Амундсен II.

Во второй раз Руалд Амундсен пришел к Нансену в 1907 году. Пришел с просьбой, чтобы тот разрешил ему воспользоваться «Фрамом». Амундсен вернулся из Северо-Западного прохода, он уже не был безвестным штурманом, но все же в мечтах и воображении соотечественников отнюдь не стоял вровень с великим метром. Теперь он по примеру своего предшественника задумал совершить дрейф через Северный Ледовитый океан и попытаться достигнуть полюса. План этот выглядел плагиатом. Нансен ответил, что ему необходимо поразмыслить.

За несколько лет до того два человека зимовали в двойном спальном мешке на Земле Франца-Иосифа. Их окружали щелеватые каменные стены, над крышей по неделям бушевали штормы, ели они моржовое мясо, и у каждого было по одной рубашке, которую они вывернули наизнанку, когда наступил сочельник. Нансен — великан духа и правдолюбия, по мнению людей и в собственных глазах, возможно, единственный человек, выдержавший единоборство с полярной ночью без ущерба для психики. Ялмар Юхансен[11] — мастер в преодолении ледяной пустыни, твердый как камень, несокрушимый, но лишенный качеств большого руководителя, зато критически относящийся ко всяким руководителям, кроме одного — Нансена.

Когда один поворачивается в спальном мешке, второй тоже должен повернуться; один приноравливает свой вдох к выдоху другого. Это требует от обоих строгой самодисциплины и взаимного уважения. Когда один спит, другому следует делать то же; когда один, борясь со скукой, способной доконать человека, говорит, другой обязан заставить себя слушать, нравится это ему или нет. Перед нами два человека, идеально соответствующие друг другу. Оба умные, один заражен рефлексией, другой простодушен, звезд с неба не хватает, но предельно честен и способен на собачью преданность своему хозяину — если хозяин того достоин.

Здесь, в домике на Земле Франца-Иосифа, Нансен во всех подробностях продумывает будущую экспедицию к Южному полюсу, которая должна была стать кульминацией его жизни исследователя. Мы не знаем, собирался ли он взять с собой Юхансена. Мы вправе предполагать, что собирался. Впечатляющая самозащита великана от хандры в полярной ночи: планировать новую экспедицию в такой же ночи, но предельно далеко от точки земного шара, где он находится сейчас.

Затем оба возвратились на материк.

Нансен поразмыслил насчет «Фрама» и решил отказать Амундсену. Помимо всего прочего, немало сил было вложено им в политические маневры, увенчанные расторжением шведско-норвежской унии в 1905 году. Да и годы брали свое. Если и впрямь думать об экспедиции на юг, следовало поторапливаться.

Амундсен уже пришел. Нансен спускается со второго этажа с твердым намерением произнести горькое «нет».

Но в доме есть еще один человек — его жена Ева. Мы успеваем разглядеть ее; похоже, она уже больна: вскоре она умрет. Ева выглядывает из своей комнаты и говорит:

— Я знаю, что ты задумал.

Вероятно, эти слова означали упрек ему, супругу. Они подолгу находились в разлуке. Можно также истолковать их как половинчатое одобрение: «Ты принял решение? Поступай, как считаешь нужным». Слова жены отдаются в его душе уколами, которые склоняют его в противоположную сторону. Решение было принято. Но оно явно держалось на волоске. Готовый совершить поступок, он вместе с тем чувствовал, что это может обернуться проступком против нее.

Амундсен получает «Фрам».

Поглядим сейчас на знаменитого штурмана — спина изогнута в поклоне, голова чуть поднята, в глазах что-то собачье, возможно, кончик языка высунулся наружу. Нансен встал с кресла. Сдерживая раздражение, говорит начистоту:

— Я собирался на юг! А тут вы с вашими планами! Разумеется, вы вправе идти на север! Но я уступаю вашему желанию ради другого человека. На севере столько еще неоткрытого. Знайте, однако: с горечью в душе я отдаю вам «Фрам». Он пригодился бы мне самому…

Амундсен выпрямляется, почтительно благодарит и уходит. Он не из тех, кого тормозят чувства другого человека. В тот же день начинает планировать экспедицию к Северному полюсу.

Планы доводятся до сведения общественности, парламент ассигнует средства, поступают частные пожертвования. В основном Амундсен предполагает следовать по пути Фридтьофа Нансена. В это время телеграф извещает, что доктор Кук достиг Северного полюса.

Гений Руалда Амундсена был неотделим от его честолюбия. Мы можем представить себе его в момент, когда приходят газеты с известием о покорении Северного полюса Куком. Сокрушительный удар. Все пошло прахом. Наверно, у него перехватило дыхание, он отбросил газету, топтал ее ногами, снова поднял, плюнул на нее и вытер, прежде чем снова прочесть: доктор Кук дошел до полюса.

Вероятно, Амундсен сразу сообразил, что это может быть правдой, а может и нет. Но что подумает мир, если он направится к полюсу, утверждая, что его старый друг, доктор Кук, солгал? Возможно, по щекам его текли слезы. Возненавидев весь свет, он бросился на кровать, чертыхался, даже подумывал о самоубийстве.

Но тут же он понимает: «Ты должен скрыть свои мысли».

Не подавай виду, даже если тебе хочется, чтобы это оказалось обманом. Он берет себя в руки. Душа и нервы, лицо и сердце, руки и ноги — все должно быть в норме. Выходит, встреченный журналистами. Говорит, что всецело верит в истинность полученного известия:

— Мой добрый друг доктор Кук покорил Северный полюс. Я поздравляю его.

Но тут приходит новая телеграмма: американец Роберт Эдвин Пири тоже утверждает, что дошел до Северного полюса.

Пири обвиняет Кука во лжи. Кук, улыбаясь, стоит на своем. Амундсен публично поклонился одному герою, он не может сразу после этого раскланиваться перед другим. Ему совершенно ясно: пусть даже удастся разоблачить одного, обоих разоблачить невозможно.

Теперь на земном шаре остается лишь одна точка, на которую не ступала нога человека.

И его осеняет идея.

Он останавливается на ходу, озирается, быстро проводит рукой по макушке. Идея настолько смелая, что его охватывает дрожь. Он пробует отстранить ее, но по нахлынувшему чувству радости понимает, что к нему возвращаются силы и жажда жизни. Но — молчок. Никому, ни за что ни слова.

Да-да, молчок: в Англии планируют экспедицию. У них нет никакой монополии. Но если я проговорюсь, дойдет до газет, и поход на юг может оказаться невозможным из-за наших близких отношений с англичанами. Шеклтон ведь пробился достаточно далеко? Теперь туда собирается Скотт. Покоритель Северо-Западного прохода сжимает руками голову. В ней все гудит. Он невротик, но умеет владеть собой.

Он встречает свою Тень, брата Леона. Они обсуждают проблему. Руалд открывает Тени свои замыслы. Тень — единственный, кому он всецело доверяет. Они вместе ходили в тот памятный горный поход. Знают слабости друг друга, знают про честолюбие, не ведающее преград. Тень умнее своего брата Руалда, однако лишен его смелости. Он не избранник, но возмещает это тем, что умеет быть незаменимым в редких, особых случаях.

Примечательная картина: двое в гостиничном номере, две пары сверкающих глаз в полумраке. Из опасения, что кто-нибудь услышит, они не смеют говорить громко. Первые наброски на бумаге. Лихорадочный поиск карт — как добыть карты Антарктиды? Нам необходимы карты. Не покажется это подозрительным, если мы пойдем в магазин и купим карту? Ты ведь знаком с тем районом, ходил туда на «Бельжике»? У англичан нет монополии.

Но — молчок.

Если получится — нам все простят.

Не получится — будет полный крах, тебя осудят как бесчестного человека. Я, Тень, смогу уйти в тень. Тебе придется стоять на виду с клеймом бесчестия. Ты ставишь на карту все. Ты должен либо быть первым, либо умереть.

Вот когда нам является масштаб и характер гения Амундсена. Это самый рискованный и смелый шаг в его жизни. Не то, что он достиг полюса, а что втайне перекроил свои планы, заменил север югом. Дело тут не в морали. А в том, чтобы пожелать и воплотить желание в жизнь.

Он побеждает потому, что масштаб его личности позволяет принять масштабное решение.

За его спиной стоит с суровым видом Тень. Ощутил ли на какое-то мгновение покоритель Северо-Западного прохода, как на него повеяло холодком от старшего брата? Сметливого брата, который все понимает, но не избран что-либо совершить? Впоследствии v них произошел разлад.

Руалд обманывает Нансена.

Он обманывает парламент.

Обманывает общественность и всех жертвователей.

Он знает: придет на полюс первым — его оправдают. И опозорят, ославят, если он не будет первым в точке, где никто еще не бывал и где людям нечего делать.

* * *

Амундсен решает поместить свою зимнюю базу на шельфовом леднике в Китовой бухте[12] в море Росса. Если Скотт высадится там, где зимовала экспедиция «Дискавери», Амундсен окажется ближе него к полюсу на целый градус, или на сто десять километров.

Когда Шеклтон в 1908 году подошел к ледовому барьеру в Китовой бухте, его встретило устрашающее зрелище. Огромные льдины, откалываясь от барьера, вставали на дыбы и разбивались вдребезги. Из каши обломков вздымались новые льдины, барьер громыхал, солнечный луч, прорвавшись сквозь тучи, озарял причудливые ледовые образования, которые тут же исчезали в туманной пелене. И корабль с испуганными людьми — соринка в полынье — поспешно повернул кругом, чтобы пробиться к материку у мыса Хат-Пойнт.

Амундсен знает об этом. Перед нами пример его независимости и отваги: взяв карту, перед отплытием он изучает ее в одиночестве, не спешит с решением, это не в его натуре, медленно, после многочасовых одиноких прогулок, когда мысли перемалывают проблему, как волны перемалывают льдины, созревает его план — именно в Китовой бухте, на шельфовом леднике в море Росса, разобьет он лагерь и перезимует.

На первый взгляд, безумный план. Но у него есть контраргументы, которые он мысленно предъявляет неизбежным критикам. Если бы Шеклтон вошел в Китовую бухту днем позже или одной ночью раньше?.. Вели бы себя море и льды так же бурно? Нет ли признаков, указывающих на… И он отыскивает доводы в давних отчетах, тщательно анализирует собственный опыт, наблюдения над ледовой обстановкой в тот раз, когда он ходил на юг на «Бельжике», прислушивается, наконец, к голосу своего инстинкта.

Нет ли признаков того, что Китовая бухта неглубока, что где-то внутри нее подо льдом скрываются островки? Наверно, там есть шхеры, цементирующие лед, делающие его сравнительно прочным? Пусть море иногда беснуется в гневе, как укрощенный великан. Но вообще-то экспедиция может спокойно зимовать на льду?

Наверно — и если это получится, его ждет похвала. Не получится — вряд ли критика дойдет до него. Да, он рискует жизнью, и не только своей, но ведь на то и жизнь, чтобы рисковать ею? Если его что и заботило, то можно выразить это так: пусть погибнут все либо никто.

Итак, он решает устроить зимовье на льду Китовой бухты. Твердо, не отступая ни на вершок, стоит на этом решении, без колебаний осуществляет свой план. Но никому не говорит о своих мыслях по этому поводу.

Не говорит даже членам экспедиции. Пусть тревоги останутся уделом одного человека.

Между тем в Христианию приезжает Скотт. Он молодожен и привез Кэтлин с собой. Она прекрасно одета и не скупится на приветливость; подчеркнуто гордится своим мужем; женщина с выдающимися данными — внутренними и внешними. Достаточно умная, наделенная тонким вкусом, но готовая забыть об этом во имя тактических соображений. Нансен любуется ею. Он человек высокой культуры. Ему довелось быть посланником в Лондоне, и он прекрасно знает английские нравы и обычаи. Умеет поцеловать ручку и выразительно поднять одну бровь, а то и обе, коли есть в том прок. К тому же он обходителен, как всегда, и, как всегда, услужлив. Скотт носит соломенную шляпу. Он не такой робкий, как при их первой встрече. Однако дистанция сохранилась. По-прежнему Нансен мэтр, а он ученик. Эти роли отлично устраивают обоих, особенно Нансена. Они отправляются в город и знакомятся с санями, вновь обсуждают проблему лыж. Старший охотно делится своим богатым опытом, супруга щебечет, супруг вежливо кланяется. У всех троих радостное настроение. Один из них отправится на Южный полюс и погибнет.

Скотт теперь увлечен идеей моторных саней. Это новое изобретение, управляться с ними не просто. Скотту следовало бы знать, что редко новинки оправдывают себя сразу. Первое испытание практикой дает опыт, но не обязательно приносит победу. Если мне нужно приобрести опыт, я беру сани. Если рассчитываю покорить полюс, лучше оставить их дома.

Он взял сани и приобрел опыт.

Нансен спрашивает:

— Собаки или лошади, мистер Скотт?

— Господин Нансен, как раз об этом спорят ученые мужи у меня дома, в Англии.

Скотт задумал проехать в глубь Норвегии, чтобы найти снег для испытания саней.

— Но прежде всего, господин Нансен, мой супруг и я очень хотели бы встретить этого… как его фамилия? Покорителя Северо-Западного прохода?

— Я согласен с тобой, Кэтлин. Нам следует повидаться с ним. Он ведь собирается на Северный полюс?

— Вы подразумеваете господина Амундсена, миссис? Я попрошу своего секретаря позвонить ему.

Секретарь звонит снова и снова. Занято.

А если не занято, чей-то голос отвечает, что Амундсен на прогулке, Амундсен отправился в город, Амундсен в море, его нет дома.

В загородном доме в Оппегорде, который теперь купил Амундсен, хозяин отдал распоряжение. Он стоит в сторонке, трубку не берет — «Я вышел!» — твердо намерен добиться своего, чего бы это ни стоило. Напряженное лицо, скованные мышцы, бегающие глаза, хмурый взгляд.

— Как жаль, что нам не удалось с ним встретиться, господин Нансен. Он ведь собирается на Северный полюс?..

Они так никогда и не встретились.

В саду Амундсена в Оппегорде строится домик. Разборный домик, который предполагается взять с собой в плавание на север. Говорилось, что он предназначен для наблюдательного поста. Странно: постройка довольно большая, способная вместить много людей, и никто, знакомый с северными льдами, не мог взять в толк, зачем он там нужен. Но сборка шла быстро и ладно, Амундсен умел находить ухватистых людей, с которыми мог сотрудничать. Он нанял молодого плотника по имени Ёрген Стюбберюд. Ёрген искусно обращался с инструментом и был наделен способностью почитать своего работодателя, обеспечившей ему и после много радостей в жизни. Амундсен был идеальный работодатель. Как он пекся о бесхитростном Ёргене — оказывал знаки внимания, хвалил его труд, помогал сам, когда надо, чуть ли не провидчески угадывая, как говорить и вести себя с таким честным и добрым человеком.

Сюда же прибыл Ялмар Юхансен. Его рекомендовал в экспедицию Фридтьоф Нансен. Амундсену ничего не оставалось, кроме как согласиться. И вот они встретились. Оба опытные полярники; Юхансен более опытный. Что там говорить: перед лыжным переходом в Арктике бледнеют любые другие полярные экспедиции. Амундсен силен физически; Юхансен еще сильнее. Оба хорошие лыжники. Время покажет, что Юхансен и тут лучше. Оба с практической хваткой и с фантастической способностью к выживанию, когда все поставлено на карту. Оба уверены в своих возможностях. Один — незаурядный руководитель, когда ему предоставлена возможность отбирать людей по своему вкусу. Но крутой, негибкий и неподатливый в отношениях с людьми, которые недостаточно преклоняются перед ним. Юхансен способен преклоняться. Если объект того стоит. Он знает только одного человека, достойного его преклонения. Этот человек не Амундсен.

Кроме того: ледовые пустыни Арктики даже на Юхансена наложили свою печать. Не сокрушили его, но и не миловали, оставили шрамы на душе. Возвращение на родину из экспедиции с Нансеном для него было праздником. Он не совсем тот, что прежде. А впрочем, такой же сноровистый, такой же сильный гимнаст из Шиена, и теперь может пройтись колесом под аплодисменты зрителей. Не боится трудных испытаний. Но какие там трудные испытания в Оппегорде?

Сплошь серые будни, так с какой стати ему преклоняться перед человеком, заметно уступающим тому, перед кем он преклонялся? Притворство чуждо его натуре.

Они встречаются в один ничем не примечательный день. И сразу проникаются неприязнью друг к другу.

Авторитет Нансена сочетался с душевностью.

Авторитет Амундсена — с сухостью.

Покоритель Северо-Западного прохода так никогда и не подружился с полярником, зимовавшим на Земле Франца-Иосифа.

Зато с собаками Амундсен на «ты». Они уже доставлены в Кристиансанд в количестве 97 штук. У Амундсена повсюду контакты, он использует их, сочетая обаяние и ловкость, нахрап и энергию. Собаки — гренландские лайки, тщательно отобранные через знакомых в Копенгагене, упитанные, но не жирные, и попадают они к хозяину, который умеет быть и мягким, и жестким.

Он знает толк в собаках. Видно, это врожденный дар, он ведь не рос с собаками. Они понимают его своим глубоким, затаенным разумом. Он излучает твердость и дружелюбие, челюсти незнакомого пса его не пугают. Энергично чешет их за ухом, катает по земле, поднимает за загривок и отпускает, не слишком щедр на лакомства, подразнит, прежде чем милостиво угостит. Тщательно осматривает каждого пса. Щупает костяк, мышцы спины, быстро запоминает приметы, держит в уме клички всех девяноста семи. Однако так же быстро и жестко прикидывает: вы будете есть друг друга. И мы будем вас есть. Почему бы человеку не есть собачину?

В руках у него плетка, которой он бьет строптивых.

Одной из проблем Скотта было сострадание к животным, используемым во льдах. Это не помешало ему их использовать. Но сознание того, что он поступает дурно, давило на него тяжелым бременем.

Амундсен день и ночь работает над снаряжением. Конструирует сапог, напоминающий лодку. Сапог тверд и мягок одновременно, оба качества необходимы. Нога, говорит Амундсен, обута с утра до вечера. Трудно сделать что-то, если она начинает мерзнуть. Ты скоро утратишь контакт с ней. Замерзнув, ступня становится как бы отдельным существом, лишенным чувствительности. Чтобы этого не случилось, она нуждается в просторе. Сапог должен быть мягким, но лыжное крепление требует твердой обуви. В этом заключается проблема. Отношения между обувью и ногой решают успех или провал экспедиции. Он разрабатывает проблему теоретически, возводя ее в ранг философии. После чего находит сапожника, способного воплотить разработку в жизнь.

Затем он берется за проблему подштанников, достаточно широких сзади. Если в спину человека будет дуть штормовой ветер, вопрос победы или провала будет зависеть от правильной конструкции подштанников. Их надобно сшить из подходящего материала. Военно-морское ведомство выделяет ему две сотни старых шерстяных одеял. Они подходят для подштанников, но найдется ли мастер, готовый взяться за столь малопочтенную работу? Он сам идет к портному и пускает в ход актерский талант, который тоже ему присущ, и пусть не очень часто, но все-таки находит применение. Беспардонная ложь вкупе с простонародным юмором и обаятельной улыбкой — и вот уже портной растаял. Смотрите — импортный материал! Пощупайте, какая выделка, посмотрите на цвет, уверен — такой мастер, как вы, шутя справится с работой. Вы когда-нибудь задумывались, как важны для героя просторные подштанники во время шторма?..

Здесь есть женщины?

Нет, ну так вот… Сами понимаете, мужчина есть мужчина, с положенным ему, слава богу, прибором, хе-хе. Но не дай бог его застудить.

Здесь, в подштанниках, кроется дорога к полюсу.

Хе-хе.

Выходит, ухмыляясь, — и злясь. Нуждаясь в человеке, с которым можно отвести душу. Для этого годится только один человек — брат Леон.

Идет к нему.

Руки дрожат, он стоит перед Тенью, ища утешения, они выпивают по рюмочке коньяку.

Но в душе у Руалда зреет неприязнь. Наступит день, когда она прорвется наружу.

Тень непогрешима. Она послушно следует за хозяином. Она слишком много знает.

* * *

«Фрам» в океане был не ахти какое зрелище. Корыто, да и только, позорище на фоне более благородных судов. «Фрам» принимал волну, точно обрубок доски; посмотреть, так ни за что не выстоит, но с доской его объединяла непотопляемость. Знай идет, покачиваясь, с небольшими парусами и с мотором, тихо похрапывающим подобно старому дядюшке-пропойце, задремавшему после плотного обеда. Этакий плавучий табор с грузом необычного снаряжения и столь же необычной командой. Судно торопилось на юг. Обогнуть мыс Горн, потом — на север, через Тихий океан к Берингову проливу. Так говорилось. Только один человек на борту знал правду, а он помалкивал. Один он знал истинную причину спешки. Требовалось раньше Скотта прийти в Китовую бухту. Амундсена вдруг осенило: «Что, если Скотт тоже захочет разбить там свой зимний лагерь, чтобы быть поближе к полюсу?».

Начальник экспедиции обряжает свое лицо в приветливую улыбку. Она будто штора, подвешенная на булавках, в любую минуту может оборваться. По ночам он в своей тесной каюте точно зверь в клетке; порой выскакивает на палубу, спотыкаясь о собак. Команда ничего не знает, он обманул ее. Люди наняты для рассчитанного на несколько лет плавания в северных льдах. Суровые мужчины подписали строгие контракты. Держали ручку так, словно то была лыжная палка. В контракте они заверяют, что последуют за Амундсеном, будут повиноваться Амундсену, подчиняться Амундсену. Но ведь это при условии, что поименованный Амундсен сказал им правду? Чего он не сделал.

Он зверь в клетке и усердно помогает команде во всех работах. Начальник не гнушается никакого дела. Кто-то смывает с палубы собачий кал. Тотчас начальник присоединяется к нему. Он это умеет — скользить по палубе в резиновых сапогах, споласкивая доски так, что сапоги становятся такими же грязными, как палуба. Еще один способ завоевывать приверженцев. В то же время он чем-то отталкивает от себя и сам об этом знает.

Впрочем, на борту есть еще один человек, которому теперь известно, куда идет судно. Фамилия капитана — Нильсен. Он моряк, далек от философских высот. Твердо стоит на палубе и не спотыкается ни о собственный каблук, ни о свои воззрения. Амундсен скоро уразумел, что Нильсену следует знать все. Играть в молчанку со шкипером негоже. Обманывать шкипера на борту судна, где он хозяин, неприлично. А потому — разговор с глазу на глаз. Сперва твердое рукопожатие, затем несколько коротких слов:

— Понимаете, Нильсен… Я ведь могу на вас положиться?.. Вы понимаете, что я подразумеваю?..

Нильсен кивает, хотя ничего не понял и не знает, что наполовину уже куплен. А начальник экспедиции вдруг наклоняется над столом — герой севера и юга, человек, о котором кричали газеты, глаза словно шилья, и в то же время он ухитряется изобразить нужду в поддержке:

— Нильсен! Вы можете хранить тайну?..

— Конечно!

— Тогда я вам расскажу все.

И вот — он тщательно подготовился — из бумажника извлекается написанный загодя документ. Нильсен ставит свою подпись. Он будет нем как могила. И его посвящают во все.

Посреди Атлантики, не сказав Нильсену, что другие тоже будут посвящены в их тайный план, начальник продолжает наступление на тех, кто может забить отбой, когда ему вскоре придется выложить правду. На борту есть два лейтенанта, Ертсен и Престрюд. Умный начальник не станет держать в неведении лейтенанта. Хитрый начальник заводит разговор наедине сперва с одним лейтенантом, говорит: «Об этом известно только капитану и мне, а теперь и вам, ведь я могу положиться на вас, Престрюд? Подпишете?».

На очереди второй лейтенант. Может ли он отказаться, когда первый уже обещал помалкивать? Теперь остается команда.

От собачьего воя на «Фраме» ад кромешный. На борту судна 97 собак. Они привязаны повсюду, гадят всюду, люди спотыкаются о псов, чешут уши псам, нянчат псов, сидят на псах; в зоне пассата, ища на палубе спасения от жары, спят на псах. Но эскимосских лаек отличает склонность выть в унисон. Какая-то одна запевает, однако найти, какая именно, почти невозможно. Тайный запевала избран на эту роль самим всевышним, и голос у него такой, что горы дрожат и шторм пристыженно затихает. Вот он начал. Ему вторят остальные. То прибывая, то убывая в силе, хор собачьих голосов перебирает все ноты гаммы, с могучей силой разносится над океаном, и судно подставляет палубу зыби, дрожа и кренясь от давления звуковых волн. Вот кто-то выскочил из каюты. Он чертыхается. За ним появился другой, пинает первую попавшуюся собаку. Но это не та собака, не заводила, та сейчас предусмотрительно помалкивает. Зато остальные девяносто шесть удваивают мощность, посылая свои голоса к звездному небу. Еще двое появляются на палубе, сжимая кулаки. Один из них в деревянных башмаках. Он снимает башмак, целится. Промахивается, башмак летит за борт, и хозяин башмака обнаруживает, что стоящий рядом товарищ смеется. Затрещину ему! Но это уже чересчур. Еще секунда, и начнется потасовка. Тут вмешивается шкипер. Каким-то чудом его рыканье прорывается в паузу, когда собачий хор переводит дух, чтобы тотчас продолжить концерт. Взамен драки между людьми начинается потасовка с собаками. И пошла баталия, на одного человека приходится шесть, восемь, десять собак. Но псы продолжают выть. И «Фрам» ковыляет через океан, подгоняемый слабым бризом с правого борта и старомодным маленьким храбрым мотором, что похрапывает, точно добрый дядюшка, который задремал, пропустив в рождественский вечер три лишних стаканчика.

Внезапно псы смолкают.

Кругом — собачий кал. Псы постарались под собственную музыку. Все наверх — споласкивать палубу.

Познакомимся поближе с одним из членов команды. Он никогда еще не плавал в море. Сейчас его одолевает морская болезнь. Житель глухой долины Моргедал, он мало что повидал за ее пределами. Он лучший лыжник в мире. Его возили в Париж. Он соревновался на лыжах во Франции; кто-то объяснил ему, что это за страна. Он выиграл гонку. На вокзале в Гамбурге команда норвежских лыжников встретилась с Амундсеном. Улав Бьоланд спросил:

— Возьмешь меня с собой в следующую экспедицию? Он не знал, куда собирается Амундсен.

— Почему же не взять, — услышал он в ответ. И вот теперь он здесь.

Притом Улав Бьоланд не пентюх какой-нибудь. Пусть все его образование — передвижная школа, но он усвоил норвежский язык, отдающий землей и потом, и этим языком записывает свои впечатления на пути к полюсу. Он человек дела, немногословен. Силен как жеребчик, и ему нипочем любые морозы. Умеет сносить обиду, свободен от чрезмерного честолюбия. Гладко рассуждать не мастер. Но чувствует верно и твердо знает: при всех неприятных чертах начальника в нем есть и много располагающего.

Поэтому он ему верен. Не все одобряет, однако всегда лоялен, в этом и толика крестьянской хитрости: с начальником лучше ладить. Но угодничать он не способен. Суть в том, что он заявил о своем участии в гонке и намерен выиграть. Еще один пример умения Амундсена точно подбирать людей.

Они приходят в Фуншал на острове Мадейра. Здесь псам скармливают целую лошадь. Кровавая палуба, спящие собаки, пальмы на берегу, чудный пляж, воздух дрожит от жаркого марева. И на борт поднимается Тень.

Да-да — Леон из Норвегии, он здесь, пришел на Мадейру на другом корабле. Предстоит решить последние практические проблемы, желательно также оплатить некоторые счета; в каюте с глазу на глаз обсуждаются неотложные дела, затем отправляются секретные телеграммы.

Настал решающий час.

Много позже, сидя над своими записками, Амундсен все еще не может скрыть нервозности. Он тщательно все подготовил. Продумал шаг за шагом все, что должно произойти, взвесил каждое слово. Собрать всех на палубе. Заставить подождать. Не слишком долго, чтобы не раздражались. Но и не слишком коротко, пусть растет напряжение. Начальник тоже вырастает в глазах своих подчиненных, когда заставляет их ждать, — немного.

Шкипер Нильсен выходит на палубу, держа под мышкой свернутую карту.

За ним выходят вместе оба лейтенанта, потом из каюты поднимается Леон, держа в руке тяжелый портфель.

Только бы псам не вздумалось выть в эту минуту!

Момент важный и неподконтрольный. Случись так, никакой начальник не справится с ситуацией. Люди могут вспылить, разозлиться — и что тогда? Но собаки доели остатки конины, в их желудках преют мясо и кровь. Это тоже входит в план. Даст бог, воздержатся от концерта.

Наконец на палубе появляется начальник экспедиции. И на головы участников обрушивается истина — просто и твердо, ультимативно.

Мы пойдем не на север, а на юг.

Всем предоставлен свободный выбор, формально. Но кому охота в одиночку возвращаться домой с Мадейры?

И номер удается. Невероятно, но удается. Актер владеет публикой, он снова торжествует. Видит, как потрясение сменяется облегчением. Одно из главных препятствий на пути к полюсу взято.

Пальмы на берегу машут листьями, зыбь катит на юг. Скоро в путь.

Леон сходит на берег с телеграммами. Одна из них адресована Скотту. Она будет послана только из Норвегии, когда туда вернется Леон. К тому времени Скотт будет в Мельбурне, направляясь на юг.

Телеграмма составлена туманно. В ней говорится лишь, что Амундсен пойдет на юг, и ни слова о намерении покорить полюс.

Гений вправе действовать. Из этого еще не следует, что мы любим гениев.

Люди на борту — все, кроме Юхансена, — сильнее прежнего преклоняются перед начальником. А ведь он морочил им голову? И псы его обожают. А он потчует их пинками.

* * *

«Фрам» попадает в полосу штиля. Мотор слабый, да и топливо нужно беречь. Неуклюжее суденышко безвольно покачивается на черных волнах. Жара. То одна, то другая собака поднимается и воет. Вой тонет в зное; спящий в тени под тентом человек приоткрывает один глаз, но тут же снова засыпает. Момент терпения. Тягучие часы, жаркие ночи, невыносимые дни. Пресную воду необходимо экономить. Она помутнела, почти непригодна для питья. Псы страдают от жажды. Лежат и пыхтят, свесив языки. Языки уже не красные, а серые.

И тогда он обходит своих людей и говорит:

— Ответственность лежит на мне!

Это не приказ и не доверительное признание, просто дружеское сообщение; он берет на себя груз мыслей, обременяющий собеседника. Он не торопится. Садится рядом с тем, кто уныло стругает палочку. Сам достает перочинный нож, чистит им ногти. Чертыхается вместе с тем, кто отводит душу бранью, молчит с тем, кто отмалчивается. Напоминает:

— Ответственность лежит на мне!

У него удивительное умение разряжать атмосферу в трудный момент — далеко в океане, когда судно топчется на месте и тянутся нескончаемые часы нестерпимой скуки.

Но о том, что его по-настоящему тревожит, он помалкивает: «Поспеем мы в Китовую бухту раньше Скотта?..» Ведь нельзя исключать возможность того, что Скотт тоже захочет разбить там лагерь, чтобы быть ближе к полюсу. Пришедший последним должен будет уступить первому. Однако эти опасения — удел самого Амундсена, ими он ни с кем не делится. Он ходит по судну и говорит:

— Ответственность лежит на мне!

Они отпускают собак с привязи. Это его приказ. Собакам нужно размяться. На заставленной снаряжением палубе не очень-то разгуляешься. Всех собак отпускают одновременно. Полтора месяца они сидели на привязи. Поначалу даже не замечают, что теперь можно свободно двигаться. Проходит полчаса. Никаких изменений. Но на борту растет напряжение. Всякое может случиться. Люди ожили, смотрят: что теперь будет? И вот первый пес поднимается на ноги и делает несколько шагов по палубе.

Останавливается, озадаченный. Его ничто не держит. В следующую секунду на борту разражается ураган, полудикие псы бросаются вперед, чтобы покарать отступника, и обнаруживают, что свободны все. Стоит оглушительный вой. Сейчас они зададут трепку врагам. Собакам невдомек — это было сделано, когда они дремали, разморенные зноем, — что морды их туго перевязаны, чтобы они не загрызли друг дружку насмерть. Драка — их страсть. В Гренландии драка составляла их традицию, их культуру. Сейчас они померяются силами на палубе.

Однако они не могут кусать. Бросаются друг на дружку, а пасть открыть не могут, бодают противника, бьют лапами, царапают когтями, сбивают с ног — и воют, сквозь сомкнутые челюсти прорывается приглушенный вой. Но проблема разминки решена. И люди пробуждаются от спячки.

Он повторяет:

— Ответственность лежит на мне!

На смену штилю приходит шторм. Принимая ветер с кормы, судно развивает ход. Палубу поливают соленые брызги. Конечно, «Фрам» непотопляем, это всем известно, но качает его, как никакое другое судно. Начальник экспедиции не сомневается, что все будет в порядке. Судном управляют настоящие моряки. Люди, на которых можно положиться и которые в критическую минуту доверятся ему. У него нет причин для беспокойства. Можно ложиться спать. Он забирается на койку, думая про себя: «Ответственность лежит на мне. Теперь мы быстро идем на юг».

Сразу после наступления нового, 1911 года они входят в паковые льды. Люди и собаки облегченно вздыхают. На льдинах лежат тюлени. Охота приносит свежую пищу, прибавляющую сил команде и псам. Появляются и пингвины. Очень важные в своих выходных костюмах, они как будто не совсем довольны тем, что их покой нарушают бесцеремонные пришельцы с севера. Но ведут себя учтиво, пряча за учтивостью любопытство; потешно переваливаются с ноги на ногу. Стрелять в пингвина — все равно что стрелять в престарелого начальника уездной полиции дома, в Норвегии. Охотников это не смущает.

«Фрам» уверенно протискивается между льдинами, здесь он в своей стихии. Через паковые льды они входят в море Росса, черное, свободное от льда. И продолжают идти на юг.

Наконец перед ними вздымается из воды сам великий барьер. День ясный. Ледовая стена — могучая, отвесная, синяя, суровая и грозная. От нее веет холодом. Кругом ни души. Маленький кораблик в море, на кораблике — горстка людей, они убрали паруса и медленно приближаются к стене, как бы с вежливым вопросом на устах: «Разрешите?..».

Двое суток идут они вдоль ледового барьера. Высота стены где пятьдесят, где двадцать, где тридцать метров, но всюду она одинаково неприступна. Мертвый ледовый массив жестко отталкивает судно и людей. Но вот в барьере открывается маленький залив. Это Китовая бухта.

Минуты лихорадочной тревоги: «Меня не опередили?..» Он карабкается на мачту — за спиной море, впереди страна льдов — и смотрит в бинокль, напрягает зрение так, что глаза слезятся. Капитан окликает его. Он не слышит. Ему сейчас ни до кого. Ответственность лежит на нем. Если Скотт здесь, Амундсен, всему миру раскрывший свой обман, проиграл. Если Скотта нет, шулер еще может выиграть — выиграть все. Никого не видно? Он скатывается вниз и тут же снова лезет на мачту: кругом море и льды, внизу его люди, все молчат, даже собаки сегодня притихли.

Они подходят к кромке льда в глубине Китовой бухты. Никого.

Они пришли первыми.

Может быть, Скотт совсем и не собирался сюда, но твердой уверенности в этом не было. Он спускается с мачты.

Все в порядке. Тебе посчастливилось — и на этот раз.

Ты пришел на место днем раньше срока, предусмотренного твоим планом.

Никто не должен видеть, что у тебя дрожат руки.

— Я отвечаю за все! — говорит он и смеется.