ОГНЕННАЯ БАБА.

Третьи сутки дымится пурга. В свисте ветра воют собаки. За полярным кругом стелется на тысячи километров снежная пустыня.

В чуме Турана вместо веселого огня белеет на пепелище куча снега.

Без костра в чуме — как в мерзлой яме: холодно и безжизненно. В оленьих шкурах лежит больное семейство Турана. Больные ворочаются, чешутся; от беспрерывного чесания кожа ободрана, и выступили кровяные пятна. Собаки подскакивают к лежащим и слизывают кровяную харкотину больных. Пряди волос, отделившись вместе с кожей, валяются по чуму. Стон и кашель больных хрипл и густ. От холода и сырости нет тепла в оленьих шкурах. Пурга хочет сделать из чума Турана снежную могилу. Сам Туран еще может приподниматься на колени, прикрывать оленьими шкурами мечущихся в огненном жаре жену и сына, Туран доползает до откидывающейся шкуры чума. Снежный вихрь слепит глаза.

Обтирает Туран снегом воспаленное лицо. Легче. Но скоро опять начинается жар. Кажется Турану, что загорается чум и влетает в него женщина с длинными, вьющимися, золотистыми волосами. Так представляет Туран себе оспу, так поют о ней легенды.

Если явится она к больному в красной одежде, то он не умрет. Кажется Турану, что женщина надевает синюю, голубую, желтую и поверх красную одежду.

И слышится голос пурги:

— Сме-е-рть, сме-е-рть Турану, жене и сыну!..

Кричит раненым зверем Туран. Собаки, напуганные голосом хозяина, тоже воют тягуче.

Через день перестал сыпаться на очаг снег.

Туран высунул голову из чума. Снежный блеск осветил чум. От расплавленного снежного покрова жмурятся узкие глаза Турана. Пусто вокруг чума. В белых, сверкающих лебединых шеях заструг[5], застывших в шторме океанских снежных волн, не видно оленей. С оленями Турану жизнь, без оленей всей семье смерть.

После бури ни голоса, ни свиста. Забежал на первую застругу шатающийся Туран. Он на ходу кланялся богам снегов, льдов и ветров и всматривался вдаль. Не видно оленей. Но скоро вырвались хриплые звуки радости.

— И-о-хе-хо-хе!

Откуда силы взялись, ноги бежали и голова не кружилась.

Услышал Туран тихий, далекий отголосок собачьего лая, скоро увидел низко летящее облако.

— Хорошо, хорошо! Гонят собаки оленей!

Собаки пригнали оленей и горячими языками начали лизать снег. Разгребая копытами снег, доставали олени любимый мох.

Бегал, суетился Туран, арканил оленей, запрягал и сбрасывал все имущество на нарты. Надо бросать родной чум, надо спасаться от гибельной оспы.

На своих быстроногих оленях уедет Туран от смерти.

Когда перетащил последними жену и сына на нарты, с выкриком вскочил Туран на передние нарты. Закружился снег, пар стлался над оленями.

При толчках, в рытвинах, где взлетали нарты, тихо стонала жена Турана. Больная не могла пить горячую оленью кровь, не могла сидеть на нартах, и Туран привязал ее, как мешок с олениной.

На третий день после гонки подошел Туран к санкам. С закрытыми глазами, откинув голову, лежала мертвая жена. Раскинув шкуры, Туран достал сына. Распухшее, в синих прожилках, лицо сына горело. Перенес его на свои нарты, а запряжку оленей жены отвел с сторону.

Ударом топора в лоб убил упряжку оленей. Всей четверке воткнул в бока по колу.

Надо покойницу хоронить, по обычаю, в колоде, подвешенной на деревьях с обрубленными сучками, чтобы покойница не могла спуститься на землю. Нет деревьев, нет колоды, только лепится в тундре кустарник. Завязав в оленьи шкуры, подвесил Туран жену на поставленные колья для чума. Головы убитых оленей оттянул назад, у нарт, повернутых вверх, надколол полозья, хорей воткнул в землю, привязав к нему колокольчик, От ветра звенел колокольчик. Не оглядываясь, бежал Туран от мертвой жены. После мертвеца надо очиститься огнем. Туран разрезал на куски оленьи шкуры и вместе с рукавицами бросил в огонь.

Теперь уж имя жены никто не должен произносить.

Остальные, упряжки оленей снова погнал Туран. Когда ветер в сильных порывах налетал сзади, дрожал Туран, думая, что догоняют злые духи черной болезни.

На седьмой день езды встретил Туран знакомого.

Говорил знакомый Турану:

— Тебе плохо, сыну плохо — гони оленей к большому русскому шаману, он лечит хорошо.

Повернул Туран оленей на юг, куда махнул знакомый тунгус.

Быстры олени, крепки запряжки, легки нарты Турана. Скоро подъехал к культбазе, раскинувшейся новыми постройками в тайге.

Проводили Турана к больнице.

Сиделка, девушка-тунгуска, выбежавшая встречать, взяла на руки больного сына.

Туран возился с оленями.

Подошел завхоз культбазы.

— Оставь оленей, наши пастухи позаботятся, иди вон туда, — указывая на дверь больницы, говорил завхоз.

Не успел Туран перешагнуть через порог, как за рукав взяла та же девушка-сиделка и потащила по коридору.

По-родному, по-тунгусски, заговорила:

— Снимай все.

Туран не знал, зачем это.

Из ванной комнаты вышел Михайло-хохол. Михайло уложил Турана в ванну и остервенело намыливал его.

— Ножом скоблить надо, — зря мыло переводим, — ворчал Михайло, но сам еще ожесточеннее тер мочалкой выветренное, немытое с детства тело Турана. Не было мыльной пены, текла только грязь.

Обсушили горячими простынями и надели теплое фланелевое белье. Уложили Турана в палате на кровать, рядом с сыном.

От пара, от горячей воды, от многих непонятных вещей в больнице кружилась голова Турана.

Вечером дежурила женщина-врач Екатерина Петровна. Она начала осматривать новых больных.

Не успела для проверки пульса взять руку Турана, как он закричал и метнулся с койки.

В дверях сшиб сестру.

Екатерина Петровна в белом халате бежала и кричала:

— Держите, держите!

Когда в конце коридора Туран, оглянувшись, увидел рыжеватые кудри Екатерины Петровны, он, выскакивая на крыльцо, закричал:

— Смерть мне и сыну — огненная баба в белом!

Упряжки оленей стояли еще не убранные. Туран с ходу вскочил на передние нарты.

Олени у Турана — ветер.

Михайло, смотря вслед уезжающему, повторял:

— Вот-те, опять умажется. Ну и народец!

Екатерина Петровна, в слезах, кричала:

— Бегите к заведующему, догнать надо, замерзнет!

Но рожденные в холоде не боятся снегов и ветров…

Туран на ходу надел лежавшую на нартах запасную одежду и унты[6].

В ночь, когда на звездном небе росло густое облако, а потом из него заиграли отливами лопающиеся ракеты огненных столбов северного сияния, Туран приехал в стойбище тунгусов.

В чумах гостю рады всегда.

Рассказывал Туран о болезни, о смерти жены и с испугом говорил об огненной бабе.

Говорили ему:

— Хорошая баба Екатерина Петровна: ребят, баб, мужиков лечит хорошо, прямо шаман!

Весело смеялись над Тураном сородичи, провожая его снова на базу.