Непростая смерть.

Незадолго до Нового года, 1837 года 27 ноября весь свет с царской фамилией присутствовал на премьере оперы Глинки «Жизнь за царя» (Иван Сусанин). Начиналось заключительная для живого Пушкина часть того, о чем писал Вяземский: «Это история, окутанная столькими тайнами даже для тех, кто следил за ней вблизи». За несколько дней до дуэли в театре Пушкин сам сообщает баронессе Вревской о своем намерении искать смерти. После свадьбы Дантеса Пушкин получает много пасквильных писем (это отмечено и в «Военно-судном деле», по воспоминаниям мадам де Фикельмон и т. д.), некоторые были даже посланы из провинции. Но уже все понимая, Пушкин ждал последнего сигнала от царя. И он дождался.

В 1846 г. Николай рассказал приближенным, что он беседовал за несколько дней до дуэли с Пушкиным. Анна Ахматова абсолютно точно указала на эту беседу и на замечание, сделанное царем жене поэта относительно ее поведения как на «последний удар». Вызов последовал от Пушкина незамедлительно — так как время пришло. Как хорошо известно, Пушкин так составил вызов, что дуэль стала неизбежной[65].

О дуэли написано, наверное, не меньше, чем обо всем творчестве Пушкина в целом. Приводится огромное количество слухов, оценок, сведений из вторых рук, экспертиз, и все это необходимо для понимания существа так происходящего. Но надо сразу напомнить, что из 4-х человек непосредственных участников, о ней в принципе подробно рассказал лишь один — Данзас. Исследователи, наверное, знают его воспоминания наизусть. А ведь почти сразу Данзас очень характерно маркирует свое повествование.

Вся трагедия у него происходит под — 15°… мороза. В тот день температура в Санкт-Петербурге была — 1°. Любой живущий или живший в этом городе человек знает, что спутать здесь такие температуры невозможно. Фоном дуэли был 15°, но не температуры. С 15° начинается иерархия «Розы и Креста». Даже высчитанное расстояние до непосредственного места дуэли от Черной речки в сумме дает 223, позже и здесь запутались позднейшие следопыты. Не могли они объяснить и устойчивый слух, что Данзас выкидывал из саней, когда они ехали на дуэль, пули (единственная попытка объяснения, дать знать о поединке, — несерьезна, т. к. Данзас не затягивал даже подготовку к ней на месте).

Ну, а проблема с пистолетами, кирасами Дантеса — самая любимая тема, которая касалась имени Пушкина. Стрелялись в среду, причем Геккерены настояли провести все почти сразу после вызова. Почему? Пистолет, выкинутые пули, моментальная дуэль, все имеет свою логику. Сюда же входит и «проблема выстрелов», именно выстрелов, т. к. убойная сила с обеих сторон по идее, должна быть гораздо выше. Дуэльные пистолеты Кухенройтера (и нарезные, и гладкоствольные) обладают приблизительно одинаковой силой, не на много меньшей, чем у пистолета ТТ образца 1933 г., но большей, чем у нагана. Еще 1990 г.[66] появилась версия наиболее адекватно объясняющая такое положение дел — «потерю пуль». Суть ее такова: нигде не сказано о заряживании пистолетов, об этом не говорит Данзас, и, следовательно, тема как бы вообще исчезает. В то время черный порох отмерялся по принятым нормам, а пули обертывались пластырем для уменьшения утечки газов при выстреле. В дуло по мерке закладывался порох, а затем пыж, и уже потом забивалась с помощью шомпола и молотка пуля.

Как боевой офицер, Данзас хорошо знал, что при уменьшении заряда уменьшается убойная сила, но увеличивается точность. Так как Пушкин шел на самые жесткие условия: при промахах стреляться повторно — дилемма была такова. Свести весь поединок до обмена ослабленными выстрелами (поэтому он и «растерял пули»), а в худшем случае, ранении участника или участников неизбежная огласка и сведение возможного продолжения дуэли к нулю. Но дело в том, что такая акция была возможна лишь с согласия и при участии 2-го секунданта Д'Аширака, который не мог не получить на это «добро» от лиц, знающих больше секундантов. Формально все выглядело благородно — товарищ Пушкина и близкий родственник Дантеса спасали мужа одной сестры от мужа беременной другой[67]. И они достигли своего.

Пуля застряла в крестце, не пробив непрочной подвздошной кости (из губчатого вещества 8–9 мм) в самой ее тонкой части. А должна с расстояния 7–8 м проделать сквозной путь в этом месте. В романе современника Пушкина, Бестужева-Марлинского «Испытание» устами доктора четко указывается сила удара: «На шести шагах самый слабый выстрел пробьет ребра»… Уже в XX в. баллистические испытания (по всем правилам) показали, как уже говорилось, что убойная сила пистолетов не много лишь уступает ТТ образца 1933 г., а ведь его пуля с 25 м (!) пробивает насквозь блок из 6–8 сосновых 25-мм досок. По существу становится не принципиальным и вопрос о легендарной «кольчуге» Дантеса.

Причем о знаменитой пуговице, якобы спасшей Дантеса, впервые сказал не Данзас, не Дантес, а… Вяземский в письме к великому князю Михаилу Павловичу. Примечательно, что и о пуговице, и о контузии Дантеса в грудь на военном суде вообще ни слова не упоминалось. Но если бы на Дантесе и был чешуйчатый (из пластин) панцирь, то при полном заряде он получил бы настолько серьезную контузию, что скрыть ее было бы невозможно. Дело в другом: «ослабленная» пуля прилетела туда, куда ей следовало проникнуть, но не по воле Дантеса.

Хорошо известна концовка письма Геккерна-отца к Пушкину: «Позднее я заставлю вас, милостивый государь уважать звание, которым я облечен». Племянник поэта Л. Н. Павлищев в своих воспоминаниях описал случайную встречу В. Д. Давыдова (сына поэта Дениса Давыдова) в 1880 г. в Париже с Ж. Дантесом-Геккереном. Сожалея о случившемся с ним в молодости, тот говорил Давыдову, что, «целясь в ногу» Пушкину, он «не сообразил, что при таком прицеле не достигнет желаемого, а попадет выше ноги». В. Л. Орлов, например, прямо считает, что прицел был «сбит», и поэтому если бы даже пистолеты были разыграны, и пистолет Дантеса достался Пушкину, поэт, целясь в голову, попал бы в небо. И вряд ли тайны были доверены Дантесу — все делали свое дело, внешне не злодейское, секунданты ослабили заряд, Дантес (оставим вопрос «кольчугой») стрелял в ногу, а пуля открыла шлюзы Кундалини.

Тантристская литература, с которой Европа ознакомилась лишь в XX в., говорит о постепенном отрешении от тела и о «бегстве» к Богу при прохождении 6 этапов, 6 чакр (кругов), расположенных в лежащих один под другим пунктах в верхнем отделе спинного мозга: Адхара на границе поясничных позвонков. Близь крестцового сплетения и 5-ти последующих — Свадхистана на уровне этих органов и сразу над ними; Манипура — на уровне пупка; Анахата — на уровне сердца; Вишудда — у голосовых связок; Айна — между бровями. Наверху, наконец, дверь Господа, открывающегося у седьмого, и последнего этапа, в мозговых полушариях — Сахасрара.

Совершающийся подъем с одной ступени на другую — результат действия силы под названием Кундалини, которая дремлет внизу, свернувшись вокруг себя треугольником, как змей. Змей пробуждается, растягивается, поднимается и через узкий канал проскальзывает наверх. Первый центр у основания спинного хребта, у крестца — является главным. Закон эволюции гласит, что внутренний космос должен соединиться с Космосом. Но, чтобы совершить это, змей Кундалини должен сменить горизонтальное положение на вертикальное, устремившись по каналу позвоночника вверх, в зоне головного мозга слиться с органом космического сознания — чакрамом Брамы, и трансформировать человека в космическое существо.

Вот что пишет Р. Роллан в «Жизни Рамакришны»: «Тело в целом становится страшным огнивом воли, превратившейся в нервный ток» (Вивеканада сравнивает эту силу с электрическим током). Кундалинишакти (сущность духовной силы) — сама Мать в глазах Вивеканады, свернувшаяся клубком в глубине каждого существа, пробуждается — сушума (дверь, обычно закрытая) раскрывается, и великий Змей производит свое восхождение. И вот открыты шлюзы большого течения, накопляющегося в каждом человеке. Поток силы начинает подниматься. Следует претворить чувственные силы в мозговые или «оджа». Тот, у кого вся животная сила превращается в «оджа», будет богом… Само собой разумеется, что этот страшный подъем, вызывающий прилив крови, должен иметь фатальный исход, если он доведен до конца, — и ни какой ступени не остановится, его действие никогда не лишено опасности. По описаниям Рамакришны, до восхождения Кундалини в 4-й круг (сердца), где начинает проявляться божественное сияние, человек, сосредотачиваясь, может говорить. В течение другого периода, после тантристских обрядов, от тела исходит какое-то сияние. Однажды у Рамакришны из его раздраженного нёба потекла черная кровь, которая свертывалась; садху, увидевший это, сказал ему, что это кровотечение спасло его от кровоизлияния в мозг. Многие умирают в таком экстазе от мозговых кровоизлияний.

Естественно, Пушкин не обладал техникой индийских гуру открывать шлюзы и регулировать энергию Кундалини — зато он умел умирать. Первые же врачи (С. М. Лукьянов 1899 г.), ставший изучать смерть Пушкина, обратили внимание на то, что кровотечение не было остановлено, даже отказались от перевязки кровоточащих сосудов. Профессор С. С. Юдина в 1937 г. удивляется «отсутствию сердечных назначений». Наиболее полно обобщил и ввел новые ресурсы рассмотрения процесса «ухода» в 1970 г. Ш. И. Удерман.

Исходя из общепринятой версии о нормальной скорости пули, он, между прочим, удивляется, что «даже касательное соприкосновение» пули со стенками кишки вызвало бы ожог гораздо больший, чем с «грош», как описано у Даля, а вскрытие этого не подтвердило. Значит, нужно искать другую причину. Но все его дальнейшие расчеты именно лишний раз подтверждают железную логику «ослабленного выстрела».

Пушкин должен был умирать долго и определенное время. Он не мог умереть ни сразу, ни даже через несколько часов. «Ослабленная» пуля, войдя в живот в двух дюймах (5,08 см!) от передней верхней правой подвздошной кости, запустила механизм Кундалини, который убил бы Пушкина раньше срока, если бы он не истекал кровью. Феномен представлял собой нечто вроде ракеты, которая медленно поднимается, окутываемая «охлаждающей смесью».

Удерман сделал интересные замеры. По Далю, Пушкин потерял еще до дома (внешнее кровотечение) «несколько фунтов крови». Если взять 3—1134 мл крови (1 литр 134 гр) при общей сумме в 5 литров, Пушкин умер бы через несколько часов. Такое или даже большее количество и дал бы «настоящий выстрел». Остается 2 фунта — 756 мл крови. А вот после начинается лечение, которого не было.

Профессор Б. Казанский (декабрь 1936 г.) прямо указывает, что «лечили Пушкина из рук вон плохо. Никакой инициативы для спасения проявлено не было. Можно смело сказать, что если бы Пушкина не „лечили“ вовсе, то у него было бы вдвое больше шансов выжить. Все это настолько не похоже на мастерство Арендта 1820-х годов, что можно подразумевать, что в этом случае действовал не знаменитый врач, а царедворец». Но все же профессор Казанский не прав — у Пушкина вообще не было шансов выжить, т. к. врачи (а точнее, те, кто стоял за ними) «лечили», хорошо зная, чего они хотят и когда.

Внешнее кровотечение прекратилось, но внутреннее продолжалось, его не только не пытались как-либо остановить, но и сделали промывание желудка, что еще по анализу, сделанному Лукьяновым (1899 г.) «могло привести к крайней опасности». Арендт, лейб-медик царя сразу объявил, что Пушкин безнадежен, и все дальнейшее было связано лишь с обескровливанием человека, в котором поднимался змей Кундалини. Даль в «Записках о вскрытиях тела Пушкина» сообщает, что «в брюшной полости обнаружено не менее фунта черной запекшейся крови». Ш. И. Удерман, исходя из расчета, применяемого в судебно-медицинской практике — сгусток крови равняется 1/3 «живой» — делает вывод, что от внутреннего кровотечения Пушкин потерял еще 1,2 литра.

По Далю: «возможно, от повреждения бедренной вены». Но и вскрытие такого не показало, да при этом Пушкин умер бы еще на месте дуэли. Конечно, современные врачи предполагают более вероятные версии, но дело не в этом. Энергия «праны», неконтролируемо наполнявшая астральное тело Пушкина, превращая 7-слойный астрал в огромный резервуар энергии, мощно воздействовала на его изуродованный «корпус». Приведем краткую схему «угасания» Пушкина. 4–5 часов 27 января сильное кровотечение на месте дуэли; 5–6 часов (по дороге домой) тошнота, обмороки; дома, 18–19 часов тошнота, жажда. С 19 до 23 часов три раза приезжал и уезжал Арендт, встречаясь с царем; боль у Пушкина в животе усиливается; с 23 часов до 3 часов ночи боль нарастает. Пушкин кричит от боли, не в состоянии больше терпеть, прячет под одеяло оружие, собираясь застрелиться, Данзас замечает, отнимает[68]. Больной уже не в состоянии говорить, прощается.

Доктор Спасский так описал этот кризис: «Когда я оставил его руку, то он сам приложил пальцы левой руки к пульсу правой, томно, но выразительно взглянул на меня и сказал: „Смерть идет“. Он не ошибался, смерть летала над ним в это время. В 11 часов утра (28 января) я оставил Пушкина на некоторое время, простившись с ним, не полагая найти его в живых по моему возвращению. Мое место занял другой врач». Вдумаемся, домашний доктор Пушкина, с 7 часов вечера 27 января находившийся у постели больного, в момент, когда он был готов умереть, — решает удалиться?! И никто на это внимание не обратил! И что же происходит дальше? Очень быстро, через 1–2 часа он возвращается (даже по-настоящему отдохнуть за это время невозможно). Приходит доктор Даль, оставивший, как и Спасский, воспоминания об этих днях, появляется Арендт. Мы знаем всех врачей, находившихся около Пушкина или даже консультировавших первых, знаем и о них (больше или меньше).

А вот о том таинственном «враче», на которого Спасский оставил Пушкина, неизвестно почти ничего. Откуда он взялся, кто его привел, кто допустил до Пушкина? Только один (из сотен изучавших дуэль) Удерман стал искать его и почти нашел. Возможно (?), это Андреевский. Оказывается, в одном из всего 2-х документов, называющих его, говорится, что он, именно он, закрыл умершему Пушкину веки. Человек, закрывший веки Пушкину — и никакой информации о нем (Удерман фактически тоже ничего не нашел о нем). Пушкин умирает, Спасский передает на короткое время (не для того, чтобы хоть поесть, а для того, чтобы «уже не увидеть Пушкина в живых») врачу, который появляется как бы на миг и исчезает. За это время тот дает Пушкину экстракт белены с каломелем. А дальше Пушкин перестает стремительно умирать. Полдень, два часа согрелись руки, появился пульс. Постепенно он становится отчетливее. Появились проблески жизни. Больной стал немного активнее: сам помогает прикладывать припарки к животу. 14–17 часов 28 января Пушкин страдает меньше, даже вступает в оживленный разговор с врачами. 17–18 часов небольшой «общий жар». Пульс 120, полный, твердый. Пушкин не умер, и накопление «праны» продолжалось. И тут по указу Арендта ему ставят 25 пиявок. В то время дело обычное. Но! Дело даже не в том, что они «откачали» еще примерно 300 мл крови, а из ранок вытекло 200 мл, то есть, пол-литра крови. В данном случае Удерман делает следующий вывод: «Можно твердо предполагать, даже утверждать, что будь эти 25 пиявок[69] применены в три приема (по 6–8), Пушкин не погиб бы так быстро. Болезнь приняла бы более затяжной характер. Остался ли бы Пушкин в живых, неизвестно, но пиявки отняли у него единственное оставшееся в нем собственное целительное средство — кровь».

Уже с полночи 29 января пульс стал падать с часу на час. Изменилось лицо. Остыли руки. Процесс вступил в решающую фазу — руки остыли по самые плечи. Резко изменилось дыхание. Начались галлюцинации. Перед смертью стал задыхаться. Смерть наступила в 14:45, без 15 три, когда Германну пришла «белая пиковая дама» (только ночью), а история, что ее приход сулит смерть лицам королевской, монаршей крови, известна среди многих народов.

Пушкин умирал, сколько нужно — почти 47 часов!!! Именно этот временной срок астральное тело Пушкина наполнялось огромной силы энергией, которая позже соединит в едином космическом акте 47-метровую Александровскую колонну, Федора Кузьмича, находящегося на расстоянии 4,7 тыс. верст от Санкт-Петербурга, и многое другое. Но законы эволюции гласят, что после смерти, обычно через 36 часов, человек выходит из своего эфирного тела, так же, как сразу после кончины он покидает свое физическое. Если физическое тело опускается в могилу, эфирный двойник встает над ней, медленно распадаясь на составные части. Но если тело сжигается, его эфирный двойник распадается очень быстро, благодаря тому, что теряет свой физический центр притяжения. Удаление человека из эфирного двойника сопровождается исхождением из него «Праны», которая тут же возвращается в великий резервуар космической жизни, тогда как человек, готовый уже перейти в Камалоку (Чистилище), претерпевает некоторые изменения в своем астральном теле, что должно приспособиться к очистительному процессу, необходимому для освобождения самого человека. Во время земной жизни человека различного рода астральные материи проникают в состав его астрального тела, такие, как частицы твердые, жидкие, газообразные, проникают в физическое. Изменения, происходящие после смерти в астрале, состоят в разделении этих материалов, сообразно их относительной плотности.

Таким образом, астральное тело становится сочетанием из семи наложенных один на другой слоев, в котором человек остается заключенным до тех пор, пока распадение этого сложного покрова не освободит его. Человек задерживается в каждом подразделении чистилища до тех пор, пока оболочка из материи, соответствующая проходимой области, не распадется настолько, чтобы человек мог свободно продвигаться дальше. Вампиризм, как уже говорилось, и замыкает этот естественный процесс.

Пушкин, который мучительно накапливал «прану» в течение 47 часов, умерший почти в день смерти Петра растратил бы свой заряд энергии, к тому же была необходима энергокровная связь. Прана должна была сработать не сразу, т. к. вся мистерия, основанная на переворачивающем микроцикле (118), неизбежно должна протекать наоборот тому, против чего она направлена. Поэтому Пушкин начал «обратное движение», также как умер Петр. Он был «укушен»[70], после окончательно обескровлен, чтобы к сроку в районе 47 часов быть еще немного и отравленным. Из письма А. Языкова к А. Катенину: «Теперь он лежит в гробу и я его видал. Черты лица не изменились, только он начинает пухнуть и кровь идет изо рта». К этому моменту Пушкин прожил 37 лет, 8 месяцев и 3 дня. Мнимую смерть Петра Пушкин повторил — теперь ее нужно было преодолеть.