Принцессы, русалки, дороги...

Книга охватывает по времени более сорока лет, а по географическим расстояниям — чуть ли не все параллели и меридианы нашей планеты. Писательница рассказывает о видных ученых, артистах, художниках, политических и общественных деятелях, об индийских йогах, с которыми она познакомилась в знаменитом ашраме Ауробиндо на юге Индии, о простых тружениках разных стран.

НА РОДИНЕ.

ПОЕЗДКА В РОССОНЫ.

Подойдя к белой «Волге» в пять утра, я увидела, что водитель вежливо курил не в кабине, а рядом с машиной. Одновременно он умудрялся резко смахивать с ее лакированной белизны пухлые сырые хлопья непогоды. Водитель был молод, подтянут и очень хмур. Может быть, не успел позавтракать? Или не выспался? Или неохота ему отправляться в дальнюю тяжелую дорогу? Уже здесь, в Минске, окружающие здания еле-еле выбирались из лилового тумана, насыщенного снегом и дождем.

— Вы позавтракали? — спросила я в машине.

Водитель на миг повернулся ко мне, и я успела заметить на его лице выражение той расслабленной обособленности, когда кажется, что глаза, брови, губы человека существуют вне всякой связи друг с другом.

— Поел. Да. Поел.

Ответ прозвучал с откровенной досадой — так, как если бы парень хотел сказать: «Ужасно нелепо я устроен — хочу есть по утрам».

— Как вас зовут?

— Иван.

И этот ответ прозвучал с досадой, — мол, совершенно обыкновенное имя, но ничего не поделаешь!

Непонятная интонация самокритичности в репликах водителя отбивала охоту отвлекать его внимание от дороги. Тем более что на Витебском шоссе мы попали из межсезонья в глубокую зиму. Навстречу нам и позади нас сквозь метель тяжело и быстро шли МАЗы. Один, как туча, двигался прямо перед нами, тараща на нас задние фонари. Когда небо прорывалось из ералаша метели, оно казалось бурым, — наверно, от фар дорожных автомашин. Они накатали шоссе так, что наша «Волга» неприятно елозила по гололеду.

Мельком взглянув на водителя, я успокоенно отметила, что сейчас его лицо стало сосредоточенным, будто невидимая нитка стянула воедино брови, глаза, губы...

Вдруг я молча вскрикнула: машину закрутило волчком. Резкими точными поворотами «баранки» водитель выхватил нас из аварийной ситуации. Я подумала вслух:

— Правильно делал, что поворачивал в сторону «закрута» и не жал на тормоза.

И услышала ответ, прозвучавший без прежней самокритичности, с достоинством:

— Да я уже шесть лет за рулем.

Мы снова попали в межсезонье.

— Черница! — водитель оглянулся налево, где уже осталась темно-серая горстка домишек, похожих на скирды соломы, промокшие от дождя. — Виротки, Замошье, Лепель. Тракторы.

Последнее слово было произнесено тоже как обозначение на географической карте. Под огромным навесом стояли длинные мощные ряды машин. Тракторы! В самом деле обозначение, веха на великом маршруте преобразования республики. Так же, как автопоезда грузоподъемностью 20—35 тонн Минского автозавода. Или, допустим, полновесные урожаи прославленного колхоза «Светлый путь» Молодечненского района, в котором я уже побывала. Или изящная точная продукция Минского часового завода...

Теперь лес был пониже ростом. Над деревьями, на фоне серого неба, лежали черные полоски телеграфных столбов.

— В них — спрессованные расстояния, — сказала я, — телеграммы с директивами партии и правительства, сообщения о важных решениях...

— Насчет расстояний верно! — перебил меня водитель. — Один — в партии и правительстве, а другой внизу, и никакими телеграммами расстояние не сократишь!

— Приведу пример сокращения расстояний! — горячо воскликнула я. И рассказала, как в прошлый мой приезд в Россоны я подошла к могиле убитой гитлеровцами матери партийного руководителя республики, сорвала веточку растущего возле могилы молодого дуба, чтобы привезти ее в Москву, а потом прошла одна по тропинке, когда-то ставшей последней дорогой той женщины.

— Я только потом узнала, — сказала я, — что то же самое сделал он, бывший партизанский командир, когда недавно приезжал в Россоны; он тоже отломил на память веточку дуба и тоже прошел по последней дороге своей матери... Какое же расстояние, когда мы, люди, такие разные по своему положению, чувствуем и думаем одинаково!.. Вы комсомолец?

— Комсомолец... В партию вступать собирался.

Ответ опять прозвучал так, как если бы молодой водитель досадливо признал: «Но, очень возможно, что не примут».

«Склонен к пессимизму», — решила я. И, поскольку в машине можно заниматься не только разгадыванием характера спутника, достала из сумки блокнот с нарисованным на обложке лиловым лосем, вышедшим к лиловой реке, и с нужными мне выписками. Я читала и, порой отрываясь от страницы, ловила косящий на меня взгляд соседа. Что-то напоминал мне этот взгляд. Ах, да! Однажды в школе верховой езды на московском ипподроме любопытный посетитель случайно ударил рыженького жеребенка дверью донника. Жеребенок потом тревожно косился на всех подходивших к нему, И в его влажном коричневом глазу, казалось, плавал вопрос: «В хороший ли мир я попал? Или в такой, где тебя ударят ни за что ни про что?».

Я рассмеялась, а водитель покосился на меня уже с явным недоумением.

— Мир будет таким, каким сделаешь его ты сам и твои товарищи, — сказала я, невольно перейдя на «ты».

— А вы приехали в Белоруссию к родным, посмотреть, как живут, или доклады читать?

Впервые я не расспрашивала водителя, а он — правда, чуть-чуть иронически — проявил ко мне нечто большее, чем профессиональное внимание. Интерес проявил. Я оценила это и постаралась ответить максимально честно:

— Приехала в командировку от газеты, но главное, чтобы встретиться с моим давним другом, Петром Мироновичем Машеровым, и побывать в его родных местах.

— Значит, вы давно его знаете? Сколько лет? Пять? Десять?

— Почти сорок, — сказала я, немного удивленная дотошностью расспросов. В них, показалось мне, скрывалась некая практическая заинтересованность. Так оно и было: молодой водитель, как выяснилось, хотел, чтобы я походатайствовала за него перед Петром Мироновичем.

Мой спутник рассказал историю, объясняющую и его хмурость в начале пути и его досадливые реплики. Рассказ был долгий, с паузами и повторами, но, по существу, укладывался в несколько слов: Иван самовольно накатал десятки километров, навещая родных и знакомых; за это он получил выговор, лишился премии и должен был пересесть на «газик».

— За один проступок столько наказаний. Может быть, раз вы сорок лет знаете товарища Машерова, вы попросите товарища Машерова, чтобы все-таки по справедливости было... Надо его наказать, но не столько раз!

— Кого «его»?

— Меня. Человека. Если провинился. Но по справедливости наказать.

Теперь уже я стала хмурой и раздосадованной. Молчала, думая о том, как легко обращается нынче молодежь с высокими понятиями «правда», «справедливость» и какие они практичные, современные молодые люди! Едва-едва сложились хорошие, впрочем, типично путевые взаимоотношения, как Иван придумал способ их выгодного использования!

Он, однако, не лишен был интуиции и чуткости. Догадался, что наше дорожное товарищество могло надломиться. Догадался, какой просьбой предотвратить надлом:

— А вы можете рассказать сейчас, какой товарищ Машеров?

Вокруг нас был утренний зимний лес, в котором вьюга скульптурно вылепила, как мне чудилось, фигуры партизан: один бросает гранату, другой стреляет с колена, третий скачет на коне...

— Могу. Стихами, — сказала я. И прочитала ему свои стихи о Белоруссии и главы из поэмы, которую тогда начала писать.

Поездка в Россоны входила в план моей командировки, но я никого не предупреждала о своем приезде всего на несколько часов. Вдвоем с молодым водителем мы до позднего вечера ходили по городу юности Петра Мироновича Машерова, разговаривая с местными жителями.

Особенная атмосфера в Россонах.

В партизанские отряды здесь в годы войны ушло более пяти тысяч человек, а те, что остались, поддерживали партизан, нередко становились заложниками карателей, трагически погибали. Кроме того, здесь дислоцировалось несколько партизанских бригад Калининской области, некоторые другие партизанские бригады, много специальных диверсионных групп.

Но есть и другие, менее заметные факты, черты, детали, позволяющие почувствовать атмосферу тех лет: рассказ бывшего партизана, недавно посаженный и уже крепкий молодой дубняк, тропинка, по которой когда-то провели заложников к месту расстрела...

Мы возвращались в Минск на рассвете. Небо впереди было бурым, как и 24 часа назад. Может быть, ночные огни города так отражались в облаках? Но мне чудилось, что бурое зарево — отражение давнего боя. За справедливость.

— Я вот что решил, — неожиданно сказал Иван. — Поработаю на «газике». Покажу себя!

...Жизнь Петра Мироновича Машерова вскоре трагически оборвалась. Может быть, в стихах и главах из поэмы «Коммунист», которые я привожу здесь, мне хотя бы в малой степени удалось показать, какой это был человек.

СЕСТРА-РЕСПУБЛИКА. На прекрасном живом челе — Дума, словно полет орла. ...Я была на твоей земле, Я была на ней, я была! Сквозь дыханье сухой жары И дождей ледяную жуть Поднималась на край зари — В даль мечты твоей заглянуть. Не забыть мне разлив полей И Хатыни колокола... Я была на земле твоей, Я была на ней, я была! Не на миг, не на краткий час Благодарна тебе навек За сияние теплых глаз, За величие тихих рек; За синеющий твой простор, Что с годами мне все милей, — В окруженье твоих сестер, От морей до других морей. Расцветай же и хорошей, Беспокойную жизнь люби. Пусть хранится в твоей душе Хоть частица моей судьбы. Пусть всегда — в свете дня, во мгле — Не стихает, как шум крыла: Я была на этой земле, Я была на ней, я была! В «АКСАКОВЩИНЕ», ПОД МИНСКОМ. Чеканка снеговых лесов. Лебяжья прелесть их; Причуды благотворных снов На ветках ледяных. А рядом — тени амбразур, Суровое литье. А выше — нежная лазурь, Как будто лен цветет. Великолепье хохломы, Свист ветра-дикаря. И это все — в душе зимы, В зените декабря. Храня живительный огонь, Бессмертия звено, Прикрыла добрая ладонь Озимое зерно. БЕССМЕРТНЫЙ ЗВОН ХАТЫНИ. Народный подвиг воплотился в нем И единичной, хрупкой жизни малость. Все то, что стало современным днем. Все то, что было и не состоялось. Обвал рассветов, лезвия лучей, Луна, взошедшая тревожным диском. Смолистый грозный аромат свечей На соснах в Подмосковье и под Минском; И синеглазый белорусский лен, И лучезарность утреннего цеха, Ничем фальшивым он не замутнен, Хатыни перезвон — Вселенной эхо. Мне чудится: я выжжена дотла, До алой угасающей полоски. Но свой целебный звон колокола, Как светлый дождь, роняют на березки. Прости меня за то, что я брала Поблажки от судьбы как чаевые, Что лишь в закате дня колокола Хатыни я услышала впервые. ...Твои мечты, тревоги и дела, Твое презренье к показной рутине Почувствовала я и поняла, Когда вошла в прозрачный звон Хатыни. БУДИЛЬНИК. Обугленный будильник в Бресте есть, — Как будто из давнишней жизни весть. Его завод оборван был в тот миг, Когда небесный исказился лик. Застыли те свинцовые ветра На давних четырех часах утра. Мне говорят: — Давно прошла война. Фронтовикам, естественно, почет. Героев не забыты имена. Но жизнь в иных параметрах течет. Наверно, так. Но мы из разных мест, Как за живой водой, стремимся в Брест. Уверены, что молнии зигзаг Не только вероломство осветил, Но заново окрепшую — в слезах, В жестокой муке — правду добрых сил; Порядочность, отвагу, совесть, честь. Планеты одухотворенный лик. Обугленный будильник в Бресте есть. Запечатлен извечной схватки миг. ОСНЕЖИЦКИЕ ХЛЕБА. Утро деловитой свежести, День с кипучими делами, Строгий ритм полей оснежицких Властно овладели нами. Здесь земля крута характером, — Все бугры да косогоры, Но давно сдружились с трактором Белорусские просторы. Но проверена пословица Трудной урожайной нивой, — Что земля тому поклонится, Кто хозяин справедливый. Хороши хлеба оснежицкие, Зерна в их зенитной силе. Сколько терпеливой нежности Хлеборобы в них вложили! ПРИРОДЫ ПАМЯТНИК. Порой в чужом экспрессе грезишь, Чужой качает время маятник, И вспомнишь вновь дорогу в Несвиж, Сосну и дуб — «Природы памятник». Сосна так смело дуб обвила, К нему приникла кроной иглистой, Что дуб, лесного царства символ, Века с ее поддержкой выстоял. Менялись нивы, реки, ветры, Но не придумали ваятели Полнее счастья для планеты, Чем вдохновенное объятие. Завидую сплетенным веткам. И, где бы ни была на свете я, Мне видится в объятье крепком Секрет великий долголетия.

Главы из поэмы «КОММУНИСТ», посвященной памяти Петра Мироновича Машерова.

В АВТОБУСЕ «ИКАРУС». Зимнее солнце в зените. Бронзовы ветки берез. Зимние тонкие нити — В сумерках русых волос. Крепко очерченный профиль К дальним снегам обращен. Будущий хлеб и картофель — В будущих буднях еще. Где-то за белым простором В пепле, седом дочерна, Вечное время, в котором Вся уместилась война. Вихрем встает за плечами Нынешний прожитый день; Смелые люди — минчане, Вещие сны деревень... Любит он быстрые вихри, Спорта крутые броски. Любит рискованно, лихо Мчаться по гребням морским. Пусть же пока без помехи В быструю даль он глядит. Трудности, планы, успехи, Жизнь — всё еще впереди! ТРУДНАЯ ЖАТВА. Попали мы в район авральный. От ливней горизонт ослеп. Невыносимый ветер шквальный Скрутил, свалил, измучил хлеб. Сверкнуло. Оглушило громом. Но на уборке все село. Казалось поле танкодромом, Где испытанье воли шло; Где — на пределе — измеренье Шло сил возвышенных людских, Когда душевное горенье Внезапно серебрит виски. Сосредоточенные лица. Упорство в сдвинутых бровях. А непогода веселится На искореженных полях. С комбайнером Машеров рядом — Находит правильный маневр... Струится ль пот свинцовый градом Иль град свинца бьет по броне?! Прорвись маневренно. Пробейся. За урожай веди бои. Следы невероятных рейсов — Крутые эти колеи. Прерывистые ритмы стали, Комбайнов строгие огни Как будто бы в меня врастали, Высвечивали годы, дни. Я видела, что шла проверка Сплоченности в одну семью И каждого, как человека. Чеканил каждый жизнь свою. НАД НИВОЙ. ...А может быть, ему полезней, Чем медиков азы, Преодоленье молний-«лезвий», Кромешности грозы. Полезней верить вертолету Над вымахом полей, Не отступая ни на йоту От практики своей: Увидеть самому воочию Задачи, рубежи; Услышать острый запах почвы, Проверить спелость ржи... Живая многозначность взгляда Чуть грустен, чуть лукав. И неба синяя громада Почти в его руках! Плывет уборки ветер жаркий В его краю родном. Стоят посадочные знаки Над белым полотном. Любых лекарств ему полезней Крутых хлебов моря. Забудут люди все болезни, С ним в поле говоря! ПАРУСА. Утро в Бра́славе. Солнце всходило Над грядой изумрудных холмов. Было связано все воедино — Созидание, дружба, любовь; Тихих сосен смолистые ветки, В чешуе серебристой волна; Были связаны крепко, навеки, Воедино — душа и страна. Трагедийная горькая горесть Не виднелась в прозрачной воде. И стоял он — республики гордость — В окруженье хороших людей. Отступала канонов рутина От накала мечты волевой; Возникало виденье, картина Яхты, схожей с тугой тетивой. Управлялось с ветрами на яхтах, Добивалось спортивных побед Поколение восьмидесятых — Пусть так будет — счастливых лет! Открывала в то утро планета Все дороги ему, все пути, Но прекрасней, чем озеро это, На земле невозможно найти! ...Отражаются в озере выси Горные, нивы, леса. И его окрыленные мысли — Паруса, паруса, паруса...

БОГ ДОЛГОЛЕТИЯ.

Лида влюбилась в Олега с одного взгляда. Сколько лет были знакомы! (То есть, конечно, точнее — два года были знакомы.) Сколько раз встречались на теннисных кортах! А влюбилась Лида внезапно. В метро. Она стояла выше Олега на одну ступеньку для того, чтобы быть с ним одинакового роста, и, смеясь, стряхивала снег, чудесный, сухой, искристый январский снег, сначала со своего синего пальто, потом с каракулевого воротника Олега. В этот момент Олег повернул голову, молча взглянул на Лиду. И Лида влюбилась. Олег вдруг показался Лиде очень красивым: его небольшие серые глаза блестели, тонкие губы — да, они тоже были красивы!..

В метро надо было прощаться. Олегу ехать к станции «Сокол», а Лиде — к «Площади Революции». Обычно, прощаясь, они говорили: «Когда в следующий раз играем?» Или: «Позвони, когда узнаешь, с каким счетом Дмитриева выиграла у Преображенской!» Или: «Смотри не схвати двойку на экзамене, а то на сбор не попадешь!» Обычно... Но на этот раз Лида ожидала от Олега каких-то совершенно особенных слов. Они были произнесены.

— Я очень прошу тебя пойти со мной в следующую субботу на «Лебединое озеро», — сказал Олег.

Лида уже видела этот балет. Но что-то особенное таилось в голосе Олега, в его взгляде, в пожатии руки. Это важное, особенное было, очевидно, заметно не только Лиде, но и всем вокруг. Во всяком случае, на лице у дежурной по эскалатору мелькнула улыбка. А пожилой гражданин, зацепившись портфелем за ракетку Олега, буркнул:

— Тут не место любезничать с барышней!

На другой день весь первый курс Менделеевского института уже знал, что Голубева собирается в следующую субботу в Большой со своим партнером по теннису, студентом Института иностранных языков Олегом Щербининым. Лида не была болтушкой. Просто в понятие «личная жизнь» у нее входили и сданный зачет, и выигранная или проигранная встреча на теннисном корте, и любовь к Олегу. А в понятие «семья» укладывались и тетка, и товарищи по «Спартаку», и однокурсники по институту. Впрочем, тетке Лида сказала про театр в последнюю очередь и, конечно, ни словом не обмолвилась о том, как она, Лида, относится к Олегу.

Лида жила теперь с теткой. Мама умерла в прошлом году, как раз перед Лидиными вступительными экзаменами в институт. Почти накануне смерти, в больнице, мама сказала врачу:

— Вот дочка моя... Мечтает в химический... Там со спортом хорошо.

И Лида видела и понимала, что это мама так пошутила, хотела пошутить. И Лида засмеялась, для того чтобы маме было приятно. А тетка заплакала. Тогда мама рассердилась и прошептала:

— Зачем реветь? У девочки экзамены!

И Лида тоже рассердилась на тетку и сказала:

— А экзамены я все равно сдам!

И тут вдруг мама не нарочно, а совсем по-настоящему улыбнулась. И Лида услышала почти обычный, с веселыми звоночками мамин голос:

— Вот, вот, ты рассердись как следует. И сдай!..

Ни Лида, ни тетка так и не догадались, почему Лидина мама улыбнулась. То ли она обрадовалась тому, что дала Лиде в наследство сердитую нелюбовь к беде и несчастью, то ли приближавшаяся смерть показалась маме до смешного нелепой по сравнению с Лидиными экзаменами, с Лидиным спортом, с больными, которые ожидали ее, своего участкового врача, — словом, по сравнению со всей обыкновенной и прекрасной жизнью... На похоронах и потом, в опустевшем, как будто сразу потемневшем доме, Лида сквозь слезы все видела улыбающееся мамино лицо.

Что же касается экзаменов, то Лида, конечно, провалилась бы, если бы не тетка. Вечером, после похорон, Лида, лежа у себя в комнате с бессонными, широко раскрытыми глазами, услышала за стеной глуховатый теткин голос:

— Легко сказать — воспитать девчонку! Это же дикая ответственность!

Мама тоже часто говорила: «жуткая чушь», «дикая ответственность», «бесподобная глупость». Но без маминого голоса словосочетания эти теряли всякий смысл. Звучали они теперь так же болезненно для слуха, как если бы кто-нибудь водил ножом по жестяной тарелке.

«Почему «дикая ответственность»? — сердито думала Лида. — Зачем воспитывать? Меня мама воспитала».

На экзаменах Лида сумела доказать тетке, что разговоры о «дикой ответственности» она вела зря.

Лида вообще старается меньше обременять тетку заботами о себе. Сообщает ей то, что нужно, вот и все: «Я по математике получила пять!», «Сегодня идем в кино всей группой», «Выиграла у Милки Соколовой в решающем. Со счетом девять — семь!».

Вот и теперь, когда прошло целых три дня после того, как она влюбилась, Лида только сказала тетке:

— Пойду в субботу в театр с Олегом Щербининым.

У Марии Викторовны, как она не раз признавалась себе, не было ни педагогического, ни просто житейского опыта воспитания. Была она бездетной вдовой. Работала бухгалтером. И насколько уверенно чувствовала себя за бухгалтерскими книгами и счетами, настолько же неуверенна была в отношениях с Лидой. А сестру Веру любила Мария Викторовна бесконечно. К дочурке ее, к этой зеленоглазой резковатой Лидии, привязалась по-настоящему, баловала и наряжала ее, как могла. В то же время Мария Викторовна старалась, чтобы племянница была похожа на свою мать: чтобы она была энергичной, работящей, правдивой, жизнерадостной. Как казалось Марии Викторовне, девочка росла именно такой. Только, может быть, при жизни матери Лида была более мягкой, более разговорчивой и менее самостоятельной... Когда что-то в поведении племянницы казалось Марии Викторовне неправильным, она говорила: «Твоя мать поступила бы иначе», «Мать, пожалуй, не позволила бы тебе!». Иногда это не помогало, и Лидия все же делала по-своему. Тем не менее Мария Викторовна считала, что живут они с племянницей хороню.

А если бы Лиду Голубеву спросили, как живет она с теткой, то девушка, наверно, пожала бы плечами: «Обыкновенно!..».

А вот при маме было все необыкновенно. Лида могла бы перечислить многое, что запомнилось навсегда: мама ужасно рассердилась на то, что плохо был покрашен соседний дом, и звонила об этом куда-то, и написала в газету; мама поехала к директору большого завода, когда ее пациентку, работницу этого завода, уволили. Мама считала увольнение неправильным и рассказывала Лиде, как она сумела убедить директора. При маме небольшая их квартира казалась очень большой, всегда была наполнена разными делами, связанными и не связанными прямо с маминой профессией. И то, что мама всюду хотела сделать так, чтобы стало хорошо, было очень интересным, очень важным, очень значительным. А теперь все то необыкновенное, что было дома при маме, даже мамин вышитый шелками «Бог долголетия», подаренный ей друзьями, побывавшими в Бирме, — постепенно как бы тускнело, забывалось. Жизнь становилась не скучной, не тоскливой, а просто обыкновенной.

Лида по-прежнему говорила о матери в настоящем времени: «А вот мама считает наш век веком химии!» Но уже слова «мама умерла» не казались девушке такими чудовищно неправдоподобными, такими немыслимыми, непроизносимыми.

Чем же именно тетка отличается от матери, Лида никак не могла понять. Разницы в летах у сестер почти не было. Внешне они были похожи друг на друга: обе светлоглазые, светлобровые, светловолосые. Только голоса разные... Мама любила цветы. И тетка все возилась с цветами. И мама и тетка часто говорили о своем поколении — о строителях первой очереди метро в Москве, о фабзавучниках и даже о танцах своего поколения. (Впрочем, Лида не считала маму каким-то другим поколением, тем более что мама в конце концов шейк научилась танцевать так, как танцевали все девочки-старшеклассницы из Лидиной школы.) И мама и тетка вспоминали войну. Но вот здесь-то они становились разными. Тетка плакала, говорила о Лидином отце-разведчике, погибшем в тылу врага. А мама кричала сердито: «Об этом не надо! Хватит болтать!» — и брала газету или книгу, закуривала папиросу, хотя вообще не курила... И мама и тетка были добрыми: жалели школьную учительницу, у которой погиб сын, жалели соседку, не ладившую с мужем, и мужа этой соседки, которому приходилось после ссоры с женой самому подогревать себе обед. Но мама жалела людей то сердясь, то смеясь. А тетка жалела не сердясь и не смеясь, а просто сокрушаясь. В этом тоже была разница между матерью и теткой. И еще в чем-то была глубокая разница между ними, такими похожими! Была разница, иначе почему бы после смерти мамы все стало таким обыденным?!

Теперь необыкновенным событием стала любовь к Олегу. Целую неделю Лида доказывала подруге-однокурснице Людмиле Соколовой, что она, Лида, влюбилась действительно по-настоящему; приходилось доказывать также и то, что Олег хороший. Мила в этом отношении была настроена скептически.

И вот наступил тот момент, когда Лида, шурша пышной юбкой, уселась рядом с Олегом в первом ряду ложи Большого. Все было интересно. Но, честно говоря, Лида не знала, что же все-таки интересней: то, что происходит на сцене, пли то, что происходит с нею самой. Да, конечно, она любит Олега! Он такой славный, внимательный: отодвинул для Лиды стул в ложе, принес программу, купил в буфете конфеты «Грильяж». В театре Олег разговаривал легко и непринужденно. В антракте он обратил внимание Лиды на туалеты зрителей и на портреты известных артистов на стенах, но что-то в его словах постепенно стало неприятно задевать девушку.

Под люстрами зала медленно двигалась по кругу пестрая толпа. В ее веселых, радужных переливах даже люди, одетые поскромнее, казались нарядными. Лида, если бы Олег не шепнул ей, наверно, не заметила бы, что у маленькой темноволосой женщины юбка слишком узка, а у гражданина в роговых очках брюки, наоборот, слишком широки.

— Сейчас хоть немного научились одеваться, — говорил Олег, — а раньше чуть ли не в спецовках являлись в театр!

— Откуда ты знаешь? — спросила Лида, тихонько высвобождая руку из-под локтя Олега.

— Знаю. Отец рассказывал... Наверно, сам в спецовке ходил в театр! — Юноша пренебрежительно усмехнулся.

Под люстрами зала медленно двигалась пестрая толпа. Но вдруг словно легкая пленка тумана заслонила эту толпу — совсем как в кино! Затемнение — и другая толпа, другие люди! Ну да! Мамино поколение: люди, построившие метро, в котором приехали сюда, в театр, Лида и Щербинин, люди, построившие гостиницу «Москва» и другие новые дома, и раздвинувшие улицы Москвы, и защитившие во время войны эти улицы и эти дома!.. В спецовках, в гимнастерках и ватниках люди маминого поколения молча и как будто выжидательно смотрели на Лиду.

— Видишь ли, — улыбаясь, говорил Олег, — так называемое поколение первых пятилеток не только не умело одеваться. Наши родители устраиваться в жизни не умели, понимаешь?

— Замолчи! — низким от обиды голосом выпалила Лида. — Они умели строить жизнь!

И ни слова больше не произнесла до конца спектакля. А после спектакля у входа в станцию метро Лида совершенно спокойно сказала Олегу:

— Тебе тоже нужно на метро... Но ты поедешь на трамвае, или на троллейбусе, или... как хочешь. На метро ты не поедешь! Понятно? Попробуй только поехать! Я... закричу! Я... милиционера позову! Объясню ему. Он поймет. Тем, кто не уважает людей, построивших метро, нечего пользоваться этим видом транспорта! Между прочим, по улице Горького гулять таким кавалерам тоже надо было запретить. И жить в новых домах — тоже! Понятно?! — Лида спокойно и решительно подождала, пока Олег, грубовато оттолкнув какую-то женщину с чемоданчиком, первым сел в подошедший троллейбус.

Домой Лида пошла пешком. Просто хотела прогуляться. Всю дорогу она думала о том, как смеялась бы мама, узнав, что Лида совершенно серьезно запретила Щербинину пользоваться метро. И Лида сама шла и смеялась. Хотя она уже безусловно не была влюблена в Олега, жизнь казалась очень интересной, будто выиграла Лида в упорной борьбе очень трудное соревнование по теннису. Лида вспомнила вдруг, как мама сердито жалела тетку: «Эх, Маша! Не хватает у тебя любви к борьбе! А ведь это высшая правда жизни! Если ты не борец за правильное, за хорошее, — жить не интересно!».

Тетка еще не спала. Лида села на кушетку, над которой висел мамин «Бог долголетия», и тихонько погладила «Бога», казавшегося сейчас ярким, может быть, потому, что Лида вошла в дом с полутемной улицы. В углу, на шелке, возле самой фигуры «Бога», как-то особенно отчетливо выделялась ярко-зеленая надпись: «Вере Викторовне Голубевой, врачу-коммунисту, от ее друзей». Лида задумчиво посмотрела на тетку: «Может быть, разница между мамой и теткой именно в том, что мама была коммунисткой?».

— Что ты? — спросила Мария Викторовна, откладывая в сторону шитье.

— Ничего, — мягко сказала Лида, — я уже больше не влюблена в Олега Щербинина. — И улыбнулась: — Знаешь, воспитывать такую племянницу — это действительно дикая ответственность!

По заалевшим щекам Марии Викторовны Лида увидела, что эта ее откровенность и смутила и обрадовала тетку.

Убедить Милу Соколову в том, что никакой любви больше нет, оказалось нелегко. «Легкомысленно у тебя получается! — утверждала Людмила. — Вчера любовь, а сегодня, вот тебе раз, никакой любви! Расскажи толком, в чем дело?!» Но не могла Лида ничего рассказать толком. Однако ей совершенно необходимо было убедить Людмилу в том, что она действительно теперь не влюблена в Олега. И Лида сказала торжественно:

— Понимаешь, Мила, я нашла завещание. Мамино завещание. И из него все ясно, как нужно жить!

Кажется, впервые в жизни она не в шутку, не по пустяку, а всерьез сказала неправду. Однако Лида чувствовала, что эта ее неправда имела какое-то отношение к маминой «высшей правде жизни», к борьбе за правильное и хорошее. А слово «завещание» было такое многозначительное и такое необычное в стенах института, что Мила тотчас поверила подруге.

ПАЛЬТО ПРИНЦЕССЫ.

Перед зеркалом поворачивалась так и этак высокая худая девушка лет двадцати пяти в очках. Она примеряла белое, как лебяжий пух, пальто «джерси» с пометкой 140 на круглом глянцевитом ярлыке. В смысле — сто сорок рублей.

— Идет вам. Одно только и осталось. Быстро разобрали, — доверительно сообщила продавщица.

Девушка в очках казалась очень элегантной. Принцесса! Иллюминованная улица, отраженная в зеркале, была ее ореолом.

Потом девушка стала медленно-медленно, все еще поворачиваясь перед зеркалом, снимать пальто и тут я не выдержала:

— Нельзя ли поскорей! Другие тоже ждут. На сквозняке!

«Другие» была я сама. А холодно от хлопающих дверей мне было потому, что я прибежала в магазин «Женская одежда» в свитере, благо магазин этот — рядом с нашим домом.

Я ожидала, что «принцесса» ответит мне какой-нибудь язвительной репликой, но она растерянно улыбнулась, торопливо сняла пальто и неловко обеими руками подала его мне.

И оказалась не Белой Лебедью, а гадким утенком. Угловатая, нескладная.

Рядом стояла мать — я ее раньше не заметила. Высокая. Большое выцветшее иконописное лицо: строгие глаза, строгие губы. И шуба на ней, на матери, была, казалось, сделана из шкуры какого-то старого, усталого, вылинявшего зверя.

Дочь и мать зачарованно глядели на белое пальто, которое теперь примеряла я и которое сидело на мне, как балахон.

— Ему понравилось бы, — тихо сказала дочь. Не то матери, не то самой себе.

Я спросила:

— Ну, а вы почему не берете? На вас оно великолепно!

— У меня сейчас нет таких денег!

— Нет таких денег, — повторила мать.

На этот раз слова были совершенно выцветшие. Ни сожаления. Ни упрека. Ни гордости. Ничего. Так, словно все силы этой женщины, все краски, все ее способности пошли на то, чтобы создать своего высокого худого перекладного «утенка», со скрытой где-то удивительной «пружинкой» для превращения в «Царевну-Лебедь».

— У меня почти что накоплено на шубку. То есть еще не накоплено, но рассчитано. Должна получить за сверхурочные. А я даже не купила бы шубку, а купила бы это пальто! — сказала дочь.

— Спросите, наверное можно в кредит? — посоветовала я.

— Можно в кредит? — неожиданно звонко спросила мать. Дочь молчала. По-детски приоткрыв рот, она протянула руку к пальто.

— Нельзя в кредит! — отрезала девушка продавец. Схватила пальто, закрыла его пластиком, громко ворча, что цена специально крупно написана, — кажется, можно сосчитать свои деньги прежде, чем примерять, а она сама не обязана тратить столько своего дорогого времени на скучные разговоры.

Я пошла к выходу, а мать и дочь все еще стояли перед «своим» пальто.

И только дома я вдруг поняла, что звучало в словах дочери «у меня сейчас нет таких денег», «у меня почти что накоплено на шубку, а я купила бы это пальто».

Звучала, ну да, звучала в них наивная, фантастическая надежда на то, что я, ну да, одолжу эти недостающие 40—50 рублей! Головокружительная надежда на чудо. На возможности чуда во взаимоотношениях людей... А ведь в самом деле, разве это не так?

И я снова кинулась в «Женскую одежду», где торговля обычно до семи часов вечера. Впрочем, было уже около семи. Все ускоряла шаги, и чудилось мне, что пересекла где-то границу времени и очутилась сразу в Настоящем и в Прошлом. Казалось, что бегут со мною вместе в наш современный магазин мои давние подружки, заводские динамовские девчата тридцатых годов. Все мы в тяжелой обуви, в грубых рабочих куртках, а как хочется быть одетой чуть-чуть необычно и поправиться «ему», одетой «просто, но со вкусом», — по словам мамы, старательно мастерившей и перекраивавшей для дочки то «выходную» блузку, то праздничное платье из своего старья. И уже будто не по нашей улице бежала я, а по широкой зимней улице волжского города на последнее заседание комсомольской конференции и было холодно — февраль. И хотела встретиться с «ним» и страшилась встречи, потому что впервые заметила и свои большие — не по ноге — боты, и невзрачную шубенку...

В магазине было пусто, отделение демисезонных пальто задернуто занавеской. Девушка продавец этого отделения пристроилась у столика с телефоном и сосредоточенно накручивала диск. Дозвонилась наконец:

— Павел, это я, Лиська! Ну да, Лизавета твоя!

— Я все-таки насчет того пальто, то есть тех двух женщин, — сбивчиво начала объяснять я, — понимаете, я хотела одолжить им недостающие деньги! Понимаете, ведь раньше, ну, вот в тридцатых годах в магазинах ничего такого не было, а сейчас есть, так пусть девчата покупают... Она ведь очень любит своего парня... Это же ясно. Как вы не заметили... Давно они ушли?

— Давно. Я в неудачные личные дела не вмешиваюсь! — заявила продавщица, всем своим видом показывая, что ее личная жизнь как нельзя более удачная.

Откинув занавеску, из отделения демисезонных пальто вышла молодая женщина:

— Ну, что тут у вас?

И, очевидно, потому, что в ее вопросе прозвучало не любопытство и не требование рассказать в чем дело, а ответственность и спокойное достоинство, я снова, уже менее сбивчиво повторила свое объяснение.

Молодая женщина покачала головой:

— Почему же вы не сделали ей в кредит, Елизавета Николаевна?

Продавщица нагловато усмехнулась:

— А вы можете жаловаться на меня хоть самому Павлу Рувимовичу. Эти пальто и так легко покупают. Завтра уже их не будет!

Наталья Дмитриевна взглянула на девушку чуть растерянно, как мне показалось, а потом посмотрела на меня изучающим взглядом.

— Ну, как растолковать, — вздохнула она, — что вежливость, тактичность входят в профессиональную обязанность работника торговли. Психологическая наша профессия. А не хватает продавцов... Вот вы нам, пожалуй, подошли бы...

И металлическим голосом окликнула повернувшуюся к нам спиной Елизавету:

— Все остальное в порядке, Сислова? Или еще есть какие-нибудь недоразумения?

ВИХРЬ.

1.

Сергей повернул ключ и потянул дверь на себя. Фанерная, она почему-то показалась тяжелой. И замер на пороге, вдавливая костлявое плечо в дверной косяк, не зажигая света. Хотя уже никто не запрещал ему войти туда. Наташа в последнее время запрещала. Если не словами, то выражением липа. Всем своим видом, — как бы внезапно каменея. Вырастала в дверях в тусклом японском халате с разлохмаченной вышивкой. Сильно пообношен был еще ее матерью. Та хотела на тряпки разорвать, а Наталья взяла себе. Она умудрялась приносить в дом только бросовые вещи или дешевку. Латунный фонарь на стену. Пластмассовую вазочку... Или же могла потратить несусветную по его заработку сумму на букинистическую книгу, без которой вполне можно жить.

Рукава ее халата были похожи на крылья. Она в последнее время пыталась заслонять нелепыми обтрепанными крыльями свою комнатушку даже от детей. Но Сергей, если и был пьян, все же умел окинуть с высоты своего двухметрового роста ироническим взглядом рукописи, пухлые в потертых переплетах тома на циновке, маленький бассейн с мелкой водой, который сосед-плотник соорудил по Наташиному заказу. Просто обшил досками детскую ванну. В бассейне стояли горшки с кактусами, а на деревянном парапетике лежала брошюра «Почему полезна вегетарианская диета?». И загадочно пестрели ракушки. Люция, мать Наташи, насобирала их когда-то под нависающим прибоем Индийского океана.

Ссоры начинались на пороге двери в Наташину комнатку:

— Ты опять пьян.

— Я выпил меньше, чем другие. Пригласил в буфет тех, от кого зависит заказ на рисунки. Неужели тебе не понятно то, что всем ясно? Могут дать мне, а могут другому. Скажут, что тот талантливей.

— Если мы сумеем пройти через грязь чистыми, мы талантливы, а если сами измажемся — значит, бездарны!

— Ну, поехала! Хватит выступать! Неужели ты не можешь рассуждать как все?!

Она упрямо не хотела признавать необходимости быть услужливым для того, чтобы самому пробиться, стать нужным, а не остаться на веки вечные десятой спицей в колеснице. Однажды он по своей инициативе поехал за тридевять земель в магазин выпросить книги, которые начальство забыло заказать для автора. Поблагодарили его, Сергея Чекедова, даже премию пообещали. А Наталья кричала, что пропустила свою важную творческую встречу, не с кем было оставить детей! Как будто ее так называемые важные встречи хоть на каплю приумножали достаток семьи!

Наталью не заботило то, что телевизора в доме нет, холодильник допотопного выпуска облуплен, книжные полки прогнуты, письменный стол полуразломан, шкаф для одежды перекошен... Да и приличной одежды нет. Не каракулей каких-нибудь, или там дубленок, или бархата, модного сейчас за рубежом; хотя бы костюмов по мерке! Не с материнского плеча ей, а ему — с отцовского! Наталья не проявляла никакого желания видеть мужа элегантно одетым и самой смотреться современно, как подобает жене художника и пианистке со средним музыкальным образованием. Настолько отстало выглядели Чекедовы, что Галя Лапочкина, буфетчица в кафе научно-исследовательского института, доброжелательно пообещала достать Сергею югославский костюм.

Сама Галя, со спящей улыбочкой и ямочками на щеках, никого не обвешивала, не обсчитывала и принимала только элегантные знаки внимания. Билеты в театр — конечно, в партер, чтобы хорошо показаться на людях, книги — конечно, подарочные издания, чтобы украшали жилье. Сотрудникам издательства доступ в кафе был открыт.

Наталья явно не представляла себе, сколько иллюстраций надо пробить, то есть сколько надо выдержать собственного подобострастия, услужливости и расторопности, сколько надо побегать, поизворачиваться, покрутиться, чтобы в доме появились хотя бы новые книжные полки!.. Иногда тридцатичетырехлетний Сергей чувствовал себя буквально как загнанная лошадь.

Случилось недавно так, что не он угощал, а его пригласили в ресторан. И поставлена была на стол бутылка виски с особенной этикеткой: изящная белая лошадь. Чекедов только недавно закончил оформление альбома о лучших скакунах Советского Союза. Пока работал над альбомом, дом наводнили материалы по заданной теме. А сам Сергей привык присматриваться ко всем необычным для него изображениям лошадей... Не было раньше в жизни Сергея Чекедова такой бутылки. Если с отцом выпивал, брали обычную с нашлепкой. Если завязывал отношения, старался раздобыть завинченную. Впрочем, не удивительна бутылка виски, если Сергея угощал американский журналист. Познакомились еще год назад на выставке молодых художников. Американец говорил по-русски почти без акцента. Пообещал подарить Сергею карандаши. Принес как условились — в садик напротив Большого театра. А в ресторан гостиницы «Метрополь» принес в подарок краски. С деловым условием получить ответный сувенир — первую же картину, написанную этими красками. Посмеялись по поводу их личного взаимовыгодного советско-американского соглашения. Но Сергея так привлекла лошадка на этикетке, что ни о каких других рисунках или картинах думать не хотелось. Размышлял, хмелея, что, наверно, есть на свете лошадиный бог, который не сразу, но все же когда-нибудь замечает каждую тяжкую лошадиную замотанность. И выводит уже совсем понурую, спотыкающуюся от усталости лошадь на зеленый лужок. И она пасется себе, щиплет майскую травку, солнышко течет у нее по жилам. И сытая она. Не костлявая. Выглядит как ладный жеребенок.

Сергей тянул виски и ухмылялся. Поддерживать беседу у него не было никакой охоты. В конце концов заокеанский приятель гуманно посадил его в такси, вручив пятерку на дорогу...

— Ты опять пьян.

— Американец угостил виски. «Белая лошадь». Подарил краски... Лошадка пасется.

— Выпрашиваешь подачки! Разве мы нищие?!

— А разве нет?!

Он вызывающе дернул головой, будто пытаясь сбросить упряжку, и в большом коридорном зеркале, купленном ими, супругами Чекедовыми, а не выкинутом сюда их родней, как все остальное, поймал свой остервенелый оскал. Зубы редкие, уже желтые. Десны обнажены. Ей-богу, словно у старого мерина. Сказал запинаясь, как всегда в минуты ссор с ней:

— Странная логика. Не как у всех! Вашу гордость, мадам, не оскорбляет брать то, что иначе пошло бы на помойку. А хорошие краски, необходимые мне профессонально (он, выпив, не всегда выговаривал правильно трудные слова), нельзя, видите ли, взять в подарок!

— Вот именно! Письменный стол, шкаф, холодильник все равно уже никому не были нужны! Все равно что взять землю для цветов со двора или сломанный сук из леса! А ты лезешь за подачками к империалистам!

В тот раз ссору оборвала теща — вышла с детишками в коридор, услышав перебранку сквозь стены потрясающей звукопроводимости. Когда она приезжала, Миша и Ариша ластились к худенькой бабушке, заказывая моментальные рисунки. Кажется, Люция Александровна ценила популярность у внуков не меньше, чем свою широкую известность живописца. Сергей знал, что выполненные ею портреты борцов за мир побывали на многих зарубежных выставках. Люция Александровна вообще гораздо лучше выражала свои мысли, чувства, настроение в рисунках, чем в речи. Шутила, что у нее с Чекедовым не только профессия одинаковая, но и сходное косноязычие.

В тот раз Сергей вознамерился было снова-здорово упрекнуть тещу за прямолинейно воспитанную Наталью. В духе первых пятилеток, что ли? Или даже первых лет Советской власти? Кстати, имя-то «Люция» сокращенное от «Революция»! А Наталья чуть ли не ежедневно: «Октябрьская революция — это, прежде всего, духовный взлет!», «колонизаторы грабили Индию», «империалисты продолжают гонку вооружений»... Как ежедневные домашние лекции о международном положении. Только забывает о разрядке напряженности в связи с духом европейского Совещания в Хельсинки, если уж на то пошло!

Пока Сергей в тот раз, как обычно, собирал мысли, теща, взглянув на его порядком отросшую бороду, схватила бумагу и карандаш. И не успел он рта раскрыть, как Люция Александровна протянула ему готовый рисунок. Два молодых бородача-кентавра щиплют травку на лужайке.

— Подари от меня своему империалисту. Ответный сувенир!

Сама Люция Александровна все решала и делала споро. Кажется, Наташа унаследовала от матери способность совмещать стремительные решения с поступками: придумала и тут же сделала! Во всяком случае, в их самый последний вечер Наташа сразу же сделала то, что, по-видимому, придумала во время ссоры. В ответ на его упреки. Но ведь опять-таки она начала тогда:

— Ты опять пьян.

— Положено хотя бы по стакану. Пива по стакану. В день гонорара. Ты не служишь! Потеряла представление о самых обычных нормах! Почему ты не можешь быть такой, как другие?!

— Я служу детям, всему светлому, а не твоей самости! Я уже отдала детям все, что могла!

— Что же, по-твоему, я забываю о детях?! На, бери!

Она небрежно втиснула его четыре трудные гордые десятки между книгами на полке. А у него прямо-таки желудок перевернулся от возмущения:

— Положи аккуратно! Только кто не зарабатывает, пихает. Куда попало. Деньги! Можешь найти место для моего заработка. В твоей неприступной крепости. Здесь, между прочим, должна быть моя! Комната! Письменный стол! Настоящий, а не разваленная телега!

И никакого крика в ответ. Сергей едва расслышал:

— Бери себе всю квартиру, мне ничего не надо.

Позже, забавляя Аришу лепкой из пластилина (Миша нашел себе какое-то занятие в коридоре), Сергей отметил, что дверь на лестничную клетку осторожно закрылась. И этот звук, негромкий, как вздох, вдруг испугал его, словно внезапный грохот обвала.

2.

Сергей познакомился с Наташей после ее возвращения с комсомольской концертной бригадой из Братска, где строительство гигантской плотины уже близилось к завершению. Бригада выступала с отчетом о своей поездке на Центральной эстраде Парка культуры и отдыха. Чекедов забрел сюда, слоняясь по парку. Больше всего ему понравилось выступление Наташи Крылатовой, которая сначала аккомпанировала певцам, а потом, как и ее товарищи, делилась с аудиторией своими впечатлениями. Девушка была вдохновенным оратором. Она умела вложить в душу слушателей не только образ величественного гармонически-пропорционального сооружения, возникающего над бурлящей Ангарой, не только цифры — более 4 миллионов киловатт мощности плотины, 54 000 рабочих на стройке, 160 000 жителей в Братске, — но и желание творить, созидать, преодолевать трудности. Может быть, потому что сама Наташа Крылатова мечтала вернуться в Братск.

Когда Сергей провожал пианистку из Парка культуры и отдыха домой, он заметил, что руки у его спутницы были в ссадинах, лицо сплошь искусано москитами, губы в лихорадке. Она объяснила, что летние ночи в Братске холодные, приходилось колоть дрова, а июньские москиты на берегах Ангары невероятно злые... Наташа Крылатова показалась Сергею очень красивой.

Да, она мечтала вернуться к снежным вихрям Сибири, к холодному железному кипению сибирских рек, к могучим лесам, будто опрокинутым в звездное небо. Вернуться не на повторные гастроли, а для постоянной работы.

Но она не поехала ни в Братск, ни в Красноярск, ни в Усть-Илимск — никуда, где, как она повторяла, идет созидание новых мощностей и нового человека. Не поехала потому, что родился Миша, потом Ариша.

Кажется, Наташа решила, что отныне ее главная миссия — вырастить двух подлинно совершенных граждан. И положить начало созданию некоей идеальной всеобъемлющей системы воспитания. Должна быть создана новая экспериментальная школа, где главенствующая роль отводилась бы осознанию красоты. Наташа прочитала массу литературы от популярных брошюр до солидных трактатов о воспитании детей раннего возраста, составляла музыкальные программы, сама исполняла их, приучая детишек к гармонии, разрабатывала специальную диету для малышей, даже изучала звездные знаки, под которыми Миша и Ариша появились на свет. Детишки подрастали, слава богу, здоровыми. Наташа возила их через весь город в разные кружки Дворца пионеров — Сергей не помнил в какие. Оставив Мишу и Аришу на занятиях, Наташа выстаивала очереди за овощами и фруктами. На обратном пути она тащила рюкзак с покупками за плечами, руки были заняты детскими вещами, а сын и дочка топали рядом, держась за мать.

Сергей порой завидовал жене: чем плохо проводить целые дни с детьми? Они такие занятные:

— Где ты работаешь, папа? Где ты работаешь? — начинал Миша.

— Где, где? — тихонько вторила Ариша.

— В издательстве.

— А что ты там делаешь? Что ты там делаешь?

— Рисую, а иногда пишу.

— А как ты рисуешь, ну как ты рисуешь? И как ты пишешь?

— Стараюсь рисовать и писать хорошо.

— А если ты нарисуешь и напишешь плохо? — лукаво допрашивал Миша.

— А если плохо, если плохо? — тихонько вторила Ариша.

— Тогда я все рву и выбрасываю.

После ужина — разговор шел за столом в кухне — Миша увлек Аришу в большую комнату, носившую громкое название «гостиная». Через некоторое время, удивленный необычной тишиной, Сергей пошел взглянуть на детей. Оба были взмокшие, занятые делом, — рвали на мелкие клочки газеты и журналы.

— Было все очень плохо написано и нарисовано! — объяснил Миша.

Или, например, однажды Сергей послал жену к именитому автору показать проект оформления книги: был уверен, что Наташа гораздо лучше, чем он сам, сумеет «подать» иллюстрации. Наташа заехала к автору с детьми на пути домой.

Вечером Ариша сказала, что они с мамой были в доме, где все блестит — пол, столы, шкафы, посуда, лампы и все другое, «которое не знаю, как называется».

— А тебе понравилось? — спросил Сергей сына.

— Я все думаю и думаю!

— О чем ты думаешь и думаешь?

— Я все думаю и думаю, где же они там бегают и играют в мячик?

Сергей расхохотался, представив себе квартиру, заставленную великолепными импортными гарнитурами. Удивился, что Миша готов заплакать. Наташа мгновенно вмешалась:

— Папа совсем не над тобой смеется, а над теми, у кого столько вещей, что, правда, негде побегать, поиграть в мячик.

Так Сергей узнал еще об одной задаче, взятой на себя Наташей: она постепенно приучала детей к мячу, к азбуке тенниса.

3.

Сейчас, на пороге темной Наташиной комнатушки, Сергей вспоминал, как по вечерам, отложив на минуту шитье или штопку, Наталья странно выжидательно глядела на него. Обычно он не выдерживал:

— Чего уставилась? Выступаешь? Молча! Если я буду помогать тебе выстаивать в очередях за апельсинами, не на что будет их покупать! И картошку, и свеклу, и хлеб, и молоко. Ничего даром не дают!.. Если я буду помогать тебе таскать «авоськи», кто будет на работе? Сидеть!.. Называется, построили новый район, а магазинов нет, детсада нет, ничего нет!

— Детский садик уже открыли. Но, по-моему, лучше дать разностороннее воспитание дома и правильно кормить детей. Гастроном уже есть. Скоро откроются другие магазины...

Иногда Наташа загоралась, как в давние первые дни их встречи:

— Да разве в Москве трудности?! Живем в тепле, и груз не по ледовому настилу тащить!.. А ты знаешь, какой сибирский ветер? Он молча налетает, острый, как нож... А если долго смотреть на вихри Братской плотины, кажется, будто летишь в космос!..

Может быть, если бы он тогда нарисовал Братскую плотину — просто по рассказу жены, — все сложилось бы у них иначе? Висела бы в их «гостиной» изумительная картина «Братск — Наташин космос». Любуясь ею, выросли бы детишки. А каждому, кто захотел бы купить шедевр выдающегося художника Сергея Чекедова, он, Сергей Чекедов, отвечал бы: «Нет, не продается!» И жена подтверждала бы: «Это наша семейная реликвия!».

...Потом Наташа стала запираться в своей комнатушке. Стала уходить из дома. На день, даже на два. Звонила, что переночует у подруги. Обычно так случалось после «чекедовских командировок». В кругу приятелей Сергея они были известны именно так, в кавычках. Ибо Сергею Чекедову частенько предлагали махнуть с начальством на рыбалку. Или за грибами. Или на зимнего кабана. Услужливость Чекедова постепенно наращивала ему ореол самоотверженного рвения и бескорыстного усердия.

Почти год назад, в самый канун семьдесят седьмого, Наташа ушла спозаранку после возвращения Сергея из очередной «командировки». Появилась во втором часу ночи. Сказала, что до вечера занималась с участниками Хора комсомольских песен первых пятилеток, которому 2 января надо будет выступать, а пианист заболел. Домой к новогоднему бою часов уже не успевала, поэтому пошла на Красную площадь. Там и встретила Новый год — одна.

— Бесплатно занималась?

— В общественном порядке.

— Могла бы заработать, как аккомпаниатор!

Упрек вырвался у Чекедова от возмущения: ведь детишки, если бы не теща, остались без елки. Правда, сам Сергей в «командировке» присмотрел одну небольшую, удивительно пушистую, пока лесничие на лыжах окружали для начальства кабана. Но раздумал рубить, хотя мог бы договориться.

Дело в том, что, уезжая из дома, он брякнул, будто командировка на КамАЗ. Глубже залезать в брехню — мол, елка с КамАЗа — не хотелось.

Теща примчалась около полуночи. Обсыпанная снегом и хвоей: шофер такси не смог проехать, пришлось ей бежать, увязая в сугробах: уже казалось, что не елка на плече, а целый дремучий бор. Сергей слушал рассказ краем уха — ведь самое главное было то, что тещин сюрприз в конце концов попал в дом, елка здесь, детишки визжат от счастья, уже бабушку забыли, занялись коробками с украшениями, задвинутыми было под тахту.

Люция Александровна тем временем схватила бумагу, карандаш и через минуту протянула зятю рисунок: в правом верхнем углу листка пунктиром праздничный стол, внизу под грудой хвойных веток муравьиная женская фигурка. Сергей вежливо кивнул, сунул листок в карман. Люция Александровна вспыхнула:

— Сейчас изображу более понятно! Наглядное обучение, как в детском садике.

Она снова подбежала к столу, набросала что-то на клочке бумаги, окликнула зятя:

— Видишь, я три кубика нарисовала? На каждом по одному слову: «елку» «принесли» «домой». Ты пока умеешь воспринимать только плоскость, на которой слово, а надо видеть объемно. Весь кубик. Да еще можно подержать его на ладони, покрутить так и сяк. Тогда почувствуешь, как ее, елку, «принесли». Метель почувствуешь, сугробы, освещенные дома там, где раньше были пустыри. Яркие дома. Как новогодние елки. Золотистое облако вдали, над центром Москвы. Словом, почувствуешь и осознаешь процесс, а не только схватишь результат. Понятно?

Сергей кивнул, хотя ему было и не понятно, и не интересно. Ему действительно важен был результат. А как же иначе? Получая недавно заказ на оформление книги, он радостно предвкушал не рабочий процесс — размышления, черновые наброски, поиски, находки, — а тот момент, когда он сдаст готовые иллюстрации. И гораздо более отдаленный момент — это если уже совсем размечтаться, — когда он преподнесет Гале Лапочкиной экземпляр книги со своими иллюстрациями. В нарядном переплете, чтобы не стыдно было поставить в шкаф, рядом с другими роскошными изданиями.

Но сейчас, на пороге темной Наташиной комнатушки, он мысленно по-новому взглянул на те давние новогодние рисунки Люции Александровны. Увидел их так, словно каждый был с пояснительной подтекстовкой.

Прежде всего он отметил, как, впрочем, уже бывало раньше, умение Люции Крылатовой как бы отстраняться от себя, от своей личности, будто одно «я» приказывает, другое «я» выполняет: вот, мол, она, та женщина, которой холодно, боязно, но, ничего, она вытерпит! «Кстати, умение, характерное для поколения первых пятилеток», — подумал Сергей. Старуха Люция Крылатова отказала себе в сентиментальной встрече с бывшими однополчанами, друзьями ее и ее убитого мужа. Она откровенно хотела получить от Сергея справедливую оценку своего поступка — не для себя, а для своего поколения. Пусть он и его друзья вспомнят когда-нибудь, что умели комсомольцы первых пятилеток отказываться от приятных, щекочущих глаза сентиментов ради более дальновидных дел! Например, ради создания праздника детишкам.

И второй новогодний рисунок Люции Александровны был, оказывается, яснее ясного, отражал ее натуру, да и Наташину тоже. Так вот почему обе они не ахали, не охали по поводу волокиты, недоброкачественной работы, хищений, хулиганства и всего прочего! Они видели не выплеснутую пену, а глубинное течение... Не поднимали крика, подобно Гале Лапочкиной, когда ее буфет лишался обещанного дефицитного ассортимента. Видели процесс. И, очевидно, настолько верили в правильность и справедливость этого социального процесса, что недостатки были в их представлении лишь временными отклонениями от него.

Сергей усмехнулся, вспомнив «блажен, кто верует», выражение, известное ему с детства, от матери, богомольной ткачихи, которая умудрялась вперемешку напевать церковные гимны и фабричные песни.

4.

На другой день после ухода Наташи он послал теще, которая была в отъезде, большую телеграмму. Ответ напугал его:

«Где Наташа не знаю тчк думаю моя дочь не вернется повторяю моя дочь не вернется».

Проклиная косноязычие тещи, Сергей кинулся звонить в различные справочные.

...— Гражданин муж, повторите, как она была одета, как выглядела. Поношенное коричневое пальто с белым воротником искусственного меха? Черные резиновые сапоги? Вязаная белая шапочка? Тридцать три года? Темноволосая? Хорошо. Подождите.

Сергей ждал сто лет, пока, наконец, служащая «Бюро смертей» — он запомнил, наверное, на всю жизнь телефон 294-31-52 — не промурлыкала добродушно:

— Черные резиновые сапоги есть. Но пальто не коричневое, а синее, поношенное. Блондинка.

В списках «Бюро несчастных случаев», как выяснил Сергей, тоже не оказалось — по выражению «дежурной справочной» — подходящей жертвы. Хотя черные резиновые сапоги были на нескольких пострадавших. «Почему столько черных резиновых?» — мысленно удивился Сергей.

Позвонила по международной связи Люция Александровна. Выяснилось, что текст ее телеграммы надо было разгадывать как ребус. Теща, оказывается, имела в виду, что былая Наташа не вернется, что реальная жизнь ее переломит.

Сергей решил продолжать разыскивать жену. Да, конечно, сначала к участникам Хора песен первых пятилеток. Хора, который Наташа, очевидно, считала настолько важным практическим делом, что ради него могла отказать себе в домашней встрече Нового года.

Сергей уже давно мысленно представлял себе реденький невзрачный вокальный ансамбль: седины, одутловатые щеки, подслеповатые глаза, нездоровая полнота. Сначала неуверенные голоса, потом все крепче. И наконец, охваченные ветром песен своей юности, люди подтягиваются, выпрямляются — сбрасывают годы с плеч... — А хор-то оказался молодежным: ребята из производственно-технических училищ. Они разучивали и исполняли песни, звучавшие на строительстве Днепрогэса, Магнитки, в первых тоннелях Московского метро. Песни, которые когда-то подхватывали челюскинцы, папанинцы, Валерий Чкалов, герои первых дальних советских перелетов.

У хора был пожилой руководитель-дирижер и юный тощий пианист, наверно, действительно часто болеющий.

Сергей в перерыве спросил про Наташу. Руководитель объяснил, что Крылатова была бы очень хороша для них, хотя бы как сменный аккомпаниатор, да вот недавно заявила о своем намерении найти оплачиваемую работу. А «вокальный ансамбль» пока не в состоянии платить никому ничего.

Руководитель-дирижер возобновил занятия, весело махнув посетителю палочкой в направлении двери. Но уходить Сергею не хотелось. То, что он представлял себе мысленно — живительный для стариков эффект песен, неожиданно возобладало над ним самим. Странное дело, он уже не чувствовал себя загнанной лошадью.

Ему известно было еще одно место, которое, как он удивленно догадывался, Наташа считала не менее важным, чем клуб, где занимался ансамбль.

Спотыкаясь на обледенелых ступеньках, наступая на осторожные шаги шедших впереди, Сергей спустился в подвал — неожиданно теплый, хорошо освещенный. Лекция еще не началась. Пришедшие складывали пальто и шубы на скамьи вдоль стены.

Лектор — прямая высокая женщина в темных очках, чуть ли не наполовину закрывающих ее сморщенное личико, назвала себя новичкам:

— Айседора Ивановна Достоевская.

Она вычурно объяснила, что, вступив на стезю духовного совершенствования, она сочла необходимым соответственно обозначать свою личность:

— Имя «Айседора» я выбрала потому, что его носила одна из самых одухотворенных женщин нашего века, отчество «Ивановна» — чтобы подчеркнуть естественное тяготение русского народа к духовности, а фамилию «Достоевская» — в память великого классика, знатока мистической русской души.

Сергей шепотом спросил у соседей, не знакомы ли они с Натальей Крылатовой? Двое были новичками, никого здесь не знали. Третий видел Наташу на прошлой лекции и слышал, что та больше сюда ходить не будет: некогда ей, устраивается на работу.

Между тем Айседора Ивановна уже не говорила, а вещала:

— ...Надо отдавать не задумываясь свои знания, мысли, деньги! Отдайте не задумываясь свою зарплату или хотя бы часть ее, и вы получите отданное в двойном размере. Я посоветовала моим ассистентам поступить так, они отдали и почти тут же получили, в два раза больше! Эти люди здесь и могут подтвердить!

Айседора Ивановна вещала, а две проворные дамы стали с тарелками в руках пробираться между рядами. Сергей слышал их требовательное шипение: «Пожалуйста, положите пятерку!» Он положил требуемую сумму на тарелку сборщицы.

Лекция продолжалась, но Сергей не слушал, мысленно репетируя то, что он задумал сделать. Фраза должна быть четкой. Не мямлить, не заикаться...

— Отдайте десятку! — завопил Сергей Чекедов.

Айседора остолбенела с поднятыми в экстазе «духовного совершенствования» руками. Кто-то из слушателей шикнул, кто-то ахнул, кто-то фыркнул так, что было похоже на смешок.

— Вы положили только пять рублей! — возмутилась сборщица.

— Я должен получить свои деньги в двойном размере! — вопил Чекедов.

Впрочем, он взял назад только пятерку. И, выходя из подвала к порывам острого зимнего ветра — может быть, даже долетевшего в Москву из Братска, — Сергей задорно напевал: «Смело, товарищи, в ногу! Духом окрепнем в борьбе!» Песня была не из репертуара понравившегося ему ансамбля, — от матери знал ее Сергей. Но задор, который он чувствовал в душе, был все-таки от комсомольцев, участников хора.

5.

Сергей стоял в темном прямоугольнике двери, словно на пороге еще одного Наташиного поражения. За месяц ее отсутствия много накопилось этих поражений: детишки были устроены в школе на «продленный день» (вопреки убежденности Наташи в том, что домашнее воспитание гораздо лучше) и чувствовали себя неплохо. Фигурное катание, художественная гимнастика, японские букеты, английский язык — ничего этого у Миши и Ариши, естественно, больше не было, раз «продленный день». И конечно, никакого вегетарианского меню. А сейчас Сергей собрался переоборудовать комнатушку под свой рабочий кабинет: письменный стол сюда поставить, на него пишущую машинку, бассейн так называемый на балкон вытащить, горшки с кактусами — на кухню.

Галя Лапочкина, только что удачно вышедшая замуж за перспективного киноактера, заходила к Сергею по доброму знакомству и поразилась существованию никчемной пустой комнатушки, — ведь абсолютно никаких ценностей! Она поежилась, стоя на пороге:

— Сквозняк, что ли? Как будто дышит кто-то и бумаги шелестят...

А Наташин уход она объяснила попросту и с искренним одобрением:

— Решила она проучить тебя, Сергей Чекедов. Правильно решила! Наваливают на женщин всё! Потому что мужики зарабатывают! Мы тоже можем зарабатывать не хуже вас! Я, например, вообще не хочу рожать детей и тем более воспитывать. Зачем?

Галя посоображала и закончила с апломбом:

— Сначала нужно установить на земле длительный и прочный мир!

...Сергей медлил на пороге. Глаза привыкли к темноте. Он, казалось, уже различал даже края десяток, всунутых Наташей между книгами. Небрежно сунула. Демонстративно подчеркнула жестом малозначимость денег по сравнению с духовным богатством, которое она отстаивала. Пыталась отстаивать.

Сергей снова вспомнил, как отчаянно она выкрикнула:

— Я отдала детям все, что могла! Понимаешь или нет? Я уже отдала детям все, что могла!

Наверно, она уже тогда предчувствовала свое поражение: невозможность устанавливать свою личную систему воспитания детей, если существует общепризнанная; невозможность придумывания своего обособленного стиля жизни в житейской сутолоке вокруг...

На пороге Наташиной комнатушки — будто на пороге еще одного ее поражения — Сергей подумал, что права теща: если Наташа вернется, она, наверно, будет уже другой. Такой, как все. Не будет больше ее фанатичного старания перевоспитывать его, озарить неким особенным светом его душевную «тьму», приобщить к чему-то важному, как сотворение мира, чего она, скорее всего, сама толком не понимала, лишь металась в поисках ответа на «вечные вопросы» всех эпох. Не будет больше ее наивных попыток вырваться мыслью за пределы планеты, в бесконечность мироздания...

Миша и Ариша подошли, встали возле отца.

— Папа, как зовут лошадку? Ну как зовут эту лошадку? — Миша показывал рисунок, которого до ухода Наташи в коридоре, кажется, не было. Изображение Пегаса. В дешевой пластмассовой рамке.

— Мама, когда уходила, перевесила сюда, — объяснил Миша.

— Сюда, — тихонько подтвердила Ариша.

— И еще сказала, что все остальное из комнаты папа пусть выбросит, если хочет, а картинка пускай висит здесь.

— Здесь, — подтвердила Ариша.

— А я спросил, как зовут лошадку, а мама сказала, что папа сам назовет как хочет.

— Мама так сказала? — машинально спросил Сергей. Крылатый Пегас показался ему похожим на снежный ветер. Может быть, над Братском и над БАМом летят такие ветра? И было в Пегасе еще что-то от песни про конницу Буденного... — Мама действительно так сказала? — Усмехнулся Сергей, сам еще не понимая, чему он обрадовался? И тут же понял: жена доверила ему обозначить для детей связь ветров, которая виделась ей. Наташа признала свое поражение во всем, кроме этого видения творческой связи между эпохами... А может быть, Наташа опять станет прежней? И может быть, в будущем ее фантастическая мечта об идеальной системе воспитания совершенного человека осуществится? Говорят же, что, если бы не было полета мечты, не было бы окружающей реальности. А у Люции Александровны, рассуждающей, что жизнь Наташу переломит, это рассуждение возрастное. От старости уже! Вопреки всему остальному в ее натуре комсомолки первых пятилеток!

— Папа, как зовут лошадку? Как зовут эту лошадку?

— Вихрь! — обрадовался Сергей.

Наташа тоже будет довольна. Как же иначе назвать? Конечно, Вихрь!

— Мама скоро вернется! — сказал Сергей Чекедов, закрывая дверь в комнату жены: пусть остается нетронутой до ее прихода эта комната...

КОНСТРУКТОР № 4.

Материнское чутье сразу же вселило в нее смутную тревогу. Она бросилась в кухню, — может быть, играли в пожарных, включили газовую горелку и забыли выключить? Заглянула в малогабаритные ячейки для обычных человеческих нужд, — может быть, налили воды в ванную, стали играть в морской бой... захлебнулись? Сунулась в комнату, называемую «детской» (хотя Сергей работал здесь, когда бывал дома). Нет, спокойно все, как будто. Спокойно ли?

Восьмилетний Миша, кажется, спит, а его вещички демонстративно — неаккуратно — разбросаны по полу. Шестилетняя Ариша вдруг повернулась к полосе света, упавшей из коридора на ее кроватку. Глаза Ариши блистательно выдали тот восхитительный факт, что ей было известно нечто очень важное.

Наталья повернулась к рогатой коридорной вешалке, кинула пальто на сломанный рог и наконец осознала то, что, наверно, увидела сразу же, когда вошла в дом. Увидела, но не отметила сознанием: болтающуюся на проводе, возле ножки тумбочки, телефонную трубку.

Ариша прибежала вслед за матерью — в пижамке и туфлях, надетых впопыхах так, что задники замялись. Девочка, очевидно, больше не могла таить свое важное «нечто»:

— Миша снял трубку и не позволил мне положить обратно!

— С кем Миша разговаривал по телефону?

— Сначала несколько раз с бабушкой Людей, а потом ни с кем. Потом все время разговаривал ни с кем — только крутил цифры и слушал. А потом положил трубку и не позволил... Миша, наверно, все время хотел поговорить с папой, а его там не было...

— Папа не приходил? — машинально удивилась Наталья. Ясно, что не приходил: нигде не видно было той коробки, о которой разговор велся целую неделю, — «Конструктора № 4».

Люция Александровна — «бабушка Люца» — купила выстояв долгую очередь в «Детском мире», строительную игру, рекомендованную школой. Наталья приехала к матери взять коробку, но Сергей зашел раньше и забрал, пообещав после работы отвезти домой.

Наталья застала мать за разговором с Мишей по телефону. Поняла, что тот звонил сюда сегодня насчет «Конструктора» уже много раз. Поняла из разговора что Миша нетерпеливо допытывается, давно ли уехал отец? И расспрашивает, явно наслаждаясь повторными описаниями, а заодно проверяя уже слышанное от других ребятишек и даже виденное собственными глазами у некоторых счастливцев — какой «Конструктор № 4», что из него можно построить?

— Да, крышка коробки наполовину желтая, наполовину синяя, — подтверждала Люция Александровна по телефону. — Да, ярко-желтая, как будто освещена летним солнцем... Да, Мишенька, та половина, которая синяя, похожа на море. И нарисована лодка. И еще есть немного белого фона, на котором нарисован грузовик. А название «Конструктор № 4» написано ярко-красными буквами.

Потом Люция Александровна рассказывала внуку, что он сможет построить очень многое: самосвал, спортивный автомобиль, штамповочный станок, пожарную лестницу. Все раскрашенное разными красками — синей, желтой, красной, зеленой...

Наталья часто замечала, что мать включает краски в свои разговоры со внуками. Миша с недавних пор стал обращать особенное внимание на цвета, оттенки, линии. Может быть, уже сказывалась усиленная наследственность? Отец — художник, бабушка — художница.

Пока Наталья была у матери, Миша позвонил еще четыре раза. И, видно, Люция Александровна, хорошо знавшая необязательность Сергея Чекедова, стала исподволь настраивать внука на то, что отец может не прийти сегодня:

— Ты знаешь, папа очень занят... Бывают же очень серьезные дела... Да, ты прав, я думаю, что он позвонит...

После последнего разговора с Мишей Люция Александровна вышла в кухню, где Наталья, решив помочь матери, мыла посуду, и сказала обрадованно:

— Мишка крикнул, что он услыхал шаги Сергея на лестнице. Прямо-таки заверещал: «Папа идет!».

Больше Миша не звонил, поэтому Наталья была уверена, что он дождался отца. Оказалось, нет, не дождался. И наверно, — так подсказывало материнское чутье — снял трубку телефона, чтобы не ждать напрасно отцовского звонка.

* * *

Будучи у тещи, Сергей Чекедов не сказал ей, что утром получил известие о смерти деда, — на работу позвонили... Незачем говорить. Люция Александровна старика не знала, притворно посочувствовать не умела.

...Бульвар был влажно-тихий, похожий на луч, прорезавший пасмурный осенний город. Сергей сел на скамейку, усыпанную желтой и оранжевой листвой. С работы он отпросился. Стало быть, его обещание отвезти коробку домой «после работы» уже было неточным, уже давало ему, как он рассудил сейчас, определенную свободу действий.

Он смотрел на листья, почти незаметно слетающие с ветвей. Вспомнил понравившуюся иллюстрацию в какой-то книге: ребенок среди вороха опавших листьев; подпись «я — частица многих поколений человечества...». Картины помогали Сергею Чекедову думать. Он приходил в музей, на выставку художников, в картинную галерею, стараясь попадать в безлюдные часы, и усаживался напротив облюбованной им картины — обычно пейзажа. Прямо-таки влезал в него воображением. И удивительно, что почти всегда, проникнув как бы вовнутрь картины, Сергей находил там способ выпутаться из клубка житейских противоречий!

Прозрачно-золотистые листья, на мгновение повисая во влажном безветрии, бесшумно ложились на дорожку бульвара, на скамейку, на плечи и на колени Сергея Чекедова.

Интересно, что душевно унаследуют Миша и Ариша от своего прадеда, жившего чуть ли не сто лет? Был он сначала плотником, потом столяром-краснодеревщиком. Почти до конца своих дней Тимофей Иванович Чекедов сам себя обслуживал и пытался мастерить что-то; тосковал по «красивой работе», которую ему доводилось выполнять, пока «до малейшей точности» слушались руки. И свою большую жизнь он пытался «по крохам» умещать в короткие продуманные фразы; даже пытался — не очень, впрочем, литературно — ибо был полуграмотным — записывать.

Сергей навещал редко вдовца деда, жившего в Подмосковье. А когда удавалось выбраться в этакую даль, Сергей, к своей последующей немалой досаде, ввязывался с Тимофеем Ивановичем в спор, похожий на перебранку. И все из-за Мишки!

В отличие от многих рабочих, мечтающих о том, чтобы их дети, внуки, правнуки стали, ну, допустим, инженерами, врачами, дипломатами, Тимофей Иванович настойчиво хотел завещать Мише свое великое терпеливое рабочее мастерство. Кем будет Ариша, ему, по правде сказать, голову не бередило — хоть артисткой, бог в помощь, как говорится! А малец должен продолжать линию предков на земле. Тем более что с Чекедовым Сергеем уже получился просчет: отец с матерью в послевоенной сумятице не углядели, пошел в художники!

Сергей до одури спорил с дедом, повторял, сам не замечая того, все Наташины аргументы о необходимости гармоничного воспитания, развития разносторонних способностей, чувства и понимания красоты... Однажды, в ответ на все это, Тимофей Иванович произнес длинную строгую речь:

— Разумение жизни и смерти нужно внушать, то есть разумение неотступной необходимости. Человек должен понимать, что бывает такое «надо», через которое не перешагнешь, от которого не отвертишься. Чем раньше человек сие поймет, тем лучше!.. Дереву надо сбрасывать листву и новую растить надо. Так же и человеку. Так же и государству... Если, конечно, дерево живое. А живое оно — от корней, которые работают, соки нужные отбирают, к веткам подают... Ну, а уж потом художники приходят и рисуют дерево, в его пышном убранстве... Понятно, про что говорю?

— Ясно! — соврал Сергей, всегда с трудом улавливавший смысл дедовских философствований.

— Доскажу для полной ясности. Корни государства — рабочие люди!.. Бывает, крону буря обломает, но если корни здоровые — новые ветки вырастут и зазеленеют. Стало быть, большая честь принадлежать к рабочему классу — корневой системе страны. Однако нелегкая эта принадлежность, с детства она вырабатывается, — то самое разумение неотступной необходимости, с чего я и начал тебе растолковывать суть дела.

Осенние деревья на бульваре спокойно роняли листья так, словно, подумал Сергей, были совершенно уверены, что благодаря здоровым корням им будут обеспечены весной зеленые кроны.

И, словно продолжением дедовской речи, возникло в душе Сергея настойчивое, хотя и не очень понятное чувство долга: надо поехать к деду, почтить его вековую принадлежность к рабочей корневой системе России... Может, и не этими словами подумалось Сергею, но смысл его решения был именно такой!

И еще подумалось, что «Конструктор № 4» — очень кстати. Так и войдет он, Сергей Чекедов, в дом деда со строительной придумкой в руках. Как бы в знак обещания, что Мишка будет все же приучаться не только к музыке и рисованию, но и к рабочему мастерству!

Сергей разобрался в своих переживаниях и заторопился на поезд. Хотел позвонить домой с дедовской станции в шестидесяти километрах от Москвы, но единственный телефон-автомат оказался испорченным.

До дедовского дома Сергей дотопал уже поздно вечером — плутал в неразберихе переулков, ибо толком ни адреса, ни дороги не знал. И попал к родне в самый разгар пьянки. Никаких тебе разговоров о корнях, да о кронах древесных. Выпив порядком, Чекедов произнес совсем не то, что собирался сказать, едучи сюда.

— Листва так же важна, как и корни, — заявил он, пьяно хмыкнув. — Однако дед у нас был мудрым!

Никто из родни не обратил внимания на речь Сергея.

* * *

Миша действительно снял телефонную трубку потому, что не мог больше ждать — когда, наконец, папа позвонит и скажет, в котором часу он наконец приедет? От ожидания Миша совсем вспотел, но даже при положенной трубке жара — и вокруг, и в нем самом — становилось все сильней и сильней. Он лег спать, заставив себя аккуратно сложить одежду. Правда, мама всегда сложит, если разбросано, но папа всегда говорит, что надо самому складывать аккуратно. «Он придет и увидит, как аккуратно». И вдруг Миша как будто бы услышал, что так ему подумалось, и вскочил. И, взяв в охапку свои аккуратно сложенные вещички и стараясь не плакать, раскидал их по полу: ведь отец не придет сегодня, уже не придет!

Миша долго притворялся спящим, а на самом деле лежал и думал, старался понять, догадаться — какое же дело может быть еще важнее, чем то, которое дала учительница, сказав: обязательно, обязательно надо принести «Конструктор № 4». Какое «надо» могло быть важней этого?

Потом Миша заснул, и ему приснился такой страшный сон, от которого и в нем самом, и вокруг стало совсем холодно, а не жарко, как было недавно. Ему приснилась коробка «Конструктора». Но она была не желтая и синяя с ярко-красными буквами, а просто серая. Она была серая-серая, словно кто-то стер все краски большой серой резинкой-ластиком. И было очень страшно то, что она серая. И внутри были простые глупые железки, а не удивительные части строек.

Утром, когда Наталья подошла разбудить Мишу, она увидела, что сынишка не спит.

— Сегодня папа принесет... И ты построишь...

Она осеклась, встретив внимательный взгляд:

— Да, мама... Если он даже не принесет, — ничего.

— Папа принесет, — с усилием повторила Наталья, — он вчера не пришел, наверное, потому, что ему надо было сделать что-то очень важное. («Что может быть важнее, чем вложить свою, пусть даже небольшую лепту в детей, в их воспитание?» — подумала она.) А сегодня у тебя будет «Конструктор» и ты построишь лодку, грузовик, самолет. Все, что захочешь.

— Да, мама.

Он подумал, что и лодка, и грузовик, и самолет будут не настоящие, а просто для забавы таких малышей, как Ариша. Впрочем, наверно, надо показать сестренке, как игрушечно строить из глупеньких железок, надо, чтобы малыши забавлялись!

Миша шагал по широкому светлому коридору в толпе одноклассников, которые гордо несли коробки «Конструктора № 4». В дверях остановился, пропуская девочку-соседку по парте с ее ношей. Улыбнулся и, пожав тоненькими плечами как взрослый, вошел в свой второй класс «В».

СТЕННЫЕ ЧАСЫ.

Он заставил себя отодвинуть стул и встать. Так, словно собрав волю в железный кулак, оттолкнулся от праздничного стола. От недопитого — да, недопитого — стакана водки. От знакомой, пронизывающей всего тебя, жажды. Усмехнулся: «подвиг!» Мысленно, конечно, дал эту оценку. Везде и всюду в жизни так: то, что для одного — обычное дело, для другого — подвиг. Тем более дружки уговаривали: «Завтра прямо отсюда пойдешь встречать, не нарушай компанию!» Однако он совершил свой подвиг!

Странно, что помогло не данное честное слово обязательно встретить. И не смутное видение того, как ей будет трудно на вокзале с чемоданами, в которых ее рисунки, рулоны бумаги, холсты, краски, бог весть что. (Смутное видение, ибо ему редко удавалось представить себе переживания другого человека, даже ее). И совсем не боязнь новой ссоры с ней помогла. И уж безусловно не ожидание сандалий и рубашки, хотя и не забыл он об обещанном подарке.

Помогло воспоминание. Одно из совсем немногих хороших воспоминаний, которые уделила ему Судьба. Можно сказать, самое лучшее. Другие хорошие были, но с неважнецкой концовкой каждое. Он даже приучил себя всегда ожидать худшего. Судьба умудрялась подмешивать ему в любую удачу каверзное «чуть-чуть».

В юности чуть-чуть не научился играть на гармони. В тот день, когда получил ее в подарок от отца, уходившего на фронт, завалило ее обломками в их домишке, сгоревшем под бомбежкой. Мастером спорта по теннису чуть-чуть не стал — проиграл смешанную парную, безусловно только из-за нервной партнерши! В туристский круиз по странам Европы чуть-чуть не поехал — опоздал с оформлением характеристики. Медаль за помощь партизанам чуть-чуть не получил — нужного документа не хватило; ехать из Москвы в Минск, добиваться, доказывать не захотел.

Каверза с медалью была самая занозистая. Не думал — не гадал, что через столько лет посулят представить к награде, а когда представили — как дурак забыл обо всех предыдущих каверзах Судьбы, обрадовался. И, хотя наружно никакого счастья старался не показать, наверно, было заметно. Потому что заново переживал он тот давний случай и на предложения дружков пойти обмывать будущую правительственную награду лишь то вытягивал шею, будто крайне удивлен чему-то, то вбирал голову в плечи — привычка еще с детских лет.

Не ахти какая важная потребовалась тогда от него помощь, однако факт, что надо было проявить смелость и смекалку. Он, Лешка Горелов, в 16 лет выглядел благодаря баскетбольному росту и спортивной мускулатуре на все 25. Белорусский городок, где он родился и вырос, был одним из тех, которые в гитлеровском окружении подпольно сберегли Советскую власть — от первого до последнего дня войны. Алексей Горелов весь 1941 год работал заведующим городским баром, в котором сохранились еще довоенные запасы. Глубокие ящики стойки партизаны приспособили под небольшой склад. Перед очередным немецким рейдом они решили забрать и провиант, и оружие, да запоздали. Немецкие офицеры уже расположились за столиками, угощались пивом и водкой и одобрительно разглядывали портрет Гитлера над слабо освещенной стойкой. А в комнате заведующего трое ничем не примечательных с виду парней советовались с Алексеем Ивановичем Гореловым, как отвлечь внимание противника и выполнить задание? Он сам и придумал, нашел решение.

Слегка покачиваясь — уже приучился в ту пору выпивать «для храбрости», — Лешка с двумя полными бутылками пива вышел на середину маленького зала и, завопив «Хайль Гитлер!», запустил бутылкой в портрет. Секунды ошарашенной тишины Лешка использовал, чтобы с тем же воплем швырнуть вторую бутылку в единственную лампочку — над стойкой. Он успел, прежде чем присоединиться к ребятам из отряда, лихо опроставшим ящики, захватить с ближайшего столика пару бутылок водки и запереть снаружи дверь в бар. В партизанский лес он уходил радостно, словно выбираясь из трясины — задымленной, пропитанной пиво-водочным перегаром. И подвигом свой поступок не считал, поскольку не трудно было ему выполнить то, что придумал. А если не трудно — какой же подвиг? Просто душевное удовлетворение! И вроде бы за отцовский домишко, сожженный гитлеровцами, отомстил, за отца, пропавшего без вести, за мать, погибшую в пожаре. Ну, и за гармонь... Стало быть, может, и правильно, что вмешалась Судьба со своим «чуть-чуть» и не получил он медаль за помощь партизанам...

Воспоминание, которое помогло Горелову совершить нынешний подвиг — воздвигнуться над праздничным столом и удалиться твердыми шагами — было без всякого «чуть-чуть». На его пятидесятилетии начальник ремонтного цеха вручил ему, снабженцу Алексею Ивановичу Горелову, стенные часы. В Красном уголке вручил. После работы задержал людей — не в обеденный перерыв собирал, когда кто жует, кто в домино лупит. И никто не ушел! Все радовало в этом наилучшем воспоминании, начиная от самих часов — темно-коричневых пластмассовых «под дерево», с латунной отделкой «под позолоту», — солидно отсчитывающих секунды. А какую речь он почти произнес! «Почти» — потому, что от непривычки к выступлениям он забыл, что хотел сказать в середине, но заключительная часть ладно припаялась ко вступительной, и в целом получилось здорово: «Быть снабженцем — не в бирюльки играть! Снабженцы — это рабочий класс, пусть никто не сомневается!».

А речи, с которыми обращались к нему! Так, словно Судьба разглядела наконец в нем порядочного качественного человека.

Часы он принес не куда-нибудь, а в ее квартиру, подчеркнув тем самым, что именно ее жилье считает своим домашним очагом. И место нашел такое, словно было оно давно предназначено для этих великолепных часов — для справедливой оценки, данной ему, наконец, Судьбой. В кухне повесил. Над холодильником. В ванную комнату идешь постирать себе рубашку или ей кофточку — часы видны. В туалет идешь — видны. И в кухню входишь — то ли картошку почистить, пожарить, то ли суп сварить или она позовет чаю попить — часы, шоколадно-золотистые, сразу бросаются в глаза!

С тех пор как появились стенные часы, красивый подарок цеха, он часто заходил в кухню без всякого дела. И долго стоял, слушал солидный отсчет времени, подтверждающий, что жизнь его — серьезная добротная жизнь порядочного человека.

Добираясь домой, чтобы отоспать хмель и утром приехать на вокзал свежевыбритым, деловым, он как раз и размышлял о своей порядочности. Ну, выпил — любой выпивает. А вообще не в чем ему себя упрекнуть! Когда она в командировках, квартира присмотрена. Однажды спас от потопа — всю ночь подставлял тазы и ведра под течь с потолка. В другой раз утечку газа обнаружил, проклял все на свете, пока до «аварийки» дозвонился. А цветы за окнами кто поливает? Цветы, которые она каждую весну находит время посадить в память мужа — ботаника, погибшего на фронте. Он, Горелов, ухаживает за памятными цветами. А к ее картинам не прикасается. Прислонены к стене одна за другой, обратными сторонами к нему, охраняющему жилье, — будто спиной повернулись, а душу спрятали. Над громоздкой грудой лист бумаги прикреплен с категорическим распоряжением: «Не трогать!» Смутно-обидная надпись для него, серьезного человека, у которого есть свой домашний очаг. Так, словно не доверяется ему нечто особенно важное. Впрочем, постепенно он потерял странный, тоскливо ноющий интерес к ее картинам! Ничего в них не может быть особенного!..

Входная дверь оказалась запертой изнутри на второй замок. Стало быть, она уже приехала! Сказала, что завтра, а явилась сегодня! Зря он тащился сюда ночевать! Зря оторвался от блиставшего бутылками праздничного стола!

— А, проклятая собака!

Он выругался, машинально тыча ключом в замок и не осознавая — ее бранит или Судьбу, опять подсунувшую чертово «чуть-чуть»: чуть было не встретил!

За дверью внезапно — она сохранила легкую неслышную походку юности — ее голос:

— Я просила не приходить сюда, если напьешься!

— Подкрадываешься! Все играешься с Лешкой-Гармошкой!

Все-таки открыла дверь. И молча посторонилась, когда он качнулся, проходя в свою комнату. Он лег не сразу. Оставив дверь открытой, стоял, глядел в туманную ночь за окном. И, пытаясь преодолеть опьянение, выискивал такие слова, чтобы она поняла, признала его порядочность. Ему всегда, еще с молодости, было невмоготу душевно раскрыться, как бы защитить себя. Сказал громко, с тяжелой медлительностью:

— А я ушел с праздника. Чтобы завтра тебя встретить. Как порядочный человек. Я помнил: приезжает 1 Мая, в 9.15. Первого, а не тридцатого.

— У меня обстоятельства сложились иначе. Тебя разыскивали по телефону, чтобы предупредить. Значит, не нашли. Наверно, не первый день празднуешь!

Он отошел от окна, сел на постель. Казалось, ночь влезла в комнату, окружила его плотным туманом.

— Меня не интересуют твои обстоятельства. И твои картинки. Давно уже не интересуют! Можешь прятать их, да подальше!

— Ах, тебя не интересует!..

Проваливаясь в спячку, он все-таки понял, что нашел не совсем удачные слова.

* * *

...Слыша его пьяный храп, она впервые за многие годы почувствовала не злобу, сжимающую горло и сердце, а безразличие. Может быть потому, что он впервые цинично заявил о безразличии к ее работе, главному звену ее жизни?

Заглянула из коридора в его комнату. Он спал, поджав длинные ноги и вобрав голову в рыхлые плечи. Впервые за многие годы ее не тронула поза, напоминающая беззащитность животного. И впервые она пожалела себя — исступленно энергичную, ради того, чтобы дочь вырастила Мишу и Аришу в достатке и осуществила мечту о гармоничном воспитании детишек; ради того, чтобы этот старик, Лешка Горелов (хотя сама она старше Лешки на год) сохранял человеческое достоинство; ради того, чтобы она могла вырывать для себя дни самозабвенного творчества, без вездесущего навязчивого вопроса о том, как свести концы с концами. Пожалела себя, рыскавшую по магазинам за сандалиями и рубашкой, которые по-матерински обещала этому старику... А как она радовалась, что возвращается домой с новыми эскизами и готовыми работами и что ждет ее человек, от которого вот уже, слава богу, почти год не пахнет пьянством!

* * *

В душе она гордо считала достижением то, что он теперь не пьет и давно уже не врет и не ворует рубли на водку.

В 1946 году она, Люция Крылатова, член райкома комсомола — хотя ей было уже 23 года — со всей прямолинейной решимостью своего поколения взяла обязательство полностью искоренить в районе вечеринки с выпивкой. А вскоре на городских соревнованиях по теннису Люция с ужасом увидела, что обосновавшийся в Москве, в «ее районе», белорусский спортсмен со смешным прозвищем «Лешка-Гармошка» украдкой выпил в буфете полстакана водки перед финальной встречей. Этот финал она помнит до сих пор: сначала молниеносное нападение белоруса, его красивая, уверенная защита, потом — она заметила с придирчивой наблюдательностью художника — некоторая «стертость», размягченность движений. И поражение. И его брошенный партнерше упрекающий взгляд — будто она, а не полстакана водки были виной проигранного финала! Впрочем, в тот первый день их знакомства Люция не перечила Лешке: ладно, партнерша так партнерша!.. А зато в дальнейшем Люция Крылатова не раз боролась с желанием Горелова выпить по тому или иному поводу, боролась, используя и свое старшинство (все-таки на целый год), и свое общественное положение, и еще мало ли что!..

...Наблюдая бегущую навстречу за окном поезда Москву, Люция Александровна решила, что сегодня покажет Алексею свои недавние работы. Целый цикл «Комсомольцы первых пятилеток». Название шаблонное, но решение, как ей казалось, оригинальное. Обращаясь к этой теме, художники обычно воскрешали прошлое, рисовали и писали девушек в красных косынках, парней в кепках. Она нарисовала пожилых людей, элегантно одетых, окруженных приметами, в том числе и бытовой обстановкой, конца семидесятых годов. Но, работая над их образами, она постаралась дать им характерные черты той, давней комсомолии: жестковатый уверенный взгляд, определенность и резкость движений и, самое главное, вдохновенную озаренность верой в коммунизм, в осуществление гигантской задачи переделки человека!

Она хотела спросить своего, теперь уже, слава богу, трезвенника, Лешку — получилось ли?

На вокзале ее никто не встретил. Дома, на книжных полках, густел слой пыли. На паркете выделялись рыжиной жировые пятна. В хлебнице лежал заплесневелый ситник. До позднего вечера она мыла, скребла, чистила. Потом разбирала чемоданы. Потом, уже ночью, услышала его брань за дверью. Впустила его в дом. Услышала его пьяный храп. Потом сидела в кухне, не понимая: часы отсчитывают вечность или глухо тикает головная боль?

...За годы полусовместной жизни у них выработался свой словарь. Они часто называли друг друга условно, как водится не только в семьях, но и между многолетними приятелями: у него осталось давнее прозвище «Лешка-Гармошка», а он окрестил ее «Лютиком» (от ее имени Люция, которое, само по себе, было придумкой родителей-большевиков от «Революция»). Причем «Лешка-Гармошка» прилепилось к нему, может быть, совсем не из-за какой-либо связи с игрой на гармони, а потому, что у него была привычка — то как бы растягивать шею, то как бы сжимать ее, вбирая голову в плечи.

* * *

Утром, куря па лестничной площадке, он постарался мобилизовать все свои душевные силы, чтобы объясниться. Дольше чем обычно проветривался после сигареты, чтобы она не упрекнула табачным запахом. С порога кухни окликнул:

— Лютик!

Она порывисто вскинула голову от мойки, заставленной давними грязными рюмками и стаканами. (Наверно, вчера не успела справиться с посудой. Или опять не было горячей воды.).

— Лютик!

У него дрогнул голос, а у женщины, которая, как он давно усвоил, владела своей мимикой и умела выглядеть каменно-безучастной, дрогнуло что-то в лице.

— Я давно тебе не «Лютик», — нарочито скрипуче сказала она, — переезжай туда, где пьянствуешь.

И тем же жестяным тоном:

— Сандалии лежат у тебя на постели. По-моему, они будут тебе хороши. На рубашку денег не хватило.

Она осознанно говорила так, будто царапала ножом по сковородке, — чтобы исключить возможность сентиментального отношения к ее подарку. Кажется, он понял. Сказал грубовато:

— За часами я заеду как-нибудь потом. Возьму их.

Потоптался и добавил, как бы извиняясь:

— Все же подарок цеха. И вроде бы твоя, так сказать, лепта, что ли.

— Нет, возьми сейчас!

Кажется, он понял, что Люция не хочет оставлять возможности для возобновления их полусовместной жизни, что она порывает их отношения навсегда. Со всей прямолинейной решимостью своего поколения.

Он неторопливо снял часы и аккуратно завернул их в несколько газет. Ушел, хлопнув дверью.

И вдруг она легко рассмеялась — обрадовалась его бережливому отношению к аляповатым пластмассовым часам «под дерево», с латунной отделкой «под позолоту». Он унес с собой подарок цеха как истинную драгоценность, — значит, все же сделала Люция Крылатова человека, Алексея Ивановича Горелова, из почти забулдыги «Лешки-Гармошки»!.. Уже из-за одного этого дела стоило прожить жизнь.

* * *

Он шел по багряной от флагов улице, то вытягивая шею, то вбирая голову в плечи. Шел с явно непраздничным, объемистым свертком в руках. Неплохо было бы податься к дружкам. Опохмелиться. Ничто не мешало, кроме неудобного свертка, затрудняющего поспешную ходьбу. Он свернул в какой-то переулок. Еще в какой-то переулок, совсем пустынный. Остановился перед полуразрушенной серой стеной с черными глазницами окон. Совсем как во время войны. Неторопливо раскрыл сверток. Вытащил часы. И, размахнувшись, хотел шмякнуть их о стену. Но в последний момент услышал равномерное тиканье. Часы шли. Они показывали время. Неужели это время они показывали для него? Он поднял с тротуара смятую бумагу. Расправил ее и, еще сердясь на себя, осторожно завернул в бумагу часы. Посмотрел в последний раз на серую стену, повернулся и пошел. В неизвестном пока для него направлении.

НЕУДАЧНАЯ ЖЕРЕБЬЕВКА.

Так случилось, что на командное и личное первенство Советского Союза по настольному теннису в качестве главного судьи была назначена не умудренная большим судейским опытом, но зато страстная болельщица маленького мяча, журналистка и поэтесса, автор этих строк. И первые слова, услышанные главным судьей от спортсменов, участников соревнований, — были жалобой на то, что первенство начинается с неудачи — «неудачная жеребьевка!..».

О неудачной жеребьевке говорили все. Говорили тоном упрека и, как всегда в таких случаях, не заботились о логике рассуждений. При чем тут логика? Все ясно. Могла ли быть удачной жеребьевка, если главный судья, того гляди, перепутает рифмы с мячиками?!

А жеребьевка в самом деле была неудачной, так как в личном первенстве сводила между собой некоторых сильнейших игроков страны не в конце, а почти в самом начале соревнований. Причем, согласно олимпийской системе, проигравшие сразу выбывали из числа участников, борющихся за первые места.

У команд, претендующих на звание чемпиона страны, были свои причины жаловаться на жеребьевку.

Команде эстонского спортивного общества «Калев» не хотелось бы в финале встречаться с первой командой «Спартака». В свою очередь спартаковцы не считали для себя удачей встречу с «Калевом».

«Неудачная жеребьевка» обостряла борьбу за переходящий кубок и за алые майки чемпионата...

У каждого вида спорта есть свои болельщики. Очень популярны болельщики футбола. Они, можно сказать, уже вошли в историю — во всяком случае, прочно вошли в фельетоны, в анекдоты, в репертуар эстрадных артистов, даже в кинофильмы. «Болельщик футбола» — это почти такая же спортивная профессия, как и «просто» футболист. Настольный теннис — более молодой вид спорта. И его болельщики менее известны общественности. Они обнаруживаются совершенно неожиданно, причем в самых различных местах: в редакциях газет, в цехах заводов, в зубоврачебных кабинетах, за рулем такси... Как они ведут себя на соревнованиях? Это можно себе представить, если принять во внимание, что игра в настольный теннис — самая быстрая игра в мире — во много раз превышает по темпу игру в футбол. Конечно, соответственно убыстряется реакция болельщиков. Так что, вообразив себе болельщика футбола как бы в убыстренной киносъемке, вы увидите перед собой почти воочию болельщика настольного тенниса.

В Таллине, где проходило первенство Советского Союза по настольному теннису, оказалось немало болельщиков этого вида спорта. И оказалось, что молодой настольный теннис — полноправный, полнокровный спорт, связанный, как и любой другой вид спорта в нашей стране, со всей широкой советской действительностью тысячью нитей, богатством ассоциаций.

Например, спорят о стихах студента-филолога Таллинского университета, а аргументация — явно из сферы настольного тенниса:

— Это — вялые стихи, типичная качка, перекидка! — доказывает один.

— В первой строфе — качка, а потом какая пушечная атака! Какой завершающий удар, — возражает второй.

Мне также довелось слышать от болельщиков настольного тенниса в дни перед открытием первенства десятки удивительных рассказов. Сообщали, например, что капитан команды «Калев» увез своих участников на грузовике за сто километров от города для тайных тренировок.

Старый город Таллин с башнями, похожими на рыцарские замки, с музейной романтикой тесных путаных улочек был прямо-таки насыщен веселой фантастикой, нередко рождающейся в кипучем мире спортивных соревнований. Была доля правды в пестрых выдумках о жизни команд: они стремились держаться каждая как можно более сплоченно. Участники командного первенства как бы внутренне готовились к дружной совместной борьбе, ко взаимной поддержке в этой борьбе.

И вот — торжественное открытие командно-личного первенства Советского Союза. Шестнадцать добровольных спортивных обществ. Шестнадцать знамен. Громадный зимний теннисный зал стадиона «Динамо» переполнен зрителями.

В те минуты, когда под звуки гимна чемпионы Советского Союза Аста Миттоф и Арутюн Акопян поднимали флаг соревнований, главный судья за праздничным залом — за шелком знамен и тесными рядами зрителей — увидел то, что можно назвать историей настольного тенниса в нашей стране.

Впрочем, я не собираюсь углубляться в историю настольного тенниса.

Как любой болельщик, я убеждена, что без этого вида спорта жизнь, безусловно, потеряла бы значительную часть яркости и красоты. Как любой болельщик, я уверена, что о мастерах маленькой ракетки, о сильнейших настольных теннисистах, появятся со временем серьезные исследовательские труды и высокие произведения искусства. Я не собираюсь углубляться в историю и объяснять читателям, что настольный теннис по своей динамике, тактике, внешнему рисунку игры и внутреннему напряжению совсем не похож на пинг-понг, существовавший у нас в стране в тридцатых годах двадцатого века.

Перефразируя строки поэта Виктора Гончарова, можно сказать: «Ты не был на играх?.. А ты побывай!» (и тогда — добавлю в скобках — все увидишь сам!).

Не углубляясь в историю, я просто хочу, чтобы читатель тоже взглянул на торжественное открытие первенства Советского Союза, на широкий спортивный праздник внимательными глазами.

Даже еще точнее — взглянул бы зоркими глазами коммуниста, хозяина жизни, творца истории — где бы он ни был: на гигантском строительстве или на сравнительно небольшой спортивной площадке.

Праздники в жизни не возникают сами по себе. Народ творит их, создает их. И это творческое созидание праздников большая напряженная работа, пожалуй, не менее радостная, чем самый праздник. Для того чтобы один из многих видов спорта, наш настольный теннис, вышел под шестнадцатью знаменами на торжественный парад открытия первенства Советского Союза, для того чтобы состоялся этот праздник, один из многих спортивных праздников, нужен был труд сотен тысяч людей большого советского хозяйства. Нужна была помощь партии и правительства, нужно было все то, что стало теперь обычными этическими нормами советской действительности.

Нужно было построить стадионы и спортивные залы, клубы и дворцы культуры, а одновременно — новые удобные дома и станции метро, проложить новые проспекты; выпускать автомобили, паровозы, блюминги, а потом уже мячики и ракетки для настольного тенниса.

...Был 1927 год. Уже заложена Днепровская гидроэлектростанция мощностью в 650 тысяч лошадиных сил. Уже шел ток с Волховской ГЭС, уже организовывались мощные колхозы.

Уже как бы виднелись на горизонте первая кузнецкая домна, Челябинский тракторный.

Подросткам, страстно влюбленным в свой настольный теннис, который тогда почему-то называли пинг-понгом, нередко казалось, что в гигантских новых цехах, в переплетении дальних маршрутов вряд ли найдется место для маленького белого мячика.

Прошли годы.

Воскресное мартовское утро. В Москве еще зима. Заводская окраина — вернее, бывшая окраина — хорошо знакома мне, бывшей работнице завода. Сохранились еще здесь домики, закутанные сейчас в снег, как в пуховые платки, домики, которым снежные сугробы достают до окон. Но рядом с ними — будто новый город вырос. Широкие проспекты, кинотеатры, удобные просторные дома... Сохранились как исторические реликвии башни древнего монастыря. Не вырублен старый лес возле них. Но рядом с башнями возвышается Дворец культуры.

Над головой — голубое небо без единого облачка. Ледяные сосновые иглы оттаяли на солнце и кажутся полированными. Снег под деревьями похож на замерзшие сбитые сливки. И такой же чистый, белый выпавший за ночь снег лежит чуть поодаль, на тротуаре возле громадных серых заводских корпусов. Завод отдыхает сегодня. Никто не проходил в цеха, и снег не утоптали. Но вот от станции метро к проходной завода бежит группа девушек. Под шубками у них — спортивные брюки, в руках — чемоданчики. Девчата спешат в клубный зал завода, на соревнования по настольному теннису. Мать одной из участниц соревнований работает в литейной завода с 1927 года.

Тогда не было ни клубного зала, где назначены эти соревнования, ни новых громадных заводских корпусов. Весь завод, производящий известные далеко за пределами Советского Союза машины и механизмы, ютился тогда в нескольких цехах. Литейную называли «узким местом» — она была так мала, что тормозила работу всех цехов...

Идут годы.

Кабинет партийного работника крупного областного центра. Жаркое лето. В области — пропасть дела: уборочная, отгрузка машин для великих строек, совещания стахановцев.

Юноша, пришедший в этот кабинет с жалобой на неполадки в организации соревнований по настольному теннису, чувствует себя страшно неловко. По сравнению с громадными делами области, целлулоидовые мячики, о которых ему нужно говорить, кажутся прямо-таки микроскопическими и в высшей степени несерьезными.

Юноша порывается уйти. Но партийный работник с чуть-чуть напряженной, а может быть просто усталой улыбкой все расспрашивает его: из каких городов приехала молодежь на соревнование? Кто судьи? Хорошо ли размещены участники? И чувствуется за улыбкой, за внимательным взглядом спокойное, твердое желание и умение коммуниста создавать праздники в жизни.

Не важно, происходил ли этот разговор в Харькове или в Свердловске... Важно то, что постоянное внимание партии ко всестороннему воспитанию молодежи дало возможность настольному теннису прочно обосноваться в заводских и сельских клубах, в санаториях и домах отдыха, в различных спортивных обществах.

Увлекательная и полезная игра, развивающая глазомер, быстроту реакции, ловкость, выносливость, координацию движений и волю к победе, вышла на широкую спортивную арену...

А вот чем обернулась неудачная жеребьевка.

Во время полуфинальной встречи с командой «Калев» капитан первой команды «Спартака» Вилюс Варякоис получил серьезную травму и выбыл из игры.

С большим трудом спартаковцы одержали победу в полуфинальных соревнованиях. А назавтра предстояла финальная встреча с еще более сильной командой спортивного, общества профсоюзов Литвы — «Жальгирис».

В составе команды «Жальгирис» — мастера спорта Владас Дзиндзиляускас, Она Жилевичуте, два игрока всесоюзной десятки и победитель всесоюзных юношеских соревнований. Против этой сильной пятерки первая команда «Спартака» вынуждена играть вчетвером. И, очевидно, победа достанется команде «Жальгириса», хотя у общества «Спартак», раньше других начавшего серьезно культивировать настольный теннис, были все основания рассчитывать на победу своей команды.

Главный судья есть главный судья. На период своего судейства он не имеет права быть болельщиком того или иного спортивного общества, не имеет права симпатизировать тем или иным игрокам, радоваться их удачам или огорчаться их поражениям, даже не имеет права поддерживать дружеские отношения с участниками. И хотя нигде не записано такое «бесправие» главного судьи, обладающего всеми судейскими правами, оно узаконено неписаным кодексом спортивной этики.

В утро финальных встреч главный судья первенства формально нарушил этот кодекс: я зашла к спартаковцам спросить о здоровье капитана команды.

И тут выяснилось, что настроение у спартаковцев — боевое. Недаром во время подготовки к первенству в команде еще более окрепло «чувство локтя». Пять человек, люди совершенно различные — одни более организованные, другие более расхлябанные, одни более волевые, другие скорее слабовольные, — нашли в трудные минуты общее чувство высокой ответственности за честь коллектива.

У команды в шумных спорах рождались планы завоевания победы — рождались и тут же отбрасывались, уступая место новым. Самый простой план заключался в том, чтобы, вопреки правилам, добиваться разрешения на дополнительное включение в состав команды нового игрока — «запасного».

Но вечером первая команда «Спартака» вышла к столу, вооруженная самым трудным и наиболее спортивным планом: играть вчетвером и добиться победы!

Капитан команды подсчитал шансы и поставил перед участниками задачу: набрать восемь очков в одиночных встречах, набрать наверняка, не доводя до того, чтобы исход борьбы решали парные встречи.

Необходимо восемь очков. Как их добиться?

Три очка должен дать чемпион Союза Акопян. В прошлом году он, еще не будучи чемпионом, выиграл 89 встреч из 89. Может он сегодня выиграть три встречи из трех? Обязан! Три очка должны дать женщины. Бронислава Балайшиене и Эвелина Лесталь играют сейчас сильнее, чем их противницы.

Три очка Акопяна, три очка женщин — это шесть. Значит, все зависит от Евгения Никольскиса. Ему нужно взять два очка из трех. Одно очко взять не очень трудно: Олег Онуфриенко сейчас играет неуверенно. Но второго очка пока что не видно, хотя оно необходимо. Надо у кого-то выиграть. Нельзя же рассчитывать на смешанную парную встречу: противники спартаковцев Дзиндзиляускас и Жилевичуте — бессменные чемпионы Союза в этом разряде.

Каждая командная встреча на первенстве СССР состояла из пятнадцати игр — девяти мужских одиночных, четырех женских одиночных, одной парной мужской и одной смешанной парной игры. Победителем встречи считался коллектив, набравший 8 очков из 15. Неявка к столу, даже по болезни, засчитывалась как проигрыш очка.

Таким образом, хотя первая игра из встречи «Спартак» — «Жальгирис» закончилась победой спартаковца Никольскиса, в решающей партии со счетом 21:18 выигравшего у чемпиона страны среди юношей, на зеленом демонстрационном щите появился счет не 1:0 в пользу спартаковцев, а 1:1. Это мастер спорта, капитан команды «Спартака» Варякоис, сидя на скамейке с перевязанной ногой, «проиграл» свою первую встречу.

Однако у команды «Спартака» в этот же момент появились реальные шансы на победу: ведь недостающее ключевое очко, благодаря трудной волевой победе Никольскиса, было, очевидно, найдено!

Чемпион страны спартаковец Арутюн Акопян выигрывает у игрока всесоюзной десятки Онуфриенко. Но на демонстрационном щите появляется счет не 2:0 в пользу «Спартака», а 2:2. Это капитан команды «Спартака», не подходя к столу, «проиграл» свою вторую встречу!

После шести одиночных встреч общий счет становится 3:3.

К столу выходят первая ракетка страны Акопян и победитель всесоюзных юношеских соревнований Пашкявичус.

Несколько месяцев назад в товарищеской встрече на всесоюзных юношеских соревнованиях Акопян добился победы над молодым спортсменом лишь в третьей партии, в напряженнейшей борьбе. Та встреча запомнилась обоим противникам. И сейчас юноша играет смело и свободно, стремясь вернуть упущенную несколько месяцев назад победу, а перед Акопяном, очевидно, встает угроза поражения. Он играет осторожно, слишком осторожно. В решающей партии он впереди — 15:9, 18:14. Однако он боится проявить еще большую инициативу, считает это риском. Он почти не бьет. Разрыв в счете медленно сокращается 18:15, 18:17, 18:18. Кажется, что маленький белый целлулоидовый мячик, попадая на сторону Акопяна, становится свинцово тяжелым, что на этот мячик как бы давит неиссякаемое упорство противника. При счете 21:21 Акопян вдруг решается на внезапный удар. Противник не был готов отразить этот удар. Но Акопян не был готов пробить его — бил, не будучи в позиции. Тактическая ошибка влечет за собой фактическую ошибку — промах! Еще ошибка. И зрители приветствуют победу Пашкявичуса.

Команда «Спартака» потеряла верное, высчитанное ею очко!

И тут же следует еще одна неожиданность: женская одиночная встреча мастеров спорта Жилевичуте и Балайшиене заканчивается победой Жилевичуте!

Счет командного состязания становится 7:4 в пользу «Жальгириса». Спартаковцам для того, чтобы выйти победителями, уже нельзя больше проиграть ни одной встречи. «Жальгирису» же для победы нужно всего одно очко...

Бывает так в жизни: человеку, а иногда и коллективу кажется, что уже все сделано, что победа уже пришла. А на самом деле до победы остался еще шаг, еще одно волевое усилие. Ведь победа сама не приходит, к ней нужно дойти, ее нужно завоевать, реализовать все имеющиеся к ней предпосылки. Иногда этот последний шаг, последнее волевое усилие оказывается самым трудным.

Возможно, что капитану «Жальгириса» Владасу Дзиндзиляускасу на какую-то минуту показалось, что победа уже пришла, сама пришла. Но это было не так!

Никольскис, как и следовало ожидать, выигрывает у Онуфриенко. Акопян в решающей партии выигрывает у Дзиндзиляускаса. Мужскую первую встречу с результатом 2:0 также выигрывают спартаковцы. Общий счет становится равным — 7:7.

Вот тут-то, очевидно, команде «Жальгириса» стало ясно, что ту победу, которую они считали уже завоеванной, еще нужно завоевать, ту встречу, которую они считали уже выигранной, еще нужно выиграть.

Легко ли выигрывать встречу, психологически уже выигранную? Выигрывать как бы во второй раз? Очень трудно!

Сейчас мастерам спорта спартаковцам Балайшиене и Акопяну предстоит играть против чемпионов страны в смешанном парном разряде — против мастеров спорта Жилевичуте и Дзиндзиляускаса.

В парной игре, в отличие от тенниса, партнеры отбивают мяч строго по очереди, а не когда кому удобно. Тут особенно важна сыгранность пары, точность передвижений...

В зале — только дыхание сотен зрителей да сдержанный голос судьи. Очень мало вероятности, что спартаковцы выиграют. Так и есть: «Жальгирис» ведет, счет уже 19:17 в их пользу. Разыгрываются последние мячи партии. Спартаковская пара играет самоотверженно, свободно и, наперекор обстоятельствам, — уверенно. Плавно и спокойно возвращаются остро пласированные мячи. Каждый удар встречается прочной защитой.

Контратаки Акопяна с броском издалека к укороченному мячу удаются ему безошибочно. Вот Дзиндзиляускас успевает взять удар. Балайшиене резким мужским ударом бьет слева по линии. Жилевичуте все-таки зацепила мяч, но он не долетает до сетки. Счет 19:18. Дзиндзиляускас явно начинает нервничать. Хочется скорее выиграть. Добить мяч, пока розыгрыш очка не привел к каким-то неожиданностям.

Доля секунды уходит на волнение, доля секунды — на колебание: бить или не бить? Ритм движения нарушен, удар запаздывает — мяч уходит за стол.

Такой великолепный техник, как Дзиндзиляускас, сделал ошибку в выполнении правого удара!

Снова побеждает воля коллектива, сила коллектива, настойчивый целеустремленный характер. Спартаковцы выигрывают партию с минимальным преимуществом 21:19 и с минимальным преимуществом выигрывают командную встречу — со счетом 8:7.

Первая команда «Спартака» заслуженно стала чемпионом Советского Союза, обладательницей переходящего приза Всесоюзного комитета по делам физкультуры и спорта.

Победа досталась спартаковцам ценой огромного напряжения, трудно досталась. И труднее всего — так дружно решили все пять участников — труднее всего было капитану команды Варякоису, который вынужден был проиграть все свои встречи, не подходя к столу. Ему было труднее всего, ибо пассивность — самое трудное для советского спортсмена, для советского человека!..

В каждом большом спортивном соревновании есть такие главные встречи, которые надолго сохраняются в памяти зрителей и участников. Забудется, какие призы были вручены победителям и какие речи произнесены. Забудется, кто был главным судьей и как он провел соревнование — хорошо или не очень хорошо. Многое забудется. Но смелый удар в настороженной тишине зала — это помнится, живет.

И, наверное, любой будущий главный судья может сказать будущим чемпионам примерно так:

— Бывает неудачная жеребьевка. Бывает она и в повседневной жизни — не только в спортивных соревнованиях. Но если ты настоящий борец, настоящий человек, то и при неудачной жеребьевке ты добьешься победы!

ВАРЯ. Повесть.

ПАМЯТИ ЕКАТЕРИНЫ ПЕТРОВНЫ РОДИОНОВОЙ.

1.

Не белошвейкой Варя в монастыре была — золотошвейкой. Не полотенца да наволочки — облачение митрополита вышивала, красоту такую. Ее теперь разве только в Москве, в Торгсине на Кузнецком, увидишь, люди говорят.

И второе послушание у Вари было — петь на клиросе. Пела дискантом. Сама игуменья, мать Феона, хвалила: голос чистый.

А теперь за всей квартирой тетя Варя грязь возит — разве к этому она стремилась?! На кухне из-за поганой, прости господи, конфорки грешит: то чайник сунет, изловчась, не в очередь, то сковородку.

— Знаю, знаю, что ваша конфорка. А потому поставила, что Оле на завод к восьми и Анне Гавриловне в поликлинику к девяти, а вам на службу только к десяти! Успеете!

Соседка, Людмила Григорьевна, у которой, по правде сказать, еще есть время, во весь голос начинает вспоминать, что тетя Варя никогда не поможет своей квартире достать в аптечном киоске соседней поликлиники лекарство, которого нет на прилавке. А могла бы. Санитаркой работает там. Через день.

На кухню из ванной комнаты выбегает Анна Гавриловна:

— Кстати, я в своей поликлинике всю квартиру записываю без очереди к врачам!

И бухгалтер Семен Исаакович уже стоит в коридоре с полотенцем через плечо, пытаясь уяснить — освободилась ванная комната или нет?

Ольга вопит почти что от парадной двери (в квартире есть еще и «черный ход»), что она опаздывает, — неужели тетя Варя не может этого понять! Не надо ни чаю, ни картошки!.. Да, в школу ФЗО можно было опоздать. На завод нельзя! Вся молодежь готовится к десятому съезду комсомола, ребята обязательства берут работать по-стахановски, а она, член бюро цехового комитета ВЛКСМ, будет опаздывать?!

Тетя Варя, с раскаленной сковородкой в одной руке, с чайником — в другой, шаркает по коридору, торопливо всхлипывая: ведь сколько раз зарекалась она срамиться из-за конфорки! Господи, прости наши прегрешения! Ибо, как сказано в Псалтыре,

«отверзлись на меня уста нечестивые и уста коварные».

А вечером:

— Пожалуйста, Анна Гавриловна, ставьте чайник, мы ужинать будем попозже. Сначала хотим послушать последние известия — как там в Абиссинии? Неужели Муссолини захватит всю страну?..

— Пожалуйста, Семен Исаакович! Я уже пообедала в поликлинике.

Могут люди мирно жить? Могут! Лишь тете Варе никто не угодит: не нравится ей, как в кухне пол помыт, — уж лучше возьмет да сама его перемоет! Называется, коридор подметен? Да разве так подметают?! С бельем Ольга прошлый раз возилась, а теперь его не отстираешь никак!

У тети Вари в руках таз, из которого пышущее паром белье поднимается, как вскипающее молоко. Тяжелыми узловатыми пальцами вынимает тетя Варя из таза горячие простыни, наволочки, полотенца, полоскает их в жестяном корыте, расправляет и развешивает над плитой.

Могут люди жить мирно. Но Людмиле Григорьевне почему-то всегда кажется, что с полотенца, самого белоснежного, капает вода на оладьи.

И соседка, Людмила Григорьевна, хоть, видно, не хочется ей браниться, устала к вечеру, вежливо-ехидно удивляется:

— Не могу себе представить, Варвара Петровна, как это вы вышивали золотом? Руки у вас такие неловкие, что даже не можете белье отжать!

Не стала срамиться тетя Варя: сказано ведь в Евангелии: «претерпевший же до конца спасется». Молча смотрит на свои руки. Потом в окно. Золотошвейкой была она, золотошвейкой!..

Из окна кухни виден монастырь. Не монастырь уже теперь — общежитие работников милиции. И видна-то пустая стена. Такая серая, сырая, она, будто губка, впитала в себя ноябрьский мокрый снег.

Кельи выходили окнами на другую сторону, где был сад. В белом цвету стояли груши, в розовом — яблони. Стыдливым румянцем пылали розы. Прилипал к черной рясе монашенки сладкий запах жасмина. Со всей улицы приводили няни и мамаши детвору гулять в монастырский сад. Приходила Анна Гавриловна Пахомова с годовалой Оленькой. Но Варя не на гулянье смотрела, а на цветы. Выйдет до всенощной, сядет на скамейку и в храм идти не хочет — так Лукавый ее искушал. О божьем деле мыслей нет — все о своем, о человеческом: деревня вспоминается. Не мать, что померла, — царство ей небесное! Не отец с мачехой, не братья да сестры, а цветы, поля, леса. Ока с белыми жеребячьими загривками на волнах — будто молоденький табун сплошь белой масти скачет к тебе. Может, черти самые черные скакали, а белыми оборачивались?!

Входишь летом в лес — аромат тебя охватывает и на небо поднимает! И земля такой свежести и чистоты, что, кажется, можно ее кушать. Голубой мох — пышный, мягкий, высокий, как перина. Поляны горят от земляники. Осенью сухой лист на дороге под ветром шуршит и шлепает — будто кто-то догоняет тебя легкими шагами. А рябина-то, рябина — как солнца багряный восход! Зимой, бывает, дорогу передует — невозможно до деревни Криуши доехать ни поездом, ни лошадьми. На равнине, похожей на застывшее парное молоко, — ветер. В лесу — тишина. Дремотная, как в знойный полдень. Над головой, в просветах между соснами, небо цвета незабудки, без единого облачка...

Многое вспоминается Варе: летний ветер тенью проходил по ржи; лютики мерцали лампадными огоньками; калина у изгороди весной одевалась вся в белый цвет, будто невеста; соловьи щелкали так, словно звонко отпирались и запирались великолепные ларцы, шкатулки и сундуки, которыми издавна славились кустари деревни Криуши, села Бабисихи, поселка Варяж и всего Павловского уезда.

И сейчас стоит в квартире, возле парадной двери, — спасибо еще, что к черному ходу не задвинут — не очень даже ободранный и облупленный красавец сундучок. Смастерили его еще перед войной, в тысяча девятьсот тринадцатом году, Варины братья — Иван Петрович и Сергей Петрович Родионовы. По малиновому фону пустили золотые полосы вперекрест — будто невод брошен на озеро в час заката. Замок поставили с двойным соловьиным пением.

Привезли Иван и Сергей великовозрастную Варвару — вот уже третий десяток пошел, а все девчонкой казалась! — в губернский город привезли, вместе с чудом родионовского мастерства — сундучком, легким, будто он из ажурного кружева, и не потому, что лежала в нем только оставшаяся от матери беленькая косыночка да бисерный поясок — Варино рукоделье, а потому что высокого класса была работа сундучных дел мастеров!

Поначалу решили братья рукодельницу Варю на шелковую фабрику устроить. У братьев дружок там был в конторе, уже обо всем с ним договорились и пошли сундучок Варин в городскую избу поставить, где отныне сестра их должна будет жить.

Да какая там изба! Красный кирпичный корпус, громадный. Сколько этажей — не сосчитать сразу. На этаже, куда вошли, — окна, вроде как бы решетчатые, с частым серым переплетом. Лампочки с жестяными абажурами свешиваются с потолка чуть ли не на голову. Только света от них никакого — мутные. Комната — длинная, серая, а посредине — длинный цинковый стол. В столе в два ряда — углубления, так что в каждом может поместиться человек.

— Не останусь я тут! — сдавленно сказала Варя, сама удивляясь своей смелости. Посмотрела на братьев, объяснила: — Сундука даже негде поставить!

Была бы Варвара парнем — взяли бы ее братья к себе в подручные. А девка, хоть и рукодельница, к родовому родионовскому ремеслу не подходит. Но и на фабрике не захотелось им сестру оставлять.

Конторский дружок посоветовал:

— Раз она такая субтильная, везите в монастырь!

В самом деле, в монастыре и гладью вышивают, и золотом, и одеяла стегают. Варвара — тихая, богомольная. Приживется!

Но в золотошвейной мастерской смирения у новой послушницы не было. Может, от родичей-мастеров пошло, а может, нечистый нашептывал: хотелось Варе инако митрополитову ризу расшить. Не заслонять золотым сиянием нежных бутонов. Фестонами пустить завитки белой повилики, хмель разбросать, молодые, будто лакированные листочки берез рассыпать, а над ними багряную ветку рябины склонить. Будто солнца восход. И вывести шелками крупные чашечки лиловых, оранжевых, голубых и алых болотных цветов. Рассказала Варя однокелейнице своей, послушнице Насте, та ужаснулась: болотные цветы в омут завлекут, разве место им на патриаршем облачении?! А уж хмель-то — известное дело!

Правду сказала тогда Настя, что накажет бог Варю за вольнодумство! И наказал: брата Ивана в пятнадцатом году на фронте убили. Не внял святой мученик Иоанн-воин обращенной к нему денно и нощно Вариной молитве за брата Ивана:

«О, великий Христов мучениче Иоанне, правоверных поборниче, врагов прогонителю и обидимых заступниче! Услыши нас, в бедах и скорбях молящихся тебе, яко дана тебе бысть благодать от бога печальных утешати, немощным помогати, неповинных от напрасныя смерти избавляти и за всех зло страждущих молитеся...».

Непростая молитва — для образованных. Выучила ее Варя назубок, хотя и не все поняла. А вот не внял Иоанн!

В тот самый день, когда Анна Гавриловна принесла в монастырский сад журнал с картинками, как государь-император с наследником цесаревичем пребывает среди своего доблестного войска на линии фронта, получила Варя из деревни от снохи Лени письмо о том, что Иван убит.

Анна Гавриловна не знала ни Ивана, ни Лени и, разумеется, не имела ни малейшего представления о том, что когда-нибудь Родионовы из деревни Криуши станут почти ее собственной родней. В монастырском саду, глядя на крупноносое с длинными пушистыми бровями заплаканное лицо молоденькой монашенки, Анна Гавриловна лишь удивлялась, как мгновенно горе смывает с человека какой бы то ни было лоск. Варя не богобоязненно и покорно, а с диким исступлением, по-волжски окая, причитала:

— Наш-то, браток-то!.. Лёнин-то, Иван-то!.. Да где же правда господня?!.

Родионов Сергей в революцию стал красным армейцем. Горячий, как из бани, приходил в монастырь, богохульствовал: ошибка, что сестру в монашки отдали, надо было на шелковой фабрике оставить, была бы Варвара квалифицированной работницей и стояла бы в рядах пролетариата!

Говорил Сергей, что революция его научила понимать Евангелие, в котором написано:

«Удобнее верблюду пройти сквозь игольныя уши, нежели богатому войти в царство божие».

Монастыри — богатые, они народное добро утаивают!

А какое добро Варя утаила?! В сундуке ее соловьином кроме материнской косынки и бисерного пояска — ряса кашемировая, четки да апостольник черный — главу покрыть!

Но у брата Сергея еще с малолетства было так: если в голову втемяшится — не выбьешь. Весь монастырь переполошил, на белые врата монастырские картинку дьявольскую пришпилил, на которой вся земля в огне; тишину богобоязненную нарушил — песню самую что ни на есть неблаголепную пел: «Никогда, никогда коммунары не будут рабами!» Запрета не признал, протопал — солдат, мужчина! — в женскую келью, сундучок на плечо к себе подкинул и Варе: «Иди за мной, делать тебе тут нечего с прислужниками эксплуататоров. Все монастыри разгоним и выпотрошим!».

Подсадил к хорошим людям в теплушку товарного поезда, сундучок, конечно, рядом поставил, и двинулась Варвара с пайком брата — красного армейца — за пазухой к знакомым его по ремеслу, на дальний юг.

2.

...Теплушки, теплушки! Облепленные людьми в разодранных ватниках и в окровавленных шинелях, в лаптях, в сапогах и просто в обмотках и в ботиночках порой! Так облеплены людьми теплушки, что, казалось, всю Россию тащили на себе поезда. Без расписаний. Без мест назначения. Застревая на полустанках, меняя направления, тащили бог весть куда.

Взбудоражены люди, сдвинулись с дедовских насиженных мест, сорвались с вековечных, казалось бы, устоев. Птицами стали люди: кричат в ночи, размахивают крылами с крыш теплушек, готовы ринуться в полет. Куда лететь собрались?

Тянулся поезд сквозь белоснежье. Благолепие! Где-то за серебряной парчой леса были траншеи, колючая проволока, пушки. Где-то было белое Христово воинство и братнины красные армейцы.

Где-то был брата Сергея главный начальник, которого брат, окая, называл так, что получалось по-родственному: Лёнин.

Ехала Варя, смотрела на леса, на поля вокруг, на жилье других людей.

Придорожный репейник высохший, белый, как крест из слоновой кости. А дальше — ограда каменная. Камни не отесаны, но до чего же удивительно подходяще подобраны друг к другу. Как бы даже родионовская работа.

И тут Лукавый стал Варвару еще более чем в монастырском саду искушать: неблаголепную песню брата Сергея нашептывал. Попутчики кто о чем переговариваются, а Варя сидит в углу на сундучке своем, в щель заиндевелую глядит, и так хочется ей запеть, показаться людям, ну, что ж, погордиться голосом — ведь сама игуменья хвалила. Но помнила монашенка, как в Евангелии сказано:

«Кто возвышает себя, тот унижен будет, а кто унижает себя, тот возвысится».

Однако хоть только в мыслях возвысила себя Варвара, а вскоре была по слову господнему унижена: на какой-то метельной стоянке загнали теплушку в тупик, а потом прицепили к поезду не на Армавир, а на Харьков.

Сбивая состав для Харькова, железнодорожники с красными ленточками на куртках и на шинелях подчинялись революционному долгу: в Харькове 6 марта 1919 года открывался съезд Советов Украинской радзяньской социалистической республики. На всем пути состав подбирал делегатов съезда. Необычно аккуратный, праздничный шел состав. Даже на крышах теплушек обходились без залихватской ругани. И портрет Ленина был прикреплен на груди паровоза.

По календарю вроде бы начало весны. Но все в жизни перемешалось. Март 1919 года был скорее похож на темный декабрь. Люди, набившиеся в ледяную Варину теплушку, жадно дымили цигарками и не на смех, а строго, вроде приказа, предлагали странной, словно бы одичалой своей попутчице, кто — драгоценный кусок газеты для самокрутки, кто — щепотку махорки: мол, привыкай, девка, чего стесняться! Уже вполне великовозрастная! «А в алтаре этом у тебя что за добро?».

Варя смиренно объясняла, что в сундуке — ее одежда, а сам сундук — изделие братьев Родионовых, а старший брат Сергей — красный армеец.

Объясняла Варя, а зубы у нее стучали и от смирения, и от холода, и мысленно читала она Псалтырь, то, что помнила:

«Но ты, господи, не удаляйся от меня, сила моя! Поспеши на помощь мне, спаси меня от пасти льва и от рогов единорогов, услышав, избавь меня».

Пожилая женщина в мужском полушубке сняла с головы теплый платок — «Ладно, меня мороз не зничтожит, привыкшая!» — и ткнула Варваре платок: закутайся, девка!

А Варя развязала узелок с засохшими братниными пайковыми лепешками, сама покушала и с поклоном угостила попутчиков. Не отказались. Поели. По четверти лепешки на каждого,

Но есть у человека способ превращать скудость существования в настоящую жизнь: нужно лишь к четверти лепешки или к ломтю скупо посоленного хлеба приложить задачу свою — как ты ее понимаешь — на земле.

...— И не будет так, чтобы у одних — всего вдоволь, а другие — го́лы, как соко́лы! — гудит теплушка.

...— Никогда боле такого не будет! Все порядки ихние сметет революция! Так Ленин сказал — так и будет!

И — вздрогнула Варя, до глубины души потрясенная, ошарашенная: брата Сергея песню вдруг, разом, грянула вся теплушка!

...Славен старый наш род. Жив рабочий народ. Рок капризный не властен над нами! ...Никогда, никогда, никогда, никогда Коммунары не будут рабами!

И вдруг дошло до Варвары: про нее ведь песня-то! Про ее род, мастеров-умельцев! Забыла монашенка, что она — раба господня, и чистым дискантом слитно, вме-те со всеми, да еще и звончее всех выводила:

...Никогда, никогда, никогда, никогда Коммунары не будут рабами!

Кто-то легонько обнял Варю за плечи, кто-то похвалил:

— Хорошо поешь, гражданочка! Чистый голосок какой!

Варя даже не оглянулась. Она пела.

3.

...Что знаем мы, не видевшие своими глазами тех митингов в покинутых бывшими хозяевами особняках, тех костров на улицах, тех теплушек, той мощно двинутой в будущее страны, что знаем мы о Великой Октябрьской революции?! Называем Великой, а порой не понимаем, не чувствуем по-настоящему ее величия.

На Первом съезде Советов Украины в Харькове некоторым делегатам не хватило хлеба.

Где не хватило? В буфете? В столовой?

Не было тогда ни спецбуфетов, ни просто буфетов, ни ресторанов, ни столовых — «закрытых» или открытых.

Секретарь ЦК ВКП(б) Свердлов и чекист Лацис, проводившие съезд, хотели дать каждому делегату по куску хлеба. Организовали с великим трудом. Но некоторым все равно не хватило, хотя Свердлов и Лацис отказались от своей доли.

Одобряя речь оратора, делегаты вставали, снимали шапки и махали ими: помещение нетопленое, сидели в шапках.

В ледяном мартовском Харькове Яков Свердлов был в кожаной куртке; на пути со съезда в Москву Свердлов выступал в Орле на митинге рабочих по поводу создания Коминтерна. Приехал в Москву Свердлов уже больным и умер от «испанки» тогда же, в марте 1919 года.

Голод. Холод. «Испанка». Деникин рвется к Харькову, одно за другим сменяются правительства в Киеве... Но снимают шапки в обледеневшем зале и восторженно машут ими делегаты Первого съезда Советов Украины.

И люди поют: «Никогда, никогда коммунары не будут рабами». И люди делятся хлебом...

Был в теплушке Вариной синеглазый востроносый парень в однорогой шапке красного армейца, как у брата Сергея. Непонятно, как догадалась Варя — ведь не оглядывалась, когда пела! — что именно паренек этот подхватил Варю в охапку — ахнуть не успела! — и высадил на перрон.

— А сундук где?!

— Вот он, сундучок твой, не беспокойся!

Варя и в самом деле вдруг перестала беспокоиться о чем бы то ни было: куда он поведет сейчас, туда она и пойдет! И никуда от него не отступится, что он скажет — то сделает. С охотой. С радостью. И всю жизнь будет так.

...И они пошли, взявшись за руки, забыв про Варин «алтарь».

Так попала Варвара Родионова из знаменитого рода мастеров на Первый съезд Советов Украины. Посчитали ее делегаткой. Пела со всеми вместе «Интернационал» и даже звончее всех.

А потом? Потом стала артисткой, в опере пела, кланялась с высоты сцены народу и милому своему человеку. За то, что поднял он Варю, как на райскую высоту — на высоту Революции и Любви!

Могло случиться так? Наверное, могло, но не случилось.

...Одно лишь мгновение Степан Вагранов смотрел прямо в глаза тоненькой высокой молодухе — почти одного роста с ним. Эх, мать-честна! Почему бы не повести эту гражданочку прямо на съезд! Да и на фронт, если придется! Ведь как поет! За душу хватает — умереть не жалко!..

Потом Степан перевел глаза на пушистые девичьи брови, на темную косынку — ну, точно, как у монашки! А потом стал смотреть поверх Вариной косынки, куда-то вдаль: неплохая дивчина, но обуза! Эх, мать-честна! Куда потащу ее, да еще с этим «алтарем»?! А ведь не бросит она ларец — реветь будет!

— Не могу я сейчас с тобой, понимаешь!

Вытащил из внутреннего кармана шинели листок газетный, в несколько раз сложенный, и сунул Варе в карман пальто:

— Вот на... На память!

...На одно лишь мгновенье забыла Варя обо всем на свете. И тут же заколебалась: все, что было вбито, вдолблено, втиснуто, вдавлено в ее душу и стало уже ее собственным ужасом перед нарушением монашеского устава, перед мужчиной, перед миром, который — за обложкой Библии и Псалтыря, стало уже ее собственной исступленной ненавистью к плоти человеческой, все вздыбилось и отбросило Варвару от Степана...

Так бог Варвару от единорогов спас и на вокзале в Харькове вразумил: спросила у людей — как пройти к ближнему храму.

И пошла Варя, как на ватных бесчувственных ногах, волоча свой «алтарь» по снежному насту, в храм на Холодную Гору.

4.

Выходя из церкви после обедни и раздавая милостыню нищим, чтобы помолились об окончании смуты и братоубийства, Анна Гавриловна — или Анюта, как всегда ее звали в доме отца, увидела на паперти знакомое молодое лицо. Темноглазое, крупноносое. Заплаканное. Неужели монашенка Варвара?

— Сейчас же пойдемте к нам, Варюша!.. Какой еще сундук?.. Без него не пойдете? Ну, хорошо, попросим, чтобы служка церковный с нами сейчас пошел бы и сундучок ваш донес, Я тоже с Оленькой здесь. У Гричаровых — у моего папанечки... Мама моя, — может, я вам говорила, — умерла... Дом большой, место для вас найдется. И мне поможете за Оленькой присмотреть. Горе у меня: Владимир Васильевич, муж мой, ушел в Красную Армию...

Анюта окончила гимназию с золотой медалью, говорила по-французски и по-немецки, была с папанечкой и маманечкой в Париже и в Карлсбаде, замуж вышла за образованного человека, присяжного поверенного, была знакома с удачливыми людьми — один Игорь Александрович Кистяковский, какой блестящий адвокат, какое имя! А что стало твориться с Россией, Анюта понять не могла.

И не могла простить папанечке, что не пустил ее, несмотря на ее золотую медаль, после окончания гимназии в университет. Господи! Как мечтала Анюта об университете! Как яростно и зло рыдала в подушку, рвала на себе волосы по ночам. А однажды связала полотенце и простыни, скрутила их в жгут и спустилась в полночь из окна своей спаленки на втором этаже в отцовский сад. Убежать из дому хотела, да сторож почтительно поймал ее и представил хозяину. Думала — высечет отец, даже не поверила сначала, что только рявкнул, мол, эта дурь — от болтовни с рабочими. А потом стал терпеливо объяснять старшей дочери: если разрешит он Анюте идти в университет, то тень положит на свое мыловаренное дело, ибо разве солидное то дело, если дочери владельца приходится учиться, беспокоиться о своем будущем? Открыл отец, что есть у него другая затаенная мечта. Анюта — девушка умная, сообразительнее братьев. А Гричаров никогда не был против участия женщин в купеческих делах. Он не ретроград и не самодур! Если выучит Анюта мыловарение — будет хорошим помощником отцу!

И стала прилежно учить Аня, что такое мыло и из чего оно делается. Устройство заводской мыловаренной печи. Варка ядрового мыла — начало варки, мыльный клей, отсаливание, уваривание мыла. Окраска мыла. Охлаждение, разрезание на куски и штемпелевание. Жидкое мыло. Приготовление мыла холодным способом. Мыло из золы. Лощеное мыло. Марсельское мыло. Наливное мыло. Смоляное мыло. Туалетное мыло. Глицериновое мыло... Ох, господи! Выучила Аня все назубок, а что толку! Отец говорил: «Время смутное — самому, без помощников надо сейчас обо всем думать, все решать».

И стала старшая дочь купца Гричарова вместо мыловаренной литературы читать подряд все, что бог весть какими путями попадало в это смутное время в Харьков, на мыловаренный завод и в отцовский купеческий особняк — в двух шагах от завода. Читала и большевистские газеты, и деникинские воззвания, и церковные послания.

Надеялась найти в большевистских газетах хоть какой-нибудь намек на судьбу Владимира Пахомова. Деникинские воззвания пугали: может, Володя давно деникинцами-то и убит?

Поделиться мыслями, страхами и сомнениями не с кем. Рабочие усмехаются. Отец брови насупит — думает о своем. Братья, Тихон и Григорий, ушли добровольцами к белым. С батюшкой побеседовать, на исповеди? Но в том-то и дело, что мысли, страхи и сомнения Ани оказались связанными с церковью. Бессонными ночами мысленно спорила дочь купца Гричарова с батюшкой, служившим на Холодной Горе. За что же это Владимиру Пахомову уготованы адские муки? За его веру в справедливость революции? Так ведь это же вера! Почему же церковь, которая то и дело говорит о святости веры и которая обращается к неверующим с призывом поверить, не признает этого высокого чувства, если оно не умещается только в церковных и монастырских стенах? Да и как совместить с проповедуемой церковью любовью к ближнему проклятия, которыми осыпает она коммунистов, большевиков?

И постепенно от мысленных споров, когда Аня лишь как бы защищалась от нападок батюшки, она, сама себе удивляясь, начала задавать горькие, даже гневные вопросы — не мысленно, а... именно в церкви, именно на исповеди. Какое право имеет батюшка говорить, что Владимир «продался большевикам»?! Откуда знает батюшка, что правда — не на стороне большевиков?

Все чаще и чаще Ане приходилось преодолевать в душе нежелание идти в церковь. Но с Варей, с монашенкой, разговаривать было хорошо, интересно. Монашенка, монашенка, а иной раз такое сотворит, что ахнешь!..

Как-то вечером, когда папанечка был у всенощной в храме на Холодной Горе, а у Оленьки была инфлюэнца и потому Анюта с Варей остались дома, пили чай с вареньем, беседовали, Варя-то, Варя вдруг запела:

...Никогда, никогда, никогда, никогда Коммунары не будут рабами!

А потом сбегала в свою комнатушку, Псалтырь принесла, а в нем газетная полоска заложена.

— Посмотрите. На память мне подарено.

И улыбнулся Анюте с разглаженной газетной полоски молодой человек в шапке красноармейца (вроде бы ровесник Владимиру). Под фотографией — подпись: комсомолец Степан Вагранов. Мои дьё! Ахнешь да и только! Ну и Анюта после того случая стала рассказывать Варе все, что читала и слышала от рабочих папанечки. С ней одной вспоминала о муже.

— А вы, может, слышали, Варюша, что мой Владимир Васильевич участвовал в защите Бейлиса? Ну и когда в Красную Армию пошел, то мне сказал: «Иду защищать правое дело». Батюшка на Холодной Горе корит и меня и папанечку Владимиром, а я от веры в правоту мужа отказаться не могу. Если даже пропал он без вести, моя вера в него останется!

...Шла революция. Ворошила и перемешивала многослойное русское общество, постепенно притягивая к себе честные, бесхитростные сердца.

Однажды Анюта нашла в газете статью о том, что в губернском городе, недалеко от Москвы, медицинский техникум проводит набор учащихся «как мужского, так и женского пола», и, ни слова не говоря отцу, спросила Варвару — согласна ли и она поехать?

— Понимаете, Варюша, от вашего решения все зависит, вся моя судьба. Я хочу учиться и должна буду работу какую-нибудь найти. А с Олей как быть? Вдвоем мы справимся, одна я — нет... В квартиру нашу еще несколько семей вселили, но мне, как сообщают, жилищную площадь тоже оставили.

— В Евангелии от Луки: какою мерою мерите, такою же отмерится и вам! — сказала Варя и запнулась. Впервые она не могла отыскать в памяти подходящих благолепных и божественных изречений, которые за нее все выразили бы. Ведь не только потому остается она с Анной Гавриловной и возвращается с ней, что хочет отмерить Анне Гавриловне за добро, ею содеянное, мерою доброю, утрясенною, нагнетенною и переполненною. Но и потому прилепилась она к Анюте и к Оленьке, что нужна им. Где-то в священных книгах должны быть такие божественные слова, что самое главное для человека — быть нужным!

Но, поскольку таких готовых слов Варя вспомнить не могла — а может, и не было их в священных книгах? — она, как сумела и как понимала, вложила в свой ответ всю свою дальнейшую судьбу:

— Вдвоем-то, конечно, Олю вырастим!

...Вырастили Олю. На заводе работает — машины проверяет такие, что и не выговоришь. Комсомолка — материнское влияние. Анна Гавриловна вступила в партию еще в техникуме, когда разыскали ее фронтовые друзья убитого Владимира и записку его последнюю передали:

«...Не религией заложена в человеке любовь к ближнему, не религией воспитывается самопожертвование во имя высокой идеи. И заповедь «не убий» претворяется в жизнь не религией, а борьбой за мир большевиков, коммунистов. Только наша вера принесет людям счастье...».

Попыталась однажды Варя робко расспросить у Анны Гавриловны — почему та решила стать партийкой? Чтобы не мимоходом она ответила, а душевно объяснила бы Варе все. Но усталая была Анна Гавриловна, сути Вариного вопроса, видно, не поняла и ответ Анютин до сердца Вариного не дошел: «На свете есть только одна вера, способная принести людям счастье, — вера коммунистов».

— Почему так-то?

Анна Гавриловна задумалась, промолчала.

Вот и ходит Варя в церковь Петра и Павла в субботу — ко всенощной, в воскресенье — к обедне. И для всех она уже не Варя, не Варюша и не Варвара Петровна Родионова, а тетя Варя. Даже для Анюты, для Анны Гавриловны, которая когда-то иначе как Варей, да Варюшей не звала.

Ходит тетя Варя в церковь Петра и Павла, но чудится ей порой странное: на пасху ли, на троицын ли день как запоет празднично хор на клиросе, так будто и не в церкви Варя, а в давней той теплушке и будто совсем другие слова в песнопении звучат.

Там, в церкви Петра и Павла, и случилась с Варварой Петровной беда: вырвалась она к вечерне после стирки, уборки и готовки, едва переступила церковный порог — закружилась голова, и очнулась тетя Варя уже в больнице, откуда через несколько месяцев, по усиленным ходатайствам Анны Гавриловны и всей квартиры, перевели ее в инвалидный дом.

5.

Знаменитый сундучок тети Вари все в квартире называли ларцом. Кажется, Ольга первая посмотрела на него глазами детской сказки и дала это мигом прилипнувшее прозвище. Что хранилось в ларце — Ольга не знала. В детстве фантазировала: хранится в ларце огромная кукла, закрывает и открывает глаза, говорит «папа» и «мама». А потом Ольга почему-то привыкла думать, что тетя Варя хранит в ларце свое давнее рукоделье. Однажды, когда мать впервые слегла от приступа ревматизма и в доме не было ни копейки, Ольга одолжила на кухне у соседки стакан пшена и грубовато прикрикнула на тетю Варю:

— А вы, вместо того чтобы ныть, продайте свои вышивки. В Москве, в Торгсине на Кузнецком, за них бог знает сколько дадут!

Соседка Людмила Григорьевна поддержала:

— Разве только вышивки?! Там, наверно, всякого добра полно!

А тетя Варя почти с испугом поглядела тогда на Ольгу, пробормотала, что пускай бы другие, а то ведь у девчонки бог, кажется, помутил разум...

И вот теперь, лежа на койке в инвалидном доме, просила Анну Гаврилову тетя Варя открыть заветный ларец. Шептала:

— Замок на нем соловьиный. Родионовское умение. С нажимом поворачивается. Не сломайте.

Вечером, придя с работы, долго возилась Анна Гавриловна со сложным запором сундучка и в конце концов позвала на помощь Семена Исааковича. Его жена, Клавдия Васильевна, услышав, что речь идет о знаменитом тети-Варином ларце, тоже вышла из комнаты — строгая и далее торжественная:

— Раз сама Варвара Петровна просила, ларец, конечно, надо открыть!

С того времени, как стало известно, что тетю Варю разбил паралич, в квартире называли ее по имени-отчеству и старательно говорили о ней только хорошее. К ее сундуку, бывавшему не раз предметом насмешек всех оттенков — раздраженных, чуть-чуть завистливых, презрительных и язвительных, — сейчас относились почтительно.

— Всю жизнь работала женщина, как лошадь, конечно, приберегла для себя кое-что на черный день! — громко объяснила самой себе в кухне Людмила Григорьевна. И она тоже появилась возле ларца, когда под рукой Семена Исааковича — единственного мужчины в квартире — замок вывел свою удивительную, не тронутую ржавчиной соловьиную трель.

Ларец был открыт.

Тихие и смущенные стояли перед ним жильцы коммунальной квартиры, взирая на сокровища тети Вари. На добро, накопленное ею за долгую трудовую жизнь.

Лежали здесь перевязанные коричневой ленточкой черная ряса и белая камилавка с приколотой запиской, на которой крупными неровными буквами значилось: «На смерть». Лежали здесь черные туфли на широком низком каблуке. Анна Гавриловна вспомнила, что она же сама и подарила их тете Варе, а та все обещала надеть обновку и все жалела-берегла, и Анна Гавриловна заявила, что больше она не намерена делать подарки ларцу, выбрасывать деньги на ветер!

Лежала в сундучке белая ситцевая кофточка — та, которую Олечка купила тете Варе на свою первую заводскую получку. Хранилась в ларце деревянная ложка с затейливо вырезанной на ручке надписью «Афон»; хранилось яичко из прозрачного розового стекла и серебряный образок с выгравированной надписью «великомученица Варвара». И еще лежали здесь в деревянном неглубоком ящике, пристроенном к левой внутренней стенке сундучка, пачка писем и поблекший газетный листок.

Все молчали. Потом Людмила Григорьевна тихо сказала:

— Письма от Клавки, наверно. Варвара Петровна всегда на кухне по ночам Клавкины письма читала.

Семен Исаакович, кашлянув, посоветовал:

— Может быть, Анна Гавриловна, вам надо отнести эти письма Варваре, чтобы она, ну, так сказать, смотрела на них...

Бухгалтер, уверенный в цифрах, подсчитывавший с безукоризненной точностью, сколько кому в квартире надо было платить за электричество и газ, буквально задыхался от напряжения, когда, вместо цифровых закономерностей, перед ним оказывались постоянно отклоняющиеся от норм человеческие существа.

Клавдия Васильевна поддержала мужа:

— Конечно, Анна Гавриловна, возьмите письма и рясу с камилавкой, на всякий случай, выньте.

Ночью, сидя на кухне, чтобы не разбудить Оленьку, которой надо рано на завод, Анна Гавриловна читала Клавкины письма.

Клавка была племянницей тети Вари, дочерью Сергея Родионова, который после долгой военной службы вернулся живым-невредимым, а в родной деревне в дни коллективизации получил вражескую пулю в спину. Умирая, Сергей наказал дочери в Криушах не оставаться, ехать к тетке Варваре.

Анна Гавриловна, работавшая на полутора ставках, да еще неизменно избираемая председателем месткома поликлиники, помнила Клаву смутно. Помнила, что Клавка не только не красива, а прямо-таки уродлива. Косорота и косоглаза — детский паралич. Исчезла Клавка из квартиры так же неожиданно, как и появилась. С одной разницей: появилась тихо, а исчезла после внезапного взрыва ругательных выкриков на кухне. Соседи и сама тетя Варя почему-то скрыли тогда от Анны Гавриловны и Оленьки причину негодования всех жильцов, и лишь года два спустя стало известно, что Клавдия Родионова тайком таскала из квартиры на барахолку всякую всячину.

Сама же тетя Варя первая заподозрила неладное, когда застала Клавку, помадившую перед зеркалом губы, словно бы искривленные в безобразной усмешке. Откуда Клавка деньги взяла на помаду?

Заподозрила неладное тетя Варя, но растерялась, непонятное шевельнулось в душе, вдруг — с чего бы это? — вспомнила красные ленточки на куртках и на шинелях и огоньки цигарок в теплушке. И человек тот вспомнился. Мужчина тот сероглазый в шлеме красноармейца. Мальчик тот. Вроде как бы ее, теперешней тети Вари, сынок. Может, и жив-здоров?..

Перекрестилась: наваждение!..

Надо было бы настращать Клавку, а то и отстегать веником, прости, господи! А тетя Варя не стала ни увещевать ее, ни допытываться — только бога молила, чтобы не опозорилась фамилия Родионовых перед людьми.

Когда же Клавдию вся квартира поймала — уносила девка за пазухой из кухни будильник Семена Исааковича, — у тети Вари будто все внутри перевернулось. Себя винила: не досмотрела за девкой. Но защищать племянницу — грех такой на душу брать — не стала. Ибо возглашается в псалме Давида:

«Не дай уклониться сердцу моему к словам лукавым для извинения дел греховных»...

Не дала тетя Варя уклониться своему сердцу к лукавым словам племянницы для извинения ее греховных дел. Была тетя Варя тверда — не препятствовала обличению беззакония. И оказалась Клавка в трудовой исправительной колонии, бог весть где... Правда, за будильник — дело не политическое — срок дали небольшой, всего год с лишним. Но чувствовала тетя Варя — что-то в ней надломилось: словно наперекор крепко затверженным с монастырских лет правильным и очень подходящим к случаю божественным словам Псалтыря и Евангелия лезли в голову такие же божественные слова, которые все толковали наоборот:

«Кто из вас без греха, пусть первый бросит в нее камень».

И еще сказано в псалме:

«Я заблудился, как овца потерянная: взыщи раба твоего, ибо я заповедей твоих не забыл».

Разве Клавдия не заблудшая овца?

Тетя Варя послала племяннице посылку в колонию, написала ей строгое наставление. И в ответ получила от своей косоротой, косоглазой родной кровиночки такие заляпанные слезами и сверкающие любовью странички, такой, как в молитве Богородице говорится, рай словесный, всякой утехи и радости преисполненный рай, что восторжествовала душа тети Вари. И впервые в жизни не сдерживала своей радости тетя Варя, не спрашивала себя — греховно ли такое веселье духа или нет? Сидя в полутемной кухне, радовалась бывшая монашенка всем своим существом словам не божественной, а удивительной человеческой земной любви.

«...Здравствуйте, моя хорошая, любимая, золотая тетя Варя, наша бабуленька, золотая мамуленька, крепко мы вас целуем, желаем здоровья и доброго душевного спасения в вашей жизни. Прошу вас, от себя мне не отрывайте и не беспокойтесь за меня, берегите свое здоровье. От трудовых исправительных работ меня досрочно освободили. Событие большое в моей жизни — вышла замуж. Хотя вы думали, что я, как стану на ноги, вас забуду, а я, наоборот, вам все больше и больше буду писать и слать посылки. Для кого же мне слать, как не для вас? Кто меня не забыл, кто меня считал за человека? Вы не думайте, что ленивая, я — как метла, все успеваю делать, вот хоть у мужа спросите. Как встану в 4—5 часов, иду на базар, что продам с огорода, куплю чего надо и бегу домой, чай кипячу, мужа пою, кормлю. Как веретено кружусь! Дома приберу, бегу на огород помидоры собирать или что пропалывать, смотришь уже два часа, надо готовить обед. Пока сготовишь, опять время идет, а иногда помидоры, лук, огурцы покрошим или фрукты какие с хлебом поедим и идем обратно на огород, на свои дела. Работы много. Надо постирать каждый день. На солнце высохнет — одеваем. Спасибо богу, дает солнце, быстро сохнет. Вот мы как живем, слава богу, было бы здоровье, да войны не было бы — все будет! Только за меня не беспокоитесь и пишите чаще мне, описывайте все, что есть, А уж если немцы войну начнут — говорят, может так случиться! — сюда приезжайте! Я, тетя Варя, стала ведь уже размышленая женщина, ведь мне под 28 лет. Была бы я родная дочка вам и была бы около вас — вот какие мои мечты... Приезжайте вы ко мне, я очень соскучилась. Здесь вам будет хорошо, я не буду вас тревожить ничем, только буду стараться, как бы вам хорошо отдохнуть».

Читала Анна Гавриловна Клавкины письма так,словно постепенно вникала в обвинительное заключение, неопровержимо доказывающее ее, Анны Пахомовой, тяжкую вину.

В чем же вина-то? — пыталась возражать Анна, — сама же тетя Варя так установила, что на Ольгу тратила она все силы, а на Клаву внимания уже не хватало!

Но возражение не снимало с Анны Гавриловны чувства вины. Почему не рассказала она вовремя и по-хорошему дочке про Варю? Не рассказала, какой чистый сильный голос был у деревенской девушки, случайно попавшей в монастырь. Не рассказала, как, не думая о себе, дала Варя возможность ей, Олиной матери, получить образование — в голову не пришло Варе, что голос ее — редкость, дар божий, как говорится.

— Да ведь и мне это в голову не пришло! — чуть не выкрикнула Анна Гавриловна.

Почему она с Варей самой ни разу, после переезда из Харькова, не поговорила по душам? Спокойно смотрела, как все глубже и глубже затягивает Варю темный церковный мирок, как вера ее, по сути, идущая от душевной чистоты, постепенно превращает ее в бессловесное покорное судьбе существо.

Да, да, именно в этом была ее вина: в равнодушии к судьбе другого человека, в равнодушии, которое никакой замотанностью, никакими нагрузками и общественными поручениями оправдать невозможно.

Вот и провела Варвара Родионова из-за нее (да-да, из-за нее) жизнь в коммунальной квартире, в зашарпанной кухне.

Анна Гавриловна оглянулась так, словно увидела кухню эту впервые. Эти стены, окрашенные в два цвета: светло-коричневый, или, точнее, грязно-светло-зеленоватый. А посредине — разделяющая эти два цвета — темно-коричневая полоска, будто проведенная грязным пальцем. На стенах — листки объявлений, без обращений, то есть без слов: «товарищи», или «граждане» или «соседи». Просто:

«Проверяйте и закрывайте за собой горелки!», «Уходя, гасите свет!».

Пожалуй, не веревки для сушки белья, не грязные стены, а именно эти объявления — самое наглядное свидетельство того, что квартира — коммунальная.

— Господи, «коммунальная»! Слово-то какое хорошее — от коммуны, от романтики! — прошептала Анна Гавриловна, — значит, можно было сохранить здесь... ну, товарищество, что ли, заботу о человеке!

Почти с ужасом вспомнила сейчас Анна Гавриловна, как однажды она удивилась, когда кто-то сказал ей о тете Варе: «Она ведь еще по летам не старая женщина, она ведь ваша ровесница, но не до себя ей».

В представлении Анны тетя Варя была так стара, что даже не имело смысла считать, сколько ей лет. И сама же тетя Варя, когда спрашивали ее про возраст, хмуро ворчала:

— Что спрашивать-то? Сто лет, разве не видно?!

Когда-то она вырвала себе два передних зуба, да так и не вставила, все было некогда. Из-под вечной ее темной косыночки вылезала тоненькая косичка, и Аня лишь сейчас вспомнила, что косичка эта была не седая, а темная, и что глаза тети Вари за стеклами очков были не потухшие, а прямо-таки вперяющиеся тебе в лицо.

6.

Эти огромные глаза мысленно представила себе Анна Гавриловна, когда в глубокие зимние сумерки позвонили из инвалидного дома: «Умерла Варвара Петровна».

— Легко умерла, — сказал молодой женский голос, — все старушки завидуют. Все слабела, слабела. Два последних дня была без сознания... Была при ней, как она умирала, товарка ее по работе — Нюша. А вам мы еле дозвонились. У вас что-то телефон плохо работает!

Первое, что подумала Анна Гавриловна: «Слава богу, успела съездить к ней недавно!» Ездила с тетей Нюшей, бывшей Вариной товаркой по работе в поликлинике.

И, кстати, удивило тогда Анну, что тетя Варя вроде бы не очень обрадовалась гостям. А она, наверно, уже просто-напросто не могла радоваться, не было уже на это жизни.

«Полгода назад как хотелось тете Варе, чтобы я приезжала почаще, — думала Анна Гавриловна, — и была у нее главная мечта: побывать хотя бы денек дома, в «своей» коммунальной квартире. А потом уже и на эту главную мечту не осталось сил!.. Какое-то лежит на мне проклятие, — корила себя Анна Гавриловна, — не хватает времени на внимание к близким людям!

Не хватало времени, чтобы Оле рассказать про тетю Варю. Да и вообще на разговор с Ольгой по душам часа никак не найдешь! Хорошо еще, что не забыла поздравить девчонку, когда полгода назад, в апреле, вручили ей на заводе постоянный гостевой билет на десятый съезд комсомола. Не хватило времени написать отцу, когда он тяжело заболел — так и умер, не получив от Анюты письма, — а ведь собиралась съездить к нему в Харьков... Не хватало времени ездить к тете Варе, а когда все-таки приезжала, то, очевидно, чувствовала тетя Варя, что этот приезд — для успокоения своей совести, а не для нее, и стеснялась попросить о чем-то: только глядела-глядела громадными глазами — все в этих глазах!».

Через кого-то — было уж давно это — догадалась передать Анна Гавриловна, чтобы не беспокоилась тетя Варя — похоронит она ее хорошо.

И вот теперь, когда позвонили о смерти Варвары Петровны Родионовой — стала настойчиво спрашивать себя — почему она, коммунистка, считает необходимым выполнить эту невысказанную, а что называется, высмотренную просьбу?

Ведь можно было бы рассуждать так: тете Варе т е п е р ь все равно! Она верила, что я похороню ее так, как она хотела. Красиво. Согласно высшему идеалу ее красоты — с литургией, с хором, со всем благолепием. Она твердо верила, и с этой твердой верой умерла,так зачем же сейчас мне делать все это?.. Зачем снова идти к попам, с которыми я тихо, но решительно порвала раз и навсегда еще там, в Харькове, на Холодной Горе.

Так, значит, не надо затевать для тети Вари торжественный похоронный обряд? Вроде бы не надо: неразумно, нелогично!..

И все-таки, пусть войдет она, как мечтала, в свою церковь — в свою красоту! Войдет мертвая, ничего не чувствующая, но ведь так хотела она этого, когда была живая. А обещание есть обещание, и оно не отменяется смертью того, кому оно было дано! Пусть видят люди, Варины товарки по работе, ее, Варино, общество, — какое оно есть, такое и есть, — что отдала она свою жизнь, обслуживала, обхаживала семью человека, умеющего держать слово!..

К началу отпевания гроб тети Вари поставили прямо перед изображением воскресения Христова. Подходит к гробу то одна, то другая женщина в чем-то темном. Или, может быть, кажется одежда темной в полумраке, в ароматном сером чаду, пронизанном огоньками лампадок и свечек?

— С уважением посреди церкви поставили Варвару Петровну, так полагается, обряд такой! — прошептала, подойдя к Анне, старуха в черном.

Да. Древний-древний обряд.

Впервые за весь ее век не Варвара Родионова служила, а ей служили. И была она — впервые за все свое пребывание на земле — в центре внимания не только старушек церковных, но и молодежи: Оля и несколько ее товарищей пришли в церковь — наверно, отчасти из любопытства, а отчасти, может быть, повинуясь какому-то еще странному для них чувству. Чувству долга? Ведь кому-нибудь надо помочь старикам везти гроб на кладбище к могиле?

Анна Гавриловна признавалась себе, что она рада приходу молодежи. И в то же время ее смущало и тревожило то острое, зоркое любопытство, с которым заводские юноши и девушки оглядывались вокруг. Не захватит ли их необычность и торжественность обстановки, своеобразная экзотика, так сказать? Найдем ли мы, родители, воспитатели, время, чтобы всерьез поговорить с молодежью о религии? Ведь одного утверждения, что она — опиум для народа, мало. Сколько мысли, энергии, душевной силы — в обращениях Ленина к Максиму Горькому, увлекшемуся богоискательством! Разве способна Анна подняться до высоты такого слова? Но, наверно, надо пытаться подниматься к этой высоте...

Во все глаза смотрела молодежь на тетю Варю в черном апостольнике, на ее большие руки, на поредевшие, но все еще черные дуги бровей.

Лицо уже изменилось, стало землистым, а руки все еще были как живые — сильные и уверенные. И когда стали заколачивать гроб, рабочий звук молотка, такой, казалось, чуждый церкви, был родственным и близким большим мозолистым рукам тети Вари...

Слушая эти удары молотка, Оля вдруг вспомнила, как нынешним летом заехала она после городских соревнований по легкой атлетике в инвалидный дом. На соревнованиях Ольга заняла третье место по бегу на сто метров и была счастлива: может быть, услышит об ее успехе тот немосковский юноша, которого она встретила и полюбила на апрельском съезде?

Машинально Оля поила тетю Варю присланным из дома чаем с молоком, машинально вытирала тете Варе лицо, поправляла ей подушки. Инвалидный дом оставался для Оли совершенно чуждым ей миром несчастья, населенным как бы существами с другой планеты — скрюченными, скорченными от болезней, от старости, от невзгод. И загорелая счастливая девушка буквально уставилась на тетю Варю, когда та шепотом попросила ее спеть песенку, которую разучивал когда-то школьный Один класс:

Три брата уходили Искать по свету счастье. Сестра их провожала в путь-дорогу. Первый — на юг, второй — на восток. Третий — на запад пошел искать удачи, И каждый говорил: Пускай моя сестра не плачет, Вернусь домой со счастьем, не иначе.

Вспомнила Оля, что были у тети Вари братья — наверно, с такими же сильными мозолистыми руками, как у Олиных товарищей по цеху, по заводу.

На кладбище, почти рядом с уже вырытой могилой для Варвары Петровны Родионовой, хоронили какого-то военного.

Когда молодые люди везли гроб тети Вари на железных высоких санках, оркестр возле могилы военного заиграл «Интернационал». Привычно, почти автоматически остановилась молодежь с гробом тети Вари, остановилась и Анна Гавриловна.

Было морозно, и мелодия «Интернационала» была особенно звонкой. Потом тетю Варю уже не повезли, а понесли дальше, к ее могиле, и опустили гроб в мерзлую землю. Оркестр поодаль закончил «Интернационал» и, по воле и фантазии музыкантов, вдруг зазвучала другая мелодия:

...Никогда, никогда, никогда, никогда Коммунары не будут рабами!

Лес вокруг был парчово-серебряный, а бронзовые сосны — так показалось Анне, Анюте — немного напоминали громадные свечи. Как красиво! И чудом держались на зимних ветках сухие листья.

Военные, окружавшие ту, другую могилу, выпили по стакану водки, налили еще один и плеснули его на свежий холм.

Потом, когда старухи, товарки тети Вари, приехали к Анне Гавриловне домой — выпить чаю и закусить «чем бог послал», одна из них рассказала то, чего Анна не знала.

По словам старухи, она спросила Варвару Петровну, уже за десять дней до смерти — как ее похоронить? Старуха, наверное, хотела услышать еще раз твердую волю тети Вари, дабы передать ее затем Анне Гавриловне. Но Варя Родионова ответила:

— По церковному... А вообще все равно, как похоронят!

Рассказывая это, старуха вздохнула:

— Вот какое смирение было-то у Варвары!

Анне подумалось иначе: может быть, почувствовала тетя Варя рабочим чутьем, какой-то последней своей предсмертной мудростью ее, Аннину, трудовую лямку, ее лошадиную замотанность и еще раз пожалела свою Анюту. Как бы мысленно отдала Анне сбереженные на красивые похороны деньги: отказалась от божественной красоты в пользу земной суеты! Не о боге думала. И не о себе. О людях.

НА ЗАПАДЕ.

ИЗ ДНЕВНИКА НЕБАЛЕРИНЫ[1]. Документальная повесть.

1.

Итак, снова в Англию. За окном самолета облака, похожие на тяжелые сине-зеленые в мохнатых белых шапках волны Ламанша, которые воздвигались за кормой парохода тогда, в 1946 году. Несмотря на почти вертикально встающую палубу и грубый ветер в спину и в лицо, с достоинством звучала английская речь. Любителями штормовой погоды оказались не только мужчины в плотных куртках и коротких трусах с засунутыми за высокие шерстяные носки трубками, но и дамы в шляпках с крупными цветами и в туфлях на босу ногу. И даже дети с завитыми растрепанными локонами.

По пароходу тогда бродил вместе с горьковато-соленым ветром беспокойный и радостный дух дальних странствий. Наверно, не только лично в моем представлении, но и в душе моего поколения — «комсомольцев первых пятилеток», как называют нас, — беспокойное и радостное дыхание большого пути связано с накрененной палубой или мерным перестуком вагонных колес, с протяжными низкими гудками паровозов и кораблей. Не с рейсами скоростных самолетов.

...Уже не облака, а туман за окном — как взбудораженная растрепанная вата. Солидный, как бы железный шлепок. Сели. Кто-то кричит: «Лондон!» Из кабины пилота выходят капитан нашего Ту-104 и штурман-англичанин. Капитана «Товарищи! Посадка произведена в Мэнстоуне!» Англичанин: «Лондон закрыт туманом. Здесь мы сели на военный аэродром. Вам придется подождать некоторое время в самолете». Дальше — больше: выясняется, что этот аэродром — американская военная база. В прямоугольнике запасного люка, ведущего из кабины пилотов наружу, видны два офицера в серо-голубом, стройные, подтянутые, и африканец в хаки.

Сидим. Ждем, Как всегда в подобных случаях, минуты кажутся часами, а часы — годами. Из круглого окошка нашего салона видна сплошь серая бетонная площадь этого американского военного аэродрома. Около самолета — спорящие голоса. Один с типично английским произношением, другой — с американским. Кажется, нам снова придется подниматься в воздух и лететь в Лондон.

Сто лет ждем в прилетевшем самолете. Может, не 1956-й год сейчас, а... какой?

Вошел таможенник — сутуловатый приветливый старичок, который явно хотел как можно скорей провести таможенную процедуру. Он, улыбаясь, промурлыкал: «Морнинг, морнинг» (с добрым утром), что, казалось бы, означало «все в порядке». Но мы продолжаем сидеть. По-видимому, таможеннику доставляло удовольствие подарить нам характерную частицу своей родины — прославленную английскую вежливость, порой даже автоматическую...

Во время первого моего знакомства с Лондоном — в составе советской женской делегации — горничная в гостинице «Рембрандт» на Бромтон роуд, узнав, что мы уезжаем, сверкнула улыбкой: «Прекрасно! Счастливого пути!» Через несколько минут нас известили, что отъезд откладывается. Помня, как обрадовала горничную предыдущая информация, я смущенно объяснила ей, что мы остаемся. В ответ сверкнула та же улыбка: «Прекрасно! Приятного пребывания вам здесь!».

Юноша лифтер, которому скажешь «спасибо», незамедлительно ответит той же «формулой» вежливости. Служитель театра, пробираясь сквозь толпу в фойе, повторяет не «разрешите пройти» или, допустим, «посторонитесь, пожалуйста», а «благодарю вас!». В учреждениях висят плакатики: «Кип смайлинг!» («Сохраняйте улыбку!»). Кондуктор троллейбуса или автобуса объявляет посадку законченной, и длинная очередь замирает; никому не придет в голову возбужденно повиснуть на подножке, расстраивая свою нервную систему и нарушая спокойствие окружающих... Хозяин магазина объявляет, что такого-то предмета в продаже нет, и очередь не спорит, пусть даже видит она названный предмет на прилавке. Молчаливо подразумевается, что хозяин придерживает товар, имеющийся в ограниченном количестве, для самых давних и самых постоянных покупателей, подчеркивая тем самым уважение к устойчивости, неизменности, постоянству...

Объектом моего первого удивления в тот первый приезд сюда был вежливый... английский полисмен. В Дувре, при пересадке с парохода на поезд «Золотая стрела», мне пришлось искать носильщика. Чиновник, направлявший поток пассажиров, громко повторял по-английски, как заведенный: «На таможню! На таможню!» Я подумала, что, поскольку носильщиков возле парохода нет, они ждут пассажиров на таможне. И, вовлеченная в людской поток, оказалась именно там, на таможне, запоздало поняв, что совершила недозволенное, нарушила все московские советы, предупреждения, предостережения — «оторвалась от делегации»! Да еще как оторвалась! Стою одна, без билета, отобранного контролером, без вещей и без какого бы то ни было ориентира, указывающего на возможность возврата в привычное окружение.

Наверно, на всю жизнь запомнила я те минуты. Самое себя с затравленно растерянным взглядом и лихорадочно дрожащей улыбкой. Самое себя, тридцатилетнюю женщину, впервые попавшую за границу «Дуню», которую «пустили в Европу», «впервые в жизни одетую «по моде» (нас специально принарядили для поездки) — не в гимнастерку военных лет или «юнгштурмовку» предвоенных, а в длинный бежевый «труакар» и модную шляпку, углом вверх. Чувствующую себя нелепо и даже унизительно в наряде, как бы с чужого плеча. И запомнила некоего, высшего — в моем представлении — таможенного чина, внимательно слушавшего мое объяснение бедствия, в которое я попала, излагаемое на «классическом» английском времен дореволюционного путешествия моей мамы в европейские страны.

Высший таможенный чин слушал, чуть склонив голову набок, как будто внимая взъерошенному щебету неизвестной птицы. Объявил свое решение: «Провожу вас к полисмену!».

Наверно, для страха есть предел, так же, как для боли: за «критической чертой» чувство страха превращается в тупое восприятие кошмара. И, предвидя неизбежное избиение пресловутой «дубинкой» — о, мои знаменитые товарищи по перу с их красочными выступлениями в советской прессе об ужасах капиталистической действительности!! — я подавленно повторила на своем классическом английском времен молодости моей мамы: «Вы будете сопровождать меня до полицейского, не правда ли».

А полисмен-то оказался человеком с изысканной жестикуляцией, с интеллигентной физиономией под характерной, хорошо известной мне по описаниям, высокой каской. А полисмен-то мгновенно вник в суть моего «бедствия» и, с элегантной настойчивостью раздвигая толпу, прямо-таки доставил меня к запасному выходу на пристань, где сдержанно волновались мои спутники. Любезно улыбнулся напоследок.

Рассказала я про необыкновенное происшествие нашему лондонскому консулу. Он процитировал ленинское замечание о том, что капиталисты в Англии веками научились управлять народом без насилия. Авторитет английской полиции прочно завоеван несколькими поколениями полисменов, передачей традиций от отца к сыну. Хотя в Англии должность полисмена не наследуется, но, в силу традиции, сыновья полисменов идут по стопам отцов. Стараются сохранить и приумножить отцовскую и дедовскую вышколенность, выдержку, предупредительность. Даже внешнюю осанку предков стараются воспроизвести! Полисменов обучают в специальных школах, подбирают особым образом — так, что все они рослые, подтянуто-осанистые, широкоплечие.

«Простым англичанам, — рассказывал мне консул, — внушают, что полисмен не нагрубит и постарается помочь, если к нему обратишься за помощью. По-видимому, практичные государственные деятели Англии давно; поняли, что власти выгодно культивировать в народе уважение к полиции, олицетворяющей в глазах народа именно эту власть!..

Но времена меняются, — добавил консул, — простые англичане, встающие в ряды демонстрантов, все более осознают, что их «вежливая» полиция способна не только избивать, но и убивать людей!..».

Насколько справедлива была эта последняя фраза я вижу сейчас, читая английскую газету «Таймс» за 17 июня 1981 года. Газета откровенно рассказывает о бесчинствах британской полиции в кварталах Брикстона — этого, по выражению газеты, «фронта на юге Лондона».

— Ох, легче долететь, чем выбраться из самолета!

Так «сегодня» врывается во «вчера», в прошлое.

Прямоугольник запасного люка заполняет фигура военного в темно-серой форме, фотографирующего наш Ту. Заметив это, таможенник доверительно сообщает нам:

— Американец!

Еще в полете кто-то сказал: «Можно будет написать фантастический рассказ, начав его примерно так: мы прилетели в Лондон в тот час, когда вылетели из Москвы».

Говоривший имел в виду, что разница во времени между Москвой и Лондоном — три часа, и Ту-104 пролетает это расстояние за три часа. В действительности ситуация оказалась еще более фантастичной: прилетели на американскую военную базу, откуда англичане никак не могут нас вызволить! Кто-то и еще кто-то сетует:

— Когда же, наконец, кончится наше «сиднем сидение»!

В момент нарастающего ворчания балетмейстер-педагог побеждает балетмейстера — усталого путешественника, начинает исподволь направлять нудное течение времени в русло творческого ожидания встречи с еще не знакомыми зрителями.

Как примут они «Ромео и Джульетту» Шекспира, которого кое-кто пытался и пытается превратить в «объективного созерцателя жизни» и которого Большой театр, естественно, чувствует и понимает совсем иначе. Сумеет ли балет Большого донести до англичан свое понимание великого Шекспира как страстного борца за высокие гуманистические идеалы, за равенство людей, против власти золота? Как гения, скорбящего о несовершенстве окружающего его мира?

Какова эта страна, эта еще не увиденная воочию Англия, сын которой, великий Байрон, создавал образы одиноких свободолюбивых бунтарей и закончил свою жизнь в осажденном греческом городе Миссолунги как участник национально-освободительной борьбы греков против турецкого господства?

Что за город современный Лондон, где когда-то Диккенс нашел чудесные образы рядовых тружеников, верящих в торжество добра на земле?

...Сейчас, в 1981 году, готовя эту документальную повесть для печати, сожалею, что еще не были написаны в ту пору ни талантливая глубокая книга об Англии Всеволода Овчинникова «Корни дуба», ни тонконаблюдательная книга Ларисы Васильевой «Альбион и тайна Времени». Эти произведения современной прозы несомненно помогли бы артистам Большого в их творческой подготовке к общению с лондонскими зрителями...

Еще час прошел. И еще час прошел...

Видно, не везет мне на встречи с Англией! В прошлый раз Лондон предстал перед нами темным, хмурым массивом. На перроне вечернего вокзала, под частой сеткой дождя, смутно вырисовывались контуры легковых машин, ожидающих своих пассажиров. За вокзалом улицы не стали светлей. Тусклые окна магазинов. Незажженные, несмотря на поздний час, уличные фонари. Неужели в Лондоне в конце 1946 года все еще соблюдаются правила затемнения военного времени? — спрашивали мы себя тогда.

Возле предназначенного нам тогда отеля «Рембрандт» на одной из центральных лондонских улиц Бромтон-роуд стоял газетчик с висевшим на шее карманным фонариком. В кружке света видно было, что старик мог бы без грима сниматься в роли Бернарда Шоу — высокий лоб, иронический прищур глаз, белая овальная борода. Газетчик выкрикивал вечерние новости: некая миссис Пирс налетела в центре Лондона в темноте на почтовый ящик; некоему мистеру Брауну в ресторане подали к обеду сырого цыпленка; некая Джейн Милстоун не могла в потемках разобраться с подвенечным нарядом, порвала платье, потеряла брошку.

Наша женская делегация проявила тогда вполне понятное женское любопытство: в чем причина стольких злоключений? Тогда «Бернард Шоу» сообщил нам то, что, очевидно, не считалось новостью, так как продолжалось уже две недели: в Лондоне идет забастовка рабочих газовых предприятий.

Примечательно, что пресса освещала забастовку в аспекте ее влияния на жизнь рядовых англичан — браунов, пирс, милстоунов — вот, мол, как нарушают смутьяны ритм твоего благополучного быта, уважаемый сосед!..

Слякотным осенним утром 1946 года, в скверике, в районе Сити, я увидела спящих на скамейках людей. Один из них, молодой человек лет 25 в рваном комбинезоне и шарфе, который когда-то был пестрым, дремал сидя, другой растянулся во всю длину скамейки, третий съежился, стараясь, наверное, уместиться поудобней на узкой доске; четвертый, старик, поодаль вытирал лицо грязной тряпкой — утренний туалет! Когда я обратилась к нему, этот человек, одетый буквально в какое-то рубище, вежливо снял шляпу и изысканно поклонился.

— Да, мисс. Люди, спящие здесь, — безработные. Мы любим этот сквер: тут более удобные скамейки, чем в других местах. Лондон переполнен, ночлег дорог, приходится экономить... Впрочем, безработных сейчас в Англии немного — 372 тысячи из 20 миллионов рабочих. По данным на июль-август 1946 года. Эти данные должны радовать хорошего англичанина, мисс, даже если он попал в число «немногих»... А «немногим» наша демократия обеспечивает, как видите, спокойную старость на лоне природы... Для того чтобы пройти в Темпл, вам надо свернуть налево.

И грязный оборванный человек снова с улыбкой поклонился.

Я оглянулась на остальных трех безработных и встретилась взглядом с молодым человеком в комбинезоне, которого, очевидно, разбудили наши голоса. Он тоже вежливо приподнял шляпу, но на лице его, суровом и сосредоточенном, не было и тени улыбки. Он явно не хотел понять иронии моего собеседника-старика, он не был настроен юмористически.

...Наконец-то мы не в самолете, а в автобусах. Водители написали от руки на листках из блокнота: «Bolshoi» и прилепили листки к стеклам машин. Двинулись автобусы. За окнами — серое небо, покрывшее хмуро-зеленые поля. По обочинам дороги — группы местных жителей. Ярко-зеленая кофточка и желтая в серых зигзагах юбка, светло-коричневый костюм в светлую клетку, синяя куртка с желто-лиловым полосатым воротником, свитер голубовато-зеленый, свитер светло-коричневый, свитер белый. А лица кажутся почти одинаковыми. Может быть потому, что на всех лицах — приветливые улыбки.

Полисмен на обочине дороги: каменное черное изваяние с широченными белыми нарукавниками. Стоит, расставив ноги, руки в боки. Водитель головного автобуса добродушно указал полисмену на листок с надписью «Bolshoi». Каменное изваяние вдруг ожило, энергично махнуло рукой, улыбнулось.

Проезжаем какой-то город. То, что «какой-то», выясняется потом. Сначала, вспоминая литературные описания окраин лондонской столицы, мы восклицаем: «Лондон!» Потом еще какой-то город — Лондон? Нет! И еще какой-то «Лондон». Нет, это — Кливленд. И еще какой-то «Лондон»... Словом, Англия, кажется, состоит из многих «Лондонов».

И наконец, действительно Лондон! Заклеенные рекламами встречные автобусы и троллейбусы: кажется, будто на вас мчатся двухэтажные дома. На одних изображены громадные строгие глаза, как будто озирающие улицу, — реклама владельца оптического магазина. На других красуется смеющаяся корова — реклама мясных консервов. Встречаются нам поющие кошки — реклама фабрики граммофонных пластинок. Чертики, пляшущие на краю стакана, — реклама пива. Обилие реклам! Пропасть изобретательности вложена в них.

Старомодные и новомодные легковые машины. Горбатые мощные такси с багажниками над головами пассажиров. И вдруг навстречу нам — громоздкая колесница, явно техническое достижение прошлых веков. Ее возница играет на рожке, мелодично требуя уступить дорогу Прошлому...

Нас затерло в тяжело дышащей, фыркающей бензинными парами уличной пробке. Чудесным образом она «рассосалась», но почти тут же нас втянуло в новый бензинно-рекламный хаос.

Кто-то из артистов говорит:

— Лондон — город, который сначала завязывает узлы, а потом распутывает их!

2.

Рано-рано утром, пока все еще спали, вышла поздороваться с английской столицей и увидела ее как бы освещенную легкой улыбкой.

Вокруг меня был город с неотчетливыми смягченными красками, так хорошо запечатленными па полотнах известного английского художника XIX века Вильяма Тернера. Ведь у него даже штормовое море с полуразбитым кораблем изображено в мерцании спокойного серебряного света.

Вчерашний мелкий дождь не прекратился, но за облаками угадывалось солнце. И казалось, что пышная влажная зелень чудесных парков, здание парламента, похожее на громадную резную шкатулку, высокие, стройные башни Вестминстерского аббатства, ажурные стрелы подъемных кранов вдали над Темзой — все как бы прикрыто голубоватой стеклянной сеткой дождя. Кстати, дождь вскоре прошел, потом снова полил и снова внезапно прекратился. Хорошая и плохая погода сменялась с поразительной быстротой, словно подчеркивая многогранность лондонского пейзажа.

Лондон — город различных масштабов, различных стилей, различных эпох. Порой кажется, что находишься в колоссальном музее, где экспонаты средневековья представлены почему-то рядом с американской усовершенствованной стиральной машиной, а гравюры старых мастеров помещены по соседству с нарочито «современными» полотнами, изображающими лиловые и серые, изогнутые и угловатые фигуры «людей XX века». Может быть, это впечатление естественно, так как Лондон вмещает в себя двухтысячелетнюю историю.

Две тысячи лет назад Юлий Цезарь вторгся в Англию и завоевал ее. Историки указывают даже точную дату: июль 54-го года до нашей эры и утверждают, что древняя английская крепость на северном берегу Темзы, называвшаяся по-кельтски Лин-дип, превратилась в римский Лондиниум, а спустя много сотен лет стала современным Лондоном, деловой центр которого, Сити, занимает территорию древнего Лондиниума (2,6 квадратного километра в центре столицы).

Весь Лондон, так называемый Большой Лондон, занимает площадь в 1820 квадратных километров.

Если взглянешь на Вестминстерское аббатство, которому около девятисот лет, с противоположной стороны Темзы, например, от больницы св. Томаса, то левее готических башен аббатства увидишь многоэтажные прямоугольники зданий, в которых помещаются различные конторы лондонских дельцов. На Риджен-Стрит, улице, что ведет к Пиккадилли-Серкес, то есть к центру фешенебельной части Лондона, расположены просторные, оборудованные по последнему слову техники магазины, с эскалаторами, вращающимися дверьми, стеклянными стенами, залами для отдыха и т. д. А буквально через несколько шагов, на небольшой улочке Хеймаркет, встречаешь «солидный», как уверяет реклама, магазин, со ржавыми железными перилами, с выщербленными каменными ступенями, ведущими во флигелек, построенный 220 лет тому назад.

Пестрая толпа заполняет лондонские улицы, и особенно густа она в районе Сити. Постоянно живет в Сити сравнительно немного горожан, но уже рано утром тут, в деловом центре Лондона, в Английском банке, в главных конторах различных промышленных предприятий, по-видимому, бывают многие сотни тысяч людей. Здесь, как мы убедились впоследствии, можно встретить провинциалов, прибывших из различных графств Англии, вождя какого-то уцелевшего индейского племени с костяным ожерельем на шее, который приехал в Лондон из Канады, девушку с островов Тихого океана в пышных мелких кудрях, похожих на темный мох, смуглого индийца в тюрбане. Пестроту улиц еще более подчеркивает обилие реклам.

И — снова смешение эпох! — на расстоянии трех минут ходьбы от Флит-стрит, одной из улиц в районе Сити, знаменитой улицы журналистов, где помещаются редакции и типографии многих английских газет, находится знаменитый Темпл, мир рыцарских теней, древний монастырь, основанный в 1185 году рыцарями ордена тамплиеров.

На гордых камнях сохранилась эмблема рыцарей-тамплиеров: ягненок, поднявший красное знамя, перечеркнутое золотым крестом.

Мне показалось, что и этот словно снятый с пасхального кулича ягненок и многое другое вносит элемент фантастики, элемент сказочности в облик английской столицы.

В самом деле сказочно выглядят круглые желтоватые башни Тауэра с крестообразными прорезями — окнами; эти башни немного напоминают гигантские «бабы» из песка для детских игр, выложенные Гулливером в стране лилипутов. Сказочно выглядят музейные работники Тауэра, рослые джентльмены, одетые в длинные синие казакины с крупной красной вышивкой. Сказочен мост возле Тауэра, так называемый Тауэр-Бридж: две прямоугольные башни шоколадного цвета с белыми, как будто облитыми глазурью, макушками. На сказочно громадный, затейливо облитый глазурью тульский пряник похож Хемптон-Курт, дворец короля Генриха VIII, построенный в 1514 году.

Пряничные украшения, бесчисленные зубцы, башенки, флюгера... Как будто вот-вот появится золотой петушок на шпиле какого-либо дворца, а за старыми дворцовыми стенами блеснет молочная река, текущая меж счастливых кисельных берегов.

Но грязные доки с нависшим над ними, как чугунная плита, пароходным дымом, по митинги бастующих напоминали о том, что для столицы Англии характерно не только смешение стилей, смешение эпох, сказочность, фантастика...

ПУШКИН В ЛОНДОНЕ. ...Их читал в Гайд-парке хмурый докер, Силу потерявший на реке, — Бог весть как заученные строки, Но зато — на русском языке! Строки шли, как волны, — выше, круче. Слушал парк, дыханье затая. И сиянье пушкинских созвучий В городе чужом узнала я. Не разброд рифмачества капризный, Не гармонии подбитой крик, — Нет, то был язык моей Отчизны, Наш прекрасный, наш родной язык!

3.

За завтраком разговариваю с известными солистами Большого — Сергеем Коренем и Сусанной Звягиной. Корень напоминает, что почти полвека прошло с тех пор, как русский балет последний раз был в Лондоне. Тогда известный театральный деятель Дягилев привез в Англию «Петрушку» и «Шахразаду».

— Наверно, на наши спектакли придут и те лондонцы, которые видели русский балет тогда. Если они живы, конечно! — говорит Корень.

— И будут смотреть на нас, стараясь понять, «что сделала с балетом Советская власть!» — заключает Звягина.

После завтрака идем на репетицию в театр Ковент-Гарден. Идем по улочкам, на которых валяются охвостья зелени, разбитые и загнившие фрукты. И хмурые, улочки, где громоздятся, почти влезая друг на друга, темные грузовики, странно солнечно пахнут лимонами, апельсинами, бананами.

— Великолепный аромат юга! — замечает кто-то из артистов.

— Принципиально согласен с вами. Пахнет Азией и Африкой. У нас там колонии, — отвечает наш провожатый из гостиницы.

Как прочно вбита в англичанина привычка считать себя собственником далеких стран, не виденных им никогда! «У нас там» — говорит рядовой служащий средней лондонской гостиницы «Шафтсбери». Но почему так знакомо звучит в Лондоне это словечко «принципиально»?.. Ах, да! Бернард Шоу. Великий сатирик вложил в уста одного из действующих лиц пьесы «Человек судьбы» такое рассуждение о своих соотечественниках:

«Когда англичанин желает чего-нибудь, он никогда не говорит, что он этого желает. Он терпеливо ждет, покуда в его уме, неизвестно каким образом, не сложится пламенное убеждение в его нравственном и религиозном долге, заключающемся в том, чтобы покорить себе обладателей желанного для него предмета... И всегда на все у него готова эффектная поза нравственного человека... Никогда вы не найдете, чтобы англичанин был неправ. Он ничего не делает без принципов. Сражается с вами из принципа патриотизма, грабит вас из принципа деловитости; подерется он с вами — это принцип мужественности...».

Не слишком ли зло высмеивал Бернард Шоу Англию и ее граждан?.. Но ведь на то и сатира, чтобы бичевать пороки, и разве мудрая и даже благожелательная терпимость по отношению к «злому жанру» не является одной из составляющих могущества нации?!

...Знаменитый рынок Ковент-Гарден когда-то занимал отведенное для него довольно ограниченное место. Но растет население города, и рынок растет: мясо, овощи, фрукты захлестывают ближайшие переулки. Рынок уже разместился во всех этих узких улочках и переулках, окружающих театр.

— Вот это торговля! Смотрите, театр Ковент-Гарден оказался в самом центре рынка! — говорит наш провожатый. В его словах гордость. Не пойму только: он гордится театром, устоявшим в окружении рынка, или настойчивостью рынка, теснящего театр?

А через несколько минут мы убедились, что в самом центре рынка — множество англичан, для которых искусство важнее торговых лавок.

Неподалеку от главного входа в театр Ковент-Гарден собрались, как показалось мне, просто-напросто безработные. Серые от бессонницы небритые лица, запыленные пальто и куртки.

— Попробую собрать материал для корреспонденции в «Труд»! — сказала я артистам.

Не раз я слышала, что англичанин, где бы он ни был, держится обособленно, неохотно вступает в разговор. И я решила, что называется, не набрасываться па людей с расспросами, а просто смешаться с толпой, прислушаться к репликам, к замечаниям. Но почти тотчас ко мне обратился человек в добротном пальто:

— Может быть, вы знаете: надо ли надеяться хоть на что-нибудь? Я вчера не ужинал, сегодня не завтракал!

Мне подумалось, что слишком уж пал духом этот хорошо одетый английский безработный, и я сказала:

— Уверенность у вас должна быть, а не только надежда!

— У скольких человек может быть полная уверенность? — деловито спросил англичанин.

— У всех!

Мои слова произвели потрясающий эффект. Люди вскочили с тротуара, забросали меня вопросами: как я могу подкрепить свое заявление о том, что билеты на гастроли Большого театра получат все? Знаю ли я, в каких спектаклях, кроме премьеры, будет танцевать Уланова? И вообще, что я толком знаю о дополнительной продаже билетов?

Вот тебе на! О билетах я ровно ничего не знала. И не от желания читать лондонцам лекции, а просто пытаясь хоть как-то компенсировать людей за разочарование, я стала рассказывать невыспавшимся и еще не позавтракавшим людям у Ковент-Гардена все, что более или менее знала о советском балете. Рассказала о составе труппы: Уланова, Стручкова, Жданов, Фадеечев, Корень, Карельская, Тимофеева, Кондратьева, Ильющенко, Звягина, Варламов, Хохлов... Сказала даже об идейности советского искусства.

У меня оказались хорошие слушатели. И они в свою очередь рассказали о себе. Несколько ночей учитель лондонской начальной школы Кристин Харви провел на тротуаре. Он укрылся принесенным из дома одеялом, а под голову положил стопку газет. Кристин Харви был одним из первых в очереди и мог не волноваться. Рядом с ним на тротуаре три ночи подряд провели Ричард Лидер — рабочий лондонской ювелирной фабрики, Табмен Лоренс — служащий отеля «Клариджес», Питер Нолз — работник ресторана, Мэри Мотафрем — медицинская сестра и многие другие — около ста человек.

— Эти люди, стоящие за входными билетами на первый спектакль Большого, куда нумерованные места давно распроданы, — гораздо более удивительное явление Лондона, чем безработные, — сказал служащий театра Ковент-Гарден.

...У каждого города своя специфика. Мне всегда казалось, что лондонцы — люди, любящие спокойный распорядок в быту, склонные к уравновешенному образу жизни. Пожалуй, я не поверила бы, если бы меня стали уверять, что пожилой служитель лондонской гостиницы способен провести три ночи под открытым небом для того, чтобы увидеть на сцене «Ромео и Джульетту». Может быть, и сами англичане не предполагали, что произведение, написанное великим английским драматургом, вдохновившее советского композитора Сергея Прокофьева и занявшее постоянное место в репертуаре Большого театра, может внести существенную поправку в установившийся распорядок обыденной жизни. Люди вокруг меня позабыли о своей привычке не завязывать неожиданных бесед. Мне говорили о том, что местные рабочие театра самоотверженно трудились без перерыва и без сна с пятницы до понедельника — лишь бы обеспечить начало гастролей Большого в назначенный срок. Мне говорили о том, как важно, чтобы разные люди разных стран — люди искусства, науки и литературы и просто туристы — ближе знакомились друг с другом.

Огромное значение прибытия в Лондон советского балета, пожалуй, действительно яснее всего раскрывается, когда всмотришься в обычную жизнь города. Лондонец, для которого «уик энд» («конец недели») с детства был почти священным, в субботу и в воскресенье разгружает декорации и устанавливает их в театре. Лондонец завязывает искренний разговор о политике с незнакомым человеком...

И было ясно, что, во всяком случае, не о продолжении «холодной войны» думают мои собеседники — простые англичане.

4.

Вот уже два дня идут «классы» и репетиции, почти непрерывные, так, что даже журналистам — не только артистам — не совсем ясно, когда «вчера» перешло в «сегодня».

«Классы» — это нечто вроде ежедневного обязательного разыгрывания «гамм» балета, ежедневного повторения азов балетного искусства. «Классы» ведет советский балетмейстер.

Комната для занятий артистов балета в Ковент-Гардене вся в зеркалах, но маленькая, не более двадцати семи метров.

— В такой зеркальной каморке могут нормально поработать человек пять-шесть, а надо заниматься всем! — говорит балетмейстер.

Занимаются по сменам. Сейчас здесь уместилось человек тридцать. Полная демократия: солисты и кордебалет.

Передо мной: Тимофеева, Карельская, Звягина, Жданов, Корень... Меньше одного метра на каждого! В комнате душно, а если включить вентиляцию — слишком холодно. И в бесконечных коридорах, ведущих сюда из артистических уборных, — сквозняки.

Когда я шла в эти «классы» вместе со всеми артистами, через сцену, по бесконечным коридорам, я уже чувствовала себя чем-то вроде, прошу прощения, щенка, попавшего в лебединую стаю, правда, в тот момент, когда лебеди были без их поэтического оперения. Но «лебеди» отнеслись вполне терпимо к необычному гостю в их коллективе. Из двух имевшихся в классе стульев мне был предоставлен один как рабочее место, поскольку я раскрыла блокнот. На другом стуле навалено все будничное оперение «лебедей»: халаты, туфельки на каблуках, сумочки...

Пришел Леонид Михайлович Лавровский, художественный руководитель гастролей.

— Это уже третья смена! — объяснил ему балетмейстер, показывая на выполняющих различные упражнения «лебедей». У него самого сзади на рубашке — широкая мокрая полоса от пота. Усталый, он уселся на кончик стула, рядом со мной, и продолжал занятия:

— Хорошо. Повыше корпус немножко. Наверх, наверх, ногу в сторону и обратно! Через первую позицию приседать. На вытянутой ноге делай. Поясницу подтяни. Не заваливай корпус на станок. На опорной стой как следует. «Фон-дю», пожалуйста! На полупальцах, на полупальцах! На мизинец приседать больше, Юра, а то ты заваливаешь на большой палец! Так будете делать! — И балетмейстер показывает жестом правой руки, что именно должен делать артист, как обычно летчики рассказывают о фигурах высшего пилотажа.

«Классы» продолжаются.

— Оседаешь на ноге, оседаешь! Поясницу больше подтягивать! Не раскачивай корпус! Раз-два-три! Провести вперед «пассе». Вытянуть ногу. Провести вперед на «плие». Повыше, Муза! Повыше корпус держи, Юра! Подъем косишь!

Станок! Так по праву называется рабочее место артиста балета в комнате для занятий. В поте лица рождается здесь искусство. Происходит некая предварительная, абсолютно необходимая черновая работа, предшествующая «сотворению мира»: тело артиста должно стать эластичным и упругим, покорным и собранным, стать материалом, той «глиной», из которой будет «вылеплена» красота.

И вот начинается «сотворение мира»: уже не «классы», а репетиция.

Леонид Михайлович Лавровский — стройный, широкоплечий, подтянутый, в сером, отлично сшитом костюме. Рядом с Леонидом Михайловичем — наша красиво причесанная, изящно одетая переводчица, потому что в спектакле будет участвовать присутствующий сейчас на репетиции «Ромео и Джульетты» английский «миманс» — статисты. Лавровский дает указания артистам размеренно, выразительно, так, словно декламирует стихи, а не ведет репетицию.

Мне надо было съездить на телеграф, передать корреспонденцию в Москву, Поехала и задержалась. Освободилась только через три часа. Сначала хотела ехать прямо в гостиницу, потом решила заглянуть в театр — вдруг утренняя репетиция еще не закончилась? Вошла в зал и не сразу поняла, где же Лавровский?

Леонид Михайлович был без пиджака. Стоял художественный руководитель не за своим пультом, а у барьера оркестра. Переводчица, раскрасневшаяся, как от бега, и уже отказавшаяся угнаться за словами, которые художественный руководитель не декламировал, а выкрикивал, молча стояла, машинально пытаясь поправить растрепавшуюся прическу.

— Знаю, что никто не ел с утра! Ничего не поделаешь! — кричал Лавровский. — Тимофеева, Самохвалова, отойдите от центра, а ты, Костя, — на середину!.. Ну, смех, улыбки, пошли! Там стойте, там стоять! Когда Тибальд бьет, нужно отпрянуть назад, а когда падает Меркуцио — к нему! Упади, Сережа!.. Затянуто падаешь!.. Хорошо! А теперь уже с ужасом: смерть на лице написана. Вся сцена — в одном движении! Бросились вперед. Подожди, Костя! Не надо разговаривать: мы все уже устали до предела!..

И артисты, и Лавровский в самом деле устали. То и дело единое течение репетиции как бы распадалось: Меркуцио-Корень сидел в то время, когда ему нужно было лежать, мать — Ильющенко — прислонилась к декорации, а ей уже надо было играть горе...

Но снова и снова проверялась техника танца, слаженность действия. И не только это. Нет! Одновременно проверялась духовная подготовленность артиста к выражению больших чувств.

И такая репетиция началась давно. Началась, когда в советской школе юноши и девушки учились любить прекрасное. Когда в комсомоле они верили в крепкую дружбу — честную, прямую, которая, по русской пословице, познается в беде и в основе которой — любовь к человеку!

Давно началась эта репетиция...

Вчера, здесь же, на репетиции «Лебединого озера», когда Нина Тимофеева, минуту назад изящная нежная гибкая царевна-лебедь, вбежала за кулисы, дыша, как запаренная лошадь, к ней подошла Римма Карельская — исполнительница той же партии Одетты-Одиллии и стала заботливо объяснять что-то.

А вот еще один, на первый взгляд совсем незаметный, пустяковый случай: тренер-методист, наблюдавший из-за кулис репетицию, выбежал на сцену, чтобы поднять оброненный артистом букет («Кто-нибудь может споткнуться, получить растяжение!»). В обязанности тренера-методиста не входит наблюдение за репетицией и тем более за реквизитом. Но он делал это и считал, что иначе и быть не может.

Рядом со мной за кулисами Левашов. На сцене Евдокимов выполняет свою вариацию в «па-де-де» с Богомоловой.

— Отлично! — восклицает Левашов, хотя Евдокимов еще не закончил движения, и объясняет: — Уже видно было, что у него получится!

Такие, казалось бы, незначительные эпизоды не случайны. В них — проявление того, о чем артистам Большого только что сказал оперный режиссер Ковент-Гардена.

— Отличительные черты вашего искусства — вдохновение и коллективизм!

Столь простыми и легкими, естественными и само собой разумеющимися кажутся черточки коллективизма. Но совсем не просто и не легко складывается коллектив в любом советском театре, в любом творческом объединении, в любом учреждении. Становление коллектива — ведь тоже, по существу, борьба за коммунизм. Борьба за чистоту человеческих отношений. Борьба за дружбу, против сплетен, кляуз, зависти. Борьба за талант, против бездарности. Против выскочек, особенно против бездарных выскочек.

Немало еще у нас поражений в борьбе за коллективизм. Но больше побед, что закономерно н естественно, потому что семена их были заложены в плодотворную почву в дни Октября.

5.

Известно, что лучший отдых — смена обстановки. Мы решили хотя бы на часок съездить в Кью-Гарденс, — лондонский ботанический сад, пользующийся мировой известностью.

В самом деле — мир волшебной сказки. Монументальные деревья. Вековые бархатные газоны, на которых пышные маргаритки напоминают лебяжий пух.

Я заговорила со старым садовником, убиравшим газон. В ответ на мой вопрос, почему деревья и кусты посажены так редко, так далеко друг от друга, он сказал, подумав:

— У нас есть пословица о том, что все ветки растут так, как им удобней... Посмотрите, как пышны кроны платанов, сосен, кедров — это потому, что им дали место для вольного роста. Пусть растут как хотят.

Садовник посмотрел на меня мудрыми глазами рембрандтовского «Старика» и убежденно произнес:

— Так и в жизни. У нас свободная страна — каждый волен расти, как ему удобнее!

— Сколько лет вы здесь работаете?

— Шестьдесят лет, миссис. Подстригаю газоны, слежу за клумбами, что под открытым небом. В оранжереях работают другие. Я начал помогать отцу, когда мне было лет восемь...

— Неужели вам никогда не хотелось быть не просто садовником, а самому планировать такие же сады или, скажем, выращивать какие-нибудь новые, необыкновенные цветы? — наивно воскликнула я.

Старик покачал головой, но вдруг его глаза блеснули огоньком далекой молодости. Давней мечты.

— Много лет тому назад я хотел работать в оранжерее, миссис, — сказал садовник, — но, видите ли, мой отец работал здесь...

— Так почему же вы говорите, что у вас в стране каждый может расти, как ему хочется?

Я тут же пожалела, что спугнула откровенность моего собеседника. Он не понял моего удивления, нахмурился. И закончил разговор вежливым:

— Благодарю вас!

6.

«Любая красавица может завоевать титул королевы» — так рекламирует английская печать Международный конкурс красоты, происходящий в Лондоне. Газеты с таким увлечением рассказывают о «грациозности, изяществе, легкости и пластичности движений» участниц конкурса, словно речь идет о балеринах или будто авторы подобных статей задались целью противопоставить Конкурс красоты спектаклям Большого.

Вместе с несколькими нашими артистами я пошла посмотреть «международных красавиц».

В конкурсе принимают участие 24 страны, которые предварительно провели «соревнования красавиц» у себя, определили своих финалисток и вручили им денежные призы. Новая Зеландия прислала официальным отказ на том основании, что «конкурс носит несколько эротический характер». Отказ Новой Зеландии был широко разглашен — видимо, для того, чтобы подогреть интерес публики к предстоящему событию.

Представительницы 24 стран съехались в первоклассный лондонский отель «Ховард», тот самый, в котором живет Галина Сергеевна Уланова. Заключительный смотр — в театре «Лицеум». Сюда мы и пришли. У входа купили «Проспект конкурса». В нем указаны, так сказать, необходимые габариты претенденток на титул «мисс Мира», например рост не должен превышать 5,5 фута, объем бюста не должен быть больше 36 дюймов.

Зрительный зал театра «Лицеум» ярко освещен и пышно разукрашен флагами стран-участниц, гирляндами и букетами цветов, пестрыми лентами.

В ложах бельэтажа и бенуара накрыты столики с шампанским и пломбиром, изготовленным в форме женских фигур. Из зрительного зала на сцену идет помост, устланный коврами, по которому поднялись представители прессы и жюри. Зрелище передается по всем каналам телевидения.

На сцену вышел развязный конферансье, стал оглашать состав жюри, в котором оказалась даже наряду с какой-то американской кинозвездой миссис Иден, жена премьер-министра.

Появилось восемь фанфаристов, сыграли туш. Конферансье объявил: «Представление красавиц начинается». На сцену вышли цепочкой 24 участницы конкурса в бальных туалетах. Проходя мимо стола жюри, каждая кандидатка замедляла шаг, поворачивалась лицом и спиной к судьям, старалась сделать несколько грациозных движений. Члены жюри обменивались репликами, записывали что-то в блокноты.

Пока красавицы переодевались для следующего своего появления перед жюри, на сцену вышел женский шотландский ансамбль народных инструментов — волынок, который отлично исполнил несколько народных мелодий Шотландии.

И снова появились красавицы. Теперь все они были в купальных костюмах, но, видимо, далеко не все участницы этого зрелища привыкли обнажаться перед публикой. Со старательной развязностью красавицы — конторщицы и секретарши, мечтающие об удаче, — подходили к жюри. Изящества не получалось. Под оценивающими взглядами высокопоставленных лиц девушки сутулились, оступались, натыкались друг на друга. Потом все 24 какой-то нелепой стайкой уселись на помосте. Конферансье вызывал всех поочередно на сцену. Каждая участница лепетала в микрофон нечто вроде приветствия... английскому народу.

В полуфинале участвовало шесть девушек. А из-за кулис выглядывали на сцену отвергнутые красавицы в своих будничных платьицах.

Потом осталось две претендентки: «мисс Америка» и «мисс Германия».

Конферансье объявил, что первое место и титул «Мисс Мира 1956 года» присуждается претендентке из ФРГ.

Конферансье нажимает кнопку, механизированная сцена поворачивается. Появляется приз — легковая машина и трон, на котором восседает «Мисс Мира 1955 года». Она вручает корону новой победительнице. Корона падает. Вопль зрительного зала. Публика начинает расходиться. Мы узнаем, что кроме девушки, выигравшей это соревнование красавиц, есть и другие удачливые игроки: на конкурсе работал тотализатор, многие зрители делали ставки. Совсем как... на скачках или на бегах!

На улице мы еще раз увидели отвергнутых красавиц. Администраторы конкурса, покрикивая «живее-живее», отправляли бывших претенденток на титул королевы в общем автобусе в гостиницу «Ховард».

7.

За неделю до премьеры у меня и у нескольких солистов Большого оказался совершенно особенный «вечер отдыха»: Дина и Джеймс Олдриджи пригласили нас к себе домой.

С Джеймсом и Диной Олдриджами я познакомилась и подружилась еще в Москве в 1953 году. И тогда, и в 1956 году, и теперь, в 1981 году, готовя это повествование для печати, я не знала и не знаю, правильно ли в данном случае сказать «подружилась»?

Да, все-таки именно так: подружилась!

В наше время громадных скоростей и расстояний дружба не умещается в четырех стенах, не очень печалится от разлук и не требует обязательного обмена письмами. Грозные, тревожные события потрясают землю, вычерчивают пути, на которых встречаются — может быть, на час, а может быть, лишь на миг — политический деятель и пытливый студент, прославленный писатель и рядовой журналист, известный ученый и простой рабочий. Разные люди с совершенно разными судьбами и биографиями обмениваются рукопожатием, которое, может быть, так и останется единственным на всю жизнь, не случись второй встречи! Но тепло рукопожатия сохраняется!

Не умещаясь в четырех стенах, дружба в наш век умещается в крепких рабочих ладонях, в летящей над землей песне, на горячей газетной полосе... «И на странице любимой книги!» — добавят читатели Джеймса Олдриджа, люди разных профессий, граждане разных стран.

Тысячи людей в Советском Союзе могут — каждый — сказать: «Мой друг Джеймс Олдридж!» Очень многие обменялись рукопожатием с английским писателем на читательских конференциях, на улицах Москвы и Ленинграда, в театрах, в музеях. А у очень многих дружба с ним сложилась иначе.

— Вы встречались с Джеймсом Олдриджем? — спросила я когда-то рабочих на читательской конференции во Дворце культуры завода имени Лихачева.

— Я знаю его. Летчик. Хороший товарищ. Смелый. Сражался против фашистов в Греции, — сказал старый литейщик, видимо, запомнивший первые романы Олдриджа «Дело чести» (1942) и «Морской орел» (1944), посвященные героической борьбе греческого народа с фашистскими захватчиками.

Позднее я случайно встретилась с тем же рабочим. Он подошел к московским писателям и журналистам, выступавшим в Парке культуры и отдыха имени Горького, в «Клубе интересных встреч», и сказал:

— Помните, вы меня спросили про нашего друга Джеймса Олдриджа? Я тогда не знал, что он не только летчик. Он и дипломат!..

Так оказалось, что у меня и у малознакомого мне пожилого литейщика с завода имени Лихачева есть связывающий нас человек, известный английский писатель, которого старый рабочий никогда не видел, но о котором он говорил — «друг!» Видимо, прочитав роман «Дипломат», за который Всемирный Совет Мира присудил Джеймсу Олдриджу в 1953 году Золотую медаль, рабочий решил, что Олдридж не только остро и гневно, но и со знанием дела разоблачает буржуазную дипломатию.

Может быть, чаще, чем любого другого выдающегося писателя, читатели отождествляют Джеймса Олдриджа с людьми, о которых он пишет романы, повести, пьесы и рассказы, особенно с любимыми его героями — мужественными и сильными тружениками, умеющими стойко переносить невзгоды и выйти победителями из самых тяжелых испытаний.

Как случилось это?

Как случилось, что сына редактора далекой провинциальной газеты, человека, родившегося за тысячи километров ст Советского Союза, на юге Австралии, и живущего в Англии, называют другом тысячи граждан нашей страны?

Мы — в старом аристократическом районе Лондона, где все улицы начинаются со слов «королевский» или «королевская». Олдридж объясняет:

— Наш район был процветающим в эпоху королевы Виктории, когда в руки владельцев этих домов текло золото из Индии. Сейчас некоторые здания должны быть снесены, для того чтобы расширить улицы. Пока еще этот разумный план далек от претворения в жизнь.

Жили Олдриджи тогда в маленькой квартирке, почти под чердаком в секции пятиэтажного дома, где все этажи еще сравнительно недавно занимала одна семья.

— Сдавать секцию нескольким семьям считалось в высшей степени неаристократичным. Но традиции аристократизма уступают место требованиям жилищного кризиса! — говорит Олдридж.

Весь дом принадлежит вдове некоего генерала. Поднимаемся по крутой лестнице, устланной еще довольно пушистым и мягким, но уже выцветшим красным ковром, которому, как с гордостью утверждает наша хозяйка дома, не менее ста лет.

Гостиная Олдриджа, очевидно, одновременно и кабинет писателя, и столовая. В одном углу — накрыт стол для ужина, в другом — на книжных полках и на столе — книги, рукописи.

Низкие удобные кресла, низкий круглый стол без скатерти, электрический камин. Уютно, славно. Беседе легко завязаться здесь.

По мнению Олдриджа, совершенно очевидно, что средний класс Англии уже почувствовал приближение своего конца, как господствующего класса, связанного с высшими кругами общества; он стремится приблизиться к рабочему классу, к труженикам.

Олдридж объяснил, что полевение, захватившее интеллигенцию и средний класс, выразилось не только в том, что казначеем лейбористской партии избран Бивен. Полевение также, например, и в том, что Грэм Грин, написавший когда-то книгу о том, почему он не покончил жизнь самоубийством (Грин — католик, для которого самоубийство великий грех), написал своего «Тихого американца».

Очень интересно говорил Олдридж и о существующей в Англии боязни проявления сильных чувств на сцене. Опасаются того, что порыв силы и страсти перекинется со сцены в зрительный зал и за его пределы. И в этой боязни силы искусства — тоже проявление особенности исторического момента. Класс буржуазии боится, что искусство своим страстным движением, своими переживаниями большого эмоционального накала высвободит запертые внутренние силы протеста.

Мне еще больше, чем раньше, понравилась Дина — красавица и умница, жена, товарищ и помощник Джеймса Олдриджа. Она сказала о муже:

— Джимми не был баловнем судьбы, рано начал работать, чтобы помочь родителям пережить трудности, связанные с экономическим кризисом в Австралии в тридцатых годах.

Действительно, Джеймс Олдридж был в четырнадцать лет рассыльным в редакции мельбурнской газеты, в шестнадцать — начинающим журналистом. В 1938 году, приехав в Англию, Олдридж посещал Оксфордский университет, слушал в Лондоне лекции по экономике, учился в летной школе, сотрудничал в лондонских газетах.

Джеймс Олдридж сам писал, что он прошел «университет, не столь суровый и трудный, как у Горького, но близкий ему по существу».

Однако родственность биографии с людьми труда — это еще не подлинная близость к труженикам, считающим Олдриджа своим другом.

«Какой секрет настоящей дружбы с тысячами людей знает писатель?» — спрашивала я себя.

Мы вновь и вновь возвращались в беседе к гастролям Большого, говорили о неясном будущем Англии, об одиночестве человека во многих странах мира.

— Вам это, пожалуй, трудно понять. Советские люди живут не только в своем доме, не только в своей квартире, а в целой стране, и это отражается в советском искусстве. У нас — иначе. Моя единственная прочная основа в этой стране — моя семья, мой домашний очаг, — сказал Олдридж.

И писатель вдруг загорелся и стал вспоминать встречу за встречей в Советском Союзе. Это были странные на первый взгляд встречи — не с людьми, а с вещами, предметами, с материальным миром, так сказать. Олдридж рассказывал, как его поражает размах жилищного строительства в Москве (в этом он был похож на сотни и тысячи приезжающих к нам иностранцев); он говорил, что в Англии сейчас особенно остро чувствуется жилищный кризис, что квартиры дороги (в этом мнении с ним, разумеется, были солидарны и другие его соотечественники). Но говорил о о строительстве жилых домов Олдридж тем не менее по-своему. За техникой строительства, за архитектурой («ваша архитектура лучше, чем наша, так как она проста»), за новыми проспектами и новыми улицами Москвы Джеймс Олдридж видел тех, кто строит новые дома, представлял себе судьбы рабочих, творческую радость их труда, их гордость — строителей нового, их мечты о мире, мечты людей труда, созидателей всего, чем живет человечество.

— Я смотрю на вещи, даже на так называемые мелочи, и вижу тех, кто делает ботинки, платья, замки для дверей. Я стараюсь проследить по вещам историю людей, которые сделали и делают все, что окружает нас, — строят, шьют, красят, обтачивают, изменяют жизнь к лучшему! — говорит писатель.

Да, собственно, герои романов Олдриджа, такие непохожие друг на друга, разве они не обладают одним и тем же драгоценным огоньком творческого вдохновения созидателей большого прочного мира?! Разве не мечтают они о мире, где не только домашний очаг, но и вся страна будет прочной основой человеческого счастья?!

Наверно, именно эта внимательность к окружающему миру, созданному людьми труда, глубокое уважение к людям, созидателям всего, чем живет человечество, и делает Джеймса Олдриджа близким другом и нашего искусства, и сотен тысяч тружеников, таким другом, встречи с которым — даже мимолетные — запоминаются на всю жизнь.

8.

За час до премьеры спектакля «Ромео и Джульетта» меня вызвала к служебному входу молодая женщина из той очереди «безработных», которым я, сама того не ведая, наобещала билеты. Патриция Мотафрем. Она буквально атаковала меня решительными мольбами о пропуске. Чуть поодаль от служебного входа — член парламента Сидней Сильвермен и миссис Сильвермен, давний друг моей семьи и всего Советского Союза Айвор Монтегю со своей очаровательной Хелл (имя, в переводе означающее «ад»), Джеймс Олдридж и Дина Олдридж (тоже — говорю с гордостью! — мои друзья). Их всех Лавровский обещал пропустить к нему в ложу.

Кинулась я искать Лавровского, обегала весь театр и снова вернулась к служебному входу в полном отчаянии.

— Скажите привратнику, что вы передаете ему устную просьбу господина Лавровского! — прошептала, уцепившись за мое плечо, Патриция.

Я сказала. С таким же успехом я могла обращаться к любой мраморной статуе в Британском музее. Никакого впечатления не произвела та же просьба, повторенная мною уже не от имени Леонида Михайловича, а от имени наших балетных звезд поочередно и всего коллектива.

— Здесь нет ни господина Лавровского, ни госпожи Улановой. Здесь только вы! — изрек привратник, сообщив при этом, что разговариваю я именно с ним, Джо Кеттли.

— Хорошо, я прошу вас, господин Кеттли, пропустить наших гостей.

— Напишите распоряжение!

Я растерянно оглянулась на Патрицию. Та выхватила из сумочки листок бумаги.

— Пожалуйста, поскорей напишите все наши фамилии и распорядитесь, чтобы нас пропустили.

И тогда я написала документ, самый, наверно, фантастический из всех тех, которые мне случалось писать и подписывать:

Р а с п о р я ж е н и е. Прошу немедленно пропустить в ложи театра Ковент-Гарден всех друзей Советского Союза, ожидающих у служебного входа, а в первую очередь таких-то.

Я старательно написала фамилии наших именитых гостей, приглашенных Лавровским, и включила в список Патрицию Мотафрем.

Протянула бумагу привратнику.

— Пожалуйста, пропустите их!

— Подпишите распоряжение! — сказал господин Джо Кеттли.

Я подписала. Мое «распоряжение» не вызвало у господина Джо Кеттли никаких сомнений. Он пропустил всех наших гостей, спрашивая у каждого его фамилию и проверяя по моему списку.

А перед самым началом премьеры я стояла за кулисами, и — не знаю, как другим, — мне казалось, что дни, недели, месяцы и годы сконцентрированы в этом вечере. Наша советская молодежь, наши юноши и девушки должны были показать англичанам их великого Шекспира: балетную труппу Большого в основном составляет молодежь.

В первых рядах партера театра Ковент-Гарден — меха, бриллианты, оголенные плечи, безупречно белые манишки, безупречно черные галстуки.

На переполненных ярусах и галерее не видно мехов и драгоценностей. Здесь значительно меньше, чем внизу, нарядных туалетов, но гораздо больше улыбок.

Это те же улыбки, что встречают наших артистов в хмурых, ведущих к театру Ковент-Гарден торговых улочках, где затейливыми узлами запутывается движение грузовиков.

В театре свыше двух тысяч зрителей.

Уже лондонские друзья не раз приносили букеты в гостиницу, где разместилась труппа Большого театра. Уже были волнующие встречи и будут еще. Но встреча, которая состоится через несколько минут, когда поднимется занавес в театре Ковент-Гарден, эта первая встреча советского Большого театра с лондонским зрителем — самая важная.

«Посмотрим советский вариант Шекспира!» — заявила одна из газет.

Всего только несколько часов назад закончилась последняя репетиция спектакля. Нелегко после громадной сцены Большого танцевать на сравнительно маленькой сценической площадке Ковент-Гардена.

Еще вчера Лавровский снова и снова отрабатывал с труппой наиболее трудные сцены. Усталые артисты репетировали и смех, и улыбки, еще и еще раз темпераментно исполнял танец шута Георгий Фарманянц, танцевал свою партию великолепный артист Сергей Корень, и Галина Уланова, как всегда забывая о том, что она великая, что она примадонна, послушно выполняла просьбы режиссера.

Сейчас для Лавровского уже не было Сережи Кореня, Юры Жданова, Кости Рихтера. Сейчас за занавесом, который поднимется через несколько минут, не было уже послушных учеников, там находились большие артисты, влюбленные в свое искусство. Все, что мог сказать им Лавровский, он уже сказал. Теперь Леонид Михайлович с волнением ожидал появления в необычной обстановке, в незнакомой аудитории персонажей, созданию которых на сцене посвятил немалую часть своей жизни.

Сейчас, перед тем как поднимется занавес, не было больше учеников, ежедневно десятки раз проделывающих необходимые учебные движения. Сейчас уже никому не скажешь: «Не раскачивай корпус!», «Стой как следует на опорной ноге!».

Кропотливая черновая работа на сегодня закончена. Сейчас на сцене она превратится в искусство.

НА СПЕКТАКЛЕ «РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТА». ...Над Шекспиром поднят занавес. Древних шпаг скрестились лезвия. И, на повседневность жалуясь, В зал светло вошла поэзия. Отстранила спекуляции И парламентские прения, Как хирург на операции, Возвратила людям зрение! Что их завтра ждет? Убогая Гордость, проданная дешево? Но пока искусство трогает Все, что есть в душе хорошего. От оркестра ветер пламенный Рвется на простор, за стены. А театр молчит, как каменный, И не сводит глаз со сцены, Где крылатая Уланова, Вся из света и эфира, Англичанам дарит заново Их великого Шекспира. ГВОЗДИКА. Подумаешь, — букет! Подумаешь, — гвоздика! Пустяк! Проблемы нет! И нет большого шика: Лишь в магазин войди, В распахнутые двери, — За шиллинг семь гвоздик Для Джесси или Мери! Но если не сезон Сейчас букетов ярких, Но если не газон А лужица в Гайд-парке, И полон дом заплат, И все заметней проседь, И печка-автомат Законный шиллинг просит, А если денег нет, А бедность — довод веский, И все же ты балет Пришел смотреть советский, Глядишь с галерки ты Восторженно и немо, — Тогда уже цветы — Серьезная проблема! Сжимая в кулаке Последний шиллинг горький, Ты мысленно букет Артистам шлешь с галерки. Букеты. Всем подряд. От мала до велика! Пускай в Москве горят Цветы — твоя гвоздика! В кармане между тем Не доллары, а шиллинг... Но нет таких проблем, Чтоб люди не решили! И вот день ото дня Растет монеток горка. Мечту свою храня, Проводит сбор галерка. Для тех же денег здесь Совсем иная мера: У пенса равен вес Казне миллионера! На сцене — не пустяк. На сцене — дар великий: Горят, как алый стяг, Английские гвоздики.

9.

Письма, письма, письма. Телеграммы. И снова письма. Почти все адресованы Галине Улановой.

«Великой госпоже Улановой и всей ее великой балетной труппе «Большого».

Попадаются и такие:

«Переводчице Большого, которая, конечно, есть».

«Переводчице» — то есть мне. В мои обязанности входит: прочитать всю (!) почту, ответить на все (!) письма и телеграммы хотя бы одной строчкой или телефонным звонком, попросить разрешения у авторов наиболее интересных откликов опубликовать их личные впечатления, их мысли и рассуждения.

Однажды дозвонилась в далекую (по английским понятиям) деревню. Автор письма спросил:

— Где и когда вы собираетесь напечатать? Ответила:

— В Москве... Откровенно говоря, еще не знаю когда.

Мой собеседник сказал, помолчав:

— Ну что ж, пусть даже через много лет... Пусть наши внуки узнают, какое нам выпало счастье.

— Это ирония? — настороженно спросила я, услышав в словах «много лет» тихую критику в адрес московской прессы.

— Перечитайте мое письмо и другие письма, и вы увидите, как англичане далеки от иронии, восторгаясь вашим балетом.

...Письма, письма, письма!

Одно из них, пользуясь давним-давним разрешением автора Адриенны Гринвуд (еле дозвонились мы тогда ей), я привожу сейчас почти полностью:

Ист Гринстед. Сассекс окт. 1956. Тел. Ист Гринстед 929. С великой радостью в сердце я набралась смелости написать вам, дорогая госпожа Уланова. Поэтому простите эту вольность неизвестного друга и поклонницы — сорокашестилетней женщины из крохотной деревни в Сассексе. Было так чудесно услышать сегодня утром по радио, которое у меня есть, что вы и ваша труппа работали всю ночь напролет, чтобы сделать цветной фильм, и теперь у меня в сердце великое счастье и благодарность. Пожалуйста, примите мою благодарную признательность за то, что вы отдали ваше время и вашу чудесную личность и даете нам, обыкновенным деревенским жителям, случайную возможность увидеть ваш танец. Есть так много людей, которые любят хорошую музыку и балет, которые живут и работают в маленьких отдаленных деревнях, которые не могут найти ни времени, ни денег, чтобы поехать в город, стоимость проезда в автобусе и театральных билетов у нас гораздо выше того, что могут позволить себе большинство семей, а также, работая на фермах, надо кормить животных, а если содержишь сад для рынка, растения надо поливать и бороться с насекомыми, поэтому невозможно быть в отлучке целый день. И в с е - т а к и е с т ь т а к м н о г о женщин и детей, которые отдали бы что угодно, лишь бы увидеть вас. И т е п е р ь, п о с к о л ь к у ф и л ь м с д е л а н, появилась возможность получить некоторую долю той красоты, которую вы дарите. Я сама отдала бы что угодно, чтобы иметь возможность повезти моих дочерей, Кэрол — 1¹/₂ и Сюзанну — 16¹/₂ — увидеть вас и вашу замечательную труппу, так же, как я видела многих великих звезд и балетные труппы в Лондоне, когда была молодая. А также моя мать танцевала в балетной труппе Ковент-Гардена, когда мой отец впервые встретил ее. Я много лет училась балету, но судьба была неблагосклонна ко мне: у меня слабое сердце, и пришлось отказаться... Обе мои дочки учились балету, не для сцены, а для красоты. А потом я уже не могла больше тратить на это деньги... Мы жили много лет на севере в Йоркшире, и все те годы я надеялась, мечтала снова увидеть балет. Больше всего мне хочется сидеть в солидном театре с моими девочками и наблюдать их лица, когда начнется музыка и балет развернет свое повествование перед их глазами. Я хотела бы почувствовать вместе с ними волнующее пробуждение, которое испытывают душа, ум и дух, когда вся музыка и красота движения увлекает человека из реального мира в сферу неведомого чуда, где только великие личности, как вы, могут выразить великую охваченность радостью, восторг и любовь. Только вам дай этот великий дар рождать в себе и доносить до других искусство, которое благодаря любви и тяжелой работе вы довели до совершенства. Н е т б а р ь е р о в д л я И с к у с с т в а, Музыки, Танца и Оперы. В этом мире Музыки и Балета Красотой наслаждаются, Красоту любят люди разных стран, рас и вероисповеданий. Все это кажется несущественным, когда мы все разделяем великое чувство счастья и радости как равные, когда наши ум, душа и дух едины. Вы, дорогая госпожа, и ваша замечательная труппа дали такое великое счастье многим здесь, в Великобритании, и многие будут с гордостью говорить своим детям, что они видели ваш танец. Как чудесно с вашей стороны, что вы поехали в Кройдон, там будет очень много жителей Сэррея и Сассекса, которые получат возможность увидеть вас... А мое сердце тоскливо сжимается потому, что я не смогу увидеть вас, ведь из-за моего больного сердца я не смогу стоять в очереди, а на предварительный заказ билетов нет средств. И вот мне грустно, потому что вы так близко и все-таки недосягаемы для меня. Значит, еще одна мечта так и останется неосуществленной... И все же есть считанные просветы на моем ограниченном горизонте существования. Я еще могу видеть, слышать и еще могу двигаться. Хотя каждое наступление зимы почти убивает меня... Как я хотела бы, чтобы однажды в солнечный день вы сели в машину и совершили прогулку по прелестным местам Сэррея и Сассекса, полюбовались бы нашими милыми старыми деревнями, с их коттеджами и церквами, постояли бы на холмах, чувствуя на щеках легкое прикосновение ветра и видя вокруг вспаханные поля и деревья, наполненные веселым щебетом наших малиновок... Здесь истинная красота Англии... С глубоким уважением, добрыми мыслями и хорошими пожеланиями хорошего здоровья, счастья и счастливых воспоминаний, да хранит Вас Бог, Искренне Ваша. Адриенна Гринвуд. PS. Надеюсь, вы воспримете мое письмо как проявление симпатии и признательности. Это очень личное письмо, никто не знает, что я написала вам, но я так благодарна Вам за Ваш фильм и Вашу многочасовую работу для его создания.

10.

Кручусь как белка в колесе: из Ковент-Гардена с почтой к Улановой, от нее — на телеграф, передаю в Москву ежедневную корреспонденцию о гастролях Большого, из телеграфа — в наше отделение ТАСС посмотреть сообщения из Москвы... В этом кручении нет возможности почувствовать, или, вернее, прочувствовать, необычность обстановки. Но вот вдруг проняла меня эта необычность и, казалось бы, в самые будничные минуты дня: я торопилась со сцены в кафетерий для артистов по лабиринтовым коридорам Ковент-Гардена, по святая святых, недоступному даже лондонцам — любителям балета. Бежала, что называется, как дома, по почти подземным ходам, которые кто-то из нас в шутку назвал «траншеями». Узкие коридоры выкрашены по-модному, в разные цвета: одна стена — белая, другая — зеленая, низкий потолок — красный. Аккуратно закрашены и трубы отопления, идущие вдоль стен, и какие-то толстые тяжелые провода, обвившие стены и потолок. Но все равно трубы и провода напоминают ушедшие глубоко в землю корни деревьев, а к самим лабиринтовым коридорам плотно пристала кличка «траншеи».

Навстречу мне шел англичанин в синей спецовке. Дружелюбное «хелло» и вежливый, но глубоконастойчивый вопрос:

— Почему ваша примадонна Карельская не сделала сегодня «фуэтэ» в 3-м акте «Лебединого»?.. Все рабочие сцены заметили, что она вместо 32 поворотов на месте пошла по кругу!..

Пришлось пообещать — полушутя-полусерьезно, — что в следующий раз Карельская сделает «фуэтэ» — 32 поворота на месте.

Рабочий, с которым я встретилась в «траншее», как и многие его товарищи, явно любил танцы. «В каждом народе живет любовь к танцам», — подумала я.

Наверху грохотало так, словно там разыгрывалось сражение! Я остановилась. Где-то далеко-далеко в памяти хранилось: человек с красной ленточкой на сюртуке с дочкой на руках — мой отец; и оружейные залпы революции 1917 года, и красноармеец, который, сорвав с головы кепочку, швырнул ее на белесую мостовую и с разлета пошел вприсядку.

Что сделала Советская власть из обыкновенной девчонки, дочки обыкновенных московских служащих? Был бы у девчонки танцевальный артистический талант — стала бы балериной! А так стала сначала работницей московского завода, потом — журналисткой, потом поэтом... (А может быть, поэтом была все время?..) И вот бегаю как дома по святая святых королевского Ковент-Гардена!

Не только в Ковент-Гардене, но и за его стенами толпа поздно вечером по окончании спектаклей долго аплодирует выходящим из театра Галине Улановой, Стручковой, Жданову, Фадеечеву и вообще советскому балету, вообще советскому искусству, Москве, как крикнул кто-то из толпы.

Какую же особенную «магию», по выражению английской прессы, привез в Лондон балет Большого театра?

Что это за сила, раздвигающая стены Ковент-Гардена, выносящая свет рампы, радость музыки и танца, творческого созидания со сцены на вечерние туманные улицы Лондона?

Именно об этом однажды зашла речь в небольшом номере гостиницы «Ховард», где жила скромная женщина, великая балерина Галина Сергеевна Уланова.

— Мы хотим в каждом спектакле сохранить богатое хореографическое наследство русского балета и в то же время решить по-новому драматургическую сторону спектакля.

Во многих английских постановках действия или совсем нет или оно не опирается на высокую идейную основу. Вот, например, фильм «Красные башмачки». В нем подчеркивается роль судьбы, с которой человек бороться не в силах. Мы же, наоборот, стремимся подчеркнуть активную борьбу человека за счастье. У них сохранились и «Жизель» и «Лебединое озеро», но только как музыкальные спектакли: условные жесты, условность мимики. Советский балет отказался от условного жеста, от условной мимики. Мы стремимся создавать сценический образ по логике человеческого поведения. — говорила Галина Сергеевна. Она напомнила о том, что в советском искусстве всегда подчеркивается жизнеутверждающая борьба человека. И слова эти тем более весомы, что их искренно и убежденно произнесла актриса, взволновавшая тысячи лондонцев в спектаклях «Ромео и Джульетта» и «Жизель».

Галина Сергеевна считает, что балет Большого театра встретился в Лондоне с квалифицированным, серьезным зрителем, понимающим и чувствующим искусство.

— Артисты лондонского балета «Сэдлерс Уэллс», с которыми мы здесь познакомились, очень пытливые и вдумчивые. Видно, что они хотят понять пашу методику, наши принципы работы. Часто артисты балета «Сэдлерс Уэллс» приходят на утренние занятия к нам в «классы», — говорила Уланова.

...Был поздний вечер. Уже закончился напряженный трудовой день труппы балета Большого театра в Лондоне. Галина Сергеевна Уланова, разговаривая со мной, деловито зашивала розовую атласную туфельку. Такая черновая подготовка к очередному спектаклю еще не была закончена...

«ВИКТОРИЯ» И ВОЕННЫЕ КОРАБЛИ.

Из окна гостиницы «Медитерранео» видны глубоко внизу по-зимнему хмурые и еще тихие улицы утреннего Неаполя. Дома в этом районе, между портом и центральной магистралью Виа Рома, похожи на скалы, аккуратно сложенные из светлых ровных кирпичиков и неожиданно взбунтовавшиеся против городской планировки. Улицы здесь очень узки, и дома глядят друг другу в окна, будто глаза в глаза. Обитателям гостиницы «Медитерранео» видно, как в домах, что напротив, появляются на столиках подносы с утренним кофе, булочками и сыром, как, надев темные зимние плащи, люди уходят на работу.

Тринадцатиэтажное здание слева от гостиницы украшено сверху донизу широкой каменной лентой фресок. Художник изобразил трудовой люд: рабочий ударяет молотом по наковальне, грузчики перетаскивают мешки... За фресками, вдали, в просвете между зданиями, виден Везувий.

Более двух тысяч лет назад извержение Везувия, как известно, принесло гибель жителям древнего города Помпеи. Они, подобно современным труженикам, грузили корабли в порту и были знакомы не только с молотом и наковальней, но и с инструментами точной механики и техники,с высоким мастерством хирургии, с красотой искусства, с удобствами цивилизации. Сколько бы раз ни слышал и ни читал о Помпее человек, его не может не поразить встреча с жизнью, мгновенно остановленной когда-то. Помпея была засыпана тучами пепла, задушена вулканическим газом.

Так и остается перед глазами двухтысячелетний каменный слепок женского тела, оцепеневшего в конвульсиях.

Женщина бросилась на землю, обхватив голову руками, пытаясь спрятаться от смерти. Еще более обнаженно страшна конвульсия собаки. Несчастный щенок, существовавший две тысячи лет назад, видимо, обезумел в предсмертной агонии. Тело у собаки скручено в жгут, лапы вытянуты вверх в отчаянном прыжке — в попытке избежать неотвратимой гибели, пасть широко открыта в последнем диком вое... Каменный слепок жителя, которого удушение газом застигло в бане... Удивительно, как по оцепеневшим когда-то живым линиям лица можно почувствовать характер человека, жившего две тысячи лет назад. Этот невысокий итальянец был, видимо, волевой и сильной личностью. У него стиснуты зубы, резко вскинут подбородок: даже наедине со смертью он не хочет показаться униженным. Только смерть видит его, но пусть и смерть видит мужество, а не отчаяние и ужас.

Останки Помпеи настолько красноречивы, что связывают судьбу древнего города с нашей современностью, с нашей борьбой за жизнь на земле...

Из окна гостиницы «Медитерранео» виден, так же как и Везувий, в просвете между домами, Неаполитанский залив. «Виктория», итальянское судно, на котором я провела две недели в пути от Бомбея до Неаполя, сейчас уже ушла. На рейде стоят темно-серые американские военные корабли.

...Наше путешествие на «Виктории» подходило к концу. О пассажирах парохода можно было бы сказать так, как говорят иной раз об участниках международных форумов: «люди разных стран и профессий, разного социального положения, различных вероисповеданий и разного цвета кожи». Мы перезнакомились, мы уже хорошо знали друг друга. Мужчины дружно вставали, когда женщины входили в салон или в столовую. Женщины просили извинения, покидая компанию. За изысканной вежливостью моих попутчиков, за их легкими шутками и как бы скользящими по зеркальной глади суждениями были биографии не столь уж безоблачные, как могло показаться на первый взгляд.

Еще в начале путешествия я обратила внимание на женщину лет сорока, с немного одутловатым лицом. Женщина одевалась броско и, наверно, могла бы меньше пользоваться косметикой и реже заходить в бар. Потом я узнала, что моя попутчица — секретарша нью-йоркской торговой компании. Всю жизнь она отказывала себе порой в самом необходимом, копила деньги для того, чтобы совершить путешествие по морю, и не как-нибудь, а в первом классе! Эта была не просто мечта. Это был тщательно продуманный способ проникновения в высший свет, где — кто знает! — простая женщина может даже найти своего принца, может воплотить в своей биографии сказку о Золушке...

И вот план осуществился. Но путешествие уже подходило к концу, а секретарша из Нью-Йорка так и не нашла своего принца. Женщина пила виски в баре и хрипло смеялась — может быть, сама над собой?

У моих соседей по столу — седого красавца великана и его стройной, как подросток, жены — была своя мечта. Эти американцы хотели иметь большую семью. «Я сильный и выносливый. Я люблю работать. Пусть у меня будет много детей», — говорил муж. «И только пусть никогда не будет войны», — вторила ему жена.

На пароходе был англичанин, с которым мы часами спорили и радовались этой возможности спорить, не соглашаться и соглашаться друг с другом. В маленьком мире «Виктории» отражались большие споры по жгучим вопросам войны и мира.

Был здесь, на пароходе, француз, трижды раненный в сражениях против гитлеровцев. Был немецкий школьник, не видевший войны. Разные люди. Разные биографии.

Прощаясь в Неаполе, мы обменялись адресами, и я пошутила по поводу того, сколько километров вмещают теперь наши записные книжки. В самом деле: Нью-Йорк — Москва; Лондон — Москва! Шутка о дальних расстояниях получила совершенно неожиданный поворот. Розовая от смущения, моя соседка по столу стала объяснять мне, что она не хотела затрагивать эту тему, но раз я сама коснулась ее, то, словом, лучше, чтобы я не рассказывала никому, с кем познакомилась и даже подружилась на «Виктории»; лучше, чтобы я никогда ни в статьях, ни в стихах, ни в беседах с кем бы то ни было не называла имен своих попутчиков, да, именно не только фамилий, но и имен... «Я не знаю, как в США стали бы реагировать на наше знакомство с вами! — сказала американка. — Вы ведь понимаете — такое положение!».

Американке было почти не под силу это вынужденное объяснение. И остальным моим попутчикам, расставшимся со мной в Неаполе, было в те минуты явно не по себе.

...Когда я вернулась в город из Помпеи, «Виктория» еще стояла в порту. Она выглядела совсем хрупкой рядом с тяжелыми военными кораблями — как девочка рядом с солдатами в грубых касках и шинелях. Мне захотелось проводить «Викторию» по традициям нашей советской вежливости. Да, наши мужчины нередко забывают встать, когда женщина входит или уходит. Но сколько раз, провожая меня в дальний путь, люди по традиции дружбы ожидали, пока самолет, поезд или пароход скроется из виду!..

Я прошла в самый дальний конец пристани и стояла там, глядя, как уползали в трюм канаты, придерживающие «Викторию» у причала, как матросы убирали сходни. Потом «Виктория» плавно и легко пошла за буксиром сквозь пелену дождя. Я стояла и смотрела на нее. Одна. Остальных провожающих, наверно, разогнала плохая погода... И вдруг я поняла, что моя вежливость полностью оценена: мне махали платками и шляпами все пассажиры «Виктории». Одни кричали, называя меня по имени. Другие просто кричали: «Москва!» И я в последний раз повторяла имена, которые больше не должна была называть — нигде, включая эти путевые записки...

«Викторию» закрыли стоящие на рейде военные корабли — они, создающие «такое положение» в странах, мешающие дружбе людей. Подошел служитель порта в форме, попросил у меня паспорт. Я показала.

— Коммунистка! — неопределенно произнес человек в форме, как будто просто констатируя факт.

— Коммунистка, — подтвердила я.

— А кого же вы провожаете? Кто там на пароходе?

— Англичане и американцы! — сказала я, все еще глядя вслед «Виктории».

— Капиталисты! — так же неопределенно, как бы просто констатируя факт, произнес человек в форме.

— Капиталисты! — машинально подтвердила я, смахивая с лица, кажется, дождь.

— Вы надолго в Италию? — спросил служащий. Может быть, ему полагалось задавать вопросы. Поэтому я объяснила:

— На две недели. У меня виза. Посмотрите.

Человек в форме снова бережно взял мой красный паспорт и не раскрыл его, а просто подержал в руке, заслоняя другой ладонью от дождя. Мне показалось, что за безразличной маской служаки на мгновение проглянуло дружеское лицо рабочего итальянца, одно из тех лиц, которые я видела на фресках возле гостиницы «Медитерранео» и на улицах города.

— Гостите у нас подольше! — сказал человек в форме. — Такие гости лучше, чем вот эти! — Он с усмешкой показал на военные корабли. И может быть, в словах итальянца была не только легкая шутка. Может быть, человек в форме увидел мир разделенным и решительно причислил себя ко всему тому, что было крепко связано с моим красным паспортом. Причислил себя к лагерю мирных людей, друзей моей Родины, а не к лагерю военных кораблей, темно-серых, как пепел, засыпавший когда-то Помпею.

СОЛНЦЕ ЗА ПАРУ ФРАНКОВ.

Она проснулась в своей каморке среди ночи от храпа за самодельной перегородкой, заменявшей стену, и от собственной злости. Еще, кажется, во сне злость подсказала ей привычное: «Нарочно, что ли, храпишь, как свинья?! Мальчишку разбудишь! Повернись, гадина, на бок!».

Двадцатилетняя дочь спала с мужем в третьем отсеке их одноэтажного домика — стандартного рабочего жилья этой парижской окраины. А мальчишка спал вместе с отцом на кухне, которая, как и во всех остальных здешних жилищах, была одновременно столовой.

Тревога за двенадцатилетнего сына, который не только мог проснуться от храпа, но и догадаться, что отец пьян, охватывала ее каждую ночь. Днем тревогу заслоняли привычные заботы.

Она уже было рванулась босиком, в ночной рубашке за перегородку, чтобы прошипеть ругательства и услышать в ответ такую же злобную брань. Но ком злости в горле начал таять. И она не рванулась, а села на постели, все еще слыша сквозь шум дождя, барабанившего по крыше, пьяный храп, но уже не злясь, а, кажется, удивляясь: «Господи! Что это он так храпит?!».

И тут же поразилась своему удивлению: она давным-давно отвыкла быть снисходительной и думать о человеке за перегородкой «он», а не «свинья» или «гадина». Откуда вдруг такая мягкость сегодня?.. Наверное, от музыки! Сто лет она не была в концерте — и вот попала. Случайно. Зять с дочкой не могли пойти, отдали ей свои билеты. А она совсем забыла, что когда-то любила музыку, и не хотела идти. Но не пропадать же билетам! Зять объяснил, что концерт не такой, когда за километр спрашивают: «Нет ли у вас лишнего?» Стало быть, билеты перепродать было трудно.

Предложила ему, который храпит сейчас за перегородкой, пойти вместе, он огрызнулся:

— Иди гуляй, у меня в цехе каждый день такие концерты, что голова лопается!

И она пошла одна — побежала по серым лужам серой каменной улицы к станции метро «Ля Шапелль».

Был концерт гастролирующего в Париже симфонического оркестра Би-би-си. Дирижировал Пьер Булез, соло на рояле исполнял Джон Огдон, получивший, как говорили, первую премию в Москве, на Втором Международном конкурсе Чайковского.

Она не пожалела нескольких сантимов — купила программку и уселась на свое место, ожидая начала концерта. Какие особенные, проникающие в душу названия у пяти пьес Шенберга: «Предчувствия», «Прошлое», «Цвета», «Перипетии», «Речитатив».

Но когда концерт начался, она долго не могла понять, что происходит: музыка не разрешала приблизиться к себе, топорщилась, как глупый птенец, кололась тысячами иголок, как еж.

Она вспомнила, что когда-то любила прийти в концерт и как бы лечь на волны музыки — пусть несет, куда хочет!.. Не тут-то было! Эта музыка вроде бы даже отталкивала, не признавая ее, уже старую и чужую для концертных залов Парижа.

С трудом, как бы приручая к себе дикую музыку, она наконец сумела подойти вплотную к мелодии. И обрадовалась. И особенно ей понравился «Взрыв» Булеза.

Композитор как бы удалял все лишнее из ее жизни, оставляя лишь самую суть. С жестким трением, с лязганьем каких-то цепей и цепочек, со скрежетом отдирались от сути жизни мелочные заботы: и ноябрьская скверная погода, и нудное сведение концов с концами, и дрязги на работе, и ноющая рука, — не удивительно за двадцать лет работы стенографисткой! Оставалось совсем другое — чистое, радостное, даже ураганно-радостное.

Не было уже «верчусь как белка в колесе», «кручусь как карась на сковородке», с дежурства — в магазин, из магазина — к домашним заботам, потом поспать, потом снова на службу. А было так, словно с легким звоном распахнулось окно в ее молодость.

И теперь, сидя на постели, она вспоминала эту молодость — так, будто оказалась на другой планете, где каким-то чудом уже была когда-то и сейчас неуверенно шла по ней, по планете, имя которой Любовь, шла семимильными шагами, шла рядом с ним, с человеком, который... о, господи! храпит за стеной!.. Но он сегодня как-то уж совсем дико храпит!

Он уже седой, у него огромный живот, глаза плохо видят, половины зубов, кажется, нет. У него руки пахнут картофельной шелухой и кастрюльками, потому что он каждый день, приходя с завода, моет посуду и варит картошку. И убирает кухню, в которой спит.

Это его обязанность — мыть кастрюльки и сковородки, чистить картошку, убирать кухню, потому что у нее и у дочки всегда должны быть наманикюренные пальцы, иначе господину директору противно смотреть на стенографистку, а покупателям нотного магазина, где работает дочка, неприятна продавщица, которая не следит за собой.

Женщина машинально взглянула на свои руки и вздрогнула от неожиданности: до сих пор она сжимала в руке апельсин! Она купила после концерта по дороге к метро пакетик апельсинов, как изредка делала, для мальчишки. И ей почему-то пришла в голову невероятная блажь — не съесть ли один апельсин самой. Блажь — ведь не девочка же она, чтобы лакомиться апельсинами (хотя и не такие уж они дорогие, даже для ноября, всего пара франков). И не больная на диете. И не транжира — умеет сводить концы с концами. Но так и не съела, заснула.

«Сегодня он храпит прямо-таки, как будто... проглотил кусок музыки, ту часть концерта, когда музыка была ершистая и неподатливая!» — вдруг весело подумала женщина и тихонько с апельсином в руке пошла на кухню.

...Обычно, выпив, он спал без сновидений — так, словно всовывал голову в темный мешок, который начинал все сильнее и сильнее давить на глаза, на лоб, на виски, на уши, пока не оставалась одна сплошная чернота. Сколько раз он говорил жене, чтобы она не будила его среди ночи — он пугался, не мог сразу вырваться из мешка черноты в кухню, освещенную фонарем с улицы.

Сегодня он особенно испугался — даже не мог ни огрызнуться, ни харкнуть на пол: слюна душила его.

И вдруг он увидел перед глазами солнце. В протянутой руке жены — огромное желтое солнце, пахнущее апельсином. Такое солнце, как, наверное, в Ницце или еще где-нибудь на курорте, куда ездят богатые люди. И сердце его заколотилось — не как обычно, когда он входил в охваченный жаром, дико пахнущий землей и металлом литейный цех, а гораздо тяжелее и страшнее — может быть, от тех слов жены, которых он так и не понял:

— Съешь апельсин. Ведь совсем недорого — пара франков!..

ДОРОЖКА ДЕВОЧЕК.

Не знаю — почему я решила пойти в гости к Франсине Лаби? Когда нас на встрече в Союзе французских женщин представили друг другу, Франсина, глядя куда-то в сторону, сказала: — Приходите ко мне. Только не знаю — найдете ли вы. Это восемнадцатый район Парижа. Шмен де фийетт...

Шмен де фийетт в переводе — Дорожка девочек... Может быть, я и приняла приглашение потому, что меня привлек адрес? В самом деле, не Елисейские поля, не Монмартр, не Пляс д’Этуаль, не бульвар Вольтера, не площадь Конкорд, а Дорожка девочек!

Я отправилась по необычному адресу вдвоем с москвичкой Галей. Мы решили добираться на метро и пешком. Галя не создана для машин, ходить с ней легко. Ей очень под стать имя Галя: она похожа на решительного галчонка, вырвавшегося из гнезда.

Мы доехали на метро до станции «Ля Шапелль» и вышли в темно-серые сумерки. Они лежали на земле темно-серой широкой полосой шоссе. Они висели над шоссе темно-серой тяжелой «плетенкой» железнодорожного моста. Они стояли вокруг темно-серыми стенами домов. Мы были на окраине города, уже пустынной в этот предвечерний час.

Юноша и девушка самозабвенно обнимались на углу. В ярко освещенном многолюдном Париже подобные сценки меня уже не удивляли. Здесь же, среди каменной полутьмы, такое объятие казалось дерзким вызовом в адрес серой повседневности.

Навстречу шла женщина на громких каблучках. Она объяснила, что да, действительно есть такая Рю де фийетт — Улица девочек, — надо идти прямо, направо, потом налево.

И Рю де фийетт действительно была на указанном месте. И была она похожа не то на узкий тюремный коридор, не то на широкую канализационную трубу. Вместо воздуха — вонь. Окна домов наглухо закрыты серыми ставнями.

— Ну и Париж! Здесь убьют — никто не узнает! — бодро сказала Галя. — Я позвоню в этот подъезд.

«Подъезд» скорее был бы похож на заколоченный досками чулан, если бы не медная с белым зернышком луковичка звонка.

Мне было жутковато. И меня обрадовало то, что моя спутница — птенец, прямо-таки топорщащийся от напряжения, — сохраняет присущий ей задор.

Дверь на звонок не открылась, но ставни раздвинулись, и на нас уставились старик и старуха. В клетке суматошно металась ослепительно-желтая канарейка.

— Вам надо Шмен де фийетт, а это Рю де фийетт. Чтобы попасть на Шмен де фийетт, вам, наверно, нужно вернуться к метро и, может быть, даже поехать на автобусе! — объяснил старик.

К метро мы откровенно бежали, взявшись за руки.

Впервые в жизни я обрадовалась полицейскому.

— Месье, скажите, ради бога, где здесь Шмен де фийетт?

Полицейский, или, как говорят во Франции, ажан, удивленно присвистнул и подозвал другого. Оба стали оживленно обсуждать что-то, поглядывая на меня и на Галку, топтавшуюся на тротуаре.

— Там собрание какое-нибудь? — спросил первый полицейский.

— Откуда я знаю? Мы просто идем к знакомой в гости!

— В гости на Шмен де фийетт?! — присвистнул второй ажан, листая справочник Парижа. — Где-то она здесь запуталась! Никогда ее никто не спрашивает, а сегодня вот уже второй раз, а мы и сами толком не знаем, где она!.. Идите прямо, первая налево и еще раз налево!..

Мы торопливо зашагали дальше.

— Валя! — вдруг завопила Галка. — Ну, да! Это мой муж в такси. Я же ему сказала заехать за нами.

— Валя! — закричала я вслед человеку, существующему для меня лишь с именем, отчеством и фамилией.

Мы снова побежали.

Шмен де фийетт оказалась похожей не на улицу, а на тропинку, идущую вдоль длинного ряда низких, плохо различимых в темноте домишек. Такси «Вали» уже было здесь. Водитель, точно так же, как и мы, долго расспрашивал дорогу у ажанов. Понятно, что адрес их удивлял: трудно представить себе, что кто-то едет в гости в девять часов вечера на Шмен де фийетт. Когда мы вошли в домик Лаби, хозяева уже ложились спать. Два светлоголовых глазастых мальчонка вскочили с расстеленного на полу матраца слева от нас. Справа появился высокий плотный блондин в пиджаке, наброшенном на плечи. Прямо перед нами Франсина ставила на стол большое блюдо с салатом.

— Мы только что поужинали. Но этого не трогали. Думали, может, вы все-таки придете!

В одноэтажном домике Лаби — три комнаты: кухня (и одновременно столовая), в которую попадаешь сразу же, переступив порог жилища, детская и спальня. Но, войдя сюда, кажется, что вся квартира — не то амбар, не то сарай, перегороженный на три части.

— Нет, вы не совсем угадали! — воскликнула Франсина. — Не амбар и не сарай, а конюшня. Мы живем в бывшей конюшне. И главная беда здесь — не теснота, а сырость. Ничего, если бы ребята спали на деревянном полу. Но здесь пол каменный. Грибок ест стены. У всех тут ревматизм.

Глядя чуть-чуть в сторону, Франсина рассказывала о том, как трудно живется семье, как почти ежедневно дорожают продукты, одежда, как почти невозможно свести концы с концами. Но слова ее звучали не уныло, а резко, энергично и даже как бы торжествующе.

— Я очень рада, что вы пришли, — возбужденно засмеялась она, — я рада, что вы видите, как живет семья рабочего-железнодорожника. Все семьи здесь живут так... Я рада даже тому, что вы нас долго искали. Это Париж, в котором мы живем. Другого Парижа мы не знаем. Однажды поехали с детьми в зоологический сад — надо же как-то развивать мальчишек, — так нам это путешествие стоило семнадцать франков. Больше, чем зарабатывает мой муж за день! Нет, мы бываем очень редко в том, другом, Париже!

— Когда же вы были там последний раз?

Муж и жена переглянулись. Громкий, со звонкими всплесками шепот мальчишек вдруг затих.

— Она была последний раз в том Париже восьмого февраля! — сказал Жан-Клод Лаби.

Восьмое февраля... Станция метро «Шаронн»... Многотысячная демонстрация к площади Бастилии — демонстрация протеста против разбойничьих действий французских фашистов. Полицейские отряды заблокировали демонстрантам путь, а народный прилив нарастал. Началась давка. Полицейские стали сбрасывать людей с лестниц метро вниз. Били и топтали всех подряд — мужчин, женщин, стариков, подростков. Восемь человек были убиты. Многие тяжело ранены.

— Женщины и девушки со Шмен де фийетт были там. Мы шли, взявшись за руки. Пели. Потом я помню, что меня долго били по голове. Потом я несколько недель лежала в больнице... — сказала Франсина.

— Пока девочка лежала, я сводил концы с концами в доме. Я делал все, что обычно делает она: стирал, мыл пол, готовил для детей! — с достоинством и какой-то неумелой нежностью сказал Жан-Клод. И стройная высокая Франсина вдруг показалась мне действительно девочкой.

— Муж все делал! — гордо подтвердила она. — Может быть, ему снова придется делать это. У меня до сих пор очень болит голова. Трудно поворачивать голову.

Перед нами была героиня Шаронны. Я спросила:

— Франсин, почему вы не сказали раньше, что были там?

Глядя чуть-чуть в сторону, женщина буднично проговорила:

— Право, не знаю. Может быть, потому, что, хотя там было очень трудно, еще труднее... сводить каждый день концы с концами!

...Елисейские поля очень красивы поздно вечером. Здесь разрешены лишь белые огни реклам. Сияют огни кинотеатров, кафе, магазинов. И каждый раз кажется, будто вокруг ярко расцвели белые вишни.

Но в тот вечер нам представлялось другое: будто вся Шмен де фийетт, вся Дорожка девочек, израненная и избитая, глядит тихими темными глазами на Елисейские ноля и куда-то дальше, в сторону, поверх Елисейских полей.

ПЕРВАЯ ДАМА.

— Итак, вы неожиданно стали первой дамой города Вардё? — спросила я.

— Абсолют! — подтвердила Герда, жена мэра. Весело фыркнула. Или, может быть, это была громкая усмешка? — И провозгласила на весь музыкальный салон теплохода: — Какой была, такой и осталась. Аккурат! Хотя и жена мэра.

На этом наша беседа оборвалась. Интервью не получилось. От других норвежцев, жителей города Вардё, я узнала кое-что о супруге мэра.

Герда родилась и выросла на норвежском рыбачьем острове Вардё, как бы придавленном тяжелыми вьюгами и ветрами. Отец Герды был владельцем крохотного рыбачьего суденышка, хорошо ловил семгу и зубатку, палтус и сельдь. Мать помогала ему как могла продавать улов местным и приезжим торговцам.

— Одиннадцать детей в семье. Аккурат. До образования ли нам было?! — лаконично сообщила мне Герда, когда мы продолжали беседу.

Любимые словечки Герды — «аккурат» и «абсолют». Они органически входят в ее неторопливую, протяжную речь. А в первые дни нашего знакомства жена мэра вообще обходилась почти только этими двумя словами.

— На острове Вардё только город Вардё? Больше никаких поселений нет? — спросила я.

— Аккурат!

— Ваш муж недавно избран мэром?

— Аккурат! Весь город решил, что он должен быть мэром. У нас хорошая лавка. Абсолют!

И удивительно не вязалась с этими энергичными, категорическими «аккурат» и «абсолют» тень неуверенности, которая изредка появлялась на круглом румяном лице Герды в первые дни нашего знакомства. Появлялась, сменяя выражение гордости и торжества, с которым она следила за беседами мужа с общественными деятелями, находящимися на теплоходе. Словно Герда опасалась, что какой-нибудь неожиданный «порыв ветра» пошатнет нынешнее высокое положение ее мужа, владельца небольшой лавки, сына мастера по ремонту парусников.

Вопрос о том, есть ли сейчас какие-либо проблемы у жителей города Вардё и у нее лично, Герда, кажется, сочла обидным для своего мужа:

— С моим-то Ялмаром какие могут быть проблемы?! И тут же фыркнула: — Разве кому-нибудь нужны чужие заботы?!

По категорическому заявлению Герды, их торговля шла отлично благодаря удобному расположению лавки — в центре города — и благодаря тому, что она, жена мэра, считает разумным и дальновидным совмещать свое нынешнее высокое положение с обязанностями продавщицы. Товары приходят в Вардё из Осло морем. Заказывает и выбирает товары для лавки: конфеты, фрукты, безалкогольные напитки — сам Ялмар, ибо никогда не передоверяет никому своих забот.

— Лавка наша. Никому до нее дела нет. И никто переизбрать ее не может... А чем больше работаешь, тем дольше живешь. Абсолют! — сказала Герда.

Кто-то из мурманчан, уже не раз бывавших на острове Вардё, объяснил мне, что норвежские рыбаки — народ гордый, что лишь в очень редких случаях рыбацкая семья сочтет возможным поделиться с кем-либо из чужаков своими горестями или радостями. А в самом рыбацком коллективе — семье или даже в целом городке — крепки давние традиции взаимопомощи, выручки в беде, совместного празднования чьей-либо личной удачи.

Как многие жители острова Вардё, как и ее муж Ялмар, Герда — коренастая, крепкая, невысокого роста. Добротный серый свитер с ярко-красной каймой как бы придавал ей еще большую плотность.

Обычно она втискивалась в угловое кресло музыкального салона теплохода и сидела там часами, наблюдая острыми глазами рыбачки за всем происходящим.

А жизнь на теплоходе «Вацлав Воровский» шла, что называется, своим чередом.

Участники самодеятельности репетировали в том же музыкальном салоне, готовясь к выступлениям на «Днях мира» в Тромсё, а на обратном пути обсуждали, что надо подготовить для будущих выступлений. Руководители делегации Советского комитета защиты мира советовались с членами делегации по разным вопросам обширной программы праздника в Тромсё, а потом совместно оценивали его результаты. Туристы вспоминали, как Советская Армия освобождала Северную Норвегию, пели песни, танцевали.

Обычная жизнь шла на теплоходе, на этой частице Советского Союза, так, как, наверно, идет она повсюду в нашей стране. Герде, судя по всему, нравились будни теплохода и его обитатели. Ее удивляло и трогало внимание к ней — в столовой, на палубе или в музыкальном салоне.

Все чаще и чаще она улыбалась и даже лукаво подмигивала окружающим, а иной раз задумчиво бормотала что-то.

— Герда, вам было интересно в Тромсё на конференции по укреплению мира и безопасности на севере Европы?

— Да, там был настоящий рыбацкий разговор.

Это определение олицетворяет для потомственной морячки все самые лучшие качества — мужество и отвагу, честность и трудолюбие, сообразительность и способность помочь в беде; эпитет «рыбацкий» Герда, возможно, даже бессознательно применяет как синоним слова «хороший».

Однажды, приветливо глядя на руководителей делегации Советского комитета защиты мира и представителей посольства СССР в Норвегии, она спросила одного нашего товарища, немного говорившего по-норвежски:

— Как зовут этого большого умного рыбака?.. А того большого сильного рыбака?..

Едва «Вацлав Воровский» отошел от причала Тромсё, Герда разыскала меня на палубе, решительно села рядом, усадила переводчицу и заявила, что хочет рассказать мне о... проблемах города Вардё.

Путешествие наше уже было, так сказать, почти в прошлом — что-то вроде еще одной перевернутой страницы в истории движения борьбы за мир. Интервью уже закончены! Все. Аккурат и абсолют!.. И советский корреспондент — будь он писатель, или журналист, или поэт, или кто угодно — может, как я считала, просто сидеть и любоваться этими сверкающими пластами снега на зеленых склонах гор. И лиловым отражением гор в зеркальном фиорде. И гигантским мостом, перекинутым через фиорд: легкий зигзаг моста лежит на серой колоннаде, стройно поднимающейся со дна фиорда. И церковью, которая похожа на огромную остроугольную льдину и называется «Ледовитый океан»...

Но Герда глядела на меня с непоколебимой верой в то, что проблемы города Вардё не могут не волновать меня, гостью из Москвы, представительницу советской прессы. Рыбачка и жена мэра смотрела на меня так, словно она принесла мне в дар трудности и заботы своего заполярного городка. Доверила, так сказать. Решилась наконец, все аккуратно рассчитав и продумав, на важный, необычайно серьезный шаг...

Я вынула из сумочки блокнот:

— Какие же проблемы?.. Очень интересно!

И оказалось, что очень много проблем, а главная — нет порта на острове Вардё, нет причалов, у которых могли бы швартоваться корабли, в том числе из «рыбачьего города Мурманска». Надо также улучшить сообщение между Вардё и городом Сватнес, который как будто совсем близко от Вардё, но на материке, через горы. Надо построить мост, который связал бы остров с полоской материка, но, конечно, это будет стоить очень дорого.

— Такой мост, как этот? — спросила я. Но никакого моста уже не было за бортом: увлекшись разговором, я и не заметила, как мы вышли в открытое море.

А на другой день, за час до прибытия «Вацлава Воровского» в город Вардё на рейд, где мэр и его супруга должны были распрощаться с нами, Герда еще раз подошла ко мне и к двум моим товарищам из пресс-группы. Она сказала, что ее муж только что сделал заявление по радиосети теплохода о важности борьбы за мир и безопасность Северной Европы. Она, как жена мэра, тоже имеет право сделать заявление журналистам.

— У меня в жизни было аккурат несколько самых счастливых дней, — сказала Герда, — один день, когда мой Ялмар решился предложить мне стать его женой. Еще один день — не так давно, — когда у нас родился внук. И еще три дня, абсолют, которые я провела на теплоходе, где все ваши руководители очень похожи друг на друга. Аккурат.

— Чем же они похожи? — удивилась я и посмотрела на «рыбаков».

— Когда они говорят что-нибудь, слова попадают в душу! Аккурат рыбачий разговор! — объяснила Герда.

ГИД В ХАММЕРФЕСТЕ.

Июльский ветер был похож на острую ледяную расческу; колкий и густой, он порывисто проносился по улицам Хаммерфеста. Можно было лишь удивляться, что наш гид, господин Банг, голубоглазый темный шатен с нитями седины на висках, на бровях и даже на ресницах, был не в пальто, а в костюме. Господин Банг — высок, строен, подтянут. Темно-серый, тоже с нитями седины, костюм сидит на нем с официальной элегантностью фрака. Впрочем, едва начав объяснения, наш гид стал похожим на хозяина дома, который как бы засучил рукава куртки и решил провести генеральную уборку, разворошив и вывернув все наизнанку.

Ну, например, кто из нас догадался бы об истинном значении трех флагов — норвежского, шведского и датского — над солидным серым зданием на Страндгата, главной улице Хаммерфеста? Господин Банг выволок, что называется, на свет божий очень интересный механизм, скрытый за серыми стенами. «Механизм получения прибыли из смеси рыбы и шоколада», — как пошутил наш гид.

Три фирмы — норвежская «Фрея», шведская «Марабу» и датская «Нестле» — давно завоевали популярность в разных странах мира своими шоколадными изделиями. Казалось бы, неоспоримо вдохновенное увлечение прославленных фирм тонкими изысканиями в сфере шоколадных вкусов и ароматов. Но профиль деятельности предприятий в капиталистическом мире определяет прежде всего гигантский развитый вкус к прибыли. Не все ли равно частному капиталу, что именно производить, разрабатывать и перерабатывать, если есть возможность приумножиться?!

Три зоркие шоколадные фирмы обратили внимание на рыбу в фиордах Норвегии и вблизи норвежских берегов. Основанная творцами шоколада рыбная фирма «Финдус» обзавелась современными траулерами и построила в Хаммерфесте крупную фабрику «Финдус» для переработки рыбы.

— Поначалу 100 тысяч тонн рыбы в год, потом больше. Рабочих поначалу уже было более 1000, — сообщил господин Банг. — Пример удачного «заплыва» иностранного капитала в Норвегию! — подытожил он, выводя нас, как мы немедленно убедились, из лабиринта бизнеса в совершенно другой Хаммерфест.

В самом деле, кто из нас догадался бы, что в солидные добротные семьи горожан Хаммерфеста все чаще врывается — шуточное ли дело! — почти смута, почти бунтарство.

— У меня пятнадцатилетняя дочка Берита, — сказал господин Банг, как бы раздвигая стены своего дома, — когда мы с женой предложили ей подумать о конфирмации, она заявила, что посоветуется с. подругами и что молодежи давно надоели традиции и условности.

Наш гид втащил нас на вершину сопки, заставив взобраться туда по крутобоким валунам, цепляясь за реденькую жесткую траву, — ее, очевидно, уже не раз продрала ледяная расческа ветра.

С вершины сопки господин Банг, фамилия которого удивительно напоминала порыв урагана, показал нам океан, а потом, — уже опять внизу, — еще одну сторону Хаммерфеста: магазины, набитые расшитыми бисером меховыми куртками и шапками, и взъерошенное от ветра огромное чучело медведя на Страндгата, у входа а какой-то универмаг.

И еще один аспект Хаммерфеста — памятник певцу Северной Норвегии, поэту Оле Олсену.

Бронзовый бюст Оле Олсена стоит на невысокой розоватой гранитной пирамиде. У поэта чуть-чуть грустное лицо и глаза, обращенные куда-то вдаль.

И, хотя глаза нашего гида не выискивали «нечто» за чертой горизонта, а глядели в упор на нас и хотя господин Банг совсем не грустен, а деловит и хозяйствен, он чем-то был очень похож на поэта своей родины.

— Люблю песни Оле Олсена, особенно одну — о полярном дне, о незаходящем солнце. Пою ее сам, но вот сейчас слова затерялись где-то в памяти! — сказал господин Банг.

Кстати, он, в отличие от многих гидов, не сообщил нам ни одной даты, несказанно удивив некоторых наших дотошных туристов признанием, что цифры он запоминает очень плохо.

— А как же все эти данные про «Финдус» — 100 тысяч тонн рыбы в год, сотни рабочих? — спросила я.

— Есть пословица о том, что, попав в лапы к медведю, можно легко узнать, сколько у него когтей! — усмехнулся норвежец. — А вот здесь — самое главное! — сказал он, подведя нас к фонтану перед памятником Оле Олсену, но тут же с улыбкой покачал головой: — Нет, представьте себе, запропастились они куда-то!

Не зная, о чем идет речь — о каких-либо деталях скульптуры, украшавшей фонтан, или, может быть, о каких-либо щитах или плакатах, мы все же вежливо посетовали:

— Ну, знаете, такой ветер! Может все сорвать и унести!

Бронзовая скульптура посредине фонтана изображала молодую женщину, остриженную под мальчишку, с детьми: один малыш — на руках, трое — рядом. Фонтан непрерывно наполнял бассейн — круглую чашу, которая непрерывно переливалась через край, на плиты, выложенные вокруг так, что они были похожи на огромное блюдце; дальше был еще круг — парапет из плоских каменных плит неправильной формы — где стояли яркие бирюзовые скамейки с выгнутыми спинками; за ними была еще одна завершающая кайма: черное взрыхленное кольцо клумбы, на котором топорщились анютины глазки, гвоздика, желтые лилии, табаки. Реденькая клумба, несмотря на разнообразный ассортимент. Июль, но еще не выросли цветы. Может быть, так и не вырастут.

Я смотрела на все это, пытаясь догадаться, что же отсюда исчезло, запропастилось?

— Ну, вот они! А я-то думал — куда девались?! — воскликнул господин Банг.

Откуда-то из-за бирюзовых скамеек выскочила девчонка лет семи в яркой красной вязаной кофте, в синих трусах и зашлепала голыми ногами по бассейну фонтана; за ней прыгнула в бассейн другая босоногая девчонка, длинноволосая блондинка лет десяти, в белой вязаной кофте, по росту большой, в синей юбчонке.

— Вот это самое главное, — сказал наш гид, — дети растут на ветру. И вырастут!

Он обернулся ко мне:

— А теперь мы вернемся в церковь, и вы увидите все иначе...

Наша экскурсия по Хаммерфесту началась часа два назад от маленькой католической церкви. Гид показал нам большую мозаику на стене церкви, изображающую святого Михаила. У святого — тяжелые грубые руки рыбака, тяжелые босые ноги, а за спиной вместо крыльев развевается нечто вроде капюшона морехода. Я пришла к условленному месту начала экскурсии раньше других и, поджидая их, успела осмотреть церковь внутри. Там оказалась небольшая художественная выставка: на стенах висело четырнадцать картин норвежского художника Карла Маннингера, изображающих различные стадии распятия. Только эти картины. Больше ничего.

Никогда, нигде до того я не видела, чтобы художник изобразил Христа так похожим на рабочего. Подпоясанный веревкой поношенный хитон мастерового, руки мастерового. Художник подчеркнул изможденность и худобу рабочего: угловатые руки, выпирающие ребра. И тщательно выписал покорное терпение труженика на изможденном лице.

Я сказала тогда, два часа назад, нашему гиду, что, по-моему, мужественному и отважному норвежскому народу не может быть близка эта выставка терпения и покорности А господин Банг в ответ пообещал показать нам «самое главное» в Хаммерфесте, сказав, что после этого я, конечно, увижу на выставке Карла Маннингера то, чего не заметила вначале.

И действительно, снова войдя в помещение церквушки, снова подойдя к серии картин, я теперь обратила внимание на фигуру подростка возле покорно согбенной фигуры мастерового. На лице подростка — не обреченность, а выражение строгости, стойкости, мужества. Ребенок этот как бы только что повзрослел.

Когда мы поблагодарили господина Банга за экскурсию, он улыбнулся:

— Видите ли, я вовсе не гид. Просто как гражданин я люблю свой город и, узнав, что пришел ваш теплоход, решил показать вам Хаммерфест.

На обратном пути в порт я задержалась на несколько минут перед фонтаном, где в холодном бассейне прыгали босоногие девчонки.

Охваченная ветром, я стояла словно на крыле самолета, мчавшегося куда-то. Может быть, в Будущее? Потому что оно странно-сказочно вырисовывалось, виделось сквозь стремительную ледяную расческу.

ЯСНЫЙ ЗАКАТ.

За огромными окнами отеля косо сыпал снег, и столовая казалась огромным самолетом, идущим на посадку в ущелье меж горами. Вчера, в колеблющихся сумерках, горы за окном придвинулись почти вплотную, обступили загородный отель и были похожи на огромных темных рыбин, дремлющих в гигантском аквариуме. А сейчас утром на серебряных горных вершинах лежало голубое небо. Пониже вершин горы, несмотря на конец ноября, были еще одеты в яркие цвета осени — в багрянец и темную бронзу.

— Красиво! — сказала моя соседка по столу, француженка, с которой мы познакомились вчера в аэропорту. Ее зовут мадам Энн-Мари Марон. Она — высокая, худая и прямая, с крупной головой. Лицо — стариковское, а не старушечье, по-мужски жестковатое. Крупный орлиный нос, твердая линия губ, резкие морщины. Прямые, коротко подстриженные рыжеватые волосы строго уложены назад и открывают высокий квадрат лба. Темно-серое платье с пуговицами спереди — от ворота до низа подола.

Нам обеим некуда было торопиться, потому что мы прилетели — каждая своим рейсом, каждая по своим делам — почти в самый канун трехдневного национального праздника этой небольшой европейской страны, строго хранящей традиции предков.

После завтрака мы пошли погулять.

— Я согласилась приехать сюда, потому что очень интересно посмотреть здешние места. И кроме того...

Энн-Мари запнулась и пристально взглянула мне в глаза, будто проверяя — можно ли объяснить случайной знакомой из Москвы это «кроме того». По-видимому, решила, что не стоит. Замолчала...

У нее легкая девическая походка и прямо-таки ребяческое любопытство: куда впадает здешняя речка? Далеко ли отсюда до границы с ФРГ? Кто самый известный современный поэт в России?

О Франции Энн-Мари рассказывает так же охотно, как и задает вопросы о Советском Союзе.

— Представьте себе, французское правительство субсидирует частные школы, в то время как у нас ужасное положение с государственными школами. Мой внук ходит в класс, где пятьдесят два ребенка, а мест за партами всего сорок. Но учительница уверяет, что малыши всегда болеют и мест хватает. А если вдруг случится, что в Париже не будет ни эпидемии гриппа, ни каких-либо других заболеваний?! Знаете, что самое главное в Ленине? — неожиданно спросила Энн-Мари. И не стала ждать моего ответа. — В Ленине самое главное — острое чувство справедливости. Такое, какое бывает у мудреца и у ребенка... Дети и старики похожи, — сказала она, — ребенок возмущается, видя, что кому-то дали чего-то больше, а ему меньше. Возмущается, потому, что его детское сердце не может воспринять неравенство. И старый человек тоже не может воспринять неравенство. Он сделал немало для людей и, возможно, мало хорошего видел в жизни. Почему же он хотя бы перед смертью не имеет права быть равным с другими людьми?.. Впрочем, я не умею рассуждать на политические темы! А Ленин — это самая большая политическая тема современности! — заключила Энн-Мари.

Она — типичная парижанка, или, точнее, такая, какой мы представляем себе парижанок, — женщина, следящая за модой, следящая за собой. Но я не сразу догадалась, почему в свои годы Энн-Мари так старательно заботилась о своей внешности.

Парижанка! Она не только азартно интересуется модой, она с удовольствием, легко и свободно шутит по поводу еще возможных у нее романов и увлечений.

Уезжал из отеля некий герр Рикс — благообразный австриец лет сорока. Я собиралась перебраться в его комнату и боялась, что ее кому-нибудь отдадут. Смеясь, сказала дежурной:

— Поскольку я замужем, а мадам Марон свободна — она, как доброжелательно относящийся ко мне человек, проведет ночь с герр Риксом и займет для меня комнату.

Энн-Мари охотно подхватила эту идею:

— Конечно, я согласна! Только пойду сделаю педикюр.

Герр Рикс юмора, кажется, не понял, вполне серьезно объяснил, что его жена не простила бы ему измены с «легкомысленной француженкой».

В холле отеля стояли юноша и девушка, говорившие по-немецки. Девушка была в элегантном брючном костюме. Я уже видела эту девушку в столовой. Энн-Мари, насколько я знаю, еще не была с ней знакома, тем не менее спросила, где она шила костюм. Девушка холодно взглянула на мою спутницу, явно не торопясь с ответом. Я сказала, желая оборвать неловкую паузу:

— Очевидно, в Германии.

Девушка так же холодно взглянула на меня и гордо произнесла:

— В Германской Демократической Республике.

Через несколько минут Энн-Мари объяснила мне, что ее совсем не интересовал костюм девушки, ей просто захотелось поговорить с молодежью!

— По-моему, эти молодые люди любят друг друга, — заметила француженка, — и, кроме того...

Она опять оборвала фразу.

Только на другой день я узнала о том, что недосказывала Энн-Мари в первые часы нашего знакомства. Она принесла к завтраку пакет с фотокарточками и торжественно протянула мне. Я, вытащив первую попавшуюся, спросила почти не глядя:

— Кто это?

Энн-Мари почувствовала автоматичность вопроса, покраснела и даже как будто хотела взять обратно пакет, но сдержалась, только голос у нее дрогнул:

— Вы сначала посмотрите внимательно... Если хотите... А потом объясню!

Я стала смотреть внимательно. Красивое волевое лицо мужчины. Это была фотография мужа Энн-Мари, художника и декоратора Пьера Марона. Он умер много лет назад.

Фотографии двух молодых людей, сыновей супругов Марон. Фотография старушки с пышными белыми волосами, с таким же орлиным носом, как у Энн-Мари. Это ее мать. Потом фотография самой Энн-Мари, сделанная всего несколько лет назад. Но сейчас француженка гораздо более худощава, и удивительно, она кажется моложе, чем на карточке.

Напоследок Энн-Мари многозначительно пододвинула ко мне поблекшую фотографию молодого человека в военной форме.

— Он, — сказала Энн-Мари, — никогда не обратил бы внимания на женщину, в которой нет высокого напряжения... Он, как видите, не такой красивый, как мой муж. Но он обладает высоким напряжением... По-моему, это — главное в человеке! Благодаря ему, — продолжала француженка, — я всю жизнь старалась делать хорошо все, за что бралась. Я поняла, что в этом — долг женщины по отношению к самой себе и к своим нанимателям... Я работала в агентстве путешествий, и агентство так высоко меня ценило, что до сих пор поручает мне составление некоторых договоров и платит по соглашению, — с гордостью пояснила Энн-Мари.

— Мы живем в мире, где всё и все соревнуются, — продолжала она, — ничего невозможно добиться, если не делаешь свое дело хорошо. Если начинаешь, какое-то дело, постарайся блестяще продемонстрировать все свои возможности. Это мой лозунг!

— Ну, что ж, неплохой лозунг, — сказала я.

— Спасибо. Мне он тоже нравится! Жить — значит что-то делать. Безделье — смерть. Но делать каждый день одно и то же — страшно скучно. Я до сих пор, как в молодости, хочу разнообразия, чтобы каждый день, каждую минуту появлялись обстоятельства для выражения моей индивидуальности и того запаса интеллекта, который мне дан господом богом. Было время, когда мне казалось, что я совсем старая, становилось все труднее и труднее — и в агентстве путешествий и в обществе культурных связей Франции с социалистическими странами. Работала лишь по инерции и, кроме того... Ну, хорошо, я расскажу вам все. Но только начну с середины.

И Энн-Мари рассказала мне, как пять лет назад она приехала с французской делегацией в столицу страны, в которой мы сейчас находились, и остановилась в одной из центральных гостиниц. Спустилась к портье купить марки. Тот не понимал по-французски. Но высокий, статный, седой человек, который стоял рядом с портье, обратился к Энн-Мари на ее родном языке:

— Разрешите мне помочь вам. Вы француженка?.. Я жил во Франции в тысяча девятьсот шестнадцатом году.

— Да, я француженка.

И Энн-Мари вежливо поинтересовалась:

— А где вы жили во Франции?

— В деревне Коньяк.

— Я тоже была в деревне Коньяк в тысяча девятьсот шестнадцатом году.

— Что вы там делали? — вопрос звучал недоверчиво. А Энн-Мари уже глядела на случайного собеседника, что называется, во все глаза: «Неужели он?.. Нет, не может быть!.. Нет, он! Он!».

— Я любила вас...

Теперь уже статный седой господин смотрел во все глаза на женщину, стоящую перед ним. А память, как это часто бывает, тут же стала реставрировать облик неожиданной собеседницы, снимать наслоения многих лет.

...Семнадцатилетней девушкой Энн-Мари познакомилась с молодым офицером, который стоял вместе со своим воинским подразделением в ее родной деревне Коньяк, в деревне, прославившейся на весь мир мастерами-виноделами и знаменитыми коньяками. Молодого человека звали Антонин. Через много лет он так написал Энн-Мари об их давнишней встрече:

Я только раз замечен был Судьбой — Когда она свела меня с тобой. Но я не понял, я не угадал, Что это был Судьбы высокий дар!

Шел тогда 1916 год. Мировая война. Антонин вместе со своим подразделением войск союзной державы довольно долго находился во французской деревеньке. Энн-Мари показала мне свою тогдашнюю фотокарточку:

— Посмотрите, меня называли мадонной!

И действительно, распущенные густые волнистые волосы, изящный поворот головы, так что незаметен крупный нос. Выразительные глаза.

Антонин и Энн-Мари подружились, да, именно подружились — уверяла меня француженка.

— Ведь у него была уже невеста на родине, а у меня был жених — французский солдат.

Антонин очень нравился Энн-Мари своей начитанностью, жизнерадостностью, юмором.

— Он и его товарищи, — рассказывала француженка, — шутили, что, пока они находятся во Франции, они не будут как глупцы пить простую воду; они совершенно исключили воду из своего меню — пили только коньяк!

Вернувшись на родину, Антонин в течение трех лет писал Энн-Мари. Его родители одобряли эту переписку и не одобряли предполагаемой женитьбы на той девушке, которая уже считалась его невестой; Антонин так и не женился на ней: девушка умерла в 1920 году; по странному совпадению, в том же году умер и жених Энн-Мари.

— Судьба как будто все время настаивала, чтобы мы с Антониной были вместе, — сказала француженка.

В 1924 году Антонин приехал в Париж просить руки Энн-Мари, но она уже четыре месяца была замужем за господином Мароном. Спустя некоторое время Антонин тоже женился.

Когда у супругов Марон родился первенец — Клод, Энн-Мари написала об этом своему другу. А когда Клод подрос, Энн-Мари предложила, с согласия мужа, чтобы мальчик для совершенствования иностранного языка поехал на несколько лет в семью Антонина, а его дочка приехала бы в Париж.

Но Антонин ответил, что это невозможно: жена не хочет, она до сих пор ревнует его к Энн-Мари. Переписка снова оборвалась.

Потом разразилась вторая мировая война. Супруги Марон были участниками движения Сопротивления. Однако Энн-Мари пользовалась каждым случаем, чтобы узнать хоть что-нибудь о своем друге. Вести доходили. Смутные. Неопределенные.

Когда родина Антонина стала социалистической республикой, семья Марон отпраздновала это событие, а Энн-Мари решила начать работу в качестве активистки-общественницы в обществе культурных связей с родиной своего друга.

Встреча в гостинице с очень уже пожилым статным человеком, в котором Энн-Мари узнала Антонина, перевернула — так очень молодо и радостно заявила француженка — всю ее жизнь.

Теперь, когда Энн-Мари приезжает на родину Антонина, как деятельница общества по культурным связям, она звонит своему другу, и они вместе гуляют по городу.

— Хотя ему уже семьдесят шесть, но жена по-прежнему ревнует его. Она немножко моложе меня, ей шестьдесят, и она очень ревнива!

Обычно Энн-Мари и Антонин не заходят ни в кафе, ни в театр. Они просто бродят по улицам.

— В гостинице Антонин оказался тогда потому, что сопровождал делегацию, — объяснила француженка. И добавила: — Он по-прежнему иногда пишет стихи!

Оказывается, стихотворение о судьбе, дара которой он вовремя не оценил, Антонин написал совсем недавно.

Энн-Мари порозовела, говоря это. И совсем смутилась, когда сказала:

— Он называет меня Аничка. Он шутит, что мое имя включено в его имя!

Я спросила:

— Ну, а какой самый интересный момент в вашей жизни? Может быть, когда вы увидели вашего Антонина в гостинице?

— Нет! Что вы! Самые интересные минуты у нас с ним теперь!

Уже накануне своего отъезда — она уезжала на день раньше меня — Энн-Мари прибежала в мою комнату сияющая.

— Вы не поверите, что произошло только что!

Оказывается, она пошла на почту позвонить в то почтовое отделение, которое находится недалеко от дома Антонина, чтобы узнать: не приехал ли он? Энн-Мари услышала, как на другом конце провода телефонистка спросила — есть ли кто-нибудь на почте, знающий французский? И вдруг, сама не веря своим ушам, Энн-Мари услышала голос Антонина. Еще не осознав как следует, что это именно он, она задала свой вопрос об адресе.

— Так это я сам!

Антонин случайно именно в эту минуту зашел на почту за газетами.

— Я так удивилась и растерялась, что почти ни слова не могла произнести! Мы только смогли условиться, когда встретимся завтра, у какого памятника. Знаете что, поедем вместе! Вы увидите моего Антонина. Познакомить вас с ним я не могу, у нас и так мало времени, но вы его увидите!

Я согласилась.

Кружила первая легкая метель, подсвеченная неожиданно ясным закатом. А эти двое — не под руку, нет, взявшись за руки, — быстро шли по улице мне навстречу, громко разговаривая, смеясь и не обращая никакого внимания на окружающих.

ЯНТАРНАЯ БРОШКА.

В окнах вагона была спокойная цветущая Бельгия. Розовые весенние яблони и кусты бело-лиловой сирени подступали к самому полотну железной дороги. За садиками виднелись аккуратные и нарядные, как пирожные, коричневые трехэтажные дома: светлые ставни, удивительно белые крылечки, красноватые остроконечные крыши. Между домами шли аллеи каштанов и тополей, а подальше лежали, сочно-зеленые поляны, украшенные сытыми коровами, похожими на монументы.

И снова — чистенькие-чистенькие дома и сытые-сытые коровы. И наверно, довольные-довольные люди в домах?

В Льеже поезд стоял десять минут. Из нашего вагона «Москва — Париж» я вышла в соседний, пытаясь догнать пробежавшего туда официанта с бумажными стаканчиками кофе.

В соседний вагон садились пассажиры, едущие в Париж. С трудом взгромоздилась по вагонным ступенькам дама с двумя чемоданами. Несмотря на свою неженскую ношу, она выглядела именно дамой — женщиной, не позволяющей ни себе, ни другим забывать о том, что она относится к прекрасному полу. На ней было изящное светло-зеленое шерстяное пальто, соломенная шляпа шоколадного цвета с большими, сильно загнутыми кверху полями, серьги — коричневые с голубыми сердцевинками.

Раздраженно и энергично дама ругала по-французски бельгийское обслуживание:

— Кэль серви́с! Персон не сав рьен! («Какое обслуживание! Никто ничего не знает!»).

Проводник в самом деле почему-то предпочитал сохранять позицию полного невмешательства в процесс приема пассажиров. Когда поезд уже тронулся, выяснилось, что свободных мест в вагоне нет. Я предложила даме с двумя тугими, словно бы отъевшимися на сытых пастбищах чемоданами, пройти в наш вагон.

— Проводник — русский? — спросила дама по-французски.

— Да.

— Он не должен мне отказать! — автоматически-кокетливо сказала дама, но ее красивые голубовато-зеленые, в меру подведенные глаза взглянули на меня вопросительно и даже как будто неуверенно.

Проводник не отказал. Дама решительно вошла а купе и застенчиво уселась на край моей постели. С той же беспокойной смесью напористости и неуверенности она, сбросив шляпу и поправив свежую душистую прическу, выпалила:

— В Голландии — ужасный климат. Очень сыро. Все больны ревматизмом!

— В Голландии? — удивилась я, не понимая, чем вызван неожиданный географический скачок мысли у дамы из Льежа, направляющейся в Париж.

Она объяснила:

— У меня сын работает в Голландии. Врач. Другой в Париже. Тоже врач... Я дала образование детям!

Это было произнесено с понятной всем матерям гордостью. Мы разговорились, даже не спросив друг у друга имени и фамилии.

Я сказала:

— Вы должны быть довольны жизнью. Детей вырастили и привлекательность сохранили, умеете следить за собой.

— Да, я довольна жизнью... — резковато заявила дама. — А как дела у вас, в Советской стране? Все говорят, что вы очень много успели.

Я ответила, что еще много нерешенных задач, но они решаются, и довольно быстро, и действительно уже сделано очень много.

Дама сказала убежденно:

— Конечно! Ведь сейчас только две страны в мире — Советский Союз и Америка. Остальные страны ровно ничего не стоят! Ерунда!

Наверное, если бы такой тирадой разразился какой-нибудь наш заносчивый юнец, я отчитала бы его, напомнив о необходимости уважать культуру и цивилизацию любой страны. Но передо мной была иностранка, по всей вероятности бельгийка.

В ее устах такая нигилистическая тирада казалась прямо-таки неправдоподобной.

— Позвольте, — осторожно начала я и тут же поняла, что моя собеседница относится к той категории людей, которым не надо мешать выговориться, как, допустим... супу не надо мешать закипеть и провариться. Пусть выговорится дама из Льежа, поскольку жизнь явно вложила в нее немало всяких полуфабрикатов!

Я услышала, что «сейчас в Бельгии совсем не так, как несколько лет тому назад».

Бельгия потеряла Конго. Все подорожало. Во время войны и некоторое время после войны Бельгия продавала Америке конголезский уран для атомных бомб и была богатая. А сейчас совсем другое дело. Мясо ужасно дорогое. За маслом бельгийцы ездят в Голландию и за другими продуктами тоже. А голландцы упрекают — мол, опять приезжали бельгийцы и очистили все магазины.

Попыталась я, что называется, вытащить попутчицу из беличьего колеса жалоб на дороговизну к более широким темам:

— Ну, а о чем думают, о чем мечтают ваши сограждане? Чем они занимаются на досуге?

— В свободное время бельгийцы сидят в кафе или на балкончиках своих квартир... Они мечтают о возврате Конго... Они боятся войны... Кстати, очень многие вернулись из Конго и не нашли себе работу в Бельгии. Кроме дороговизны, еще и безработица у них!..

Что-то в словах моей попутчицы все время задевало меня. Может быть, то, что для нее как бы не существовало ни бельгийской литературы, ни бельгийского искусства? Ни Шарля де Костера, ни старинных народных песен Бельгии, ни ее готики, ни ее новой архитектуры...

— Скажите, бельгийцы любят театр? Кино?

Дама пренебрежительно пожала плечами:

— Лично я хожу в театр иногда. Но у них, по-моему, в искусстве ничего нет.

Опять этот крайний нигилизм! Но я уже поняла, что задевает меня не только это, но и нечто другое. Спросила:

— Простите, почему вы говорите о бельгийцах — «они», «у них»? Вы — голландка? Или, может быть, француженка?

— Меня зовут Эмилия Андреевна Веновская. Я родилась и выросла в Литве, но я и Россию знаю — жила в Саратове одно время. Уехала за границу бог весть когда, еще из старой Литвы, вышла замуж за бельгийца...

Мне показалось, что надо подарить что-нибудь этой женщине, которая могла бы быть моей соотечественницей, советским человеком. Не знала я только — что ей может понравиться? Альбом репродукций картин Третьяковки? Художественный альбом о Большом театре? Нет, Эмилию Андреевну, очевидно, не очень интересовало искусство. Еще у меня были с собой московские духи и несколько янтарных брошек.

Я достала флакон духов и желтенькую коробочку с надписью «Янтарь» и, имея в виду ожидающие меня впереди многие встречи, предложила своей случайной попутчице на выбор: духи или брошку?

— Я брошек не ношу... — застенчиво начала Эмилия Андреевна и, не закончив, воскликнула: — Янтарь!

— Совсем дешевенькая брошка, ерунда! — сказала я, ибо мне показалось, что «дама из Льежа» сильно переоценила мои возможности и что даже руки у нее задрожали, когда она буквально схватила желтенькую картонную коробочку.

— Господи! Да разве дело в цене?! Вы же ровно ничего не понимаете в искусстве, если, по-вашему, это — ерунда!

Как удивительно изменилась — мгновенно изменилась — «дама из Льежа»! Заостренные, энергичные и напряженные черты ее лица, лица человека, решительно шагающего против встречного ветра, против бьющего в лицо снега или дождя, смягчились, и женщина стала старше, словно до этого она старательно, изо всех сил «держала» свое лицо молодым. А теперь вдруг появилось дело гораздо более серьезное, чем эта вечная женская задача. Появилось важнейшее дело — объяснить мне, какая тонкая работа — выделка янтаря. Объяснить так, чтобы оценила я удивительных литовских мастеров, подлинных художников, создающих солнечные брошки, солнечные бусы.

— Настоящее большое искусство! — говорила Эмилия Андреевна.

А я смотрела на нее и думала:

«Дама из Льежа» не только «вывела в люди» сыновей и не надорвалась в непосильных заботах, она сохранила привлекательность, желание и умение следить за собой. Но этой женщине для счастья — для того, чтобы уметь радоваться хорошей книге, хорошей пьесе, хорошей музыке — не хватало «просто» маленькой янтарной брошки, трех светло-медовых листиков».

— Посмотрите, как изящно они вырезаны. Только литовские мастера умеют так обрабатывать янтарь. Только наши мастера умеют... держать в руках солнце!.. — женщина запнулась, черты лица ее снова заострились. Кажется, она напряженно вспоминала что-то — шла против ветра...

НА ВОСТОКЕ.

СКВОЗЬ ДОЖДЬ — ВИШНЕВЫЙ ЦВЕТ.

1.

Был солнечный день в Токио — такой, когда цветущие вишни кажутся нежно-розовыми и бело-розовыми облаками, обнявшими город.

К нам в гостиницу зашел Хейшун и предложил поехать в Асакуса Парк, где отдыхает простой народ и где находится знаменитый буддийский храм Асакуса Каннон.

...К буддийскому храму ведет улица Накамисе: два ряда набитых всяческой пестротой лавок и лавчонок тянутся вдоль широкого шоссе, над которыми нависают ветки сакуры, настоящие и искусственные.

На первый взгляд улица Накамисе ничем не отличается от многих других улиц японской столицы. Она также производит впечатление передвижной, случайно раскинутой ярмарки. Кажется, что владелец каждой лавки поставил перед собой задачу немедленно, сегодня, сейчас распродать все свое добро. Торговцы переставляют и перебирают свое пестрое хозяйство. Товары свисают с прилавков, некоторые даже вытолкнуты за пределы лавчонок и буквально лезут в руки к предполагаемому покупателю. Ко многим товарам прикреплены листы бумаги с выведенными на них большими цифрами, которые словно хотят доказать каждому прохожему, что владельцы «магазинов» готовы торговать даже себе в убыток!

Но у магазинов, расположенных на улице Накамисе, есть одна характерная особенность: здесь торгуют главным образом сувенирами.

Сначала я недоумевала: зачем Хейшун привел меня сюда, в пеструю ярмарочную сутолоку?! Разве не лучше было бы пойти в музей, в картинную галерею?!

Но вот я стала рассматривать тесно заставленные полки крохотной лавчонки и залюбовалась изящными, любовно вырезанными из дерева, отлитыми из бронзы, вылепленными из глины статуэтками, куклами.

Передо мной на полках стояли маленькие позолоченные бродячие сказочники и разносчики тофу. Я узнала, что тофу — питательная соевая масса шоколадного цвета. Ее разносят в ведрах, и она более или менее заменяет простому японскому люду молоко. Я узнала также, что бродячие сказочники и разносчики тофу не только существовали много лет назад. Они и сейчас то и дело появляются в японской столице, а особенно в деревнях.

Продавец показал мне трех стеклянных обезьянок. Они были крохотной копией известной резьбы по дереву, которая украшает стену так называемых «Священных конюшен» на территории храма Тосиогу в нескольких часах езды от Токио. Продавец не только показал мне обезьянок, он рассказал, а Хейшун перевел, что храм Тосиогу является мавзолеем Сиогуна — генерала Токугава, который считается основателем города Токио. Храм Тосиогу строили восемьсот тридцать тысяч рабочих, трудившихся пятнадцать месяцев, с января 1635 года по март 1636 года. Тогда же была сделана резьба по дереву — три обезьянки, которые должны были напоминать людям о древней японской пословице: «Не гляди на зло, не высказывай зла, не выслушивай зла». Поэтому одна обезьянка закрывает себе глаза, другая — рот, третья — уши.

В лавке сувениров стояли десятки японских деревянных кукол разных размеров, похожих на кегли. На нескольких одинаковых деревянных фигурках-кеглях было что-то написано иероглифами. Хейшун перевел:

Смотрю на руки я свои. Работали, работали, А жизнь не стала легче.

Так не в библиотеке, не в книжном магазине, а в лавке сувениров услышала я стихи Исикава Такубоку. Деревянная фигурка изображала его, прославленного японского поэта, умершего в 1912 году.

Продавец прочел нам по памяти еще одно стихотворение Исикава Такубоку:

В тот день, когда я голодал, Так добра была морда собаки, что в лицо мне глядела, Голодная, тонким виляя хвостом!

Звучали стихи, и забывалась пестрая ярмарочная сутолока улицы Накамисе. Вернее, эта пестрая улица представала перед нами как бы в новом свете.

Хозяин лавки был не просто продавцом сувениров, безделушек, мелочей. Его скромная торговля не давала ему ни богатства, ни даже мечты о богатстве. Но какую-то грустную радость крохотная торговля все-таки приносила японцу: он охотно рассказывал людям о великих поэтах и музыкантах, народных сказочниках и древних храмах Японии, а не о Японии солдатских «хаки» и военных баз!

В лавке сувениров я вспомнила музыкальное обозрение, которое мы видели накануне в токийском мюзик-холле. Обозрение состояло из нескольких сценок. Одна называлась «Волшебный лес» и показалась нам сначала похожей на японскую сказку.

На фоне занавеса вставала гигантская багровая фигура чародея. За ним открывалась чаща дремучего леса. Мы видели коричневато-стальные, осыпанные землей корни, глубокие складки древней коры. Лес оживал. Затанцевали диковинные грибы. Выбежали мохнатые обезьяны, ветвеобразные, похожие на деревья. Показалась бледная, светло-голубая луна, напоминавшая нам лицо спящего Будды, которое мы видели в музее. Лес испугал двух заблудившихся в нем японских ребятишек. Каждый шаг ребят вызывал к жизни какое-нибудь новое чудо или чудище. Чудесами страшного леса управлял спрятавшийся под гигантскими корнями чародей. Но оказалось, что против него есть средство — букет волшебных цветов, похожий на яркий факел. Этот факел принес детям их друг — ночная бабочка. Она взмахнула факелом, и открылась дорога из лесной чащи к светлому дворцу... До этого места в сценке «Волшебный лес» чувствовалось дыхание народной сказки. Но, попав во дворец, дети неожиданно оказались как бы на экране американского кино. Безвкусно одетая королева запела крикливую американскую песенку, а окружающие ее фрейлины начали исполнять что-то очень похожее на модный американский танец.

А в следующей сценке, которая называлась «Век автоматизма», от японской народной сказки вообще не осталось и следа. Из машины-автомата вылезли два американских солдата и целый отряд девушек в военных шинелях и начали танцевать.

Мы смотрели на такое американское вмешательство в японский театр и думали: «Куда девалась японская сказка? Куда девалось настоящее национальное искусство Японии?».

Я вспомнила об этом в лавке сувениров потому, что здесь я снова встретила настоящее искусство и людей, любящих его.

Низко над лавкой нависала пышная розовая ветка сакуры. Были заметны узкие полоски серебряной бумаги, поблескивающие меж цветов. Я уже знала, что по древнему обычаю японцы ежегодно украшают цветущие вишневые деревья серебряными «страничками», на которых иероглифами написаны стихи любимых поэтов — классических и современных, или даже просто самими жителями Токио сложенные стихи.

Как часто я не могла поговорить откровенно с посетителями той или иной чайной или кофейной. А тут, в Асакуса Парке, возле лавок, торгующих сувенирами, город вдруг сам заговорил со мной, стал высказывать свои думы, тревоги, мечты.

Хейшун наклонил еще ниже розовую ветку сакуры и перевел мне стихотворение, написанное на одной из серебряных «страничек»:

Чужих меж нами нет! Мы все друг другу братья Под вишнями в цвету.

— Это стихотворение японского крестьянского поэта девятнадцатого века Исса, — сказал Хейшун.

Потом он нашел среди цветов еще одно стихотворение Исикава Такубоку:

Пятилетний ребенок Услыхал и запомнил такие слова: «Революция» и «Рабочий»!

Мне казалось, что я попала в сказочную страну. Деревья шелестели стихами, «цитировали» стихи... Но стихи сами возвращали нас к действительности, далеко не всегда похожей на сказку.

На одной из серебряных страничек было написано стихотворение «Увольняют» Аокура Гэггай:

Нажмут печатью слегка На тонкий листок бумаги... А раздавят, как червяка!

Сколько еще таких горьких, искренних признаний можно было, наверно, найти меж чудесных весенних цветов!

...Улица Накамисе поднимается в гору, как бы упираясь в скалу стального цвета, которая постепенно по мере приближения к ней становится высокой серой кровлей храма Асакуса Каннон. Перед входом в храм, шагах в двадцати от ведущих в него ступеней, стоит нечто вроде громадного подсвечника: десятки тонких, свитых из бумаги пахучих «свечей» тлеют на укрепленной под деревянным навесом широкой подставке. Люди протягивают руки к пахучему дыму, «очищаясь» перед входом в храм. Потом они полощут рты водой, вяло вытекающей из водопроводной трубы. Судя по ее внешнему виду, кажется, что это водопроводная труба была подведена к храму Асакуса Каннон в те давние-давние времена, когда водопровода еще не существовало.

Очистив руки и рты, японцы поднимаются по ступеням храма, и бесконечный ливень монет падает в колоссальную «копилку» — длинный и широкий ящик, установленный здесь. За «копилкой» алтарь храма, яркий и нарядный, чем-то похожий на великолепное кимоно. Статую Будды, блестящую, как новенький самовар, окружают массивные золотые лотосы. Словно бледные луны, мягко светятся овальные фонари. У алтаря — буддийский священнослужитель в лиловом кимоно. И все это видно как бы в легкой дымке. Тонкая проволочная решетка наподобие громадной металлической вуали отгораживает алтарь от посетителей. Только за особую плату можно пройти за решетку, вплотную приблизиться к алтарю.

Японцы молятся. Они поднимаются по ступеням буддийского храма, бросают монеты в «копилку», хлопают в ладоши и на мгновение склоняют бледные, как будто уснувшие лица на молитвенно сложенные руки. Постояв недолго перед алтарем, задернутым металлической вуалью, японцы спускаются со ступеней буддийского храма на улицу Накамисе.

О чем молятся эти люди? О том, чтобы не было безработицы? О том, чтобы жизнь стала дешевле?

Мне вспомнились строчки из стихотворения Исикава Такубоку:

Работали, работали, А жизнь не стала легче.

Когда мы уже выходили из Асакуса Парка, я спохватилась, что так и не купила себе ни одного сувенира. А возвращаться назад уже было поздно — нас ждали в гостинице.

— У меня есть для вас сувенир, — сказал Хейшун и протянул мне серебряную ленточку — серебряную «страничку».

Я не знаю, можно ли, по японским обычаям, срывать стихи с цветущей вишни, но Хейшун сделал это, и я очень благодарна ему.

На моем сувенире было написано:

Идешь в туманной мгле, И вдруг на горной тропке Сквозь дождь — вишневый цвет!

2.

...Есть в Токио, среди его шумных и немых контрастов, в гуще его пестрых улиц, тихие строения, будто появившиеся из фантастической сказки. Легкие чистые стены кажутся нарисованными кистью мастера-художника. К фасаду дома с японским изяществом протягивает свои ветви гибкая сосна. Слышно, как журчит вода. Наверно, где-то за стенами здания сад с миниатюрным озером или, может быть, даже водопад. В таком Доме поэзии жил известный японский профессор Macao Ионекава, знаток классической русской и советской литературы.

Я не раз наблюдала, что японцы улыбаются одними губами, что улыбка часто не отражается в их глазах. У профессора тоже были неулыбающиеся темные глаза — глаза его родины. Однако улыбка его имела одну особенность — она была заразительна. Она отражалась не в глазах профессора, а на лицах окружающих его людей.

Мы сняли туфли и вошли в кабинет хозяина дома, потом надели другие туфли и вышли в сад.

— Настоящий японский сад, — с легкой улыбкой сказал по-русски профессор. — Вот водопад, речка, горная тропинка...

И мы увидели «водопад» — не более мощный, чем струя воды, выливающаяся из стакана, «речку», которую могла перейти вброд курица. Что касается горной тропинки, то действительно извилистая, светлая, каменистая тропинка соединяла чайную комнату, пристроенную к основному зданию, с деревянной беседкой в саду.

Мы прошли в беседку и, по японскому обычаю, молча посидели там, ожидая гонга — сигнала к началу чайной церемонии. Я смотрела на крохотный зеленый мирок передо мной, на этот «настоящий японский сад» и вспоминала слова из сокровищницы японской народной мудрости: «Посмотри с изнанки на то, что ты хочешь понять, и ты узнаешь правду. Ты познаешь смерть через настоящую жизнь. Ты познаешь молчание, слушая пение».

Может быть, происхождение крохотных «настоящих японских садов» в этой стране так же объясняется стремлением людей познать большой мир природы через малое.

— Гонга у нас в доме нет, — сказал профессор. — Звонок, к сожалению, испортился. Я попросил, чтобы нас просто позвали. И вот нас уже приглашают в чайную комнату.

В чайную комнату мы не вошли через дверь — мы, как это полагается по японскому обычаю, проникли туда, согнувшись в три погибели, через отверстие вроде форточки. Только форточка эта была частью не окна, а стены, и находилась у самого пола.

Чайная церемония, так же как и мастерство составлять букеты из живых цветов, причисляется в Японии к изящным искусствам, изучается в школах. Издавна считалось: хорошо воспитанная японская девушка должна хорошо знать чайную церемонию.

Каждое движение всех участников чайной церемонии должно быть рассчитано, имеет свое значение. И, как мне сказали, в чайную комнату трудно проникнуть именно потому, что, согласно японскому обычаю, человек должен уметь преодолевать препятствия, если он хочет наслаждаться красотой!

Впрочем, вначале я не увидела никакой особенной красоты в очень скромной — вернее, просто пустой — комнатенке, застланной светлыми бамбуковыми ковриками — татами. Посреди комнаты находился теплый, дымящийся, как бы вдавленный в пол квадрат. На нем стоял сосуд, похожий на опрокинутый маленький колокол. На стенке сосуда висела деревянная ложка, вернее ковшик, укрепленный на длинной палочке. Возле вдавленного в пол дымящегося квадрата лежали предметы, необходимые для чайной церемонии: пиала, черная лакированная коробочка, в которой хранится чай, медная полоскательница, керамический сосуд для холодной воды и кисточка, напоминающая кисточку для бритья. Назначение кисточки было для меня полной загадкой, и я уже собиралась обратиться за разъяснением к профессору, но не рискнула — так торжествен и серьезен был хозяин дома. И правильно сделала. Во время чайной церемонии, как я узнала позднее, разговаривать надо как можно меньше.

Появились две женщины в таких кимоно, о которых хотелось сказать «цветущие» или «ароматные», — так, как говорят о букетах живых цветов. Женщины появились и... Но дальнейшее будет ясней, если я расскажу вам сначала одну японскую историю.

Некий уважаемый гражданин ожидал гостей к чайной церемонии и велел сыну прибрать дорожку в саду, ведущую в чайную комнату. Сын чисто подмел дорожку, полил ее, но отец сказал: «Никуда не годится!» И заставил сына еще раз позаботиться о красоте и порядке в саду. Сын еще раз подмел дорожку и еще раз полил ее и был очень доволен своей работой, потому что на дорожке в самом деле не было ни одного ни сухого, ни зеленого листочка. Но отец взглянул и снова сказал: «Никуда не годится! Нет ни чистоты, ни красоты!» Сказав это, он тряхнул осенний клен, и сухие листья посыпались на дорожку. Они окружили каменные плиты золотой каймой так, что сразу стала видна свежесть и чистота камней и красота самих листьев.

Когда женщины в «цветущих» кимоно вошли в чайную комнату, сразу стала заметна ее строгая, простая красота!

Кстати, я тут же узнала назначение кисточки. Говорят, что в японском доме нужно только терпение: он сам постепенно откроет вам все свои тайны! Кисточкой, о которой идет речь, оказывается, сбивают чай до такой степени, что он поднимается над пиалой наподобие сбитых сливок зеленого цвета.

Двигаясь словно в ритмичном танце, женщины поднесли пиалу со взбитым чаем профессору. Он выпил чай и произнес: «Ойси» (вкусно). Пиалу ополоснули и поднесли чай мне. И я тоже выпила зеленый чай, горечь которого тонула в чудесном аромате, и сказала: «Ойси».

Так гости, все поочередно, пили чай, произносили «ойси» и любовались пиалой.

Затем мы перешли из чайной комнаты в основное здание, в кабинет профессора.

Профессор играл для нас старинные песни на кото — тринадцатиструнном инструменте, похожем на большую опрокинутую лодку. Жена профессора, гибкая, как веточка сакуры, играла на трехструнном сямисен — музыкальном инструменте, несколько напоминающем балалайку.

Как хороша японская музыка! Звуки падают, как хрустальные капли светлого весеннего дождя: упала — растаяла, упала — растаяла. Но дождь так и не пошел: его разогнал ветер. В японской музыке слышен легкий звон дождя, течение ручья, шелест ветра в листве... Падали и таяли хрустальные капли. Звучала народная песня «Черные волосы», созданная еще двести лет назад, и мелодия «Рокудан», написанная композиторам Яцухаси, родоначальником музыки «Кото», триста лег назад...

Так в атмосфере музыки и своеобразной красоты чайной церемонии запомнился мне дом профессора и он сам...

3.

Встреча с известным художником Тайсю Канеко показалась мне особенно удивительной, потому что она произошла неожиданно, в магазине.

...«Маруноцуи билдинг» — универсальный магазин, или, вернее, Дворец торговли в Токио, немного напоминает наш московский ГУМ. Справа и слева вдоль широких светлых коридоров-аллей тянутся ряды лавок, похожие на роскошно организованные выставки различных товаров — как самых дешевых, так и самых дорогих. И вот я увидела, что посреди одной из «аллей», посреди пестрой бойкой торговли за небольшим рабочим столом сидит пожилой человек в черном кимоно. На столе — вазочки с кистями, банки, темные плитки, краски и стопка готовых рисунков. Оказалось, что пожилой человек в черном кимоно — известный японский художник Тайсю Канеко. Над его рабочим столом, установленным в универсальном магазине, висит плакат, объясняющий, что Тайсю Канеко может нарисовать вам в течение двадцати минут любую картинку по вашему заказу и это будет стоить вам всего двести пятьдесят иен.

Можно ли купить что-либо другое красивое за такую ничтожную сумму?! Я стала перебирать стопку готовых рисунков. На покрытых японской рисовой бумагой и обведенных золотой каемкой листах картона, размером восемь на девять дюймов каждый, были нарисованы хорошенькие красно-золотые рыбки, щеночек, самурай, птички, бамбук, серебристо-белые и розовые ветки сакуры. Мне понравились эти рисунки. Я увидела в них те «тающие» линии, те «уплывающие» образы, с которыми уже немного познакомилась, посетив музеи. Но японцы и японки, заполняющие светлую «аллею» магазина, толпящиеся в лавках-выставках, не обращали внимания ни на художника, ни на его работу.

Мне подумалось, что рядовые покупатели в Токио, вероятно, гораздо бо́льшие знатоки живописи, чем я, и, может быть, считают рисунки Тайсю Канеко старомодными или еще по каким-либо причинам не заслуживающими внимания. Впрочем, могло быть и так, что токономы у большинства граждан Токио были уже давно заполнены или денег на то, чтобы покупать новые картины, не хватало.

— Нарисуйте, пожалуйста, что вы видите перед собой, когда произносят «Япония», — попросила я.

Художнику перевели мою просьбу, но он и на родном языке не сразу понял, что я от него хочу.

— Откуда вы? — спросил он.

— Из Москвы.

— Вы хотите увидеть настоящую Японию?

— Да.

Я попросила господина Тайсю Канеко не торопиться: у меня есть время, а техника японской живописи трудна и искусство трудно уложить в регламент.

— Я привык... Двадцати минут достаточно для наброска, — ответил он.

И вот на листе, обведенном золотой каймой, появилась — нет, не рыбка, не птичка, не ветка сакуры — появилась темная крыша бедной хаты. И черная, как будто бы сожженная земля вокруг. И не красавица Фудзияма, знаменитый вулкан Японии, а серенькая горка, похожая на могильный холмик. И наконец, — легкое розовое облачко сакуры вдали... Не знаю, сколько прошло времени: двадцать минут или, может быть, час? Художник рисовал. Под его кистью на бумаге возникала настоящая Япония, не пестрая и нарядная, какой ее видишь при первом знакомстве. Не праздничная ярмарка, не гигантский базар, а страна, страдающая от многих бед.

Когда рисунок был закончен, я подняла голову и не сразу поняла, что случилось: рабочий стол художника окружала внимательная немая толпа: строгие лица, блестящие, неулыбающиеся глаза.

Много разных людей, пришедших в большой универсальный магазин, смотрели на рисунок, забыв и о необходимости хозяйственных покупок, и об обязательности вежливых улыбок.

Люди молчали. Это было молчание взаимопонимания, молчание митинга, когда все уже высказано и наступает несколько мгновений тишины перед единогласно принимаемым решением.

Рабочий стол художника сейчас окружала тоже настоящая Япония.

Теперь, когда меня спрашивают, полюбила ли я японский народ, я, пожалуй, чаще всего вспоминаю универсальный магазин «Маруноцуи», художника Тайсю Канеко и людей, знающих цену настоящей живописи и настоящей жизни.

НА МЕНЯ КРИЧАТ«РУСАЛКИ».

Испытанное женское лекарство от одиночества — немедленно влюбиться — отпадало: слишком жарко! Испытанное журналистское лекарство от всех бед — немедленно работать — отпадало: слишком жарко!

Отпадали, кажется, все другие лекарства от одиночества: съесть что-нибудь вкусное, пойти в кино, почитать, лечь спать... Отпадали, потому что было жарко. Чудовищно жарко, несмотря на то, что солнце уже садилось. И несмотря на то, что несколько минут тому назад прошел дождь. Впрочем, разве это был дождь? Нет, видимо, какая-то серьезная уборка происходила где-то наверху — например, мытье полов на всех планетах Солнечной системы. И внезапно перенакаленные подпорки надломились, и на Бомбей обрушились гигантские массы воды.

Белоснежные улицы — большинство жителей Бомбея носят белую одежду — стали черными: все прохожие раскрыли большие хмурые зонты; вероятно, очень прочные зонты, потому что их не ломала сумасшедшая вода.

Потом почти мгновенно на блистающем небе затянулись все его трещины и надломы. Солнце стало садиться.

И было по-прежнему чудовищно жарко. Надо мной на максимальной скорости крутился пропеллер — ввинченный в потолок громадный фен. С густым жужжанием он растирал и размешивал зной так, словно сбивал гоголь-моголь. Я прошла расстояние в четыре метра от стола до окна, в котором умещались широкая длинная набережная, море, массивные, построенные из желтоватого камня «Ворота в Индию», похожие на древнюю гробницу. Ощущение такого сходства было у меня, как говорится, заданное: я знала, что «Ворота» — не будущее Индии, а ее прошлое. Они были возведены в 1911 году, по случаю приезда английского короля Георга V и королевы Мери. Они должны были символизировать подавляющую мощь Британской империи. Однако уже через десять лет, когда Бомбей посетил принц Уэльский, многотысячная толпа «приветствовала» его криками: «Гоу! Гоу! Гоу хоум!» — «Убирайся! Убирайся! Убирайся домой!» А в 1947 году, через те же «Ворота в Индию» по желтоватым ступеням, спускающимся к причалу, английские войска отправились обратно в Англию...

Солнце садилось, исступленно сверкая. И был странным этот жаркий влажный закат, — словно солнце не заходило, чтоб наутро снова появиться на небе, а сгорало дотла, исчезало навек. Может быть, лишь черная обугленная головешка останется вскоре от этой исступленной яркости...

Мне казалось, будто с городом в эту минуту что-то случилось. Что-то вроде перемещения органов чувств: звуки замерли, как бы пристально всматриваясь в беспокойные, напряженные краски, а запахи заорали, завопили, заголосили. Гигантский «хор» влажных, насыщенных ливнем запахов висел на пылающей арене заката.

Пахло бензином городского центра и навозом окраин; пахло жасмином и морскими водорослями; французскими духами, рабочим по́том и горчичным маслом; плодами манго, соком кокосовых орехов, корицей, мятой, миндалем. Пахло терпким чадом жаровен городской бедноты и едким дымом горящих под открытым небом бурых костров кремаций. Пахло тленом — наверно, от «башен молчания», где стервятники за несколько часов оставляют от привезенных туда умерших горожан лишь небольшие кучки обклеванных дочиста белых костей... У Бомбея совершенно особенный, странный, тревожный запах.

...О чем бы подумать веселом? Знаю, о чем. Чудно устроены люди! Одним природа дает абсолютный слух музыканта. Другим — острый глаз художника. Третьим — чуткие пальцы хирурга. А иных наделит так, что ну совершенно никакого таланта из этого дара природы не извлечешь!

Попробуйте создать что-либо выдающееся на основе поразительного, исключительного обоняния. Ну да, к сожалению, не обаяния, а именно обоняния!

По запахам я помню города и события.

В Индию я летела через Европу.

Стокгольм пах бриллиантином и сосной (голова чиновника, штемпелевавшего паспорта транзитных пассажиров, была густо напомажена, а здание аэропорта вымыто, очевидно, хвойной эссенцией); Женева пахла всеми сортами шоколада; Рим — розами, кофе и церковными восковыми свечами...

— Мэмсаб смотрит на закат?

Я вздрогнула и уставилась на худого пожилого человека, с лицом и руками цвета густой тени, в белой одежде, босого. Он оказался дежурным по этажу, вошел в комнату бесшумно, хорошо говорил по-английски и называл меня «мэмсаб», то есть «мэмсагиба» — так как, я думала, уже не называют теперь граждане Индии европейских женщин.

...Наверное, еще не раз, слыша суждения о таинственной и непонятной Индии, о загадочной душе индийского народа, буду я вспоминать эту свою первую запись о разговоре с жителем Индии — дежурным по этажу лучшей гостиницы Бомбея «Тадж Махал».

Сколько раз я смеялась — открыто и в душе — над некоторыми нашими туристами, приезжающими в какую, либо страну на десять-двенадцать дней и потом расписывающими свои встречи с местным населением. Таким туристам всегда удивительно везет: шофер такси, лифтер или официант в гостинице немедленно начинают произносить длинные речи о преимуществах социалистической системы перед капиталистической, о тяжком наследии колониализма, об агрессивной политике американских монополий.

Смеялась я, смеялась, а первая моя записанная в дневник встреча в Индии оказалась с дежурным по этажу! Вышколенный за годы обслуживания иностранцев вечерний силуэт в белой одежде позволял себе слова и движения лишь в пределах своих обязанностей. Помимо них, его интересовал, кажется, только закат. Уже раза три индиец взглянул в сторону заходящего солнца. И я никак не могла подобрать для себя определение этого взгляда: удовольствие? Нет, кажется, нет. Неудовольствие? Более похоже, но не то. Благоговение? Еще более похоже, но все же не то. И вдруг я поняла: страх! Сквозь вышколенность и лощеность слуги одного из лучших отелей одной из самых солнечных стран мира проглядывала, как мне показалась, благоговейная боязнь заходящего солнца.

— Что здесь означает такой яркий закат? Завтра будет ветер или дождь?

Дежурный понял меня по-своему. Он произнес (и на этот раз его английский можно было бы назвать только смутным):

— Шива отвращает от людей свой светлый лик созидателя и закрывает все своим темным ликом разрушителя...

Взглянув еще раз в сторону заката, дежурный вышел.

Лишь впоследствии, в течение трех лет жизни в Индии, я постепенно поняла, что Шива и другие боги — а их множество в этой стране, — по существу, лишь тени, за которыми: засуха, муссоны, затмение, землетрясения, проказа, чума, оспа, тиф... Индия — страна обжигающего солнца и выжженного, опустошенного — без единого облачка — неба, страна неистовых громовых раскатов и муссонов, похожих на потопы. Индия — страна, кишащая жизнью, где самый принцип жизни порой становится угрожающим, злобным и разрушающим, страна, наполненная змеями, хищниками, жадной саранчой. Индия перенаселена и перенасыщена плотью, жаждущей существовать, но сплошь и рядом не борющейся за свое существование, — так, словно она, живая плоть природы, убеждена: будучи уничтожена, она немедленно возродится — либо в чреве земли, размякшей и раздобревшей от муссонов, либо в воздухе, густом и жирном от испарений... Только впоследствии я поняла, что индустриализация имеет для Индии не только экономическое, политическое, но и психологическое значение: сам создавая силы, покоряющие природу, человек преодолевает свой страх перед ней!..

Солнце висело уже совсем низко над блещущей кромкой моря. Коснулось его и стремительно соскользнуло во тьму, увлекая туда за собой море, набережную с длинной каймой белых зданий, выровненных как но линейке, «Ворота в Индию», весь город. Словно опустился быстрый темный занавес. И когда он тут же поднялся — потому что зажглось вечернее освещение, — перед моими глазами был совсем другой Бомбей: кричали торговцы, требовали подаяния — «бакшиш» — нищие, сигналили машины, сияло знаменитое «жемчужное ожерелье» — огни домов Бомбея, который граждане Индии называют самым европейским городом своей родины. И лишь запахи, хотя и чуть-чуть усмиренные сумерками, все же обрушивались на меня, ошарашивали, озадачивали.

Я легла спать без ужина, всю ночь я продиралась на реактивном самолете сквозь гоголь-моголь, пахнущий корицей и коровьим навозом, а под утро, в полусне, догадалась — как устроить, чтобы в моем номере пахло только морем. Только Черным морем, на берегах которого — Сочи, Гагра и Сухуми. Или Московским морем. Любым морем, в конце концов!

После почти бессонной ночи я чуть свет пошла на рыбный базар — не потому, что, согласно рекомендациям справочников и гидов, базар этот — одна из главных достопримечательностей Бомбея, — а за покупкой.

Накануне товарищи из нашего консульства показывали мне Бомбей. Мы заехали в аквариум, который тоже одна из достопримечательностей города. Среди десятков фантастических созданий мне особенно запомнились рыба-индюк и рыбка-кошелек. В самом деле, плавает перед вами брошенный плашмя на воду небольшой черно-желтый кошелек, у которого вместо замочка — свиное рыльце! А рыба-индюк похожа на затейливую архитектурную деталь, сорвавшуюся в море с башенки какого-нибудь восточного дворца. Украшение это ожило, оно взмахивает легкими полукружиями радуги, которые прилажены к нему вместо крыльев. Радужное создание хочет улететь, взмыть под облака, но тщетно. И в его пристальном взоре — печальная ледяная мудрость.

Я шла на знаменитый рыбный базар с твердым решением купить немного хладнокровной синей морской глубины с ее чистым ароматом и с какой-нибудь прохладной рыбиной, которая смотрела бы на меня мудрыми глазами.

Большой, украшенный колоннадой зал рыбного базара оказался похожим еще больше, чем аквариум, на подводное царство. Вода стекала с широких каменных парапетов и с водруженных на парапеты .деревянных коричневых скамеек. Каменные колонны отражались в воде, заливавшей пол, как в штилевом море. Для полного сходства с подводным царством не хватало лишь ракушек и морских водорослей на колоннах и на полу. В больших корзинах извивались и подпрыгивали те самые произведения океана, которые я видела накануне в аквариуме. Их ежедневно проглатывает город. Он не только глядит в морскую даль, он одновременно как бы впитывает в себя море. Рыбы здесь — и в корзинах, и на скамейках, и на парапетах, и на полу. Среди груд живых, влажных, свирепо бьющихся чешуйчатых тел сидели на корточках торговки. Они меня поразили больше, чем окружающие их рыбины, рыбешки, крабы, лангусты, раки, рачки.

Торговки рыбой были совсем не похожи на индийских женщин, которых я до этого видела, о которых слышала или читала. До сих пор в моем представлении дочь Индии была прелестной ожившей статуэткой, закутанной в сари. Что такое сари, я знала: рулон легкой материи длиной в несколько метров, конец которой перебрасывается через плечо. Я представляла себе, что индийская женщина в обществе посторонних либо молчит — гордо или застенчиво, либо так же гордо или застенчиво поет и танцует...

Торговля на рынке только что началась, народу было мало. Стоя в преддверии «подводного царства», я успела разглядеть, что по сравнению с закутанными в сари индийскими женщинами торговки рыбой скорее раздеты, чем одеты. Концы их оранжевых, лиловых, зеленых, красных, синих сари — самое яркое из всего, что я до сих пор видела в Бомбее, — небрежно спадают с плеч, подолы подоткнуты выше колен. На руках, на шеях и в волосах у женщин — множество украшений, похожих на диковинные ракушки и водоросли. И сами они похожи на русалок.

Я еще не успела как следует разглядеть их, когда ликующий вопль, что-то вроде боевого клича, раздался в ближайшем ко мне ряду «русалок» и был подхвачен десятками голосов. Торговки энергично кивали мне, подмигивали, улыбались, протягивали мне рыб и рыбин, крабов и лангустов. И непрерывно радостно восклицали что-то.

Я еще не знала, что рыбный базар всегда приветствует с энтузиазмом своих ранних покупателей, как бы закладывающих фундамент удачи на целый день.

Радушная встреча торговок рыбой меня восхитила. Я улыбалась и раскланивалась с гостеприимными незнакомками-«русалками». Они махали мне своим товаром так, что у рыб, казалось, вот-вот оторвутся головы. «Русалки» явно обладали темпераментом футболистов, играющих решающую встречу в сезоне.

В одной из ближайших ко мне корзин я увидела то, что мне было надо: рыбу-индюка с полукружьями плавников, подобных прохладным радугам, и с мудрыми ледяными глазами. У седовласой владелицы корзины глаза блистали огненным азартом, и в жилах ее текла, как видно, совсем не рыбья кровь. Весело подбрасывая рыбу-индюка в воздух, женщина кричала пронзительно, как чайка. В седых волосах ее торчали ракушки, по рукам скользили браслеты.

— Скажите, пожалуйста, сколько стоит эта красивая рыбка? — спросила я по-английски, поскольку еще не знала ни одного из многих языков Индии.

В ответ раздался пронзительный возглас:

— Сиксти! (Шестьдесят!).

— Сикстин? (Шестнадцать?).

— Сиксти!

— Простите, пожалуйста, шестьдесят пайсов? — снова переспросила я, быстренько сообразив, что в индийской рупии — 100 пайсов, что у меня с собой 20 рупий, что завтрак в ресторане, включающий блюдо отличной свежей жареной рыбы, стоит примерно 15 рупий и что, стало быть, цена, запрошенная с меня, вполне приемлема.

— Рупий! Шестьдесят рупий! — завопила «русалка».

— Но это же невозможно! Вы, наверно, шутите! — пролепетала я.

— Шестьдесят рупий! — заорали дуэтом седовласая женщина и ее черноволосая соседка.

Я подумала, что на рыбном базаре Бомбея, наверно, вообще нет старости: у обеих женщин брови были кокетливо подкрашены, а глаза подведены, и у обеих были одинаково луженые глотки!

— Но у меня просто нет с собой таких денег!

Оказалось, что мое признание обладало волшебной силой. Оно превратило радушных «русалок» в гусынь.

— Гоу, гоу, гоу! — загорланила седая владелица рыбы-индюка. Ее азартно поддерживали остальные:

— Гоу, гоу, гоу!..

По-английски это означало: «Уходи! Уходи! Уходи!».

Я так и сделала.

Женщина в белом сари, прелестная ожившая статуэтка, оказавшаяся вместе со мной у выхода из «подводного царства», мягко сказала:

— Они просто балуются. Вы англичанка? Нет? Они приняли вас за англичанку или американку. Они рассчитывали на хороший улов. Они высматривают новичка покупателя так же, как их мужья выслеживают рыбу...

«Русалки» мне понравились, несмотря на мою «ссору» с ними. И понравились еще больше, когда я узнала, что они, представительницы рыбачьих поселений, имеют право считать себя подлинными хозяйками города.

Мне рассказывали позднее знакомые индийские журналисты, что археологические раскопки в районе Бомбея доказали: еще в каменном веке здесь селились пришедшие с юга Индии рыбаки и охотники. Они почитали богиню Мумба Ай. Ее храмы — самые старые из всех существующих в Бомбее, и она же является до сих пор главным божеством городских рыбачьих окраин.

Один из семи островков, на которых были разбросаны древние рыбачьи поселения, носил в ту пору имя богини Мумба Ай. Португальцы, захватившие эту часть Индии в XVI веке, произносили «Мумба Ай» как «Бомбаим». Англичане, захватившие Индию, переделали название Бомбаим в Бомбей.

На фоне трагической истории Бомбея, изрезанной, искромсанной и выжженной битвами племен, возвышениями и исчезновениями династий, нашествиями чужеземцев, заговорами и предательствами победителей и побежденных, таким удивительно живучим выглядит имя богини рыбаков, лишь несколько измененное в названии города!

Рыбачья община Бомбея — одна из самых сплоченных в Индии. В течение долгих лет господства чужеземцев рыбаки дружно отстаивали свои интересы, противились любому постороннему вмешательству в жизнь их общины.

Из поколения в поколение передаются здесь обычаи и обряды, традиции смелости и отваги, традиции мужественной борьбы с природой.

...Почему не взглянуть на длинную историю борьбы индийского народа за свою страну, за ее свободу и независимость сквозь задорную сценку на рыбном базаре?! «Русалки» с темпераментом футболистов кричали покупательнице, разговаривавшей с ними по-английски: «Гоу! Гоу! Гоу!..» Как же великолепно, наверно, орал и шипел Бомбей на английских солдат, убиравшихся восвояси в 1947 году через «Ворота в Индию»!

Представляю себе тогдашнее «Гоу! Гоу! Гоу!».

ПРЕКРАСНАЯ РОЗА ФАРИДАБАДА.

Председатель агентства Франс Пресс в Дели индиец Кришна Кумар сказал мне:

— Вам непременно надо посмотреть «Бель роз»!

«Бель роз» по-французски прекрасная роза.

Я представила себе большой, яркий, тяжелый от влаги и зноя цветок.

Вскоре меня пригласили в одну из деревень района Фаридабад. Там встретило нас смешение эпох. Желтовато-белые, как громадные статуэтки из слоновой кости, коровы; собаки, почему-то похожие на кошек... Крохотный бассейн — каменное корытце, куда собиралась вода из колодца, прежде чем питать поля сахарного тростника вокруг фермы... А в домике из красных кирпичей, крытом сухими стеблями тростника, оказался отличный радиоприемник и мощная лампа-рефлектор, которую потом вынесли под открытое небо.

Домик и все поля вокруг принадлежали богатому шестидесятипятилетнему фермеру, пенджабцу по рождению Лакхи Сингху. На ферме работала вся его семья: жена, два сына и семидесятипятилетний отчим. А во время уборки сахарного тростника семья нанимала еще нескольких работников.

Лакхи Сингх спросил у меня, есть ли в СССР такие хозяйства, как его ферма. И покачал головой — жест, означающий у индийцев согласие или одобрение, — услышав, что есть хозяйства значительно большие. Лакхи Сингх поинтересовался, как у нас проводится уборка урожая, какие новые сельскохозяйственные машины появились на полях нашей страны. Я рассказывала, и слушал уже не только Лакхи Сингх, но и вся его большая семья. Подсев к нам, люди мерно качали головами.

Сначала спрашивали меня мужчины, потом почти совершенно те же самые вопросы начали задавать женщины. Жена индийского журналиста, с которой я приехала в деревню, тихо объяснила мне, в чем дело: согласно традиции, ужинать должны были в первую очередь мужчины и мы, гости из города, а затем уже женщины, хозяйничавшие здесь. Расспрашивать гостей, проявляя любознательность и любопытство, откровенно разглядывать гостей не считается зазорным в современной индийской деревне. Но до сих пор считается крайней невежливостью проявить нетерпеливое желание поесть. Женщины из семьи Лакхи Сингха задавали мне вопросы из соображений утонченной вежливости: дабы никому не пришло в голову, что они хотят поскорей накормить других и поесть сами!

Нас угощали жирными лепешками и сладкими блинами. Лакхи Сингх и другие мужчины то и дело отрыгивали. Так, согласно обычаю, они хвалили хозяек за богатое угощение.

Как нередко случается в любом уголке земли, когда собираются вместе доброжелательно относящиеся друг к другу люди, кто-то запел.

Песня звучала пронзительно, звуки громоздились друг на друга то ритмично, порой напоминая западные мелодии, то превращаясь в сплошной хаос звучаний, в некий музыкальный лабиринт, где непривычный слушатель терял какую бы то ни было путеводную нить.

Казалось, поет не один человек, а щебечут, звенят, куражатся, заливаются трелями, издают предостерегающие крики стаи голосистых птиц.

Лакхи Сингх и его родичи слушали певца восхищенно, полуоткрыв рты... Песня замерла на полутоне.

Мне объяснили, что она повествовала о двадцатидвухлетнем народном герое Бхагат Сингхе. Английский полицейский Саундерс зверски расправился с вожаком народно-освободительного движения Пенджаба, человеком преклонных лет Лаланджапатом. Бхагат Сингх и два его товарища решили отомстить англичанину — они убили Саундерса. Бхагат Сингх был заточен в тюрьму и приговорен к смерти. Отец юноши пытался добиться помилования сына. Бхагат Сингх написал из тюрьмы:

«Отец, мои убеждения — бо́льшая ценность, чем моя жизнь!».

Молодой герой по приказу английских властей был повешен...

Потом мне рассказали, как в 1919 году в Амритсаре на площади Джалиан-Вала Баг стихийно начался политический митинг. По приказу английского генерала Дайера были расстреляны все собравшиеся. Не пощадили даже детей.

— Теперь история Индии изменилась, — заключил старый крестьянин свой рассказ.

...Тут, в деревне, я увидела «прекрасную розу», о которой впервые услышала в Клубе журналистов.

— Я должен вам кое-что показать, — сказал хозяин фермы.

Он повел меня к темным строениям. Вечерело. Днем на землю опрокинулся обычный для этой поры года ливень — почва под ногами была набухшей. Я поскользнулась и чуть не натолкнулась на что-то большое, металлическое.

— Осторожней! — на ломаном английском языке сказал хозяин фермы. — Это «Белла Росса».

Не «Бель роз», а «Белла Росса»! Здесь стоял наш трактор! Хозяин зажег слабо моргающий фонарик. Корпус трактора украшало фабричное клеймо «Беларусь» МТЗ. 45 л. с».

Огонек фонарика, задорно подмигивая, освещал трактор, который — это сразу было видно — работал тут, как говорят, не за страх, а за совесть. И Лакхи Сингх похлопал трактор, как хлопают доброго жеребца.

— Десять миль в час! — почти с восторгом сказал индийский крестьянин. — А скоро купим новый, который еще лучше и тоже ваш!

Стоявший перед нами здорово потрудившийся трактор заметно отличался от своих более современных и новеньких, блестящих родичей, которые сходят сейчас с конвейеров советских заводов. Но он олицетворял собой такую ясную, такую ощутимую связь между нашей страной и Индией! Он показался мне и вправду прекрасной розой района Фаридабад.

Позднее мы снова сидели на широких низких лежанках под деревом ним-три, веточки которого служат крестьянам Индии зубными щетками. Днем оно почти непроницаемо для солнечных лучей.

Вдруг запел старик — еще более пронзительно, чем предыдущий певец. Оказалось, что старик пел о любви. Кто-то прочел стихи Фаиза Ахмада Фаиза о том, что только независимый человек счастлив. Потом один из гостей — крестьянин — прочитал строчки, которые мне перевели:

Короли, генералы, вожди приходят и уходят. А народ остается! Он вечно идет Вдаль по широкой дороге...

ПРИНЦЕССА ШЕБА.

В двухместном купе экспресса «Дели — Калькутта», кроме меня, оказалась женщина в дорогом сари. По красному шелку, лежащему мягкими складками, вился золотой узор. За окном еще мелькали тесные, пыльные и жаркие рабочие пригороды громадной Калькутты. Я стояла у окна. На отличном английском языке женщина в красном сказала:

— Если хотите, можете сесть на свое место. И, если хотите, можете заговорить со мной.

— Спасибо! — машинально ответила я, прежде чем успела удивиться несколько странной форме вежливости попутчицы: сесть на свое место я, очевидно, могла и без ее разрешения.

— Я предполагала, что вы стесняетесь, догадавшись, кто я. Когда я прихожу куда-нибудь, люди приветствуют меня. Они не адресуют свои приветствия женам бизнесменов, хотя те очень стараются быть похожими на нас! — с гордостью и горечью сказала женщина в красном.

— Простите, но я до сих пор не догадалась, кто вы.

Моя попутчица была очень молода. У нее были крупные черты лица, нежный девический голос и мягкие, изящные движения. Кажется, она приняла как должное то, что я разглядывала ее. Возможно, она просто привыкла к тому, что ею любуются.

— Моя каста воинов чтит Бхавани — богиню храбрости и победы. В моих жилах течет королевская кровь. Я — принцесса Шеба из Джайпура, штата Раджастан, — сказала женщина.

— Вы едете в Дели... в командировку? — спросила я, хотя слова «в командировку» мало подходили к титулу принцессы.

Но, видимо, у молодой особы королевской крови были свои тайны. Принцесса ответила очень неопределенно:

— Я обязательно должна быть в Дели не позднее чем через три дня!

Слуг принцессы Шебы, старика и старуху, ехавших в другом вагоне, я увидела на первой же остановке поезда. Они не осмелились приблизиться к своей госпоже, стояли, низко склонившись, в коридорчике, на пороге нашего купе.

— Мне ничего не нужно. Отдыхайте! — сказала принцесса на отличном английском. И я догадалась, что этот язык чужой страны она, женщина королевской крови, знает лучше, чем язык своей родины. — Мои слуги — муж и жена, — объяснила принцесса. — Они стали супругами в день свадьбы моей матери. По обычаю тех лет, мой отец привел в этот день в дом моей матери своих слуг, и они вступили в брак с ее служанками... — И с той горечью, с какой она говорила о женах бизнесменов, принцесса добавила: — Теперь уже нет такого обычая!

О вековых индийских обычаях принцесса Шеба рассказывала охотно.

В Индии женщина «должна быть одета с макушки головы до пят». Однако в разных штатах женщины совершенно по-разному украшают себя.

Принцесса рассказала также, что Джайпур, ее родной город, нечто вроде большой мастерской. Целые кастовые группы из поколения в поколение занимаются там традиционными ремеслами. Мастера резьбы по слоновой кости и мрамору входят, как правило, в касту камаратов — строительных рабочих. Есть касты ювелиров, кожевников, браслетчиков, столяров. Если ремесленник меняет профессию, со временем может измениться и его кастовая принадлежность.

— Но это бывает очень редко! — заметила принцесса.

То есть, очевидно, если, например, неприкасаемый сапожник становится кожевником, он по-прежнему остается неприкасаемым. Человек из касты прачек может перестать заниматься профессиональной стиркой белья, но он все равно считается принадлежащим к касте прачек!

На смуглой руке моей попутчицы блистал яркий браслет.

— Сделан в Джайпуре! — гордо сказала принцесса.

Браслет был не из золота, не из платины, а... из дешевого сплава металла, отделанный зеркальными и цветными стеклами. Оказывается, браслет в Джайпуре считается символом счастья. Невеста не выйдет замуж без того, чтобы не надеть на себя ярко-красные браслеты. А надев, никогда не расстается с ними.

— Но если женщина стала вдовой, она обязана разбить браслеты, она не смеет никогда больше надевать их, как и другие украшения! — И принцесса рассказала мне, что, согласно древне-индийскому обычаю, лишь та женщина считается счастливой, которой доведется умереть раньше мужа. — Даже встретиться со вдовой на улице — дурная примета! — мягко сказала принцесса и вздохнула: — Наша страна разделена разными обычаями!

В Дели принцессу Шебу скрыли от меня еще несколько ее слуг, появившихся на перроне, и очень пожилой господин.

— Мой муж! — тихо сказала мне принцесса, увидев его из окна вагона.

Я вспомнила ее слова, что женщина будет считаться счастливой лишь в том случае, если умрет раньше мужа.

Нет, принцессе Шебе не было смысла ратовать за сохранение старых предрассудков!

Через три дня я еще раз увидела красное шелковое сари моей попутчицы.

В многотысячной массе народа, встречавшего советскую делегацию, в толпе, провозглашавшей ликующие приветствия, журналисты оглянулись на неожиданный возглас на английском языке. И тогда в пестрой тесной толпе и очень нарядно и очень скромно одетых людей я увидела Шебу. Может быть, поэтому ей нужно было быть в Дели к определенному сроку!

САРАСВАТИ.

...В индийской мифологии — множество богов и богинь, среди них Сарасвати — богиня наук. Учительницу начальной школы в Дели, жену моего приятеля — индийского журналиста, которая согласилась давать мне уроки языка хинди, я называла в шутку Сарасвати. Я не могла понять — что мне так знакомо в ней? Ее лицо: яркие черные глаза, легкая полуулыбка, ямочки на тугих смуглых щеках? Или, может быть, плавность движений, ее статная, очень прямая фигура в голубоватом сари с оранжевой каймой?

— Вы такая же энергичная, как ваш муж?

— Увидите...

Усмешка стала более отчетливой, и я поняла, почему мне казалось, что я уже встречалась с этой женщиной. Мне знакома была ее улыбка: я видела точь-в-точь такую же в Париже, в Лувре, на лице Джоконды. Улыбку, о которой в течение нескольких веков не перестают спорить авторы статей, рефератов и книг о Леонардо да Винчи. Улыбку, которую искусствоведы, художники, поэты разных стран называют таинственной.

Сарасвати казалась мне олицетворением девственной непосредственности самой индийской природы.

Она приходила ко мне не менее чем на полчаса позднее назначенного времени и с улыбкой объясняла, что еще ни разу в жизни не являлась вовремя никуда, даже на вокзал.

Но, слава богу, ей везло: поезда, на которые она опаздывала, тоже опаздывали...

— В Индии очень много неточности! — улыбалась Сарасвати.

Первая же продолжительная беседа с новой учительницей поставила меня в тупик. Мне хотелось познакомиться с бытом индийской семьи, и я спросила учительницу, можно ли как-нибудь на днях заглянуть к ней домой.

— О, пожалуйста!.. Когда?

— Ну конечно, когда вам будет удобно!

— О, пожалуйста, в любой день!

— Отлично! Тогда давайте завтра!

— О, пожалуйста, завтра!

— В котором часу?

— О, пожалуйста, в любое время!

— Но все-таки, когда вам удобней? Ведь я же не знаю.

Сарасвати улыбнулась, и мне показалось, что завтра с раннего утра она будет ожидать моего прихода.

— Я приду часов в одиннадцать утра.

— Я хочу завтра поехать навестить родственников! — сказала Сарасвати.

Я недоумевала. Может быть, Сарасвати не понимает по-английски?

Нет, моя учительница говорила по-английски хорошо. И вскоре я все поняла, и меня перестала удивлять подобная вежливость других моих индийских собеседников: в этих любезно-невесомых репликах проявляются, по-моему, маленькие индивидуальные восстания граждан огромной страны против навязанного им чужого языка. Говоря по-английски, индийцы попросту не ценят и не хотят ценить слово, не взвешивают его.

Ну, что ж! Тем более мне надо изучать хинди!

В серьезности моих намерений Сарасвати убедилась только тогда, когда я категорически отвергла ее предложение заниматься по «Разговорнику».

— Но ведь здесь указано, что по «Разговорнику» можно выучить хинди за три недели! — с улыбкой сказала Сарасвати, вручая мне небольшую серую книжку.

Я взяла «Разговорник», стала читать... Ну и разговорчики!

«Хамара хукм суно» — «Повинуйся моим приказаниям».

«Джо хам кахта хей вох каро» — «Делай то, что я тебе говорю».

«Хам уско саза карега» — «Я его оштрафую».

«Хумко капре пехнао» — «Одень меня».

«Хамаре капре утаро» — «Раздень меня».

«Box бевакуф хей» — «Он дурак».

«Уско пханси ки саза хоги» — «Он будет повешен».

«Хам бара бахадур хей» — «Я очень храбрый».

«Лондон саб-се барахей» — «Лондон — самый большой из всех городов».

«Мери бандук лао» — «Принеси мое ружье».

«Хам эк суфед» — «Я хочу белую кошку».

«Хам эк шер ка шикар карна чахта хей» — «Я хочу убить тигра».

«Хамне эк дикан кираце пар ли хей» — «Я арендовал лавку».

«Ап их маусам пасанд — карте хаин» — «Вам нравится эта погода?».

Я не имела намерений ни убивать тигров, ни держать белых кошек, ни арендовать лавок, ни тем более штрафовать или вешать местных жителей, обзывая их дураками... Все, что касалось погоды, могло пригодиться, но в целом «Разговорник» мне не подошел.

Учительница заставляла меня разрисовывать тетрадку за тетрадкой изящной вязью, которая и является алфавитом хинди. Как самая настоящая богиня, она требовала полного повиновения, и я не удивлялась, что школа, в которой преподавала моя Сарасвати, числилась в Нью-Дели одной из лучших.

Видимо, для того чтобы максимально уплотнить мое пребывание в Индии, Сарасвати решила попутно расширить мои представления об истории и экономике ее родины. В порядке практики мне предлагалось, например, перевести с английского на хинди, что раньше, когда Индия была английской колонией, процент грамотности в некоторых штатах был ничтожный, а сейчас он увеличился в десять раз или что Советский Союз является одним из крупнейших покупателей продукции молодой индийской промышленности...

Многое из того, что она рассказывала, абсолютно не укладывалось в мой перевод. Трудности перевода как бы отображали в очень уменьшенных масштабах историческую картину. Некоторые новые понятия с трудом входят в рамки древнего языка. То же самое, как мне казалось, происходит и в окружающей жизни: преодолевая сопротивление, что называется, со скрипом, входит новое — металлургические и машиностроительные заводы, академии, научно-исследовательские институты, сельскохозяйственные общины — в рамки экономического уклада страны, завоевавшей свою независимость сравнительно недавно.

Не раз, когда при всем моем усердии мне никак не удавалось высказаться на хинди ни о продукции Бхилаи — знаменитого символа русско-индийской дружбы, — ни о только что построенном в Нью-Дели многоэтажном доме, я разражалась тирадой по-русски:

— Я мечтаю выучить хинди! Но до этого еще ехать и ехать! Ужасно трудно! Может быть, лучше урду? Я еще в Москве слышала, что здесь многие говорят на урду!

В таких случаях богиня Сарасвати глядела на меня яркими внимательными глазами и вздыхала со своей обычной улыбкой Джоконды:

— Ваш язык тоже очень трудный!

— А вы хоть немного говорите по-русски?

— Нет, ни слова!

Впрочем, Сарасвати тут же «перехватывала инициативу» и начинала расспрашивать меня:

— А в каких домах живут люди в Москве? А у вас сыновья или дочки?

— Почти в таких же домах... Дочки! — отвечала я по-русски, забыв об уроке.

Однажды Сарасвати пришла ко мне со своим мужем.

— Хочу продемонстрировать ему ваши успехи! — сказала она.

Но, право, демонстрировать пока было еще нечего. Я читала и писала на хинди, наверно, не лучше самого неуспевающего первоклассника в школе Сарасвати, а говорила только с подсказками. Однако экзаменатор поставил мне четверку и заявил:

— Я был бы рад, если моя жена могла бы хоть несколько слов произнести по-русски так, как вы на хинди!

В этот момент я заметила, что не узнаю мою учительницу: ее полуулыбка Джоконды исчезла. Сарасвати улыбалась широкой, совсем не таинственной, а задорной и торжествующей улыбкой. И потом она сказала по-русски, правда не безупречно с точки зрения грамматики, но именно по-русски:

— Я здесь ужасно трудно мечтаю ехать и ехать в Москве. Хинди, урду в Москве почти в таких же домах говорят многие дочки!

Не сразу узнала я свои собственные слова, старательно подобранные ею из моих огорченных замечаний и восклицаний: «Я мечтаю выучить хинди. Но до этого еще ехать и ехать! Ужасно трудно! Может быть, лучше урду? Я еще в Москве слышала, что здесь многие говорят на урду!».

Все было ясно: Сарасвати полностью использовала этот случайно доставшийся ей небогатый словарный запас и, как настоящая богиня, превратила уныние в оптимизм.

Я не знаю, что означает улыбка Джоконды. Но что означает улыбка Сарасвати, думаю, что разгадала: она означает скрытую в душе человека способность совершать чудеса — большие и маленькие!

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ СЛОНА.

Я поехала на юг поездом. И пожалела об этом. Спрашиваю у проводника:

— Когда будем в Мадрасе? Он не знает.

— А есть кто-нибудь, кто знает?

— Нет, никто в этом поезде не знает. Где-то впереди наводнением смыло мост, наш поезд пошел не обычным маршрутом, а широко в обход. Вместо двух с лишним дней будем ехать четыре дня, а то и больше.

За окном почти совсем подмосковный пейзаж в хмуром дожде. Только здесь горы видны вдали. Но они так занавешены дождем, что сами кажутся тучами.

Проводник вошел сияющий:

— Хорошая повесть для вас: Бхилаи! Едем через штат Мадхья Прадеш. Бхилаи здесь. Улицы. Школы. Клубы. Большой завод. Есть хорошая работа для всех.

— Видно из окна?

— Нет. Не видно... Но все равно!..

Ей-богу, мы, журналисты, правы, говоря о Бхилаи возвышенно. Может быть, простой народ — такие люди, как этот проводник, — не называет завод родоначальником новой индустриальной Индии, но он знает: с именем Бхилаи связано что-то хорошее, принесенное советскими людьми в Индию.

И хотя земля испокон веков считалась наиболее ценным сокровищем штата Мадхья Прадеш, хотя здесь черные, как бархат, почвы, рисовые поля, зеленые массивы джунглей, очень многие в Индии понимают, что земля всей страны как бы заколдована. Заколдована серпами, мотыгами, примитивными плугами, не позволяющими ей показать свою силу. Нужны современные сельскохозяйственные орудия, детища современной индустрии.

Земля заперта на замок «скупыми рыцарями» прошлого. Там, где стоит сейчас Бхилаи, еще совсем недавно была красноватая, обожженная солнцем пустыня. Она оказалась богатой высококачественной железной рудой, углем, известняком, марганцовой рудой...

...Ух! Проезжаем какую-то гигантскую реку. Я случайно посмотрела в окно — писала статью до этого — и ахнула: показалось, что поезд повис над бурлящим океаном кофейного цвета. Как будто фантастический кофейник опрокинулся на землю, а разлившийся кофе продолжает бурлить, кипеть. Снова вошел проводник. Спрашиваю:

— Что за река?

— Обыкновенная. В Индии много рек. Эта называется Годаври.

В Мадрасе был праздник — день рождения Ганеша, бога-слона.

На улице, под пестрыми бумажными зонтами и зонтиками, на лотках и прямо на тротуарах восседали в позах профессоров задумчивые гипсовые, каменные, глиняные и деревянные слоны. Они были окрашены в розовый, голубой, золотистый, серебристый цвета. Их роскошные хоботы, уши, лапы-руки и лапы-ноги были увиты гирляндами жасмина и роз. Рядом сидели продавцы, удовлетворенно поглядывая на сотворенных ими богов.

Торговцы цветами еще продолжали трудиться: трое суток длится празднование дня рождения Ганеша, гирлянды нужны все время! А когда на четвертый день богов повезут к Бенгальскому заливу и пустят по морским волнам, — тачки, тележки, коляски и сами боги опять-таки должны быть увиты цветами!

Женщины, мужчины и дети сидели возле своих лачуг и неуловимо быстрыми движениями ловких пальцев плели пышные ароматные гирлянды из роз и жасмина.

— Вы удачно приехали в Мадрас. Вы увидите самое главное! — сказал администратор гостиницы и, даже не спрашивая моего согласия, заказал мне машину на пять часов утра для поездки в храм Майлапур на окраине Мадраса.

Обычаи другой страны надо уважать. Встав, что называется, ни свет, ни заря, поехала в Майлапур.

Ко входу в храм попадаешь, пройдя под арку, похожую на пирамиду из сотен скульптур. Скульптуры чернобровых, черноглазых, смуглых и розовощеких красавцев и красавиц теснятся ярусами, вплоть до самой верхушки пирамиды. Побывав в Мадрасе не один раз, я все же так и не узнала — боги они или нет?

Разрисованная скульптура Ганеша помещена над входом в невысокий, небольшой на вид храм. По обе стороны от бога — две гипсовые человеческие фигуры с раздутыми животами, по краям крыши храма — гипсовые мыши, убегающие от бога-слона.

Вокруг толпятся молящиеся.

Многие обнажены до пояса, у одних лоб измазан густой белой жидкостью, у других три узкие полоски нарисованы поперек лба. Несколько человек с барабанами, похожими на большие зеленые кабачки. У многих медные колокольчики в руках.

Резко звенят колокольчики, гулко стучат барабаны. В такт музыке кто-то подпрыгивает, кто-то похлопывает себя по щекам, кто-то легонько кончиками пальцев постукивает себя по голове. Такое впечатление, что все эти движения непроизвольны и выражают богатство ритмов, заложенных в человеке, но подавленных повседневными заботами.

Храм, украшенный изображением Ганеша, лишь кажется небольшим. У него два входа. Один, обращенный к пирамидальной арке, узкий, другой представляет собой обширную террасу. Вступать на нее имеют право лишь те, кто исповедует индуистскую религию.

По краям террасы — два колокола. Люди подходят к любому из них, раскачивают веревку, и каменный двор храма наполняется гудом, заглушающим резкий звон наручных колокольчиков.

На горячих плитах двора то и дело гибко распластываются молящиеся — женщины в сари, мужчины, обнаженные до пояса...

С богом Ганешем я решила обращаться по системе Станиславского, дополненной мною самой. Чтобы чувствовать себя естественно и непринужденно в чужой стране, надо постараться поближе подойди к народу, войти в атмосферу окружающей жизни...

Словом, как все жители Мадраса, я в день рождения бога Ганеша купила статуэтку — сидящего на лотосе слона.

Заплатила довольно дорого — пять рупий, — потому что мне понравилась большая статуэтка. Слон сидел под зонтиком у самого края тротуара и держал себя с достоинством, как и подобает богу: не предлагался, не навязывался. И у него были умные, чуть-чуть лукавые, оценивающие и усталые глаза. Только не синие, какими в моем представлении должны быть глаза бога, а темные.

Продавец объяснил мне, что в течение трех дней Ганеша надо кормить виноградом и бананами. Оказывается, он не любит ни яблок, ни груш, ни мандаринов.

Привезла я Ганеша в гостиницу, посадила на маленький плетеный топчан, укрепила над ним пестрый зонтик и стала писать, поглядывая на бога-слона, которым, право, можно залюбоваться!

Он — небесно-голубого цвета, у него четыре небесно-голубые лапы, а уши — светло-сиреневые внутри. На голове — золотая цепь, продернутая под хобот.

В лапах-руках — дополнительные клыки, белые, с поперечными красно-серыми полосами; на лапах-ногах — массивные золотистые браслеты.

Ганеш — босой, в ярко-желтых штанах. Под правым коленом у него примостился темно-коричневый красноглазый мышонок...

Колонизаторы, разорявшие Индию, распространяли о ней множество небылиц. Пытались доказывать, что индийцы сами повинны в своей нищете: индийцы, мол, любят молиться и веселиться, а работать не любят.

Но именно индийцы и поразили меня пристальным, жаждущим любой работы взглядом, умелыми руками, тянущимися к работе, поразили своим удивительным мастерством...

ЗЕРКАЛО.

Наверно, по женской привычке я подошла к зеркалу, В нем я увидела почти рядом со своей физиономией — пыльной и потной после долгой жаркой дороги в машине — другое женское лицо. Я оглянулась и успела заметить, что худенькая женщина в тусклом сари исчезла в противоположном углу странной комнаты, в которой я находилась. Комнаты, похожей на зал древнего заброшенного замка. Стены здесь были сводчатые, сложенные из больших каменных плит. Кроме зеркала, прикрепленного на крюке, вколоченном в щель между плитами, в комнате висела крохотная электрическая лампочка на шнуре и выстиранное тряпье — на веревке, протянутой между двумя деревянными шестами. Шнур и веревка казались разбухшими от жары и влаги.

Я стояла, ожидая возвращения Ганпат Лала, который ушел за карманным фонариком, убедившись, что я спотыкаюсь в его владениях буквально на каждом шагу.

Ганпат Лалу принадлежали и этот старый дом, и придорожная чайная, ставшая нашим первым привалом на пути из Дели в южные штаты Индии. Мы, то есть индиец-шофер и я, всего полчаса назад познакомились с Ганпат Лалом, но он уже успел объяснить, что его чайная стоит на хорошей дороге, должна бы давать доход, да нет удачи! Четыре-пять рупий прибыли в день, а налог — большой и семья — большая. Свои дети, да еще родственники...

И действительно, в этот час, когда уже спала жара, закончился вечерний цикл работ, и по обочинам дорог Северной Индии люди, наслаждаясь глотками чая, неторопливо судачили, в чайной Ганпат Лала было необъяснимо пусто. Только один посетитель — европеец — сидел за пустым каменным столиком, куря сигару. Его машину американской марки мы заметили еще раньше, подъезжая сюда.

В темном овале входа показалась светлая полоска, прыгающая по косой и кривой каменистой тропке. Это Ганпат Лал возвращался с карманным фонариком.

— Здесь была женщина. Очень красивая. Она почему-то убежала. Это ваша жена?

Торопливый ответ прозвучал раздраженно:

— Нет, нет. Совсем не жена. Не жена. Вдова. У меня племянник умер недавно.

Луч фонарика разыскивающе запрыгал по тряпью на веревке, по каменным плитам стен, на миг стер тусклое бельмо со старого зеркала. Ганпат Лал сказал:

— Во всяком случае сейчас тут уже никого нет.

Из комнаты с зеркалом мы вышли во двор, посреди которого росло дерево — огромное, сильное, делавшее дом Ганпат Лала еще больше похожим на заколдованный замок. Деревья проросли сквозь стены замка — совсем как в «Спящей красавице» на сцене Большого театра.

Пройдя через двор, мы оказались в длинном узком каменном коридоре, где находилась каморка, которую Ганпат Лал с уважением называл ванной комнатой. В ней на потолке торчал душевой колпак, похожий на заржавевший гвоздь, а из стены высовывался кран. Ни из душа, ни из крана нельзя было выдавить ни капли, но хозяин просунул мне ведро воды в дверь, и она закрылась с таким железным раскатистым грохотом, будто в каморку вместе со мной заперли тропическую грозу.

Я повесила ведро на мертвый кран и жадно стала кидать на себя пригоршнями изумительные лепешки прохлады. И вдруг чуть не закричала от неожиданности: железно загрохотала каморка, в дверную щель просунулась смуглая женская рука с полотенцем. Женская рука без единого кольца или перстня, без единого браслета. Ничего на руке — так необычно для Индии. «Вдова!» — подумала я и тут же вспомнила чью-то фразу: «Раньше в Индии вдовы сжигали себя на кострах кремации своих мужей».

Сейчас эта страшная традиция стала исключительным событием. Но мне однажды довелось приблизиться, так сказать, к самой крайней грани, отделяющей Прошлое от Настоящего.

...В Калькутте я была как-то раз на месте кремации, на берегу реки Хугли, дочери Ганга, как ее называют. Горели три костра. Черный пряный смрад застилал широкую рыжую реку. К одному костру тихо подошла женщина в темном сари и как бы слилась с густой дымной струей. Местные жители, стоявшие вокруг, не шевельнулись. Мой спутник, московский кинооператор, рванулся ^:к задымленной женщине. Он чуть не выронил кинокамеру, и, по-моему, эта кинокамера спасла женщину в темном, вдову. Людская стена дрогнула, несколько человек мгновенно оттащили женщину от костра. Кто-то, истолковав испуганный порыв моего спутника как профессиональный азарт кинооператора, с упреком заметил:

«Она хочет умереть не для кино». А кто-то другой сказал: «Пусть живет, если судьба того захотела. Это раньше вдовы сжигали себя на кострах своих мужей».

Но вдова по-прежнему, как того требуют вековые традиции, навсегда остается заклейменной несчастьем. Внешне это выглядит по-разному: в одних штатах вдова должна обрить голову, в других — навсегда забыть о том, что существуют зеркала, праздничные трапезы и традиционные — на любую цену — женские украшения: браслеты и браслетки, кольца и колечки, бусы и бусики...

«Надо будет сказать Мадану, что в семье Ганпат Лала случилось несчастье», — подумала я. Дело в том, что в товарищеских отношениях, сложившихся между мной и шофером корреспондентского пункта Маданом Моханом за два года работы «на колесах» — в Дели и Тривандруме, в Калькутте и Бомбее, в Патне и Бангалуре — установились неписаные правила: например, обязательный обмен информацией. Новость, пустяковая для одного из нас, могла оказаться важной для другого. Однажды шофер не сообщил мне об изменении на полчаса графика прибытия самолета из Москвы.

— Не все ли равно, прилетает самолет на полчаса раньше или на полчаса позже?

— Мне важно было встретить друзей из Москвы!

— Вы же их встретили потом!

В другой раз, в Бомбее, в английском ресторане, нам неожиданно заменили куриные котлеты на говяжьи. Заменили и ладно — велика важность, подумала я. Но когда эта «новость» случайно дошла до Мадана Мохана, он воспринял ее как трагедию: «Я съел мясо матери-коровы! Это — большой грех!».

Может быть, согласно каким-либо верованиям или традициям Мадан не мог ни ночевать, ни ужинать в «чайной», у владельца которой в семье жила женщина, заклейменная несчастьем, вдова?..

Потом мы неторопливо ужинали. Мне не хотелось уезжать отсюда. Под навесом из сплетенных веток было прохладно.

— А господин уже поужинал? — спросила я о хозяине машины американской марки у Ганпат Лала.

— Уехал, — отрезал он.

— Господин ничего не ел, — сказал Мадан с тем едва уловимым презрением, с каким нередко говорят индийцы об иностранцах, не привыкших к обжигающе-острой индийской пище. И, выдерживая наш неписаный «закон» об обмене информацией, Мадан добавил: — Он просил меня помыть машину. Я помыл. Он заплатил хорошо. Он — представитель иностранной чайной компании. Потом я хорошо мыл нашу машину. А он поместил большой сверток в свою и уехал...

Что-то задело меня в этой фразе — может быть, просто потому, что Мадан далеко не безупречно говорил по-английски. Было жарко, и я не стала разбираться в этом «что-то».

— Уехал? Ну и ладно... — лениво сказала я. Очень славно было отдыхать в пустой чайной, где по плетеной стенке шуршала вода. — У Ганпат Лала в доме есть вдова...

— Вдова?!

Мадан встрепенулся так, словно прямо на него плеснули ледяную струю. И тут же сказал, что нам следует выбираться отсюда как можно скорее. Мы так и сделали: в пути нет смысла спорить с шофером о беспочвенности предрассудков.

По дороге на юг мы столько раз ели пронизанный перцем рис и пили черный чай, столько раз сидели под полотняными, плетенными из веток или каменными навесами, что я забыла чайную Ганпат Лала.

Как хороши краски южной Индии! Лилово-зеленые горы, нежно-голубое небо с ослепительно белыми облаками. Оранжевые пески и ясно-зеленые поля риса. Пышные, пламенно-яркие кусты и деревья, тяжелые от обильных ливней и густого медового зноя. И стройные темно-бронзовые женщины в синих и красных сари, несущие корзины на головах...

В Каликуте, войдя в гостиную единственного в городе крохотного английского отеля — в бархатный зеркальный и позолоченный прошлый век, — я увидела странно-знакомое, красивое, худенькое женское лицо. Странно-знакомое потому, что я была уверена: никогда я не видела эту женщину! И в то же время я где-то видела ее. Во сне, что ли? Нет, конечно! В кино? Нет... Ну да, конечно, в зеркале! В доме Ганпат Лала! И тут же, что называется «задним числом», я поняла, почему меня задела фраза, произнесенная однажды шофером Маданом.

«Поместил большой сверток в свою машину и уехал», — сказал он о владельце английской машины, который, так же как и мы, останавливался в чайной Ганпат Лала, а сейчас сидел напротив меня здесь, в каликутском отеле. Ну конечно же, этим «свертком» была закутанная с головы до пят в сари и покрывала молоденькая вдова. И, откровенно говоря, разве можно было строго судить эту женщину? Она не хотела быть клейменной несчастьем. Она по-своему смело попыталась вырваться из-под проклятия Судьбы.

Я улыбнулась вдове, которая оказалась моей соседкой по столу. Но она или не узнала меня, или не хотела узнавать. Она спокойно, с улыбкой, казавшейся удачно нарисованной на ее неподвижном лице, молчала в продолжение всего ужина. На ее руках тускло поблескивали дешевенькие браслетки.

— Я привез ее из Северной Индии. Ее зовут Рену. Она умеет читать и писать. Может быть, сможет работать секретарем, — сказал представитель чайной компании.

В крохотном старом отеле в Каликуте соблюдались незыблемые английские порядки: в конце ужина дамы — в данном случае Рену и я — вышли в соседнюю комнату, опять-таки в зеркально-позолоченный прошлый век, а мужчины — хозяин отеля и представитель чайной плантации — остались за столом, закурили.

Мы были одни, и я хотела снова ободряюще улыбнуться вдове, но меня поразило выражение ее лица. Женщина буквально исступленно, гневно, отчаянно разглядывала себя в трюмо.

— Где? Где это проклятие? В моих глазах? Нет, они такие же, как у всех! На лбу? Нет, на нем — только морщины, хотя я еще молода!.. Что вы так смотрите на меня? Ведь, говорят, в вашей стране вдова не приносит несчастья? — яростно зашептала мне Рену.

— По-моему, от самого человека зависит, принесет ли он людям счастье или несчастье, — сказал я.

Прошло несколько дней, но я больше не видела Рену — возможно, после своей неожиданной вспышки ярости и обиды вдова с удвоенной застенчивостью пряталась от какого бы то ни было общества.

Накануне моего отъезда из Каликута Рену зашла ко мне в комнату.

— Я не спрашиваю вас, куда и когда вы едете, — сказала молодая женщина, глядя на меня в упор. Меня чуть-чуть озадачило такое подчеркнутое пренебрежение к моему маршруту.

— Нам предстоит довольно трудный путь через горы, и мы хотим выехать пораньше, — сказала я.

— А я не спрашиваю! — упрямо повторила Рену.

— Но почему же вы так настойчиво не спрашиваете?

— Потому, что мой начальник интересуется вами!

От неожиданности я чуть не села прямо в раскрытый чемодан.

— Господи, какая ерунда! Мы даже двух слов не сказали друг другу.

Рену смотрела на меня со странным выражением сожаления и превосходства.

— Конечно, он интересуется вами. И вообще всеми журналистами, которые разъезжают по Южной Индии. Он обязан интересоваться. Он — иностранец. У него такая работа. Он просил меня узнать, куда вы едете дальше и когда...

Я наконец уразумела круг интересов так называемого представителя чайной компании.

В самом деле, я просто столкнулась с одним из звеньев разветвленной мощной сети специальных торговых фирм, о которой уже немало написано статей и книг. Задача агентов, работающих в этой системе, — разузнавать об еще не запатентованных производственных секретах и ограждать «свои» фирмы от такой же «любознательности» конкурентов.

И хотя никакого отношения к чайным плантациям я не имела, профессиональный долг заставил представителя чайной компании проявить интерес и ко мне.

— Но почему вы мне рассказываете об этом? Ведь вы работаете у него секретарем? — откровенно спросила я Рену. И, все так же глядя на меня в упор, вдова гордо сказала:

— Я считаю, что в вашей стране думают правильно: от самого человека зависит, приносит ли он людям счастье или несчастье!

В ЛУЧАХ ФАР.

Когда путешествуешь на машине, испытываешь острое чувство запоминания. Щупальца фар вырывают из мрака слагаемые окружающего нас мира.

И потом встает в памяти не вся долгая дорога с ее сменой пейзажей и событий, а внезапно озаренный электрическим лучом могучий ствол дерева, профиль человека во встречной машине, водопад, похожий на взрыв...

* * *

...Обезьяны неторопливо удаляются от мчащейся по дороге машины. Удаляются, презрительно оглядываясь, так, словно не желают посвящать людей в свои высокие дела — дела и обычаи потомков и родственников одного из главных богов Индии — Ханумана, бога-обезьяны.

...Еще одна стая обезьян разразилась визгливой тарабарщиной, и тут же подхватила эту тарабарщину стая попугайчиков.

Зеленый птичий вихрь срывается с дерева и оседает на городскую клумбу.

Даже в индийскую столицу вносят священные обезьяны и не священные попугаи дыхание непокорной природы, спорящей с продуманной симметрией планировки.

Я жила в Индии «без пристанища». Меняла города, привалы, маршруты.

Индийская столица, где был, так сказать, прописан корреспондентский пункт, была для меня, по существу, тоже привалом, а не местом постоянного жительства.

...Раннее утро в Нью-Дели. Улицы белоснежны: их заполняет масса велосипедистов, одетых в белое. Люди едут на работу. Ни трамваев, ни автобусов здесь нет.

Американская машина — низкая, изящно скользящая, как бы в ореоле лака и ярких восклицательных знаков новейшей рекламы — затормозила, огибая клумбу. Впереди машины оказалась группа велосипедистов да еще запряженная волами повозка.

В Старом Дели в такую кашу замешивается еще и трамвайчик, похожий на пишущую машинку, которую облепили сразу человек двадцать. Люди видны. Стрекотание слышно. А происходит какое-нибудь движение или нет, понять нельзя.

...С удивительным мастерством лавируя между велосипедистами, по улице Сундар Нагар промчался в белом тюрбане мотоциклист. За его спиной, удерживаясь как чайка на порыве ветра, прилепилась женщина в серебристом сари. Она устремлена вперед — стройная, легкая, с гибкими смуглыми руками, обхватившими плечи мотоциклиста...

Многие люди, маршруты и привалы подробно запомнились. А иные эпизоды и встречи — полуденные или полуночные, калейдоскопически перемешанные — остались в памяти, будто выхваченные из мглы лучами фар.

* * *

...Развалины древнего храма Любви в Дели. Продираемся к храму через самые настоящие джунгли — колючие, цепкие, хлещущие злыми ветками. Добрались все-таки до развалин, которые оказались на первый взгляд похожими на недостроенный амбар. По каменным ступеням, таким крутым, словно они были предназначены для длинноногих птиц, поднялись на обширную плоскую кровлю. Может быть, потому, что мы попали сюда звездной ночью, храм показался мне каменным изображением луны, укрепленным на ступенчатом основании: слабо-золотистая округлая плоскость с тенями, о которых неизвестно — что они такое?

Вокруг нас были зеленоватые, золотистые и голубоватые ночные огни Дели. Трудно было сказать, где кончаются огни Дели и начинаются звезды.

С нами был Константин Симонов, задержавшийся в Дели пролетом в Японию. Уговорили его читать стихи. Читал разные. Совсем давние, литинститутские, и новые.

На другой день я спросила у кого-то из иностранных журналистов: видел ли он замечательные развалины на пути к аэропорту «Палам»?

— Храм Любви? Туда же невозможно добраться! Одни колючки! — сказал журналист.

* * *

...Южная Индия. Недавно проехали деревню Десан, на берегу реки Перияр. За поворотом дороги увидела слона. У него были пятнистые выщербленные уши, небольшие клыки.

— Не слон, а слониха. Зовут ее Дамодарен, — сказал поводырь.

Я стала фотографировать Дамодарен. Она неторопливо повернулась ко мне спиной. Я зашла с другой стороны.

— С ней никогда не делали этого, — сказал поводырь, указывая на фотоаппарат. — Она еще девочка. Стесняется.

Я подошла к застенчивой слонихе поближе. «Девочка» Дамодарен махнула мощным хоботом, но, на мое счастье, под хобот попала не менее мощная пышная ветка и отвлекла ее внимание. Дамодарен наклонила строптивую ветку, а с нею и все дерево к дороге и стала хоботом сбивать сочную листву.

— Дамодарен вообще скромная, — почтительно глядя на слониху, сказал поводырь.

* * *

...Ночь. Прямо по середине дороги по направлению к нам движутся крупные огненные точки. Неистовый фосфорический блеск. Тигры? Львы? Леопарды? Дикие кошки?

— Коровы, — говорит Мадан.

Он вежливо, как при встрече с мимо идущей машиной, убавил слепящий свет фар. Потом остановил машину у обочины шоссе, чтобы дать стаду пройти.

Коровы — одна за другой — возникали перед нами, как на экране цветного кино. Белоснежные и ужасно костлявые. У всех рога окрашены в зеленый цвет, лишь у той, которая шла впереди, рога малиновые. Эта возглавлявшая стадо корова была такая же костлявая, как все остальные, с такими же раскосыми, фосфорически блестящими, как у всех остальных, глазами. Но костлявость ее и неистовый блеск глаз были заметнее, чем у других: она шла впереди, одиноко вела стадо. Выражение ее морды и раскосых глаз было ироническое: «До чего я дожила!».

* * *

...Обычно пальмы поражают своей балетной подтянутостью. Всегда кажется, что в них что-то от искусства. Здесь, в Южной Индии, они стоят в таких непринужденных позах, что даже не замечаешь их стройности. Причем стоят, что называется, по колено в воде. Еще не вошла в русло «закипевшая» во время недавних дождей и перелившаяся через край река. Вода — оранжевая. Кроны пальм — ярко-зеленые. На пригорке — хижины из высушенных пальмовых листьев. Человек вползает в такую хижину через небольшое отверстие, словно в печь. Печь из пальмовых листьев. Видимо, состоятельность владельца хижины определяется высотой входа. Есть здесь такие жилища, в которые человек входит, почти не нагибая головы. Все хижины — без окон. И все они похожи то ли на серые промокшие стога, то ли на отяжелевшие от ливня солдатские палатки, то ли... Ну да, эти хижины без окон больше всего похожи на... окна. Затянутые хмурой маскировкой слепые окна военных лет. Окна, за которыми таится голодная,терпеливая и цепкая жизнь!

Узкая дорога размыта. Машина едва-едва пробирается по ней... Возле колодца женщина с открытой грудью, в грязном сари, подоткнутом до пояса, чистит медный кувшин. Она начищает и начищает его, словно в этом деле — весь смысл ее жизни.

И кувшин уже так начищен, что его блеск режет глаза, кажется нестерпимым на фоне хмурых жилищ. Кажется, еще немного — и расплавится медный кувшин!

Женщина вылила воду из стоящего рядом ведра в кувшин и легким, изящным движением подняла кувшин на голову. Теперь она стоит прямо перед нами. Блистающее выпуклое медное солнце — на седых волосах. Девичья выпуклая бронзовая грудь. Темное лицо, иссеченное морщинами, с глубокими, глядящими в упор черными глазами. По фигуре эта женщина юная. По лицу, древнему и мудрому, она, может быть, современница индийского императора Ашоки! Мало ли какие встречи могут случаться в Индии, в стране, о которой говорят, что она живет одновременно и в прошлом, и в настоящем, и в будущем!

* * *

...Каждый, кто хоть раз вел машину ночью, знает, что свет фар можно переключать. Можно расстелить перед машиной прямоугольный коврик света и можно проложить бог весть куда длинный луч, дотянуться им до самой дальней мглы, внезапно осветить дальние дорожные тени, давние полузабытые встречи.

...Были весенние сумерки 1946 года. В Москве в большом номере гостиницы несколько человек подавленно молчали.

— Что случилось? — спросила я с порога.

— Еще неизвестно, точно ли это... — тихо сказал кто-то по-английски.

Я запомнила, что лондонская медсестра сидела прямо на ковре, устилавшем пол, журналист из «Комсомольской правды» стоял возле окна, а адвокат Джон Плэттс-Миллс — в ту пору член английского парламента от лейбористов — склонился над радиоприемником.

— В журналистских кругах США ходят упорные слухи о том, что американцы накапливают запасы атомных бомб, — сказал Джон Плэттс-Миллс.

Я запомнила пролетевший по лицам прямоугольник света от хлопнувшей двери, резкий взмах шторы, неистово-зеленый глазок радиоприемника. Так запоминаешь детали, выходя из кабины самолета на незнакомом аэродроме, переступая границу известного...

Среди наших гостей были разные люди: помимо адвоката и медсестры — докер, священник, машинистка.

Мы были молоды, и все мы — наши зарубежные друзья и советские журналисты — были влюблены друг в друга на всю жизнь. В этом нас убеждали окна, сбросившие маскировку, пышные кусты сирени напротив Большого театра и отличная погода... И вдруг — «упорные слухи» о накапливании бомб!

Мы заговорили вполголоса о том, что же будет со всеми нами, со всеми людьми на земле, если американцы действительно накапливают атомные бомбы? Кто знает, чем грозят систематические испытания бомб? Может быть, возникнут чудовищные пожары? Может быть, ядовитые фантастические ветры окутают землю?

А потом, наверно, потому, что небо за окнами пахло сиренью, дурные слухи стали казаться не такими уж страшными. И мы придумали тайну, своего рода заговор. Он заключался в том, что мы не дадим какой-то там заокеанской подлой штуковине испортить нам хорошее настроение. Нет, мы сами отравим существование этой чертовой бомбе — будем презирать ее, унижать, освистывать, преграждать ей дорогу, наступать на ее паршивый хвост — словом, жизни ей не дадим!

— Итак, война бомбе?

— Война бомбе!

И если мы когда-нибудь встретимся — так мы решили, — то подытожим наши победы!..

Интересно, где теперь адвокат Джон Плэттс-Миллс, преподаватель Гарри Ри и все те, кто были с ними тогда, в Москве? Осуществляют ли они наш «заговор»?.. А сама я — что делаю для большего взаимопонимания людей, то есть, иначе говоря, для мира?

Я могла бы ответить, что я посылаю в «Труд» статьи и очерки о жизни Индии!

Но писать о миролюбивом индийском народе, о том, что сделали агрессоры-колонизаторы с Индией, — это еще очень мало для того, чтобы чувствовать себя подлинно борющейся за мир. Писать об агрессивной политике США, о том, что именно Соединенные Штаты первые стали испытывать и первые применили атомную бомбу, — это тоже мало.

Я буду борцом за мир — в своей профессии журналиста-международника и в своей сфере поэзии, — когда перестану сознательно, а еще чаще бессознательно подбирать сначала, так сказать, соответствующую современной моде раму, а потом в эту раму врисовывать картину. Перестану корежить и подрезать картину, когда она не влезает в раму.

Почему, если на каком-нибудь конгрессе человек, по чистому недоразумению приехавший представлять Советский Союз, мямлит нудно и бестолково, не разругать его в газете хлестко и убедительно? Кто нам мешает писать так?! Абсолютно никто не мешает! Что мешает? Культ личности! Причем своей собственной: вдруг написанное не понравится кому-нибудь и что-нибудь случится с моей драгоценной персоной!

Журналисту надо откровенно говорить то, что он думает. И поэту.

Мы хотим мира.

Неужели не заставит наконец вздрогнуть легкомысленных и беспечных, не образумит безумцев трагедия Хиросимы и Нагасаки, статистика — страшные по своей обнаженной откровенности цифры ежесекундного разрастания на земле лейкемии, предостережения ученых, циничные заявления недобитых фашистов?!

Неужели вся торжествующая музыка земли — ликование Чайковского, широкое дыхание пальм, голоса классиков мировой литературы — не смогут заставить умолкнуть лицемерную игру в слова?!

— Мы живем в эпоху разоблачения самых сложных иллюзий и утверждения самых простых истин! — сказал мне один американец в Мадрасе.

Ну что ж, он прав. Многие действительные истины утверждены и утверждаются, многие иллюзии улетучились и улетучиваются на пути борьбы за мир и прогресс, пройденном миллионами людей после окончания второй мировой войны.

Среди исчезающих иллюзий есть давние, вошедшие, что называется, в плоть и кровь человечества.

Люди — смешные. В каждом из нас живет иллюзия безопасности. Затаенная убежденность, что пуля попадет в идущего рядом! Однако если уж рассуждать о затаенной вере в пули, разящие лишь шагающих рядом, то будет уместно только прошедшее время: в атомной войне нет пуль и нет иллюзии личной удачи, нет выигрыша неуязвимости по лотерейному билету. Атомная война способна ворваться в любое тихое, уединенное человеческое жилье, в любую хижину из пальмовых листьев, в любой земной уголок волшебной красоты и захлестнуть тебя смертельной петлей радиации, забиться человеку в глаза и в уши, встать пылающим куском поперек горла:

«Ты хотел атомной войны? Жри ее, давись ею!».

«Но я не хотел атомной войны!».

И вот она, еще одна разоблаченная иллюзия нашей эпохи: не хотеть войны, только не хотеть войны — сейчас мало!

Древний император Ашока был буддистом, приверженцем религии, утверждающей, что жизнь якобы слагается из четырех вечных фундаментальных «благородных истин» — истины боли, истины причины боли, истины прекращения боли и истины пути, ведущего к прекращению боли.

Уже в те времена император Ашока сумел воплотить туманные «истины» буддизма в достаточно конкретный приказ об отказе от войн, являющийся первым из известных до сих пор памятников антивоенной литературы.

...Фигура женщины с девической грудью, с изрезанным морщинами лицом и начищенным до солнечного блеска кувшином на голове свидетельствует не только о наличии истины житейских бед, но и о существовании истины красоты.

...Неужели человек, умеющий превращать медь в сияющее солнце, превратит землю в атомный гриб?!

ЧУДЕСА АДЖАНТЫ И ЭЛЛОРЫ.

...Лицо гигантского гранитного изваяния вдруг изменилось: исчезла усмешка, уже готовая было появиться на губах, спокойные брови нахмурились.

— Разве это не чудо! Объяснить его вам? Хорошо. Но подождите немного. Вы увидите еще много чудес, — тихо произнес индиец на языке хинди.

В глубокой каменной тишине слова прозвучали как выкрик и вызвали странное эхо, похожее то ли на приглушенный хохот, то ли на шумные вздохи. Казалось, что на слова о чуде откликалась скрытая в недрах гранитных скал давняя жизнь. Откликалась и призывала взглянуть на нее поближе, убедиться, что древнее искусство обладает своими не превзойденными до сих пор вершинами. И казалось символичным, что на пути сюда, так сказать в глубь веков, мы долго взбирались вверх по крутым ступеням, выдолбленным в отвесной скале.

Был очень жаркий день. Как часто, рассказывая об Индии, говоришь: «Было очень жарко» или «Была гроза, лил ливень...».

Что значит «очень жарко» в этом районе Центральной Индии, удаленном от омывающего страну океана?

Все оранжево-бурое вокруг: и русло речки, исчезающей в это время года, и лесистый склон горы, похожий на фоне желтовато-серого безоблачного неба на отлично высушенный гербарий. Воздух — оранжевый, весомый, обжигающий, как расплавленная бронза. Кокосовые орехи, сложенные под навесом в крохотной закусочной, которая примостилась у подножия скалы, — зеленые солнца: горячи так, что не дотронешься! Раскаленные камни обжигают ноги сквозь плотные подошвы местных сандалет.

На пути сюда, под древние своды скал, босой индиец-гид говорил по-английски. Здесь же, видимо, английский язык был неуместен. Мы находились во II веке до начала нашей эры, когда в Индии уже существовала почти трех-тысячелетняя цивилизация, уже выросли превосходно спланированные и снабженные водопроводной сетью города, порты и верфи, уже научились индийцы изготовлять кирпич и парфюмерию, ковры и мебель...

Индия тогда еще не была захвачена завоевателями, оставившими впоследствии босым, голодным и раздетым ее многомиллионный народ. На территорию Индии еще не проникла рожденная в Лондоне и быстро обросшая английскими штыками торговая Ост-Индская компания. А в лесах Великобритании тогда различные первобытные племена еще, говоря попросту, только что спрыгнули с деревьев.

Кстати, в XVIII веке, в годы хозяйничанья на территории Индии воинственной Ост-Индской компании, член английского парламента заявил:

«Поля больше не обрабатываются. Огромные площади уже поросли кустарником. Земледельцев Индии грабят, ремесленников притесняют. Голод без конца повторяется, население вымирает».

...Аджанта — 29 храмов и монастырей — вырубалась в сплошных гранитных скалах в течение девяти столетий, начиная со II века до нашей эры. Огромные пещеры украшены скульптурами и живописью. В гранитных, идеально выровненных плитах пола каждой пещеры видны углубления — палитры древних живописцев.

В годы захвата Индии различными завоевателями, включая самых настойчивых ее колонизаторов — англичан, пещеры были завалены. Их обнаружили случайно. Однажды в жаркий июньский день охотник увидел вдали, на желтом фоне скалы, темный овал, похожий на вход в пещеру, и стал рассказывать об этом. Потом начались раскопки. И вот в недрах гор зазвучало живое эхо давних веков.

Индиец-гид, показывающий мне чудеса, созданные великим, вдохновенным трудом его далеких предков, говорит что-то о буддийских монахах. Можно представить себе, что древние проповедники буддизма — борьбы против «мирских соблазнов», проповедники сурового, аскетического образа жизни — оставляли свои семьи, блуждали по стране и вынуждены были искать крова в те месяцы, когда в Индии льют тропические дожди. Пещеры стали превращаться в укрытия, а потом — в монастырские гостиницы и монастыри.

Можно представить так историю Аджанты. И все же не верится, что отрешенные от жизни монахи — творцы изумительной, проникнутой всеми радостями и горестями живописи и скульптуры.

Впрочем, гид, кажется, и сам не очень-то верит в такое происхождение Аджанты. Мы входим в пещеру № 16 (они все пронумерованы сейчас, как ценнейшие реликвии). Индиец говорит, указывая на колонны — человеческие фигуры, поддерживающие каменные своды:

— Посмотрите, вот человек один держит на плечах этот груз. Он не улыбается. Ему трудно. А вот здесь мужчина и женщина. Какие они веселые!

Любящая пара высечена из розового гранита. Тела мужчины и женщины слиты. И на лицах обоих — полуулыбки, как начало зари. Вспоминаешь великого французского скульптора Родена, жившего и творившего спустя много столетий после появления на индийской земле замечательных произведений Аджанты. Одно из двух: либо древние скульпторы Индии не были монахами, либо древние индийские монахи ценили не только духовную любовь!

А вот два буйвола, затеявшие драку. И снова думаешь: либо не монах создавал эту скульптуру, либо у монаха была душа тореадора!

Нет, не верится, что художники были отшельниками. В их произведениях — многообразие жизни, свойственное народному творчеству, радость и горе, печаль и задор, а порой веселое озорство, очень далекое от строгой и смиренной святости.

Само по себе мастерство древних художников и скульпторов поразительно: липа святых и царей обращаются к вам, «следят» за вами, где бы вы ни находились в зале-пещере. Этот эффект живописи — глаза как бы живые, движущиеся — занимает немалое место в различных справочниках и в объяснениях гидов европейских музеев. Но вот, оказывается, художники Азии, жившие до начала нашей эры, отлично владели знаменитым эффектом!

Легко, как бы играя своим мастерством, художники, имена которых исчезли из памяти людей, оставили вечные, изящные, жизнерадостные произведения.

В одной из пещер на потолке изображен громадный обруч и в нем — гуси. Каждый гусь — особенный, у каждого — своя поза. И кажется, что все эти гуси, поворачивая шеи, следят за вами, куда бы вы ни шагнули здесь. А в другой пещере — Будда в тысяче поз: на одной стене пятьсот его изображений и на противоположной стене — пятьсот. И чувствуется хлесткое, веселое озорство художников, рисовавших, видимо, с одинаковым увлечением и гусей и святых.

На расстоянии примерно двухсот километров от Аджанты находится Эллора — другой замечательный памятник древнеиндийского искусства. Здесь также вырубленные в скале пещеры, но помимо них здесь гигантский дворец, высеченный из гранитной скалы.

Входишь под свод пещеры № 10 и вдруг — ах! — да, именно это «ах» вырывается, наверное, у каждого, кто вступает сюда. Три-четыре шага под низким сводом — и скалы как бы расступаются, и вы оказываетесь на территории сказочного царства, некоей каменной династии, в фантастическом мире гранита, ставшего художественными образами.

Восемьдесят метров длины, пятьдесят ширины, сорок высоты — таков этот храм или, скорее, дворец. Здесь — башни, галереи, мостики, гигантские слоны, подпирающие площадки, большие статуи и маленькие, похожие на карликов гранитные изображения. Вот бог Шива танцует. А вот злой демон пытается опрокинуть скалу, на которой сидят Шива и его жена Парвати. На лице богини — обыкновенная земная тревога, а бог усмехается, как сильный мужчина, знающий, что скала устоит.

Двести километров от Эллоры до Аджанты, но я снова вернулась к первому увиденному мной чуду — к статуе Будды. И снова гид, отступая в противоположные углы пещеры, направлял свет электрического фонаря на высеченное из гранита лицо. От перемещения света и тени выражение лица как бы менялось. Древние скульпторы умели использовать эффекты освещения — пусть не электрического, а просто пламя горящих факелов.

Гид подсвечивает статую Будды из трех положений: стоя прямо перед ней, заходя справа и слева. Несколько шагов вправо — и спокойные губы Будды надломлены иронической усмешкой. Даже не только ироническая эта усмешка — она горькая. Несколько шагов влево — и линия подбородка и щек стала жесткой. Глаза опущены устало, но они вот-вот взглянут на тебя с иронией...

Рабиндранат Тагор незадолго до своей смерти написал:

«Ну какую Индию оставят они после себя, какую вопиющую нищету? Когда поток веков господства Англии наконец высохнет, сколько грязи и тины останется в его русле?».

Великий писатель, поэт и художник Индии, впрочем, понимал, что не только грязь и тина останется — останется искусство, которое даже колонизаторы не сумели уничтожить, искусство древней страны — страны великого прошлого и великого будущего.

НОВЫЕ БОГИ ИНДИИ.

Непогода заставила меня переночевать в городке Шив Пури.

Тяжелые, как чугунные колонны, деревья гнулись под стремительным песчаным смерчем, уже знакомым мне по Дели.

Снова бушевала сухая неистовая гроза. А на рассвете Шив Пури оказался прохладным, тихим, вымытым. И первым звуком, нарушившим тихую глубокую тишину, был шорох веника — так, словно кто-то спокойно и аккуратно выметал из города обломки грозы. Потом раздался неровный медленный стук колес — это запряженные волами крестьянские телеги потянулись в поле, напоминая о том, что Индия до сих пор все еще в основном аграрная страна. Потом зазвучала песня — громкая и заунывно-протяжная, словно человек с раннего утра просил у кого-то помощи и поддержки. Название городка — Шив Пури — означает в переводе «местожительство бога Шивы». Гостиница, в которой я переночевала, помещается во дворе храма, а позади нее — фабрика горчичного масла. Храм, открывающийся взору с узкой каменной веранды, которая опоясывает отель, — совсем простенький. Два рыжих глиняных кувшина укреплены на четырехногом железном стояке. Под ними, на широком камне, лежат ароматно дымящиеся влажные цветы; в них, оказывается, «зарыта» сандаловая свечка. В двух шагах от этого цветочно-глиняно-железного «алтаря» висит небольшой медный колокол, укрепленный на узкой железной балке. Вот и весь «храм». Подошел к «алтарю» полуобнаженный индиец, благоговейно взглянул на глиняные кувшины, поклонился им, сложив руки на груди... Так яркое воображение обездоленного, обокраденного колониализмом народа, воображение, жаждущее пищи — мечты, способно превращать глину в божество.

Когда индиец вышел из храма, я заговорила с ним и узнала, что зовут его Лату, он — рабочий фабрики горчичного масла, которая принадлежит молодому предпринимателю Баджрангдасу Гоялу. Мы зашли на фабрику.

Все предприятие умещалось в большом закопченном сарае, где стояли два двигателя, три маслобойные установки, два котла. Гоял объяснил, что его фабрика выпускает в месяц 41 тысячу фунтов масла и 60 тысяч фунтов горчичных лепешек, что дает владельцу 5 тысяч рупий чистой прибыли.

— Раньше в этом районе была английская фабрика. Но, оказывается, индийцы сами умеют делать горчичное масло! — сказал Баджрангдас Гоял. И видимо, для того, чтобы подчеркнуть шутливо-иронический характер своего замечания, он добавил: — В ближайшем будущем индийцы докажут, что они умеют делать многое!

— Что сейчас самое главное для Индии?

— Делать все своими руками!

И наивно было бы ожидать от молодого фабриканта более четкой формулировки. Общеизвестно, что колонизаторы в течение двух веков упорно препятствовали развитию индийской промышленности, особенно тяжелой.

Джавахарлал Неру писал в своей книге «Открытие Индии»:

«Это был классический образец современной колониальной экономики — Индия превратилась в аграрную колонию индустриальной Англии, поставлявшую сырье и обеспечивавшую рынок сбыта для английских промышленных товаров».

Статистические данные свидетельствуют о том, что зарубежные монополии продолжают вести отчаянную борьбу за сохранение своих позиций в индийской экономике. Сплошь и рядом те или другие нужные стране машины лишь монтируются, собираются в Индии, а части, детали завозятся из-за рубежа иностранными монополиями. В словах «делать все своими руками», горячо произнесенных Баджрангдасом Гоялом, заключалось пусть не отчетливое, по уже существующее у него понимание необходимости создания самостоятельной национальной экономики для осуществления подлинной независимости Индии. Попозже, по приглашению рабочих Лату и Джоши, я побывала в так называемом клубе Разума, организованном в Шив Пури неким Раджендранатхом Джингрой.

«Клуб» размещался под открытым небом, на пустыре, устланном потертыми циновками.

— В Индии до сих пор многие рабочие не умеют ни читать, ни писать. Но очень мало таких рабочих, которые не умеют мыслить. Здесь, в нашем клубе, мы собираемся каждое воскресенье в восемь часов вечера и размышляем о том, например, существуют ли боги, как добился Советский Союз возможности посылать людей в космос, как сохранить мир на земле, в чем смысл и значение жизни.

Так же, как многие мои индийские друзья, Раджендранатх Джингра рассказывал мне монотонно-ритмично о том, что в Индии когда-то существовали тысячи богов и что большинство из них до сих пор почитаются.

Существовали и существуют боги удачи, наживы, войны, любви. А сейчас становятся все сильней боги — труда, мира, дружбы...

Беседуя с Раджендранатхом Джингрой, невозможно было не почувствовать — сколько дела в Индии этим новым «богам»!

Видимо, им нужно было бы прежде всего освободить сознание индийского народа от тех идеологических наслоений, которые в течение столетий вносились колонизаторами в древнюю философию Индии, искажая эту философию, корежа ее, превращая ее в силу, парализующую народные стремления, народные действия.

Вот более или менее точно записанные мною высказывания Раджендранатха Джингры:

— Добро и зло, по существу, одно и то же, ибо то и другое — проявление высшей силы... Если она проявляется в чьем-то злом поступке, она в этот момент не отсутствует в другом, добром поступке... Представьте себе, что земля наша — огромная чаша, наполненная молоком, которое подогревается и закипает. Пенка на поверхности может нравиться или не нравиться, ее можно считать злом или добром, но одно бесспорно: она — часть молока! Если вы снимете ее, она все равно появится при дальнейшем нагревании!

— При помощи такой «философии» колонизаторы поснимали немало пенки здесь! — вырвалось у меня.

Видимо не слыша, Раджендранатх Джингра басовито, ритмично жужжал:

— Что же касается значения жизни, то так же, как значение природы расцветать, смысл жизни страны — полное раскрытие, использование ее возможностей!.. Что же касается колониализма, — тем же тоном продолжал Раджендранатх Джингра, — то благодаря его злодеяниям яснее видно добро вашей страны!

— Важно то, что ООН обязана выполнять принятую ею Декларацию независимости! — сказала я, пытаясь вытащить своего собеседника из опутывающей его паутины неясных формулировок.

— Декларацию независимости невозможно было бы принять, если бы ваша страна не боролась против угнетения! — сказал Раджендранатх, выбираясь из паутины.

— Конечно! — с гордостью согласилась я.

— Ее также невозможно было бы принять, если бы вообще не существовало угнетения! — закончил Раджендранатх Джингра, снова проваливаясь в свою паутину.

Да! Новым «богам» еще немало дела в Индии!..

Я глядела на скромную обстановку хижины, где я находилась, — жилище организатора клуба Разума. Стол, скамейки, книги, деревянные рожки вешалок... Наверно, участники клуба иногда собирались и здесь...

Сейчас на двух рожках висели гирлянды цветов, облепленные осами. Индийские осы — крупные, с длинными желтыми ногами, которые болтаются в воздухе, как нитки, когда оса летит.

Не только гирлянды цветов, но и пустые деревянные рожки были облеплены осами.

— Они не понимают! — сказал господин Раджендранатх. — Им все равно!.. В Индии ни птицы, ни летучие мыши, ни насекомые не умеют отличить веревку или деревянный рожок от ветки или стебля. Им все равно — джунгли это или человеческое жилье!

Разные люди — молодой индийский фабрикант и организатор клуба Разума! Но если вдуматься в их слова, услышишь у обоих одно: упрямо выбивающееся из-под мусорных наслоений стремление к независимости, мечту о подлинной независимости своей страны!

В сумерки в клубе Разума собрались его постоянные посетители — в чистых праздничных одеяниях.

Клуб был окружен ароматом цветов — они были в густых черных волосах женщин, цветочные гирлянды лежали на скамьях. И на меня, гостью, по обычаю надели несколько цветочных гирлянд.

Что-то сказочное было в оранжевых сумерках, в аромате цветов, в легких пестрых сари. Оранжевые сумерки подсказывали сравнения, связывали прошлое с настоящим и будущим.

Неистовая гроза, бушевавшая накануне, казалась мне похожей на бой за свободу, а рассвет — он был зарей нового, введением в большой и горячий день.

Я закончила корреспонденцию в «Труд» на рассвете и тут же отправилась дальше по своему обычному вольному маршруту узнавания страны.

САМОЕ ГЛАВНОЕ В МАДРАСЕ.

— Мадрас — очень скрытный город! — говорил господин Мурти, заведующий местным отделением индийской информационной службы. Мне нравилось, как он помогал мне знакомиться с его родным городом: давал совет не только куда поехать или пойти, но и в какое время дня. Так, например, знаменитый пляж Марин Бич обязательно нужно было посмотреть рано утром и поздно вечером, а кроме того, хорошо бы и в полдень.

На заре Марин Бич — гигантская геометрическая задача: на золотую прямую песчаного берега опирается синяя окружность горизонта, над которой поднимается сияющий сегмент солнца. На берегу молча стоят молящиеся. В Индии — особенно на юге страны — люди умеют молиться морю и солнцу, пальме, цветам жасмина или лотоса. Неподвижные фигурки в белых одеяниях на золотом берегу, сосредоточенно взирающие на восход солнца, кажутся учениками, озадаченными трудностью геометрического учебника Вселенной.

— Вот видите, какой скрытный Мадрас! Вы могли бы не догадаться побывать на Марин Бич утром и не увидели бы самого главного: как мы любим солнце и море! Но теперь самое главное для вас — посмотреть Марин Бич днем и вечером! — говорил господин Мурти.

Я уже заметила, что, как только я увижу какую-либо «самую главную», «самую важную» достопримечательность Мадраса, у господина Мурти оказывается припасенной для меня другая, не менее главная и важная.

Марин Бич в полдень — раскаленная палитра художника. Краски расплавлены. Кажется, что сливается синее и золотое, зеленое и алое. Сквозь насыщенный влагой и розоватый от накала зной, как сквозь гигантскую промокашку, проступает Прошлое: серые очертания Георгиевского форта с его громадным каменным изваянием — английский корабль, выходящий в море (Георгиевский форт был когда-то первым опорным пунктом англичан в Индии). И облик будущего вырисовывается в густом зное: отвесные полуденные лучи солнца прямо указывают на знаменитую скульптуру известного индийского ваятеля Роя Чоудри «Победа труда», установленную на берегу Бенгальского залива. Скульптор изобразил рабочих, поглощенных простой, но тяжелой задачей — сдвинуть с места гигантскую глыбу земли... Лица людей искажены от непомерного усилия, мускулы напряжены. Но в запечатленном скульптором движении рабочих чувствуется размах, порыв, победа над косностью.

Вечером Марин Бич — народный праздник. Кажется, что весь город пришел сюда отдохнуть от дневного зноя. Моря не видно: оно лишь угадывается по свежему, острому запаху. Вместо иллюминации на берегу вспыхивают то и дело крохотные факелы торговцев. Так в какой-то степени нарушается постановление правительства штата Мадрас, не разрешающее застраивать Марин Бич ни жилыми домами, ни лавками и магазинами, чтобы не портить красоту берега. Исключение сделано лишь для строгих, спокойных зданий правительственных учреждений.

Впрочем, то, что происходит возле крохотных факелов на Марин Бич, совсем не похоже на торговый ералаш и азарт, который можно наблюдать в любом уголке Индии, в том числе на Маунт Род — главной улице Мадраса.

Нет, вечером на Марин Бич торговцы не горланят, не навязывают вам своих товаров. Зачем навязывать? Неужели вы сможете равнодушно пройти мимо этих диковинных сокровищ? Мимо этих фантастически-причудливых ракушек, которые жители городских предместий умудрились выхватить прямо из белой пасти прибоя?! Неужели вы не остолбенеете от восторга перед горками разноцветных камушков, перед клешнями крабов и раскрашенными усиками редких моллюсков! А статуэтки! Кто может пройти мимо изысканно разрисованных всеми цветами радуги статуэток из мелких и крупных ракушек? Они хрупкие? Да, конечно! Между прочим, мрамор тоже не очень-то прочный материал! А какая здесь изобретательность: две ракушки, склеенные вместе — голова; еще одна ракушка — головной убор; несколько пестрых мелких ракушек, нанизанных на нитку, — гирлянда из роз и жасмина, наброшенная по индийскому обычаю на шею именитого гостя. Итак, зачем навязывать покупателям эти роскошные товары? Почему не подождать совершенно невозмутимо того момента — он, конечно, должен наступить в конце концов, — когда потрясенный покупатель начнет умолять продать ему за любую цену этого слепленного из ракушек слона или человека?

Продавцы перебрасываются между собой короткими фразами на местном наречии, в котором очень много «р» и мало гласных. Здесь оно напоминает рокот прибоя, подступающего к берегу...

— А если бы вы побывали на Марин Бич только утром, вы не увидели бы самого главного: как талантливы простые индийские труженики — рыбаки и крестьяне из окрестных деревень. Ведь это они приносят свои изделия сюда. А теперь самое главное для вас — посмотреть... — говорил господин Мурти.

Дней до отъезда из города у меня оставалось все меньше и меньше, а «самых главных» достопримечательностей Мадраса становилось все больше и больше. Я полюбила город и, как это бывает, когда полюбишь всерьез — человека или город, все равно, — уже без подсказок господина Мурти зачисляла в «самое главное» черточки, мелочи, пустяки, иной раз забавные, иной раз самые обыденные. Признаюсь, что даже национальное лакомство Южной Индии — желтый, густой и ароматный «бадам кхир» — растолченный миндаль, смешанный с сахаром и заваренный на молоке, — стало казаться мне одной из самых главных достопримечательностей Мадраса.

Почти накануне моего отъезда господин Мурти сказал:

— Сегодня я свободен и отвезу вас на своей машине посмотреть «Центр индустрии».

— Самое главное в Мадрасе?

— Да, пожалуй, самое главное.

Оказалось, что «Центр индустрии» — это одноэтажные строения, внешне напоминающие подмосковные туристские базы. Только окружены эти золотистые дома и домики не соснами, елями и березами, а пальмами и густыми кустами, щедро усыпанными громадными малиновыми, желтыми, белыми и синими цветами.

Представитель администрации «Центра», господин Чети, пригласил нас в один из домиков, и я поняла, что попала на маленький, неплохо оборудованный стекольный завод. В одном из его крохотных цехов перед верстаком сидел двадцатилетний стеклодув, лучший здешний мастер Парамасиван. Рядом с ним стоял пожилой индиец — ученик молодого, как мне объяснили. На широком верстаке была подвижно закреплена маленькая газовая горелка и лежала груда стеклянных трубок, странно напоминающих здесь, в жаркой Южной Индии, солидные голубые зимние сосульки.

Парамасиван берет стеклянные трубки, небольшими щипцами подвигает ближе к себе горелку, и «сосульки» постепенно превращаются в... статуэтку из ракушек, очень похожую на те, которые я видела на Марин Бич.

— Рыбак склеивает ракушки, нанизывает их на нитку, а мы берем эту модель и превращаем случайную удачу талантливого бедняка в народное ремесло! — сказал мне господин Мурти.

В соседних домах мы увидели сделанные из стекла и фарфора тележки, запряженные быками, пальмы и баньяны, фигурки заклинателей змей и слонов. Господин Мурти напомнил мне, что Индия всегда славилась своими изделиями из слоновой кости, сандалового дерева, верблюжьей кости и рогов буйвола и что правительство Индии сейчас стремится развить талант народа, его древнее высокое мастерство, расширить масштабы народных художественных ремесел; используются не только испытанные материалы, но также стекло и фарфор.

— Обратите внимание, как светло в цехах и какая чистота! — с гордостью сказал представитель администрации господин Чети и предложил нам посмотреть жилые дома рабочих. Вот тогда-то мы и увидели женщину, которую я с тех пор мысленно называю Лакшми, хотя в действительности ее зовут Шанбхагам.

Женщина эта, похожая на статуэтку, вырезанную из сучка эбенового дерева, стояла на пороге крошечного коттеджа, окруженная тремя девочками, такими худенькими и миниатюрными, что угадать их возраст было трудно.

— Грейс Камалан — десять лет, Вайолет Мери — восемь, а Роуз Мари — три года, — прошептала мать. Девочки на все наши нелепые вопросы, которые задаются взрослыми в подобных случаях: «Ну, скажи, как тебя зовут? Ну, скажи, сколько тебе лет?» — вообще молчали.

— Они совсем недавно переехали в этот коттедж! — объяснил застенчивость матери и детей господин Мурти.

Глава семейства, Ратнам, всего четыре месяца назад стал работать в «Центре индустрии». До этого он с женой и детьми жил в деревне, в хижине, состоящей из четырех бамбуковых опорок и пальмового навеса.

— Самое главное — дом госпожи Шанбхагам Ратнам! — подсказал господин Мурти.

Домик семьи Ратнам свидетельствовал прежде всего о том, что обитатели его не привыкли к такому жилью. Комнатка в шесть квадратных метров, видимо, казалась слишком просторной им, привыкшим умещаться под пальмовым навесом. Все несложное имущество семьи — несколько циновок, матерчатая сумка, из которой высовывалась книжка и узелок с какой-то тканью — было аккуратно сложено в одном углу, так что остальная часть комнатушки оставалась совершенно пустой.

— Наша комната! — сказала женщина. Оказалось, что у нее был звонкий и уверенный голос.

— Ванная! — произнесла хозяйка дома, проскользнув мимо нас в еще более крошечное помещение, где из стены торчал водопроводный кран, а под ним стояла большая лохань.

— Кухня! — торжественно сказала хозяйка дома. Здесь в глаза мне прежде всего бросились два начищенных до блеска медных кувшина и медное блюдо, похожее на утреннее солнце на Марин Бич.

К домику прилегали узенькие грядки огородика, на которых выращивались земляные орехи и похожее на горох съедобное растение — далл.

Потом мы вернулись в первую комнату, и госпожа Ратнам сказала:

— Теперь вы видели наш дом и наше хозяйство!

Совершенно отчетливо в голосе хозяйки дома звучала такая же гордость, как и в словах представителя администрации, господина Чети, когда он предлагал нам обратить внимание на то, как светло и безупречно чисто в цехах «Центра».

Госпожа Ратнам выжидательно смотрела на нас. Наверно, она впервые принимала гостей издалека, принимала в самом настоящем доме, где был даже водопроводный кран! Госпожа Ратнам ожидала оценки. Большеглазые Грейс, Вайолет и Роуз дружелюбно разглядывали меня. На их смуглых ручонках болтались металлические браслетки, на крылышках их ноздрей блестели аккуратно наклеенные крохотные металлические звездочки.

— Госпожа Ратнам любит, чтобы все было аккуратно и красиво! — похвалила я. Кажется, моя оценка удовлетворила хозяйку дома. Она кинула какую-то быструю фразу господину Мурти, и тот перевел мне, что, поскольку я так хорошо разбираюсь в красоте, мне будет показана, правда, еще не законченная, но все-таки самая красивая вещь в этом доме. И госпожа Ратнам достала из матерчатой сумки и развернула передо мной простой кусок мешковины с вышитым по нему узором. Я взглянула и ахнула.

Откуда могло появиться в таком скромном жилище это смелое и тонкое сочетание красок? Этот цветовой простор, с восходами и закатами, густыми нахмуренными бровями грозовых туч, с пальмами, похожими на фантастических птиц?!

Я смотрела на вышивку и почти не слушала объяснений господина Мурти, что не так важен этот вышитый коврик сам по себе, что иной раз коврики считаются мещанством, а здесь совсем не в этом дело, здесь важно опять-таки развитие народных талантов, к которому стремится индийское правительство.

— Видите ли, это, конечно, не гигант — Бхилаи, который мы построили с дружеской помощью вашей страны. Здесь мы хотели создать и, как нам кажется, создали еще, правда, маленький, но образцовый городок промышленности, где есть столовая для рабочих, санитарные пункты и многое другое и где женщина может стать действительно Лакшми, то есть богиней богатства домашнего очага! — сказал господин Мурти.

— Пожалуй, лучше сказать — богиней красоты домашнего очага! — искренне воскликнула я.

Представитель администрации, господин Чети, привыкший подходить ко всему с производственной точки зрения, обстоятельно объяснил мне, что такие коврики вышивают, наверно, все жены двух тысяч рабочих «Центра индустрии»:

— Рабочий получает здесь не меньше трех-четырех рупий в день. Ярд простой мешковины стоит пятьдесят пайсов, а, как вы знаете, в рупии — сто пайсов. Два ярда шесть футов мешковины нужно на коврик да ниток на двенадцать-тринадцать рупий... Себестоимость коврика не более двадцати рупий! А на самом деле эта красота стоит несравненно больше! — заметил господин Мурти.

...Лакшми умела создавать красоту. В ней жила красота ее великого народа, красота, которую не смогло уничтожить многолетнее господство колониализма. И это было самое главное, о чем мне напомнил Мадрас.

МАГАРАДЖА И ЮРИИ ГАГАРИН.

Пять часов ехали от Шив Пури к Индору почти по раскаленной сковороде. Выжженная солнцем земля и редкие окаймляющие дорогу деревья. Не доезжая до Индора, увидели слева от дороги красивый парк и узнали, что это поместье магараджи, имя которого — Кришна Рао.

Охранник в защитного цвета форме и в беретке немедленно вскинул ружье, лишь только машина остановилась у главного входа.

После длительных объяснений некто, видимо более солидный по званию, чем охранник, предложил написать господину магарадже письмо.

Я написала, что хотела бы побеседовать с его высочеством магараджей и выпить стакан воды.

Мою записку отнесли куда-то и взамен принесли на подносе четыре стакана — два просто с водой, два с лимонадом, — а также устное разрешение пойти принять душ. Все это было передано сдержанно, безукоризненно вежливо.

Потом меня провели в небольшую полутемную комнату, чем-то похожую на монастырскую келью, может быть тем, что дверь из нее выходила на сводчатую, как бы состоявшую из длинного ряда ниш веранду. За верандой хлестал дождь, внезапно поливший. Своды веранды и шуршание дождя, напоминавшие шелест сотен ряс, — все это невольно ассоциировалось с церковью, с монастырем.

В просвет веранды, в потоках воды, были видны гуси, яростно щиплющие траву и не обращающие внимания на непогоду. Посредине двора — неработающий фонтан и подальше за фонтаном — высокая каменная стена, которая отделяла этот внутренний дворик от большого парка, уже виденного нами раньше. Возле каменной стены стояла большая клетка с кроликами.

Дождь лил долго, и магараджа долго не появлялся. Потом он пришел: в белой легкой рубашке, в светлых брюках, похожий на конторщика. Беседу с ним я не успела тогда записать...

* * *

...Очень часто я, как, наверно, многие другие люди, пыталась представить себе — как случится, где я буду, с кем буду разговаривать, что буду делать в ту минуту, когда узнаю, что гражданин СССР полетел в космос. То, что первый путешественник в космос будет гражданином Советского Союза, представлялось мне совершенно бесспорным, так же, как, наверно, всему миру... И вот сегодня это произошло.

Мы переночевали в городе Дулия, в Доме для приезжих, где было сравнительно чисто, но, кроме чистоты, не было буквально ничего.

Да и сказать «переночевали» — значит выразиться очень условно. Спать было невозможно, даже в состоянии той смертельной усталости, в какой мы доехали до Дулии.

Всю ночь дом скрежетал и громыхал, как телега на разбитой булыжной дороге: хлопали от ветра плохо закрепленные ставни, грохотали расставляемые для кого-то раскладные лежаки, взвизгивали двери, которые шарахало сквозняком.

Утром, когда мы садились в машину, чтобы ехать дальше, застенчивый старик индиец пробормотал что-то и протянул мне газету.

Шофер Мадан уныло перевел (он всегда говорит умирающим голосом, пока не выпьет чаю):

— Этот парень предлагает вам газету, потому что там что-то важное.

Я взяла «Таймс оф Индия», и сразу бросилось в глаза: «Мэн спэйс флайт бай Рашиа рипортед» («Россия сообщает о полете человека в космос»).

У каждого из нас, наверно, в течение жизни вырабатываются, так сказать, автоматические проявления радости — точно так же, как, допустим, шофер автоматически включает третью скорость, как только машина нормально «легла на курс». Словом, у меня автоматически «включилась третья скорость»: я затанцевала и закричала что-то, еще не сообразив, что именно.

Принимая во внимание, что я как будто еще ни разу не плясала вокруг машины, Мадан мог бы заметить: «Ит из май ферст чанс», но он выбрал другую фразу.

— Эз ю лайк! — сказал Мадан по-прежнему уныло.

— Что там «Эз ю лайк»! Ди мэн ин спэйс! Наша страна сент хим! — закричала я по-русски и по-английски.

И тут впервые за все время совместной работы в корреспондентском пункте «Труда» я услышала от моего молчаливого шофера удивительную фразу, своего рода комплимент, оценку, относившуюся не ко мне лично, а ко всем нам, советским людям.

— Я уже давно знал, что ваша страна пошлет человека в космос, — сказал Мадан по-английски, необыкновенно для него длинно.

— Почему?

— Потому что ваша страна может сделать все, что захочет!.. У вас — новые боги!..

Сообщение в газетах сразу отодвинуло назад все только что казавшееся таким интересным и важным — чудеса Аджанты и Эллоры, а не только магараджу!

Сообщение это было самым большим чудом и в то же время самой реальной реальностью! Оно сразу заставило так ужасно заскучать по Москве, так остро почувствовать, что Москва — подлинная столица нашей планеты!

Девчонки мои, наверно, сейчас пристают к моему мужу Александру Лацису, чтобы он рассказал подробности полета, поскольку всегда считалось и считается, что он «все знает». И мой муж важно сообщает, как всегда, очень интересные вещи, но, как всегда, те самые, которые любой из нас мог сам разыскать в газетах!

...Однако надо записать, о чем я беседовала накануне с магараджей.

В том настроении, в котором я ожидала тогда во дворце встречи с потомком древних династий, — в настроении экскурсанта, отправившегося в прошлое Индии, мне вообще не стоило встречаться с магараджей: я должна была разочароваться и разочаровалась.

«Его высочество» показался мне похожим на конторщика! Правда, на исключительно вежливого, начитанного, толкового, но все же конторщика! Без тени какой бы то ни было романтики!

У «его высочества» были зоркие, проницательные, оценивающие и осматривающие посетителя глаза делового человека. Не крупного дельца, могущего позволить себе чуть-чуть небрежный юмор и понимание юмора, могущего позволить себе «роскошь» инициативы в разговоре — нет! У моего собеседника глаза были зоркие и в то же время готовые к предупредительности. Так и казалось, что он сейчас произнесет в ответ на какое-нибудь мое замечание: «Ес, плиз» — фразу, такую характерную для продавцов солидных индийских магазинов.

Магараджа явно выглядел конторщиком, который хотел бы стать крупным бизнесменом, не служить в магазине, а быть владельцем магазина!

Однако несмотря на полное отсутствие экзотики в облике «его высочества», магараджа Кришна Рао мне... понравился! Это был умный человек со здравым подходом к вещам.

Мы разговаривали в небольшой комнате, сплошь увешанной портретами «всех прежних правителей Диваса», как сообщил мне магараджа. Портретами и головами убитых тигров. И если бы чудом во время нашей беседы воскресли те и другие — прежние правители штата и тигры, — между ними было бы гораздо меньше разницы, чем между похожим на скромного бизнесмена потомком магараджей и его предками.

Магараджа говорил — правда, не умея найти точные политические термины и формулировки, — о насущной необходимости для Индии добиться полной экономической независимости и о том, что нужно неустанно бороться против империалистических монополий, пытающихся подчинить себе индийскую экономику.

Магараджа говорил о том, что нужно поддерживать политику нейтралитета, говорил также, что необходимо ликвидировать феодальные пережитки в стране!

Магараджа, потомок феодалов, говорил об этом!

Да, конечно, мой неожиданный знакомый внешне — в белой рубашке и в светлых брюках, с острыми, проницательными и в то же время предупредительными глазами — был гораздо более похож на конторщика, чем на экзотически-романтического князя. Но, наверно, поэтому, несмотря на издавна «висящий» на образе конторщика «ярлык» незначительности и неинтересности, магараджа показался мне в конце беседы очень интересной фигурой современной Индии — страны, опрокидывающей многие давно устоявшиеся представления как в политической, общественной жизни, так и в быту. Лишь от одной фразы моего собеседника повеяло «ветерком» прошлого с его ароматом ленивых без большой заботы о прибыли поместий, с его охотами, гордыми дворцами... Уже когда мы прощались, магараджа произнес:

— Взгляните вон туда, — он указал на зеленую поляну вдали. — Видите — там белые лани?

— Козы? — переспросила я, не расслышав.

— Не козы. (Впервые за все время беседы в голосе магараджи зазвучал металл.) Не козы, а лани! Белые лани, которых больше в Индии вы нигде не увидите. Они вымерли. Мой отец обладал двумя — поймал на охоте. У меня сейчас одиннадцать. Взгляните на них! Это то, что вам стоит запомнить от посещения моего дворца!

Я была не согласна с магараджей и откровенно сказала ему об этом. Кажется, сказала примерно тем же тоном, каким была произнесена его фраза: «Не козы, а лани!».

— Не лани, а вы сами, господин Кришна Рао, — самое интересное, что может остаться в памяти от посещения вашего дворца!

...Подумать только: первый человек полетел в космос!

Советский человек!

Я ДЕРЖУ НА ЛАДОНИ СОЛНЦЕ!

Ослепительно светлое здание главного почтамта в Нью-Дели, сверкающая золотая песчаная площадка перед ним, сверкающая стайка велосипедов у стены, белозубый мальчишка-газетчик в безукоризненно белой рубашке... Впрочем, очень может быть, что здание на самом деле серое, с облупленной известкой, что песок густо замешен на копоти и пыли, велосипеды — обшарпанные, а рубашка на газетчике — далеко не безукоризненной чистоты. Просто зной, потрясающий зной, предельно обостряет и усиливает светлые тона. И кажется, что даже небо — белозубое, хохочущее.

Девятилетний газетчик Рамеш — мой приятель. Родители его работают на почте: отец — грузчиком, мать — уборщицей. У Рамеша много братьев и сестер, но он, по словам его матери, самый бедовый: «Он понимает, что надо зарабатывать деньги, помогать семье». В самом деле, Рамеш может ловко обмахнуть пыль с машины, пока человек, приехавший на почту, занят у окошка. А когда вы освободились, спеть или станцевать для вас что-нибудь. Моя дружба с предприимчивым газетчиком началась с его песенки:

— Мальчик, маленький мальчик, что у тебя в руке? — Я держу на ладони солнце! — А что у тебя в блестящих глазах? — Говорят, что у меня в глазах солнце! — А правда ли, что у тебя в сердце — желание получить большой бакшиш? — Нет, я не хочу бакшиш. Я хочу заработать целое царство руками, в которых — солнце!

За исполненную песенку Рамеш принял от меня небольшую денежную сумму, видимо считая, что сумма эта не может быть классифицирована как бакшиш, иначе говоря, как подаяние. Рамеш не хотел попрошайничать, он хотел работать.

— Что я еще могу сделать, чтобы получить от вас снова несколько пайсов?

— Я всегда буду покупать у тебя газеты, но смотри, чтобы были только хорошие новости из Москвы!

Рамеш отнесся к этой просьбе совершенно серьезно, по-деловому:

— Какие хорошие новости? Что начался дождь и холодно или что кончился дождь и жарко?

Я выбрала ясную жаркую погоду. С тех пор — будь то в июле или в феврале — Рамеш встречал меня возле почты, горланя, как ошалелый галчонок:

— В Москве очень хорошие новости! Кончился дождь и очень жарко!

Накануне моего отъезда из Индии я получила от своего приятеля подарок. Рамеш не кинулся, как обычно, вприпрыжку к моей машине, а приблизился медленно, подчеркивая важность того, что должно было произойти. Пачки газет у Рамеша не было, и руки он держал за спиной. Он объявил, что придумал новую песню, сам придумал специально для меня. Он спел:

— Москва, Москва, что у тебя в руке? — Я держу на ладони солнце! — А что у тебя в блестящих глазах, Москва? — Говорят, что у меня в глазах — солнце!

Я поняла, что означают мальчишечьи стиснутые за спиной руки, и не пыталась расценивать дружбу на деньги. Я поставила вопрос иначе:

— Что прислать тебе в подарок из Москвы?

Оказалось, что Рамеш предусмотрел и такой вариант. Он попросил.

— Пожалуйста, пришлите мне фарфоровый сервиз!

Фарфоровый сервиз? Почему именно сервиз? В Нью-Дели ничуть не меньше фарфора, чем в Москве. И вообще, разве не было у босоногого и, откровенно говоря, порядком-таки оборванного мальчика более насущных потребностей? Сам Рамеш не мог объяснить секрета своей необыкновенной, как мне казалось, просьбы. Он твердо повторил:

— Сервиз. Красивый. Чашки. Блюдца. Большой кувшин для молока. Большая посуда для сахара!..

...Недавно в Москве гостил знакомый мне индийский писатель. Я попросила его захватить с собой на родину, правда, не сервиз, а несколько чашек для Рамеша.

— Вы, наверно, знаете его. Помните, вы были со мной на почте, отправляли свой рассказ в «Труд», а мальчик-газетчик кричал, что в Москве очень жарко! Не могу только понять, зачем мальчишке нужен фарфоровый сервиз? — точно так же, как год назад, весело удивилась я.

— Рамеш, наверно, старательно продумал все. Он считал себя не вправе просить подарки для отца, матери, братишек и сестренок. А в сервизе — много предметов.

...И снова я мысленно вижу ослепительное здание главного почтамта в Нью-Дели, золотистый песок. Снова слышу песенку:

— Москва, Москва, что у тебя в руке? — Я держу на ладони солнце! — А что у тебя в блестящих глазах, Москва? — Говорят, что у меня в глазах — солнце!

СНОВА В ЛУЧАХ ФАР.

...Жители Бенареса верят, что их древний город является вторым, после Рима, старейшим городом на земле. Они верят также, что Бенарес — святой город. Впрочем, он нищ и грязен, как многие другие доведенные колонизаторами до упадка индийские города. Но есть в нем и своеобразное очарование — некая гордость от принадлежности к старейшему и святейшему рангу. Нищета здесь как бы горделиво считает, что она — особенная нищета, причастная к святости, к подвижничеству — словом, не подавляющая дух нищета, а, так сказать, нищета богов!

Вот женщина в белом тряпье сидит перед лоточком на корточках и медлительно — так, словно духота ночи сковывает ее движения, — обмахивается веером. У женщины странное выражение важности, сосредоточенности и спокойствия на лице.

В Бенаресе я впервые в жизни увидела знаменитую реку Ганг, «Мать Гангу, священную реку Индии», как называют ее тут. Мы спускались по склону холма, утыканного большими бамбуковыми зонтами. Пот лил с нас градом — буквально так, словно кто-то непрерывно поливал нас горячей соленой водой. Никогда раньше я не думала, что ночь может быть такой жаркой. Казалось, луна — большая и красная — печет, как солнце. Холм, по склону которого мы спускались, был скользкий — словно земля тоже исходила потом. Вокруг горели бесчисленные светильники торговцев, разложивших прямо на земле свой «святой» товар.

Великая река оказалась желтовато-глинистого цвета, с тяжелыми волнами. В ней совершали омовение люди, верящие, что священные воды Ганга исцелят их. Какой-то индиец объяснил мне, что Бенарес считается святейшим городом не только потому, что здесь Ганг, но и потому, что здесь — полторы тысячи храмов. В любой из храмов попадаешь, лишь пройдя торговые ряды — пестрые, чадящие светильниками, зазывающие покупателей, обещающие нечто необыкновенное и даже кажущееся роскошным на первый взгляд. Постепенно проходы между лавками темнеют, становятся строже, но по-прежнему блестят медью, серебром, золотом. «Настоящее серебро! Настоящее золото!» — гордо говорят жители Бенареса. И вот уже совсем узкие проходы и — очень похожий на торговый галдеж — вой и визг храмов. «В Бенаресе торговля ведет к богу!» — такой «лозунг» мог быть написан тут.

Лишь один берег Ганга застроен, на другом — только пастбища и огороды, так как существует поверье, что тот, кто построит себе жилище на том берегу, посте смерти превратится в осла. Кстати, очень много осликов стоит на пестрых и горланящих торговых улочках и улицах Бенареса. Стоят ослы, понурив головы, так, словно размышляют: зачем они в давние времена построили свои жилища не на том, где положено, месте? И похожи эти ослы на большие глиняные игрушки, размякшие от жары.

Да, «Новым богам» Индии еще много дела в деревнях и городах страны, где новое настойчиво борется со старым. Где крестьянин еще царапает землю мотыгой и где уже высятся корпуса Бхилаи и создан атомный реактор.

«При ярком солнце яснее видны тени», — говорит индийская пословица...

* * *

...Мадан и я ведем машину поочередно, по четыре часа каждый. Я сказала, что в наших долгих путешествиях, когда мы за рулем с семи часов утра до десяти вечера, Мадан должен считать меня своим напарником-шофером.

— Эз ю лайк! (Как хотите!) — откликнулся он.

И Мадану и мне нравился установленный порядок. Мы не очень уставали, хотя я впервые в жизни поняла, что профессия шофера — тяжелейшая. Срастаешься с машиной. Как будто все тело железное, напряженное и горячее от бега. Как будто рвешься к ленточке финиша, а она все время отодвигается...

Поочередная работа нравилась мне и моему шоферу еще и потому, что рождалось чувство товарищества, жить без которого нормальный человек, по-моему, не может.

Сейчас мы поменялись местами. Мадан ведет машину, дотягивается длинным белесым лучом до дальней мглы. Что вспоминает Мадам? Или он просто вглядывается во тьму, ни о чем не думая? Какие два совсем различных человека оказались рядом, в одной машине, работают в дороге одинаково: два шофера-напарника!

— Знаете, о чем я думала? — сказала я. — Неужели будет атомная война?.. Как велик человек! И как легко его убить!..

Я просто думала вслух и ожидала, что в ответ услышу от Мадана его: «Хау кэн ай тел ю?» («Что я могу вам сказать?») Но чужая, мало известная мне судьба вдруг приоткрылась.

— Я — индус, но я из Пакистана, — произнес мой шофер.

Не знаю, известно ли таким жертвам кашмирской проблемы, как Мадан, ее существо: правительство Пакистана, ссылаясь на мусульманское большинство населения Кашмира, не только отказывается возвратить оккупированную его часть, но и претендует на всю территорию кашмирского народа. Правительство Индии, учитывая традиционные связи штата с Индией, считает, что Кашмир — неотъемлемая часть Индийской республики.

Представители американской и английской прессы предпочитали не упоминать о том, что США и Англия считают стратегически очень важной территорию Пакистана, своего союзника по военным агрессивным пактам.

Проблема Кашмира, которой с 1947 года занимается Совет Безопасности ООН, выдвигаемая западными державами и Пакистаном, идея плебисцита в Кашмире — все это показалось мне чем-то инородным, посторонним по отношению к судьбе Мадана, которая предстала передо мной из его рассказа.

Мадан был сыном состоятельного фермера.

— Нашу лошадь звали Моти — Бусинка...

В тот день, когда на территорию штата Кашмир вторглись пакистанские войска, провозглашая, что мусульмане не могут мирно жить рядом с индусами, юноша-индус Мадан кинулся в дом к мусульманской девушке Нуре, чтобы вдвоем убежать из деревни. Они и ускакали вместе на Бусинке. Вслед им гремели выстрелы. При переправе через реку Чинам лошадь ранило. Все-таки Бусинка вынесла всадников в какую-то безопасную деревушку — за черту оккупации пакистанских войск. Там Нуру и Мадана положили в больницу. Вскоре Нура умерла.

Мадан рассказывал без эмоций, как о чем-то очень далеком, случившемся в другой стране, с другими людьми.

...Переночевали в Доме для приезжих, где мне отвели большую чистую комнату с деревянным столом без скатерти, деревянной постелью без белья и покрытым коростой зонтиком душа, под которым стояли три ведра с чудесной прозрачной ледяной водой. День был жаркий. Вечер жаркий и влажный. А ночь наступила горячая, знойная и ветреная.

* * *

Мы — на юге Индии.

Мадан сказал мне, что он будет ночевать в комнате, где уже остановились несколько сикхов.

Я встала на заре и залюбовалась ярко-синим морем в обрамлении пальмовых крон.

Когда на веранду вышли остальные, я заметила, что у всех, кроме Мадана, за ночь разболелись зубы. Щеки у всех были перевязаны так, что концы белого платка сходились у каждого на макушке головы.

— Подумайте, какой ужас! — сказала я. — Впрочем, у меня у самой немного болели ночью зубы. Это, наверно, от ветра!

И я ободряюще улыбнулась.

Индийцы посмотрели на меня недоуменно. Один без улыбки спросил:

— Какие зубы?

Я все с той же ободряющей улыбкой указала на его повязку. Тогда он все так же, без тени улыбки, произнес:

— Это не зубы. Мы прессуем бороды!

Ведь уже два года живу в Индии и забыла, что сикхи прессуют бороды! Получилось прямо как в детстве: пока не стукнешься лбом, не запомнишь, что степа именно стена!

Я извинилась и объяснила, что все еще не знаю многих индийских обычаев. И улыбалась я не потому, что не уважаю обычаев народа, а... просто так. Мне было неловко. Действительно, глупая привычка — улыбаться при встрече с чем-нибудь неожиданным!

— Откуда вы? — спросил сикх.

Я объяснила.

— Гагарин! — воскликнул сикх. — А мы из Пенджаба... Тут, в южной Индии, редко встретишь советских людей. Англичан и американцев много. У них — плантации, фабрики, банки... Приезжайте к нам в Пенджаб. Недалеко от Дели...

От этого своего собеседника-сикха я узнала то, Что, кажется, уже слышала раньше, но не успела записать и запомнить: сикхи, одна из народностей Индии, постоянно носят на головах тюрбаны, похожие на прочно закрепленные чалмы, никогда не стригут волос, носят на руках железные браслеты. Все это призвано обозначать, что сикхи храбры и сильны как львы и что у них железная хватка.

* * *

...Бенгальский залив. Он называется заливом, но у него темперамент океана. Я совершенно спокойно пошла навстречу сравнительно невысокой волне. Когда я поняла, что она собой представляет, было уже поздно. Невысокая волна приближалась, негромко, но злобно рыча. Она приближалась набычившись, как будто выставив вперед упрямый стальной лоб со свисающими буйными прядями мощной гривы, Негромко рыча, волна бухнула меня стальным лбом, опрокинула, перевернула сто раз, злобно протащила по жесткому, острому песчаному дну и ушла вперед на берег, раздраженно расшвыривая по пути ракушки и камни. Я попыталась еще раз договориться с океаном, именовавшимся здесь заливом, но получила еще один увесистый пинок и все прочее. Поплелась с купанья избитая. Была моя очередь вести машину. Еле-еле сняла ее с ручного тормоза. Мадан вопросительно взглянул на меня. Не желая вмешивать товарища по работе в мои личные отношения с океаном, я сказала:

— Отлично освежилась. Через четыре часа, если все еще будем ехать по берегу, еще раз выкупаюсь!

— Эз ю лайк!

...По утренней набережной города Каликут рывками движется высоко нагруженная бревнами телега. Два полуобнаженных индийца — лишь повязка на бедрах и повязка на голове, — напряженно выгибаясь, тянут телегу, двое толкают ее сзади. Каждый рывок телеги вперед сопровождается гулким и хрипящим — словно рушится дом — стоном людей.

Потом пробежал мимо еще один полуобнаженный человек, везущий какого-то маленького, белесого, с огромным портфелем. Вид у седока был будничный. Он сидел удобно. Для него привычное дело — пользоваться в своих служебных поездках дешевым человеческим транспортом. А человеческое существо, везущее седока с портфелем, стонало на бегу... Человеческое существо, русский собрат которого покоряет космос!..

* * *

...Несколько слонов вышли из зарослей, пересекая нам путь. Мы остановились. Владелец зверей объяснил, что слоны возвращаются с работы на дневной перерыв.

— Переносили цепные породы деревьев, которые — важный вид экспорта Южной Индии.

Мадан, уже проявивший сдержанный интерес к моему фотографированию, — как я потом узнала, он с детства мечтает о фотоаппарате, — сказал что-то владельцу зверей. Тот выслушал, склонив голову набок и глядя вверх, словно старался уразуметь птичий щебет. В этих местах Южной Индии говорят на языке малаялам, хинди понимают плохо. В конце концов владелец слонов медленно улыбнулся и выговорил по-английски:

— Вот эту зовут Лакшми. Ей тридцать лет. Вот эту зовут Перимала. Ей сорок лет. Вот он — Басурадж, сын Перималы. Два года. Меня зовут Джамадар Пакру. Шестьдесят лет.

От Джамадара Пакру я узнала также, что у слонихи за всю ее жизнь может быть лишь один детеныш. Лакшми еще бездетная. Перимала была очень ленивая, до тех пор, пока у нее не появился слоненок. Теперь Перимала работает отлично, гораздо лучше Лакшми, хотя та моложе. Перимала перетаскивает стволы деревьев двенадцати футов длиной и трех футов в диаметре.

— Она очень старается, потому что учит Басураджа, как надо работать! — сказал Джамадар Пакру.

* * *

...«Установила отношения» с Бенгальским заливом, выработав несколько твердых правил: ни в коем случае не убегать от волны, какой бы страшной она ни казалась; если вздумаешь убегать, волна все равно догонит и свалит. Идти навстречу волне, и тогда она не свалит, а поднимет, что само по себе громадное удовольствие! Не пытаться устоять на месте, зарываясь в песок, так как волна все равно свалит. И ни в коем случае не пугаться, какая бы громадная волна ни надвигалась!..

...Взбираемся на гору, как по виткам гигантского штопора. Ночь. Туман. На каждом повороте коротенький луч фар упирается в громадные черные буквы на желтоватом фоне камней. Скалы «разговаривают» с путешественниками откровенно и прямо:

«Бэд корнер. Просид слоу. Харри киллз...» — «Скверный поворот. Продвигайся медленно. Скорость убивает...», «Будь осторожен. Жизнь, которую ты спасаешь, скорее всего твоя собственная!», «Беспечные водители встречают смерть на дороге».

В конце концов мы выбрались на плоскость, но из-за тумана не знали, во-первых, действительно ли кончился подъем или это — горная площадка; во-вторых, — утро сейчас или все еще ночь? Впереди метнулись неистово блистающие зеленые огни.

— Коровы! — сказала я. — Ну конечно, коровы!

— Хау кэн ай тел ю? — неуверенно произнес Мадан и еще более неуверенно: — Эз ю лайк!

Мадан достал из-под сиденья увесистую металлическую клюку и стал непрерывно сигналить. Неистовые зеленые огни исчезли. Разговаривать я не решалась. Для укрепления бодрости духа я вспоминала, как индийцы любят зверей.

Еще когда-то в Бомбее я зашла в аптеку «Том сан Энд Тейлор», увидела зубной порошок с английским названием «Колгейт» и спросила почти машинально:

— Это индийское или английское производство?

Продавец аптеки понял вопрос как-то по-своему: то ли ему показалось, что я сомневаюсь в способности индийской промышленности вырабатывать зубной порошок, то ли что мне не нравится индийский зубной порошок. Словом, уже после того, как я купила индийский одеколон и индийскую пудру, продавец попросил разрешения задать мне вопрос.

— Пожалуйста.

— Почему вы, американка (или, может быть, вы — англичанка?), относитесь с предубеждением к Индии?

С этого вопроса начался разговор, который просто невозможно себе представить в аптеке любой другой страны, разговор, который, по-моему, не может случиться ни в каком американском или европейском магазине.

Продавец неторопливо, обстоятельно стал рассказывать мне о... душе своего народа. О том, что индийский народ кровно и неразрывно связан с природой; индийцы относятся к животным как старшие братья к младшим братьям; индиец, как бы он ни был беден, начиная есть, сначала даст кусок животному...

Все еще было неизвестно, что вокруг нас: утро, которого мы ожидали, чтобы двинуться дальше, или ночь. Мой «напарник» пришел в состояние своей обычной высокомерной отчужденности от окружающего мира и дремал. Я зажгла карманный фонарик и стала листать не читанные в пути газеты. На первых полосах — сообщения о полете Гагарина, на последних — заметки все про тигров да про львов. Газета «Таймс оф Индия» рассказывала об удачах известного индийского летчика-любителя и страстного охотника Ади С. П. Вадия:

«...Однажды охота окончилась трагически для его компаньона, на которого бросился смертельно раненный тигр. В другой раз два тигра-самца дрались из-за тигрицы (как похоже на мужчин!). Причем более сильный убил более слабого. Удивительно то, что победивший начал пожирать умерщвленного им соперника. Ади убил тигра. Что сделала тигрица? Убежала (как похоже на женщин!)...».

Потом на глаза мне стали попадаться сообщения, напоминающие безоговорочную откровенность дорожных надписей на скалах:

«Реки выходят из берегов, в ближайшие дни движение останется парализованным», «Наводнение в Кашмире», «Страшные ливни в Гуджерате»...

Ей-богу, нашему московскому «Бюро погоды» следует поучиться у индийцев. У нас люди, «заведующие» погодой, высказываются в газетах и по радио чрезвычайно дипломатично:

«Переменная облачность, временами дожди».

В Индии предсказатели погоды обходятся, как видно, без дипломатии:

«Густой, как гороховый суп, туман, рассеется лишь к полудню...».

— Поедемте! — сказала я Мадану. — Не ожидать же до полудня. Тем более что опять могут появиться... коровы!

Вместо «Эз ю лайк» («Как хотите») Мадан сказал выразительно:

— Ит уоз май ферст чанс! («Это было со мной впервые!»).

...Пальмы, как царевны-лебеди, куст, словно костер, темно-розовые лилии, белые лотосы. И точно так же остро запомнившийся пруд, скорее большая лужа, пахнувшая гнилью, тленом, — прекрасная, изумительная лужа!

Это было уже на обратном пути. Мы проехали три высохших колодца. Мне казалось, что меня всю облепили горчичниками. Я вела машину: это было гораздо легче, чем, ничего не делая, просто терпеть горчичники, въедавшиеся в тело. До сих пор я с благодарностью вспоминаю, что мой напарник, когда мы выпили всю запасенную воду, достал из глубин багажника еще какую-то «аварийную» флягу я предложил мне выпить все, что там было, — несколько глотков сока кокосового ореха. Сок нагрелся в багажнике почти до температуры кипения.

Вода была адски необходима — и для нас и для машины. Воды не было.

И вдруг — нет, это не мираж! — пруд! Торчат рогатые морды: буйволы залезли по уши в воду. Женщины стирают сари. Какой-то мальчонка присел на корточки и мочится в пруд.

Я пошла к пруду, все еще не веря, что это вода, настоящая вода! Вошла по щиколотку, легла, чтобы все тело чувствовало воду и чтобы вода вливалась прямо в рот. Какое это было блаженство — вода!

Потом, счастливая, я сидела в машине, застеленной мокрыми простынями, и никак не могла заставить себя испугаться дизентерии, брюшного тифа или еще каких-нибудь неминуемых болезней, которых в Индии много и о которых меня предупреждали самые разные люди:

— Обливайте фрукты кипятком и марганцовкой, прежде чем съесть! Ни в коем случае не пейте сырой воды!

Я не заболела и с того жаркого дня пила в Индии воду изо всех прудов, рек и колодцев, которые встречались на пути.

* * *

Я думаю, что каждому хочется совершить в своей жизни хотя бы одно чудо. Пусть небольшое — такое, какое совершила жена господина Сабервала, составив из случайно подобранных ею русских слов целую фразу.

Иногда человек очень старается совершить чудо, но ничего не получается. А иногда чудо возьмет да случится совершенно неожиданно.

Мы возвращались в Дели из двухмесячного путешествия по стране. В Агру, город, находившийся на расстоянии 124 миль от Дели, мы приехали в 10 часов вечера.

Мадан по дороге заболел, последние два-три дня он почти не вел машину.

Во всех книгах о знаменитых памятниках архитектуры, во всех путеводителях по Индии описывается Тадж Махал — мавзолей, построенный в семнадцатом столетии одним из Великих Моголов, Шах-Джеханом, в память своей жены. Тадж Махал называют «мечтой, воплощенной в мраморе», «поэмой мрамора и драгоценных камней»; называют монументом, созданным по чертежам титанов тонкими пальцами ювелиров. Говорят, что, если не увидишь Тадж Махал в мареве солнечного дня и в голубизне лунной ночи — значит, ты ничего не видел в Индии.

О степени моей усталости можно судить по тому, что я отложила осмотр Тадж Махала на утро, хотя ночь была изумительная — золотая и голубая.

Мы подъехали прямо к гостинице. Она была темна. Мы нашли конторку регистрации посетителей. Она была пуста. Не может быть, чтобы все уже спали! В подобных гостиницах для европейцев в Индии свет гасят не раньше часу ночи. За конторкой регистрации посетителей вдруг выросла белая фигура.

— Гостиница не будет работать три дня по случаю смерти ее владельца!

— Не скажете ли, как проехать в другие гостиницы?

— Мест нигде нет. А если бы и были, гостиницы все равно не работали бы по случаю нашего праздника!

Он так и сказал: не «траура», а «праздника». Наверно, оговорился. Как бы то ни было, в его голосе и манерах чувствовалась твердая решимость не загружать себя никакими процедурами прописки новых постояльцев.

Мадан, ожидая меня в машине, дремал.

— В Агре негде ночевать. Мы поедем в Дели!

— Эз ю лайк! — высокомерно сказал Мадан во сне или, может быть, в бреду. У него была, по-моему, высокая температура. Потом он открыл глаза и произнес: — Сейчас ехать в Дели абсолютно невозможно!

— Что значит «невозможно»? Вы больны или нет?!

— Болен! — неохотно признался Мадан.

Я объяснила своему напарнику, что он может лечь на заднее сиденье и спать.

Буквально через минуту он уже спал.

А я вела машину и пела песни. Ни слуха, ни голоса у меня нет. Я не решаюсь петь даже на вечеринках, когда каждому важен только тот факт, что он сам поет, и нет никакого дела до других. Но тут, от Агры до Дели, я пела. «Здравствуй, милая картошка», «Дан приказ ему на запад», «До тебя мне дойти не легко, а до смерти четыре шага», «Я люблю тебя, жизнь»...

Потом я пела Окуджаву: «Леньку Королева», «Синий троллейбус», «Вы слышите, грохочут сапоги»...

Когда спела все песни, какие знала, а до Дели было еще далеко, я стала петь так: «Ерунда, что невозможно. Нет невозможного. Все можно сделать, если захочешь. Я все могу сделать, если захочу. Каждый человек может сделать чудо. Я могу сделать чудо».

Так мы вернулись в Дели.

ИЗ ДНЕВНИКА ГОСТЬИ ЙОГОВ.

1.

В ашрам Ауробиндо — знаменитую обитель йогов в южном индийском городе Пондишерри — я добиралась на современной легковой машине, но как бы из глубины веков. Дорога была проложена сквозь величие и торжественность баньянов — мощных, отполированных ливнями, солнцем. Временем... Баньяны, похожие на старинные крепости. Баньяны, похожие на сказочные персонажи. Или вот, например, баньян, похожий на слона со слонихой и слоненком. Каждая ветка баньяна — одновременно его корень, который сверху опускается в почву, уходит внутрь земли и вновь, поднимается, тянется ввысь. Набирает величие, торжественность. Деревья пронумерованы. Государство охраняет их.

Мои разговор со стариком водителем по имени Магомед начался с того, что он старательно склеил английскую фразу. Она звучала примерно так:

— В той стране, откуда вы, как называют меня?

— «Товарищ Магомед», — ответила я и попыталась в нескольких фразах передать жизненный эпизод, трогательный, на мой взгляд, и забавный:

— Я была в другой стране, где тоже жарко и красиво. Люди там поняли, что «товарищ» — хорошее слово. Они стали называть этим словом все, что красиво.

Видимо, эпизод показался шоферу вполне естественным. Старик произнес:

— Конечно, хорошее слово — для хорошего, а не для плохого... Товарищ дерево! — старательно сказал он, указывая на баньян, напоминавший дворцовую колоннаду.

Дорога пошла сквозь большую пальмовую рощу. Деревья поражали своей балетной стройностью.

— Товарищ пальма! — сказал шофер, произнеся на своем странном английском языке слово «пальма» так, что оно звучало почти как «Уланова».

Беседа наша стала оживленной. Красавица «товарищ гора» виднелась вдали, над ней сияло голубое «товарищ небо». Нам навстречу шли и бежали ярко-зеленые «товарищи рисовые поля», сари — лиловые, оранжевые, синие и красные, выгоревшие на солнце.

Мы проезжали мимо хижин, под низко нахлобученными на них кровлями из сухих пальмовых листьев; на одной из хижин я заметила грубую вывеску с надписью по-английски: «Гостиница «Де-люкс». (Может быть, местный юмор?..) Нам навстречу неторопливо двигались белые худые волы, запряженные в телеги, напоминающие глубокие деревянные люльки.

В некоторых было столько женщин, ребятишек, вообще всякого люда, что, казалось, возница умудрился втиснуть в «люльку» всю деревню! На рогах у волов блестели металлические наконечники, перевитые яркими бутонами и пышно распустившимися цветами. Возницы восседали сразу же за хвостами волов, сохраняя такую серьезность и сосредоточенность, будто не волами управляли, а сложнейшими агрегатами...

Жаркая Южная Индия, с ее непривычным говором и магически потрясающей природой, улыбалась мне милым, знакомым словом «товарищ», которое с уважением произносил старик шофер.

Мы остановились в местечке Тиропорур, которое, как сказал товарищ Магомед, было когда-то большим городом. Здешнему храму бога Вишну, похожему на ювелирно обработанную скалу, шестьсот лет. От храма веяло вековой тишиной, хотя он курлыкал голубями, примостившимися в его ювелирной отделке. Красное, потускневшее от времени каменное изваяние павлина в открытой каменной клетке стояло напротив храма. Чуть поодаль, в небольшой пещере, виднелось изваяние самого Вишну, обернутое мокрым полотенцем. На голове у бога был венок из живых цветов.

— Красивый бог Вишну! — сказала я уже в пути.

Водитель долго молчал. Наконец старательно слепил продуманную фразу:

— Украшают его люди, заботятся. Значит, приучает к хорошему. Значит, товарищ красивый бог Вишну!

Проехали мимо геометрически строгого прямоугольника — озера, когда-то, наверно, кристально-чистого, а сейчас затянутого тиной. Каменные ступени спускаются к воде с четырех сторон озера. Посреди него — «Место ожидания прихода богов», изящная, как статуэтка, каменная часовня, до сих пор сохранившая свежую белизну.

Проехали мимо храма на горе, куда, согласно народной легенде, каждое утро прилетают два священных белых орла из Бенареса.

Дорога привела нас в Махаталипурам, городок, который семьсот лет назад был крупным торговым портом. Древний солидный маяк кажется хрупким среди скал, похожих на повернувшихся спинами к дороге мощных слонов.

Мне говорили в Мадрасе, что Махаталипурам — место паломничества туристов, что здесь сохранились пещерные храмы, украшенные знаменитой «одушевленной», хиндуистской скульптурой; столь велико искусство древних мастеров, что скульптурные образы кажутся живыми людьми. Наиболее правдоподобно говорили мне, «совсем как в жизни», изображена битва между демоном — буйволом и Дургой — богиней, противоборствующей злу.

А действительность превзошла все ожидания и все описания туристских справочников — незабываемы великие произведения древних индийских скульпторов!

...Стройная, несколько наклоненная, как бы устремленная вперед женская фигура на рычащем льве — богиня Дурга. В напряженно вытянутой руке стрела. Другая рука, сжатая в кулак, откинута назад. Особенно запоминается лицо Дурги, озаренное вдохновением праведной битвы. Перед богиней Дургой — вооруженный кувалдой человек с головой буйвола. На противоположной стене пещерного храма изображен поверженный гигант. Он связан по рукам и ногам, но кажется, что колоссальным усилием воли он сейчас разорвет путы. Удивительно удалось древнему мастеру передать душевное волевое усилие, отраженное в грозной игре мускулатуры.

— В наш век, пожалуй, лишь в ашраме Ауробиндо можно найти высокую гармонию души и тела! — изысканно пояснил гид-хранитель пещерных храмов.

— Замечательный скульптор! — воскликнула я.

— Товарищ скульптор! — подтвердил водитель. Ему нравилась так хорошо наладившаяся беседа. Она продолжалась и в окрестностях Пондишерри, и в самом городе. Только здесь она приняла другой характер.

Шофер Магомед оказался родом из Пондишерри и помнил город еще в ту пору, когда он был колониальным владением Франции.

— При французах так тоже было! — сказал шофер, указывая на убогие навесы из пальмовых листьев и скудную утварь под ними, — Это «Черный город». Так называли его французы. Сами они жили в центре, в «Белом городе».

Под пальмовыми навесами горели электрические лампочки, кое-где звучало радио.

— Так раньше не было! — сказал товарищ Магомед.

Потянулись ряды новых жилых коттеджей, над которыми блистала неоновая надпись по-английски: «Фабричный городок».

— Так раньше не было! — сказал товарищ Магомед.

Теперь наша беседа состояла в основном из двух фраз: «Тогда так тоже было» и «Так раньше не было!». Причем вторая фраза повторялась чаще, чем первая. «Так раньше не было» — это относилось к громкоговорителям, установленным в пальмовых хижинах, к электрическим лампочкам, к «Рабочему центру благоустройства», как гласила вывеска над небольшим желтеньким коттеджем.

— Пожалуйста, взгляните внимательно! — настойчиво предложил мне товарищ Магомед. В голосе старика звучала откровенная гордость, словно он был полным хозяином здесь.

К нам вышла молодая женщина с большими спокойными глазами и широкой спокойной улыбкой. Она говорила по-английски, была учительницей по кройке и шитью в «Рабочем центре благоустройства» и была давней соседкой товарища Магомеда.

— Да, это место, где сейчас находится «Центр благоустройства», раньше называлось «Черным городом», — подтвердила учительница. Она рассказала, что здесь, в районе расположения текстильных фабрик, была при французах забастовка, охватившая всех рабочих. Они бастовали, протестуя против колониальных условий труда. Текстильщики Пондишерри работали тогда по двенадцати часов в день, получая — мужчины 15 рупий, а женщины 10 рупий в месяц, да, именно в месяц! Горсть риса — основного продукта питания в здешних местах — стоила почти полрупии. Колонизаторы французы, много раз в борьбе за господство в Индии заявлявшие, что «французский колониализм лучше английского», расстреливали безоружных забастовщиков.

— Так было! — сказал товарищ Магомед.

Учительница рассказала, что в «Центре благоустройства» есть библиотека, но книг пока мало. Помимо кружка кройки и шитья, есть кружки рукоделия, заботы о ребенке, кулинарии и общей гигиены.

— Садакхи, то есть обитатели ашрама Ауробиндо приходят, помогают нам консультациями, — объясняла она и добавила почти благоговейно: — У них, по словам очевидцев, все гармонично и очень чисто!

Возле «Центра благоустройства» меня потянул за руку индийский мальчуган лет девяти, похожий на задорного галчонка, взъерошенного от своих галчоночьих забот. Вслушавшись в его быстрый местный говор, я поняла, что он хотел показать нам достопримечательности окраины — площадку для детских игр и крохотный, совсем недавно сооруженный бассейн для плавания. Выяснилось, что «галчонка» зовут Анатолий (на юге Индии много христианских имен). В произношении мальчика его имя звучало почти без гласных: Антлий!

— Товарищ Анатолий, — сказал старик шофер.

Мальчуган очень старался быть настоящим гидом и всем своим крохотным существом — блестящими глазами, белозубой улыбкой, закинутой вихрастой головой — задорно утверждал, что он работает, зарабатывает на свое галчоночье существование не попрошайничеством, а достойным трудом! Закончив свое бойкое щебетание, Антлий заявил твердо: «Что-нибудь!» Мы посадили его в машину, повезли в местный «ресторан» — крохотную веранду под пальмовым навесом, напоили чаем с молоком и сладкими рисовыми лепешками. На прощание я вручила ему пачку московского печенья; будучи почти совсем голышом, Антлий не мог спрятать подарок «за пазуху», а бережно держал его перед собой обеими руками, как некое произведение искусства...

2.

После громкоговорителей под пальмовыми навесами молчаливые каменные дома бывшего «Белого города» кажутся вымершими.

До «Нового Дома для гостей Ашрама» мы добрались поздно вечером. Унылый чиновник с потертой европейской внешностью сонно переспросил мой возраст, имя, фамилию, записал эти сведения в новую, кажется, еще пахнущую типографской краской «Книгу регистрации приезжих» и предложил показать предназначенную мне комнату.

— А где будет поселен водитель? — поинтересовалась я.

— Потом! — неопределенно буркнул чиновник.

Предложенная мне комната оказалась темной, грязной, с рухлядью вместо мебели, с тошнотворным запахом затхлости.

— Неужели я попала действительно в гостиницу, принадлежащую ашраму Ауробиндо? — недоверчиво спросила я своего провожатого.

— Теперь действительно, — ответствовал он, откровенно зевая и почесываясь.

— Не поняла вас.

— Теперь гостиница принадлежит ашраму.

— А раньше кому принадлежала?

— Раньше мне!

Ответ прозвучал вызывающе — так, словно бывший владелец демонстративно подчеркнул нынешнее, в отличие от того как было «раньше», отсутствие порядка в гостинице.

Мы вернулись к засаленной конторке с новенькой «Книгой для регистрации приезжих». Я сказала, что заплачу за свою комнату и за комнату водителя.

— Почему вы беспокоитесь о водителе? — зевнув, удивился бывший владелец. Кажется, совершенно искренно удивился.

— Потому что он такой же человек, как вы... Ему так же хочется спать.

Бывший владелец молча смотрел на меня, и, пока смотрел, облик его заметно изменился: как бы вернулась утраченная высокомерная элегантность. Он снисходительно объяснил:

— Ваш водитель совсем не такой же человек, как я. Он — темнокожий слуга, а я — француз. Пондишерри не упал настолько низко, чтобы пускать темнокожих в европейские гостиницы.

Мне показалось, что слова «европейца» рассекли вымерший «Белый город», как удар бича.

— Господин Магомед! — сказала я. — Мы с вами отдохнем часок в каком-нибудь баре и поедем обратно в Мадрас.

Шофера, кажется, удивило не столько мое решение отправиться сегодня же ночью в обратный путь, как то, что я назвала его «господином». Он, по-видимому, сначала подумал, что мое обращение относится не к нему, и неуверенно оглянулся — кому адресованы мои слова?

— Я говорю вам, господин Магомед! — повторила я. И вдруг увидела, что на бывшего владельца смотрит готовая вот-вот расхохотаться прелестная женщина в косынке до бровей. Громадные глаза ее уже смеются вовсю, да, конечно, смеются — над нелепыми в человеческом обществе претензиями на расовое, национальное превосходство, над ограниченностью собственничества, над духовным убожеством мещанства... С фотографии смотрит... Я подошла поближе, проверяя первое впечатление. Женщина оказалась совсем не молодой, но именно прелестной — иначе не назовешь.

— Чей это портрет? — спросила я бывшего владельца.

Он процедил сквозь зубы:

— Глава ашрама. Мать.

— Надеюсь, что она меня примет. У меня есть рекомендательное письмо к секретарям ашрама.

О весьма солидном письме, данном мне в Дели, я чуть не забыла, наверно, потому, что в прошлых веках, сквозь которые лежал мой путь сюда, не было еще таких деталей современной цивилизации, как справки с места работы, утвержденные характеристики и т. д. и т. п.

Слова «рекомендательное письмо» произвели магическое действие на бывшего владельца: он предоставил ночлег водителю, который потом так или иначе должен был ехать разыскивать своих родственников.

Мою просьбу о встрече с Матерью я утром передала, вместе с рекомендательным письмом, в секретариат ашрама. Встреча была назначена на завтра, на 10 часов 45 минут утра. «Десятиминутная встреча» — так мне сообщили. И порядком припугнули: может получиться гораздо более короткая встреча, даже двухминутная, если я не понравлюсь Матери! Причем — настораживали меня в секретариате ашрама — Мать сразу же увидит, что у меня в душе, что за плечами и что в будущем; Мать сразу же разгадает, зачем я приехала в ашрам, хороший я человек или плохой.

Что же она увидит во мне? То, что я — коммунистка? Это, наверно, совершенно ясно не только прозорливому взгляду! Но понравится ли Матери русская коммунистка?.. Поймала я себя на том, что хочу понравиться ей, рассуждаю мысленно, как держаться с ней? Как одеться для визита? В чем вообще мои сильные стороны? В чем слабые? Чем вообще я нравлюсь людям и чем не нравлюсь?

Припоминая разные случаи, пришла к неожиданному выводу: сильные и слабые стороны одни и те же! Нравлюсь и не нравлюсь людям по одним и тем же причинам! Я откровенна и непосредственна. Одним это нравится, другим — нет! Значит, ничего не поделаешь: буду такая, какая есть... Платье надену нарядное, но обойдусь без косметики.

А поскольку я не способна, взглянув на человека, сразу же разгадать, какой он и что у него в душе, пойду-ка — решила я — в библиотеку ашрама, почитаю об его истории и о Матери.

Библиотека оказалась просторной, светлой и довольно богатой. Две тысячи книг, включая советскую литературу. Тридцать пять периодических изданий из разных стран мира. Кроме общей библиотеки, есть специальная — только по физическому воспитанию, «по совершенствованию своего тела», как сказал молодой садакх, помогавший мне выбрать нужную литературу. Немного застенчиво он выразил пожелание получать в порядке обмена наш журнал «Физкультура и спорт», «о котором здесь очень хорошая слава».

Итак, идя к Матери, я знала:

Шри Ауробиндо, именем которого назван ашрам, большой индийский поэт и ученый, был в годы английского колониального владычества активным революционером в Калькутте. Англичане отдали приказ об аресте Ауробиндо и усиленно разыскивали его. Ауробиндо бежал из Калькутты в Пондишерри, где действовали законы Франции — английской соперницы за колониальное господство. Здесь английские власти ничего не могли сделать с борцом за независимость Индии от Великобритании.

В Пондишерри, на берегу Бенгальского залива, Ауробиндо основал обитель йогов, сначала небольшую, с целью развития и пропаганды его учения, которое он назвал «синтезом йоги, или учением о человеческом совершенствовании».

Мать приехала в Пондишерри и поселилась в ашраме еще при жизни шри Ауробиндо, в 1940 году. Она француженка но происхождению, но жила в Японии, где от видных японских ученых узнала об Ауробиндо и о созданном им ашраме. Рассказывают, что шри Ауробиндо называл Мать «воплощением динамики Вселенной». В работах Ауробиндо есть утверждение, что вся Вселенная — сочетание статики и динамики; себя ученый считал статической силой.

Один из садакхов-секретарей ашрама подтвердил мне, что Мать действительно исключительно энергична. «Без ее энергии, — сказал садакх, — не было бы ашрама и даже шри Ауробиндо был бы забыт или почти забыт... Представьте себе, — добавил он, — Мать до сих пор играет в теннис, хотя ей уже 82 года!».

3.

Только что вернулась к себе в гостиницу после беседы с Матерью, которая продолжалась не десять, а пятьдесят пять минут. Это были минуты интенсивного счастливого общения с замечательным, выдающимся человеком! С женщиной, лишенной отпечатка возраста, старости. За все время нашей встречи я ни разу не вспомнила, что моей собеседнице восемьдесят два года.

У нее громадные смеющиеся глаза, которые в жизни еще лучше, чем на фотографии; тонкие руки с розовым маникюром на красивых пальцах; маленькая изящная ножка в индийской сандалетке естественно виднелась из-под длинного узкого серебристого платья. Волосы Матери цвета темного серебра были гладко зачесаны назад.

В большой комнате много цветов и — чего я не ожидала — много вещей, можно даже сказать, что комната загромождена вещами. Позже я узнала: сувениры из разных стран, присланные Матери как знакомыми, так и совсем незнакомыми людьми. И наполнена комната не запахом осенней прели, часто присущим жилью стариков, а запахом моря и пальмовых рощ, подступающих к самому дому. Ароматом Юга.

Шкуры львов и тигров вокруг. Звери, пасти которых яростно оскалены, казались все же укрощенными благодаря мудрости матери.

Войдя в комнату, я замерла на пороге. Не только потому, что меня поразила красота сидящей передо мной женщины и окружающая ее обстановка. Было еще нечто, самое главное: выражение лица Матери, как бы его озаренность вдохновением праведной битвы!.. Да, мне показалось, что я вижу устремленную перед богиню Дургу на рычащем льве, богиню, противоборствующую злу.

Наверно, заметив мое смущение, Мать вполне современно протянула мне уверенную сильную руку теннисистки; мы обменялись рукопожатием — почти спортивным. И в самом деле, как мне и было обещано в секретариате ашрама, Мать угадала, что у меня в душе.

— Вы, наверно, ехали сюда через Махаталипурам, — сказала она, — и видели в пещерном храме изумительное произведение древнего скульптора — богиню Дургу, сражавшуюся против демона-буйвола. Но знаете ли вы, что в этом произведении отражена основа учения йогов?

— Не знаю. И больше того, не имею представления, как сформулировать ее, эту основу! — призналась я.

— «Сформулировать», — с легкой иронией повторила Мать. — Не кажется ли вам, что люди двадцатого века несколько злоупотребляют в общении друг с другом холодными официальными словами? Ну ладно, попробую все-таки сформулировать для вас: базис, основа учения йогов, — внутренняя уравновешенность, то есть гармония. В противовес дерганности. Она, внутренняя уравновешенность, гармония, не исключает, а, скорее, наоборот, предполагает страстную борьбу за достойную цель. Но человек должен отдаваться этой борьбе вследствие духовного подъема, то есть радостно, а не в результате отчаяния или безрассудства; должен отдаваться борьбе страстно, всем своим существом, то есть гармонично!.. Эту полную, гармоничную поглощенность счастьем борьбы за высокую цель отразил древний скульптор в своем великом произведении — битва богини Дурги с демоном-буйволом.

Стараясь быть абсолютно искренней и правдивой, я сказала, что мне очень близок и понятен тезис о необходимости вести борьбу радостно, даже весело, с удовольствием. Но иногда просто-напросто устаешь, начинает казаться, что справедливости добиться невозможно, что, согласно русской пословице, «лбом стену не прошибешь!».

Мать рассмеялась; смех ее звучал удивительно молодо, будто в комнату, уже отчетливо согретую почти полуденным солнцем, влетел освежающий ветер.

— Вы, кажется, забыли, что в Советском Союзе есть другое популярное выражение: «В здоровом теле — здоровый дух!» — сказала Мать. — Если, ведя борьбу, человек перестает радоваться, устает, значит, тело его перестало быть здоровым. Я когда-то посвятила много времени размышлению о человеческой радости, — продолжала Мать, — о способности человека испытывать радость, о влиянии радостных эмоций на самочувствие человека. Писала об этом. Ну, прежде всего, надо научиться радоваться каждой минуте жизни, не откладывать радость на «потом». Надо научиться заставлять себя улыбаться, и это станет привычкой, то есть улыбка, сначала искусственно вызываемая, будет обратно действовать на человеческий организм и научит его рождать естественную улыбку!

— Вы так уверенно говорите о человеческом теле, потому что придаете физическому воспитанию не меньше значения, чем духовному? — спросила я.

— Конечно! Около тысячи садакхов из тысячи двухсот обитателей ашрама ежедневно занимаются физкультурой, хотя их никто не принуждает к этому, занятия добровольные. Среди занимающихся есть семидесятилетние люди и еще более старшего возраста... Каждый человек, стремящийся к совершенству, должен хорошо знать свое тело, свой организм. Надо найти время для знакомства с самим собой... Человек не должен думать о болезнях, которые могут приключиться с ним, — продолжала моя собеседница. — Он должен постоянно сохранять такую жизнерадостность, словно с его телом вообще не может приключиться ничего плохого!

— Запас жизнерадостности и вообще энергии не безграничен! — заметила я, вспомнив убогие навесы из пальмовых листьев, бывшего владельца гостиницы, оскорбившего товарища Магомеда, многое другое.

— Представьте себе тяжело больную женщину-мать, — начала моя собеседница, глядя на меня так, словно хотела настойчивым взглядом вложить образное представление в мое сознание, — очень тяжело больную, почти умирающую. И вдруг она видит, что ее ребенок подошел к горящей керосинке и сейчас опрокинет огонь на себя. Что сделает женщина?

— Вскочит с постели, кинется к ребенку! — воскликнула я.

— Конечно, — кивнула головой Мать. — И этот простой пример доказывает, каким колоссальным запасом внутренней энергии обладает человек, как способен он, в случае крайней необходимости, переключить эту энергию в мускульное, физическое действие!

Не знаю, по какой ассоциации — может быть, знойный полдень и зеленая гуща деревьев за окном подсказали ее, — я мысленно увидела жаркую уборочную страду там, дома, за тридевять земель отсюда, героический труд наших хлеборобов. Подумала примерно так: «Острая необходимость убрать хлеб в срок тоже, наверно, заставляет людей переключать запас внутренней энергии в действие и выполнять, казалось бы, непосильную работу!».

Как и в первые минуты нашей встречи, Мать словно бы угадала, что у меня в душе. Она сказала вдохновенно:

— Труд должен быть одним из наслаждений жизни, одной из главных радостей человека, который должен работать, выражая всего себя в труде, наслаждаясь трудом, удовлетворяя свои духовные запросы в процессе труда! Так должен трудиться каждый для всех, и все, трудясь так же, дадут этому каждому все, что ему нужно в жизни!

Я поинтересовалась, как складываются рабочие дни моей собеседницы?

В секретариате ашрама мне говорили, что «в последнее время она полностью отстранилась от активной деятельности». Оказалось однако, что по отношению к Матери выражение «полностью отстранилась» имеет не совсем обычное значение!

Мать ежедневно в шесть утра появляется на балконе своего двухэтажного коттеджа под кронами тропических деревьев и обращается к садакхам-йогам с кратким приветствием; ежедневно в три часа сорок пять минут она проводит совещание с руководителями всех учреждений ашрама. Мать много пишет и читает, мысленно беседует с выдающимися деятелями нашей планеты.

— Какие ваши любимые занятия? — спросила я.

— Подготовка к изданию и переизданию работ шри Ауробиндо. Размышления. Классификация цветов... Я классифицировала и дала обозначения 647 цветам.

Легко и свободно Мать поднялась и провела меня в соседнюю комнату, где в просторном полумраке видны были большой письменный стол, шкафы с книгами, широкая постель. Комната дышала свежестью, чистотой и казалась жилой.

— Здесь жил шри Ауробиндо. Все осталось так, как было при нем! — сказала Мать. — Я хочу проводить вас одним из его излюбленных рассуждений. — И, прикрыв глаза рукой, она произнесла, по-видимому, цитируя:

«Человек, такой, какой он сейчас, — не высший продукт эволюции и цивилизации. В современном человеке еще нет гармонии, и в рядовом человеческом существе интеллект, так же, как интуиция, недостаточно развиты. Но человек может быть лучше и должен быть лучше! Эволюция человека может быть и должна быть ускорена им самим... А подлинно прочный мир можно достичь лишь усовершенствованием человеческой натуры».

Прощаясь, Мать пообещала мне свое покровительство:

— Когда вам будет очень трудно, вспомните обо мне, позовите меня, и я вам помогу, несмотря на расстояние!

4.

Живу в ашраме. Посещаю его библиотеки, конторы, клубы, спортивные площадки, изумительный бассейн для плавания, теннисные корты, мастерские, сады... Бываю на физкультурных и спортивных занятиях, на литературно-музыкальных вечерах. И с каждым днем все более убеждаюсь, что обитель йогов — почти государство, похожее на Ватикан, но гораздо большее по масштабам.

Несколько раз меня приглашали — и я с благодарностью принимала приглашения — позавтракать или пообедать в знаменитом «Голконде», где живут постоянно обитатели ашрама.

«Голконд» — огромное здание, созданное талантом и фантазией архитектора Реймонда, с применением новейших методов строительной техники. Здесь, например, стены особой конструкции: их каменные плиты легко поднимаются, либо делая здание совершенно прозрачным, либо полностью закрывая его от солнечных лучей.

В комнатах и залах «Голконда» — исключительная чистота, буквально до блеска; тишина, как бы до кристальной высоты, стимулирующая спокойное размышление; на стенах картины, изображающие цветы и пейзажи; густой тропический сад за окнами. И вегетарианское меню в столовой.

Например, сегодня за обедом у меня была тарелка вегетарианского супа, чашка простокваши (она полагается ежедневно, к завтраку, обеду и ужину), немного риса, политого лимонным соком (лимоны лежат на громадном блюде), горсть сахара, щепотка соли, одни банан, один огурец, чашка воды.

В столовой — самообслуживание. Новичку покажут, куда надо отнести грязную посуду (кружки опустить в один бассейн, тарелки — в другой; ложки, вилки и ножи — в третий). Покажут ведра, в которые надо выбросить остатки пищи. Объяснят, что здесь, и до еды, и после, каждый подходит к длинному ряду умывальников, чистит зубы, полощет нос и рот, моет руки.

Еще до моей встречи с Матерью я знала, что жизнь в ашраме регулируется не очень сложными, но нерушимыми правилами. Они изложены на хинди, по-английски, по-французски и по-немецки в листовке, которую я получила в первые же минуты пребывания здесь:

«Каждый обитатель ашрама должен посвящать ежедневно по меньшей мере одну треть своего времени общественно полезной работе... Ограничений и запретов в ашраме очень мало, так что каждый может наслаждаться свободой, необходимой для его развития и совершенствования; однако имеющиеся немногие запреты надлежит безусловно строго соблюдать, а именно: 1) занятия политикой; 2) курение; 3) употребление спиртных напитков и 4) сексуальные развлечения».

Таковы «писаные законы». Однако, кроме нескольких зафиксированных правил и определенного уклада быта, есть правила, которые не записаны ни в листовках, ни на плакатах, а усваиваются из повседневной жизни. В нее, в повседневность, они вносятся личным примером старших садакхов, прямыми и метафорическими высказываниями Матери, рекомендованной литературой. Например, некоторые неписаные правила в отношении еды:

Не жадничать, есть столько, сколько необходимо для утоления голода, но не для перенасыщения!

Есть с хорошим настроением; важнее не ч т о есть, а к а к есть!

Не разговаривать во время еды.

Много неписаных правил связано с задачей совершенствования тела. Руководитель физического воспитания в ашраме, господин Амбу, научил меня нескольким, как он выразился, «простым и наиболее результативным асанам» (то есть оздоровительным позам). Но господин Амбу предупредил, что прежде чем я начну практиковать показанные мне асаны, я должна хорошо усвоить несколько правил, например:

Всегда — не только занимаясь физическими упражнениями — вдыхать меньше, выдыхать больше.

Дышать, не напрягая ни груди, ни брюшного пресса. Всегда следить за тем, чтобы осанка была правильной, так как правильная осанка способствует установлению правильного дыхания.

Господин Амбу рекомендует очень простое упражнение для приобретения правильной осанки: положить на голову маленькую подушечку, на нее две книги и походить так, стараясь, чтобы груз не упал.

— Сила йоги, — сказал мне господин Амбу, — в том, что она многое почерпнула из житейской мудрости народа. Индийская женщина стройна даже в глубокой старости, благодаря тому, что с детства она носит на голове кувшины с водой.

...Накануне отъезда из ашрама Ауробиндо я узнала еще одно неписаное правило, самое важное.

Вместе с двумя молодыми садакхами я зашла в открытый, щедро увитый цветами буфет, где было очень приятно отдохнуть, поговорить. Взглянув на часы, я поняла, что могу опоздать к началу физкультурных занятий, которые мне хотелось посмотреть. Стала торопливо глотать чай. А молодой человек, который должен был проводить занятия, явно не торопился. Однако он выпил стакан чая раньше меня и успел просмотреть еще какие-то свои записи — все очень спокойно, пока я спешила. Глядя на нас, второй юноша, двадцатипятилетний бенгалец Манодж, сказал с улыбкой:

— Мы, обитатели ашрама, уже усвоили, что торопливость, нервозная спешка мешает быстроте!

Позже вечером мы с Маноджем шли по берегу моря, продолжая начатый за чаем разговор о современном темпе жизни. Манодж рассказывал, что, познакомившись с американцами, приезжающими в ашрам, он понял: человек не должен оказываться во власти темпа, как нередко получается в США. Человек должен быть хозяином темпа. Это особенно важно в наше время, когда бешеные сверхскорости могут буквально задергать людей.

Волны ритмично ложились одна за другой почти у наших ног. Манодж предложил остановиться на минуту, взглянуть на море.

— Куда там останавливаться! У меня еще пропасть работы, а завтра уезжаю! — воскликнула я.

Однако молодой садакх оказался настойчивым. Мы сели на скамейку. Теперь волны катились нам навстречу, а луна, тихая, светлая, стояла над нами.

— Сегодня ваша ракета достигла луны! — сказал Манодж.

И хотя его слова напоминали о невообразимых, почти недоступных человеческому сознанию скоростях, здесь, перед громадным морем и маленькой светлой луной наверху, отдыхая в просторе и тишине набережной, спокойно вдыхая, вбирая в себя этот простор и тишину, я почувствовала себя хозяйкой луны, куда долетела наша ракета. Моя ракета.

Итак, я узнала еще одно неписаное правило ашрама: надо уметь находить время, чтобы остановиться и почувствовать простор планеты, простор Вселенной!

1.

Эта повесть — не о Лондоне, а о балетной труппе Большого театра на гастролях в английской столице. Однако Англия, ее история и современность обладают такой своеобразной притягательной силой, что активно впечатляюще даже сравнительно короткое знакомство с ней.