адмиралтейских служащих, в трактовке архитектора С. И. Чевакинского он становится не только шедевром зодчества высокого барокко, но и символом выхода России к берегам Балтики. Балтийские моряки и корабелы считали свой храм, с его редкой работы иконостасом и замечательным звоном колоколов, одной из лучших церквей Санкт-Петербурга. Императоры, адмиралы, офицеры, матросы и простой люд поддерживали его состояние, делая всевозможные дары и вклады. Из реликвий Никольского собора до нашего времени сохранилась частица мощей Святителя и чудотворца Николая (покровителя моряков), подаренная императрицей Александрой Федоровной. Греческими моряками храму поднесена 350-летняя икона Св. Николая Чудотворца. Императрица Екатерина II в память десяти побед русского флота пожаловала храму десять живописных образов в золотых ризах, размещенных в двух крестах, с двумя золотыми лампадами.

15 мая 1908 года вдовствующая императрица Мария Федоровна для памятника морякам броненосца «Император Александр III», погибшим в Цусимском сражении, преподнесла гвардейским морякам образ Св. Николая Чудотворца с дарственной надписью: «Вечная память героям дорогого мне Гвардейского экипажа, доблестно погибшим в боях минувшей войны на эскадренных броненосцах „Император Александр III“, „Петропавловск“, крейсерах „Адмирал Нахимов“ и „Урал“».

В середине XIX века Морское министерство возглавил великий князь Константин Николаевич. С детских лет он был связан с морской службой и воспитывался под патронажем известного мореплавателя адмирала Ф. П. Литке. Особое предпочтение Константин Николаевич отдавал Никольскому Морскому собору. В 1851 году по случаю рождения своего первенца, названного Николаем, великий князь и его супруга пожертвовали собору большой серебряный подсвечник с хрустальными лампадами.

Генерал-адмирал великий князь Константин Николаевич. Последняя четверть XIX в.

Интересна также история небольшой иконы Св. Николая в золоченой серебряной ризе. Она была вывезена из России французами в начале Отечественной войны 1812 года. В 1835 году икона появилась у золотых дел мастера Борнегофа, уроженца Курляндии и прусского поданного, который и вернул ее царю Николаю I. По определению Комиссии прошений икону препроводили через епархиальное начальство в Никольский Морской собор. Прихожане храма в знак уважения к этой святыне сделали специально для нее красивый золоченый киот. На серебряной табличке под иконой изложена ее необычная история.

Дары и вклады в храм не были единичными. Таких примеров можно привести множество. В Никольском Морском соборе хранилось немало икон, пожертвованных морскими служителями, прихожанами, экипажами и командами военных кораблей Балтийского флота.

Даже во времена советской власти не прекратился поток приношений от верующих. В декабре 1925 года прихожане передали в храм частицу мощей Святителя Дмитрия Ростовского. Их вложили в ризу на иконе Святого Дмитрия. Всего при проверке церковного инвентаря в сентябре 1927 года зарегистрировано более тридцати уникальных образов, пожертвованных за последние годы.

Революция 1917 года нанесла колоссальный ущерб православной церкви, в том числе и храмам Морского ведомства. Из 23 флотских церквей, подведомственных протопресвитеру армии и флота на территории петербургской епархии, полностью уничтожили 16, и только об одной из оставшихся – Николо-Богоявленском Морском соборе можно было всегда определенно говорить как о сохранившейся. Остальные шесть церквей находятся до сегодняшнего дня в различной стадии разрушения и запустения.

В тяжкие годы репрессий и гонений на церковь Никольский Морской собор выжил, выстоял и по-прежнему остается одним из самых любимых петербургских православных храмов. Сегодня он по-прежнему является одним из духовных центров всего нашего многострадального народа. Его любят, почитают и тепло вспоминают наши земляки, по ряду обстоятельств покинувшие Санкт-Петербург. Прихожанкой Николо-Богоявленского Морского собора была и остается поныне талантливая российская балерина Анастасия Волочкова, жившая на Крюковом канале и выступавшая на сцене Мариинского театра.

В своем недавнем интервью корреспонденту Петербургской «Панорамы» заслуженная артистка Российской Федерации, лауреат многих отечественных и международных премий и наград поведала о своей любви к заповедным уголкам Коломны, Крюкову каналу и архитектурной жемчужине города – Никольскому Морскому собору. Балерина с трогательной ностальгией вспоминает годы, проведенные в Ленинграде и Петербурге: «…практически все время, пока я танцевала в Мариинском театре, мы с мамой жили рядом, на Крюковом канале. В Никольском Морском Богоявленском соборе в те годы служил замечательный священник – отец Богдан. Теперь я живу между храмом московского Высоко-Петровского монастыря и петербургского Никольского Морского собора. И когда что-то случается со мной или моими родственниками, всегда иду на поклон в эти старинные православные российские храмы».

НЕРЕАЛИЗОВАННЫЙ ЗАМЫСЕЛ ЗОДЧЕГО ЗАХАРОВА.

В начале XIX века участок правого берега Крюкова канала между Екатерингофским проспектом и Садовой улицей был застроен немногочисленными, порой случайными жилыми домами, ветхими сараями и складами.

Здесь в 1806 году столичный зодчий Андреян Дмитриевич Захаров должен был построить напротив Николы Морского каменные казармы вместо старых обветшалых и полуразрушенных жилых строений, приютивших мастеров-кораблестроителей и разного рода мелких морских чинов.

В августе 1807 года Адмиралтейств-коллегия приняла решение «Деревянное ветхое строение под названием Старого полкового двора, что в Четвертой адмиралтейской части и у Кашина моста снести, а вместо него под казармы строить каменные домы в три етажа». В них предполагалось разместить мелких адмиралтейских чиновников, «корабельных плотников и прочий мастеровой люд».

Однако после проведенных зодчим расчетов оказалось, что отведенной под строительство каменных казарм территории, занимаемой Старым полковым двором, явно недостаточно. Разместить там жилые здания на тысячу двести человек было делом абсолютно нереальным.

Для расширения площади застройки Захаров предложил Адмиралтейству купить соседний участок вместе с каменным домом, принадлежавшим «наследнице действительного статского советника Гаскойна». В конце мая 1808 года архитектор по распоряжению Морского министра П. В. Чичагова должен был «освидетельствовать оный со всеми к нему принадлежностями и по окончании сего уведомить как о состоянии всего оного, так и том, во что оценен будет».

Столичный зодчий А. Д. Захаров.

Морской министр П. В. Чичагов.

Одновременно с куплей участка «наследницы Гаскойна» Андреян Дмитриевич распорядился «строение Старого полкового двора… ныне же весною сломать, ибо оное строение делает безобразие городу». Деревянные казармы полкового двора продали «на слом» купцу Афанасию Бочкову и известному заводчику Карлу Берду. Уже в начале 1809 года Захаров докладывал в рапорте морскому министру, что после слома старого строения и очистки участка «порожнее место ограждено новым забором».

Дом № 13. 2006 г.

Однако в силу ряда обстоятельств каменные казармы на правом берегу Крюкова канала, у Кашина моста, так и не были построены. Позже на подготовленной архитектором А. Д. Захаровым строительной площадке возвели четыре многоэтажных жилых дома, включенных в реестр городских строений под номерами 13, 15, 17 и 19.

Уже в наши дни на месте снесенного дома № 13 возвели красивый пятиэтажный особняк, зарегистрированный под номером 13/18. В первом этаже этого здания на набережной Крюкова канала сегодня разместилось одно из старейших учебных заведений города – школа для дополнительного художественного образования детей. Следует отметить, что ее специально сформировали в Петрограде в 1918 году для обучения детей рисованию и лепке. Со временем детская художественная школа официально стала начальным звеном в системе отечественного художественного образования, но тогда это было первое подобное учебное заведение в стране. С первых же шагов своей работы оно позволяло каждому одаренному ребенку выбрать сферу художественной деятельности, соответствующую его интересам и способностям. Сам факт создания в Петрограде первого в стране художественного детского центра и тогда, и позже давал возможность привлекать к работе с юными художниками известных отечественных живописцев, скульпторов и искусствоведов. Школа до сих пор остается известным центром организации творческой работы детей, детских выставок и творческих конкурсов.

Дом № 15. 1903 г.

Несомненный интерес в этом ансамбле старой застройки набережной Крюкова канала представляет также дом № 15, принадлежавший некогда корабельному мастеру Д. А. Массальскому. В 1818–1819 годах это здание перестроили по проекту архитекторов В. П. Стасова и К. А. Тона, приспособивших старый трехэтажный дом под нужды разместившегося в его стенах Воспитательного дома. Здание выглядит довольно представительно и монументально. Некогда его центральная часть выделялась пилястрами верхних этажей; сейчас на рустованном цокольном этаже возвышается красивый портик из шести ионических пилястр, завершенный треугольным фронтоном. Во второй половине XIX века дом продолжали перестраивать, расширяли его площадь, изменяли отделку интерьеров. К составлению проекта и рабочих чертежей по перепланировке привлекались опытные городские архитекторы: Н. В. Трусов, А. К. Кеттер и К. И. Тихомиров, а в начале 90-х годов XIX века – Л. Ф. Бульери.

Дом № 15. 2006 г.

Начиная с первой половины позапрошлого столетия в особняке расположилась знаменитая гимназия Императорского Человеколюбивого общества. Следует пояснить, что эту благотворительную организацию основал российский император Александр I в 1802 году. Общество довольно энергично и эффективно функционировало в Санкт-Петербурге на протяжении всего XIX века, постепенно расширяя сферу своей деятельности на основе правительственных субсидий и частных пожертвований. В его задачи входило оказание медицинской, образовательной и другой помощи бедным, в его ведении находились школы, училища, гимназии, больницы, приюты и богадельни.

В казенной гимназии на набережной Крюкова канала, 15, с 1880 по 1885 год обучался А. Н. Бенуа – идеолог творческого объединения художников «Мир искусства» и художественный руководитель «Русских сезонов в Париже». Его родители при выборе учебного заведения руководствовались прежде всего компетентными рекомендациями свои знакомых, у которых здесь уже учились дети, и тем немаловажным обстоятельством, что оно находилось вблизи от дома. Однако Александру Николаевичу гимназия не понравилась с первого же дня. Эту антипатию Бенуа сохранил в течение всех пяти лет, проведенных в ней. Ему особенно претил неприятный кисловатый дух, исходящий из нижнего этажа учебного заведения. Там, оказывается, располагалась столовая для живших в здании на полном пансионе учеников-интернов. Казенный обед этих гимназистов не отличался разнообразием и изысканностью. Кроме кислых щей с мясом и гречневой каши им ничего более не полагалось.

А. Н. Бенуа.

Форменная ежедневная одежда гимназии состояла из черной блузы, обшитой по вороту лиловой тесьмой, спускающейся наискось к кушаку, на металлической пряжке которого были выдавлены буквы Г.И.Ч.О. (гимназия Императорского Человеколюбивого общества).

В книге «Мои воспоминания» А. Н. Бенуа все же отмечал: «С другой стороны, ничего особенно плохого я о своей гимназии рассказать не могу. Отношение учителей было скорее гуманное, классы если и не отличались чистотой, то были просторны и светлы. В них рядами стояли двухместные учебные пюпитры-парты, на которых ученики сидели парами. Между рядами таких парных парт оставались удобные проходы.

Юпитером среди педагогического Олимпа был директор Голицынский – тучный, пожилой человек с круглой, как шар, головой, с глазами, прикрытыми очками, вечно съезжающими на нос. Он ходил всегда несколько понурый, с руками, заложенными за спину. Для придачи пущей важности Голицынский взглядывал на учеников поверх очков и это действительно придавало ему грозный „инквизиторский“ вид. Ученики его побаивались, на самом же деле Голицынский был скорее добряком… Я отчетливо запомнил и двух классных наставников – маленького, черномазого, с густой плохо чесанной бородой Василия Васильевича Щеглова, которого я нежно полюбил за доброе отношение и ласку, а другого – Николая Петровича, длинного, болезненного, вялого, с испитым лицом и тоскливым взором – все почему-то презирали».

Педагоги гимназии – учителя математики Цейдлер, Фицтум фон Экштедт и Карпов, русского языка Орлов, латинского и греческого Евгенов, Томасов, Мичатек, «француз» Бокильон, «немец» Шульц и другие преподаватели – были опытными и квалифицированными специалистами.

Ученики особенно любили двух педагогов математики – добрейшего долговязого и близорукого Цейдлера, обладателя самой длиной во всем Петербурге рыжей бороды, и корректного Фицтума фон Экштедта, про которого гимназисты говорили, что он «настоящий граф».

Оригиналом считался в гимназии учитель Закона Божьего – отец Палисадов, который одновременно являлся священником принадлежавшей гимназии церкви, соединенной с ней крытым переходом. Отец Палисадов не очень одобрял тех гимназистов или своих прихожан, которые хаживали в театр, учреждение, несомненно, бесовское. В своих проповедях священник метал громы и молнии в адрес заядлых театралов и балетоманов.

Преподаватель французского языка мсье Бокильон был не только педагогом, но и поставщиком в Санкт-Петербург прекрасных французских вин.

О большинстве одноклассников у А. Н. Бенуа остались далеко не самые отрадные впечатления: «Осенью 1881 года в наш первый класс были определены человек двенадцать настоящих хулиганов. Это были ученики какого-то Ивановского училища, воспитывавшиеся полными пансионерами на казенный счет. Почему их перевели в нашу гимназию, осталось загадкой, но что это были разбойники и будущие преступники – стало ясно с первых же дней прибытия к нам дикой и, во всех смыслах, развращенной оравы. Они чуть ли не с первого дня принялись за пополнение нашего просвещения. Мы узнали целый словарь площадных выражений и все то, что до этого для нас было тайным. Они азартно играли в карты, курили в классе, пили прямо из горлышка бутылки водку, с ожесточением дрались и с удовольствием умыкали в свою пользу все, что „плохо лежало“. Постепенно они терроризовали весь класс. Особенно доставалось от них одному крошечному и способному еврею – Гурвичу, первому ученику класса. Любимым развлечением ватаги башибузуков было „крещение жида“, для чего ими устраивалась целая церемония с пением богохульных гимнов. Кончилось это тем, что однажды Гурвичу вымазали все лицо чернильными крестиками и в таком виде несчастный предстал перед директором гимназии. Башибузуки был наказаны, а зачинщики даже снова переведены куда-то…».

Родители Бенуа вынуждены были срочно забрать свое чадо из гимназии Императорского Человеколюбивого общества и перевести в немецкую гимназию К. Мая.

Ныне в стенах бывшего «образцового» столичного учебного заведения на Крюковом канале находится средняя общеобразовательная школа № 250.

Четырехэтажный дом № 17, построенный на Крюковом канале в 1824 году, относился к разряду рядовых доходных зданий. Строгий фасад был выдержан в формах безордерного классицизма, центр акцентирован полуциркульным окном и балконом. Позже фасад украсили сандриками – небольшими карнизами над проемами окон.

Дом № 17. 2006 г.

Последний на этом промежутке набережной Крюкова канала, дом № 19 занимает участок на его пересечении с каналом Грибоедова. Он был возведен архитектором Ф. И. Руска в первой половине XIX века и позже перестроен. Трехэтажное, со скошенным углом здание совершенно лишено какого-либо декора. Однако, занимая престижное место на пересечении двух старинных городских каналов, дом и сегодня прекрасно смотрится в окружении более значимых коломенских построек.

Во второй половине XIX века на пересечении Екатерининского и Крюкова каналов по проекту епархиального архитектора Г. И. Карпова построили двухэтажные церковные строения, прекрасно вписавшиеся в общий ансамбль Николо-Богоявленского Морского собора. Позже, в 1890-х годах, архитекторы П. Ю. Сюзор и А. П. Максимов спроектировали и построили на Екатерининском канале «Дом трудолюбия».

Место пересечения Екатерининского и Крюкова каналов с целой системой старинных мостов, набережных и красивейших панорамных перспектив давно превратилось в один из уникальных заповедных уголков нашего города. Архитектурная доминанта этого исторического места – Никольская площадь с Никольским Морским собором и изящной четырехъярусной колокольней. Открывающиеся с озелененных набережных и мостов Крюкова канала живописные панорамы акцентируются общественными и жилыми историческими зданиями. Ансамбль Никольского Морского собора и его окружение давно заслуживают выделения в зону «особого режима», ибо представляют несомненный интерес как возможный туристический, культурно-экономический городской центр.

Архитектор П. Ю. Сюзор.

Намерений и даже конкретных попыток создать подобный центр в конце XX века было предостаточно. В последних числах октября 1988 года газета «Ленинградская правда» сообщила горожанам, что «исполком Ленсовета объявил конкурс на лучшую идею, место установки и проектное предложение для памятника Ф. М. Достоевскому. Выставка проектов, организованная главным управлением культуры, состоялась на набережной Мойки, 12, в экспозиции было представлено двенадцать проектов, поданных под девизами. Во время выставки осуществлен сбор отзывов посетителей и общественное обсуждение проектов, результаты которого использовало жюри под председательством проректора Института имени И. Е. Репина Ж. Вержбицкого. Были присуждены первая, вторая, третья и пять поощрительных премий.

Победителями конкурса стали скульптор Л. Холина и архитектор В. Петров. Жюри приняло решение рекомендовать именно этот, удостоенный первой премии, проект для осуществления. По мысли авторов, памятник должен встать там, где Крюков канал пересекается с каналом Грибоедова – Екатерининским. Знаменитая петербургская чугунная решетка, стройная, изящная колокольня Никольского Морского собора, зелень лип бульвара летом и черная графика ветвей зимой создают выразительнейший фон для памятника.

Это место и зрительно вызывает образы, связанные с миром героев Достоевского. Соседство Сенной площади, дом процентщицы невдалеке, на углу Средней Подъяческой, пожарная каланча на Садовой – и рождается ощущение: мы в центре Петербурга Достоевского. И еще вспоминаются изысканные рисунки М. Добужинского к „Белым ночам“ – на них те же места. Здесь возникает особая среда образной памяти, столь характерная для истории культуры города. Слияние впечатлений от двух искусств – великой литературы Достоевского и замечательной графики Добужинского определяет уникальную атмосферу здешних мест.

Войти в эту среду почетно и ответственно. При всей самобытности скульптурного решения сидящей фигуры Достоевского ощутима отечественная скульптурная традиция, связанная с портретами В. Перова и С. Коненкова. Но главное – избранная Л. Холиной композиция. В ней – внутреннее напряжение и вместе с тем сковывающая усталость, а в облике угадывается то, о чем так проникновенно вспоминала современница: „Как будто каждый мускул в этом лице с впалыми щеками и широким возвышенным лбом одухотворен был чувством и мыслью“. В этом контрасте – напряжения и внешнего покоя – воспринимается и вся фигура с легким наклоном головы. Памятник на невысоком, из двух блоков постаменте позволяет воспринимать его вблизи, рядом, словно бы проникаться думами писателя, соотносить их с окружающим пространством…».

Однако одобренное и утвержденное Ленсоветом решение по установке памятника Ф. М. Достоевскому в заповедном историческом месте Коломны, по непонятным для горожан причинам, так и не было выполнено. В конце XX столетия памятник писателю появился, но совершенно в ином месте – на Владимирской площади, вблизи Кузнечного рынка.

Несомненный интерес представляла появившаяся в 90-х годах прошедшего столетия «Концепция градостроительного развития территории бывших Никольского и Щепяного рынков», разработанная ЛенНИИПИ Генплана, также предусматривающая здесь создание одного из крупнейших культурно-экономических центров Петербурга. В близлежащих домах планировали разместить постоянно действующую экспозицию «Петербургская Коломна», экспозицию, посвященную коломенскому периоду жизни Пушкина, выставку, посвященную творчеству семьи художников Бенуа и работам скульптора Е. А. Лансере, филиал музея А. В. Суворова. Замысел был масштабный, рассчитанный на долгосрочную, поэтапную реализацию, однако к ней так и не приступили.

НИКОЛЬСКИЙ РЫНОК.

С первых лет своего существования новый город на берегах Невы мыслился не только как столица, но и как крупный международный торговый центр. В разных концах Петербурга сразу же стали стихийно возникать деревянные торговые ряды, которые местные власти пытались взять под свой неусыпный контроль: устанавливали и регламентировали порядок торговли, хранения продуктов, вводили санитарный надзор и даже пытались регулировать рыночные цены на товары первой необходимости. В утвержденных царем правилах торговли на местных рынках в числе мер по урегулированию порядка и благоустройства подобных коммерческих заведений определялись наказания за фальсификацию пищевых продуктов: «Кто в рынках и рядах продавал нездоровые припасы или мертвечину», то в первый раз был бит кнутом, во второй раз ссылался на каторгу, а в третий раз подвергался смертной казни.

Правилами торговли на столичных рынках строго регламентировалось, «чтобы все торгующие в Санкт-Петербурге съестными припасами по улицам и в лавках, ходили в белом мундире по указу… а мундиры бы те делали по образу как в мясном и рыбных рядах у торговых людей. С торгующих без оных мундиров взыскивать штраф, а товар отбирать».

К концу XVIII века Северная Венеция насчитывала уже 15 регулярных типовых городских рынков, где среди прочих торговых секций значились мясные, рыбные и хлебные ряды, продукция которых пользовалось особым спросом у различных категорий и слоев столичного населения. По инициативе членов Городской думы в Петербурге было принято законодательство, регламентирующее продажу мяса, рыбы и хлебных продуктов по умеренным ценам. Раз в сезон для торговцев устанавливалась твердая такса на эти пищевые продукты. Одновременно с этим издавался указ «О чинении наказания мясным и рыбным промышленникам, ежели оные будут продавать мясо и рыбу дороже сверх показанных к таблице цен…». Контроль за работой городских рынков осуществляла особая торговая полиция, состав которой учредили в июле 1842 года.

Художник и историк Петербурга Г. К. Лукомский.

Быстрорастущий Петербург требовал увеличения числа городских рынков. Начиная со второй половины XIX века проблемы строительства новых каменных торговых рядов систематически обсуждались на заседаниях Городской думы.

В 1788–1789 годах на углу набережной Крюкова канала и Садовой улицы соорудили большое двухэтажное здание с красивыми аркадами – Никольский рынок.

Художник и историк Петербурга Г. К. Лукомский в книге «Старый Петербург», опубликованной в 1916 году, писал: «Много отличных точек на старинные уголки открываются и у Щепяного и Никольского рынков, близ Крюкова канала. Здесь тяжелые арки, курьезные ходы в подвальный этаж, крутые старые крыши с брандмауэрами, обелиски моста, склады и вдали стройная колокольня и купола церкви Николы Морского образуют типичный уголок старого Петербурга. Поблизости у Фонтанки – много великолепных особняков (конца XVIII и начала XIX века, в два-три этажа». В этом лирическом описании чувствуется теплота и искренняя любовь старого историка к заповедному району Петербурга – старой Коломне, где вас окутывает тишина и покой, где остро ощущается аромат далекой питерской старины.

Вид на Никольский рынок и Старо-Никольский мост. 2006 г.

Сегодня нам трудно себе представить, что еще в конце XVIII века на территории от Крюкова канала до Вознесенского проспекта преобладали довольно заболоченные земельные участки, пустыри, а большинство строений обычно сооружали на свайных опорах.

Считают, что поводом к строительству в этих местах Никольского рынка стал сильнейший пожар в мае 1782 года, уничтоживший деревянный Морской рынок, на месте которого потом было построено здание Государственного российского банка (сейчас в нем находится Финансово-экономический институт – Садовая ул., 21).

После пожара Государственный Сенат представил императрице Екатерине II доклад, в котором предложил одобрить решение о строительстве в столице каменных рынков.

Начиная с XIX века в Коломну все чаще стали переезжать купцы. Они селились в основном по берегам Крюкова канала. Вся коломенская торговля лесом, строительными материалами, дровами, железом, стеклом, бумагой и продуктами питания находилась в их руках. Помимо магазинов, лавок, хлебных лабазов и складов им принадлежали почти все доходные дома, расположенные на набережных канала. Купечество делилось на три гильдии. Чтобы записаться в первую, необходимо было «объявить» капитал в 50 тысяч рублей, во вторую – 20 тысяч, в третью – 8 тысяч. Правда, следует отметить, что купцов первой и второй гильдий на набережных Крюкова канала было не так уж и много, но именно они играли главную роль в торговой жизни петербургской Коломны, в их руках сосредоточивались наиболее крупные капиталы.

В 1787 году коломенское купечество пожелало «выстроить на Крюковом канале лавки с галереями по образцу старых гостиных дворов Санкт-Петербурга и торговых провинциальных русских городов», однако их предложение тогда не поддержали. Утвердили типовой проект двухэтажного торгового здания с помещениями, отделенными друг от друга каменными капитальными стенами. Ширину каждой торговой секции определили в четыре метра. Лавки и лабазы (помещения для торговли мукой и зерном) располагались вдоль галереи первого этажа.

Вид Никольского рынка. 1950 г.

Известно, что Никольский рынок в Петербурге всегда являлся одним из лучших торговых сооружений города. Он был построен несомненно талантливым зодчим, имя которого, к сожалению, не установлено. Некоторые гипотезы приписывают участие в работе над проектом тому или другому знаменитому столичному архитектору, но они не подтверждены архивными документами.

В. Г. Исаченко – художник и автор книги «По малым рекам и каналам» (СПб., 2004), считает, что «заманчиво предположить причастность к проектированию здания рынка великого Кваренги, хотя в рисунке деталей, особенно в очертании своеобразных „ползучих“ арок, нет характерных кваренгиевских черт. В то же время Кваренги много занимался проектированием зданий утилитарного назначения. Ведь именно в те же годы он строил Литовский рынок. Кроме того, он – автор Ново-биржевого и Малого гостиного дворов… Заметим, что в нашем городе есть здание, похожее на Никольский рынок, построенное на год позже него. Это Андреевский рынок на Васильевском острове, и, кстати, его автор также неизвестен.

Не исключено, что к проектированию Никольского рынка мог быть причастен кто-либо из блистательной плеяды военных инженеров-специалистов необычайно широкого диапазона, великих тружеников архитектурно-строительного дела…».

Автор же монографии «Рынки Петербурга» (СПб., 2000) академик В. К. Калугин – организатор и руководитель городского рынка «Звездный» – более определенно пишет, что Никольский рынок был построен «по проекту И. Н. Борисова (военного инженера. – Авт.) и Джакомо Кваренги». Правда, и в его книге не приводятся документы, которые позволили бы закрыть наконец вопрос об авторстве уникального исторического памятника Коломны, впечатляющего строгостью и лаконичностью архитектурных форм, искусной прорисовкой всех деталей, четкими открытыми аркадами по всему периметру.

Е. Е. Лансере. Деревянные бараки у Никольского рынка. 1901 г.

Выбор места для Никольского рынка обусловило не только наличие свободной территории, но и близость реки Фонтанки и двух каналов – Екатерининского и Крюкова. Благодаря этому он приобрел двойную специализацию – как розничный и оптовый: рынки оптовой торговли всегда располагались в непосредственной близости от сухопутных и судоходных путей, весьма удобных для подвоза больших партий товара.

Рынок, называвшийся первоначально Очаковским, поскольку завершение его строительства совпало с датой взятия войсками Суворова города Очакова, построили довольно быстро, всего за один год, на деньги купеческого общества.

Никольский рынок во время наводнения. 1903 г.

В 1825 году после пожара здание серьезно пострадало, но его сразу же восстановили. Его приземистые кирпичные корпуса разместились по периметру обширного прямоугольного участка и состояли из 52 одинаковых по форме и размерам торговых секций.

Главный фасад торговых рядов тянулся вдоль Садовой улицы, в этом месте служившей и набережной Екатерининского канала (сейчас здесь проложен бульвар). Горожане отмечали, что в начале XX века этот рынок, по сравнению с Сенным, был скучноватым и малопосещаемым.

Залы Никольского рынка объединяла общая галерея. Секции были изолированы друг от друга, каждая лавка имела выход во внутренний двор и свою лестницу на второй этаж, где находились конторы и складские помещения. Стройным аркадам первого этажа соответствуют арки на фасаде, обрамляющие окна второго этажа.

Довольно оригинальна конструкция крутой крыши Никольского рынка, покрытой кровельным железом. На случай пожара для локализации огня стены в чердачной части здания поделены выступающими каменными «ребрами» на отдельные секции, с двумя окнами в каждой.

Со стороны канала Грибоедова и идущей параллельно ему Садовой улицы фасад Никольского рынка с его сорока пятью арками прорезает по центру арка-въезд, ведущая во внутренний двор торгового комплекса. Под каждой аркой рынка поднимается лесенка в несколько ступеней на общую галерею первого этажа. Ширина лесенки составляет половину ширины арочного проема. Другую половину занимают каменные парапеты, через которые проходят каналы для проветривания полуподвальных помещений.

Планировка и объемное решение невысокого, вытянутого по горизонтали здания и обработка его фасадов решены по образцу торговых рядов и гостиных дворов, строившихся в XVIII веке в различных городах Российской империи. Правда, Никольский рынок в Коломне отличался от подобных сооружений более четкой и тонкой прорисовкой архитектурных деталей – карнизов, импостов и обрамлений арочного проема (архивольтов).

Вдоль Садовой улицы торговали всевозможные продовольственные магазины рынка, а по Никольской размещались разнообразные склады. Магазины в подвальных помещениях специализировались на продаже скобяных изделий и некоторых строительных материалов. Во внутреннем дворе Никольского рынка шла бойкая оптовая торговля. Здесь же находились и складские помещения купцов-оптовиков.

Торговые секции Никольского рынка большей частью принадлежали владельцам отдельных торговых заведений – людям зажиточным и степенным. По данным отчета столичного санитарного врача за 1908 год, «владельцы лавок и складских помещений, расположенных в здании Никольского рынка, содержат их в образцовом порядке и благоустройстве. Двор торгового заведения в санитарном отношении содержится довольно удовлетворительно».

Вплоть до середины XIX века на дворовой территории рынка существовали так называемые «железные ряды» с разнообразным товаром для торговли скобяными изделиями. Посредине двора там тогда возвышалась небольшая деревянная часовня, обозначенная на плане города 1828 года. Позже неподалеку от нее поставили здание скотобойни.

В лавках Никольского рынка бойко торговали также мясом, рыбой, овощами, бумагой, металлическими изделиями и иными предметами и продуктами, «пользующимися постоянным спросом у населения». Особенно выделялся «сельдяной ряд», в котором шла торговля рыбой. Подъезд к крупным рыбным складам обычно осуществлялся по реке Фонтанке и Крюкову каналу.

Торговые прилавки и лотки ежедневно расставлялись на Садовой улице, перед набережной Екатерининского канала, вдоль Крюкова канала и даже по берегу Фонтанки. Здесь торговали мясом, луком, зерном, молочными продуктами, яйцами, а кроме продуктов питания – москательными товарами и стройматериалами.

Оживленная торговля проходила и непосредственно на баржах, шаландах и больших лодках, пришвартованных к стенкам Крюкова и Екатерининского каналов, доставивших в Петербург свежие продукты питания, гончарные изделия, строительные материалы и дрова.

Очевидцы вспоминали, что в «галереях Никольского рынка днем всегда стояли столы, на них – огромные медные чайники с каким-то кисло-сладким теплым пойлом, называемым медом; здесь же выставляли стеклянные кувшины с квасом из клюквы; тут же груды вареной печенки, вареные потроха, яйца, булки. В галереях и на тротуарах – толпы торгашей с лотками яблок, апельсинов, лимонов, сахарным мороженым, со спичками и табаком».

Лавки Никольского рынка. Спуск к причалу для маломерных судов. 2006 г.

Справочник по Санкт-Петербургу 1885 года сообщал, что «главную торговлю этого рынка все же составляют рыба, мясо, лабазные, москательные железные товары».

В 1880-х годах с Сенной площади на Никольский рынок перенесли так называемый «обжорный ряд», который один из современников предлагал даже назвать «рядом для голодающих просторабочих». Обжорный ряд на набережной Екатерининского канала представлял собой небольшую площадку с 12–15 засаленными деревянными столами, над которыми на столбах был натянут старый дырявый матерчатый навес. К столбам подвешивались фонари. С ранней весны до поздней осени клиенты сезонной биржи труда – каменщики, плотники, маляры, кровельщики и штукатуры – принимали пищу в этой весьма сомнительной, во всех отношениях, ресторации.

В обжорном ряду до позднего вечера шла бойкая торговля для простолюдинов, которым всегда предлагался довольно нехитрый ассортимент пищевых продуктов, точнее субпродуктов: требухи, кишок, голов, печенки, почек и тому подобных «деликатесов». Все это подавалось в проваренном горячем виде, и отбоя от покупателей не было.

Напротив торговых рядов Никольского рынка, вдоль приземистой ограды Екатерининского канала (в начале XX столетия бульвара еще не было), находилась вытоптанная, пыльная площадка, на которой с ранней весны до поздней осени, с утра до вечера толкались разные сезонные рабочие. Здесь, на набережной старого канала, многие годы существовала неорганизованная биржа труда, куда десятники и домовладельцы приезжали нанимать рабочих.

Жизнь в Петербурге для каждого пришлого мужика начиналась с поиска работы. Чтобы иметь право наняться и жить в столичном городе, крестьяне обязаны были сдать свой «пачпорт» в Контору адресов и получить взамен «билет» – временный вид на жительство. Лишь после того они отправлялись на биржу к Никольскому рынку.

Кстати, полицейская Контора адресов располагалась неподалеку от рынка – на Театральной площади, в доме князя Кропоткина.

Женская прислуга – кормилицы, кухарки – обычно вереницами стояли у Старо-Никольского моста и вдоль набережной Крюкова канала. Их нанимали, как правило, чиновники среднего класса, желающие найти женскую прислугу, готовую за невысокую плату выполнять массу дел по дому.

Плотники и каменщики толпились у аркады рынка, выходящей на набережную Крюкова канала.

Петербуржцы вспоминают, что народ толпился на Никольской бирже начиная с четырех утра. Чернорабочие могли ходить туда месяцами и не получить работы. Специалисты же – штукатуры, каменщики, плотники, каменотесы – обычно устраивались довольно быстро. Город интенсивно возводил доходные дома, дворцы, общественные здания, на строительство которых требовались тысячи профессиональных специалистов-строителей.

В районе Никольского рынка находилась одна из многочисленных городских бирж ломовых извозчиков. До появления автомобильного транспорта основным видом перевозки любых грузов в городе являлся гужевой транспорт. По ночам, когда товары развозили по рынкам и гостиным дворам, грохот окованных железом огромных колес по булыжной мостовой наполнял спящую Коломну. У Никольского рынка всегда можно было нанять не только ломовых извозчиков для доставки купленного оптом товара, но и так называемых тележников – хозяев двухколесных тележек, всегда готовых быстро и аккуратно доставить покупки в самые разные места города.

В начале нового, двадцатого столетия, в результате бесконтрольной варварской эксплуатации торговых помещений Никольского рынка, он постепенно стал разрушаться. Для расширения площади торговых и складских помещений некоторые купцы стали без разрешения разбирать стены лавок, рубить старые своды над высокими потолками и заменять их новыми. Некоторые негоцианты в своих торговых залах стали устраивать дополнительные отсеки и не предусмотренные проектом склады.

В 1910 году депутаты Городской думы своевременно пресекли акт градостроительного вандализма со стороны архитекторов Л. Н. Бенуа, М. М. Перетяковича и инженера путей сообщения Ф. Е. Енакиева, организовавших товарищескую коммерческую ассоциацию и пытавшихся с выгодой для себя преобразовать центр города. При этом в их сугубо коммерческий проект были включены и исторические корпуса Никольского рынка. Бизнесмены начала XX века предлагали заключить в трубу и засыпать Крюков канал и на его месте разбить городской проспект-бульвар. Никольский рынок намечалось капитально перестроить, сделать более современным. Новый проспект на месте Крюкова канала предприниматели от архитектуры предполагали соединить мостом с Фонтанкой и вывести к Троицкому собору. Подобные мероприятия, по мнению авторов проекта, усиливали роль Никольского рынка и всего коломенского квартала в структуре нового городского центра. Этот авантюрный проект Дума отклонила большинством голосов.

С начала Первой мировой войны и всю Гражданскую в России не прекращался голод. Рыночная жизнь Петрограда постепенно угасала. Еще большие испытания для торговли на Никольском рынке пришлись на период революционных потрясений 1917 года и особенно на первые годы советской власти. Рынки, и в их числе – Никольский, закрывались как «очаги заразы и спекуляции».

В 1919 году журнал «Красный милиционер» писал: «Честный труд – это только производственный труд. Торговец ничего не производит. Он норовит свой товар достать где-либо и как-либо дешевле. А то и просто стянуть его и перепродать, как можно дороже. Торговец – это паразит на теле трудового населения. Ни для кого не секрет, что в продаже появляются и предметы питания и другие вещи из тех, которые выделяются по карточкам и ордерам… Если в продаже есть икра, сыр, масло – стало быть эти продукты, правда, в очень скромных размерах выдаются детям в их приютах, больницах, столовых. Торговцы, при помощи темных сил, затесавшихся в наши учреждения, достают эти товары и продают их по бешеным ценам. Особая трудность положения заставляет терпеть временно торговлю. Она будет немилосердно уничтожена, как только станет возможным кинуть в производство должное количество сил. Пока сейчас необходимо всячески торговлю ограничивать и помешать вовлечься в нее массам».

Положение же Петрограда оставалось отчаянным. Население голодало. Продовольствие не доставлялось в город. Отчаявшиеся толпы народа избивали торговцев. На городских рынках проводились обыски: искали спрятанные съестные припасы.

В начале 30-х годов прошлого столетия в помещения Никольского рынка въехали государственные производственные предприятия «Металлштамп» и «Эмальпосуда». Входы и подвалы с улицы новые хозяева заложили кирпичом, в подвалах проложили коммуникационные сети. Подобные работы привели к полной блокаде строительных секций и нарушению ранее предусмотренной естественной вентиляции помещений, обеспечивающей надежную просушку кирпичных стен секций рынка.

Очередь за сахаром на Никольском рынке. 1916 г.

Завод «Металлпосуда» размещался в здании Никольского рынка шестьдесят с лишним лет, что крайне губительно сказалось на последнем. В 1990-х годах завод был выдворен с территории исторического торгового комплекса. По подсчетам специалистов Комитета по государственному контролю, использованию и охране памятников (КГИОП), убытки от пребывания в помещениях Никольского рынка этого промышленного предприятия составили 24,5 миллиарда рублей. Все подвалы оказались засыпаны слоем мусора в два метра толщиной – при высоте свода подвальных помещений два метра двадцать сантиметров. Износ металлоконструкций здания, по данным экспертов, достигал 100 %. Фактически, металла как такового уже и не было, осталась одна ржавчина. До безобразия была изношена кровля, прогнили деревянные перекрытия. Но главной бедой оказалась тяжелейшая экологическая обстановка почти во всех помещениях этого старинного здания. Особенно неблагоприятные показатели были зарегистрированы в гальваническом цехе, занимавшем более двухсот квадратных метров. В подвале по распоряжению администрации завода «Металлпосуда» зарыли две 15-тонные емкости с мазутом. Часть подвалов оказалась буквально забита стеклянными канистрами с концентрированной кислотой, причем многие емкости разбились и кислота вытекла из них, погубив все, что еще не было разрушено варварской бесхозяйственностью и временем. По рекомендации комиссии КГИОП, в помещениях Никольского рынка была проведена дегазация и санация. Его территорию и дворы освободили от ветхих и разрушенных построек складов и кладовых.

Интересно, что в ходе этих работ были сделаны настоящие археологические находки. В частности, на территории рынка обнаружили канализационный колодец XVIII века. Найдены фрески и фарфоровые черепки с росписью, тоже XVIII века, голландские курительные трубки, изразцы, винные и пивные бутылки петровского времени и даже дамская туфелька. В центре двора археологи вскрыли фундамент уникальной часовни, упоминание о которой сохранилось в исторических документах.

Никольский рынок теперь признан памятником истории и культуры федерального значения. В 1993 году по решению Ленгорисполкома было организовано Агентство реконструкции и развития – ЗАО «Никольский рынок». По сведениям академика В. К. Калугина, после выселения фабрики «Металлпосуда» на территории рынка предполагалось создать Международный финансово-образовательный центр «по образцу и подобию мировых аналогов». Проектом реконструкции исторического центра города предусматривалась система не только наземного, но и водного транспорта, организация маршрутов маломерных речных судов по Крюкову каналу, каналу Грибоедова и реке Фонтанке. Причем по водным магистралям должны были курсировать не только пассажирские экскурсионные суда, но и грузовые.

Устроители ЗАО «Никольский рынок» планировали включить в состав будущего центра «три структурных подразделения: бизнес-центр (7200 квадратных метров); сервис-центр (2600 метров) и информационно-образовательный центр (6400 метров), занимающийся координацией и информационным обеспечением инвестиционной деятельности. Здесь же полагали организовать курсы переподготовки специалистов в области менеджмента, маркетинга и управления финансами. Около 6000 квадратных метров должны были занять помещения выставочного комплекса».

На бизнес-центр предполагалось возложить задачи обслуживания торговых операций, в том числе возможные сделки на фондовом рынке, предоставление банковских услуг, поддержку российских и зарубежных инвесторов и создание им условий наибольшего благоприятствования.

Самым крупным подразделением реконструированного Никольского рынка по замыслу устроителей бизнес-центра должен был стать сервис-центр. На его площадях планировали разместить фирменные магазины, рестораны, кафе, развлекательные учреждения, спортивно-оздоровительный комплекс и детский центр.

Здесь же на площади около 5000 квадратных метров намечали даже построить «город мастеров».

В концепции нового Никольского рынка специально оговаривалось, что сервис-центр будет обладать собственным фирменным стилем, удовлетворяющим потребности всех слоев населения.

Ничего не скажешь, замыслы и конкретные рекомендации концессионеров были не только грандиозными и вполне обоснованными, но и, безусловно, необходимыми, способствовали преобразованию городского хозяйства, делали его рентабельным и стабильным. Проектировщики этой оригинальной программы считали, что «недалеко то время, когда преображенный Никольский рынок станет новым ядром деловой и культурной жизни нашего города». Осуществить свои замыслы им помешал очередной переворот в стране: идеи, направленные на благо народа, встретили непонимание у руководства новой России и города. «Думали как лучше, а получилось как всегда», – любил говаривать в те годы один из новых государственных деятелей. Замечательный проект, к сожалению, разделил судьбу многих прекрасных предложений, способных при надлежащем финансировании и государственной поддержке реанимировать городское хозяйство.

В январе 2006 года газета «Санкт-Петербургские ведомости» в очередной раз поведала своим читателям об аварийном состоянии строений Никольского рынка и необходимости возрождения старейшего городского памятника истории и культуры федерального значения, а также с прискорбием сообщила, что спонсоры проекта 1993 года отказались от идеи разместить на территории этого исторического объекта торгово-развлекательный центр.

В настоящее время имеются отдельные предложения организовать в стенах старого коломенского рынка отель для иностранных туристов, приезжающих в Петербург на спектакли Мариинского театра. По предварительным расчетам, гостиничный номер в этой многозвездочной гостинице может стоить от 100 до 240 долларов в сутки. Пока же помещения Никольского рынка временно арендуют под офисы.

За аркадами Никольского рынка, на берегу Крюкова канала, еще в начале XX века находился другой рынок – Щепяной, остатки которого снесли в 1930 году.

В 1916 году историк и летописец Петербурга Г. К. Лукомский с грустью писал: «Еще более попорчена линия Щепяного рынка. Здесь уцелело только несколько арок по Крюкову каналу и Щепяному переулку. Остальные варварски заложены кирпичом или перестроены целиком. Между тем очень красиво очертание этих арок, пологих, низких, уютных».

Мимо Щепяного и Никольского рынков от набережной Крюкова канала проходили два малозаметных переулка – Кустарный и Щепяной, упиравшиеся в Никольский (ныне Мясников). В наши дни их скрыла беспорядочная застройка автобазы. В захламленном Кустарном переулке еще сохранились жилые и торгово-складские постройки середины XIX века, стоящие на учете Государственной инспекции по охране архитектурных памятников. Щепяной переулок, застроенный небольшими особняками начала XIX века, в наше суматошное время также оказался в запущенном состоянии.

Здесь, в уютных аркадах Щепяного рынка, некогда торговали изделиями из дерева (деревянной посудой, мебелью и иными товарами «для дома»). После сноса рынка на расчищенном месте в 1937 году построили четырехэтажное здание общеобразовательной школы (дом № 22).

В 1935 году в Советском Союзе вышло постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР «О ликвидации сменности в школах». По всей стране ускоренными темпами начали строить школы. Если в 1920-е годы, когда передовым считался лабораторно-бригадный метод воспитания и образования, в школах оборудовали отдельные лаборатории, кабинеты, залы для собраний, физкультурные залы, производственные мастерские, столовые, то в учебных заведениях 1930-х годов этих помещений уже не было.

Проектирование зданий новых школ в Ленинграде поручили архитектурной мастерской № 6, которой тогда руководил талантливый зодчий, сыгравший большую роль в становлении и развитии советского градостроения 1920-1930-х годов, профессор Ной Абрамович Троцкий. Под его руководством в городе построили 25 школ. Типовой проект, разработанный Троцким совместно с архитектором А. С. Мартыновым в двух вариантах, был повторен шестнадцать раз в разных районах города. В первом варианте проекта центральная часть здания решена в крупном масштабе с введением скульптурных деталей. Архитектор использовал в нем многие свои излюбленные приемы, среди которых идущие через всю высоту здания колонны, решение нижнего этажа в виде вынесенного вперед цоколя, ризалиты, подчеркивающие вход в здание. Все это придавало школе значительность и монументальность. Во втором, более приемлемом варианте видна попытка смягчить решение фасада.

Дом № 22 (школа). 2006 г.

Отдельные проекты Троцкий выполнил совместно со своей помощницей, одной из первых женщин-архитекторов в нашей стране Т. Д. Каценеленбоген, которая вспоминала, что «проектировка школ шла в порядке аврала. Мастерской было поручено двадцать школ. Часть участков решалась привязкой типового проекта школы (так называемого „проекта Троцкого“)». Для школ же на Крюковом канале и на площади Искусств разрабатывались индивидуальные проекты. Перед зодчими Н. А. Троцким и Т. Д. Каценеленбоген стояла задача органично вписать здание общеобразовательной школы в ансамбль уникальных архитектурных объектов.

Дом № 24. 2006 г.

Сегодня здание школы на левом берегу Крюкова канала составляет неотъемлемую часть его ансамбля, прекрасно сочетаясь со своим соседом – трехэтажным жилым домом № 24, построенным в 1864 году. Весьма добротное строение периода эклектики, с рустованным низом, довольно высоким подвальным этажом и балконами сегодня хорошо смотрится на заключительном участке Крюкова канала. В нем даже частично сохранилась внутренняя планировка и отделка некоторых старых жилых помещений.

За довольно невыразительным, блеклым зданием (№ 26) автобазы следует последний строительный объект левобережной части – угловой трехэтажный жилой дом под № 28/141, выходящий лицевыми фасадами на четную сторону Крюкова канала и реку Фонтанку. Здание построено по проекту архитектора Ф. И. Руска в 1841 году и является образцом безордерного классицизма с рустованным первым этажом, сандриками и нишами на втором этаже. Дом охраняется государством как памятник архитектуры.

Дома № 24 и 26 (автобаза). 2006 г.

В этом жилом здании снимал квартиру известный пианист, профессор столичной Консерватории, композитор Александр Адольфович Винклер.

В 1887 году он окончил юридический факультет Харьковского университета, а в 1889-м Харьковское музыкальное училище по классу фортепьяно у профессора И. И. Слатина и продолжил свое музыкальное образование в Париже у профессора В. А. Дювернуа (фортепьяно), а затем в Вене у профессора Т. Лешетинского (фортепьяно) и К. Навратила (композиция). В 1890–1896 годах Александр Адольфович преподавал в Харьковском музыкальном училище, а затем его пригласили в Петербургскую консерваторию на должность профессора класса фортепьяно. У него занимался будущий советский пианист и композитор С. С. Прокофьев. После революционных потрясений 1917 года Винклер уехал из СССР и с 1925 года жил в Безансоне (Франция), работая профессором местной консерватории.

Считается, что творчество Винклера академично. Наиболее интересны его камерно-инструментальные произведения, отличающиеся полифоническим мастерством, тщательной отделкой фактуры. Ему принадлежит авторство «Краткого руководства по элементарной теории музыки», переложения для фортепьяно в четыре руки балета «Раймонда», восьмой симфонии А. К. Глазунова и оркестровых сочинений М. И. Глинки.

Дом № 28. 2006 г.

Его любимый ученик, четырнадцатилетний Сергей Прокофьев, с 1904 года приходил к своему педагогу в дом № 28/141 на угол Крюкова канала и набережной реки Фонтанки на уроки игры на фортепьяно. Прокофьев тогда жил с матерью неподалеку, на Садовой улице, в доме № 90. А. А. Винклер – человек суховатый, но чрезвычайно добросовестный и требовательный, рассмотрел в юноше талант будущего композитора и прекрасного пианиста. Он много занимался со способным мальчиком, причем в программу регулярных занятий входила не только игра на фортепьяно, но и теория музыки.

В одном из писем к отцу Сережа Прокофьев рассказывал, что его любимый педагог жил в «прехорошенькой квартире в бельэтаже с очень хорошей лестницей. Его кабинет несколько напоминал оранжерею: очень светлый (угловая комната) и весь в пальмах…».

Действительно, дом архитектора Ф. И. Руска, занимавший престижный участок земли на углу набережных двух старинных столичных водоемов, выглядел снаружи и внутри блестяще и комфортабельно. Однако если бы юный музыкант Сережа Прокофьев посетил это здание сегодня, то содержание его послания отцу было бы совершенно иным.

За прошедшие годы безразличного, если не сказать варварского отношения к дому, его фасады заметно изменились. Здание утратило свою былую красоту и привлекательность. Давно исчезли старинные резные двери парадных с изящными бронзовыми ручками. Куда-то пропали ажурные чугунные ворота и металлические козырьки над подъездами некогда фешенебельного дома. Окна после перестроек и фасадных ремонтов лишились почти всех декоративных украшений.

Перестройки и переделки внутренних помещений дома № 28/141 во многом изменили первоначальную планировку «барских» квартир, ставших после революционных событий 1917 года коммунальными. Интерьеры здания, поразившие некогда будущего композитора, к сожалению, не уцелели.

Старинный петербургский особняк, лишившийся изрядной доли былого великолепия, в наши дни выглядит довольно запущенно и непрезентабельно. Сегодня, проходя по набережной реки Фонтанки и подняв глаза на верхние этажи дома № 28/141, вы можете увидеть на его окнах белые листки бумаги с броским текстом «Sale!» – «распродажа». Особняк пытается выжить и ищет настоящих, рачительных, хозяев, какими некогда держались его порядок и благосостояние.

ПОСЛЕДНИЙ БИВАК ПОЛКОВОДЦА.

Заключительный отрезок правобережной части Крюкова канала (от Садовой улицы до реки Фонтанки) занимает ансамбль из четырех двухэтажных домиков 70-х годов XVIII века со стройными «примерными фасадами» в стиле раннего классицизма, проект которых разработала «Комиссия каменного строения для нецентральных частей Санкт-Петербурга» (набережная Крюкова канала, 21, 23, 25, 27). Это, безусловно, старейшие образцы рядовой застройки города.

Дом № 21. 2006 г.

Дом № 21. 1948 г.

Опрятным, почти игрушечным особнячкам XVIII столетия благополучно, без особых потерь удалось дожить до нашего времени. Попав в это заповедное место, вы окунаетесь в атмосферу старой уютной Коломны, где вас окутывают тишина и умиротворение. Как неброско красива и каким достоинством дышит набережная этого отрезка старого петровского канала! Невольно замедляя шаги, вы мысленно переноситесь в четвертую Адмиралтейскую часть столичного города, простиравшуюся некогда к западу от Крюкова канала, между Мойкой и Фонтанкой, в сторону взморья. И вот уже прогулка по набережной вдруг превращается в настоящее путешествие по российской истории, вместившей в себя драматические судьбы и амбициозные планы, памятные события и неординарные характеры. История загадочной Коломны оживает, возвращается в ярких образах, наполняется голосами. И поверьте, вы уже по-иному начинаете смотреть на эти небольшие двухэтажные домики, мимо которых раньше, бывая здесь, поспешно пробегали в бестолковой суете повседневных забот, равнодушно глядя на эту сказочную красоту.

Дом № 23. 2006 г.

Возведенный в начале 70-х годов XVIII века на берегу Крюкова канала угловой двухэтажный дом № 21/64 вторым парадным фасадом выходит на оживленную Садовую улицу Своим патриархальным обликом он существенно отличается от многоэтажных стандартных корпусов купеческих доходных домов «под жильцов» середины XIX столетия, расположенных вдоль широкой магистрали. Архитектурное оформление его фасада чрезвычайно сдержанно, весь декор составляют сандрики и ниши. В 1880-е годы в доме произвели внутреннюю перепланировку по проекту архитектора А. В. Иванова.

До 1917 года в здании располагался известный в Коломне ресторан «Кегельбан», а позже, после октябрьского переворота, кинотеатры «Эрмитаж» и «Буревестник». В начале 20-х годов XX века в нем располагался детский кукольный театр, а затем, в 1928 году, в здании открыли кинотеатр «Смена», весьма современно (для той эпохи) оборудованный.

Дом № 23. Начало XX в.

Второй от угла дом № 23 – двухэтажный, окрашенный в желтый и белый цвета, – так же скромен по своей архитектуре, как и предыдущий. Фасад оживляют два несимметрично расположенных балкона. Особняк принадлежал вдове полковника А. И. Фомина. Весь второй этаж с конца XVIII до середины XIX века занимала обширная квартира обер-прокурора Синода, поэта-любителя и родственника полководца А. В. Суворова – графа Д. И. Хвостова.

Дмитрий Иванович Хвостов был в Петербурге личностью замечательной и довольно одиозной. Родился он 19 июля 1757 года в старинной дворянской семье, известной с XIII века. Положение родителей в обществе и древнее происхождение обеспечили Дмитрию Ивановичу прекрасное домашнее образование, которое он затем успешно завершил в Московском университете. С детских лет его окружала литературная среда. Три его родных дяди, офицеры-конногвардейцы Александр, Николай и Федор, относились к числу столичных поэтов. В родительском доме часто бывали знаменитые российские литераторы В. И. Майков и А. П. Сумароков.

В 1772 году Хвостов поступил в лейб-гвардии Преображенский полк, квартировавший тогда в Литейной части столицы. Однако, по признанию самого молодого офицера, он «редко садился на коня, кроме Пегаса».

Граф Д. И. Хвостов.

В 1777 году вышло в свет первое литературное сочинение Д. И. Хвостова – комедия «Легковерный». В том же году пьесу поставили на сцене придворного театра.

В 1782 году начинающий драматург подал в отставку и перешел в гражданскую службу при генерал-прокуроре Сената князе А. А. Вяземском. Однако в канцелярии Дмитрию Ивановичу не удалось долго прослужить. Князь не разделял его увлечения сочинительством. По воспоминаниям Г. Р. Державина, «А. А. Вяземский говорил про тех, которые писали стихи: „Когда им заниматься делами, когда у них рифмы на уме?“ – и вообще он думал, что стихотворцы к делам не способны».

Хвостову пришлось вернуться в полк и продолжить военную службу. С 1788 года Дмитрий Иванович в чине подполковника находился под началом А. В. Суворова, которому понравился спокойный, исполнительный, некрасивый (Суворов сам не отличался красотой), увлекающийся сочинением слабых стихов (чем, кстати, в молодости грешил и Суворов) и добродушно сносивший насмешки окружающих за это увлечение молодой человек.

В 1789 году полководец выдал за него замуж свою племянницу, княжну Агриппину (Аграфену) Ивановну Горчакову. Хвостов стал не только родственником, но и другом, и доверенным лицом фельдмаршала Суворова. Впоследствии Д. И. Хвостов писал о своем родственнике и благодетеле: «Могу хвалиться не только чинами и отличиями, кои приобрел может быть не столько по заслугам моим, сколько по его благоволению. Он принял меня в особливую милость свою и удостоил неограниченною доверенностью».

Портрет А. В. Суворова. Конец XIX в. Гравюра И. Г. Шмидта с оригинала Н. И. Уткина.

Действительно, по просьбе А. В. Суворова Екатерина II пожаловала Хвостова камер-юнкером, а когда ей заметили, что при наружности Хвостова ему не пристало это звание, императрица ответила: «Если б Суворов попросил, то я бы сделала его и камер-фрейлиной».

Благодаря хлопотам легендарного полководца, Сардинский король Карл Эммануил присвоил Хвостову титул графа Сардинского королевства, включив в герб новоявленного графа надпись: «За храбрость в Альпийских горах». Однако Дмитрий Иванович в Альпийском походе участия не принимал, поэтому новый император Павел I этот его незаслуженный титул не признал. И только Александр I своим рескриптом от 28 января 1802 года разрешил ему носить пожалованный дворянский титул «в уважение к знаменитым заслугам генералиссимуса князя Италийского графа Суворова-Рымникского».

Хвостов безмерно гордился дружбой с великим полководцем, как, впрочем, и принадлежностью к цеху поэтов. В одном из стихотворений он писал: «Суворов мне родня, и я стихи плету». Строка эта вызвала шумную волну насмешек. Один из учредителей литературного общества «Арзамас» – граф Д. Н. Блудов едко изрек по этому поводу: «Полная биография в нескольких строках». А сатирик М. В. Милонов, проходя по толкучему рынку в столице и увидев перед одной из лавчонок портрет Д. И. Хвостова, сочинил тут же хлесткое двустишье:

Прохожий! Не дивись, На эту рожу глядя, Но плачь, и горько плачь: Ему Суворов – дядя!

Александр Васильевич Суворов, бывая в Петербурге в 1780–1790 годах, останавливался обычно у Хвостова на набережной Крюкова канала, в доме № 23. Некоторое время Хвостов был воспитателем сына полководца, Аркадия, жившего у него на квартире. Здесь же, после окончания института благородных девиц, в феврале 1791 года и до своего замужества в апреле 1795 года, жила любимая дочь полководца Наташа («Суворочка»). Любопытно, что за год до смерти отца она вышла замуж за брата знаменитого фаворита Екатерины II Платона Зубова – Николая Александровича Зубова, одного из активнейших участников дворцового переворота, во время которого был убит император Павел I, недоброжелатель генералиссимуса Суворова.

Наташа Суворова.

А. А. Суворов.

В своих воспоминаниях о Суворове Хвостов писал: «…нет тайны, которую бы он мне не вверял. Когда он командовал армиями, все отношения к императрице Екатерине II и к императору Павлу I во время Итальянской кампании шли через мои руки. Наконец мне же определено было иметь начальное преимущество принять последнее издыхание непобедимого героя».

Существует предание, будто Суворов перед смертью упрашивал Хвостова не писать более стихов, дабы не компрометировать себя: «Митя! Ты доброй души человек, но не пиши, братец, стихов, не смеши людей». Рыдая, Дмитрий Иванович выбежал из комнаты и на вопросы окружающих отвечал сквозь слезы: «Увы! Хотя еще и говорит, но без сознания, бредит!».

Писал Хвостов много, причем во всех жанрах – от эпиграмм до торжественных од. С его поэтическими персонажами происходили удивительные события: голубь, попавши в сети, разгрызал их зубами, осел взбирался на рябину и т. д. Вот некоторые примеры из его творчества:

Лежала на столе у слесаря пила, Не ведаю зачем,                    Туда змея пришла.

Или другой поэтический опус:

Мужик представлен                        на картине, Благодаря дубине Он льва огромного терзал.

Своими сочинениями граф откликался на различные события столичной жизни. Величественной одой – на принятие Павлом I звания великого магистра Мальтийского ордена, чем возвратил себе милость императора, ибо опала Суворова косвенно распространилась и на него.

Еще одной одой, на окончание в 1823 году работ по переустройству Екатерингофского парка, выполненных под руководством генерал-губернатора графа М. А. Милорадовича, Хвостов угодил герою войны с Наполеоном. Милорадович приказал повесить портрет поэта на вечные времена в одном из залов Екатерингофского дворца с такой оригинальной под ним надписью: «Экатерингофа Бард».

М. А. Милорадович.

Не обошел своим вниманием Дмитрий Иванович и знаменитое «буйство» Невы. В своем «Послании к NN о наводнении Петрополя, бывшем 1824 года, 7 ноября» он сообщал:

…Свирепствовал Борей, И сколько в этот день                    погибло лошадей! И представлялась                    страшная картина, как: По стогнам валялось много                    крав. Кои лежали там,                    ноги кверху вздрав…».

Для современного читателя считаем необходимым пояснить, что «стогны» – это площади столицы, а «кравы» – коровы или большое стадо быков, пригнанное в Петербург накануне наводнения и погибшее в водной пучине.

А. С. Пушкин в «Медном всаднике» не замедлил иронически оценить вирши поэта-самородка:

…Граф Хвостов, Поэт, любимый небесами, Уж пел бессмертными стихами Несчастье невских берегов.

Многие удивлялись, что Александр Сергеевич, скорый на довольно едкие эпиграммы, к Хвостову относился довольно снисходительно и, если шутил, то всегда незлобно, по-дружески.

Иные же поэты столицы не щадили в своих эпиграммах творчества «Экатерингофа Барда», иногда выводя его под разными именами: Писцов, Хавров, Хлыстов, Свистов, Графов, Рифмин и т. п.

Так, К. Н. Батюшков в своей сатире «Певец в Беседе любителей русского слова», написанной в подражание «Певцу во стане русских воинов» В. А. Жуковского, сравнивал Хвостова с образом легендарного атамана Платова:

Хвала, читателей тиран, Хвостов неистощимый! Стихи твои – наш барабан, Для слуха нетерпимый.

Ф. Ф. Вигель, член общества «Арзамас», писал в своих мемуарах: «Вошло в обыкновение, чтобы все молодые писатели об него обтачивали свое перо, и без эпиграммы на Хвостова как будто нельзя было вступить в литературное сословие. Входя в лета, уступали его новым пришельцам на Парнас, и таким образом целый век молодым служил он потехой».

По инициативе Жуковского «Арзамас» должен был противостоять «шишковской» «Беседе любителей русского слова». Каждый вступающий в «Арзамас» должен был в издевательски хвалебной речи отпевать кого-нибудь из членов «Беседы». Жуковский отпевал графа Д. И. Хвостова под именем Кубрского, так как поэт-самородок именовал себя «Певцом Кубры», реки, протекавшей в его имении. Книга же басен Д. И. Хвостова станет в «Арзамасе» настольной «потешной» книгой и вызовет не одну пародию и эпиграмму.

Ф. Ф. Вигель.

Незлобивый и добродушный графоман, как его характеризовали дореволюционные энциклопедические словари, стоически переносил все насмешки и продолжал писать. Его сочинения составили семь томов и выдержали три издания, правда, за счет автора.

А. П. Брюллов. Торжественный обед у А. Ф. Смирдина 1832 г. Рядом с А. С. Пушкиным сидит граф Д. И. Хвостов.

Он упорно придерживался принципа, выраженного в послании к И. И. Дмитриеву в 1810 году: «Люблю писать стихи и отдавать в печать».

В магазинах его сочинения почти не расходились. Он обыкновенно сам скупал их и рассылал по русским и европейским университетам, академиям, гимназиям, кадетским корпусам, дарил литераторам, митрополитам, генералам (А. А. Аракчееву и И. Ф. Паскевичу) и даже прусскому королю, за что получил от него награду.

2 февраля 1807 года в доме А. С. Шишкова состоялось открытие общества «Беседы любителей русского слова». На его открытии присутствовали Д. И. Хвостов и И. А. Крылов. Навязчивость графа дала Ивану Андреевичу повод написать знаменитую басню «Демьянова уха», прочитанную им в 1813 году на одном из заседаний «Беседы». Д. И. Хвостов в порыве негодования на сатирическое замечание, сделанное ему Крыловым, написал на него экспромт. На заседании кружка, происходившем у Державина в его особняке на Фонтанке, поэт Шулепников прочитал опус, «заслуживающий внимания и характеризующий талант нашего стихоткача».

Оказалось, что граф «выдал эти стихи за сочинение неизвестного ему остряка и распускал с видом сожаления о злобной эпиграмме в адрес талантливого баснописца»:

Небритый и нечесаный Взвалившись на диван, Как будто неотесанный Какой-нибудь чурбан, Лежит, совсем разбросанный Зоил – Крылов Иван: Объелся он иль пьян?

Все посмотрели на Крылова. Тот был действительно не брит. Галстук съехал в сторону. Крылов узнал стихокропателя и спокойно заявил: «В какую хочешь нарядись кожу, мой милый, а ушка не спрячешь».

Однако «Демьянова уха» не помешала добрым отношениям между Крыловым и его неудачливым соперником по жанру басни. И. А. Крылов бывал в доме Д. И. Хвостова на Крюковом канале и с удовольствием вкушал его замечательные обеды.

И. А. Крылов.

Граф прежде всего ценил свои басни, хотя именно они давали наиболее обильную пищу многочисленным насмешникам. Его даже называли «отцом зубастых голубей» (именно такого голубя он изобразил в одной своей басне). К басням Крылова граф относился скептически, считая их мужицкими и недостаточно нравственными. Однако всегда побаивался его острого языка, поэтому мудро считал за лучшее сохранять с баснописцем дружеские отношения.

Сухонький, с острым носиком, в напудренном паричке, суетливый и в то же время преисполненный важности, Дмитрий Иванович всегда радушно встречал Крылова у себя дома, не забывая кроме роскошного обеда потчевать его своими новыми произведениями, обычно начиная чтения с новой басни.

«Щука и уда» – торжественно провозглашал Хвостов и с жаром начинал читать басню о несчастной щуке, проглотившей уду:

Щука уду проглотила, Оттого в тоске была           И рвалася, и вопила. Близ ее Плотва жила; Вопрошает Щуку: «Мне, кума, поведай муку,           Рвет которая тебя». «Ненавижу я себя, — Все меня здесь огорчает. И в другую я реку Плыть хочу прогнать тоску». «Ни с какою           Ты рекою,           Кумушка, покою           Век не можешь получить,           Хоть и в море станешь жить.           Если внутренность терзает,                          Счастье исчезает; Нас тревожит каждый час Совести немолчный глас».

Иван Андреевич благосклонно кивал головой, насмешливо ухмыляясь про себя. Басня была нелепая и смешная. «Знатно написано!» – одобрял он Дмитрия Ивановича, который в порыве восторга делал выразительные жесты рукою, возвышал и приглушал голос, а затем приступал к следующей басне. Иван Андреевич, усевшись поудобнее на диван, мирно дремал.

Затем хозяин приглашал гостя в столовую, где уже был накрыт стол. Любитель покушать, Крылов всегда бывал вознагражден за терпение обилием закусок и великолепных блюд. Поросенок под хреном, свиные отбивные котлеты величиной с тарелку, заливной осетр, телятина под соусом и многие другие кушанья. Повар Хвостова славился своим мастерством. Любимый напиток Крылова – квас, был превосходен, Иван Андреевич улыбался и подкладывал себе на тарелку новые порции. Хозяину нельзя было отказать в гостеприимстве.

Справедливости ради все же следует отметить, что наряду со слабыми, явно плохими стихами, у Хвостова имелись и вполне добротные, профессионально написанные стихотворения, заслуживающие похвалы специалистов. В 1824 году H. М. Карамзин писал И. И. Дмитриеву: «Я смотрю с умилением на графа Хвостова… за его постоянную любовь к стихотворству… Вот любовь, достойная таланта! Он заслуживает иметь его, если и не имеет».

Профессор Харьковского университета В. Г. Маслович дал Хвостову такую же оценку: «…вообще в России о нем превратно судят, несмотря, что известен он от моря Охотского до моря Черного. Сколько на таком пространстве вымышлено о нем анекдотов, по большей части смешных и всегда несправедливых. Чтоб о Хвостове как о сочинителе судить беспристрастно, то необходимо его помещать не между нынешними писателями, а должно отнести ко времени, бывшем вскоре после Сумарокова, тогда начинал Хвостов свое стихотворное поприще… Да и многие из нынешних писателей, которые так охотно позволяют себе смеяться над Хвостовым, часто бывают ниже его. Одним словом, если бы граф Хвостов не был так самолюбив, не имел несчастной страсти навязывать каждому проходящему своих сочинений и когда бы Г беспрестанно не толковал о них своим знакомым, тогда бы он, правда, не был столь известен, зато не забавлял бы собой молодых шалунов и не доставлял бы им случая острить языки, а был бы помещен во втором разряде российских поэтов…». Сам Василий Григорьевич Маслович пользовался известностью как баснописец. Это обстоятельство, по-видимому, сблизило малороссийского писателя с петербургским чудаком Д. И. Хвостовым, чьи литературные опусы по числу сравнялись с эпиграммами на него. При этом большинство авторов, остривших насчет Хвостова, действительно не превосходили его дарованием. В своем очерке В. Г. Маслович дает довольно точную и правдивую характеристику этого стихотворца, бывшего забавным анахронизмом начала XIX века.

Н. М. Карамзин.

Маслович оставил нам подробный словесный портрет графа Хвостова, каким он был в 1818 году: «Граф Хвостов имеет уже 60 лет, росту среднего, несколько сутуловат, в лице и корпусе больше полон, но в ногах сух. Волосы у него зачесаны вверх. Одевается довольно неопрятно, жилет всегда замаран табаком. Фрак на нем по большей части истемна-серый, а исподнее всегда короткое немецкое, еще более жилета замаранное. Сапоги большие, длинные и сверху с заворотившимися голенищами. Походка его особенная, ноги волочатся по земле, а колени согнуты, но это, надо думать от лет, а не от худой привычки…».

Граф Хвостов был довольно способным переводчиком. Его переводы трагедии «Андромаха» Ж. Расина и трактата «Поэтическое искусство» Н. Буало-Депрео неоднократно переиздавались.

Дмитрий Иванович являлся почетным членом Падуанской академии, Московского, Харьковского и Вильненского университетов, членом Общества поощрения художников, Вольного экономического общества и ряда других общественных организаций. Как личность Д. И. Хвостов оставил о себе хорошую память. Был скромным, честным и отзывчивым.

В 1831 году граф вышел в отставку в чине действительного тайного советника. Скончался в доме № 23 на набережной Крюкова канала 22 октября 1835 года.

После смерти графа Д. И. Хвостова дом № 23 принадлежал сенатору А. У Болотникову, затем камергеру И. Д. Асташову. Начиная с конца 80-х годов XIX века и до 1917 года это жилое здание сменило многих владельцев.

После октябрьского переворота старинный коломенский особняк стал государственным жилым домом с многолюдными коммунальными квартирами. От первоначальной планировки и стиля прежних покоев и комнат, в которых некогда бывал генералиссимус А. В. Суворов, практически ничего не осталось.

По мнению члена Ассоциации исследователей Санкт-Петербурга Б. Л. Васильева, на набережной Крюкова канала «в доме № 23 следует естественно устроить филиал Музея полководца А. В. Суворова, с обязательным восстановлением его первоначального внутреннего и внешнего облика, а также смежных с ним старинных особняков (домов № 21, 25 и 27)».

Из дома на Крюковом канале Суворов в 1791 году отправился в легендарный Итальянский поход, который должен был завершиться триумфальным возвращением в Петербург. Никакие трудности и лишения не могли сломить русского солдата – ни сильный враг, ни суровая природа. Войска фельдмаршала Суворова геройски били врага в швейцарских обледенелых горах, как прежде бивали в придунайских степях, в прусских лесах и польских болотах. Позади остались неприступные альпийские вершины, узкие, осыпающиеся под ногами тропинки, величественные и мрачные пропасти и бурные горные потоки. Солдаты Суворова стойко выдержали неуютные привалы на камнях под пронизывающим насквозь леденящим ветром, отдых на снегу без огня и горячей пищи в мокрой одежде и в изорванной обуви. Когда русские войска пустились в обратный путь, их знамена были покрыты новой неувядаемой славой.

Суворовские полки отправились в Россию из Баварии. Фельдмаршала сопровождали генералы Багратион, Милорадович, Тучков, оба племянника Александра Васильевича – генералы Горчаковы и сын – генерал-адъютант Аркадий Александрович Суворов. Все молодые, самому старшему, Багратиону, было едва за тридцать.

Армия и офицеры стали свидетелями великой милости императора. Прибывший из России фельдъегерь, сняв треуголку, подал фельдмаршалу Суворову пакет, на котором четким каллиграфическим почерком было написано:

«Генералиссимусу, князю Италийскому, графу Суворову-Рымникскому».

Сломав большие сургучные печати, Александр Васильевич с волнением развернул плотный лист бумаги. Четкие ряды букв сливались в слезящихся глазах старого солдата.

– Читай! – передал пакет фельдъегерю, который звучно, на весь воинский строй, огласил содержание послания Павла I:

«Князь Александр Васильевич! Побеждая повсюду и во всю жизнь Вашу врагов Отечества, недоставало Вам одного рода славы – преодолеть и самую природу! Но Вы и над нею одержали ныне верх. Поразив еще раз злодеев веры, попрали вместе с ними козни сообщников их, злобою и завистию против Вас вооруженных. Ныне награждаю Вас по мере признательности моей и, ставя на высшей степень честь, геройству предоставленный, уверен, что возвожу на оный знаменитейшего полководца сего и других веков. Пребываю Вам благосклонный. Павел».

Император, недолюбливавший Суворова, вынужден был оценить его заслуги по достоинству высшим воинским чином генералиссимуса.

Д. Левицкий. Портрет Павла I. 1797 г.

В Кракове Суворов сдал армию генералу Розенбергу и отправился в Петербург. Перед отъездом генералиссимус впервые почувствовал себя плохо. Суворова мучил сильный кашель. По телу пошли сыпь и пузыри. Путешествие пришлось приостановить. Добравшись до своего имения Кобрино, Александр Васильевич слег.

Павел I, узнав о болезни Суворова, отправил в Кобрино лейб-медика Вейкарта.

В марте состояние героя России несколько улучшилось, и Вейкарт разрешил ему отправиться в столицу, при условии «ехать медленно, не более двадцати пяти верст в сутки». Суворов ехал в старом дормезе – большой карете, приспособленной для сна в пути. В Нарве генералиссимуса должны были ждать придворные кареты и флигель-адъютант с царским письмом. Ф. В. Ростопчин писал Суворову о готовящейся встрече в Петербурге и о торжествах по поводу его прибытия в столицу. Суворова уже официально уведомили, что комнаты ему будут отведены в Зимнем дворце, а он сам проедет через город в специальной карете с золочеными княжескими коронами. На пути следования экипажа предполагалось построить гвардейские части в две шеренги, лицом друг к другу. На всем пути следования генералиссимуса будет приветствовать звон церковных колоколов, а затем артиллерийский салют со стен Петропавловской крепости. Ожидание подобной встречи придавало сил больному полководцу.

И вот, на одном из дорожных перегонов, адъютант генералиссимуса вытащил дрожащими руками из кармана мундира императорский рескрипт и тихим голосом прочел:

«Господин Генералиссимус, князь Италийский, граф Суворов-Рымникский! Дошло до сведения моего, что во время командования Вами войсками моими за границею имели Вы при себе генерала, коего называли дежурным, вопреки всех моих установлений и высочайшего устава, то и, удивляясь оному, повелеваю Вам уведомить меня, что Вас понудило сие сделать. Павел».

После известия о царской немилости Суворову сразу стало хуже. Усилился кашель. Снова по всему телу высыпали болезненные пузыри.

Теплым апрельским вечером дормез Суворова прибыл в Стрельну. Александр Васильевич облачился в парадный мундир, надеясь, что здесь, по повелению Павла I, его встретит императорский флигель-адъютант. Однако царь отменил приказ. Полководца встречали толпы народа – крестьяне, горожане, чиновники, ремесленники и купцы. Здесь его ожидали родные – сын Аркадий, племянник Дмитрий Иванович Хвостов и князь Багратион. Осторожный статский советник Хвостов торопил дядюшку поскорее ехать домой, на набережную Крюкова канала, боялся, чтобы эту народную встречу не сочли за демонстрацию против императорской воли. Как столичный житель, он прекрасно знал вспышки царского гнева и их последствия. Лучше быстрее, в сумраке весеннего вечера проехать по опустевшим петербургским улицам до тихой Коломны, к дому № 23, где для Александра Васильевича уже были обустроены апартаменты с видом на набережную Крюкова канала, ибо праздничные комнаты, отведенные генералиссимусу в Зимнем дворце, по распоряжению Павла I отдали принцу Мекленбургскому. 20 апреля 1800 года в 10 часов вечера дормез с больным Суворовым медленно въехал в Коломну и остановился у дома вдовы полковника Фомина.

На следующий день по приезде Суворова в Петербург к нему на Крюков канал явился посланец царя. Александр Васильевич был настолько слаб, что уже не вставал с постели. Дмитрий Иванович Хвостов с перепуганным лицом вбежал в комнату дядюшки, скороговоркой сообщив о посетителе. Суворов был взволнован, его не покидала надежда, что Павел I опомнится и опала прекратится. Вошел князь Долгорукий и бесстрастным тоном сообщил волю государя: «Генералиссимусу князю Суворову впредь воспрещается посещать императорский дворец».

Через два дня по распоряжению Павла у Суворова отобрали даже адъютантов. «Полковник Кушников и подполковник барон Розен определены в полки Петербургского гарнизона», – сообщили «Петербургские ведомости» 25 апреля 1800 года.

Справедливо замечено, что падению того или иного значительного сановника или знаменитого военачальника обычно предшествовало усиление к нему внимания, высших знаков милости со стороны коварного и мстительного Павла I, которого Наполеон за лицемерие и скрытность окрестил «византийцем». Совсем еще недавно Павел I расточал благодарности и похвалы в адрес Суворова, осыпал его наградами и благодарностями. И вот теперь, вместо уже официально объявленной и опубликованной в столичных газетах программы его торжественной встречи как национального героя, – холодный, бездушный прием и сухой царский приказ, в котором недовольство суворовской армией, несправедливые, нелепые замечания о службе офицеров и солдат, резкое заявление о том, «сколь мало усердствовала армия Суворова в исполнении его, императора, воли и службы».

Чудовищно звучало это обвинение в адрес героических воинских подразделений, штурмовавших швейцарские горы, участвовавших в кровопролитных сражениях. Теперь оказалось, что в армии Суворова много упущений и даже строевой шаг мало сходен с таковым, предписанным воинским уставом.

Один из современников писал в своих воспоминаниях: «Суворов не приехал, а его заманили и привезли в Петербург. Что-то удерживало императора Павла I еще не бросить больного полководца в Петропавловскую крепость, а оставить в доме на Крюковом канале, для него приготовленном…».

Здесь, в доме вдовы полковника Фомина, старого больного солдата тяготило вынужденное бездействие, отсутствие привычного ритма жизни, обычной для него военной среды. Из последних сил он боролся за жизнь, обдумывал прожитые годы, пытался даже учить турецкий язык. На колесном кресле Суворова возили по комнатам, подвозили к окнам, и полководец с умилением разглядывал знакомые картины набережной старого канала, снующие по нему баржи и лодки, освещенные ярким солнечным светом арки здания Никольского рынка с гомонящей толпой разноголосого народа на противоположном берегу протоки.

Состояние здоровья генералиссимуса с каждым днем ухудшалось. Он неоднократно просил о встрече с царем, но тот прислал к нему на Крюков канал своего бывшего брадобрея, а ныне сиятельного графа Кутайсова.

Иван Павлович Кутайсов еще ребенком попал в плен при штурме русскими солдатами Бендер. Его оставили при великом князе Павле Петровиче камердинером и брадобреем. Ловкий и сметливый турчонок со временем сумел стать приближенным всесильного царя и кавалером всех российских орденов, включая даже орден Св. Андрея Первозванного. Во времена павловского царствования безродный турчонок-сирота становится сначала бароном, а затем влиятельным графом. Положение при дворе и покровительство императора принесли ему не только ордена и титулы, но и несметные богатства: он выгодно и дешево приобретал богатейшие поместья и дома. При этом, увешанный орденами и повязанный Андреевской лентой, новоявленный граф продолжал ловко и умело стричь и брить своего господина.

И. П. Кутайсов.

С трудом приподнявшись в постели, генералиссимус пристально посмотрел в лицо Кутайсова и понял, что этот визит царского любимца, одетого в красный мундир мальтийского ордена с голубой лентой через плечо, – еще один оскорбительный жест императора. Александр Васильевич с гневом спросил вошедшего к нему визитера о его чине, звании и служебном положении. Услышав в ответ от бывшего царского цирюльника, что тот теперь является обер-шталмейстером и графом, Суворов крикнул своему ординарцу Прохору: «Прошка! Взгляни на этого господина. Он был такой же холоп, как и ты. Вот видишь, куда он взлетел. Его к Суворову посылают! А ты пьешь как лошадь. Из тебя толку не выйдет!».

Кутайсов стоял краснее своего яркого мундира. Провожая его до кареты, Хвостов подобострастно лепетал, что, к сожалению, дядюшка слаб, никого не узнает и бредит. Усаживаясь в экипаж, сконфуженный Кутайсов лишь растерянно повторял: «Да, да, он бредит…».

Врачи поражались, как цепко держится жизнь в немощном теле старого полководца. Но болезнь брала верх. Когда генералиссимуса посетил П. И. Багратион, Александр Васильевич, периодически терявший сознание, все же узнал своего любимца и боевого генерала, участника Итало-швейцарского похода. Теперь любимый ученик Суворова был шефом лейб-гвардии Егерского полка и образцовым состоянием этого знаменитого воинского подразделения даже заслужил расположение Павла I.

П. И. Багратион.

В доме № 23 на набережной Крюкова канала тяжело больному генералиссимусу с запозданием вручили орден Св. Лазаря от короля Франции. В то время французское монархическое правительство находилось в Митаве (Елгава) в Латвии под защитой русского императора Павла I. Суворов спросил: «Так ли прочитали? Французский король должен быть в Париже, а не в Митаве».

Перед смертью Александр Васильевич подарил своему племяннику графу Хвостову богатую шпагу, поднесенную ему в дар жителями города Турина. Однако опечаленный родственник, естественно, не посмел принять боевую реликвию полководца.

6 мая 1800 года А. В. Суворов, человек, еще при жизни ставший легендой, скончался. При его кончине присутствовали сын Аркадий, Дмитрий Иванович Хвостов, племянница Аграфена Ивановна и ученик и соратник генералиссимуса князь Петр Багратион.

«Вчерась пополудни в 3 часа героя нашего не стало. Он с тою же твердостью встретил смерть, как и много раз встречал в сражениях», – писал поэт Г. Р. Державин 7 мая 1800 года бывшему адъютанту полководца И. О. Курису.

О кончине великого российского воина, военного теоретика, автора оригинальной системы воспитания и обучения войск, создателя приемов ведения боя, полководца, за всю свою ратную жизнь не проигравшего ни одного сражения, ни единым словом не обмолвились «Санкт-Петербургские ведомости». Павел I запретил публиковать известие о смерти военного гения России. Он также распорядился хоронить Суворова по церемониалу, установленному для фельдмаршалов, а не генералиссимусов, коим был Александр Васильевич.

После смерти полководца Военное ведомство даже не исключило его из послужных списков, боясь лишний раз напоминать Павлу I о Суворове. Архив Генерального штаба русской армии хранит последний документ, связанный со скончавшимся полководцем: «Генералиссимус граф Суворов-Рымницкий. Формулярный список генерала князя Суворова находится в книгах формуляров, собранных с 1774 по 1793 год при армии. Велено в списках не показывать, копия из Коллегии получена 9 марта 1800 года. Генералиссимусом пожалован по приказу от 28 октября 1799 года. Умер 6-го мая 1800 года. Приказа о нем не было».

Однако весть о смерти Суворова быстро распространилась по Петербургу, вызвав печаль и скорбь горожан. Г. Р. Державин писал в те траурные дни:

И славы гром, Как шум морей, как гул воздушных споров, Из дола в дол, с холма на холм, Из дебри в дебрь, от рода в род Прокатится, пройдет, Промчится, прозвучит И в вечность возвестит, Кто был Суворов…

Пять суток находилось набальзамированное тело прославленного полководца в комнате, где он скончался. Толпы народа запрудили набережную Крюкова канала – люди хотели проститься с Суворовым. Пробиться через толпу было невозможно.

Современник отмечал: «Не помню с кем, кажется, с батюшкой поехал я в карете, чтобы проститься с покойником, но мы не могли добраться до его дома на Крюковом канале. Все улицы были загромождены экипажами и народом. Не правительство, а Россия оплакивала Суворова».

У подъезда дома на часах стояли солдаты лейб-гвардии Преображенского полка, подполковником которого после Измаила являлся генералиссимус и форму которого он всегда надевал, приезжая в столицу.

Сын полководца – Аркадий Александрович – разослал приглашения на похороны отца. В них говорилось: «Действительный камергер, князь Италийский, граф Суворов с прискорбием духа сообщает о кончине родителя своего, генералиссимуса князя Италийского графа Суворова-Рымницкого, последовавшей сего мая 6-го дня во втором часу пополудни, и просит сего 12-го числа, в субботу, в 9 часов утра на вынос тела и на погребение того же дня в Александро-Невском монастыре».

За час до церемонии на квартире Д. И. Хвостова стали собираться те, кто должен был принять в ней участие. Комната, где находилось тело Суворова, была обита черным сукном. Гроб, покрытый малиновым бархатом с золотым генеральским позументом и золочеными кистями по углам, установили на высокий черный катафалк. Покойный был облачен в фельдмаршальский мундир с голубой лентой ордена Св. Андрея Первозванного. На восемнадцати табуретах, неподалеку от катафалка, разложили многочисленные боевые награды полководца, в том числе бриллиантовый бант и перо с буквой «К» (Кинбурн), шпагу, усыпанную бриллиантами, и фельдмаршальский жезл. Вынос тела состоялся в десять часов утра.

Историк Петербурга М. И. Пыляев, со слов генерала А. М. Лемана, рассказывает о сложностях, возникших во время выноса гроба полководца из квартиры дома на набережной Крюкова канала. «Гроб с телом Суворова никак не мог пройти в узкие двери старинной лестницы, долго бились с этим и, наконец, гроб опустили с балкона».

Адмирал А. С. Шишков.

С легкой руки М. И. Пыляева тогда же возникла легенда, что «император Павел все же прискакал к дому графа Хвостова на Крюковом канале и, якобы, нетерпеливо ожидал на набережной появления гроба с телом полководца, но, так и не дождавшись, уехал и уже потом, случайно, встретил останки Суворова на углу Малой Садовой и Невского проспекта». Об этом бытописателю рассказал управляющий домом графа Д. И. Хвостова.

Позже адмирал А. С. Шишков вспоминал: «Погребение Суворова, несмотря на желание похоронить его просто (из гвардейских частей в процессии участвовала только конная гвардия), было по великому стечению народа превеликолепное! Все улицы, по которым его везли, усеяны были народом. Все балконы и даже крыши домов заполнены печальными и плачущими зрителями».

Резко бросалось в глаза отсутствие в процессии придворных и знаменитых гвардейских полков: Преображенского, Семеновского, Измайловского.

«Гвардия устала после парада», – заявил Павел I, объясняя, почему он запретил гвардейцам участвовать в похоронах великого российского полководца. Сам царь также не присутствовал на похоронах А. В. Суворова, предпочтя этому очередной смотр гусар, лейб-казаков и вахтпарад.

Правда, на одном из перекрестков Садовой улицы похоронная процессия перегородила путь императору и его небольшой свите. Павел I вынужден был остановиться и даже снять шляпу. Его постепенно окружил народ, пришедший проводить генералиссимуса в последний путь. Его невольно теснила публика, желавшая лучше разглядеть похоронную процессию. К великому его неудовольствию, две женщины, не замечая всадника на коне, облокотились на стремена императора.

Благовещенская церковь Александро-Невской лавры.

Процессия свернула на Невский проспект и направилась к Александро-Невской лавре, а Павел I поскакал на очередной смотр.

За гробом полководца офицеры попарно несли на подушках многочисленные русские и иностранные «кавалерии» Суворова, фельдмаршальский жезл и усыпанную бриллиантами шпагу.

За ними шли хоры певчих, потом десятки иереев из ближайших монастырей, архимандриты и три епископа во главе с епископом Амвросием.

Оркестры полковой музыки играли печальные марши.

В воротах Александро-Невской лавры траурная колесница остановилась. Казалось, что установленный на колеснице над гробом великолепный, малинового бархата с золотым фигурным подзором (подвесной каймой) балдахин не пройдет под сводами ворот. Его уже собирались снять, когда ветеран и унтер-офицер лейб-гренадерского полка Зыбин вдруг крикнул: «Небось! Пройдет! Наш батюшка Суворов всюду проходил!» – и колесница, действительно, с трудом, но въехала в узкие монастырские ворота.

Мемориальная доска на доме № 23.

Великий сын России полководец А. В. Суворов покоится среди исторических погребений Благовещенской церкви, возведенной в 1723 году. Здесь хоронили членов царской семьи, сановников, крупных военных деятелей и представителей высшего дворянства. Над белой мраморной плитой с врезной металлической надписью «Здесь лежит Суворов» склоняются русские боевые знамена. В изголовье установлен бронзовый бюст полководца работы скульптора В. И. Демут-Малиновского. По нижнему краю бюста идут рельефные изображения орденов, которыми был награжден генералиссимус.

Если верить М. И. Пыляеву, «по преданию, эпитафию на могиле полководца сочинил сам Суворов, а по другим рассказам, ее подсказал Г. Р. Державин. Перед смертью Суворов якобы пожелал видеть маститого поэта. В разговоре с Державиным полководец, смеясь, спросил его: „Ну, какую же ты мне напишешь эпитафию?“ – „По-моему, – отвечал поэт, – слов много не нужно: Тут лежит Суворов!“ – „Помилуй Бог, как хорошо“, – в восторге сказал генералиссимус».

В 1950 году на доме № 23 по набережной Крюкова канала установили мемориальную доску по проекту архитектора И. И. Варакина: овальной формы, с мраморным барельефом над текстом и изображением мечей: древнерусского в ножнах и обнаженного с орденом на рукоятке. Барельеф полководца выполнен скульптором Н. В. Дадыкиным.

К сожалению, комната, в которой скончался генералиссимус, не сохранилась.

Дом № 23 на набережной Крюкова канала хранит также память об истории революционного подполья и деятельности В. И. Ленина.

Зимой 1895 года Ленин объединил в столице все марксистские рабочие кружки в общегородскую социал-демократическую организацию «Союз борьбы за освобождение рабочего класса». Издания «Союза борьбы» положили начало массовой рабочей социал-демократической печати в России. Большое значение придавалось выпуску листовок для рабочих и сбору материалов для них. Составители листовок, по рекомендации Ленина, тщательно изучали положение рабочих, условия их труда и жизни, а также требования к владельцам промышленных предприятий и правительству. Каждому пропагандисту вручили специальный вопросник, размноженный на гектографе.

Вначале техника издания листовок и прокламаций «Союза борьбы» была примитивной. Их даже нередко переписывали от руки, а в дальнейшем для их размножения стали использовать гектографы. Техническая база революционной организации значительно улучшилась после того, как Ленину удалось установить связь с подпольной типографией группы народовольцев, ставших на путь сближения с социал-демократами. В своем периодическом издании «Листок» они поддерживали марксистский взгляд на историю и приветствовали борьбу рабочего класса.

Типография была хорошо законспирирована. В феврале 1895 года она занимала квартиру № 13 в доме № 23 на набережной Крюкова канала. Здесь поселились братья Григорий и Михаил Тулуповы, якобы занимавшиеся слесарным и портняжным делом. Им удалось заменить старый деревянный печатный станок на новый металлический. Наборщик Николай Белов обучил братьев наборному делу.

11 ноября 1895 года группа народовольцев на общем собрании приняла решение печатать в нелегальной типографии главным образом литературу общедоступного агитационного характера. Тогда же между группой народовольцев и «Союзом борьбы» было заключено специальное соглашение об издании социал-демократической литературы. Ленин передал в законспирированную типографию на Крюковом канале свою брошюру о штрафах, выпущенную в ноябре 1895 года тиражом три тысячи экземпляров. Здесь же, в доме № 23, приступили к организации выпуска ленинской газеты «Рабочее дело». На Крюковом канале подпольная типография работала с февраля 1895 года по 20 мая 1896 года, а затем по конспиративным соображениям было решено перебросить ее на новое место – в дачный поселок Лахта под Петербургом. Для этого там сняли дачу для молодых «супругов» – членов народовольческой группы А. С. Белевского и Е. А. Прейс. Молодые дачники были веселыми и общительными. Их часто навещали друзья из города. Устраивались пирушки, пикники и прогулки на лодках по Финскому заливу. А в типографии в это время шла работа. Набором занимались Григорий Тулупов и Николай Белов. На брошюрах, в целях конспирации, указывали фиктивные выходные данные: «Херсон. Типография К. Н. Субботина, Екатерин, ул., д. Калинина, 1895 г. Продается во всех книжных магазинах Москвы и Санкт-Петербурга. Дозволено цензурою».

Однако, начиная с 6 февраля 1896 года, когда типография еще действовала на Крюковом канале, за ней организовали наблюдение филеры Охранного отделения. Операция по ее ликвидации состоялась 24 июня того же года. На даче в Лахте было обнаружено четыре пуда бумаги, бочонок краски, гранки наборов, отпечатанные брошюры «Царь-голод», «Летучий листок», незаконченная прокламация «Иван-Гвоздь» и находящаяся в наборе ленинская брошюра «О стачках». Это была одна из самых крупных подпольных типографий 1890-х годов: тираж ее изданий колебался от 500 до 3 тысяч экземпляров.

Если в доме № 23 на Крюковом канале нелегальная типография проработала почти полтора года, то в Лахте – всего около месяца. Тем не менее, в историю революционного подполья она вошла под названием «Лахтинской». Связь типографии с ленинским «Союзом борьбы за освобождение рабочего класса» осуществлялась через агентов «Искры» Л. М. Книпович, П. Ф. Куделли и других партийных функционеров. В составе «Группы народовольцев» в работе подпольной типографии на Крюковом канале, а затем и в Лахте, участвовали деятель российского революционного движения, публицист и критик М. С. Ольминский, историк и публицист П. Н. Лепешинский, сотрудник «Искры» Н. Л. Мещеряков и член петербургского «Союза борьбы» А. С. Шаповалов, ставшие впоследствии видными деятелями большевистской партии.

После разгрома типографии по ее делу привлекли 36 человек и в их числе заведующую складом печатной продукции учительницу М. Ф. Ветрову. Помещенная в одиночную камеру Трубецкого бастиона Петропавловской крепости, революционерка в знак протеста против тюремного режима облила себя керосином и подожгла. 12 февраля 1897 года М. Ф. Ветрова скончалась в тюремной больнице от обширных ожогов. 4 марта на площади перед Казанским собором состоялась многочисленная демонстрация молодежи и панихида по трагически погибшей революционерке – народнице. «Ветровская» демонстрация была разогнана полицией.

Соседствующий с «суворовским» двухэтажный дом № 25 на набережной Крюкова канала в 1890-х годах перестроили и несколько расширили. Проект наружной и внутренней перестройки старого здания подготовили военный инженер А. М. Вишняков и техник-архитектор М. А. Андреев.

Дом № 31. 2006 г.

За десять лет до очередной перестройки дома, в начале 1980-х годов, на задах старого особнячка построили современное здание бани. Новые Крюковские бани возвели на месте старых Усачевских, один из фасадов которых выходил в Усачев переулок (здесь находился знаменитый пивоваренный и водочный завод купца второй гильдии Усачева); в декабре 1952 года Усачев переулок переименовали в честь советского педагога и писателя А. С. Макаренко. Спроектированные известным архитектором А. И. Ковшаровым Крюковские бани прекрасно вписались в старинный ансамбль набережной канала.

Замыкает нечетную сторону набережной Крюкова канала угловой дом № 31/143, чем-то сходный со своим визави – домом № 28/141. Нынешний облик четырехэтажного жилого здания сформировался после двух серьезных переделок. В 1862 году архитектор Л. Ф. Фонтана и в 1878 году архитектор А. Р. Гешвенд спроектировали ряд надстроек, в значительной степени изменивших внешний вид особняка конца XVIII века.

Здесь, в месте слияния Крюкова канала с Фонтанкой, с переброшенного через протоку Смежного моста, внезапно открывается глубинная перспектива в сердце Большой Коломны с бесчисленными крышами домов и домишек на ее набережных, с галереями Никольского рынка, с блестящими на солнце золотыми куполами Николы Морского и его стройной прозрачной четырехъярусной колокольни. А с противоположной стороны развертывается многоплановая, не менее привлекательная панорама реки Фонтанки со снующими по реке лодками, мозаикой зданий по берегам и отчетливо видным в ясную погоду обгоревшим в недавнем пожаре куполом Троицкого собора, построенного архитектором Василием Стасовым для лейб-гвардии Измайловского полка.

За контурами рядовой коломенской застройки, силуэтами Никольского рынка и ажурной колокольни Никольского собора, за цепью переброшенных через Крюков канал мостов проступают черты давних, неоднозначных, а порой и драматических событий – части истории нашего Отечества. Знакомство с его прошлым позволяет нам совершенно иными глазами взглянуть на замечательные творения рук наших предков, оставивших нам в наследство этот прекрасный уголок старого Петербурга.

Проходят годы, неумолимое время стирает память о далеких эпохах, наполненных величайшими потрясениями и судьбоносными событиями. На фоне происходящих изменений, к сожалению, забываются многие важные детали, а вместе с ними бесследно уходят в Лету привычные когда-то картины.

М. В. Добужинский.

Почти три столетия радует жителей нашего города творение талантливых зодчих и русских мастеровых – ансамбль Крюкова канала, свидетель исторических событий и человеческих судеб. Его старые набережные излучают особое патриархальное очарование. Канал красив в разную погоду и любое время суток: ранним утром и на вечерней заре, при первой зимней изморози и под покровом первого чистого снега. Он умилительно нежен и печален под привычным осенним петербургским дождем. Но особенно привлекателен Крюков канал в период белых ночей – с мая до конца июня. В это время на его спокойных и умиротворенных набережных разливается некая особенная нежность, чистота и прозрачность, в свете которых сказочно вырисовываются силуэты знаменитых архитектурных ансамблей и перекинутых через протоку мостов.

А. П. Остроумова-Лебедева.

Тема Крюкова канала – одна из любимых в творчестве многих отечественных художников, сообща создавших своеобразный гимн этой старинной петровской протоке. Они рисовали здесь для себя, для своих настроений, подпав под обаяние уникальных исторических памятников, внешне таких простых и даже суровых, лишенных показной «красивости». Набережные Крюкова канала привлекали таких известных мастеров живописи, как М. В. Добужинский, А. П. Остроумова-Лебедева, А. Н. Бенуа и многие другие.

Среди множества полотен, рисунков, гравюр мне хотелось бы выделить работы художника Ярослава Крестовского – внука писателя Всеволода Владимировича Крестовского, автора книги «Петербургские трущобы» и сына скульптора Игоря Крестовского.

Крюков канал. Художница А. П. Остроумова-Лебедева.

Ярослав Игоревич Крестовский относился к группе художников, получивших название «шестидесятники», в соответствии со временем их появления в художественной жизни России. Это был период внедрения лирики в физику и метафизики в музыку. Художники, и в их числе Ярослав Крестовский, составляющие неотъемлемую часть культуры 1960-х годов, блеснув своим творчеством на выставках, сегодня остаются забытыми в ожидании грядущего бессмертия после смерти.

Я. И. Крестовский в своей мастерской. Зима 1973/74 гг.

Я. И. Крестовский – один из бесспорно талантливых пейзажистов своего времени. Его любимой темой были виды Ленинграда, особенно Коломны и набережной Крюкова канала. Ему было отпущено всего двадцать лет творчества: последняя работа датирована 1977 годом, когда единственный глаз мастера отказался видеть и зрительная связь с миром прекратилась. «Тревожная белая ночь», написанная уже почти слепым художником, поражает своей динамикой, колоритом и настроением. О ней автор писал: «Это последний год, в котором мне судьба разрешила работать. В этой картине тишина, та же колокольня архитектора Чевакинского, только через Садовую, вся колокольня не вошла, верх ее снят. Крюков канал, уходящая набережная, там перекресток канала Грибоедова и Крюкова канала. Другая перспектива на церковь, где я работал. И густые, густые тополя, растущие на той стороне канала, макушки которых шевелит несильный ветер. По небу плывут довольно рваные, чуть озаренные теплым светом облака, возможно, они создают тревожное настроение. И сонный буксир плывет на нас по Крюкову каналу. Мне было тревожно на душе, я тогда тяжело начал болеть… все, кто видел картину, говорят, что в ней действительно есть тревога, беспокойство, неустроенность, несмотря на ту тишину, которая там нарисована. Это какие-то два настроения – тишина старых кварталов и какие-то тревоги. Картина написана экспрессивно, всего лишь за два сеанса. Находится она в музее города Ленинграда».

На другой картине 1977 года также изображена перспектива Крюкова канала с барочной колокольней Никольского собора. Художник писал ее с другого берега Фонтанки. Видны двухэтажные особнячки на набережной Крюкова канала и среди них дом, в котором скончался А. В. Суворов. Пейзаж пронизан тишиной, покоем и морозом. По словам самого художника, в этой картине он хотел «поэтизировать» место впадения Крюкова канала в Фонтанку, которое считал одним из красивейших в Ленинграде.

Литература.

Абелева Т. П. По рекам и каналам Ленинграда. Л., 1986.

Алянский Ю. Л. Веселящийся Петербург. СПб., 1994.

Алянский Ю. Л. Увеселительные заведения старого Петербурга. СПб., 2003.

Андреева В. Г. Первые художники Петербурга. Л., 1984.

Антонов Б. И. Мосты Санкт-Петербурга. СПб., 2002.

Анциферов Н. П. Непостижимый город. Л., 1991.

Афанасьев В. В. Жуковский. М., 1986.

Беренбаум И. E., Костылева Н. А. Книжный Петербург – Ленинград. Л., 1986.

Бенуа А. Н. Мои воспоминания. М., 1993.

Бройтман Л. И., Краснова Е. И. Большая Морская. СПб., 1997.

Бунатян Г. Г., Чарная М. Г. Прогулки по рекам и каналам Санкт-Петербурга. СПб., 2004.

Васильев Б. Л. Памятники русского зодчества XVIII века // Архитектура и строительство Ленинграда. 1952. № 18.

Васильев Б. Л. Малые реки и каналы исторического центра Санкт-Петербурга // Петербургские чтения-96. СПб., 2003.

Гордин А. М., Гордин М. А. Путешествие в Пушкинский Петербург. Л., 1983.

Глинка Н. И. «Строгий стройный вид…». М., 1992.

Голь H. М. Первоначальствующие лица. СПб., 2001.

Гроссман Л. Я. Пушкин в театральных креслах. СПб., 2005.

Даринский А. В. География Ленинграда. Л., 1982.

Длуголенский Я. Н. Военно-гражданская и полицейская власть Санкт-Петербурга. СПб., 2001.

Длужневская Г. В. Утраченные храмы Петербурга. СПб., 2003. Добужинский М. В. Воспоминания. М., 1987.

Елагин М. Г. Художник Федор Стравинский // Наше наследие. 1993. № 26.

Зуев Г. И. Дома и люди Офицерской улицы. СПб., 2003.

Зуев Г. И. Вдоль канала Грибоедова. СПб., 2006.

Зуев Г. И. «Повелением Екатерины Вторыя» // Нева. 2002. № 5.

Иванов А. Ю. У старого верстового столба. СПб., 1992.

Исакова Е. В., Шкаровский М. В. Никольский Морской собор и другие морские храмы Санкт-Петербурга. СПб., 2003.

Исаченко В. Г. По малым рекам и каналам Санкт-Петербурга. Л., 2004.

Калинин Б. H., Юревич П. П. Памятники и мемориальные доски Ленинграда. Л., 1979.

Канн П. Я. Площадь Труда. Л., 1981.

Канн П. Я. Прогулки по Петербургу. СПб., 1994.

Кибальник С. А. Афинская звезда. Л., 1989.

Кибальник С. А. Белые ночи. Л., 1989.

Кошевая Л. Е. Петербургские встречи Пушкина. Л., 1987.

Крестовский В. В. Петербургские трущобы. СПб., 1993.

Кусков Н. Крюков канал // Блокнот агитатора. 1963. № 17.

Мавродин В. В. Основание Петербурга. Л., 1983.

Микитич Л. Д. Литературный Петербург, Петроград. М., 1991.

Направник В. Э. Э. Ф. Направник и его современники. Л., 1991.

Нетунахина Г. Д. Музей городской скульптуры. Л., 1981.

Николаева Т. И. Театральная площадь. Л., 1984.

Памятники архитектуры Ленинграда. Л., 1969.

Лунин А. Л. Архитектурные памятники Петербурга. Л., 1981.

Пыляев М. И. Старый Петербург. СПб., 1889.

Раковский Л. И. Генералиссимус Суворов. Л., 1987.

Селезнев Ю. И. Достоевский. М., 1985.

Синдаловский Н. А. Мифология Петербурга. СПб., 2002.

Синюхаев Б. Г. Садовая улица. Л., 1974.

Степанов Н. Л. Крылов. М., 1963.

Суслов В. Я. А. П. Остроумова-Лебедева. Л., 1967.

Суслов В. Н. Рассказы о Ленинграде. Л., 1988.

Талепоровски В. Русские архитекторы. М.; Л., 1953.

Тихвинская Л. И. Кабаре и театры миниатюр в России 1908–1917. М., 1995.

Файнштейн М. Легенды старого Петербурга. М., 1992.

Фрайкопф Г. Белая магия Я. Крестовского. СПб., 1996.

Фрайкопф Г. «Одиннадцать», или созвездие Тацкита. СПб., 1996.

Штакельберг Л. Л. Пасынки поздней империи // Звезда. 1996. № 5.

Янковский М. О. Шаляпин. Л., 1972.

Автор и издательство благодарят Дмитрия Цветнова за предоставленные фотографии современных видов Крюкова канала.

Примечания.

1.

Лантернин – в церковной архитектуре барабан, несущий купол (Прим. авт.).