Покушение на ГОЭЛРО.

ОТ АВТОРА.

План ГОЭЛРО вошел в историю нашей страны как ленинский план электрификации Советской России. Это был первый государственный народнохозяйственный план, определивший перспективы грандиозной преобразовательной и созидательной работы государства диктатуры пролетариата. План ГОЭЛРО — первая научная программа построения материально-технической базы социализма.

Электрификация России была надежным и кратчайшим путем преодоления технико-экономической отсталости страны, унаследованной от буржуазно-помещичьего строя, ликвидации тяжелых последствий первой мировой и гражданской войн.

План ГОЭЛРО, говорил В. И. Ленин на VIII Всероссийском съезде Советов, — это.

«великий хозяйственный план, рассчитанный не меньше чем на десять лет и показывающий, как перевести Россию на настоящую хозяйственную базу, необходимую для коммунизма».

Лучина и коптилка робко раздвигали темноту в российских деревнях, слабым был вначале электрический ручеек.

«Куда им, большевикам, вытащить Россию из темноты!» — шептали по углам приживалы старого мира.

Да, электрической энергии катастрофически не хватало. Но революционная энергия кипела в душе освобожденного народа и оказалась способной творить чудеса. Шесть лет потребовалось молодой Советской республике, чтобы достигнуть довоенных показателей развития промышленности, еще два с половиной года, чтобы их удвоить, и еще один год — чтобы утроить.

План ГОЭЛРО, рассчитанный на 10—15 лет, был выполнен по основным показателям к минимальному сроку — к 1931 году.

«Десять лет — немалый период в истории промышленности любого государства, — писал в декабре 1927 года, в разгар работы по осуществлению ГОЭЛРО, В. В. Куйбышев. — Для нашей же страны это десятилетие составило буквально целую историческую эпоху… Мы с полным правом можем также констатировать, что те темпы, которые показало развертывание промышленности при диктатуре пролетариата, являются единственными в своем роде, являются такими образцами бурного подъема, каких не знала еще история человечества».

Успехи социалистического строительства вызывали приступы бешеной злобы у врагов Советской России, прекрасно понимавших значение плана ГОЭЛРО, планов первых пятилеток для построения нового общества. Потерпев сокрушительное поражение, открытая контрреволюция перешла к тайным формам и методам борьбы против пролетарского государства, против социалистической индустриализации — к вредительству и диверсиям. Еще в 1919 году В. И. Ленин предупреждал:

«Помещики и капиталисты не уничтожены и не считают себя побежденными: всякий разумный рабочий и крестьянин видит, знает и понимает, что они только разбиты и попрятались, попритаились, перерядились… Многие помещики пролезли в советские хозяйства, капиталисты — в разные «главки» и «центры», в советские служащие; на каждом шагу подкарауливают они ошибки Советской власти и слабости ее, чтобы сбросить ее… Надо всеми силами выслеживать и вылавливать этих разбойников, прячущихся помещиков и капиталистов, во в с е х их п р и к р ы т и я х, разоблачать их и карать беспощадно… А чтобы уметь ловить их, надо быть искусным, осторожным, сознательным».

И революция умело защищалась! Партия мобилизовала органы государственной безопасности на охрану и защиту великих завоеваний народа. В противоборстве с ползучей контрреволюцией, с объединенными силами английской, американской, германской разведок уже не годилась атака в лоб — теперь от чекистов требовались глубокие знания, кропотливая аналитическая работа. Это была война умов, и выиграть ее помогло молодое поколение коммунистов, пришедших в ОГПУ из технических вузов, вчерашние рабочие и крестьяне.

Вот почему ни одна электростанция, ни одно крупное предприятие в Советском Союзе не были взорваны!

Подлинные события, о которых рассказывается в этой повести, судьбы людей, прошедших через те далекие бурные годы борьбы, — это только короткий шаг в большой истории Советского государства, но шаг под непрестанным огнем врага.

Часть первая. ЗВУКИ ЗЕМЛИ.

Электрификация переродит Россию. Электрификация на почве советского строя создаст окончательную победу основ коммунизма в нашей стране, основ культурной жизни без эксплуататоров, без капиталистов, без помещиков, без купцов. В. И. Ленин Постановление Совета Труда и Обороны о государственном значении электрификации. 2 марта 1921 года. Совет Труда и Обороны постановил: в связи с особыми задачами по электрификации страны, принятыми постановлениями VIII съезда Советов, признать все работы по электрификации, как в области электропромышленности, электроснабжения, так и в области новых электрических установок и электрификации различных отраслей хозяйственной жизни страны, имеющими первостепенное государственное значение. Председатель СТО В. Ульянов (Ленин)

«ЭЛЕКТРИЧЕСКАЯ УТОПИЯ».

На Флит-стрит, газетной улице Лондона, новогоднее оживление шло на спад. Вечером с большого здания редакции «Ньюс кроникл» снимались последние праздничные украшения.

Высокий энергичный сотрудник редакции Хаминг суетился около рабочих, помогая снимать портрет основателя либеральной газеты Чарлза Диккенса.

— Хэлло, Альберт, дружище! Осторожней снимай — полотно старое, давно пережило своего хозяина, — послышался возглас с противоположной стороны узкой улицы, где высилась каменная громада здания вечерней газеты «Ивнинг стандард», принадлежавшей газетному королю Англии лорду Бивербруку.

Хаминг оглянулся и увидел невысокого человека с бородкой клинышком.

— А, Дэвид! А ты что там делаешь?

— Тоже снимаю портрет своего шефа. Хватит! Его изоляционизм уже сделал большую рекламу и, признаться, всем надоел до чертиков. Подумать только — Бивербрук хотел нарушить торговые традиции и заставить английских купцов торговать только в пределах своей империи, закрыть им доступ в Азию и особенно в красную Россию!

Дэвид Ноу, художник-карикатурист, снимал полотно, где лорд Бивербрук был изображен в виде полуголого человека. Упершись ногами в Британский остров, Бивербрук восклицал: «Вот моя империя!».

Дэвид включил рубильник — и на стене здания, на месте карикатуры, появилось световое табло. Огромные, ярко горящие буквы, обгоняя друг друга, сообщали многомиллионному городу:

«Россия во мгле… Положение в России — это картина непоправимого краха… Большевистское правительство — самое неопытное из всех правительств мира… Коммунисты все разрушают раньше, чем готовы строить… Ленин утопист… великий мечтатель…».

Табло призывало:

«Читайте в нашей газете новые очерки Герберта Уэллса о его поездке в Москву!».

— Как ты считаешь, Альберт, эта сенсация чего-нибудь стоит? — спросил Дэвид.

— «Деньги говорят, деньги пишут, деньги царствуют, а короли записывают их приказы», — скороговоркой произнес Хаминг афоризм Бернарда Шоу и продолжал: — Дэвид, дружище! Ваша информация уже ничего не стоит. Я только что сдал в типографию корректуру подлинных очерков Герберта Уэллса, уверяю тебя, более правдивую. Могу показать выдержки.

В. И. Ленин беседует с английским писателем Г. Уэллсом.

Он достал из бокового кармана блокнот и стал читать:

— «Большевистское правительство — самое смелое, самое бесхитростное…» Или вот еще. Уэллс говорит: «Рухнула социальная и экономическая система, очень схожая с нашей и теснейшим образом с ней связанная». И слушай дальше, Дэвид! «Не коммунизм терзает страждущую Россию путем организации целого ряда субсидированных набегов, вторжений и мятежей… мстительный французский кредитор, тупой английский журналист куда более повинны в этих смертных муках, чем любой коммунист. Все силы большевиков поглощены глубоко патриотической борьбой с нападениями, вторжениями, блокадой, которые западные державы с жестоким упорством обрушивают на потрясенную трагической катастрофой страну. Остаток сил уходит у них на то, чтобы спасти Россию от голодной смерти». А вот что говорит Уэллс о Ленине: «Он делает все, что от него зависит, чтобы создать в России крупные электростанции, которые будут давать целым губерниям энергию для освещения транспорта и промышленности. Он видит, как вместо разрушенных железных дорог появляются новые, электрифицированные. Он видит, как новые шоссейные дороги прорезают всю страну, как поднимается обновленная и счастливая, индустриализованная коммунистическая держава». Уэллс утверждает, что во время разговора Ленину почти удалось убедить его в реальности своего провидения. Конечно, — продолжал Хаминг, — деньги царствуют в Европе, и все наши газеты поют с их голоса, но мы, журналисты, должны сказать своему обществу хоть часть правды о большевистской России. Гуд бай, Дэвид! Читай завтра в «Ньюс кроникл» мои комментарии.

— Ол-райт, Альберт! Но ты не забывай и другое: «Деньги царствуют», и они не только говорят и пишут, но и действуют! Я убежден, что наступление на Россию будет продолжаться. Наши денежные тузы ищут пути борьбы с большевизмом. Они вновь начали бег взапуски на запах крови…

НЕ ФАНТАЗИЯ, А ПЛАН!

В конце марта — начале апреля 1920 года в Москве работал IX съезд РКП(б). Созданная В. И. Лениным партия, прошедшая суровую школу борьбы с царизмом и ведущая изнурительную, пока еще не оконченную войну, решала вопрос о преодолении хозяйственной разрухи. Владимир Ильич считал необходимым выработать единый план подъема народного хозяйства, нацеленный на создание экономической базы социализма. Он говорил, что Республике Советов нужны «широкие планы не из фантазии взятые, а подкрепленные техникой, подготовленные наукой».

К разработке Государственного плана электрификации страны В. И. Ленин привлек талантливого инженера-энергетика, старого большевика Глеба Максимилиановича Кржижановского.

…Это началось с торфа в декабре 1919 года. Замерзали и лопались водопроводные трубы. Нечистоты сочились сквозь потолки квартир. В жилых помещениях — пять — семь градусов мороза, люди неделями не снимали зимней одежды.

Ленин вызвал Кржижановского в Кремль, в Совнарком. Говорили о подмосковной электростанции, работающей на торфе. Владимира Ильича очень заинтересовало сообщение Кржижановского о торфе, он предложил ему написать об этом статью: о его огромных запасах, о тепловой ценности, легкости добывания. Ленин увидел в применении торфа базу для электрификации, для восстановления промышленности. Он набросал план освоения торфяных богатств России.

Глеб Максимилианович восхищался энергией и глубокой верой Владимира Ильича в прекрасное будущее страны. Даже в самые тяжелые времена, когда казалось, что уже нельзя будет преодолеть все обрушившиеся на Россию стихии — и голод, и холод, и войну, и небывалую разруху, Ленина не покидала нерушимая убежденность в неиссякаемых творческих силах народных масс… Еще на квартире у Маргариты Фофановой, где он скрывался перед Октябрьским восстанием, Владимир Ильич прочитал книгу Сукачева о болотах и увлеченно доказывал: «Эти пустыни будут работать — будут светить и греть».

Статья Кржижановского о торфе появилась в «Правде» 10 января двадцатого года. Очень быстро, на одном дыхании Глеб Максимилианович написал новую статью — о перспективах электрификации промышленности — и послал ее Владимиру Ильичу посмотреть.

23 января 1920 года Владимир Ильич написал Кржижановскому письмо, в котором набросал план, как он выразился,

«не технический, а политический или государственный, то есть задание пролетариату»: «Примерно: в 10(5?) лет построим 20—30 (30—50?) станций, чтобы всю страну усеять центрами на 400 (или 200, если не осилим больше) верст радиуса; на торфе, на воде, на солнце, на угле, на нефти (п р и м е р н о перебрать Россию всю…). Начнем-де сейчас закупку необходимых машин и моделей. Через 10 (20?) лет сделаем Россию «электрической».

Вскоре последовал звонок Ленина: «Соберите для работы лучшие умы России».

— Легко сказать, Владимир Ильич!

— Да. Я знаю, я предвижу: нам придется натолкнуться на сопротивление эмпириков, на унизительное и унижающее неверие в наши силы. Придется вынести и стерпеть насмешки всего «просвещенного мира». Но ведь, в конце концов, мы революционеры. Мы десятки лет были фантазерами, потому что верили в возможность социалистической революции в такой стране, как наша. Давайте-ка скорее подбирайте спецов с загадом, с размахом, отчаянно смелых…

И началась погоня за Архимедами. А они в то время были разной расцветки: в основном белой, иные розовой или бесцветной и исключительно редко — красной. Большинство относилось к Советской власти враждебно.

…Проходя однажды по Кузнецкому, Кржижановский заметил в толпе знакомый бобровый воротник. Глеб Максимилианович хорошо знал человека, прозванного в научной среде «Фарадеем с Петровки». Еще до войны портреты его можно было встретить в кабинетах физики, в аудиториях институтов, университетов. Кляня себя за то, что упустил из виду такого ученого, прикидывая утром состав будущей комиссии ГОЭЛРО, Кржижановский кинулся к Фарадею со всех ног. Тот рассеянно выслушал вдохновенную речь о захватывающих перспективах работы для народа, о судьбах Отечества, о возрождении производственной славы нации, потом взорвался.

— Да вы что?! Что вы затеваете, государь-батюшка?! Сколько вам осталось? Не вам персонально — здравствуйте вечно! — а вашему… как бы это поделикатнее выразиться, режиму, что ли.

— Послушайте! — сказал Кржижановский. — Это же несерьезно! Сначала вы определяли наше бытие днями, неделями, а месяцы казались вам чудом. Но теперь-то, теперь! Вы, как ученый, не можете не считаться с тем фактом, что мы существуем уже третий год! Пора бы понять…

— Не завтра, так послезавтра, — упорствовал Фарадей, — все равно конец.

— Но мы уже одолели Юденича, Колчака, Деникина…

— Развал экономики — это вам не Деникин. Россия производит электрической энергии меньше, чем Швейцария! А вы болтаете о каком-то возрождении. Ничего вы не сделаете. Не успеете.

Глеб Максимилианович понял, что напрасно потратил свой пыл…

А Ленин торопил, помогал Кржижановскому в подборе специалистов для комиссии по составлению плана ГОЭЛРО, часто встречался с ним в Кремле, даже приезжал на квартиру к Глебу Максимилиановичу. Скорее, скорее… Надо готовить план к съезду Советов. Владимир Ильич ни на день не выпускал ГОЭЛРО из виду, с пристрастием следил за каждым шагом, внимательно изучал бюллетени комиссии, делал пометки, чтобы не упустить важное, а иной раз и отчитывал Глеба Максимилиановича за медлительность.

Государственная комиссия по электрификации России была создана в феврале 1920 года. К работе в ней Кржижановский привлек около 200 специалистов — лучших ученых республики, инженеров, геологов, статистиков. За девять месяцев задание Владимира Ильича было выполнено.

Члены Государственной комиссии по электрификации России (ГОЭЛРО). Второй слева Г. М. Кржижановский.

3 ноября 1920 года на очередном, тридцать седьмом заседании комиссии ГОЭЛРО было принято решение о завершении работы над планом электрификации.

22 декабря 1920 года открылся VIII Всероссийский съезд Советов. Чтобы осветить Большой театр, где проходили заседания съезда, и карту, на которой были отмечены будущие электростанции, пришлось ограничить электроснабжение Москвы. Съезд Советов работал в полутьме.

В. И. Ленин выступал на съезде с докладом о внешней и внутренней политике правительства. Он говорил о «второй программе партии» — о плане ГОЭЛРО:

— Без плана электрификации мы перейти к действительному строительству не можем… Есть одно средство — перевести хозяйство страны, в том числе и земледелие, на новую техническую базу, на техническую базу современного крупного производства. Такой базой является только электричество… Только тогда, когда страна будет электрифицирована, когда под промышленность, сельское хозяйство и транспорт будет подведена техническая база современной крупной промышленности, только тогда мы победим окончательно… Если Россия покроется густой сетью электрических станций и мощных технических оборудований, то наше коммунистическое хозяйственное строительство станет образцом для грядущей социалистической Европы и Азии!

Как завороженные, слушали Ильича делегаты съезда. Он открывал перед ними невиданные ранее перспективы, рисовал картину будущей России, залитой светом электрических огней…

В. И. Ленин выступает на VIII съезде Советов. С картины художника Л. Шматько.

На втором заседании съезда с докладом об электрификации России выступил Глеб Максимилианович Кржижановский. Он говорил:

— Нам приходится спешно заняться основными вопросами хозяйства великой страны в очень трудное и очень сложное по переплетающимся в нем событиям время. Оно может быть охарактеризовано как переходное время от частнохозяйственного строя, строя капиталистического, к хозяйству планомерно-обобществленному, социалистическому… Раз это так, раз весь мир охвачен движением переходного времени, то вы себе ясно представляете, какие трудности противостояли нам в нашей попытке набросать хотя бы в порядке первого приближения план народного хозяйства России в соответствии с теми возможностями, которые открылись благодаря великой победе трудящихся… Почему, говоря о новом хозяйстве, приходится так решительно и определенно остановиться на его электрификации? Дело в том, что электричество — это та новая сила, которая народилась в старом паровом хозяйстве капиталистического мира не в дружелюбном соседстве с ним, а как сила, решительно подрывающая его основы… Страна, стряхнувшая гнет частной собственности, получает возможность свободного подхода к источникам природной энергии и может не считаться в своих проектах и планах с прихотливой игрой частных интересов… На внешнем фронте нам противостоят противники, вооруженные всеми атрибутами сильно развитого капиталистического хозяйства… и в экономической борьбе нам надо быть вооруженными тем же оружием, каким вооружены они.

Глеб Максимилианович говорил об электрификации и связанной с ней возможностью подъема производительности труда, об электрификации всех отраслей промышленности, сельского хозяйства, транспорта, строительства. Доклад Кржижановского заканчивался словами:

— Таким образом мы будем лечить ужасные раны войны. Нам не вернуть наших погибших братьев, и им не придется воспользоваться благами электрической энергии. Но да послужит нам утешением, что эти жертвы не напрасны, что мы переживаем такие великие дни, в которые люди проходят, как тени, но дела этих людей остаются, как скалы!

Планом ГОЭЛРО предусматривалось строительство 30 крупных электростанций (20 тепловых и 10 гидроэлектрических) с общей мощностью 1,5 миллиона киловатт; производство электроэнергии по плану возрастало более чем в 4,5 раза по сравнению с довоенным уровнем. Это была грандиозная по тому времени программа.

VIII Всероссийский съезд Советов одобрил план ГОЭЛРО.

В его резолюции говорилось:

«Съезд оценивает разработанный по инициативе ВСНХ Государственной комиссией по электрификации план электрификации России как первый шаг великого хозяйственного начинания… Съезд выражает непреклонную уверенность, что все советские учреждения, все Совдепы, все рабочие и трудящиеся крестьяне напрягут все силы и не остановятся ни перед какими жертвами для осуществления плана электрификации России во что бы то ни стало и вопреки всем препятствиям».

Западная буржуазия и белые эмигранты с ненавистью встретили план ГОЭЛРО: жизнь молодой Советской республики они исчисляли месяцами. План ГОЭЛРО называли «бредом жестоких фанатиков», «фантастическим и вредным начинанием», «чистейшим блефом».

Но некоторые зарубежные ученые — представители передовой интеллигенции поняли и признали величие плана социалистического переустройства России. Выдающийся американский электротехник Карл Штейнмец в письме к В. И. Ленину выразил «свое восхищение удивительной работой по социальному и промышленному возрождению, которую Россия выполняет при таких тяжелых условиях». Штейнмец предложил свою помощь в электрификации молодой страны.

…Партия напрягала силы. Вопрос о реализации плана ГОЭЛРО был одновременно и вопросом жизни или смерти первого государства рабочих и крестьян.

ТАЙНЫЙ СОЮЗ.

Наступило летнее утро. Яркие лучи солнца постепенно пробивались через густой лондонский туман. В Кенсингтонском парке — аристократическом уголке, окруженном громадой столичного города, — было тихо. Но все уже оживало, и чуткий слух мог уловить трепетание листьев столетних буков и лип.

На берег широкого озера, раскинувшегося у самых стен королевского замка, выходили дикие утки. Они расправляли крылья, стряхивали воду и шли одна за другой на луг, где ждал их обильный завтрак.

Чуть пригрело солнце — и послышалось громкое задорное чириканье веселых воробьев. Они чувствовали себя здесь как дома, их не пугала близость шумного, многолюдного города. Воробьи скакали бочком по дорожкам парка, приметливо осматривались и резко бросались к уткам, унося у них из-под носа легкую добычу.

Все на земле просыпалось для нового дня.

Неторопливо и торжественно из квартала миллионеров, примыкавшего к парку, проследовала к озеру герцогиня Соммерсет, древняя старуха, в сопровождении внуков и правнуков, опекаемых полдюжиной гувернанток.

Началась детская беготня, запуск игрушечных корабликов, лодок и бумажных змеев.

На широкой скамейке неподалеку от Кенсингтонского дворца расположились трое джентльменов. Они были одеты в черные, хорошо сшитые костюмы и походили на сотрудников Форин Оффиса[1], прибывших не в парк на прогулку, а на дипломатический прием.

Внезапно их оживленный разговор был прерван ударом мяча, попавшего одному из них в голову. Это игравшие на лужайке внуки герцогини Соммерсет бросили мяч в сторону джентльменов.

— Идите к чертовой матери! — вскрикнул на русском языке пострадавший.

К скамейке подошла молодая гувернантка и, растягивая слова, мило улыбаясь, обратилась к джентльменам:

— Сэры! Объясните, пожалуйста, что такое «черт мать» и на каком это языке?

— Русский язык не знаете, леди? — спросил один из джентльменов.

— Нет.

— А французский?

— Это мой родной язык, сэр.

— Тогда переведу на французский: Allez au diable! Вы поняли, леди?

— Вы нахал, сэр! — ответила гувернантка, торопливо удаляясь.

— Ну что, Рейли! Вы довольны… напугали француженку русским языком? — спросил один из собеседников — моложавый, спортивного вида человек с посеребренными висками.

— Вполне доволен, — растянув рот в улыбке, ответил Рейли. — Вы, полковник Николаи, думаю, тоже русский не забыли?

— Еще бы, прожить столько лет в России, быть частым гостем военных сановников — и забыть! Только прошу вас, господин Рейли, не забывайте, что я теперь Габт, руководитель восточного отдела фирмы «Континенталь»[2], промышленник и коммерсант. Для нынешней России это очень важно.

Габт сделал паузу, потом продолжил:

— Мы с вами работали в старой России обособленно друг от друга, занимали даже враждебные позиции, теперь нам надо объединить свои усилия.

— Пожалуй, это хорошо, — согласился Рейли, — Наш друг американский полковник Хаскель в таком случае сказал бы «О’кэй!».

Они взглянули на третьего джентльмена и рассмеялись.

— Ну нет, — быстро оборвал смех Габт, — полковник Хаскель сам преуспел в русских делах и знает этот язык достаточно хорошо. — Потом иронически добавил: — Вы не забыли, Рейли, как он в восемнадцатом году опередил англичан? Вы оккупировали Баку, а он явился туда с представителями американской фирмы «Стандард Ойл» и заключил удачный договор на поставку горючего с мусаватистским правительством. Отнял у англичан лакомый кусок — русскую нефть!

— Да, — хриплым грудным голосом заговорил Хаскель, — пусть наши фирмы конкурируют, бог с ними, но мы, разведчики, должны работать в полном контакте. Враг у нас один — большевизм. С этой целью я и заехал в Лондон по дороге в Москву.

Сидней Рейли посмотрел на ручные часы и предложил:

— Оставим этот разговор на будущее. Здесь, в парке, я должен быть только вашим гидом. Господа! Обратите внимание на дворец — когда-то, в семнадцатом и восемнадцатом веках, он был резиденцией английских королей. Потом они переселились ближе к центру Лондона, и дворец стал местом жительства младших членов королевской семьи. В нем родилась и выросла королева Виктория. Здесь же родилась королева Мэри, супруга ныне здравствующего короля Георга Пятого. А теперь посмотрите на эту красивейшую липовую аллею! Она называется аллеей лордов! Это место прогулок английской знати. Взгляните, как размеренно вышагивают они по аллее. У них все рассчитано по минутам. Они непрерывно двигаются, не обращая внимания на окружающих, упорно совершая предписанный личным врачом моцион. Вон шагает невысокий толстяк — это лорд Бивербрук, газетный король Англии. Он мне импонирует тем, что упорно выступает против торговли с Россией. За ним идет, видите, великан — это лорд Астор, разорившийся миллионер, поправивший свои финансовые дела женитьбой на богатой американке. Маленькая леди Астор от него не отстает, семенит рядом. Она член английского парламента, проповедует там американскую демократию и сидит на скамье оппозиции. Наш премьер Ллойд Джордж за шумные реплики называет ее «шаловливое дитя». Но она хитрая бестия! Американизирует Европу. — Рейли выразительно посмотрел на Хаскеля и добавил: — Она неутомимо ищет сильную личность для слабой Европы. Ее салон в замке Кливден активно действует…

— И она уже нашла кого-то? — иронично спросил Габт.

— Вроде бы да, увлеклась Гитлером — лидером национал-социалистской партии Германии.

— Пожалуй, в нем что-то такое есть… — согласился Габт.

В это время со стороны замка к ним подошел человек, похожий на клерка, и мягко предупредил:

— Господа, вас ждет доктор Дени Росс!

Джентльмены поднялись и направились к правому крылу замка, точнее, к соседствующему с ним серому мрачному особняку. Не успели они приблизиться, как открылся глазок, стальная дверь бесшумно вошла в стену и, пропустив их, закрылась.

Чрево небольшого особняка было заполнено гулом электрических моторов. По мраморной лестнице поднялись на второй этаж. Яркий свет ламп озарял коридор с длинным рядом дверей, за которыми попискивали передатчики.

В этом особняке помещался русский отдел английской разведки «Интеллидженс сервис». Здесь велась подготовка нового наступления на Восток, на большевистскую Россию…

* * *

— Итак, друзья мои, вам теперь ясно, что революция в России — это случайность, необъяснимая прихоть и парадокс истории.

Рейли мельком взглянул на часы. Вот уже скоро час, как шеф русского отдела «Интеллидженс сервис» доктор Дени Росс говорит о революции в России. Он осторожно зевнул, прикрывая рот рукой, и позволил себе реплику: «Сэр, извините, уже час на исходе».

— Я заканчиваю. Скоро перейдем к практическим вопросам. Господа! Ленин считает рабочий класс самой передовой, организованной и могучей силой. Не будем с этим спорить. Но ведь этого класса нет в России, там существует нищее крестьянство; деревянная соха и лапоть — вот ее могучая сила. Ленин понимает, что это противоречит теории Маркса о социальной революции, и он теперь планирует осуществление научно-технического переворота. Ленин говорит: «Берет верх тот, у кого величайшая техника и лучшие машины». Это опасно, господа, и теперь у нас борьба с Советами пойдет в иной плоскости. Мы должны стать на пути их эксперимента, который они готовят с фанатической последовательностью. Их план научно-технических преобразований не должен быть осуществлен даже на десятую часть.

— Но… уважаемый шеф! — не утерпел полковник Хаскель. — Голод в России задушит большевиков, и все их планы технической революции полетят к черту.

Доктор Росс порылся в бумагах, что-то нашел, бегло просмотрел и торжествующе произнес:

— Вот скорбная для России статистика. За последние тридцать лет у них тринадцать раз случался недород, и этот последний страшнейший голод… Но я не верю, чтобы сейчас стихия помогла свергнуть большевиков.

— Тогда, сэр, наша американская затея помощи голодающим России ничего не даст, — резюмировал Хаскель.

— Вы хороший разведчик, полковник, и прекрасно знаете, что в периоды между войнами разведку интересует глубокий тыл противника, его экономические ресурсы, все, из чего складывается военный потенциал. Для таких целей ваша АРА[3] — великолепное прикрытие.

— Но, сэр! Мы ведь имеем и особые поручения от министра торговли США Гувера.

— О!.. Гувер пытался покорить Европу, стать ее диктатором, — иронически заметил Росс, — но из этого ничего не вышло. Хотя, правда, он помог спасти Европу от революции, и в этом его большая заслуга. Если он намерен успешно провести свой эксперимент в России, то ему необходимо, по примеру Англии, установить с ней торговые отношения и использовать вспыхнувший голод. Америка богатая и сильная страна. Только американский капитал способен задушить большевиков. В этом случае план Гувера будет успешным. Экономическое закабаление и расчленение — вот главное в борьбе с нынешней Россией.

Росс сделал паузу.

Хаскель смотрел на него и думал: «Невзрачный господин, небрежно одетый, в потертом костюме, с копной седых волос, в пенсне, он похож на рассеянного ученого. И действительно, Росс — доктор философии, изучавший марксизм, теперь, говорят, штудирующий учение Ленина о революции, полиглот, в совершенстве знает 18 языков, но не обладает даром красноречия. И вместе с тем — талантливейший разведчик мирового класса. В последнюю войну с Германией его агенты проникли в святая святых, в штаб немецкого рейха, воспользовались их шифрами, дезинформировали немецкий подводный флот. В этой операции удачливее всех был Рейли… Как же мне предложить Россу перейти на службу к нам, в штаб американской разведки? Военный министр Джон Викс считает это моим основным поручением в Лондоне и готов согласиться на любые условия Росса».

Его размышления прервал сам доктор.

— Теперь перейдем, господа, к практическим вопросам. Принесите досье по операции «Голубой свет», которое мне передал наш немецкий коллега герр Габт, — обратился Росс к секретарю. — Господа! Хочу сказать несколько слов, чтобы вы поняли важность этой операции. За время революции и гражданской войны мы потеряли в России много ценной агентуры — она в основном разгромлена большевиками; если кто и остался жив, то бродит по необъятным просторам страны без связи. Правда, кое-что на юге у нас сохранилось. Положение, господа, крайне серьезное. Сейчас мы должны бросить все силы на поиск надежных каналов проникновения в Россию. Один из них и может быть получен в ходе операции «Голубой свет». Надо хорошо помнить, — продолжал Росс, — что Ленин рассчитывает совершить техническую революцию за десять — пятнадцать или, как он сам говорит, немного больше лет. Вам известно, что в марте Англия заключила торговый договор с Советами. В ближайшее время ее примеру, очевидно, последуют Германия, Норвегия, Австрия, Италия. Переговоры об этом уже ведутся. Как видите, Советы укрепляют свои позиции в мире, и вряд ли стоит надеяться на то, что большевики будут устранены завтра, в следующем месяце или даже в будущем году. Мы с вами теперь должны планировать свое наступление на Россию на продолжительный срок. — Росс многозначительно взглянул на Хаскеля и продолжал: — Поэтому наши будущие совместные операции должны быть длительно действующими и хорошо подготовленными, как на шахматной доске Капабланки. Надо иметь в виду не только перехват советских агентов, но прежде всего — вербовку для нас агентуры из числа советских специалистов.

Он умолк, устало опустился в кресло и стал неторопливо набивать трубку.

— Позвольте задать вопрос, доктор, — обратился к нему фон Габт.

— Слушаю, полковник.

— Вы не скажете, сэр, почему именно электростанции Советской России и их план электрификации должны быть объектом нашего особого внимания? Ведь известно, что большевики усиленно восстанавливают транспорт, топливную промышленность и другие весьма важные предприятия, экспроприированные ими. Может быть, нам следует обратить главное внимание на эти объекты?

— На вопрос полковника Габта я могу ответить словами самого идеолога русских коммунистов…

Росс поднялся, поправил сдвинувшийся галстук, водрузил на нос пенсне и стал быстро просматривать стопку книг, лежащих на столе.

— Не хочу обременять вас, господа, пересказом работ Ленина, где он говорит об электрификации как о технической базе коммунизма, который большевики собираются сейчас строить. Я процитирую только один из его тезисов, выдвинутый на их съезде Советов при утверждении плана ГОЭЛРО: «Коммунизм — это есть Советская власть плюс электрификация всей страны». Теперь вам ясен основной замысел большевизма?

— Мы вас очень хорошо поняли, шеф! — раздались голоса офицеров разведки.

После некоторой паузы Росс предложил:

— Докладывайте, полковник Габт, — и передал ему папку.

— Цель операции «Голубой свет», — начал сухо Габт, — заключается в получении надежной агентуры из числа русских военных инженеров, прикомандированных к русскому экспедиционному корпусу, участвовавшему в боях с Германией на территории Франции. Мы намереваемся использовать эвакуацию этого корпуса в Советскую Россию и с ним забросить туда своих агентов. Почти год я находился во Франции, но безуспешно — русские военные инженеры на вербовку не шли. Наблюдая за приезжими из Совдепии, я как-то встретился в ресторане с Мещерским, бывшим директором Коломенского и членом правления Сормовского заводов, крупнейшим русским владельцем. Он служит у большевиков и прибыл на Запад как специалист Внешторга для закупки оборудования. Он мне нарисовал неприглядную картину в России: голодные люди, разрушенные дороги, холодные цеха, мертвые электростанции… В разговоре выяснилось также, что он хорошо знает двух русских военных инженеров, проживавших в Париже и намеревающихся вернуться в Россию.

— А где сейчас Мещерский? — спросил Росс.

— Мы с ним расстались в Париже. Мне удалось его уговорить остаться в Европе.

— Черт возьми, Габт! — воскликнул Росс — Вы сделали ошибку! Ведь Мещерский мог быть вашим агентом в России. Вы говорите, что он крупный специалист и, возможно, уже вошел в эту их техническую комиссию ГОЭЛРО.

Росс вызвал адъютанта.

— Узнайте, поступили ли из России списки членов комиссии ГОЭЛРО, я ведь давно просил их доставить.

Через минуту тот вернулся и доложил:

— Нет, сэр, еще не поступали.

— Вот видите, — возмутился Росс, — имеем в России двух своих агентов корреспондентами газет, а они настолько беспомощны, что не могут получить даже официальные данные. Вот и работай… Все надо начинать сызнова.

— Успокойтесь, сэр. Я могу вас обрадовать, — остановил его Габт. — Мещерский помог мне обработать и завербовать этих русских инженеров. Мы их недавно перехватили в Париже, когда они уже вступили в переговоры с советскими представителями об условиях и сроках возвращения в Россию.

— Они надежны? — спросил Росс.

— Вполне, я их уже проверял. Они ни с кем из русских не общаются, тем более с коммунистами.

— Где эти ваши агенты и как вы предполагаете их использовать?

— Они в Берлине, я обеспечил им полный комфорт. Надо, по-моему, использовать их в нашем наступлении на Россию.

— Действуйте, я согласен.

Росс встал, потянулся, распрямляя затекшую спину, и продолжал:

— Теперь я объясню вам, господа, конкретные задачи. Полковник Габт будет руководить подготовкой и практическим проведением на территории России сложной операции. Он собирается на несколько лет уйти из официального аппарата русского отдела немецкой разведки, перевоплотиться в коммерсанта. И это правильно. Сейчас его главная цель — тщательное изучение всех технических фирм, устанавливающих деловые связи с Россией, особенно по линии энергетического оборудования и машиностроения. Над детализацией плана мы с ним еще будем работать. Майор Бюхнер, — обратился Росс в сторону долговязого немца, — возьмет на себя всех русских, приезжающих по торговым делам как в Европу, так и в Америку. Далее. В России, как видно из советской печати, стихийные силы устраивают в различных областях хозяйства саботаж. Наша задача — придать ему организованную и более совершенную форму. Это очень серьезный вопрос, господа! В нем наше будущее самое главное оружие, и его надо использовать в более широком масштабе для того, чтобы подорвать большевистскую экономику изнутри, руками самих русских. Не менее важна в нашей работе связь. Ей займется капитан Фишер.

Маленький, толстый офицер встал и щелкнул каблуками.

— Когда я говорил о длительности наших операций, — продолжал Росс, — я имел в виду, что мы будем развивать свое наступление на Россию постоянно, пока не добьемся устранения большевиков. Мы должны работать с вами примерно так, как работает конвейер у американского предпринимателя Форда, — он с улыбкой посмотрел на Хаскеля, — непрерывным потоком. И еще одно. Все офицеры разведки, работающие против России, должны в совершенстве знать местные условия, отлично разбираться в русской жизни. Теперь вам все ясно? Тогда на этом совещание закончим. Все свободны. Вас, полковник Хаскель, прошу остаться.

Когда офицеры вышли, Росс открыл коробку сигар, предложил их Хаскелю, а сам устроился напротив него в кресле.

— Мне поручено по линии военных штабов контактировать с вами в проведении операции в России. Об этом также особо просил ваш президент Гардинг нашего премьер-министра Ллойд Джорджа.

— Это что, — спросил Хаскель, — сближение наших позиций в ответ на демарш Гувера лорду Керзону в связи с заключением англо-советского торгового договора, который, по утверждению Гувера, отдаляет сроки свержения Советской власти?

Росс развел руками:

— Гувер не прав. Ведь Англия без торговли существовать не может. И потом, нашему правительству ничего не стоит в необходимый момент разорвать этот договор, но вот вас, американцев, мы не понимаем, хотя убеждены в стабильности вашей дипломатии и политики. Она ведь не меняется со сменой правительства? Тогда почему Гардинг допускает в Америке такую широкую пропаганду помощи голодным русским среди рабочих, интеллигенции и даже верующих? Уж не хотите ли вы признать Советы? Хотя, если судить по высказываниям Гардинга и секретаря госдепартамента Юза, в это нельзя поверить. Тогда зачем эти сотни отделений Межрабпома[4], опутавшие всю Америку? Подумать только — образовалось общество технической помощи Советской России! Они теперь пачками посылают туда так называемые коммуны с тракторами и машинами.

Росс глубже уселся в кресле, зажег потухшую сигару и продолжал:

— Я прекрасно понимаю настоящую цель и задачи вашей АРА в России и одобряю их. Но зачем допускать какие-то рабочие организации помощи? Необходимо всю помощь сконцентрировать в руках АРА.

— Ваше мнение я доведу до сведения министра Гувера. Но вы должны понять, доктор Росс, что эта рабочая помощь возникла в Америке стихийно и мы пытаемся ее нейтрализовать созданием русского отдела АРА. Вы могли заметить в проекте договора представителя АРА в Европе Брауна с заместителем Чичерина Литвиновым, что мы вынуждены были даже уступить кое в чем русским и некоторые пункты договора сформулировать значительно мягче, чем это сделано в договорах АРА в Европе. Большевики голодны, но они не сговорчивы.

— Мне кажется, полковник, вы вместе с Гувером не понимаете важности поднятого мною вопроса. — Росс встал, открыл сейф, достал папку, порылся в ней и, держа в руках бумагу, предложил: — Ознакомьтесь с донесением нашего агента из главного полицейского управления в Берлине. Да, хочу вас предупредить, пусть это не станет известно Габту и его сотрудникам. Немцам не все надо знать. Хотя они теперь нам и друзья, но, как говорят русские, «табачок врозь…». Итак, наш берлинский агент сообщает, что в германской полиции заведено большое досье на Межрабпом. Из имеющихся там секретных документов можно сделать два вывода. Первое: Межрабпом становится важным оружием революционной борьбы. Второе (читаю дословно): «Если бы коммунистам действительно удалось захватить в свои крепкие руки аппарат Межрабпома, не разрушая его, то несомненно, что будущая борьба рабочих развивалась бы в такой форме и с такой широтой, что представляла бы для государства величайшую опасность». Вот совсем свежее донесение оттуда же: «В Берлине создан заграничный комитет для организации международной рабочей помощи голодающим Советской России. Председателем комитета назначена Клара Цеткин». Ее вы, надеюсь, знаете — это известная коммунистка. Слушайте дальше: «Комитет получил от Коминтерна поручение организовать помощь России от пролетариата всего мира». Вот и радуйтесь, у вас в Америке организовано уже двести таких ячеек Коминтерна! Я по каналам военного министерства проинформирую Вашингтон, а уж вы, полковник, сами сообщите Гуверу.

— Конечно, сэр, — Хаскель встал и поклонился Россу.

— Это еще не все. Наш отдел окажет вам и практическую помощь по России. Слава Христу, — Росс посмотрел на распятие, висевшее на стене, — у нас там еще кое-кто остался и действует. Я приказал связать вас лично с нашей резидентурой в Ростове-на-Дону, она там существует с девятнадцатого года. У Сиднея Рейли тоже кое-что осталось в России, а главное — возьмите у него списки русских аристократов, интеллигентов, промышленников, офицеров, уцелевших при Советах. Многие из них вам пригодятся. Их надо поддержать, чтобы не умерли с голоду. Я полагаю, вы не намерены и в самом деле кормить там голодающих рабочих и их детей и хорошо понимаете, что прежде всего нужно сохранить «цвет» русской нации.

Доктор Росс встал, давая понять, что беседа окончена.

— Сэр, извините, еще одну минуту… Я имею поручение военного министра Джона Викса предложить вам службу в Америке на любых условиях… — торопливо и просительно заговорил Хаскель.

Росс рассмеялся.

— Ваше предложение не первое из Америки. Но я уже стар. Его величество король Георг Пятый обещал мне в Англии пэрство. Так что в Америку, пожалуй, я не стану экспортироваться, — заключил он твердо. — Но опытом своим готов поделиться. Мы ведь союзники, и у нас с вами один, очень опасный враг — большевизм. Мы должны объединить свои усилия в борьбе с ним.

Росс подошел к сейфу, вынул оттуда небольшую книжечку в голубой обложке и показал ее Хаскелю.

— Вот над чем я сейчас работаю. Это шифр. Надежный шифр нам очень нужен. Помните, в последнюю войну немцы считали себя недосягаемыми в этой области и просчитались. Наш дешифрант раскусил их шифр как ореховую скорлупу, и этим шифром наши крейсеры вызывали немецкие подводные лодки и уничтожали их. Могу вам предложить, полковник, для практики в России шифр под кодовым названием «Королева Мэри». Это мой вам профессиональный подарок. Можете смело передавать шифрованные радиограммы через русский персонал АРА в Америку и не забывайте, что мне иногда тоже будет интересно получить от вас информацию. Посылайте ее уверенно, Хаскель. Русские годы провозятся, а дешифранта для «Королевы Мэри» не найдут. Желаю удачи, полковник.

* * *

Летом 1921 года в России начался голод, охвативший более 30 губерний. На огромных пространствах Поволжья, Северного Кавказа и юга Украины голодало 30 миллионов человек.

…Гудят провода над Россией. Передается воззвание ВЦИК:

«Рабочие! Теснее сплачивайтесь в своих организациях для точного выполнения производственных заданий, для увеличения количества продуктов, в обмен на которые получатся новые хлебные маршруты. Лучшие из вас пойдут на места для борьбы с горем народным. Крестьяне! Ваши обездоленные братья ждут, что вы быстрым выполнением государственных повинностей… укрепите государство и дадите ему силы выйти… из бедственного положения. Объединяйтесь в кооперативах и в производственных артелях, чтобы Советской власти легче было вместе с вами, организованными, преодолеть вашу беду. Председатель ВЦИК М. Калинин».

Помощь детям голодающих.

Голодное Поволжье взывало:

«Товарищи, слушайте! Вот цифры, убийственные, простые и ясные: из двух голодных ребят мы сможем кормить только одного… Среди вас есть уставшие бороться. Зажгите в них новую энергию, вдохните в них новые силы. Есть спящие и неслышащие. Так бейте сильнее в набат!.. Поволжье гибнет! На помощь! На помощь! А где же христианская любовь? — спрашивают верующие. Разве можно идти со спокойной душой, идти и молиться в раззолоченный храм, причащаться из драгоценных дарохранительниц, зажигать драгоценные лампады перед разукрашенными золотом иконами, в то время когда там, в Поволжье, каждый час, каждая минута несет все новые и новые жертвы. Спешите и вы, пасторы. Помощь голодающим сейчас ваша первая и святая обязанность».

В это время на Западе лихорадочно готовят новый поход на Советскую Россию, кричат неистово:

«Большевистский режим должен быть свергнут!».

(министр торговли США Гувер, «Нью-Йорк таймс», 22 марта 1921 года).

«Карфаген должен быть разрушен!» —

Вторят белоэмигранты.

Денисов (председатель белоэмигрантского Торгпрома, Берлин):

«Здесь, за рубежом, единым организованным представителем хозяйственных сил России являемся мы, промышленники и финансисты…».

Рябушинский (крупнейший промышленник России):

«Костлявая рука голода схватит за горло этих русских рабочих и заставит их отказаться от революции…».

Граф Коковцев (от имени банковского комитета):

«Пусть нас не волнует голод в России… большевистская власть должна быть свергнута…».

Английский капиталист Лесли Уркарт (у него в руках как у президента ассоциации британских кредиторов России акции на 300 миллионов фунтов стерлингов) обещает России помощь, но выдвигает ультиматум, цель которого — одним ударом ликвидировать завоевания социализма в России:

«Все имущество возвращается прежним владельцам… Ограничение государственных налогов и тарифов концессионерам… Восстановление свободы труда. Предоставление свободы торговли и распоряжения продуктами внутри и вне страны. Предоставление права свободы передвижения иностранцам и их русским сотрудникам. Неприкосновенность личности и полное признание права собственности».

При соблюдении этих условий Уркарт обещает «помочь» голодной России.

Керенский, бежавший премьер-министр Временного правительства, утверждает:

«Положение в связи с голодом в России обнадеживающее…».

Милюков (министр иностранных дел Временного правительства, редактор «Последних новостей» в Париже) вторит Уркарту:

«Россия велика и сложна. При желании каждый может найти там, что хочет… Надо оставить распри и помочь бедной голодной России избавиться от большевизма…».

Милюков приветствует борьбу Гувера с неправительственными организациями помощи России, искажая их назначение:

«Они, рабочие, под видом помощи голодающим собирают громадные суммы на коммунистическую пропаганду».

Милюков аплодирует заявлению в печати американского президента Гардинга:

«Если в будущем будут исчерпывающие доказательства, что с большевизмом как системой в России покончено, то Соединенные Штаты могут изменить свою политику…».

Милюков (восхищенно):

«Гардинг подтвердил то, что раньше было заявлено секретарем госдепартамента Юзом, — Соединенные Штаты снимают с очереди вопрос о признании Советской власти, пока существует большевистская система управления Россией…».

В Париже пытаются организовать спектакль-бал в «Гранд-опера» для сбора средств голодающим России. Но Милюков возражает:

«Чем хуже в России, тем лучше для России. Воздержание от материальных жертв диктуется соображениями высшей политики».

Мелкобуржуазная эмигрантская накипь — меньшевики, ободренные поддержкой своих западных хозяев, созывают многочисленные совещания, создают разнообразные комитеты, наводняют газеты антисоветскими статьями.

«Социалистический вестник» сообщает, что на востоке и юго-востоке России «царит анархизм», что в России полностью прервано движение, что «восставшие» заняли Тамбов, Воронеж, Курск, Орел, часть Ставропольской губернии, в то время как Махно «движется на запад и север от Киева».

В один голос твердят, что в голоде повинны большевики и что только их уход спасет Россию от катастрофы.

Эсеры в статье «Кто отвечает за голод в России» доказывают, что «Февральская революция 1917 года была максимумом возможных для России демократических дерзаний» и что ответственность за голод несут большевики — организаторы Октябрьской революции:

«И мы, и голод — это средства политической борьбы…».

Призывы меньшевиков («Нью-Йорк таймс», 2 августа 1921 года):

«Настоящий момент является наиболее подходящим для свержения советского режима». «Ни одна из партий не имеет достаточно сил, чтобы сбросить большевистское правительство… голод может достичь этой цели».

«Нью-Йорк таймс», 15 июля 1921 года:

«Катастрофа обещает ослабить большевистских лидеров… политический эффект трагедии может быть решающим».

Она же, 2 августа 1921 года:

«Голод ведет Россию к восстанию».

* * *

Осеннее 1921 года заседание конгресса США проходит бурно. Обсуждается билль об ассигновании 20 миллионов долларов для помощи голодающим России.

Уол, член палаты представителей, доказывает, что голод для русских полезен: он «приведет их в чувство, и они установят такую форму правительства, которое не допустит более повторения подобных ужасов, истощающих их».

Депутат Бокс тоже против помощи русским: «Я не могу поддержать это мероприятие, так как считаю, что оно приведет к увековечиванию большевизма в России».

Сенатор Шилдс опасается, что эта помощь даст возможность Советской России восстановить свое хозяйство и таким образом она возродится как конкурент США по сбыту сельскохозяйственной продукции.

Истинная сущность помощи капиталистов. Плакат В. Маяковского.

Сенатор Кинг, злейший враг «красного коммунизма», предлагает организовать помощь «противодействующим большевизму силам, поддержать их, пока они не погибли».

«Предоставление помощи России, — считает он, — не влечет за собой признания Советского правительства… мы должны отделить, по крайней мере на некоторое время, русский народ от большевизма и подумать о людях, которые не желают большевизма, ненавидят его и питают к нему отвращение».

Поэтому Кинг призывает голосовать за утверждение билля.

Сенатор Смут выражает надежду, что отправка продуктов в Россию послужит средством ослабления Советского правительства.

Депутат Рогерс разъясняет: «Многие члены палаты опасаются, что билль о помощи окажет поддержку гибнущему большевистскому режиму. Их опасения, очевидно, естественны, но совершенно не обоснованны. Дело заключается в том, что билль заставит большевистский режим еще быстрее погибнуть…».

Другие конгрессмены, более тесно связанные с монополиями, заявляют, что ассигнование средств и отправку в Россию продовольствия и медикаментов следует меньше всего рассматривать как благотворительность.

Сенатор Кеньон: «Это твердая экономическая политика. Мы облегчим положение в нашей стране, и, таким образом, эта помощь исключается из категории чистой благотворительности».

Сенатор Кинг: «Это означает, что продукты, которые являются абсолютно неходовыми на рынке, будут сегодня куплены у фермера, и я предвижу, что цены на зерно, которые в последнее время столь низки, поднимутся».

Депутат Браун дополняет: «Сейчас в США имеются миллионы бушелей пшеницы — значительно больше, чем мы можем потребить… Мы даже сжигаем пшеницу в качестве топлива. Фактически это послужит на пользу нашему народу: обеспечит сбыт зерна, даст работу железнодорожным компаниям, заставит двигаться вагоны, даст груз стоящим без дела кораблям… Каждый доллар возвратится к США».

Депутат Нортон: «Гувер совершает великое дело. До тех пор, пока торговые отношения не установлены официально, нашей основной задачей является собирание сведений о России и изучение вопроса о том, как делать бизнес в новых условиях, чтобы американские предприниматели не теряли времени, когда в России освободят внешнюю торговлю от красной веревки, которой она сейчас связана».

Теперь мнение конгрессменов единодушно: билль принят.

В ростовском ресторане «Медведь» состоялась встреча полковника Хаскеля с белым разведчиком Джамгаровым.

…Когда белое командование поручило Джамгарову доставить нелегально в Москву для финансирования заговора Савинкова большие ценности, собранные ростовским миллионером Парамоновым, Джамгаров побоялся риска и зарыл два ящика ценностей на берегу степной речушки Гнилой, а сам скрылся в Закавказье, оккупированном англичанами.

Какое-то время ему пришлось туго. В Баку он несколько недель работал мелким коммерсантом. Здесь его и подобрал английский капитан Тиг Джонс, безошибочно угадавший в нем нужного человека. Позже по рекомендации Джонса Джамгаров работал при штабе английской разведки, и теперь доктор Росс передал его на связь полковнику Хаскелю.

Они разговаривали в отдельном кабинете. Хаскель словно не замечал мрачного выражения лица Джамгарова. Постукивая вилкой по краю фарфоровой тарелочки, он говорил:

— В России голод. Кругом почти первобытный хаос. Этого не может выдержать даже скифская каменная баба. Она должна развалиться на куски. Большевистская Россия вступает в полосу полного краха. На этом сходятся все здравомыслящие люди. Время революционных мифов прошло.

— Я не первый раз слышу это!

— Зато, надеюсь, последний.

— Тогда зачем вы везете сюда свою муку? Вы же играете на руку большевикам, — резко сказал Джамгаров, и смуглое лицо его дернулось.

— Надо быть политиком, господин офицер. Вы знаете, что такое экономический кризис? Это когда некуда девать продукты, в частности муку. — Хаскель откинулся на спинку стула, тихо рассмеялся. — Почему бы в таком случае не сделать красивый жест? Это очень тонизирует общественное мнение. Но главное в другом, — он твердо сжал губы. — Сейчас мы добиваемся для нашего комитета АРА прав экстерриториальности. Это позволит нам поддержать и объединить тех, кто настроен против Советской власти. Большевики уже пошли на кое-какие уступки… Голод не тетка, — последние слова полковник отчетливо выговорил на русском языке. — Нет, мы не собираемся помогать большевикам удержаться. Есть неплохая идея — создать подвижную вооруженную группу, которая будет захватывать продовольствие. Понимаете, группу подлинных русских патриотов, действующих от имени народа. Надо восстанавливать население против большевиков. Организовывать голодные бунты, нападения на склады. Тогда мы сможем ввести сюда свои войска для охраны и наведения порядка. Общественное мнение нам не помешает, оно будет нокаутировано… Я, господин офицер, ответил на ваш вопрос, — сказал Хаскель, наклоняясь вперед. — Теперь слушайте очень внимательно. Оружие и деньги вы получите на явочной квартире в Ростове.

В это время дверь открылась и в кабинет заглянул человек.

— Заходите, заходите, господин Борисов, — радостно воскликнул Хаскель, — хорошо, что вы вовремя вернулись из Новороссийска. Все ли удачно?

— Да, шеф, я подробно доложу о своей поездке.

— Познакомьтесь, — предложил Хаскель, — вы оба русские офицеры и легче найдете общий язык.

Джамгаров и Борисов щелкнули каблуками и пожали друг другу руки.

Дверь кабинета снова открылась, и владелец ресторана грек Марантиди ввел средних лет мужчину с резкими чертами сухого лица и колючими глазами.

Вошедший представился:

— Горный инженер Николай Николаевич Березовский, ныне технический директор Донецко-Грушевского рудоуправления. — И добавил: — Это здесь недалеко, какая-нибудь сотня верст, — угольный район, владения миллионера Парамонова.

Внимательно глядя на вошедшего, Хаскель заметил:

— Вы не совсем точно, господин Березовский, определили владельца Донского угольного бассейна. Господин Парамонов пользовался большими кредитами Русско-Азиатского банка, директором которого был и остается мистер Гувер — наш министр торговли. Могу уточнить, — продолжал Хаскель, — министру Гуверу принадлежали шестьдесят процентов акций угольных шахт Парамонова, и вот совсем недавно, в Париже, господин Парамонов продал остатки акций мистеру Гуверу. Это я вам говорю точно, мы друзья с Гувером, и здесь, в России, я руковожу АРА по его личному поручению.

Теперь Березовский не отрывал от Хаскеля взгляда.

— Меня интересует, — спросил полковник, — намного ли увеличил ваши личные доходы ваш большой пост в советской администрации?

— Что вы, господин Хаскель! У Парамонова я занимал должность заведующего шахтой и в месяц получал четыреста рублей золотом жалованья, бесплатно занимал дом, имел выезд, наградные. Перед революцией у меня уже были большие сбережения в Азовском банке, и я их все потерял.

— А теперь, при Советах, как?

Березовский молча открыл огромный портфель, набитый бумажными деньгами.

— Вот, посмотрите, здесь миллионы, на которые вряд ли можно купить каравай хлеба. Я только что с заседания Донского экономического совещания, оно теперь занимает особняк Парамонова на Таганрогском проспекте. Так вот, нас за весь день угостили чаем, дали по куску хлеба и по две сухие тарани. Одну из них я везу жене.

— Что же вы решили на вашем ЭКОСО? — заинтересовался Хаскель.

— Основной вопрос был о восстановлении Донецко-Грушевских шахт. Принят мой проект поставить ряд шахт на мокрую консервацию, точнее, затопить их, снять часть сохранившегося оборудования и передать другим шахтам, подготовленным к эксплуатации. Мне поручили завтра же выехать в Харьков и добиться получения кое-какого оборудования с законсервированных шахт Донбасса.

— Скажите, пожалуйста, господин Березовский, у вас есть в Харькове старые друзья, например из горных инженеров, и не могли бы вы мне оказать услугу — устроить встречу с ними. Скоро я буду в Харькове, прошу пожаловать в украинскую контору АРА.

— Рад буду встрече, — сказал Березовский.

— А я в свою очередь рад буду вам помочь. — Хаскель достал пять чеков на посылки АРА и вручил их Березовскому со словами: — Это примерно пятьдесят килограммов продуктов, можете получить их на ростовском складе АРА разновременно, как вам удобнее.

— Спасибо… спасибо… — заулыбался Березовский.

Хаскель поручил Борисову остаться в Ростове и ускорить организацию отряда Джамгарова на Дону, сам же выехал на Украину.

Главой украинского отделения АРА официально значился американский профессор Гатчинсон. Фактически украинской конторой управлял полковник военной разведки Уильям Гров.

Задачей профессора Гатчинсона было отвлекать внимание и частично использовать легальные формы шпионажа. Для этого он энергично рассылал бумаги по научным учреждениям Харькова, в которых запрашивал об экономическом состоянии Украины, объясняя свой интерес необходимостью определения «форм помощи» и направления ее на более «уязвимые» места. Гатчинсон устанавливал связи с украинскими наркоматами, и в конторе АРА не иссякал поток посетителей — разного рода советников, консультантов.

Вместе с тем Гатчинсон проводил научные конференции, где популяризировал американский образ жизни и преимущества американского сельскохозяйственного производства и других отраслей промышленности.

Поэтому приход Березовского в харьковскую контору АРА не привлек ничьего внимания.

В кабинете полковника Грова была устроена встреча Хаскеля с группой горных специалистов Донбасса, приглашенных Березовским. Среди них выделялся огромный, с окладистой, черной как смоль бородой главный технический консультант Донугля Лазарь Георгиевич Рабинович. Ему было за шестьдесят, но выглядел он молодо. До революции он был совладельцем крупных угольных рудников и в его руках находилось 60 процентов многомиллионного основного капитала. Кроме того, он был почетным членом Совета горнопромышленников Юга России.

Александр Яковлевич Юсевич — главный консультант коммерческого отдела Донугля — был сух и длинен, как жердь, одет импозантно, в стиле «а-ля франсе». Он не раз бывал в Париже, представляя как коммерческий директор интересы французских горнопромышленников — владельцев угольных копей в Донбассе.

Резко контрастировал с ними заведующий техотделом Донугля Георгий Акимович Шадлун. Он явился на прием к американцам в яловых сапогах, в широких черных суконных брюках, заправленных в голенища, и в синей горняцкой тужурке. Раньше он был управляющим рудниками, принадлежавшими французской компании, умел давать богатую угледобычу и нещадно эксплуатировал рабочих.

Хаскель смотрел на них и думал о том, как начать разговор, как найти необходимую интонацию, которая позволила бы ему установить с этими людьми полезный контакт. С Березовским это было проще, но, видимо, он считал их своими единомышленниками, а иначе бы не привел их сюда, и Хаскель решил открыть карты первым:

— Господин Шадлун! Что слышно о ваших французских хозяевах, они вас так и оставили на съедение большевикам?

— Нет, что вы, господин полковник, мы постепенно начинаем устанавливать контакт. Вот Александр Яковлевич был в Париже и привез мне письмо от директора фирмы господина Ремо. Он интересуется, в каком состоянии находятся их шахты. Мы, конечно, дали им… — Шадлун запнулся, — необходимую информацию.

— Мне кажется, нам надо говорить более откровенно, у нас ведь общие интересы, Георгий Акимович, — вмешался Березовский.

Шадлун посмотрел на Березовского и спросил:

— Что, разве можно говорить все?

— Вполне!

— Вы понимаете, когда Ремо бежал с Украины, он дал мне приказание затопить самую рентабельную и крупную шахту, чтобы надолго вывести ее из строя. Но у меня тогда просто рука не поднялась, и потом я считал, что красные недолго продержатся на Украине. В двадцать первом году, когда Юсевич был в Париже, Ремо повторил через него свое распоряжение, и пришлось эту шахту затопить.

— Вы правильно поступили, — заметил молчавший до этого профессор Гатчинсон. — По крайней мере, вы надолго сохраните от хищнической эксплуатации богатое угольное месторождение. Ну посудите сами: у них сейчас специалистов нет, рабочие неопытные, техника устаревшая, изломанная, вот они и вырвут близлежащие пласты, а все остальное обрушат. И вы не мучайте свою совесть, вы это сделали не только в интересах владельцев шахты, а прежде всего в интересах России. Придут новые хозяева, с новой техникой и начнут нормальную высокоорганизованную эксплуатацию ваших богатых недр.

— Вы правы, — заговорил Рабинович. — Все наши управляющие шахтами, рудниками и многие старые опытные инженеры, как правило, были держателями акций, и после отступления добровольческой армии генерала Деникина они были заинтересованы сохранить шахты в эксплуатационной готовности. Теперь надежд на скорое возвращение старых порядков нет, и вот я им всем теперь доказываю необходимость перевести как можно больше шахт на консервацию, не допустить развертывания угледобычи. Пожалуйста, пусть используют, хоть на полную мощность, нерентабельные шахты с маломощными пластами. Надо непременно сохранить богатые рудники.

— Мне кажется, я в Донецке-Грушевском рудоуправлении поступил правильно, — сказал Березовский. — Когда Донское ЭКОСО проводило классификацию шахт для отбора наиболее ценных для государства, менее ценных — для сдачи в аренду частным лицам в связи с введением, как они называют, нэпа, то мы с группой инженеров занизили классификацию ряда шахт и вот, например, шахту, теперь она называется имени Воровского, где имеется богатейшее месторождение, отнесли к третьей категории и сдали ее мелкому шахтовладельцу Самойлову.

— Вы это сделали ловко, — не без иронии заметил Юсевич, — ведь вы сами стали негласным совладельцем этой шахты.

— Что поделаешь, у меня большевики забрали большие деньги в Азовском банке, и я их хочу вернуть.

— А что порекомендуете мне, господин профессор? — спросил Юсевич. — Ведь у меня в руках только импорт и коммерческие операции, ничего больше. Получаю станки, оборудование от немецких фирм и направляю их на рудники.

Профессор Гатчинсон, казалось, был поставлен в тупик. Он задумался, потом резко сказал:

— Вам будут очень благодарны все владельцы шахт, если вы будете выписывать не те машины, которые нужны, не в том количестве, которое требуется, и направлять их туда, где они не могут использоваться. Это вы можете делать?

— Вполне, — согласился Юсевич.

— Господа! — встал Хаскель. — Вы представляете собой здесь, в этой несчастной голодной стране, интересы деловых людей, горнопромышленников Юга России. Наши обоюдные интересы, то есть интересы владельцев богатого южного края и интересы американских деловых людей, слились воедино. Наш министр торговли мистер Гувер по профессии горный инженер и, как вы понимаете, делает свой бизнес в области горной промышленности. Ему удалось на Западе выгодно приобрести большое количество акций у французских и бельгийских владельцев русских рудников. Таким образом, мистер Гувер является фактическим владельцем многих угольных шахт Донбасса. И мы счастливы, что нам удалось найти вас — достойных русских патриотов, которые, видимо, облегчат нашу задачу в выполнении поручения мистера Гувера. Вы все высказались с большим знанием дела, ваши цели совпадают с желанием мистера Гувера сохранить богатые угольные месторождения южного края от эксплуатации их Советским правительством.

— Ну а как же, — перебил его Юсевич, — немецкие промышленные фирмы, которые сейчас активно взялись за восстановление рудников Донбасса? Из Германии идут машины, горное оборудование, уже начинают прибывать немецкие монтеры и горные специалисты.

— Не беспокойтесь, — остановил его Хаскель. — Мистер Гувер хорошо знает немецких промышленников. Он недавно побывал в Германии и установил с ними деловой контакт. Германии нужно восстановить свой промышленный потенциал, Америка ей в этом поможет. Мы дадим немецким фирмам большие кредиты, наши фирмы и банки примут в этом участие. Мы не можем позволить Англии одной командовать в Европе, нам нужно остановить миллионы фунтов стерлингов, которые двинул в Германию английский нефтяной король Генри Детердинг. Что касается России, то немецкие фирмы будут поставлять сюда устаревшее горное оборудование, дорогостоящее и некачественное. Мы постараемся, чтобы их монтеры и специалисты не способствовали быстрому монтажу и эффективной эксплуатации машин… Господа! Сегодня я уезжаю в Москву, поручаю полковнику Грову поддерживать с вами контакт. Двери нашей конторы АРА всегда открыты для вас. Помощь АРА прежде всего будет направлена на поддержку русских, сочувствующих американскому образу жизни и идеям. Повторяю — наши продовольственные склады для вас всегда открыты!

* * *

Советская Россия напрягает все силы, чтобы преодолеть голод, разорение и разруху.

К пролетариату всего мира обращен голос Ленина:

«…требуется помощь. Советская республика рабочих и крестьян ждет этой помощи от трудящихся, от промышленных рабочих и мелких земледельцев. Массы тех и других сами угнетены капитализмом и империализмом повсюду, но мы уверены, что, несмотря на их собственное тяжелое положение, вызванное безработицей и ростом дороговизны, они откликнутся на наш призыв. Те, кто испытал на себе всю жизнь гнет капитала, поймут положение рабочих и крестьян России, — поймут или почувствуют инстинктом человека трудящегося и эксплуатируемого необходимость помочь Советской республике, которой пришлось первой взять на себя благодарную, но тяжелую задачу свержения капитализма. За это мстят Советской республике капиталисты всех стран. За это готовят они на нее новые планы похода, интервенции, контрреволюционных заговоров. С тем большей энергией, мы уверены, с тем большим самопожертвованием придут на помощь к нам рабочие…».

Исполком Коминтерна призывает трудящихся всего мира начать сбор средств для спасения от голода молодой Республики Советов. И рабочие разных стран, разных континентов протягивают России руку подлинной, пролетарской помощи…

В нью-йоркском ресторане «Вестре Холл» на «голодный банкет» собралась тысяча рабочих. 10 долларов обед — похлебка и кусочек хлеба. Председатель банкета держит в руках собранные 10 тысяч и под гром аплодисментов объявляет: в помощь русским рабочим!

Перед рабочими Нью-Йорка выступает немецкий коммунист, секретарь Межрабпома. Он говорит:

— После того как блокада не смогла свергнуть Советскую власть, капиталисты Европы и Америки вдруг возликовали: они думали, что обрели нового союзника — голод. Но первая в мире Советская республика имеет за границей не только врагов. Ей навстречу горячо бьются сердца рабочих всех стран. Они видят в Советской России надежный оплот мирового пролетариата. Рабочие Советской России обратились за помощью к своим заграничным братьям — и первый корабль с хлебом отплыл в Петроград, чтобы вступить в бой с голодом!

Работает комиссия Помгол.

Перед английскими докерами говорит член Центрального Комитета Британской компартии, секретарь Межрабпома:

— Работа Межрабпома — одно из звеньев всей освободительной борьбы мирового пролетариата за свержение империалистического ига…

В Берлине к ротфронтовцам и юнгштурмистам обращается Клара Цеткин, председатель Заграничного комитета помощи голодающим России:

— Лозунг дня — реконструкция России с помощью рабочего класса всего мира. Межрабпом — интендантство борющегося пролетариата — должен быть готов прийти на помощь туда, где этого потребует борьба пролетариата.

На улицах многих городов мира распространяются брошюры, книги. Рабочие собирают деньги для голодных русских детей — шапка идет по кругу.

Растут как грибы после дождя Общества друзей Советской России — 50… 100… 200… Создаются отделения Межрабпома в Японии, Китае, Индии, Бразилии, Южной Америке.

Из нью-йоркского порта отправляются четыре первых трактора с трогательной надписью «Русскому другу».

Идет погрузка на суда сельскохозяйственного инвентаря и машин, хлеба и риса.

Идет пролетарская помощь первой в мире Советской республике.

МОСКВА НА СТРАЖЕ… ЗДЕСЬ ЛЕНИН.

Ночь. Часовой у Боровицких ворот Кремля. Слабо освещены правительственные здания. Ярко светятся только три окна ленинского кабинета.

Молодой красноармеец-курсант на посту у дверей. Из кабинета в коридор, тускло освещенный небольшой лампочкой, выглянул усталый, задумчивый Ленин. Заметив часового, приветливо улыбнулся:

— Здравствуйте!

— Здравствуйте, товарищ Ленин!

— Кажется, товарищ Иванов? Что-то я давно вас здесь не видел…

На строительстве главного корпуса Каширской ГЭС.

— По причине моего нахождения на излечении в лазарете, товарищ Ленин.

— И ордена у вас раньше не было. За какие заслуги?

— За участие в подавлении кронштадтского мятежа!

— Да, да… с этой нечистью покончено. Из какой губернии вы прибыли в Москву, товарищ курсант?

— Из Самарской, товарищ Ленин.

— Выходит, мы с вами земляки. Я тоже когда-то жил в Самаре. Да, Самара… Волга, родные места… Скажите, страшно было на кронштадтском льду?

— Уж больно тонок он оказался, товарищ Ленин.

— Вот-вот. Прав был наш метеоролог профессор Михельсон, когда осенью предупреждал о малоснежной зиме и ранней весне, — оживился Владимир Ильич, потом сказал глухо и скорбно: — Напишите своим родным, товарищ курсант, что нынче у вас будет голодно… Хлеб от зноя горит, пусть хоть овощи заготавливают.

И Ленин вернулся к себе в кабинет. Он любил эти тихие поздние часы, когда думалось неторопливо. Подходил к окну и подолгу стоял, погруженный в свои мысли, перебирая в памяти встречи, беседы, тревожные и радостные сообщения прошедшего дня…

Утром была беседа с Красиным, Чичериным и Дзержинским. Тревожно глядя в окно на безоблачное небо, Владимир Ильич говорил:

— Хлеб! Сейчас главное для нас хлеб! Мы закупили на сто миллионов рублей золотом зерна, получили от Межрабпома на четыреста тысяч долларов продовольствия и одежды, и все-таки этого мало, катастрофически мало!

Он быстро подошел к Красину.

— Сейчас многое зависит от вас, Леонид Борисович, от Лондонского торгпредства. Нам очень нужны всякие займы, ибо главное теперь — получить, и притом немедленно, товарный фонд для обмена на хлеб с крестьянами. Этой цели надо подчинить всю политику Наркомвнешторга.

— Мы выталкиваем пароходы с зерном при первой и вообще без всякой возможности. Очень трудно, Владимир Ильич… Антанта, особенно Америка, делает все, чтобы сорвать наши закупки.

Владимир Ильич повернулся к Чичерину.

— Георгий Васильевич, вы обратили внимание на статью в парижских «Последних известиях» — «Милюков и Авксентьев в гостях у американцев»? Эти буржуазные прихвостни главной своей задачей ставят срыв торговых переговоров РСФСР с иностранными государствами.

— Нет, эту не видел, но подобных масса. Ведь сказал же Милюков: «Чем хуже в России, тем лучше для России». Это единый фронт. Милюков приветствует действия Гувера в борьбе со всякой помощью, идущей нам помимо правительства, помимо АРА.

Владимир Ильич резко шагнул к Красину.

— И вот контрнаступление! АРА, чувствуя, что невозможно сдержать рост международной пролетарской солидарности, и понимая наше крайне тяжелое положение, идет на самое мерзкое средство политической борьбы — дать помощь и закабалить экономически. Взорвать Советскую власть изнутри!

— «Бойтесь данайцев, дары приносящих!» — произнес Красин.

Ф. Э. Дзержинский.

— Совершенно верно, Леонид Борисович, но это уже компетенция Феликса Эдмундовича, — Ленин широким жестом указал на Дзержинского. — Мы же, как ни тяжело, как ни мала может оказаться эта помощь, вынуждены будем принять ее, как вынуждены были пойти на Брестский мир, хотя это так же унизительно и горько. Такова тактика сегодняшнего дня, и мы с вами знаем, что это явление временное.

Владимир Ильич молча походил по комнате, как бы вспоминая те тяжелые дни восемнадцатого года, когда совсем молодая Советская республика была поставлена перед необходимостью заключить тяжелейший для себя мир с Германией… Потом остановился около Дзержинского.

— Я доложу о мерах, которые мы предпринимаем, несколько позже, — сказал Дзержинский. — Сейчас же только замечу, что конгресс США предоставил АРА право продавать продовольствие и обмундирование за валюту даже бывшим неприятельским странам.

— В подтверждение слов Феликса Эдмундовича я могу привести некоторые цифры этой «помощи», — заговорил Чичерин. — Только в течение перемирия Германии было сбыто залежалых товаров на сумму в триста шестьдесят три миллиона долларов, причем учтите, что тонна пшеницы с доставкой в Европу стоила сто двадцать долларов, а продавалась в Европе за сто пятьдесят — двести. Недаром немцы говорят, что это самые дорогие жиры, хлеб и молоко, которые они когда-либо ели и пили.

— Установив монополию на снабжение Европы, — продолжал Дзержинский, — гуверовские эмиссары приобрели в условиях голода и разрухи оружие огромной силы. Гувер не напрасно изрек: «Кто контролирует продовольствие, тот контролирует государство».

— Политика сгущенного молока. Орудие простое — веревка голода. Вот чем они душат народы! — возмущенно воскликнул Ленин.

— Вместе с тем, Владимир Ильич, Гувер добился права, так сказать, «кооперировать» и «стимулировать» внутриевропейскую торговлю.

— Вы имеете в виду решение Верховного союза Антанты от седьмого марта двадцатого года? — обратился к Дзержинскому Красин.

— Да, совершенно верно, Леонид Борисович! АРА было также предоставлено право создать железнодорожную комиссию для руководства железными дорогами сначала в Австрии и Венгрии, а затем во всей Центральной и Восточной Европе. Гувер установил контроль над портами, над добычей угля и другими отраслями промышленности, над телефонными и телеграфными коммуникациями Европы.

— Смотрите, как все, почти все совпадает с требованиями, выдвинутыми в Риге представителем США Брауном, — заметил Ленин.

Чичерин достал из лежащего перед ним портфеля несколько листков бумаги.

— Можем сравнить, Владимир Ильич! Первое — требование собственного телефона и телеграфа, второе — создание комитетов по распределению продовольствия вне всякого контроля со стороны Советского правительства. Всевластие некоронованного короля Гувера.

— Государство в государстве… Не выйдет!

— Владимир Ильич, еще Пуанкаре говорил, что АРА — прекрасный квартирьер для промышленников и торговцев США в Европе, — напомнил Чичерин. — Вот они теперь и у нас, в России, требуют для грузов АРА полного приоритета на транспорте перед советскими грузами, а также права ввести в России систему продовольственных чеков, а это означает, что любой имущий сможет купить чеки за валюту или другие ценности.

— Это же наглый грабеж, а не спасение голодных и больных!

— Слушайте дальше, Владимир Ильич. На переговорах Уолтер Браун выговаривает для АРА право предпринимать такие шаги, которые им могут потребоваться… вы понимаете, — потребоваться!

— Иначе говоря, — определил Ленин, — транспорт плохо работает — передайте нам железные дороги; нет топлива для транспорта — передайте шахты. Плохо охраняются склады — поставим свою охрану и введем войска. Ах мерзавцы! Мы этого не допустим. Никогда!

— Мы, Владимир Ильич, конечно, отвергли эти гнусные требования, и на слова Брауна, что в конце концов мы должны помнить, что они хотят доставить продовольствие в Россию, Литвинов ответил достаточно ясно: и продовольствие может быть оружием.

— Правильно! Ни под каким видом на соглашение в такой форме мы не пойдем! Георгий Васильевич, американские торгаши хотят создать видимость того, будто мы способны кого-нибудь надуть. Поэтому я предлагаю формально передать им тотчас по телеграфу от имени правительства следующее…

Владимир Ильич на секунду задумался и продиктовал:

— «Мы депонируем золотом в нью-йоркском банке сумму, составляющую 120 процентов того, что они в течение месяца дают на миллион голодных детей и больных». Но условие наше тогда такое, что ввиду столь полной материальной гарантии ни малейшей тени вмешательства не только политического, но и административного американцы не допускают и ни на что не претендуют. Тогда отпадают все пункты договора, дающие им хоть тень права на административное вмешательство. Этим предложением мы утрем нос торгашам…

— Владимир Ильич! — вступил в разговор Дзержинский. — Есть еще один аспект предполагаемой деятельности АРА. Вот последнее сообщение из Лондона. В восточном отделе «Интеллидженс сервис» совсем недавно был проведен инструктаж как для сотрудников отдела, так и для сотрудников немецких и американских разведывательных органов. Присутствовал полковник разведки США Вильям Хаскель. Там же был и наш хороший знакомый по заговору дипломатов Сидней Рейли. Инструктировал начальник восточного отдела разведки доктор Дени Росс — бог разведчиков всего мира, как они сами считают. Не буду вдаваться в частности. Скажу только, что в случае начала деятельности АРА в нашей стране главной их задачей становится наступление на план ГОЭЛРО объединенными усилиями американской, английской и германской разведок. ВЧК считает, что АРА, используя помощь голодающим, попытается установить легализованные каналы разведки.

— Я понял вас, Феликс Эдмундович, — сказал Ленин. — Если договоренность в Риге будет достигнута, то вы, пресекая всевозможные попытки шпионажа, диверсий и особенно вылазки еще сохранившейся в стране белогвардейской нечисти, не должны дать ни одного повода свернуть начатую аровцами работу. Это главное. И вместе с тем ежечасно, ежеминутно учитывайте ту громадную опасность, которую несет в себе АРА.

— Мы создадим особую группу, Владимир Ильич, которая этим займется.

— Хорошо, Феликс Эдмундович, я надеюсь на вас.

Несколько дней спустя Лидия Александровна Фотиева, секретарь Ленина, пропустила к нему в кабинет Валериана Владимировича Куйбышева — начальника Главэнергостроя и Глеба Максимилиановича Кржижановского — председателя комиссии ГОЭЛРО.

Владимир Ильич встретил их вопросом:

— Что, рабочие со строительства электростанций разбегаются, уходят в деревни? Нужен хлеб, хлеб!!! Знаю, знаю, архисложная проблема… На Украине, в Сибири есть продовольствие, но не хватает исправных вагонов, чтобы вывезти его. Вчера мы с Дзержинским направили всем губисполкомам телеграмму с просьбой оказать помощь управлениям дорог в ремонте вагонов. Думаю, скоро пустим поезда с хлебом и мясом в голодное Поволжье и на ваши стройки кое-что пойдет.

Обращение НКПС к трудящимся.

— Хлеб непременно нужен, но и цемент необходим, Владимир Ильич, — мягко заметил Куйбышев.

— Знаю, и это знаю… Мы уже взяли на прицел новороссийские цементные заводы. Их надо срочно восстанавливать. Цемент и хлеб… Это наша неотложная задача в строительстве электростанций. Вот посмотрите справку Новороссийского экономического совещания — ЭКОСО, как мы его сейчас называем. Им тоже многое нужно, чтобы восстановить и пустить в ход цементные заводы. Нужно, все нужно! — И Ленин взволнованно заходил по кабинету. — Десять крупных цементных заводов стоят, ждут ремонта и пуска. А ведь они работали на экспорт. Новороссийский порт — это ведь «окно» в Европу, и теперь «окно» закрыто. Его надо как можно скорее открыть для взаимного товарооборота.

Ленин быстро подошел к телефону и вызвал ВЧК, Дзержинского.

— Феликс Эдмундович, вот у меня сидят и плачутся ГОЭЛРОвцы… Им нужен цемент для строительства электростанций, а в Новороссийске стоят десять цементных заводов. Там, видно, саботажники мешают рабочим восстанавливать предприятия. Кого можно туда послать — проверить, помочь?

— Предлагаю послать члена коллегии ВЧК Лациса, Владимир Ильич.

— Согласен, одобряю, вполне одобряю. Он получит мандат от Совета Труда и Обороны. До свидания, Феликс Эдмундович! Ну что? — Чуть наклонив голову, Ленин торжественно объявил: — Считайте, товарищи, цемент у вас будет, только стройте быстрее электростанции.

Довольные Куйбышев и Кржижановский собрались уходить.

— Нет, позвольте, позвольте… еще поговорим, — остановил их Ленин.

Они рады этому, бесконечно рады слушать Ленина. Но глаза Ильича болезненно сужены, резко обозначились складки между бровей. Он всеми силами старается скрывать свое состояние от окружающих, однако это не всегда ему удается. Пули эсерки Каплан, засевшие в его теле, делают свое злое дело. И не дает никаких отсрочек неимоверно тяжелая работа… Он растрачивает себя, беспощадно растрачивает!

Вот собрались они, трое волжан, и объединяет их многое.

Брошюра Г. М. Кржижановского с пометками В. И. Ленина.

Кржижановский вместе с Лениным руководил петербургским «Союзом борьбы за освобождение рабочего класса». Ильичу тогда было всего двадцать пять лет, Кржижановскому — двадцать три. Глеб… Глебушка… Володя… Так они называли друг друга. Теперь Ленину пятьдесят один, Кржижановскому — сорок девять, а Куйбышеву только тридцать три.

Сейчас сердце Куйбышева переполнено восторгом и счастьем от встречи с Лениным. Оба они — и Глеб Максимилианович и Валериан Владимирович — взволнованы, готовы ловить каждое его слово. Они убеждены — Ильич будет учить их искусству управления. Куйбышев руководит комиссией по восстановлению крупной промышленности, контролирует работу ряда главных управлений. Он старательно изучает одну отрасль промышленности за другой. Сейчас основное — строительство электростанций. Ленин назвал план ГОЭЛРО второй программой партии. И Куйбышеву с Кржижановским предстоит практически возглавить его осуществление. Им так необходимы советы Ильича…

Ленин ласково прищурил глаза и спросил:

— Вы помните, Глеб Максимилианович, эпиграф к вашей брошюре об электрификации — «Век пара — век буржуазии, век электричества — век социализма»?

— Да, конечно, Владимир Ильич, помню…

В это время Куйбышев, глядя на Ленина, вспомнил высказывание о нем Дана, меньшевистского лидера: «Ленин непобедим, потому что нет больше такого человека, который все двадцать четыре часа в сутки был бы занят революцией, у которого не было бы других мыслей, кроме мыслей о революции, и который даже во сне видит только революцию. Подите-ка справьтесь с ним!» Так говорят об Ильиче даже враги…

Ленин прервал размышления Куйбышева вопросом, читал ли он записки Генри Форда «Моя жизнь и достижения»?

— Нет? Советую почитать! Форд описывает свое восхождение от слесаря-недоучки до крупного промышленника, автомобильного короля. Но не в этом суть. Нам прежде всего интересно, когда он ведет речь о научной организации производства. У него опыт, у него школа. Производство расщеплено на операции. За конвейером будущее. В минуту — шесть готовых автомобилей… Нам бы так!

Слушая Ленина, Куйбышев понял, что Ильич приоткрывает ему перспективы, определяет направление будущей работы. «Как он мудр, как дальновиден… Он тончайший психолог и видит тебя насквозь», — подумалось ему.

— Поговорим о другом, — предложил Ленин. — Вот вы увлеклись технической стороной строительства электростанций, но не забывайте, что экономика — самая интересная политика. Сколько сейчас раздается глупых речей: мол, сначала восстановим хоть часть старого, прежде чем строить новое?! Звучат насмешки над якобы фантастичностью нашего плана ГОЭЛРО. Говорят даже, что нынешняя электрификация похожа на электрофикцию… Одобряя план ГОЭЛРО, VIII съезд Советов поручил ВСНХ развернуть самую широкую пропаганду этого плана, вплоть до изучения во всех учебных заведениях республики. А некоторые наши литераторы не пропагандируют выработанного плана, а пишут тезисы и пустые рассуждения о том, как подойти к его выработке! Сановники ставят ударение чисто бюрократически на необходимости «утвердить» план, понимая под этим не вынесение конкретных заданий — построить то-то и тогда-то, купить то-то за границей, — а нечто совершенно путаное, вроде разработки нового плана! Больше года назад, в феврале двадцатого, сессия ВЦИК приняла резолюцию об электрификации, где сказано, что для Советской России впервые предоставляется возможность приступить к более планомерному хозяйственному строительству, к научной выработке и последовательному проведению в жизнь государственного плана всего народного хозяйства. И план ГОЭЛРО стал первым шагом великого хозяйственного начинания.

Мы дали государственное задание, мобилизовали сотни специалистов, получили единый хозяйственный план, построенный научно. Мы имеем законное право гордиться этой работой; надо только понять, как следует ею пользоваться, и именно с непониманием этого приходится теперь вести борьбу. Взгляните на статьи Крицмана в «Экономической жизни». Пустейшее говорение. Литературщина. Рассуждения в длинных пяти статьях о том, как надо подойти к изучению, вместо изучения данных и фактов. Возьмите тезисы Милютина, опубликованные там же, вслушайтесь в речи «ответственных» товарищей. Те же коренные недостатки, что у Крицмана. Скучнейшая схоластика, то литераторская, то бюрократическая, а живого дела нет. Хуже того, высокомерно-бюрократическое невнимание к тому живому делу, которое уже сделано и которое надо продолжать. Опять и опять пустейшее «производство тезисов» или высасывание из пальца лозунгов и проектов вместо внимательного и тщательного ознакомления с нашим собственным практическим опытом.

Ленин говорил страстно, возбужденно, шагая по кабинету из угла в угол.

Куйбышев и Кржижановский переглянулись и поняли друг друга. Нельзя давать Ильичу так волноваться. Ведь он болен, тяжело болен.

— Владимир Ильич! Ясно, что предстоит борьба на два фронта: за темпы электрификации и с теми, кто мешает ее осуществлению. Верно? — спросил Кржижановский.

— Так и только так, — улыбнулся Ленин. — Я и хотел, чтобы вы это поняли! — И распрощался с ними.

Организация нашей внешней торговли пролетарского государства в капиталистическом окружении должна быть подчинена двум основным задачам: а) максимальное содействие и стимулирование развития производительных сил страны и б) защита строящегося социалистического хозяйства от экономического наступления капиталистических стран… Через посредство внешней торговли международный капитал стремится навязывать нам свои условия, пытается и будет пытаться поработить нашу страну и превратить ее в свою колонию. Это обстоятельство заставляет нас быть во всеоружии на этом участке нашего хозяйственного фронта, заботиться здесь об укреплении своих позиций для того, чтобы не только отражать натиск капитализма, но и использовать внешнюю торговлю в целях укрепления хозяйства СССР и ускорения социалистического строительства. Из резолюции октябрьского (1925 г.) Пленума ЦК РКП(б) Телеграмма В. В. Куйбышева. Ноябрь 1926 года. К пуску Волховстроя. Ценность Волховстроя не только в его значении для промышленности Сев.-Зап. края, но также и в том, что наша первая мощная электростанция опровергает злобные предсказания белогвардейских кумушек о нереальности плана электрификации страны, намеченного гениальной рукой Владимира Ильича. Волховстрой ярко свидетельствует о неиссякаемых творческих способностях рабочего класса, о том необычайном подъеме, с которым пролетариат разоренной крестьянской страны уверенно идет по пути строительства социализма. В этом — колоссальная историческая роль Волховстроя. Горячо приветствую рабочих, технический персонал и руководителей Волховского строительства. Да здравствует ленинградский пролетариат! Впереди у нас еще долгая упорная борьба, до тех пор, пока не восторжествует всюду власть рабочих, до тех пор, пока не будут обезврежены раз навсегда происки империалистов окружающих нас буржуазных государств, до тех пор, пока не будут раздавлены окончательно наши белогвардейцы, меньшевики и остальные контрреволюционеры. Ф. Э. Дзержинский

Часть вторая. Я — ГРАЖДАНИН СОВЕТСКОГО СОЮЗА!

Неудача интервенции и жажда конкурирующих на мировой арене капиталистических групп увеличить свои прибыли путем использования природных богатств России заставляет ряд капиталистических государств переходить к установлению договорных отношений с Советской республикой. Возможность новых, основанных на договорах и соглашениях, отношений между Советской республикой и капиталистическими странами должна быть использована в первую очередь для поднятия производительных сил Республики, для улучшения положения главной производительной силы — рабочего класса. Из резолюции X съезда РКП (б). Март 1921 года Присмотритесь к тому, в каком резком противоречии находится то, что происходит среди рабочего класса и крестьянства нашего Союза, по сравнению с тем, что имеется сейчас в капиталистических странах. У нас — героический порыв к труду, к социалистическому строительству, к переделке мелкобуржуазной крестьянской психологии, к созданию социалистических элементов в деревне. У нас — бешеная, ударная работа, у нас стучат молотки, у нас куется новый социальный строй. Там — развал, анархия, кризисы и взаимная вражда; там — ожесточенная борьба между капиталистическими странами и не менее ожесточенная классовая борьба внутри капиталистических стран. В. В. Куйбышев В нашем топливном балансе огромнейшую роль должна сыграть электрификация страны… При сравнении наших достижений с положением в других странах надо определенно сказать, что мы стоим только у первого начала осуществления задач в этой области. Из плана ГОЭЛРО, который был принят VIII съездом Советов, выполняется и будет выполнена в ближайшие годы программа «первой очереди». У нас уже открыты и работают Шатурская, Каширская, Красный Октябрь и Кизеловская станции с 33 тыс. квт. Заканчиваются в этом году Волховстрой, Нижегородская и Штеровка. Мощность будет доведена до 216 тыс. квт. …Теперь, когда хозяйство нашего Союза становится прочно на ноги, работы по электрификации страны… должны явиться первоочередной задачей… Выработка наших станций по Москве в 1913 г. давала всей энергии 154 млн. квт-ч, а в 1925/26 г. уже будет давать 422 млн. квт-ч… Рост почти в три раза, а до 1928 г. должны мы увеличить выработку до 1 млрд. квт-ч. Это достижение сделалось возможным благодаря не только тем средствам, которые мы вкладываем в электрификацию (например, в этом году СТО уже постановил ассигновать на электрификацию 76 млн., в прошлом году было 49 млн., а в позапрошлом — 50 млн.), но и благодаря тому, что мы успешно разрешили ряд технических вопросов. Ф. Э. Дзержинский. 1925 год

Первенец электрификации Волховская гидроэлектростанция. С картины художника В. Подковырина.

ЗАКЛЮЧЕН В ТЮРЬМУ СИНГ-СИНГ.

В жаркий июльский полдень 1930 года бронированная машина, в каких обычно американская полиция возит особо опасных преступников и ценности, подошла к воротам тюрьмы Синг-Синг в городе Осенинге, штат Нью-Йорк.

Один из трех полицейских, стоявших у высокой металлической решетки, что закрывала ворота, подтянул тяжелый пояс с пистолетом и, щурясь от яркого полуденного света, не спеша подошел к машине. Открыл дверцу.

— Не изжарились вы в этой консервной банке? — весело начал он, но тут же сменил тон на официальный: — Все в порядке, сэр! Проезжайте!

Под журчание электромоторов тяжелая черная решетка медленно поползла вверх. Не дожидаясь, пока она поднимется совсем, броневик прошел под ней. Глядя ему вслед, полицейский сказал своим коллегам:

— Судя по всему, еще один кандидат на тот свет! Сам мистер Уоллен его привез. Ну и жара же сегодня, пожалуй, перевалило за сто![5].

Тот, кого он имел в виду, говоря о кандидате на тот свет, не слышал этих слов. Он вообще ничего не слышал, кроме рева мотора, а видел только решетчатую перегородку, отделявшую кузов броневика от кабины шофера.

Покачиваясь на мягком пружинном сиденье, арестант свободной левой рукой время от времени проводил по потному лбу.

Правая рука его была схвачена тонким стальным браслетом. Легкая, но прочная цепочка соединяла браслет с другим, точно таким же, державшим запястье левой руки сидевшего рядом детектива. Тому, видимо, было еще жарче, но он не решался стереть пот с лица или хотя бы снять шляпу. Он непременно сделал бы это в любом другом случае, даже, может быть, позволил бы себе закурить. Но это в любом другом случае, а сегодня его предупредили, что он сопровождает опаснейшего из всех арестованных, каких ему когда-либо приходилось сопровождать, «агента Москвы», от которого в любую минуту можно ожидать чего угодно. Детектив держал под контролем каждое движение своего спутника. И в этом была не только настороженность, но еще и любопытство. Этот человек действительно чем-то очень сильно отличался от тех людей, с которыми ему приходилось иметь дело до сих пор.

Арестованный был плотным (фунтов на сто шестьдесят, как привычно на глаз определил сыщик), нестарым — лет тридцати пяти — тридцати шести, не больше. Темные, коротко подстриженные волосы, немного выступающий вперед подбородок. Взгляд глаз спокойный и уверенный. Крепкая шея и крупные руки говорили о том, что человек этот в недалеком прошлом занимался физическим трудом. На первый взгляд — ничего особенного. Встретив такого человека на улице Нью-Йорка, его, пожалуй, можно было бы принять за мастера с завода или хозяина небольшой мастерской из тех, где босс сам порой берется за кувалду. Но это на первый взгляд. Сыщика из Федерального бюро расследований не проведешь: едва приметные детали говорили опытному глазу о том, что человек этот не так прост. Во-первых, такого костюма не может быть у человека малозначительного — он сшит слишком тщательно. Затем это спокойствие и уверенность — они не напускные. Такой характер не приобретается, как костюм, он вырабатывается за долгие годы, когда человек распоряжается другими людьми и привыкает, чтобы ему подчинялись. И вот еще — перстень с крупным бриллиантом. Интересно, сколько такой может стоить? В полутемной машине камень то мерцал, как кончик зажженной сигары, то вспыхивал, словно осколок солнца.

Несколько раз сыщик пытался заговорить с арестованным, и подсознательное чувство всякий раз заставляло его прибавлять к обращению почтительное «сэр».

Однако арестованный не отвечал и только в самом конце пути произнес с ужасным акцентом:

— Я, к сожалению, плохо говорю по-английски.

— Я тоже сожалею, сэр, — сказал сыщик. И это была правда.

Проскочив на полной скорости под решеткой тюремных ворот, броневик остановился во внутреннем дворе вплотную к небольшой двери в кирпичной стене. Прозвучал резкий звонок. Дверца броневика и дверь в стене открылись одновременно, образовав короткий стальной коридор. Скованные наручниками спутники шагнули по нему внутрь тюрьмы Синг-Синг.

В большой, почти пустой комнате, разгороженной решеткой, началась процедура передачи арестованного тюремным властям. По всему было видно, что приезда этой машины здесь уже ждали. На месте оказался и переводчик, худенький чернявый человек, которому арестованный спокойным глуховатым голосом бросил всего одну фразу. Переводчик угодливо, как отметил про себя детектив, улыбнулся и, обращаясь уже по-английски к начальнику тюрьмы, попросил снять с арестованного наручник.

Отпирая стальной браслет, сыщик вдруг поймал себя на чувстве, похожем на досаду. Будто бы, разъединяясь с этим человеком, он упускал какую-то важную и редкую возможность. Черт возьми, ему, кажется, жалко расставаться с этим человеком, так и не поговорив с ним. Сыщик снял наручник, вложил одно кольцо в другое и рассеянно сунул их в карман. Ему не хотелось уходить и, шагнув немного в сторону, он стал наблюдать за происходящим. Все это он видел уже десятки раз, но сегодня процедура кое в чем отличалась от обычной.

Что-то уж очень суетился начальник тюрьмы, поминутно поправляя белый крахмальный воротничок рубахи. Кстати, зачем ему нужен весь этот парад? Начальник полиции штата Нью-Йорк мистер Уоллен тоже выглядел не очень-то уверенно. Детектив знал его давно и мог бы сказать, что красные пятна на его щеках выступили отнюдь не от жары. Начальник особенно внимательно прочел анкету арестованного, которую тот, впрочем, подписать отказался. Мистер Уоллен дважды предложил ему сделать это, но таким неуверенным тоном, что, очевидно, и сам понимал: ничего арестованный не подпишет.

Наконец процедура закончилась. Переодетый в серую тюремную фуфайку и такие же брюки, новый узник Синг-Синга спокойно прошел за решетчатую дверь и сопровождаемый переводчиком и начальником тюрьмы зашагал по длинному коридору. Он шел быстро и деловито, казалось, это он ведет остальных.

— А ведь говорят, — обратился детектив к дежурному тюремщику, — этому человеку угрожает электрический стул!

— А кто их разберет, — махнул тот рукой. — Я знаю только, что этот парень русский. Его обвиняют в попытке свергнуть правительство США.

Всю обратную дорогу в Нью-Йорк детектив досадовал, что ему так и не удалось поговорить с этим человеком. Собственно говоря, размышлял он, что в нем самое интересное? Пожалуй, уверенность. Будто бы за ним стоит какая-то неодолимая сила. Нет, даже не группа людей, а именно — сила. Как его имя? Кажется, Дзиафкин, так оно звучит. Ну, про него наверняка еще услышишь. Такие люди не исчезают бесследно.

Глядя на широкую ленту шоссе, стелившуюся вдоль скалистых, поросших редким лесом берегов Гудзона, сыщик из ФБР впервые за целый день закурил и снял надоевшую шляпу. Было очень жарко.

Как всякий детектив, он не мог спокойно пройти мимо того, чего не понял до конца. Но для того, чтобы понять смысл эпизода, участником которого он был, детективу надо было бы знать и многое другое, исследовать длинную цепь событий, начавшихся в Москве осенью 1929 года. Впрочем, может быть, и еще раньше…

«УЗКОЕ» СОВЕЩАНИЕ.

Осенью 1929 года в Деловом дворе — у председателя ВСНХ Куйбышева — состоялось «узкое» совещание, что называется, «без протокола». На нем присутствовали кроме Валериана Владимировича только два человека: нарком внешней и внутренней торговли Анастас Иванович Микоян и член президиума ВЦИК РСФСР Федор Михайлович Зявкин.

Куйбышев пригладил рукой свою буйную шевелюру и предложил:

В. В. Куйбышев.

— Анастас Иванович! Для начала обрисуйте конъюнктуру в Америке и перспективы нашей торговли.

Микоян хотел встать, но Куйбышев жестом остановил его, и тот сидя начал говорить:

— В Америке развивается жесточайший кризис. Многие предприниматели сокращают свое производство и даже совсем закрывают предприятия, особенно средние и мелкие. Рабочих выбрасывают на улицу, растет безработица. Гувер при вступлении на пост президента в 1928 году сулил избирателям «эру процветания». Деловые люди хотят торговать с нами, но он в ответ на их требования грозится, как он говорит, «заткнуть им глотку». Валериан Владимирович, — обратился Микоян к Куйбышеву, — вы ведь хорошо помните Герберта Гувера на посту министра торговли, он же злейший противник торговли с СССР. Капиталисты обвиняют нас, — продолжал Микоян, — в том, что у нас якобы принудительный труд и будто, продавая свои товары по бросовым ценам, мы душим их рынок.

Он открыл папку, достал бумагу.

— Вот посмотрите — в 1929 году мы ввезем к ним своей продукции не больше чем на сорок миллионов рублей. Это, представьте, только около пяти процентов их импорта. А вывезем из Америки товаров на сто семьдесят семь миллионов рублей, причем приобретем их за чистое золото. И они еще кричат, что русские душат их своим демпингом. Везем к ним золото, а они вопят — демпинг. Какие же они твердолобые! Ведь отсутствие рынков сбыта порождает кризис, а он у них в расцвете. Ну не признаете нас, черт с вами, но торговать вам непременно надо, тем более предприниматели этого требуют.

Микоян замолчал.

— Спасибо, Анастас Иванович, — сказал Куйбышев, затем повернулся к Зявкину: — В общих чертах ясно, Федор Михайлович? Давайте теперь поговорим о вашей поездке в США. Я хочу, чтобы вы, как наш новый торговый представитель, хорошо понимали, в чем мы особенно нуждаемся и какую торговлю хотели бы наладить с Америкой. Мы сейчас строим не десятки, а сотни предприятий, и среди них такие гиганты, как Челябинский и Сталинградский тракторные заводы, Запорожсталь и многие другие. Но они будут мертвыми, бездействующими, если мы не повысим темпы выполнения ленинского плана ГОЭЛРО. Мы многого добились. В прошлом году выработка электроэнергии в пять раз превысила показатель тринадцатого года! В двадцать втором году мы пустили Каширскую ГРЭС под Москвой и электростанцию «Красный Октябрь» в Ленинграде, в двадцать четвертом — Кизеловскую ГРЭС, в двадцать пятом — Горьковскую и Шатурскую электростанции, в декабре двадцать шестого — Волховскую ГЭС, в ноябре двадцать седьмого года начато строительство Днепрогэса. В первую пятилетку намечено построить полторы тысячи предприятий. Им необходима электроэнергия. Обречь эти предприятия на энергетический голод мы не имеем права. Нам нужна электротехническая революция! — Куйбышев встал и, как бы подкрепляя эти слова, твердо опустил кулак на стол. — Федор Михайлович! Почитайте работы Маркса, Энгельса об электричестве.

Он быстро направился к большому книжному шкафу, достал томик и полистал его.

Карта-схема электростанций, построенных во плану ГОЭЛРО.

— Вот послушайте, что писал Энгельс об электротехнической революции: «В действительности это колоссальная революция. Паровая машина научила нас превращать тепло в механическое движение, но использование электричества откроет нам путь к тому, чтобы превращать все виды энергии — теплоту, механическое движение, электричество, магнетизм, свет — одну в другую и обратно и применять их в промышленности. Круг завершен. Новейшее открытие Депре, состоящее в том, что электрический ток очень высокого напряжения при сравнительно малой потере энергии можно передавать по простому телеграфному проводу на такие расстояния, о каких до сих пор и мечтать не смели, и использовать в конечном пункте, — дело это еще только в зародыше, — это открытие окончательно освобождает промышленность почти от всяких границ, полагаемых местными условиями, делает возможным использование также и самой отдаленной водяной энергии, и если вначале оно будет полезно только для городов, то в конце концов оно станет самым мощным рычагом для устранения противоположности между городом и деревней. Совершенно ясно, однако, что благодаря этому производительные силы настолько вырастут, что управление ими будет все более и более не под силу буржуазии». А это значит, что у них на Западе когда-то возникнет энергетический голод, — твердо заключил Куйбышев. — Наше преимущество — в плановом хозяйстве! И здорово, что возглавляет Госплан крупный энергетик — Глеб Максимилианович Кржижановский. Вам надо также, Федор Михайлович, перечитать труды Ленина, написанные им задолго до Октября. Перечисляю по памяти: «Развитие капитализма в России», «Капитализм в сельском хозяйстве», «Аграрный вопрос и «критики Маркса», «Одна из великих побед техники». В них Владимир Ильич много говорит о роли электрификации в техническом перевооружении народного хозяйства. Помните, Федор Михайлович, что для нас главное в торговле с Америкой — это электротехническое оборудование и турбины. Английские и немецкие фирмы пока нас обеспечивают, но этого мало, а впереди у нас резкое повышение темпов индустриализации, и увеличить поступление энергетического оборудования крайне необходимо. Советую вам также изучить справочник американской промышленности и торговли. Надо знать, что покупаем!

«Узкое» совещание заканчивалось, и, прощаясь, Куйбышев крепко пожал Зявкину руку:

— Задача налаживания торговли с США очень нелегкая, Федор Михайлович. У нас там много противников. На восстановление дипломатических отношений надежд мало, судя по заявлениям президента Гувера о том, что смысл его жизни — уничтожение большевизма. Но торговать с Америкой мы будем! Я очень надеюсь на вас. Желаю успеха!

БЫЛИ СБОРЫ НЕДОЛГИ.

На другое утро, побрившись, Зявкин необычно долго разглядывал себя в зеркало. Жена, несколько раз заходившая в комнату, не выдержала и спросила:

— Ты что, Федор, не в кино ли собираешься сниматься? Отойди наконец от зеркала, мне тоже причесаться надо.

— Прости, я задумался… Слушай-ка, как, по-твоему, сильно я постарел?

Жена улыбнулась.

— А что это тебя вдруг взволновало? Седина в голову — бес в ребро?

Но тут она заметила, что на лице мужа нет улыбки. Он был серьезен.

— Нет, Танюша, я тебя толком спрашиваю.

— Да ничуть ты не изменился, — уже серьезно сказала жена. — Ну, может быть, морщинки возле глаз, работаешь много.

— Так я и думал, — вздохнул Зявкин и добавил: — Бородку, что ли, отрастить для солидности?

— Да зачем это тебе?

Он наконец отвернулся от зеркала.

— Слушай, Татьяна. Что бы ты сказала, если бы, к примеру, нам поехать в Америку?

— Куда? — протянула жена и опустилась на стул.

— В Америку. В Соединенные Штаты, в город Нью-Йорк.

Достаточно зная характер мужа, Татьяна Михайловна поняла, что на этот раз он не шутит. В ее жизни было много переездов, она к ним привыкла. Ростов, Кавказ, Москва… Но вот Америка? Это было очень уж неожиданно.

— А как же Любочка? Ведь ей в этом году в первый класс… — тихо спросила она.

— Там есть школа, будет учиться, по-английски будет разговаривать!

Татьяна Михайловна почувствовала, что он хочет казаться спокойнее и веселее, чем это есть на самом деле.

— Очень уж далеко, — вздохнула она, — и работа, наверное, трудная. Ох, Федор, — она подошла и, обняв мужа за плечи, положила ему на грудь голову.

— Ты пока никому ничего не говори, — сказал он, — но собирайся потихоньку.

В этот день у Зявкина была встреча с Микояном. Анастас Иванович осмотрел его френч, галифе и предложил:

— Идите немедленно на Кузнецкий. В нашей внешторговской мастерской вас преобразят. Вы должны выглядеть без шика, но солидно. — Он на минуту задумался. — И вот еще что, товарищ Зявкин. Затребуйте от моего имени из Наркомфина перстень с бриллиантом получше. И напишите им: для служебной командировки, по минованию надобности будет возвращен.

— Может быть, не надо перстня, — взмолился Зявкин.

— Надо, надо, мне эта публика несколько знакома. Увидите, насколько легче вам с ними будет разговаривать. Это для них — как гипноз…

Через неделю в мастерской на Кузнецком мосту Зявкин примерил новый костюм, посмотрел в зеркало — и не узнал себя. Из рамы на него смотрел персонаж из заграничного кинобоевика.

Вынул из бумажника широкий золотой перстень с крупным камнем, надел на палец, взял в руки шляпу, светлые перчатки…

— Нет, все-таки что делает с человеком костюм, — поразился он, — удивительно!

— Так в нем пойдете? — спросил из-за спины довольный своей работой закройщик. — Старый костюм я могу завернуть.

— Нет, заверните, пожалуйста, новый, — сказал Зявкин, глядя в окно, где скромно, весьма скромно одетые москвичи, как всегда, спешили куда-то. Потом резким движением снял с пальца перстень. Только сейчас с особой силой он ощутил всю тяжесть и необычность той работы, которая предстоит ему в далекой стране.

К новому костюму Федору Михайловичу нужно было как-то привыкать, надевая его хотя бы по вечерам дома.

АТЛАНТИЧЕСКИЙ ОКЕАН.

24 октября 1929 года в Москве непрерывно моросил мелкий холодный дождик.

В этот день Федор Михайлович Зявкин с женой и маленькой дочерью уезжали с Белорусского вокзала на Запад. Впереди были Париж и Гавр. Оттуда океанским лайнером они должны отплыть в Нью-Йорк, к месту нового назначения.

Поначалу все шло хорошо.

Германское посольство в Москве беспрепятственно дало визу на въезд в Берлин.

Но в Берлине пришлось три дня ждать транзитной визы в Париж, а там положение еще более осложнилось. Американский консул в Париже настороженно осмотрел советские паспорта, небрежным движением вернул и сказал:

— Зайдите завтра.

Назавтра опять — зайдите позже… И так наступил десятый день.

Надо требовать более настойчиво, решил Зявкин.

Получив от консула очередной, десятый отказ, он снял с большого пальца левой руки золотой перстень с крупным бриллиантом, надел его медленно на указательный палец правой руки, помахал сверкающим камнем перед самым носом консула, затем постучал перстнем по стеклу, лежащему на столе, и с апломбом заявил:

— Ну что ж! Если вас не интересует русское золото, которое вслед за нами должно прибыть в Америку, продолжайте препятствовать нашему въезду.

Бриллиант и разговор о золоте оказали чудодейственное влияние: визы были выданы немедленно.

На корабле после завтрака Зявкин зашел в салон, и здесь его окружила толпа дельцов. Посыпались вопросы.

— Вы действительно назначены главой Амторга?

— Нет, я вице-президент Амторга.

— Вы коммунист?

— Пусть это вас не волнует, я специалист, точнее, русский коммерсант.

— Ваши задачи в Америке?

— Наладить деловые отношения с фирмами и торговать.

— Что вы собираетесь покупать в Америке?

— Техническое оборудование для советской промышленности.

Расталкивая толпу, к нему пробились двое, назвавшиеся французскими коммерсантами. Один из них спросил:

— Почему вы едете в Америку, вас не устраивает торговля с Францией?

— Нас, как любых коммерсантов, устраивает, где дешевле, лучше, и там, где мы можем получать кредиты.

Бесцеремонно оттеснив французов, к Зявкину приблизился расторопный репортер и представился:

— Никерброкер, корреспондент газеты «Нью-Йорк пост». Господин вице-президент! Прошу ответить — вы едете торговать с Америкой за наличные или в кредит?

— И за наличные, и в кредит, и в обмен на наши товары.

— А вы думаете прежде рассчитаться со старыми царскими долгами перед американо-русской торговой палатой?

— У нас в Советском Союзе считают так: сперва надо установить дипломатические и торговые отношения, а потом уже разговаривать о долгах.

— О каком торговом обмене вы говорите?! — иронически заметил Никерброкер. — Фирмы «Дженерал электрик», «Дженерал моторс» и другие не будут обменивать свою продукцию на вашу древесину, уголь или кожу. Вы им дайте наличное золото.

— Нам нужны моторы, электротехническое оборудование. Вам нужны уголь, кожа, древесина — вот вам и деловой обмен, — разъяснил Зявкин. — И потом, если ваши фирмы это не устраивает, найдем другие. У нас есть золото, есть и товары.

Никерброкер раздраженно и резко закричал:

— Цель вашей индустриализации и пятилетки — это захват мирового рынка. Вы задушили Европу своим демпингом, а теперь беретесь за Америку.

— Какой демпинг? — весело остановил его Зявкин. — В этом году мы у вас закупили оборудования на сто семьдесят семь миллионов рублей золотом — ведь это двадцать процентов всего вашего экспорта, а продали Америке своих товаров только на сорок миллионов. Позвольте спросить — какой же это демпинг? У вас возникли трудности, бушует кризис, вам выгодно с нами торговать. Вот вы — представитель свободной печати — и объясните это своим читателям.

— Нет! Мы будем убеждать американских читателей, что все теперешние трудности в Америке объясняются советской пятилеткой и вашим демпингом!

— Ну, это дело вашей совести, господа, — ответил Зявкин, а про себя подумал: «Только где она у вас?».

Работа Зявкина в Америке осложнялась рядом провокаций русских невозвращенцев, многие из которых зарабатывали деньги на «черный день» своими «разоблачительными» письмами в буржуазной печати, пытаясь представить каждого советского торгового работника как «агента Москвы».

Деятельность невозвращенцев была на руку ярым противникам налаживания торговых отношений с Советским Союзом, запугивавших американцев «коммунистическим проникновением» в США.

В 1929 году весь капиталистический мир охватил жесточайший кризис. В США он прошел как вихрь, произведя колоссальные разрушения в экономике. Выпуск промышленной продукции сократился на 46 процентов, а число безработных достигло 15—17 миллионов человек. Промышленное производство Америки было отброшено на уровень 1908—1909 годов.

Миллионы рабочих и безработных выходили на улицы. Происходили кровавые стычки с полицией. Разоряющиеся предприниматели требовали от правительства усилить торговлю с СССР.

Чтобы отвлечь от этих проблем внимание общественности, правительство Гувера стало на путь провокаций.

Начальник нью-йоркской полиции Уоллен получил задание подготовить фальшивые письма. Нужна была «рука Москвы».

Во всех апрельских газетах появилась свежая сенсация. Начальник нью-йоркской полиции опубликовал подложные «советские» письма из Москвы в Нью-Йорк, где Амторг «разоблачался» как посредник в распределении денежных сумм на коммунистическую пропаганду в Америке. Правая печать, захлебываясь злобой, объясняла выступления миллионов американских безработных «коммунистической деятельностью» Москвы.

В Америке началась погоня за «красными ведьмами».

26 мая 1930 года палата представителей конгресса США большинством голосов (210 против 18) приняла резолюцию конгрессмена Гамильтона Фиша о расследовании деятельности «красных» в Америке.

Фиш мотивировал свою резолюцию тем, что «коммунисты создают волнения в южных текстильных городах и подстрекают негров к новым требованиям». Он восклицал: «Если вы хотите найти работу в Америке, вышлите из страны всех коммунистов…».

Конгресс принял закон, ассигнующий неограниченные суммы для расследования деятельности коммунистов.

Спикер нижней палаты Лонгворт назначил Гамильтона Фиша главой специальной комиссии по расследованию коммунистического движения в США.

* * *

Первое заседание комиссии конгресса открылось 15 июля 1930 года. Фиш пригласил на него представителей всех буржуазных газет. Только корреспондент коммунистической «Дейли Уоркер» не был допущен полицией в зал заседания.

Обсуждалась деятельность советских пионеров в школах США.

Школьные администраторы выступили с требованием высылки детей не американских родителей, особенно русских. Они заявляли: «Русские пионеры — самые развитые среди наших учеников, блестящие ораторы, приводят цитаты из Карла Маркса…».

Член комиссии Бечмен задал вопрос: «А кто такой Карл Маркс?».

Директор средней школы при Колумбийском университете сообщил, что в их классе учится восьмилетняя русская девочка.

— Люба Зявкина — дочь вице-президента Амторга. Она ведет себя вызывающе: носит в школьной сумке красный галстук, сидит за одним столом с негритянской девочкой, защищает ее. Когда ученики становятся на молитву, Люба складывает ладони, закрывает глаза и шепчет: «Да здравствует мировая революция!».

Члены комиссии возмущенно заволновались. Один спросил: «И это правда?».

— Да, это подслушали наши американские девочки, — утвердительно кивнул директор.

Поднялся Гамильтон Фиш и заверил членов комиссии: «Мы представим конгрессу полную информацию и необходимые законопроекты для ограничения коммунистической деятельности и высылки русских коммунистов…».

На второй день комиссии конгресса давал показания начальник бюро нью-йоркской полиции по борьбе с революционным движением Джон Лайонс.

Он заявил, что за последние четыре года коммунисты подготовили забастовку меховщиков, башмачников, моряков, швейников и других рабочих. Лайонс с похвалой отозвался об Американской федерации труда, о ее борьбе с коммунистами и посоветовал федеральному правительству выслать из США всех иностранных коммунистов.

Вице-председатель АФТ Мэтью Уолл предложил создать специальный отдел по борьбе с советскими коммунистами и советским влиянием, и особенно по борьбе с влиянием коммунистов среди негров. Он рекомендовал правительству удалить из США советские торговые организации.

Сыщик нью-йоркской полиции Вильям ван Валькербер заявил, что с двадцатого года он присутствовал на двухстах митингах, организованных коммунистами. По его мнению, число коммунистов в Нью-Йорке постоянно растет.

Комиссия Фиша заслушала показания начальника нью-йоркской полиции Уоллена, который огласил поддельные письма, касающиеся Амторга и ее вице-президента Зявкина. Уоллен настаивал на подлинности этих документов, но оговорился, что ничего не знает об Амторге, кроме изложенного в них. Уоллен признался также, что располагает лишь копиями писем.

Затем Уоллен зачитал длинное заявление — «пионеры отравляют мозги школьников» — и требовал принять меры к охране американской молодежи от коммунистической пропаганды.

* * *

Вскоре Зявкин был арестован и заключен в тюрьму Синг-Синг.

Начались бесконечные тюремные мытарства, сопровождаемые интенсивными допросами двух агентов «Сикрет Сервис». Никаких доказательств «преступной деятельности» Зявкина, кроме поддельных писем с грамматическими ошибками, у них не было. Было единственное требование — сознаться, что он «агент Москвы».

Зявкина держали на строгом режиме. Глазок в двери его камеры каждые пять минут открывался, и на Федора Михайловича смотрел острый внимательный глаз надзирателя.

…Однажды раздался звонкий щелчок, и через маленькое окошко на пол упала толстая пачка газет. Каждый день ему бросают в камеру «Русский голос», «Возрождение» и другие белоэмигрантские монархические газеты. Идеологическая обработка! Там пишут одно и то же:

«Крах большевизма неизбежен… Провал индустриализации… Раскрытие московского заговора… Возвращение из европейского вояжа митрополита Платона, его проповедь в церкви святых Петра и Павла, где предлагаются методы борьбы с «красными супостатами»…

Но мельком взглянув на сверток, Зявкин не поверил глазам. На верхней газете крупным шрифтом было напечатано: «Правда». Он поднял с пола газеты, положил их на стол и бережно развернул. Да, действительно «Правда», свежие номера с материалами XVI съезда партии.

В Москве съезд, а он здесь, в этой «комфортабельной» одиночке американской тюрьмы! Там коммунисты, его товарищи по партии подводят итоги первой пятилетки, намечают новые грандиозные перспективы, громят правых оппозиционеров, которые стараются затормозить социалистическое строительство! Зявкин взволнованно листал газеты. Вот: съезд объявил взгляды правой оппозиции несовместимыми с принадлежностью к ВКП(б). Нет, думал Федор Михайлович, никакие уклоны не собьют партию с ленинского пути. В борьбе против всех видов оппортунизма только крепче станут ее бойцы, которые сумеют поднять массы на осуществление всего, что намечено. В резолюции съезда так и говорится:

«Сплачивая под знаменем ленинизма миллионы рабочих и колхозников, сокрушая сопротивление классовых врагов, ВКП(б) поведет массы в развернутое социалистическое наступление и обеспечит полную победу социализма в СССР!».

Зявкин с восторгом изучал сухие на первый взгляд цифры: продукция электротехнической промышленности СССР возросла в 1929/30 году по сравнению с 1927/28 годом в 2,7 раза вместо 1,8 раза по пятилетнему плану. Как много стоит за этими цифрами! Это ли не триумф рабочего класса, воплощающего в жизнь ленинский план ГОЭЛРО! Федор Михайлович почувствовал себя именинником. Личные невзгоды — тюрьма, одиночка, допросы — отступили куда-то далеко…

Он прочел, что Валериан Владимирович Куйбышев назначен председателем Госплана, Григорий Константинович Орджоникидзе — народным комиссаром тяжелой промышленности, Анастас Иванович Микоян — наркомом снабжения. Все его товарищи, друзья, ленинцы. Уж они-то страну не подведут. Зявкин вскочил с табуретки и заходил по камере. Ну что ж, и он еще поборется! Он — частица ленинской партии, верный ее сын.

С юных лет его жизнь безраздельно принадлежит партии, народу. Может ли он изменить Родине? Никогда! Он будет бороться до конца, до последнего вздоха…

«Но для чего переданы мне эти газеты?» — подумалось вдруг ему. Вскоре все разъяснилось.

Его вызвали на допрос. Неизвестный пожилой, элегантно одетый господин начал упорно убеждать Зявкина в назревающем развале Коммунистической партии и доказывать неизбежность победы оппозиционеров.

Зявкин внимательно к нему присматривался. Что-то знакомое было в его лице. Долго смотрел, потом вспомнил — это же полковник Хаскель! В 1922 году он приезжал в Ростов по делам АРА и был в облисполкоме, где Зявкин с ним и встречался. Он тогда еще афишировал свою дружескую связь с министром торговли Гувером, нынешним президентом США. Ничего себе! Дипломированный разведчик. Взял на себя роль следователя.

Все это Зявкин ему и высказал.

— Да, я, Хаскель, прибыл сюда к вам в тюрьму и говорю от имени моего друга — президента. У нас есть к вам деловое предложение: оставайтесь в Америке. Мы вас хорошо обеспечим, дадим американское гражданство. Президент обещал положить в банк на ваше имя 12 миллионов долларов. Сможете сделать хороший бизнес.

— О! Это великолепно, только переведите эти миллионы на счет Амторга в погашение ущерба, который нанесен ему моим арестом. Сделаете? — иронически спросил Зявкин.

Хаскель резко поднялся, рванул дверь следственной камеры и, выходя, угрожающе произнес:

— Ваше место — на электрическом стуле!

Тревожные дни продолжались. Теперь Зявкин был отдан в руки трех дюжих молодцов, и они его по очереди допрашивали, требуя выдать «московскую резидентуру» и раскрыть свою «связь с Компартией США».

Федор Михайлович держался твердо, и допрашивающие убедились, что им его не сломить.

Тогда они пошли на крайнее средство. Зявкина стали «готовить к электрическому стулу».

В камеру несколько дней подряд вводили русского священника, и тот пытался его исповедать и отпустить грехи перед смертью.

Наступил день, когда Зявкина ввели в камеру смертников, где стоял электрический стул. Там уже находились трое приговоренных.

Это были украинские эмигранты Александр Богданов, Макс Рыбарчик и Степан Греховяк. Они обвинялись в убийстве владельца ресторана в Буффало и в ограблении кассы.

Первыми на глазах у Зявкина были казнены Рыбарчик и Греховяк, утверждавшие до последнего момента, что они невиновны. Зявкин увидел затем их обгоревшие трупы.

Перед тем как сесть на электрический стул, последний из осужденных — Богданов — громко заявил:

— Господа! Вы представляете штат Нью-Йорк, а преступление совершено в другом штате. Вы только что убили двух ни в чем не повинных людей! Стоя перед этим смешным предметом, — он указал на электрический стул, — я клянусь перед богом, что они невиновны. Я действительно виновен. Со мною участвовали в убийстве торговца два чикагских бандита, но не казненные вами люди.

Наступила очередь Зявкина.

Подошел священник и вновь предложил исповедоваться в грехах. Федор Михайлович отказался. И когда его уже собирались усадить на стул — последовало распоряжение увести его.

Зявкин был возвращен в камеру, где вновь появился Хаскель и стал убеждать его в бесцельности сопротивления.

— Вы единственный человек, который вышел живым из электрической камеры. Но вы опять можете вернуться туда и сесть на тот же стул, уже окончательно.

— Делайте что хотите, сажайте на электрический стул, но я — гражданин Советского Союза и Родину не продаю!

Так продолжалось еще несколько дней. Наконец Зявкин был освобожден и доставлен в Амторг. Его освобождение было победой Советского государства. Полицейская затея с фальшивками потерпела полный крах. Это была также победа прогрессивных сил американского общества.

Но Зявкин больше уже не мог находиться в «свободной Америке», где на каждом шагу его могла ожидать любая провокация, и он выехал в Советский Союз.

Перед посадкой на пароход «Европа» к Федору Михайловичу подошел представитель госдепартамента Келли и с саркастической улыбкой заявил:

— Раз вы решили уехать, не вздумайте возвращаться в США! Вы враг Америки номер один и включены в списки на уничтожение. Это я вам говорю по секрету.

На пристани бесновалась толпа монархистов, злобно выкрикивавших: «Вон коммунистов из Америки!».

После разоблачения фальшивок Уоллена нью-йоркские газеты изменили тон и напали на комиссию Фиша. Они ратовали за налаживание советско-американской торговли. Даже явно антисоветская «Уолл-Стрит Джорнел» писала:

«Мы не можем отказаться от деловых связей с Россией потому, что нам не нравится ее политика и отношение к религии. Но наш отказ не возымеет никакого действия на ее политику в этих вопросах. Она просто перенесет свои отношения в другие страны».

Газеты херстовского треста заявляли:

«Трудно заставить США ненавидеть кого-либо, кто в течение девяти месяцев покупает товаров на 114 миллионов долларов…».

«Уорлд» писала:

«Комиссия Фиша вышла за пределы своей компетенции при обследовании Амторга. Ее компетенция в отношении Амторга была ограничена вопросом, является ли Амторг базой для пропаганды…».

«Джорнел оф коммерс» (орган деловых кругов США) заключил, что.

«комиссия Фиша при ознакомлении с деятельностью Амторга пошла по неправильному пути».

Вскоре в печати появились официальные опровержения.

Государственный департамент:

«Департамент не имеет сведений о том, что Амторг участвовал в какой-либо пропагандистской деятельности в США».

Министерство труда — по поручению министра Дэвиса:

«У нас нет никакой информации, и мы совершенно непричастны к тому, что внимание нью-йоркской полиции было обращено на выдвигаемые обвинения».

Министерство юстиции:

«Мы не имеем никаких сведений относительно этих обвинений. Мы ничего не знаем по поводу затронутых вопросов».

Но наиболее агрессивные монополисты все еще не унимались. Особенно злобствовал президент «Ройял Детч Шелл» Детердинг, нефтяной король Англии.

В статье, опубликованной в органе нефтяных промышленников «Петролеум Уорлд», Детердинг обвиняет Советский Союз в демпинге нефти, причем утверждает, что этот демпинг имеет целью «разорить мир».

«Как долго, — вопрошает Детердинг, — мир будет терпеть эту гниющую рану на своем теле?».

…В восьмидесяти километрах от Парижа прошел парад белогвардейцев в честь великого князя Кирилла. Парадом командовал великий князь Владимир. Позже три тысячи участников парада собрались в зале «Испа», где состоялся банкет с тостами «за будущее России».

Присутствовал сэр Детердинг с супругой. Он субсидировал парад и банкет.

Репортер «Петролеум Уорлд» сообщает, что РОВС (Российский общевоинский союз) находится в руках сэра Генри Детердинга. Он в конце концов завладел им во имя осуществления своих мировых нефтяных замыслов.

Миллионное скопище в Америке русских монархистов и белогвардейцев не прекращало своей антисоветской деятельности. Но в американском деловом мире наступило некоторое отрезвление. Гигантское строительство, развернувшееся в России, уже привлекало внимание крупнейших промышленников — миллиардеров Форда, Рокфеллера и других. Расширение русско-американских торговых связей сулило им огромную выгоду. Президент Гувер, прежде грозившийся «заткнуть глотку» предпринимателям, требовавшим торговых сделок с Россией, теперь уже более «благосклонно» смотрел на торговлю с русскими за чистое золото.

Прошло время, когда империалистические державы пытались игнорировать Советскую страну, и наиболее дальновидные буржуазные предприниматели выступили за расширение торговых отношений с СССР.

Как у нас идет дело с выполнением плана ГОЭЛРО — плана электрификации страны? План ГОЭЛРО нами выполняется, и не в 15 лет, а в 10 лет будут получены те итоги, которые в плане ГОЭЛРО предвиделись через 10—15 лет. Ведь расчет на 10 лет брался лишь на случай особо благоприятных обстоятельств развития нашей страны. Тут имелись в виду и займы, и концессии и т. д. Энергией рабочего класса нам удалось при очень неблагоприятных условиях… добиться собственными усилиями выполнения плана ГОЭЛРО в 10 лет, и в 1931 году план ГОЭЛРО во всем его материальном выражении в области электрификации будет выполнен… ЦК партии… взял определенную установку на форсирование развития энергетической базы, и правительство по директиве ЦК из года в год увеличивает ассигнования на электростроительство. В. В. Куйбышев План ГОЭЛРО был планом электрификации… По этому плану намечалось построить 30 районных электростанций общей мощностью в 1750 тыс. квт. В пятилетке мы строим уже не 30 электрических станций, а 40. Мощность их значительно превосходит мощность, намеченную раньше (от 2500 тысяч до 3 млн. квт)… Действительность показала, что установка на электрификацию была правильной, что этот план не только не был преувеличен, а как раз наоборот, несколько отстает от требований. Запросы с мест по электроснабжению важнейших районов, важнейших отраслей народного хозяйства вынуждают нас теперь идти в этом деле далее и решительнее. Но в общем и целом строительство районных станций мы намечаем как раз в тех местах, которые были указаны в плане ГОЭЛРО. Пятилетка лишь уточняет прежний проект строительства новых станций, увеличивая в большинстве случаев первоначально намеченные мощности… Совпадение пятилетки по основным решающим вехам с планом ГОЭЛРО, который не без основания назывался планом Ленина, говорит, что в хозяйственном разрезе мы идем по ленинским вехам… Мы все твердо будем стоять у хозяйственного руля и великим строительством докажем, что в нашей стране впервые строится подлинный социализм — строится действительное господство трудящихся над всеми стихиями, обеспеченное мощным материальным базисом. Г. М. Кржижановский

Делегаты V съезда Советов СССР у карты великого плана. 1929 год.

Часть третья. ОПЕРАЦИЯ «КОНТИНЕНТАЛЬ».

План электрификации, составленный в иной уже по сравнению с ГОЭЛРО хозяйственной обстановке, оставляет по своим перспективам далеко позади план ГОЭЛРО, казавшийся в свое время некоторым несбыточной мечтой… В. В. Куйбышев Обеспечение основных задач народнохозяйственного плана, особенно задач форсированного развития ведущих отраслей тяжелой промышленности, требует дальнейшего расширения энергетической базы. Электростроительная программа на 1932 г. намечает ввод новых мощностей на крупнейших станциях Союза суммарно около 1,5 млн. квт, что равняется всей программе плана ГОЭЛРО в целом. Из резолюции XVII конференции ВКП(б). Январь — февраль 1932 г. Рабочие и крестьяне твердо запомнят, что, исполняя заветы Ленина, мы хотим нашу страну сделать электрической, что производство к 1932/33 г. 22 млрд. квт-ч электроэнергии — это основная задача пятилетнего плана и что ее нужно во что бы то ни стало выполнить… Заранее можно знать, что многие, особенно за нашим рубежом, объявят наш план неслыханным, будут говорить, что это фантазия, измышление. По масштабу буржуазных государств, по всему их прошлому, по всему тому, что знала человеческая история в области хозяйственного строительства, таких темпов, такого движения, такого броска вперед никто не делал, никто и не ставил таких грандиозных задач. Г. М. Кржижановский

Пятилетка стала неоспоримым фактом. Воротилы международного капитала почувствовали развитие такой враждебной ему силы, которая ставила на карту само существование капиталистического строя.

Лесли Уркарт, английский финансист и промышленник, один из организаторов военной интервенции и экономической блокады против Советской России:

«Мы все убеждены, что если Советское правительство справится с пятилетним планом восстановления промышленности, то это даст в его руки такую силу, которая разрушит или, во всяком случае, нанесет самый тяжелый удар всей нашей цивилизации».

Крупный германский финансист Сольмен:

«Наступление большевизма раньше или позже принудит европейские государства образовать единый фронт и вложит им в руки меч».

АВАРИЯ.

Глядя в окно на огни завода, Виктор Ларцев думал о том, что при распределении он попросится именно сюда, в этот уральский город, на этот старинный завод. В самом ближайшем будущем предприятие будет расширено, значит, вырастет и энергетическая база, начнет строиться новая электростанция, и знания Ларцева очень пригодятся. Пожалуй, он так и поступит. Тем более ему, как одному из первых по успеваемости, предоставят право выбора. Остается только договориться с главным энергетиком завода…

Молодая республика строилась, росла сеть электростанций. Нужны были квалифицированные мастера для всех отраслей народного хозяйства. В 1924 году партия выдвинула лозунг: «Готовить красных специалистов».

Виктор окончил рабфак, поступил на энергетический факультет МВТУ — и вот к осени тридцатого года он уже дипломированный инженер-энергетик. Так хочется работать непосредственно на производстве! Виктор даже вслух произнес: «Остаюсь здесь, никуда больше».

Вдруг произошло странное и непонятное. Огни, золотые, сияющие огни в окнах корпусов ГРЭС померкли, погас свет в комнате и в соседних домах. Это было страшно, словно вдруг очутился под водой.

— Авария! Турбины! Турбины вышли из строя! — закричал Виктор.

Вскочил, опрокинул стул, на котором сидел. Ощупью нашел на вешалке стеганую телогрейку, шапку, плечом распахнул дверь, зацепил в темных сенях ведро с водой. Оно покатилось с лавки гремя, но Ларцев уже сбегал с крыльца в темноту и ветер.

Он помчался по пустой улице, не разбирая дороги. Потом различил белые полосы дощатых настилов по обе стороны проезжей части. И наконец догадался перескочить на тротуар. Послышались голоса взволнованных людей. Они выходили из домов в палисадники и прямо на улицу, тревожно перекликались с соседями, обращались к Виктору, словно бегущий человек должен точно знать, что случилось.

— Что на заводе?

— Какие цеха встали?

— Эй, что стряслось?

— Вон его спроси — видишь, бежит. Чай, знает, зачем?

— Эй, эй, паря!

Виктор почувствовал, что люди встревожены тем же, чем и он, — внезапным погружением во тьму, и кричал на бегу:

— Электростанция! Авария!

За спиной слышался поначалу одинокий бухающий бег, затем грохот от множества ног. Потом бегущие оказались и впереди. На знакомом повороте Ларцев вырвался вперед. Однако скоро сообразил, что рабочие бегут к заводу, а не к электростанции. Их первым делом волновала судьба цехов, как его — электростанции и турбин.

В проходной Ларцев чуть не сбил с ног охранника в тулупе до пят, с огромным воротником-шалью. Тот уже успел зажечь в дежурке керосиновую лампу. Обхватив Виктора по-медвежьи, старик Антипыч оглядел его.

— Практикант…

— Ну да, кто же еще.

— Не мельтеши.

— Что случилось, Антипыч?

— Константин Андреич уже вперед тебя прибежал. Сказал, турбину запороли.

— Какую?

— Не ведаю, голубчик. Раз главное начальство на месте, выяснят. А ты ступай обратно. Не велено пущать.

Но тут в проходную вломилось еще двое запыхавшихся людей. Антипыч заступил им дорогу, оставив Виктора позади. Ларцев прошмыгнул во двор ГРЭС и снова побежал.

По гулкой металлической лестнице он поднялся в машинный зал. Застекленная стена была слабо освещена снаружи, но в этом свете ничего нельзя было увидеть. По огромному гулкому залу беспорядочно двигались рыжие огни керосиновых фонарей.

Виктор принюхался: пахло горелым машинным маслом. Значит, случилось самое неприятное — вышла из строя турбина. Перегрелась, сбилась с ритма и пошла в разгон. Но какая? Ларцев постарался отогнать тревожную догадку, что авария произошла на новой, импортной турбине.

Он попытался разобраться в перемещениях блеклых пятен керосиновых фонарей по огромному пространству машинного зала. Больше всего их кружилось в дальнем от него конце помещения. Фонари двигались внизу, словно по дну. По мосткам крайней турбины ходили дежурные энергетики.

«Так и есть — отказала новая, импортная! — с отчаянием подумал Ларцев. — Что же теперь будет? Что будет!».

Его беспокоила уже не авария, а ее последствия для завода. Недавно вступили в строй два новых цеха. На их открытии говорилось о том, что подъем экономики страны — лучший и прямой ответ на все происки мирового империализма, не отказавшегося от борьбы с единственной в мире страной, строящей социализм. Коммунисты и комсомольцы завода торжественно обещали в кратчайший срок освоить новые машины и начать выпуск новой продукции. Рядом с этим торжеством пуск новых турбин на ГРЭС прошел вроде бы незаметно, но все рабочие отлично знали: две новые турбины по 5 тысяч киловатт каждая должны обеспечить завод и город электроэнергией. Пуск импортных турбин фирмы «Континенталь» в 2 раза повышал энергобаланс всего района, становился вкладом, пусть небольшим, в осуществление ленинского плана ГОЭЛРО.

И вот — на тебе. Не прошло и нескольких недель — авария! Да какая. Запах горелого машинного масла — верный признак: турбина пошла в разгон.

Боясь поверить в случившееся, Виктор двинулся на звук голосов в конце машинного зала. Негромкий говор был непонятен издали. Слова мешались с эхом, и ясными оставались лишь окончания слов.

Две старые турбины, как определил Ларцев, работали на холостых оборотах. Они дышали теплом.

И то хорошо… Старые турбины, видимо, в порядке. Их выключили под горячую руку. Наверное, не сразу разобрались в происшедшем.

В первом встреченном человеке с фонарем Виктор узнал главного инженера ГРЭС Еремина.

Константин Андреевич поднял фонарь, чтобы рассмотреть лицо Ларцева.

— Зачем здесь? Я приказал не пускать лишних.

— Я — не лишний, — уверенно ответил Виктор.

— Кто не в смене — лишний. Понимай, — дергая бородкой, крикнув Еремин.

— Что случилось, Константин Андреевич?

— А еще инженер без пяти минут. Нюхай! Понимай.

— В разгон пошла турбина…

— Да, — как-то отрешенно проговорил Еремин и, обернувшись, заорал: — Что копаетесь? Включайте!

Сбоку от Виктора на двух щитах вначале тускло, а потом ярче и ярче запульсировали, засветились контрольные лампочки. Но даже когда они загорелись в полный накал, свет этот казался сиротливым, неверным.

Послышались громкие слова команд, гулко защелкали выключатели, и под высоченным потолком вспыхнули лампы. Глянув через застекленную наружную стену, Виктор увидел, что зажглись огни и в нескольких старых цехах, а новые оставались темными. Темен был и весь город. Ларцев не стал ни о чем спрашивать. Ясно. Все, что могли дать старые турбины, они давали.

Дежурные энергетики и вызванные инженеры собрались у отказавшей турбины. Прибыли и иностранные специалисты, по заданию фирмы монтировавшие и запускавшие ее. Вскрыли механизмы, долго спорили о причинах поломки. Но к единому мнению не пришли. Одни считали, что причина в дефектах, допущенных фирмой, другие — иностранные специалисты — утверждали, что фирма не виновата: дело в неумелой эксплуатации машин советскими энергетиками.

— Я предупреждал: нельзя использовать машинное масло российского производства, — заявил представитель фирмы Фишер. — С одной стороны, конечно, по официальным характеристикам и параметрам масло советского и британского производства идентично по качеству… Но так ли это на самом деле? Точного химического анализа никто не проводил. А фирма гарантирует…

— «Фирма гарантирует»… — Еремин выставил вперед свою острую бородку. — Но фирма отказалась поставлять нам специальное машинное масло. Это во-первых. Во-вторых, пусть «корова» и из-за границы, но подойник можно и русский использовать. В-третьих, вы сами утверждали, что турбина может работать на этом сорте масла.

— Да. Если оно соответствует характеристикам…

— Соответствует! — Еремин резанул воздух ладонью и добавил: — Разберемся… пригласим представителя из Электроимпорта.

— Безусловно, господин Еремин. Я как раз сам хотел просить об этом. Я не согласен с предъявлением рекламации фирме. Я к вам лично очень хорошо отношусь, господин Еремин, но дело есть дело. Каждый факт рекламации наносит фирме прежде всего моральный ущерб. А фирма «Континенталь», которую я здесь представляю, торгует со всеми странами мира. Наши турбины работают в Канаде, Швеции…

Виктор заметил, что Еремин поморщился, как от зубной боли. Ларцев, пожалуй, тоже согласился бы: Фишер восхваляет фирму, но ведь действительно задета ее честь. В конце концов, может, и следовало бы подождать этого проклятого импортного масла «Шелл».

— Даже в Африке турбины фирмы «Континенталь» работают блестяще, — продолжал Фишер.

Еремин поднял руку:

— Извините, господин Фишер, фирма «Континенталь» в рекламе не нуждается. Если бы это была не очень хорошая, не первоклассная фирма, мы бы не заключили с ней контракта на поставку турбин. Сейчас я думаю о другом: когда нам удастся ликвидировать последствия аварии и пустить турбину.

— Как раз к этому я и веду, господин Еремин, — обиженно фыркнул Фишер. — Я против вмешательства советских специалистов. Они оказались недостаточно опытны в эксплуатации, не говоря о ремонте. Кроме того, я, как представитель фирмы, требую, чтобы к ремонту турбин приступили после экспертизы, проведенной авторитетной комиссией.

Желваки забегали на скулах Еремина, но он сдержался. Собственно, после условий, которые выдвинул Фишер, говорить о быстром устранении аварии не имело смысла. Оставалось составлять авторитетную комиссию, ждать приезда из Москвы доверенного представителя из Электроимпорта. Составлять, ждать… А цехи, новые цехи будут простаивать, город не получит электричества. Труд тысяч людей, построивших эти цехи с опережением графика, труд электриков, досрочно смонтировавших турбины, весь этот труд пошел насмарку. Задержка на месяцы…

Константин Андреевич достал из кармана платок и вытер вспотевшее вдруг лицо:

— Ладно, товарищи, давайте расходиться. В настоящий момент я не могу согласиться с господином Фишером, а поступать по своему усмотрению у меня нет прав.

Расходились нехотя, все принимали происшествие близко к сердцу. Делать, однако, было нечего. Фишер продолжал говорить:

— Понимаю, понимаю вас, господин Еремин. Очень понимаю. Но зачем так торопиться? Бегом, бегом. Споткнуться можно, шею сломать.

— Некогда нам, некогда! Это для вас, предпринимателей, время — деньги. Для нас время — жизнь.

— Что вы! Какая жизнь! Развитие промышленности — это экономика.

— Если мы станем плестись у вас в хвосте — слопаете нас. Ни ножек, ни рожек не оставите.

— О! Это уже политика… — Фишер поморщился.

— То-то и оно, — отрезал Еремин.

Фишер поджал губы:

— Я политики не касаюсь, господин Еремин.

— Оно и видно, — неопределенно ответил Константин Андреевич и пошел своей дорогой.

Застегнув косоворотку и ватник, Виктор покинул здание ГРЭС. Стало вроде холоднее, хотя ветер с мокрым снегом бил в спину. Он сунул руки в карманы и, ссутулившись, прошел мимо Антипыча. Тот проворчал что-то ему вслед, но Виктор не слышал. Мысли его были заняты другим. Ларцев вспомнил: именно он первым заговорил о возможности использования наших масел для рабочей смазки импортных турбин. Конечно, он. Об этом все знали и благодарили его! Еремин даже обещал особенно отметить инициативу и знания практиканта, который долго занимался приготовлением и анализом наших масел.

Вот ведь в чем дело… И как все по-дурацки обернулось. Нельзя, выходит, применять нашу смазку на иностранных машинах. Характеристика характеристикой, а на практике получается иначе.

Виктор вернулся домой с тяжелым сердцем. На пороге снял солдатские ботинки и в носках прошел в свою угловую комнатенку. Хозяйка не проснулась. Поставив ботинки около лежанки, чтобы просохли, Виктор лег и сразу заснул, словно провалился.

…Ни оправдываться, ни писать докладную ему не пришлось. И без этого разобрались. В турбинном масле обнаружили наждачный песок. После аварии рабочие-коммунисты во главе с Ларцевым установили круглосуточное дежурство и поймали с поличным двух диверсантов, засыпавших песок в масло. Это были кулаки, проникшие на ГРЭС. До этого не раз видели, как они пили шнапс с немецкими специалистами…

Когда Ларцев вернулся в Москву, в деканате МВТУ ему сказали, что его просят зайти на Лубянку для беседы в ОГПУ. Но он и сам уже твердо решил пойти работать в органы государственной безопасности, поэтому вызов туда и приглашение работать совпали с его собственным желанием.

«ВОЛКИ СБИВАЮТСЯ В СТАЮ».

Утреннее солнце мягким светом заливало Лубянскую площадь, лучи его отражались в окнах старинного здания, где помещалось Объединенное государственное политическое управление — ОГПУ (бывшая ВЧК).

…Начальник отдела Базов иногда оставался ночевать в служебном кабинете. На этот случай под сиденьем кожаного дивана у него хранились одеяло и подушка. Телефон разбудил Базова в шесть утра. Знакомый голос сотрудника доложил:

— Леонид Петрович, сообщение полностью разобрано и приведено в порядок.

— Несите! — прокашлявшись, коротко приказал он густым басом.

— Слушаюсь. Несу прямо с машинки.

Через несколько минут сотрудник вошел в кабинет и положил на стол папку с бумагами.

— Хорошо, — сухо сказал Базов, взял бумаги и уже теплее добавил: — Спасибо, теперь можете и отдохнуть.

Встал и прошелся по кабинету, разминая руки и протирая от дремоты глаза.

«Жалко, — подумал он, — не удалось и часика поспать».

Поудобнее устроившись за столом, положил перед собой сообщение из-за рубежа и стал его неторопливо читать.

«7 июня 1931 года. Вопреки указанию не искать самостоятельных путей связи, я вынужден отправить это сообщение надежной оказией. Дело не терпит отлагательств. Речь идет о том, что разведывательные органы — немецкий абвер и английская «Интеллидженс сервис» — заключили соглашение о совместной подрывной работе против России, для камуфляжа они используют крупные электротехнические фирмы, поставляющие оборудование в Советский Союз. Готовится интервенция и как прелюдия к ней организация подрывных акций на многих электростанциях Советского Союза, включая и строящийся Днепрогэс. В связи с этим восточный отдел немецкой фирмы «Континенталь» насыщен в настоящее время сотрудниками абвера. Во главе поставлен барон фон дер Габт, это известный полковник разведки, специалист по русским вопросам… На совещании был также Хенсон. Это американский консул в Маньчжурии, откуда он ведет разведку на Советский Союз. Он шеф американской разведки по Дальнему Востоку».

Базов беспокойно зашевелился на стуле, потянулся за папиросами: «Вот куда девался немецкий агент, действовавший еще в царской России. Махровый разведчик, которого мы с 1921 года потеряли из виду! А ведь фон дер Габт появлялся в Москве по делам фирмы «Континенталь». Выходит, проморгали мы его! Эх, какая досада!» — и Леонид Петрович закурил папиросу, выпуская кольцами дым. Он вспоминал историю похождений немецкого полковника в России. Потом резко погасил папиросу и продолжил чтение.

«Недавно в Цюрихе было проведено негласное совещание крупных промышленников. На нем присутствовали представители германских фирм «Симменс — Шуккерт», АЭГ, «Броун Бовери», английских «Метрополитен-Виккерс», «Питлер», американской «Дженерал электрик». Были и представители спецслужб — разведок: немецкой, английской и американской. Речь на совещании шла все о том же — интервенция против СССР. Особенно резко этого требовал нефтяной король Детердинг. Он говорил: «Их план ГОЭЛРО не должен быть осуществлен…».

В постскриптуме была короткая запись автора донесения:

«Фон дер Габт — это тот офицер штаба, который ежедневно докладывал императору Вильгельму сводки немецкой разведки во время войны с Россией. Тогда он действовал под именем полковника Николаи. Теперь он правая рука шефа абвера по русским делам…».

Базов закончил чтение, задумался, поднял телефонную трубку. Услышав голос телефонистки, назвал номер телефона дачи председателя ОГПУ Менжинского.

— Слушаю, — тотчас отозвались в трубке.

— Извините, Вячеслав Рудольфович… Базов беспокоит.

— Я давно не сплю, погода, знаете ли… Сообщение получили?

— Так точно, — ответил Базов.

— Важное?

— Да, Вячеслав Рудольфович.

— Понятно. Буду через полчаса, — и Менжинский положил трубку.

Короткий разговор закончился. Леонид Петрович, хотя и ожидал именно этих слов — «буду через полчаса», в душе ругнул себя за торопливость. Он знал, как трудно человеку с больным сердцем мчаться по далеко не идеальной дороге, чтобы попасть на Лубянку через такое короткое время. Но снова пробежав взглядом сообщение, Базов подумал об огромной его значимости.

Ровно через 30 минут зазвонил внутренний телефон. Менжинский пригласил Базова к себе. Леонид Петрович собрал документы, положил их в папку, одернул и застегнул на все пуговицы китель.

Дежурный в приемной Менжинского молча кивнул на обитую дерматином дверь.

Пожав руку Базова, Вячеслав Рудольфович взял бумаги и жестом пригласил присесть. Дышал он тяжеловато, но старался не подавать вида, что поездка стоила ему немало труда. Откинувшись на спинку кресла, чтобы легче дышалось, председатель ОГПУ погрузился в чтение документов. Он долго и внимательно изучал донесение. Прочел, опять вернулся к отдельным страницам, перелистывая их и вновь просматривая.

— Судя по всему, — наконец сказал он Базову, — начинается новый этап операции. Немецкая фирма «Континенталь» у нас теперь как на ладони. Но как ведут себя здесь, в Москве, их представители Иоган Бюхнер и Франц Фишер — дипломированные разведчики?

— Нагло, самоуверенно, Вячеслав Рудольфович.

— В чем это выражается?

— Беззастенчиво пытаются вербовать агентуру и еще спекулируют. Скупают продукты в Инснабе и сбывают их на черном рынке. Потом приобретают антикварные ценности. Барыш огромный. Не отстают, кстати, и их дипломаты. Но действуют через Бюхнера и Фишера, а те — через более мелкую сошку — обитателей Континентальхауза.

— Мы, Леонид Петрович, — остановил его Менжинский, — называем их деятельность на черном рынке спекуляцией, но для них это обычный бизнес. Разведчику он необходим, как артисту грим. Это же великолепное прикрытие. Поймают за руку — да, виноваты, мы деловые люди и занимаемся только бизнесом.

Менжинский привстал, облокотился о стол и продолжал:

— Так в их разведке было и будет. Но ничего, Леонид Петрович, давайте спокойно продумаем, где и как расставить для них капканы, а пока… — Менжинский мягко положил руку на плечо Базова, — почитайте, пожалуйста, материалы одного досье, которое я веду и с которым хочу ознакомить молодых чекистов. Вы увидите, что затевают против нас капиталисты. Похоже, что они нашли новый козырь — национал-социализм. Пожалуй, эта проблема более серьезная, чем одиночных шпионов ловить… Читайте не торопясь, а я пока посмотрю ночную почту, — предложил Менжинский и дал Базову папку, на которой стояла надпись: «Президент англо-голландской нефтяной компании «Ройял Детч Шелл» Генри Вильгельм Август Детердинг».

Базов открыл папку и стал читать:

«Генри Детердинг гордится тем, что именно он первый в мире двинул нефтяной поток. Это было давно, еще до первой мировой войны, под знойным небом Голландской Индии, когда он уловил в искрах черного «каменного масла» блеск золота. Время и технический прогресс, казалось, специально работали на него, и он, Генри Детердинг, превращал на своих нефтепромыслах и перегонных заводах шиллинги в фунты, фунты в тысячи, а тысячи в миллионы. Сегодня этот невысокий худощавый человек в клетчатой куртке из мягкой шотландской шерсти владеет и правит многим. Он не занимает министерских постов, не выступает в парламентах, не числится в партийных лидерах. Но его мнение является решающим для многих правительств, и не одна политическая партия обязана ему победами и катастрофами. Уже многие годы краткая надпись «Шелл» на цистернах, баках, бензоколонках известна всему миру. Европа и Азия, Дальний Восток и Южная Америка «черным золотом» своих недр ежедневно и ежечасно множат могущество Генри Детердинга. Он несокрушим и выдерживает даже удары заокеанских конкурентов американской компании «Стандард Ойл». Для борьбы с ними сэр Генри сумел вовремя объединиться с английскими нефтяниками, хотя для этого ему пришлось превратиться из подданного нидерландской короны в подданного короля Великобритании. Когда-то, лет десять тому назад, жена сэра Генри, Лидия Павловна, перевела ему со своего родного языка брошюру «Империализм, как высшая стадия капитализма». Вначале она прочла ему только одно место, где говорилось о знаменитом «керосиновом буме», в котором сам Детердинг принимал деятельное участие. Сэр Генри был изумлен тем, что автор в нескольких строках сумел не только сказать о самой сути необычайно сложных сплетений, порожденных борьбой нефтяных компаний. Он видел все причины этого и даже последствия. — Это пишет кто-нибудь из русских нефтяников? — спросил он тогда. — Нет, мой дорогой, — сказала Лидия Павловна, — это пишет Ленин. Русский, как они называют его, большевик. Сэр Генри немедленно заказал тогда для себя полный перевод книги и прочел ее всю за один вечер. До этого он, как и люди его круга, считали русскую революцию случайностью, ненормальным последствием войны. Сам Ленин тогда представлялся ему способным политиком, умевшим использовать ситуацию, но не более. — Все это временно, — говорил сэр Генри, когда речь заходила о России. — Поверьте мне, я знаю русских. — При этом он с улыбкой бросал взгляд на свою русскую супругу. Он действительно тогда не мог представить себе, чтобы правительство большевиков могло удержаться в этой обстановке хотя бы год. Книга Ленина заставила сэра Генри понять истинное положение дел. Он увидел, что речь идет не просто о его акциях бакинских промыслов, на которых в конце концов можно было бы поставить крест. Под вопрос ставилось вообще существование всей системы свободного предпринимательства. А этого сэр Детердинг уже никак не мог допустить. Если раньше он не питал особых симпатий к Советской России, то теперь он стал ее злейшим и непримиримым врагом. Долго разыскивать единомышленников ему не пришлось. В своей библиотеке он читал тогда книгу с кратким названием «Моя борьба», которую написал мало кому известный австрийский художник Адольф Шикльгрубер, выступавший на политической арене под псевдонимом Гитлер. Сэра Генри особенно заинтересовало одно место в этой книге, где говорилось: «Мы переходим к политике будущего, к политике территориальных завоеваний. Но когда мы в настоящее время говорим о новых землях в Европе, то в первую очередь имеем в виду лишь Россию… Сама судьба как бы указывает этот путь». Детердинг поручил своим людям разыскать Гитлера и встретился с ним. Поначалу «фюрер», как называл себя этот странный, крайне экзальтированный человек, произвел на президента компании неприятное впечатление; он даже хотел было прервать беседу. Но Гитлер, словно уловив настроение собеседника, вдруг совершенно переменился. — Россия на Востоке, а не сильная Германия в центре Европы — вот угроза британскому могуществу на Востоке и на Западе, — заявил он. С этой минуты разговор приобрел интересное для сэра Генри направление и закончился тем, что новые знакомые расстались вполне довольные друг другом. С этого дня в статье расходов компании «Детч Шелл» появилась еще одна графа, назначение которой было известно лишь немногим. Расходы в этой графе росли соответственно с усилением партии национал-социалистов в Германии. Возвращаясь из Цюриха, где он принимал участие в негласном сговоре промышленников против Советского Союза, сэр Генри выступил в Париже на праздновании десятилетия средней школы для детей белоэмигрантов. Он говорил «об освобождении России»: «Час близок… новая Россия восстанет из пепла… вам, учащейся молодежи, нужно надеяться, что вся ваша работа, вся ваша деятельность будет протекать на вашей родной русской земле. Надежды на скорое освобождение России, ныне переживающей национальное несчастье, крепнут и усиливаются сейчас с каждым днем… они прямо пропорциональны росту национал-социализма в Германии. Час освобождения России может прийти быстрее, чем мы все думаем…».

Закончив читать досье, составленное лично Менжинским, и закрыв папку, Базов произнес задумчиво:

— Да… Появился новый, опасный противник.

— Именно, — подхватил Менжинский. — Национал-социализм — это вооруженный авангард капиталистических корпораций. Нам предстоит нелегкая борьба. Фашизм перешагивает границы своего государства. Ему уже не хватает субсидий немецких промышленных акул, таких, как Шахт, Крупп. Теперь начался бег наперегонки: кто быстрее вооружит Германию — английские капиталисты или американские. Кто кого опередит? Миллионные субсидии текут со всех сторон. Все это направлено против Востока, считайте — против нас, Советского Союза. Мы должны к этому готовиться и быть во всеоружии… И чего только я вас поучаю, Леонид Петрович, вы ведь старый большевик и чекист достаточно опытный. А вот молодежь, поросль зеленая. Им, наверно, было бы даже смешно: и зачем это председатель ОГПУ скрупулезно собирает материалы об этих капиталистах — Морганах, Шахтах, Детердингах и им подобных.

В. Р. Менжинский.

Базов знал, что Менжинский в совершенстве владеет многими языками. Каждый день ему доставляют кипы иностранных журналов, газет и он проводит несколько часов за их изучением. Теперь он начал осваивать японский язык — пятнадцатый, шестнадцатым стал фарси — из-за давней любви к Омару Хайяму.

Менжинский улыбнулся, как бы прочитав его мысли, покрутил усы, взял папиросу, потом быстро сломал ее и бросил в пепельницу. Вячеславу Рудольфовичу категорически запрещено курить, и Базов уже было собрался напомнить ему об этом.

— Ничего, не волнуйтесь, курить не буду, — остановил его Менжинский. — Вы знаете, я очень люблю молодежь, до самозабвения. Часто встречаюсь с нашими молодыми сотрудниками и кое-что рассказываю им о международных корпорациях капиталистов. Ну, вы понимаете, — Менжинский весело рассмеялся, — мне однажды попался там очень серьезный оппонент. И кто бы вы думали — молодой чекист, к тому же инженер-энергетик, Ларцев. Вот он поставил меня прямо в тупик. «Ловить контрреволюционеров потребовался инженер, да еще знающий немецкий язык. Ну и ну, — сказал он, — это дорого государству обойдется. А зачем?» Я ему ответил: «Может быть, вам придется вести поединок с более ученым противником, чем вы». И велел направить на практику к вам в отдел. Как он там сейчас, оппонирует?

Базов рассмеялся:

— Это Виктор-то, нет! Включился в работу и вполне понял свои задачи. Хотя, правда, иногда его заносит не в ту сторону. Молодо-зелено! А потом в юности привык бандитов ловить: поймал, схватил — и в тюрьму!

— Ничего, с возрастом к нему придет и новый опыт. — Менжинский привстал, хотя чувствовалось, что ему это тяжело, и продолжал: — Наша молодежь, да и все мы должны твердо усвоить: чем лучше знаем противника, тем легче с ним бороться. Знать его надо, непременно знать, и досконально. Это важнейшее условие в нашей работе… Я подумаю над вашим сообщением, Леонид Петрович. Потом соберемся, наметим план дальнейших действий. А как ваш радикулит? — неожиданно спросил Менжинский.

— О! Это моя «святая болезнь», — ответил Базов и рефлекторно схватился рукой за поясницу. — Мой врач — жена — рекомендует делать разминку на велосипеде. А когда ее делать?

— Нет времени? — хитро улыбнулся Менжинский. — Хорошо, я вам его найду. Попрошу секретаря коллегии ОГПУ — он мой помощник по обществу «Динамо», — чтобы записал вас в конноспортивную секцию. Уверен, радикулит ваш как рукой снимет.

АГЕНТ «АН-2».

— Красные панове, вы направляетесь в Берлин? — спросил вахмистр польской пограничной службы, сбоку, по-петушиному, рассматривая то фотографии на паспортах, то, чуть прищурившись, лица двух пассажиров, сидевших на мягком диване двухместного купе международного вагона.

— В паспортах имеются визы, подтверждающие «догадку» господина вахмистра, — сдержанно сказал представитель Электроимпорта Борисов, которому порядком надоела эта затянувшаяся процедура.

Вахмистр уже несколько минут изучал документы, очевидно всеми силами стараясь найти какую-либо неточность. Он то отдалял паспорта на расстояние вытянутой руки, то едва ли не нюхал страницы, всем своим видом показывая, что не очень-то доверяет бумагам и их предъявителям, прибывшим «оттуда», из Совдепии.

— У красных панов, — с каким-то саркастическим удовольствием сказал вахмистр, — через Польшу виза транзитная…

— Что же из этого следует? — спросил Борисов, закинув ногу на ногу и покачивая до зеркального блеска начищенной туфлей.

Вахмистр оглядел безукоризненный черный костюм и серую шотландскую рубашку Борисова, твидовую пару — брюки гольф и спортивный пиджак — молодого переводчика Пономарева.

— Я не советую вам покидать купе в Варшаве.

— Простите?..

— Могут произойти эксцессы с поляками-патриотами. Особенно с офицерами. Русская речь… — вахмистр уже совсем по-петушиному дернул головой и вернул документы владельцам.

— Мы можем говорить на перроне Варшавского вокзала по-немецки. За предупреждение мы вам благодарны.

Небрежно козырнув, вахмистр с излишней силой задвинул за собой дверь купе.

— Похоже, это цветочки, — вздохнул Пономарев. — Одна надежда, что в Берлине нас примут по-иному. Иначе, собственно, и быть не может, ведь мы едем по делам импорта, а для немецких промышленников он сейчас очень важен.

— Возможно… — думая о чем-то другом, небрежно кивнул Борисов и достал пеструю пачку папирос «Пушка».

— Какого черта всей этой капиталистической Европе от нас нужно? — не унимался Пономарев и, вскинув брови, стал глядеть в окно, словно именно там и искал ответа на свой вопрос.

— Мы отняли у них почти беспредельный рынок сбыта и неограниченное количество сырья. Потом потеря предприятий, вкладов в России. Согласись, Николай, твой вопрос несколько риторичен. Ведь ты человек уже бывалый, тебя кое-чему учили в институте.

— Это понятно. Однако неужели они так тупы, чтобы по-прежнему надеяться, что все это большевики им вернут! Странное ощущение. Чем больше встречаешь их, тем меньше понимаешь. Глупые, необоснованные надежды.

— Ну, ну, Николай. Тебе бы следовало лучше знать политэкономию.

Открыв портфель, Борисов достал документы на электрооборудование для Зуевской ГРЭС, заказанное фирме «Континенталь». В Берлине предстояло навестить руководство фирмы и выяснить причины задержки поставок.

Выезжая из Москвы, Борисов и Пономарев захватили с собой демисезонные пальто: осень 1931 года была пасмурная, холодная. Центральная Европа встретила их небывалой жарой. Еще в поезде Пономарев прочитал в газетах, что в прошлый четверг от солнечного удара скончалось шесть человек.

Накануне их прибытия в Берлин над городом пронеслась буря с сильнейшим ливнем. Таксист педантично объяснил, что подобного количества влаги, выпавшей в течение нескольких часов, не помнят и старожилы столицы.

В «Цейхгаузе», скромной гостинице для приезжающих из России, им отвели две маленькие комнатки на верхнем этаже.

На следующее утро они совершили прогулку по Трептов-парку, полюбовались его вековыми деревьями. Потом разошлись каждый по своим делам. После обеда встретились на Берлинерштрассе, где находилась фирма «Континенталь». В приемной восточного отдела фирмы секретарша встретила их обворожительной рекламной улыбкой и тотчас проводила в кабинет шефа.

Высокий, склонный к полноте блондин с моложавым лицом — Генрих фон дер Габт, — видимо, уже ждал их и после двух-трех любезных пожеланий приятно провести время в Берлине приказал секретарше подать гаванские сигары. Габт свободно владел русским и без передышки сыпал последними новостями.

— Вы не представляете, какой вчера здесь был потоп. Как уверяют наши газеты, в Берлине никогда еще не выпадало такого огромного количества осадков. Но какая в городе образцовая канализационная система! Сточные трубы за ночь поглотили все.

— Господин Габт! Мы ограничены временем и хотели бы перейти к деловым вопросам. Это мой переводчик, — представил Борисов Пономарева.

— Переводчик нам вряд ли понадобится, господин Борисов. Разве только при составлении документов. Необходимо будет сверить идентичность русского и немецкого текстов. Ведь вы находитесь в русском отделе фирмы, и все мои сотрудники отлично говорят по-русски, включая и меня, — любезно раскланялся Габт.

Пономарев вопросительно глянул на Борисова.

— В таком случае разрешите мне сходить в торгпредство, а потом я, возможно, успею в Берлинский музей.

Борисов мельком глянул на Габта и заметил, как тот слегка кивнул.

— Хорошо, — согласился Борисов, — только возьмите у секретаря номер телефона и позвоните сюда. Вероятно, вы все-таки понадобитесь.

Оставшись один на один с Борисовым, Габт моментально преобразился. Едва за Пономаревым закрылась дверь, сладкая улыбка сошла с его лица.

— Консул Кнапп сообщил мне о вашей поездке и ее целях, — объявил он с некоторой торжественностью. Затем поднялся из-за стола, подошел к сейфу и достал небольшой целлофановый пакет. Медленно развернув его, вынул фотоснимок.

— Это вы, Игорь Николаевич?

— Да. Я передал фотографию Кнаппу после установления с ним деловой связи. На обороте должны быть моя подпись и мой код — «АН-2».

— Совершенно верно. Сделайте, пожалуйста, вторую подпись, ниже первой, — предложил Габт.

Борисов выполнил просьбу и вернул фотографию.

— Формальности соблюдены, господин Борисов. Я как бы получил от вас «визитную карточку». Хотя в вашем досье у нас есть весьма благоприятные отзывы по штабу Врангеля и прекрасная рекомендация полковника Хаскеля. Надеюсь, вас не удивляет, что эти документы находятся у меня?

— О нет, господин полковник. Я недавно узнал от консула Кнаппа, что вы — наш шеф.

— Хочу вас серьезно предупредить, Игорь Николаевич: вы, похоже, привезли с собой сотрудника ГПУ. Посмотрите, совсем свежий снимок вашего переводчика Пономарева. После вашей утренней прогулки он отправился по белоэмигрантским подвальчикам, ресторанам. Видимо, искал кого-то… Но вы, Игорь Николаевич, не волнуйтесь. Мы полагаем, без сопровождения ГПУ сюда, в Европу, ни один специалист не приезжает. Наоборот, если бы они вас подозревали, то их хвост держался бы где-то в стороне. Выходит, вы вне подозрений. Это очень хорошо, поездка обыграна вами блестяще. Приехать по нашему вызову с советской командировкой. Куда уж лучше! Я вам прямо скажу, Игорь Николаевич, вы, русские офицеры, выбрали себе надежную фирму. Немецкий абвер никакое ГПУ не проведет. Будьте спокойны…

— Не сомневаюсь, господин полковник, — сказал Борисов. — А что касается Пономарева, то он просто молодой наивный парень, ходил по Берлину из любознательности и делал это открыто, не прячась.

— Ну хорошо, Игорь Николаевич, в таком случае доверимся вашему опыту и спокойно приступим к делу. Мы получили ваше последнее сообщение, и я его тщательно изучил. Вы предупреждаете о возникшей в связи с расследованием аварий на электростанциях опасности разоблачения наших офицеров, работающих в фирме «Континенталь». Я хотел бы услышать от вас лично, на чем основаны эти опасения, которые вы высказали консулу Кнаппу.

— Постараюсь вам объяснить, — начал Борисов. — В Электроимпорте создана техническая комиссия. Она тщательно изучает причины аварий на турбинах фирмы «Континенталь». Подсчитано, что фирма поставила Советскому Союзу тридцать три мощные турбины и на них за эти годы произошло сто пятнадцать аварий: выходят из строя подшипники, валы, ломаются диски, корпуса. Все это перечислено в рекламациях, которые я привез. Некоторые турбины, например в Баку, практически бездействуют — поломки на них следуют одна за другой.

— Успешно поработали наши люди! — вырвалось у Габта.

— Однако, господин полковник! Я офицер и знаю: на войне так — взорвал и уходи. А тут не театр военных действий, и диверсии не могут следовать безнаказанно. Причину аварий в конце концов обязательно найдут. Прежние операции удачно сходили с рук потому, что мелкие неполадки можно было объяснить неопытностью русских рабочих и мастеров. Сейчас же техническая комиссия, анализируя аварии, видит, что турбины других иностранных фирм обслуживает персонал такой же квалификации, но там нет происшествий.

— Да, вы правы, — остановил его Габт. — Теперь, конечно, говорить о неопытности русского персонала уже нельзя и даже опасно — вызовет подозрения. Ну хорошо. Попробуем объяснить неполадки срочностью заказов, большим их объемом. И, может быть, даже сокращением после войны выпуска немецких качественных сталей.

— Вот именно, — радостно закивал Борисов, — я тоже хотел бы, чтобы фирма приняла часть рекламаций и взяла на себя расходы по ремонту. Это несколько локализует возникший конфликт, а главное — отведет подозрения от наших людей, работающих на электростанциях. Я хочу просить вас, господин Габт, еще об одном. Совсем недавно консул Кнапп поручил мне возглавить диверсионные группы на многих электростанциях. Я подчеркиваю — уже созданные и начинающие действовать… Но по долгу службы в отделе контроля Электроимпорта я обязан расследовать все аварии на импортных турбинах, а получается, я должен их прикрывать, точнее, принимать огонь на себя. Я не смогу так долго продержаться. — Борисов встал и взволнованно прошелся по кабинету. — Я считаю этот риск для себя неоправданным. Мне надо или уйти с этой службы, или передать группы другому. Но консул Кнапп категорически запретил мне уходить из Электроимпорта. Следовательно, я должен отказаться от руководства группами. В своей докладной записке я это достаточно полно обосновал.

— Да, я читал ее, — подтвердил Габт, — мы поэтому вас и вызвали. В своей записке вы высказываете недоумение, почему требуется вывод турбин из строя сразу после их установки. Я согласен, что это потеря престижа фирмы, снижение ее конкурентоспособности. Но в данном случае нас интересует не торговля, а политика. Я не уполномочен вам все это объяснять. Но одно скажу: фирма теряет престиж только в пределах России, и это, очевидно, где-то чем-то компенсируется. Пусть нас с вами это не волнует… Ну а теперь, господин Борисов, я думаю, что вы как русский гость фирмы не откажетесь осмотреть ее предприятия. Там вы и предъявите свои претензии к качеству поставленных турбин. По-моему, это нужно сделать довольно громко, чтобы дошло не только до технического персонала и рабочих фирмы, но и до журналистов. Подобный ход создаст вам авторитет и здесь, в торгпредстве, и тем более в России. Еще бы! В немецких газетах появятся статьи: «Советский инженер Борисов нокаутировал фирму «Континенталь» или «Инженер Борисов принудил фирму «Континенталь» принять советские рекламации».

— В таком случае, господин полковник, мое алиби будет вполне обеспечено.

Габт нажал кнопку звонка. Вошла секретарша.

— Попросите подать два горячих ростбифа и пива. Баварского.

Секретарша кивнула и вышла.

— Я знаю, вы любите кровяной ростбиф и баварское пиво. Меня Кнапп предупредил, — любезная улыбка вновь заиграла на губах Габта.

— А как быть с моим переводчиком? — спросил Борисов.

— Я обеспечу его наблюдением и нейтрализую. Будьте спокойны.

ЛЕВАЯ РУКА ХРИСТА-СПАСИТЕЛЯ.

Над Трептов-парком небо было по-вечернему блекло-голубым. А на западе, вдали, невысокие облака закрывали солнце. Но свет его прорывался сквозь неприметные отсюда промоины косыми янтарными снопами. В этом свете кроны деревьев, высаженных с немецкой аккуратностью, казались почти черными, а гладь пруда, не тронутая ветром, отливала медью.

По аллеям и дорожкам, совершая моцион, деловито и солидно двигались люди. Их сосредоточенная ходьба и педантичная четкость шагов показались Борисову наивными и даже немного смешными. В России так не прогуливаются, словно маршируют.

Борисов увидел майора Мюллера издали. У него была другая походка, и выглядел он не совсем так, как другие, хотя и одет был с той же щегольской щепетильностью. Мюллер шел сутулясь, опустив голову, чего не позволяли себе завсегдатаи Трептов-парка, похожие на собственные трости, на которые они небрежно опирались.

Их первая встреча произошла день назад в старинном особняке, куда Габт пригласил Борисова на конфиденциальную беседу. Борисов с любопытством осматривал большой кабинет, в который он попал. Массивные кресла, огромный кожаный диван с подушками, часы в футляре черного дерева. Тускло поблескивали дверцы стальных сейфов. На широком письменном столе не было ни единой бумажки, не оказалось даже чернильного прибора. На нем громоздился лишь телефонный аппарат со множеством кнопок и клавишей. Из-за стола навстречу Борисову поднялся Габт.

— Господин Борисов, представляю вам майора Ганса Мюллера, — сказал он и вновь устало опустился в кресло. А затем торжественно и самодовольно заявил: — Я буду рад присутствовать при встрече друзей, боевых офицеров русской армии.

Борисов крепко пожал протянутую руку майора Ганса Мюллера и пристально всмотрелся в его лицо. Сквозь наслоения прожитых лет, словно под маской, угадывались до боли знакомые черты…

1915 год. Актовый зал Артиллерийской академии. Чтение приказа о производстве в офицеры. В числе первых, окончивших академию с отличием, — его приятель Михаил Жарков…

— Неужели это ты, Миша! Мой пропавший в нетях однокашник! Ну и встреча!

— Игорь… Игорь! Это ты… ты… — в свою очередь воскликнул Мюллер и обнял Борисова. — Какое счастье! Счастье-то какое… Значит, это ты приехал из России?

— Неделя как из Москвы, Миша!

— Садись, Игорь!

Мюллер-Жарков обнял его и усадил рядом на диван, но тут же вскочил и долго жал руку полковнику Габту.

— Как я вам благодарен за эту нежданную встречу с соотечественником и другом моей юности. Вы не представляете, как я вам обязан.

— Мы предвидели вашу радость, Ганс. Поэтому и пригласили вашего друга. Такое мог сделать только наш русский отдел абвера, — горделиво и несколько загадочно ответил Габт.

Затем он как бы нехотя поднялся, тяжело опершись на подлокотники кресла, и сказал:

— Я выйду на минуту… Имейте в виду — это прежде всего деловая встреча.

Взявшись за руки, словно школьники, друзья долго молчали, от волнения не находя слов.

— Ну рассказывай, Игорь… — проговорил наконец тот, кого Габт называл Гансом Мюллером.

Но вернулся полковник с большой папкой в руках.

— Майор Мюллер, это досье господина Борисова, агента «АН-2». Теперь вы будете держать с ним связь. Все инструкции получите позже. Сейчас моя миссия окончена. Вы, конечно, вспрыснете как следует, по-русски, свою встречу. Но не увлекайтесь. — Габт подмигнул. — Рад бы с вами… Но у меня неотложные дела. Еще один вопрос, господин Борисов. Куда вы хотите перечислить свой гонорар — тысячу фунтов стерлингов? Наша марка уже обесценена. В швейцарский или английский банк? Ваше желание будет выполнено. В дальнейшем расчеты с вами будет вести майор Мюллер.

— Я еще подумаю и посоветуюсь с Мишей.

— Хорошо! Желаю приятно провести время, господа, — и Габт быстро удалился.

— Игорь! Расскажи, пожалуйста, о себе и о России, — попросил Жарков, когда друзья остались одни.

— Ты помнишь, Миша, последний раз мы виделись на банкете по случаю нашего выпуска… Тебя особо чествовали — с отличием окончил академию!

— Вот это «отличие» и определило мою дальнейшую судьбу, — вздохнул Жарков. — Ну хорошо, Игорь, продолжай, не стану перебивать.

— Меня направили в действующую армию и назначили командиром саперного батальона. Воевал хорошо — и ни единой царапины. Только в начале семнадцатого был тяжело ранен. Два года по госпиталям. Еле выкарабкался. Уволен по чистой. Познакомился с молоденькой госпитальной сестрой. Она меня и выходила. Танечка теперь моя жена.

— А я в свои почти сорок лет все еще горький бобыль… — грустно заметил Миша.

— Танечка ввела меня в свою семью, — продолжал Борисов. — Ее отец — профессор, энергетик, спасибо ему, заставил пойти учиться в Энергетический институт. По окончании меня направили, как у нас говорят, по разверстке, в ВСНХ. Там как раз нужен был специалист в Электроимпорт, и я попал туда. Соблазн велик: приличный оклад, хороший паек. При карточной системе это немаловажно. Там я и встретился с представителями фирмы «Континенталь». Ну и началось, сам понимаешь… Вскоре меня познакомили с консулом Кнаппом. И вот я приехал сюда в служебную командировку. И очень этому рад… Увиделся с тобой, Миша.

Упоминание о связях с фирмой и Кнаппом заставило Жаркова угрюмо нахмуриться, словно он только что осознал, кто перед ним. Но он постарался справиться с непрошеными эмоциями, и Игорь воспринял это как жалость к своей собственной и его, Борисова, судьбе.

Теперь они старались не смотреть друг другу в глаза.

— Ты ведь знаешь, после выпуска меня взял к себе в Париж граф Игнатьев, — заговорил Жарков. — Он работал там военным атташе и приехал в академию набирать себе офицеров. Да, Игорь, в Париже я провел самые счастливые годы своей жизни. Не в парижских салонах, конечно. Меня увлекла горячая работа, покоя не знал ни днем ни ночью. Все время на военных заводах — принимал военное снаряжение. Часто выезжал в союзные страны. Потом революция — и мы остались не у дел. Возвращаться в Россию нас никто не просил… А тут как раз подоспели офицеры немецкой разведки, и вот, как видишь, я у них на службе… А теперь, Игорь, расскажи мне о России, — с тоской попросил Жарков.

— В двух словах не расскажешь, Миша!

— Да, да… ты прав, поговорим после.

— Пожалуй, это надо сделать завтра же, — твердо сказал Игорь. — Послезавтра я должен возвращаться домой. Срок командировки короткий, валюту у нас берегут. Давай, Миша, встретимся у пруда в Трептов-парке. Сверяем часы по-военному — в двадцать ноль-ноль.

Короткая встреча и грустное настроение Михаила вызвали у Борисова щемящую жалость к другу юности, надолго разлученному с родной землей.

Их второе свидание сразу пошло не так, как предполагал Игорь.

…Жарков шел по аллее навстречу Борисову, глубоко задумавшись и не замечая его.

— Миша! — негромко позвал Борисов.

Тот взглянул на него невидящими глазами, потом быстро осмотрелся, резко схватил Борисова за руку и повел в уединенное место. Заставил сесть на садовую скамейку и взволнованно заговорил:

— Неужели, Игорь, в России так плохо, что ты пошел на службу к немцам? Скажи мне, разве России нет? Она погибла? Это же безумие! Или ты много пьешь?

— Но ты меня послушай, Миша… — хотел остановить его Борисов.

— Что тебя слушать! Ты меня ошеломил. Нет, не то — убил!.. Подумать только! Полковник Габт привел ко мне на связь друга юности, и откуда… из России!

— Послушай меня…

— Зачем! Неужели, Игорь, ты в России так изголодался, что приехал подкормиться здесь, у немцев, и заодно продать Родину? Ты вспомни, как в империалистическую наши голодные солдаты и офицеры жили в окопах и гибли в боях с немцами. Но так было лишь до тех пор, пока многие из них не поняли, что сражаются не за Россию, а за подлого монарха. А разве нынешняя Россия похожа на прежнюю? И ты, человек из нового мира, продаешь Родину им же, немцам…

— Оставь крайности, Михаил! Слушай меня внимательно. Я приехал на связь с тобой — русским Жарковым, а не с немецким офицером разведки Мюллером.

Пораженный, Жарков замолчал.

— Скажи, что у тебя осталось памятного от России? — неожиданно спросил Борисов.

— Вот, посмотри — осталось только маленькое распятие, — Жарков расстегнул рубашку и показал миниатюрный крест на серебряной цепочке.

— Но что это, Миша? Твой талисман без левой руки. Как будто она отломана?

— Да. Уж и не помню, где я ее обломал, — глухо сказал Жарков.

— Хорошо, Миша, дружище! Теперь — только не волнуйся — вот и мой сюрприз, взгляни… Не от твоего ли талисмана эта рука? — И он протянул Жаркову крошечную серебряную руку.

Взяв пальцами кусочек серебра, тот внимательно осмотрел его.

— Игорек! Что же ты меня мучаешь?! Это ведь рука от моего Христа-Спасителя. Вот и условная царапинка, я сам ее делал!

— Этот пароль для связи передал тебе Леонид Петрович Базов, ты помнишь его.

— Еще бы не помнить! Выходит, Игорь, тебя послали из Москвы на связь со мной, и никакой ты не агент абвера! А я терпеливо ждал связного, но никак не мог предположить, что это будешь ты. — Он вскочил и крепко обнял Борисова. — Если бы ты знал, как мне трудно жить вдали от родины столько лет! Ты представить не можешь, как невыносимо одиночество!

Стараясь сдержать подступившие слезы, Жарков отвернулся. Потом хрипло проговорил:

— Извини…

— Успокойся, Миша! Леонид Петрович велел передать, что тебя много раз теряли — ведь ты же был то в Германии, то в Америке. Сложно и длительно тянули к тебе цепочку связи, но последнее звено иногда рвалось — и все приходилось начинать снова. Редко удавалось прорваться.

— Да-да… Я порой отчаивался, сам находил оказии и посылал донесения. Их получали?

— Не волнуйся, все в порядке — получали.

— Четыре года я учился в Энергетическом институте в Берлине, — продолжал Жарков. — Мне было дано задание стать энергетиком высокой квалификации. Так хотел мой шеф Габт. Несколько лет я практиковался здесь, в Германии, изучал ее энергетический потенциал. С этой же целью меня долго держали в Америке, в Англии. Я хорошо знаком с деятельностью мировых фирм, работающих в области энергопромышленности. И вот только недавно меня стали переключать на работу с Россией. Нашему отделу потребовалось наладить связь с секретной русской агентурой, чтобы приступить к практической подготовке особо важной акции.

— Что, разве уже назревает предвоенная ситуация? — взволнованно спросил Борисов.

— Да. Идет активная подготовка к новой войне за передел мира. В Европе растет влияние национал-социализма. Это опасная сила. Между западными монополиями идет соревнование — кто быстрее восстановит военный потенциал Германии и направит его против Советского Союза. Они открыто финансируют Гитлера. Один Детердинг вложил в Германию миллионы фунтов стерлингов, с ним конкурируют в этом американские империалисты. Львиные доли из этих сумм идут на поддержку национал-социализма… Завтра, Игорь, я должен буду при встрече с Габтом передать тебе зашифрованные инструкции для агента Наркевича, я их заделаю в обложку фирменного каталога «Континенталь». Но имей в виду, там же будет моя подробная информация для Леонида Петровича, зашифрованная нашим старым кодом, разработанным еще графом Игнатьевым. Этот код вполне надежный, его никто не сможет дешифровать. И еще. Хорошо запомни и передай в Москве мою устную информацию. В Лондоне сейчас появился изобретатель летающей торпеды инженер Барлоу. Им заинтересовались многие генштабы, и абвер тоже. Но оказалось, что принять торпеды на вооружение они не могут. Нет специального горючего. Военная разведка получила данные, что такое горючее есть в Советском Союзе и на нем уже испытывают ракеты. Военные разведки генштабов разработали операцию, чтобы получить все необходимые данные о новом советском горючем. Предупреди, Игорь, Москву об осторожности. Второе. В Канаде на оттавской конференции английский премьер-министр Болдуин дал обязательство канадскому премьер-министру порвать торговые отношения с Советским Союзом. Это пока держится в строгом секрете, но мне стало известно, что уже подготовлен проект английской ноты. Болдуин так формулирует свою позицию: «Россия представляет самую большую потенциальную опасность для нашего экономического развития. В России сейчас работают над тем, что они там называют пятилетним планом… Кредиты, которыми Россия пользуется у нас, идут на осуществление пятилетнего плана. Это значит, что мы помогаем финансировать именно то оружие, которое затем должно поразить нас в самое сердце». Национал-социализму в Германии все это на руку — так ты и доложи об этом, Игорь.

— Теперь мне многое становится понятным, Миша. «Континенталь» ставит турбины на электростанциях в России и пытается выводить их из строя, не боясь морального и материального ущерба для фирмы. Как теперь видно, торговые отношения с нами рассчитаны на короткий срок, и Запад уже готовится к их разрыву.

— Да, ты прав. Я подробно сообщаю об этом в своей информации. Восточный филиал фирмы создан для того, чтобы заниматься разведкой и диверсиями в Советском Союзе. Поэтому его и возглавил известный сотрудник абвера полковник Габт. Он ведь опытный разведчик, был резидентом еще в царской России.

— Ловко работают, черти… — Борисов помотал головой.

— Весь коммерческий ущерб, — продолжал Жарков, — который понесет фирма в России, выводя из строя свои турбины, а также материальный ущерб от советских рекламаций будет погашаться государственными субсидиями и крупными монополиями, обеспечивающими для фирмы стабильный рынок сбыта вне России. Вот почему эта фирма и предоставила кредит СССР. Имей это в виду, Игорь. Это очень важное сообщение. Зная их замыслы, в Москве, очевидно, перейдут от нейтрализации враждебной деятельности фирмы к ее полной ликвидации… Теперь скажи мне, как Габт мог узнать о нашей дружбе? Он ведь еще несколько дней тому назад заявил, что готовит для меня «сюрприз». Уж не ловушка ли это для нас обоих?

— Не волнуйся, Миша, — рассмеялся Борисов. — Они сами попали в собственную ловушку. Я тебе сейчас расскажу, как шла подготовка к моей встрече с тобой. Агенты фирмы энергично искали себе надежного сотрудника в Электроимпорте. Об этом знали в ГПУ, и выбор Леонида Петровича остановился на мне. Почему именно, я только сейчас понял. Немцы сравнительно быстро «обработали» меня. Я бывший военный инженер, им это импонировало. От руководителя филиала фирмы в России Бюхнера я перешел на связь к их шефу — консулу Кнаппу. Его заинтересовала моя служба в царской армии, и я ему с удовольствием рассказал о ней. Расспрашивал он меня и об однокашниках по Артиллерийской академии. По рекомендации Леонида Петровича я назвал тебя своим близким другом и даже попросил Кнаппа узнать, если возможно, о твоей судьбе. И этим, естественно, легко навел его на тебя. Теперь ты понимаешь, как они выводили меня на связь с тобой, и я, конечно, им всячески в этом помогал. План Леонида Петровича, как видишь, сработал удачно. Мы с тобой встретились. Подготовка их резидентуры, надеюсь, будет в наших руках.

— Теперь и я все понял, Игорь. Еще в Париже, в двадцать первом году, при встрече Леонид Петрович меня тоже расспрашивал об однокашниках по академии, и теперь ясно, почему он нашел тебя в Москве, я ведь назвал тебя как своего лучшего друга.

— Леонид Петрович велел передать тебе, Миша, чтобы ты попытался поехать в Советский Союз вместе с Габтом. Тебе ведь надо повидать родных. Мы из Москвы постараемся помочь через Бюхнера, Фишера и самого Кнаппа.

— Как мне хочется побывать у себя на родине, на Дону! Если бы это только случилось… — Жарков тяжело вздохнул.

— Возможно, для тебя это будет очень трудная поездка. Ведь Габт — опасная бестия, он глаз с тебя не спустит.

— Не знаю, не думал, — торопливо проговорил Жарков, видимо, стараясь отогнать от себя мысль о том, что ему кто-то может помешать увидеть родину.

— А тебя, Миша, помнят и в Москве и на родном хуторе Маркине, на Дону. Вот, прими подарок! — Борисов расстегнул портфель и вытащил сверток. — Бутылочка цимлянского, игристого. Банка осетровой икры из Раздорской. И самый дорогой подарок — горсть земли с могилы твоего отца. Ведь Леонид Петрович сам туда недавно ездил, видел твою мать Пелагею Семеновну. Привет тебе от нее и низкий поклон. Она здорова, хлопочет по хозяйству и командует невестками. Братья работают в колхозе.

Дрожащими от волнения губами Жарков прижался к горсти родной земли и замер.

Борисов подождал, пока друг немного успокоится, и попросил:

— Миша, а ты все-таки расскажи, почему ты не вернулся в Россию после революции вместе с русским экспедиционным корпусом? Ведь с ним возвратились многие офицеры.

— Хорошо, Игорь, слушай. Нас осталось здесь, на Западе, около ста офицеров русского генерального штаба. Некоторые из них вскоре после революции перешли на службу в иностранные разведки. Но граф Игнатьев категорически отказался перейти к ним на службу. Ты помнишь полковника Наркевича?

— Как же, помню, Миша. Он у нас читал курс снарядного производства.

— Он тоже был со мной во Франции. Нас двоих упорно обрабатывали агенты «Интеллидженс сервис», потом абвера. Но граф Игнатьев, когда узнал об этом, категорически запретил нам говорить и видеться с ними. И вот в Париже появился Леонид Петрович Базов. Кто ему рекомендовал нас, я не знаю. Он несколько раз встречался с нами. Звал нас помочь новой России. Доказывал, что мы там в революцию ничего не потеряли, тем более что я — из простой казачьей семьи, а Наркевич — урожденный сибиряк, сын ссыльного учителя, сам выбился в люди. Мы ведь с ним не гвардейские офицеры из дворян, а военные инженеры. По совету Базова мы «пошли» на вербовку германской разведки. Офицеры абвера предложили Наркевичу репатриироваться в Россию вместе с экспедиционным корпусом и там глубоко «осесть». Ждать их сигнала. А меня, как видишь, они оставили здесь, у себя в логове.

«ИДИ И ШПИОНЬ!».

В гостиницу Борисов вернулся после полуночи. Войдя в холл, натолкнулся на Пономарева, который широкими шагами мерил по диагонали огромный ковер. Увидев Игоря, тот поспешил к нему, закидал вопросами:

— Что случилось? Где ты пропадал? Я уже стал волноваться.

Вид у Пономарева был взбудораженный. Лицо его побледнело, глаза блестели, и, говоря, он размахивал руками, чего с ним никогда раньше не бывало.

— Между прочим, Николай, неподалеку в сквере на скамеечке сидит, по-видимому, твой новый знакомый. Ждет, похоже, тебя, а?..

— Мне этот «знакомый» осточертел. Я таскал его за собой по меньшей мере в двадцать кофеен. Если этот тип не тренирован в употреблении черного напитка, то он к утру скоропостижно отдаст богу душу. И черт с ним. Похоже, это агент полиции. Следят за нами.

Борисов постарался улыбнуться. Потом спросил:

— А ты не замечал этой слежки раньше?

— Как же! Когда ты был у Габта, мне тоже пришлось таскать за собой этого шпика. Набегался я с ним по ресторанам и кофейням… Наконец в музее как будто уже потерялся, а здесь опять выплыл.

— Ничего, Николай, все идет по плану, — успокоил его Борисов. — Кстати, после двадцати чашек кофе у тебя явно будет бессонница. Прими ванну и постарайся заснуть.

— Ну ладно, — Пономарев покачал кудлатой головой. — Поговорим завтра. У тебя, Игорь, вид тоже не из лучших. У тебя действительно все в порядке?

— Да.

— Тогда иди спи и ты…

Они поднялись наверх и разошлись по своим комнатам.

Хотя Борисов и не выпил двадцати чашек кофе, спать ему не хотелось. В груди что-то неприятно и мелко дрожало, словно сильно задетая струна, которая никак не может успокоиться.

«Надо перед сном почитать», — решил он и достал из портфеля книжку на немецком языке, которую дал ему на время Габт.

Борисов начал читать:

«Джордж Хилл. Иди и шпионь! Из воспоминаний английского разведчика «ИК-8». «…Шпион сам господин своей судьбы. Его жизнь — длинная цепь удачных или несчастливых случайностей. Шпионы на службе Великобритании берутся за опасную деятельность главным образом из любви к приключениям. …Годы моей шпионской работы состоят сплошь из приключений. Это лучшая страница моей жизни. В юном возрасте я совершенно не предполагал, что могу когда-либо стать тайным агентом и что могу увлекаться драмами и мелодрамами подобного сорта…».

О своих прошлых похождениях офицер английской разведки Джордж Хилл рассказывал охотно.

«…Убивать человека — акт, который я не многим могу рекомендовать, но теперь, на основании собственного опыта, я без колебаний утверждаю, что во время войны шпионы, приговоренные к смерти, непременно должны быть казнены…».

Работа капитана Хилла в России началась с июля 1917 года. В январе 1918 года он прибыл на юг. В Ростове и Новочеркасске развил бурную деятельность по формированию белогвардейских частей. Там у него и состоялась встреча с бежавшим на юг Борисом Савинковым, руководителем эсеров, бывшим помощником военного министра в кабинете Керенского. Они спланировали заговор против Советской России, и Хилл содействовал Савинкову в его нелегальной поездке в Москву.

Затем и сам Хилл появился в Москве. Вместе с резидентом английской разведки в России Сиднеем Рейли участвовал в разработке заговора дипломатов, который возглавил английский посол Локкарт.

В сентябре 1918 года заговор был раскрыт ВЧК. Рейли удалось избежать ареста. Хилл писал об этом времени:

«Мы нелегально встретились в Москве с Рейли. Сверили списки имен и адреса агентов. Выяснилось — многие еще целы. Я считал — игра окончена. Надо сдаваться. Идет обмен заложниками. Русские обещали освободить Локкарта и других в обмен на арестованных советских представителей в Англии, в том числе Литвинова. Но Рейли убедил меня отказаться от этой мысли, и мы с немецкими поддельными паспортами пробрались порознь в Норвегию и из Бергена отплыли в Англию…».

Отложив книжонку в сторону, Борисов прошелся по комнате. Потом опять сел к столу.

Непонятно, зачем немцы опубликовали эту книгу. Ведь речь тут идет о тех, кто попался в России с поличным или о вышедших из игры. Вышедших… А может быть, начавших вторую жизнь в разведке! Вот здесь-то и зарыта собака.

Борисов задумался, держа в руках книгу. Потом вновь раскрыл ее и стал просматривать титульные листы. Ба! Да здесь есть посвящение полковнику Габту, как же он его раньше проглядел?!

«Мой старый шеф Сидней Рейли в восемнадцатом году, когда мы уходили из большевистской России, говорил: «Немцы — это ящик с динамитом под боком России. Можно даже допустить, чтобы в будущем они нас победили. В Москве растет и крепнет самый страшный враг священного принципа частной собственности, а значит, и всего рода человеческого… Мир с Германией — да, мир хоть с дьяволом! У нас есть только один враг. Все человечество должно объединиться в священный союз против этого чудовища — коммунизма!». Джордж Хилл».

«Теперь понятно, почему Габт дал мне почитать эту книжку, — подумал Борисов. — Мол, «разумейте, языци!» — абвер теперь уже не одинок. Фирма вполне надежная».

КЛАД ДАМПЕРА.

Экспресс «Красная стрела» отошел от перрона столичного вокзала точно по расписанию. В третьем купе спального вагона прямого сообщения ехали двое: мужчина и женщина. Мужчину звали Франц Фишер. Он был представителем немецкой электротехнической фирмы «Континенталь» в России — главным инженером по монтажу. Роста ниже среднего, но плечист и по-офицерски подтянут. Чуть угловат. Одет в короткое полупальто цвета хаки, клетчатые брюки гольф, полуботинки на толстой подошве. Его сопровождала секретарь и переводчица фирмы Анна Маринова.

После легкого ужина пассажиры стали устраиваться на ночь. Нижнюю полку Франц Фишер любезно предоставил своей красивой, с горделивой осанкой спутнице. Поцеловав Анну в щеку, он вздохнул и отправился на верхнюю полку.

— Спокойной ночи, — сказала Анна по-немецки, хотя Фишер понимал ее родной язык.

Натянув до подбородка одеяло в прохладном крахмальном пододеяльнике, Маринова закрыла глаза, прислушиваясь к мягкому перестуку колес.

Она чувствовала себя счастливой. Все плохое, все трудное, как ей казалось, осталось позади. Псковская замшелая деревенька, зимний неуют в нетопленой избе, потом ледяное помещение курсов, где она изучала немецкий, неотвязное чувство голода. Даже цирк, где пришлось недолго поработать, внесший столько мрачного в ее жизнь, вспоминался сейчас по-иному: минутами радости, когда она под глухой рокот барабана выполняла двойное сальто под высоким куполом.

Вот такое же ощущение сверкающего полета в свете прожекторов владело Анной и теперь. Но длилось оно не считанные мгновения, а дни, прекрасную вереницу дней. Прежние горести — ерунда! Первые светлые зарницы для нее блеснули в тот час, когда она стала переводчицей в представительстве немецкой электротехнической фирмы «Континенталь». Правда, она случайно услышала, как главный инженер по монтажу Франц Фишер сказал в соседней комнате главному представителю фирмы Бюхнеру: «Недостатки произношения у нее искупаются экстерьером». Анне было наплевать на это. И не такое приходилось слышать о себе.

Зато потом она не знала более обходительного человека, чем Франц. Когда представительство фирмы переехало в столицу, он предложил Анне Мариновой поселиться вместе со всеми немецкими сотрудниками. Представительство разместилось в нескольких коттеджах на подмосковной станции Перово. Конечно, она не отказалась. Анна уже начала привыкать к тому, что в нынешней многотрудной жизни у кого-то — изнурительная работа, встречные планы, стройки, хлеб по карточкам, желтые кристаллы сахара по карточкам, масло по карточкам, а она, Анна Маринова, секретарь и переводчик электротехнической фирмы «Континенталь», может зайти в магазин Инснаба и взять себе чего хочет и сколько хочет, и не помышляя о нормах. Одета она была не по ордерам. А премии — мужские ботинки из свиной кожи, которые выдавали работницам, носящим вместо шляпок красные косынки, — Анне теперь и даром не нужны. И когда Франц весьма корректно начал оказывать ей знаки внимания, Анне это понравилось. Франц обещал жениться на ней в недалеком будущем, говорил о желании остаться здесь, в России, которую он полюбил и откуда уезжать не хочет. Зачем ему Германия — там у него никого нет.

Служебные обязанности Анну не очень обременяли, а недостатки немецкого произношения она быстро исправила.

«Скорее бы прошла ночь, — в полудреме подумала Анна, — и день тоже, и много-много дней…» Она представила себе, как через это, пока еще неопределенное количество дней они с Францем будут жить в собственном домике. Помечтав, Анна уснула.

Утром в Ленинграде они взяли такси. Машина выехала на Невский. Дальний конец проспекта терялся в туманной дымке. По пути в «Англетер», где они обычно останавливались, Франц сказал как о деле решенном:

— На этот раз, Анна, ты остановишься у сестры.

Приподняв вуалетку, она посмотрела на Фишера с недоумением.

— Прости, но…

— Я потом все объясню.

— Франц, я не телеграфировала сестре.

— Это неважно, Анни. Ты упустила из виду, что сегодня русское «воскресенье» — шестой день шестидневки.

— Зачем же мы так торопились в Ленинград?

— Я все потом объясню.

Опустив вуалетку, Анна стала смотреть в окно на пасмурный город. После московского многолюдья на Тверской или Петровке тротуары Невского выглядели пустынными.

— Мы оставим вещи в гостинице, — помолчав, продолжил разговор Фишер, — у меня в номере. После завтрака поедем по делам.

— Да, герр Фишер, — мгновенно решившись на размолвку, ответила Маринова.

Франц бархатисто рассмеялся:

— Не надо применять сразу столь сильно действующее средство, Анни.

— Не могу я, Франц, привыкнуть к крутым поворотам.

— Уверяю тебя, речь идет о нашем будущем…

— Поэтому я и хочу все знать.

— Анни, ты не помнишь сказку о Синей бороде? — снова рассмеялся Фишер.

Анна повернулась к Фишеру, взглянула в его ласковые и в то же время спокойные глаза. Ей хотелось, чтобы Франц поцеловал ее, вот здесь, сейчас, но она очень хорошо помнила высказанное им однажды замечание: «Это слишком по-русски, Анни» — и только улыбнулась ему.

В «Англетере» Фишера ждал забронированный номер в бельэтаже. Маринова хотела подождать Франца в машине, но он, захватив чемодан, пригласил и ее с собой, а таксиста попросил подождать. Настроение у Анны было испорчено. Ей так нравилось, приезжая в Ленинград, принимать свою сестру в шикарном номере гостиницы. Фишер не скупился на представительство, да и их отношения обязывали его. А теперь извольте, насупившись, размышляла Анна, жить у сестры! У Сони, правда, приличная комната в богатом доме бывшего суконного короля Дампера. Еще бы это была плохая комната! Ведь до переезда представительства в Москву в ней жила и Анна. А ордер на комнату секретарю филиала фирмы устроил тот же Фишер. Тем более Мари новой не хотелось появляться там. Соседи могли подумать, что ее выгнали с работы.

Она подождала, когда Фишер побреется и выйдет из ванной.

— Франц, ты проводишь меня к Софье?

— Больше того! Я предлагаю вместе с ней провести выходной день. Если, конечно, она не занята с кем-нибудь.

— Соня постоянна в своих привязанностях, — сказала Анна. — Ее пассия — студент — уехал на каникулы в деревню. Я же говорила тебе, помнишь?

— Право, Анни, не помню. Она молода и вряд ли…

— Соня не ветреница, — довольно резко возразила Анна, задетая словами Фишера о сестре: «она молода».

— Прекрасно!

По тону Фишера Анна почувствовала, что сейчас она значит для него не больше чем исполнительница приказов. Маринова подошла к окну и стала нервно сдергивать перчатки. Она едва подавила в себе желание сказать Францу резкость. «Его не пробьешь. Ведь пробовала… Неужели все его обещания — ложь?» Подумав, Анна приструнила сама себя: «Либо верить, либо нет! Конечно, верить! Впрочем, иного у меня не остается».

Справившись наконец с перчатками, Анна бросила их на подоконник.

— Я жду, Анни, — услышала она за спиной голос Франца. Он положил руки ей на плечи и поцеловал в шею. — Нам пора.

— Да, да, — быстро и радостно ответила Анна. — Боже мой, какая же я глупая! Просто дуреха!

Софью они застали дома. Перевязанный ремнями баул, не оставленный почему-то в гостинице, нес Франц, и Анна не стала задавать вопросов. В конце концов дело Франца, где оставить свой баул. Однако ее разбирало любопытство.

На машине они втроем отправились в Петергоф. Поездка удалась на славу. Свежая зелень парка, сверкающие струи фонтанов, медленный закат огромного солнца — все было великолепно и величественно. В город вернулись ночью и зашли поужинать в ресторан. И здесь всем троим было славно и весело.

Франц пригласил Анну танцевать. Оркестр исполнял «Огненный поцелуй», известный в России по одесскому варианту текста «Вот открывалася одесская пивная…». Вспомнив об этом, Анна постаралась перевести «обновленный» текст на немецкий. Получилось очень смешно и чересчур вольно.

— Попроси завтра сестру переночевать у знакомых. Ты понимаешь? — сказал Фишер, провожая Анну к столику. — Думаю, это не сложно.

— Хорошо… Я постараюсь, дорогой.

— Прекрасно.

— И ты откроешь мне тайну…

— Какую?

— Которая обеспечит наше будущее.

— Синяя борода знал женский характер, — отшутился Фишер, но в его голосе не слышалось отказа.

Выходя из ресторана, Анна оглядела в огромном зеркале себя и сестру. Соня в дешевеньком ситчике казалась замарашкой рядом с ней, одетой в отличное атласное платье цвета шантеклер.

«Ты волшебник, Франц, — подумала Анна. — Как же мне повезло!».

На другой день Фишер заехал за Анной. Они отправились на какую-то электростанцию. Там вышла из строя турбина, установленная фирмой. Подтянутый, свежевыбритый Франц выглядел человеком из другого мира рядом с «ними», людьми в промасленных спецовках. На предприятиях Фишер обычно разговаривал по-немецки, а Анна переводила. И эта черточка в характере Франца нравилась ей. Ее избранник умел сохранять дистанцию между собой и «этими».

Осмотрев турбину, Фишер потребовал, чтобы ему показали слитое масло. Анна знала дальнейшее. Негромко, но очень веско Фишер заявлял, что как представитель фирмы не может принять рекламацию.

— Масло загрязнено. В нем песок, вода. Удивляюсь, что машина проработала целых полгода. При таком уходе она должна была сгореть через неделю. Научите ваших техников и инженеров любить машины. Они требуют большего внимания, чем телега.

Анна уже знала, что русские попросят подождать с окончательным решением: необходимо провести анализ масла, слитого из машины.

— Буду очень рад, — корректно ответил Фишер, вытирая белоснежным платком кончики пальцев. — У меня достаточно наметанный глаз. В масле песок и вода, — и упрямо повторил: — Турбина — это не телега. Но хороший хозяин и телегу не смазывает водой. Вы согласны?

Пожилой инженер, окруженный рабочими, молчал и только кивал.

— Анализ можете провести в своих лабораториях. Я вам верю… Кстати, когда он будет готов, привезите ко мне в гостиницу «Англетер», номер одиннадцатый.

В дирекции электростанции Фишер говорил еще резче:

— Вы считаете, что государством могут управлять кухарки. Это ваше внутреннее дело. Но допускать возчиков к обслуживанию техники — нонсенс!

— Простите, — возразил ему директор. — Я знаю, на электростанциях города установлены турбины многих других фирм. На них аварий почти нет.

— Возможно. Но эти фирмы не поставляют вам и десятой доли того, что приходится на немецкую «Континенталь». Это вы берете в расчет? А кредит! Какая страна, кроме Германии, предоставила Советам кредит в полтораста миллионов?

— Но это не значит, что можно продавать нам недоброкачественные машины.

— О! Экспертная комиссия проверяла турбину! — парировал Фишер. — Я не могу принять рекламацию. Наша фирма сотрудничает с десятками стран мира. А рекламации — почти все — поступают только от вас. Я поставлю перед экспертной комиссией и руководством фирмы вопрос о сознательном подрыве нашего авторитета на мировом рынке, в чем виноваты ваши неквалифицированные кадры!

— Наши кадры скоро будут выпускать свои турбины. Попомните, будет и такое!

По пути к машине Фишер спросил Анну.

— Как с сестрой? Договорились?

— Я все уладила, Франц.

— Заезжайте в гостиницу в девять вечера; остальное решим за ужином.

Но и за ужином Анна ничего толком не узнала. Около полуночи они отвезли сестру Софью к знакомым на Васильевский остров, а сами поехали к ней на квартиру. В квартире Фишер попросил Анну сварить крепкий кофе и приготовить полведра теплой воды.

— Зачем?

— Я уже напоминал тебе, Анна, о Синей бороде. Женщин чаще всего губит любопытство.

— Губит? Франц, ты о чем?

— Только о том, что женщин часто губит любопытство. Только об этом, дорогая. Ты сама все узнаешь через два часа.

Пожав плечами, Анна ушла на кухню, чтобы сварить кофе. Когда она вернулась, то застыла на пороге от удивления: Фишер был в синем халате, которые носят уборщицы. Он стоял на коленях перед ведром и готовил цементный раствор. Вытерев о подол халата испачканные руки, Фишер взял у ошеломленной Анны кофейник, налил кофе в чашку и выпил его залпом.

— Франц…

— Дорогая, и в Германии жизнь в шалаше — не рай. — Фишер, будто заправский каменщик, мешал раствор. — Один мой очень хороший знакомый попросил меня оказать ему небольшую услугу. Не безвозмездно, конечно. Он уехал из России в начале двадцатых годов. Все свои ценности взять с собой не мог. Они спрятаны здесь, под лестницей черного хода, на первом этаже. Кстати, ты покараулишь, пока я вскрою тайник, выну ценности и заделаю дыру.

— Франц!

— Уже все решено, Анна.

— Но Франц…

Фишер поднялся с колен, бросил мастерок в ведро:

— Можешь идти и предать меня. Иди! Еще не поздно.

— Дорогой, скажи мне — это не преступление?

— Какое же преступление — вернуть владельцу его собственность! Ты меня просто удивляешь, Анни!

— Да, да… Я просто глупая девчонка, — сказала Маринова. Ей так хотелось до конца, до самого донышка верить Францу. Ведь никто никогда не обходился с ней так мягко и ласково, как он. — Прости меня, дорогой…

— Идем, Анни.

По лестнице черного хода они спустились на первый этаж. Полусорванная с петель дверь во двор была открыта. Анна стала в глубине проема. Позади нее слышалось частое дыхание Фишера. Раздалось несколько сильных ударов по кирпичу. Стало тихо. Потом посыпались крошки. Потом шлепки раствора…

— Все сделано, Анни. Быстрее уходим.

Наверху в комнате Фишер вынул из кармана небольшую плоскую бутылочку с водкой и отхлебнул прямо из горлышка. Откинувшись на спинку стула, он посидел несколько минут, затем открыл чемодан и стал рыться в коробочках и футлярах.

Маринова чувствовала себя отвратительно. Она села на подоконник открытого окна и пустыми глазами смотрела на спящий в мягком сумраке город, на далекую иглу Адмиралтейства.

— Анни!

— Да… — отозвалась она безучастно.

— Вот этот футляр я оставлю твоей сестре в подарок. Она любит подарки?

— Не меньше, чем любая женщина, Франц.

— Впрочем, это неважно. Главное, чтобы она не болтала… Мы уезжаем с первым поездом в Москву.

— Уже?

— Оставь ей записку о своем отъезде и футляр. Я еду в гостиницу. На вокзал ты доберешься сама.

Анна посмотрела на Фишера. Он был уже одет, как обычно, держал в руке баул.

— До встречи на вокзале. И запри за мной дверь.

Проводив Франца, Анна вернулась в комнату и машинально развернула обернутый в бумагу сафьяновый футляр. Открыла его. На черном бархате мягко засияло кольцо, усыпанное бриллиантами. Анна понимала, что это очень дорогая вещь. Но ни красота кольца, ни его стоимость уже не волновали ее. Она опустилась на стул и тихо заплакала.

КРУШЕНИЕ.

Редкий человек, глядя на красивые перистые разводы в вечернем небе, подумает о том, что они — предвестники близкого ненастья, что под их завесой поползут более плотные, но еще высокие облака, а за ними, в свою очередь, потянутся тучи, обремененные нескончаемыми потоками долгих дождей. И уж просто невозможно представить себе такого мнительного человека, который с полной уверенностью утверждал бы, что молния поразит именно его дом. Разве что после, бродя по пепелищу, он задним умом — самым крепким и самым неторопливым — постарается восстановить в памяти какие-то признаки надвигавшегося несчастья. И поверит в них совершенно искренне, забывая о полной непредсказуемости того, что может произойти.

Нечто подобное случилось и с Анной Мариновой. Примерно через месяц после поездки в Ленинград ей «случайно» дали возможность удостовериться, что все посулы и обещания Франца Фишера — чистейшая ложь.

У Анны был свой ключ от коттеджа Фишера в Континентальхаузе, но она никогда не пользовалась им в отсутствие хозяина, за исключением тех случаев, когда перед его возвращением из командировок заходила туда, чтобы вытереть пыль и проветрить комнаты. В этот раз она наткнулась на, видимо, специально оставленное для нее письмо жены Франца с каракулями детских приписок в постскриптуме. Анна не обратила бы на письмо никакого внимания, лежи оно в стопке деловых бумаг не так небрежно, не так вызывающе небрежно. Обращение «Мой дорогой!» просто кричало с листка бумаги, вылезшего углом из аккуратной стопки документов. Остальное доделало женское любопытство.

Не помня себя, Анна выскочила из коттеджа, пробежала в свою комнату в мезонине и заперлась. Она не вышла к обеду, не ответила на настойчивый стук в дверь перед ужином. У нее едва хватило сил, чтобы крикнуть: «Оставьте меня в покое!», когда стук повторился и участливый голос Иогана Бюхнера осведомился о ее здоровье. Очень хорошо, что Бюхнер не пытался быть настойчивым. Она наговорила бы ему такого, о чем сильно пожалела бы впоследствии. Проскрипела лестница под его удаляющимися шагами.

Сквозь закрытое окно до слуха Анны с близкого теннисного корта доносились звуки ударов по мячу и бодрые возгласы болельщиков из колонии Континентальхауза. Впервые за много-много дней и месяцев она ощутила себя здесь ненужной, чужой до холодка в груди.

«Уйти, уехать, — вдруг возникла мысль. — Сейчас, сию минуту…».

Анна принялась лихорадочно собирать вещи, бросая в чемодан без разбора платья, белье, безделушки. Крышка битком набитого чемодана никак не хотела закрываться. Анна села на нее. В чемодане что-то хрупнуло. Анна боязливо открыла его и увидела раздавленную фарфоровую пастушку — последний подарок Франца. Схватив осколки, она швырнула их в угол комнаты и разрыдалась. С ней поступили так же, как она с безделушкой, — изломали и выбросили за ненадобностью. Фишер не клоун из цирка, а солидный, респектабельный господин с аристократическими манерами. Она не могла не доверять ему. А остальные — те, что живут рядом с ней в Континентальхаузе? Ведь все обо всем знали, и никто ни словом, ни намеком не предостерег ее. Анне стало жутко от сознания того, в каком двусмысленном положении она находится.

В охваченном паникой сознании мелькнула сумасшедшая мысль о самоубийстве. Какое-то время Анна даже тешилась ею. Она представила себе, какой переполох вызовет в Континентальхаузе и даже в посольстве ее смерть, ее последнее обстоятельное, обязательно обстоятельное письмо и как, наверное, глубоко будет переживать ее кончину Франц. Она перестала плакать и прошлась по комнате раздумывая.

Со двора, огороженного высоким забором, по-прежнему доносились веселые голоса играющих, поскрипывала под верховым ветром высокая сосна. Анна остановилась и глянула в небо, в котором застыли окрашенные закатом облака. Она попыталась представить себе, что видит все это в последний раз, — и ужас охватил ее, стало зябко.

«Глупо… Глупо и страшно, — подумала она. — Зачем и кому нужна, кого взволнует моя смерть? А если и взволнует, то мне-то какое до этого дело! Мне будет все равно, я ничего не увижу и не почувствую… Уйти! Бежать отсюда! Куда? В цирк? Невозможно, у меня была сломана нога… К сестре? И опять влачить полуголодное существование, как большинство людей, живущих за пределами посольств и представительств? Карточки… Талончики на хлеб, на сахар, на крупу, на масло, на ботинки…».

Слишком легкой и обеспеченной была ее жизнь в последние годы, чтобы вот так, разом, оборвать все.

Наслаждаясь этой жизнью, Анна Маринова забыла даже о том, что ее отец погиб в гражданскую в боях с немецкими оккупантами. Она не вспоминала об этом даже тогда, когда Фишер рассказывал о тех днях, хотя, может быть, именно его пуля оборвала жизнь красноармейца Сергея Маринова.

Раньше Анна ни о чем таком не думала. И если бы ей сказали, что скоро, очень скоро подобные мысли придут к ней, взбудоражат ее совесть и изменят ее жизнь, она не поверила бы. Теперь же ее одинаково пугали обе крайности: и уход из Континентальхауза, а значит, полное крушение хотя бы видимости благополучия, и перспектива остаться здесь. Как часто в таких случаях бывает у людей неустойчивых, не привыкших решать серьезные жизненные задачи, Анна нашла успокоение в чисто риторических вопросах, обращенных к себе самой.

«Что же, собственно, случилось? — успокаивала она себя. — Все, все знали. И все относились ко мне… неплохо. Что же изменилось после того, как я узнала правду о Фишере? Ничего. Ровным счетом ничего. Я, конечно, порву с ним. Но надо ли мне оставлять выгодную и интересную работу? Я не девчонка и могла догадаться, даже догадывалась, что поверила в глупую мечту… Вот-вот — в глупую мечту. Однако из-за этого ставить под удар свое благополучие — слишком!».

Приняв «твердое решение», Анна глянула на часы — без четверти девять. По заведенному порядку в девять ей следовало идти выгуливать огромное чудовище — мышиного цвета дога Трезора. Пес, стань он на задние лапы, был в полтора раза выше Анны, но на вечерних прогулках вел себя добродушнее телка. Когда она входила в уютную гостиную, куда допускались лишь избранные посетители, Трезор как-то по-особому ласково смотрел на нее, шевелил подрезанными ушами и бил по полу хвостом от предстоящего удовольствия.

Радоваться в предчувствии прогулки Трезору было с чего. Пес целыми днями почти не покидал гостиной, за исключением двух четвертьчасовых пробежек по подворью Континентальхауза: утром и в обед. Ночевал он тоже в гостиной, под портретом президента Гинденбурга, за которым — Анна знала об этом давно — находился сейф, святая святых Бюхнера и Фишера. Ни днем, ни ночью никто не мог приблизиться к портрету Гинденбурга ближе чем на пять шагов — никто, кроме Иогана и Франца. Даже Анна. И лишь вечером, когда она являлась с поводком, Трезор радостно вскакивал с ковровой подстилки и встречал Анну у дверей.

Так было и в тот раз. Анна умылась и постаралась косметикой замаскировать следы слез. Успокоив себя тем, что в вечерних сумерках никто не станет к ней присматриваться, Анна, взяв поводок, спустилась вниз.

Света в гостиной еще не зажигали. Из дальнего темного угла раздался голос Иогана:

— Что случилось, Анна?

— Почему «случилось», герр Бюхнер?

— Вы стали слишком рассеянны.

— Не понимаю.

— Я тоже. Вы забыли запереть дверь в коттедже Фишера.

— Извините, герр Бюхнер. Это действительно так. Но вы, наверное, догадываетесь, почему это произошло. — Анне стоило большого труда сохранять внешнее спокойствие, тем более что тон Иогана был необычно сух — он никогда так не разговаривал с ней.

— Желая узнать, что вас напугало, Анна, я вошел в комнату Франца. И, кажется, догадался о причине вашего расстройства…

Бюхнер выдержал паузу. Анна молчала.

— Согласитесь, Анни, ведь вы ни у кого ничего не спрашивали о моем друге Франце. Даже у меня. И потом, я считаю, что личные отношения двух взрослых людей никого не касаются, кроме них самих. Я не думаю, что интимные отношения могут сказаться на делах нашей фирмы. Но предупреждаю вас, что женские… э…

— Капризы… — Анна взяла себя в руки, говорила спокойно.

— Вот именно, капризы, Анни, не должны мешать нашей плодотворной работе.

— Я поняла вас, герр Бюхнер.

— Прекрасно.

— Разрешите вывести Трезора на прогулку.

— Идите. Трезор, гулять!

Дог вскочил и уставился на Анну своими крупными навыкате глазами. Ей показалось, что пес понял разговор и смотрит на нее с сочувствием.

Выйдя с подворья, Анна пошла по раз и навсегда выбранному маршруту, в сторону станции. Улицы поселка в эту пору были почти пусты, лишь кое-где на лавочках сидели старухи и неторопливо, словно в запасе у них оставалась вечность, судачили. Дачники на террасах ужинали. Низко плыл самоварный дым, приятно пахнувший горелыми смолистыми сосновыми шишками. Солнце еще не зашло, но под высокими деревьями сгустились тени, и кое-где уже зажглись лампы в разноцветных абажурах. Вдали хрипло голосил граммофон, а на ближней даче мягко звучала гитара.

После разговора с Иоганом Анной овладела апатия. Она шла, не различая дороги, останавливалась, когда останавливался Трезор, шагала дальше, когда пес натягивал поводок; самой ее здесь вроде бы и не было — она находилась в каком-то забытьи.

Вскоре мысли ее потекли в другом направлении. Теперь, после катастрофы, — а иначе она и не могла назвать крушение надежд, связанных с Францем, — Анна совсем по-иному увидела и его, и всех обитателей Континентальхауза, и себя.

Горьким было ее возвращение из мечты, выдуманной и глупой. Она не могла назвать свое пребывание в Континентальхаузе, бок о бок с этими респектабельными немцами, сном, прекрасным сном без сновидений и кошмаров. Нет, она многое видела, много подмечала такого, что могло бы заставить ее насторожиться, обеспокоиться. Но, поддавшись очарованию ухаживаний Франца, Анна слишком быстро, непоправимо быстро перестала отделять себя от окружавших ее чужих и чуждых людей.

Ее больше не задевали насмешки Фишера, Бюхнера и других над тем, что полуголодный, полунищий, полуодетый народ мечтает, верит и строит «какой-то социализм». Она не вдавалась в суть споров, которые время от времени вспыхивали за вечерним чаем, на пикниках, она заранее была согласна со всем, что скажет выпивший лишний коктейль Франц. Анна сама много раз забирала в магазинах Инснаба кули дефицитных продуктов и знала, что потом они через перекупщиков идут на черный рынок и оборачиваются для Франца барышом: дорогими перстнями, золотыми монетами царской чеканки. Она иногда замечала, как в вечерних сумерках в калитку Континентальхауза проскальзывала расплывчатая фигура то одного, то другого «русского друга» Иогана или Франца, но не придавала этому значения.

Теперь, припоминая все это, Анна поняла, что и «любовь» Фишера была показной, нужной для какого-то дела.

Поэтому, когда Фишер приехал, Анна встретила его холодно и сообщила, что прерывает их отношения.

— Тем лучше, — облегченно вздохнул Франц.

Однажды вечером, вернувшись с прогулки с Трезором раньше обычного, Анна из-за неплотно прикрытой двери гостиной услышала голоса Бюхнера и Фишера. Так громко они разговаривали редко. Значит, были под хмельком.

— Ты явно поторопился, Франц. Что тебе стоило еще потянуть эту комедию. Или Анна тебе надоела?

— Мне не хочется, чтобы она разобралась в истории с кладом Дампера.

— Точнее, с историей твоих сумасшедших комиссионных. Ожерелье, которое ты продал известной особе, дало тебе несколько тысяч фунтов. Я не очень любопытен и не стану уточнять цену. Но скажи, Франц, зачем ты подарил кольцо сестре Анны? Это же риск.

— Риск, Иоган, но подарком я ее тоже связал. А Анну надо быстрее выводить из игры. Она слишком много знает.

— Вот-вот… — проскрипел Бюхнер. — Но мы не можем от нее избавиться простейшим способом. Случись что-либо с ней — не миновать вмешательства МУРа, не уйдешь от «любознательности» ГПУ.

— Вышвырнуть ее с подворья сейчас же, — резко бросил Фишер.

— А что скажет консул Кнапп? Он всегда очень осторожно относится к подобным вещам. И потом — придется брать нового человека. А где уверенность, что его нам не подсунет ГПУ? Анна работает с нами пять лет. Кроме того, у нее у самой рыльце в пушку. Твоя проделка с кладом Дампера сделала ее нашей соучастницей.

— Тогда надо еще прочнее привязать Маринову к нашей упряжке.

— Это мысль, Франц, хорошая идея.

Горло Анны, стоявшей за портьерой, перехватило бешенство. Она сделала легкое, непроизвольное движение, и этого оказалось достаточно, чтобы Трезор сорвался с места и буквально вволок Анну в гостиную.

— В общем, подождем, что скажет консул Кнапп! — были последние слова Иогана, которые услышала Анна.

Едва удержавшись на ногах, она остановилась посреди комнаты.

— Боже мой! Что случилось с тобой, Трезор? Он обезумел! Тащил меня всю дорогу. Можно подумать, что вы обещали ему после прогулки добрый кусок ростбифа.

Внимательно оглядев пса, бледную, встревоженную Анну, Бюхнер постарался рассмеяться, за ним захохотал Фишер. Анне пришлось последовать их примеру. Потом они обменялись несколькими пустыми вежливыми фразами. Возбужденность Анны вполне объяснялась поведением Трезора.

В гостиной она не задержалась. Ей трудно было играть роль. Она сняла с собаки ошейник. Тотчас раздался приказ Иогана:

— Трезор, служить!

Пес лег под портретом Гинденбурга, и теперь, если кто-либо попытается подойти к скрытому за картиной сейфу, его встретят молчаливый прыжок и стальные челюсти дога.

РАННИЙ ГОСТЬ КОНТИНЕНТАЛЬХАУЗА.

Из вагона дачного поезда вышел пассажир. На голове у него была помятая серая кепка, видавшая виды кожаная тужурка плотно облегала фигуру, на плечах висел потертый рюкзак с прикрепленными к нему рыболовными снастями. Сойдя с платформы, мужчина потоптался, словно прикидывая, куда ему лучше двинуться, потом решительно зашагал по проселочной дороге. У калитки Континентальхауза он остановился. Привычным жестом отодвинул задвижку в заборе, просунул руку в щель и, нащупав кнопку, позвонил условным сигналом.

Калитка приоткрылась. Гость шагнул вперед, захлопнув ее за собой.

— Шеф у себя?

— Еще в постели.

— А Фишер?

— Он встал, где-то гуляет. Найти?

— Разбудите Бюхнера. Пусть он примет меня вместе с Фишером.

Поодаль от большой двухэтажной дачи с застекленными верандами и мезонином стоял скрытый в тени деревьев небольшой домик с террасой. По дороге к нему Борисов беглым, но пристальным взглядом скользнул вокруг и заметил в окне мезонина женщину. «Рядовой инженер» Фридрих Шмидт предупредительно открыл перед ним дверь. Борисов скинул с плеч рюкзак, снял тужурку и прошел в комнаты.

Руководитель филиала фирмы «Континенталь» Иоган Бюхнер появился очень скоро. Следом за ним пришли Франц Фишер и инженер Эрнст Рединг. Бюхнер протянул гостю руку:

— Игорь Николаевич! Что случилось? Почему вы так неожиданно и рано?

— Боюсь, что мы накануне провала. Послушайте, — торопливо стал говорить Борисов. — Ивановская ГРЭС целиком оборудована турбинами вашей фирмы. И едва заканчивается монтаж машины на двадцать четыре тысячи киловатт, как Шмидт дает указание начальнику эксплуатационного отдела нарушить маслоподачу и таким образом вывести новую турбину из строя.

— Какому «начальнику»? — морщась, спросил Бюхнер.

— Начальнику эксплуатационного отдела Логачеву. Ведь это же явный провал. Логачев — сын заводчика. Он и так на подозрении. Я запретил ему выполнять поручение Шмидта.

— Вы очень активизировались после поездки в Берлин, — иронически заметил Фишер.

Борисов, не отзываясь на эту реплику, продолжал:

— Оказывается, Логачев уже вывел из строя несколько моторов. Сейчас идет следствие… Неужели, Фишер, вы, инженер, ничего лучшего не могли придумать? Меня это просто поражает!.. Да! Кстати, — продолжал Борисов, — я только что из Баку и там узнал интереснейшую новость! Оказывается, Советы направляют большие партии сырой нефти… куда бы вы думали? В Канаду! Миллионер Меллон, американский посол в Лондоне, закупает у большевиков нефть и сбывает с большой выгодой в Канаде под видом американской. Вот вам и эмбарго! Кричат, что большевики такие да разэтакие, а сами отвоевывают у Англии канадский рынок… Теперь о положении в Баку. Я связался с вашим монтажным мастером Олениным. Он хоть и русский, но за двадцать лет, что работает у вас в фирме, сделался вполне немцем. Однако Оленин сейчас уже был бы в тюрьме. По поручению Рединга он сам, лично, вывел из строя турбину. Я и инженер Электроимпорта вынуждены были вскрыть ее. Хорошо, что молодой специалист ничего не понял. В акте я объяснил аварию конструктивными дефектами. Дело может ограничиться обычной рекламацией к фирме. Но вы представляете, что было бы, если бы турбину вскрывал кто-то другой! Как хотите, господа, но так действовать опрометчиво! В Электроимпорте за короткое время зарегистрировано уже сорок шесть аварий с турбинами «Континенталь». В конце концов не могу же я, занимая пост руководителя отдела контроля, всегда удачно объяснять причины черт те как, бездарно устроенных аварий. Надо самому Оленину срочно привести в порядок турбину, тем более гарантия фирмы еще не истекла.

— Ваши труды ценятся очень высоко, Игорь Николаевич, — заметил Фишер.

— Но я не могу постоянно объяснять, что аварии — это только результат неопытности русских мастеров, — ответил Борисов. — Мне приводят в пример нормальную работу турбин, установленных другими фирмами. Создана комиссия, она изучает причины аварий. Кстати, Иоган, из ваших десяти тысяч семь пришлось израсходовать на угощение. Остаток прошу принять.

— Что вы! Зачем это, господин Борисов? Мы вам дадим еще десять тысяч. Но вы, пожалуйста, локализуйте вопрос с комиссией. — Бюхнер поднялся и подошел к Борисову почти вплотную.

— Попробую, но это очень рискованно для меня.

— Дорогой Игорь Николаевич! И вы поймите нас. Вы кадровый офицер русской армии и знаете, что такое присяга. Мы тоже офицеры — и я, и Фишер, и те же Шмидт и Рединг. Нам поступает прямой приказ — турбины, установленные фирмой, последовательно выводить из строя. А мы еще ни одной не вывели, ограничиваемся булавочными уколами.

— Я вижу, господа, что вы не поняли всей опасности сложившейся обстановки. Поэтому прошу пригласить сюда консула Кнаппа. В разговоре со мной он рекомендовал действовать с меньшей долей риска.

— Хорошо. Я поручу Редингу привезти сюда консула Кнаппа. А пока давайте позавтракаем, — сказал Бюхнер. Он достал из стола сигары и придвинул к Борисову.

— Прекрасные гаванские сигары.

— Да, кстати, — Борисов надрезал кончик сигары, — что за женщину я видел в мезонине? Мне бы не хотелось рисковать.

— Это мой секретарь Анна Сергеевна Маринова. Мы ей вполне доверяем, — успокоил его Бюхнер.

Они кончали завтрак, когда приехал немецкий консул Кнапп, высокий, сухопарый, с трубкой в зубах.

— Приятно видеть вас, Игорь Николаевич! — на ломаном русском языке проговорил консул. — Что-нибудь произошло?

— Мы, группа русских офицеров, которые борются за возрождение России, — несколько торжественно начал Борисов, — согласились на джентльменских условиях объединить свои усилия с немецкой разведкой. Нам удалось пробиться в Советах на важные посты. Вы хорошо знаете, как это трудно. Взять хотя бы Криницкого. Крупный военный инженер, осужденный после кронштадтского выступления, он все же сумел занять должность главного инженера Челябинской электростанции. Орлов, офицер армии Колчака, — теперь начальник электростанции в Златоусте. Я, как вы знаете, тоже многого достиг. Согласитесь, мы хорошие «спецы» и умело провели по вашему указанию ряд акций, не позволяющих большевикам серьезно увеличить мощность станций даже после установки новых машин. В Советском Союзе работают семнадцать фирм по монтажу энергетического оборудования. Уж я-то по долгу службы все их хорошо знаю. И вот предстаньте, что на их машинах дефектов очень мало. У фирмы «Континенталь» СССР закупает четверть всех турбин — и почти все они подвержены авариям. Только большой кредит, предоставленный фирмой, удерживает русских от разрыва контракта… Скажу вам откровенно, у меня создалось впечатление, что провал неизбежен. ГПУ, возможно, уже что-то пронюхало. Мы, русские офицеры, решили прекратить свою связь с фирмой, пока не поздно, — твердо заключил Борисов.

НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА.

С первым пригородным поездом Анна выехала в Москву.

Торопливость, с которой ее отправили в столицу, не была для нее неожиданной. Так случалось и раньше, когда в Континентальхауз прибывали русские «гости».

Бюхнер, с отечным лицом, не проспавшийся толком после вчерашней пьянки, разбудил Анну часов в пять утра и приказал отвезти почту в Наркомвнешторг и Электроимпорт.

Во Внешторге Маринова отдала пакет дежурному еще до начала работы наркомата. В Электроимпорте дежурного не было, и ей пришлось ждать девяти часов. Удобно устроившись в вестибюле, она коротала время, размышляя о своей жизни.

После разрыва с Фишером пребывание ее на подворье фирмы стало тягостным. Анна понимала, что ее хотят сделать слепым орудием в осуществлении тайных, не до конца понятных ей планов. Пойти сознательно на такое она не могла. Странное это было для нее состояние. Чувство ущербного одиночества, поначалу охватившее ее, постепенно прошло. Она уже благодарила судьбу, что все неприятное произошло здесь, на Родине, в России, а не там. Дома и солома едома!

И эти понятия — дом, Родина, Россия, — раньше несколько расплывчатые, ускользающие, стали вдруг для Анны необыкновенно четкими, реальными.

Сейчас у нее было такое ощущение, словно она жила, не замечая воздуха, которым дышала, а потом вдруг нечем стало дышать. И лишь ценой огромного усилия ей удалось выбраться из душного и страшного подземелья.

Веселый звонкий смех вывел ее из задумчивости. В вестибюль впорхнула стайка девушек, видимо, секретарши, машинистки — самая дисциплинированная, по необходимости, часть служащих: нельзя же, в самом деле, являться на работу позже начальства.

Впервые за много лет Анна позавидовала им. Уж их-то, наверное, не мучили тяжелые мысли, никто не тащил их с веревкой на шее к пропасти предательства. Попробовал бы кто! Они и в ГПУ обратятся…

И Анна начала опять себя терзать. Как опрометчиво, безрассудно она доверилась Фишеру! Но, терзаясь, она старалась найти себе и оправдание.

В Советскую Россию прибывало много немецких рабочих. У них в Германии безработица, а здесь идет процесс восстановления и создания новой промышленности.

Немецкие рабочие — хорошие специалисты, они добросовестно монтировали турбины той же фирмы «Континенталь». И как же она не разобралась, не увидела, как разительно отличаются образ жизни и цели Фишера, Бюхнера и других сотрудников фирмы от образа жизни и целей немецких рабочих, честно помогающих русским в строительстве нового мира.

Ей становилось еще тяжелее, когда она вспоминала своего отца, Сергея Митрофановича, простого крестьянина, который легко разобрался, на чью сторону стать в гражданской войне. Он добровольно пошел в Красную Армию и погиб в боях, отражая наступление немецких войск под Петроградом.

Анна казнила бы себя и дальше, но вдруг неожиданно увидела вчерашнего раннего гостя Континентальхауза. В вестибюль вошел стройный блондин с портфелем в руках. Никаких признаков недавней гулянки на лице — оно было свежим, чисто выбритым. Но это, без сомнения, был он — и Анна инстинктивно подалась ему навстречу. Незнакомец внимательно на нее посмотрел. Внезапно у Мариновой возникла мысль: узнать, кто он, — и она пошла вслед за ним по лестнице.

На двери, за которой он скрылся, висела табличка: «Начальник отдела контроля Борисов И. Н.».

«Выходит, начальник отдела контроля Борисов И. Н. снюхался с теми, кого он должен контролировать…» — подумала Анна.

Потом она сдала пакет из фирмы «Континенталь» в технический отдел Электроимпорта. Ей вспомнился звонкий смех женщин в вестибюле… При выходе Анна столкнулась с сестрой Соней. Это было тревожной неожиданностью.

— Почему ты здесь? Приехала из Ленинграда и без предупреждения! Разве что с Колей случилось? Не заболел ли твой жених? И потом, как ты нашла меня здесь?

— Нашла очень просто, мне сторож на даче сказал, что ты уехала в Электроимпорт. А Коля вон стоит за углом, ждет меня. У нас все хорошо, через месяц он заканчивает институт — и будет свадьба. А к тебе я вот зачем. Забери, пожалуйста, этот подарок Фишера. Для чего мне кольцо с бриллиантами? Я его не приму и носить не собираюсь. Я ведь комсомолка!

Соня отдала ей сафьяновый футляр и продолжала скороговоркой:

— Еще новость: недавно ко мне приходил управдом с каким-то гражданином и все расспрашивал, кто у меня был, ночевал ли? Я им рассказала о вашем с Фишером посещении. Между прочим, они почему-то осматривали стену под лестницей. — Соня пристально посмотрела в лицо Анны. Та вспыхнула и залилась краской. — Чувствую, в этот приезд ты что-то натворила, сестренка. Я за тебя очень беспокоюсь. Отнеси, ради бога, это кольцо в ГПУ и расскажи там о Фишере все. Коля тоже настаивает на этом. Он юрист, больше меня понимает и требует, чтобы ты ушла из этой фирмы немедленно. Твои ошибки простят, не осудят. В газетах писали, белый генерал Слащев вернулся из эмиграции. Он убийца, но его простили. Если ты будешь и дальше молчать, то мы с Колей сами примем меры…

Анна порывисто схватила Соню за руку:

— Я уже все и без вас решила! Уезжайте обратно, за меня не беспокойтесь, — и она быстро вышла из здания, и торопливой походкой направилась к Мясницкой.

Там она свернула в переулок, остановилась на углу, внимательно осмотрелась и прошла в бюро пропусков ОГПУ.

— Вам что, гражданка? — обратился к ней дежурный.

— Мне нужно найти… по срочному и важному делу вашего сотрудника, с кем я бы могла поговорить.

— Пройдите, пожалуйста, сюда, — пригласил дежурный.

Он пропустил ее в небольшую комнату, предложил сесть и попросил показать документы. Не торопясь, стал их рассматривать.

— Нельзя ли побыстрее? Я не могу тут… у вас оставаться долго.

Покрутив ручку телефона, дежурный назвал номер.

— Товарищ Базов, это из бюро пропусков, тут одна гражданочка… Маринова Анна Сергеевна. Секретарь отделения немецкой фирмы «Континенталь». Сейчас придете? Хорошо, она будет здесь ждать.

Всю эту ночь Леонид Петрович не сомкнул глаз, волновался и ждал сообщений из-за границы. И вот этот звонок. Маринова пришла, секретарь фирмы. Значит, удачный ход сделал Ларцев, связавшись с ее сестрой. Она, видно, на нее повлияла — молодец! А если появление Анны Мариновой здесь, на Лубянке, — ее собственная инициатива, то это совсем хорошо. Совесть пробуждается… Но не надо торопиться с выводами, послушаем, что она сама скажет.

Войдя в маленькую комнату в бюро пропусков, Базов увидел молодую холеную женщину, взволнованную, но умеющую скрывать свое волнение, сдержанную в движениях.

Поздоровавшись, Базов представился и сел около столика:

— Я слушаю вас, Анна Сергеевна.

— Не знаю, товарищ… — Маринова остановилась.

— Леонид Петрович, — подсказал ей Базов.

— Да… да, Леонид Петрович, правильно ли я сделала, что вызвала вас?

— Честно говоря, Анна Сергеевна, я и сам этого пока не знаю. Выясним по ходу разговора. Согласны?

ПОМОЩНИК.

— Итак, товарищи, — обратился к сотрудникам Базов, — подведем некоторые итоги операции, названной нами условно «Красный свет».

Он неловко пошевелился на стуле и сморщился, точно от зубной боли.

— Дождь, товарищ начальник? — спросил Ларцев. Он почти два года работал в отделе, был на хорошем счету и мог позволить себе такой «вопросик». Собственно, все знали, что, если Базов морщится, значит, у него разгулялся радикулит, а следовательно, и на барометр глядеть не надо — жди дождя.

— Ладно, ладно, — отшутился Базов, — когда вы, Ларцев, приобретете эту благословенную болезнь, мы вместе будем предсказывать погоду. А пока…

Но тут вошла секретарь и положила перед Базовым заказанную им стенограмму разговора с Мариновой.

Базов долго и внимательно изучал текст, наконец отложил стенограмму и обратился к сотрудникам:

— К нам явилась с повинной секретарь фирмы Маринова. Она пришла по своей инициативе, хотя мы в этом ей помогли через сестру Соню и ее жениха. Она сообщила о фактах валютных операций специалистов фирмы «Континенталь». Тут виден размах, хорошо поставленное «дело». Создана даже нелегальная «фирма», которой доверяют свои «клады» бежавшие за границу иностранные предприниматели и русские буржуа. В «фирме» участвует даже крупный немецкий дипломат — консул Кнапп. Кстати, недавно он, оказывается, продал свой «мерседес» за пятьдесят тысяч рублей иранскому послу. А денежки пустил «в оборот». Он закупает в Инснабе буквально пудами сливочное масло, сахар, сало. Что поделаешь — у нас карточная система, продуктов не хватает. А этот господин сбывает продукты через подставных лиц на черном рынке. На эти деньги приобретает золото и художественные ценности и отправляет их дипломатической почтой за границу.

Взяв в руки стенограмму, Базов полистал ее, как бы проверяя себя, и продолжал:

— Вот, пожалуйста, Маринова сообщила дополнительно, что иностранцы подключили к этим операциям немецкого профессора-искусствоведа Георга Борхарта. Тот консультирует их, советует, что выгоднее покупать, связал их с голландской антикварной фирмой «Матс и К°». Туда они теперь и сбывают свою добычу. Кстати, правительство уже решает вопрос о ликвидации Инснаба… Еще мы располагаем подробным рассказом Мариновой об изъятии Фишером клада заводчика Дампера. Она нам передала и золотое кольцо, осыпанное дорогими бриллиантами, — подарок Фишера ее сестре Соне. Маринова рассказала нам и о складе продуктов на подворье фирмы «Континенталь», и о ночных посещениях подворья русскими специалистами. Напрашивается вывод: нашими продуктами, купленными по дешевке в Инснабе, они расплачиваются с русской агентурой за диверсии на электростанциях. Кстати, Маринова видела там и нашего Борисова.

Базов оглядел сотрудников и спросил:

— Как, по-вашему, ей можно верить? Захочет ли она нам помочь?

— Лично на меня она произвела хорошее впечатление, — заговорил Ларцев. — При беседе вела себя спокойно, охотно отвечала на вопросы и как будто ничего не скрыла. Ее можно понять, Леонид Петрович. Она ведь много лет работает с немецкими специалистами. Привыкла к красивой жизни. Поверила Фишеру. Теперь она поняла, что Фишер — враг.

— Это она нам говорит, — заметил Базов. — Человек она очень импульсивный, так мне показалось. Не будем торопить ее, дадим самой до конца осознать положение и проникнуться необходимостью выполнить свой гражданский долг. И учтите, Виктор, при любой встрече нужно напоминать Мариновой об осторожности. Нам еще многое нужно выяснить о неблаговидных делах фирмы. Ее представители не должны раньше времени узнать о нашей заинтересованности.

В начале тридцатых годов дачные поселки вокруг Москвы переживали своеобразное обновление. Добротно устроенные дачи уже не заколачивались хозяевами на долгие месяцы. Теперь они не пустовали. Их снимали рабочие, прибывшие на новостройки столицы и Подмосковья.

…Тихим августовским вечером пожилая публика дачного поселка отдыхала в палисадниках за самоварами.

Гуляющая молодежь образовала два встречных потока на улице, протянувшейся вдоль железнодорожного полотна. Изредка на лавочке можно было увидеть подгулявшего гармониста, устало растягивающего мехи.

А затемненные переулки выглядели глухо и пустынно.

Неподалеку от станции среди гуляющих встретились Ларцев и Маринова.

— Вы давно меня ждете, Анна Сергеевна?

— Да, уже с полчаса гуляю, не меньше, Виктор Иванович!

— Простите, поезд задержался. За вами никто не наблюдает?

— Как будто нет. Я проверяла — долго сидела на лавочке, потом заходила в переулок. Мое появление не вызывает любопытства. Я ведь бываю здесь каждый вечер. Но если вы остерегаетесь, отойдемте в сторону.

— Осторожность не мешает.

Они сделали несколько шагов по темному переулку, сошли с тротуара, близко расположенного к забору, и остановились на дороге, надежно скрытые тенью высоких деревьев.

— Фишер не может за вами следить? — настороженно повторил свой вопрос Ларцев. — Как-никак…

— Нет! Я абсолютно это исключаю. Почти каждый вечер я ухожу с собакой. В Континентальхаузе уже к этому привыкли. И потом, сегодня они заняты. Приехал какой-то русский. Они устроились в домике для гостей и, видно, гуляют. То и дело таскают из погреба шнапс, пиво и закуски. Перед моим выходом приехал консул Кнапп. Его тоже провели в домик.

— А этого русского вы знаете?

— Мне кажется, я где-то его видела. Может быть, он бывал в Континентальхаузе раньше. Во всяком случае, на москвича он не похож.

— Он сейчас там?

— Когда я уходила, они все были в домике.

— Хорошо, Анна Сергеевна. Мы встретимся с вами здесь же, в это время, в следующий выходной. Вы сможете прийти?

— Конечно.

— Тогда до встречи. Будьте осторожны!

Они разошлись. Ларцев заспешил дальше по темному переулку. Маринова вышла на слабо освещенную керосиновыми фонарями улицу и направилась в сторону Перова.

Гуляющая публика уже потянулась к дачам. К платформе подошел дачный поезд, появились люди, но были видны лишь их тени, двигающиеся навстречу Анне. Она шла спокойно и задумчиво, стараясь вспомнить, где видела русского, которого потчевали сейчас в Континентальхаузе. Она могла описать его лицо, черты его хорошо сохранились в ее памяти. Анне показалось странным, что Ларцев не спросил даже о приметах таинственного гостя. Он почему-то быстро закончил с ней встречу и торопливо удалился. Анна не знала, что вскоре Ларцев с группой сотрудников уже «сопровождал» посетителя подворья в дачном поезде на Москву, а потом дальше, в скором поезде, — на Урал.

В очередной раз, встретившись с Мариновой в потоке прогуливающихся дачников, Виктор пригласил ее зайти к нему на дачу, здесь, неподалеку, для беседы с Леонидом Петровичем Базовым.

Анна чуточку волновалась, но держалась уверенно.

Базов молча смотрел на нее, размышляя о неудачной судьбе этой женщины. А Анна тем временем думала: «Как же я хорошо сделала, что наконец решилась встретиться с этими людьми и выбрать себе путь, достойный настоящего советского человека. Был бы жив отец, все было бы иначе… проще и легче».

Она рассказывала Базову о себе. В девятнадцать лет ушла из села в город, в Ленинград, куда ее тянуло, как магнитом, желание учиться. Там ей удалось окончить рабфак, собиралась учиться дальше. Но познакомилась с цирковым гимнастом и оказалась в его труппе, работала на трапеции.

«Вот откуда у нее изящество и стройность фигуры», — подумал Ларцев. Он сидел напротив за столом, разложив блокнот. Записывать в него было, собственно, нечего. Разговор шел об известном. Но в то же время и о новом. Ларцев подмечал, что Базов многое уточняет и что его интересуют уже не поступки Мариновой, а их мотивировка, ее личное отношение к своему поведению, оценка своей жизни. И Ларцев понял, в чем тут дело. Если бы Маринова запуталась в своем отношении к фактам, Базов перестал бы доверять ей.

Почувствовав, что он правильно расценил этот в общем-то «светский» разговор, Ларцев принялся по-мальчишески играть карандашом, чертить в блокноте геометрические фигуры.

Базов косо взглянул на своего сотрудника и подумал: «Торопится, молодо-зелено… Думает, все ясно и понятно. Но это ему не бандитов ловить». А сам, неторопливо выговаривая слова, спросил:

— Ну а что же дальше, Анна Сергеевна?

— Упала с трапеции, сломала ногу. Труппа уехала на гастроли, а я осталась в больнице. Выписалась, решила, что за личную жизнь еще нужно бороться, и поступила в институт иностранных языков уборщицей. Мела, мыла полы и занималась. Три года прошло… Окончила курс немецкого языка. И вот с двадцать седьмого года начала работать переводчицей в фирме «Континенталь». А теперь уже секретарь фирмы, как вы знаете. Карьера… — вздохнула Маринова.

— Жалеете? — доброжелательно улыбнулся Базов.

— Конечно. Что с воза упало, то пропало.

— Любите отвечать пословицами?

— Как сказать… — чуть смутилась Анна. — Просто вернулась в деревню. Обратно. Внутренне, конечно. К тем временам, когда голодно, да легко было. Поистине горек чужой хлеб и высоки чужие ступени. Но, жалея, я не жалуюсь.

— Ну что ж, перейдемте к делу, — предложил Базов.

Ларцев одобрительно посмотрел на него, захлопнул блокнот, отложил карандаш и приготовился слушать.

— Что у вас нового, Анна Сергеевна?

Маринова открыла сумочку и положила на стол пачку фотографий.

— Вот посмотрите. Фотографии всех сотрудников фирмы. Фишер снимал их в разное время пленочным аппаратом. Иногда я ему помогала проявлять и увеличивать, изредка он давал мне «щелкнуть».

— А при чем здесь собака?

— Английский дог Трезор. Умная сторожевая собака. Ее привез из Германии сам Габт, руководитель восточного филиала фирмы, — объяснила Маринова.

— Он что, двор охраняет? — спросил Ларцев.

— О нет! Его во двор и не выпускают, только на прогулку. Трезор охраняет ночью комнаты. Я сейчас найду снимок, где он лежит в дверях. Да вот он, посмотрите!

Внимательно изучив снимок, Базов передал его Ларцеву, многозначительно посмотрел на своего помощника и спросил:

— Кого же Трезор подпускает к комнатам?

— Только Бюхнера и Фишера. Больше к комнатам никто не может подойти.

— Разве вас собака не пропустит? Она ведь вас знает? — спросил Ларцев.

— Трезор приучен только к Бюхнеру и Фишеру, но на прогулках слушает и меня.

— А что они там хранят, в этих комнатах? — спросил Базов.

— Я иногда бывала там по вызову, только днем. У Бюхнера хранится книга коммерческих расходов. Что это за расходы, мне неизвестно. Просто записываю: израсходовано тогда-то, таким-то — и указываю сумму. Потом даю расписаться лицу, производившему расходы.

— Чьи же там подписи?

— Бюхнера, Фишера, Рединга, Шмидта… Я могу сделать выписку этих «расходов», — предложила Маринова. — За прошлую неделю все помню. А в книге только за тридцать второй год. Остальные расходные книги уже отправлены в Берлин.

— Почему же они так тщательно охраняют свои комнаты? — задумчиво проговорил Базов. — Что они там держат?

— Я точно не знаю. Возможно, какие-то деловые записи. У Бюхнера, я видела, хранятся деньги. Однажды при мне он достал из стола пачки банкнот. Я видела иностранную валюту и советские купюры.

Ларцев отметил про себя, что в деловой части беседы Маринова держится по-другому. Куда девались поговорки, размеренная речь. «Вышколила ее жизнь действительно крепко, — подумал Ларцев. — Сдержанна, точна, кратка. Ни слова лишнего… Какая же она настоящая? Та или эта? Вернее всего, и та и эта. Просто сейчас перед ней другая задача, другой смысл в разговоре. Стоит спросить мнение Базова».

— Ну вот, на сегодня все. — Базов протянул Мариновой руку, просто, по-товарищески.

Она ответила крепким рукопожатием.

ОПРАВДАННЫЙ РИСК.

Ларцев появился в кабинете Базова с веселой улыбкой и положил перед ним стопку фотографий.

— Вот, полюбуйтесь, Леонид Петрович! Это снимки из дневниковых тетрадей Фишера. Всего их оказалось девять. А вот, пожалуйста, пять снимков из записной книжки Бюхнера — тут закодирована вся русская агентура.

— Ну что ж, посмотрим, что они там записали…

— Теперь все как на ладони, Леонид Петрович! Читаю перевод записей: «Златоустовская электростанция — авария с крупным мотором. Остановлен прокатный стан цеха. Сведения о производстве. Деньги — 3000 рублей — май, 5000 рублей — июнь. В. Орлов — зав. электростанцией». Видите, как у них все аккуратно записано, — восхищенно заметил Ларцев.

— А вы, Виктор Иванович, сверяли эти записи с выпиской из книги коммерческих расходов, которую вам дала Маринова?

— В точности все сходится, Леонид Петрович, и месяцы и суммы.

— Это хорошо! Продолжайте, пожалуйста.

— «Зуевская районная электростанция. Генератор 3. Июль 32 г. Выведен из строя. Ботляров — зав. турбинным цехом, 2000 рублей. Уральская ГРЭС. Выведен из строя мотор питательного насоса и выключатель фидера. 15 аварий с приводами масленников. Май 32 г. — 3000 рублей. Логачев — заведующий эксплуатационным отделом. Мосэнерго. 1-я ГРЭС. Аварии на турбинах № 27 и 28. Были выключены масленники. Авария трансформаторной группы № 2. Новоруков — заведующий эксплуатационным отделом, 5000 рублей». Дальше читать, Леонид Петрович? Здесь описаны аварии на Челябгрэсе, на Бакинской, Шатурской и Каширской станциях.

— Оставьте расшифровки у меня, Виктор Иванович. Я все сам посмотрю. А что же обнаружено в записной книжке Бюхнера? — спросил Базов.

— Клички агентов, собственноручно записанные Бюхнером. Когда будем проводить операцию?

— Виктор Иванович, выпейте стакан холодной воды. Это хорошо освежает горячие головы. Ни на этой неделе, ни в этом месяце мы «громить» никого не будем. Если они сами нас не вынудят.

Ларцев резко поднялся со стула:

— Леонид Петрович! Но у нас же все документы налицо, чего еще ждать?

— Успокойтесь, Виктор! Это ведь не бандитов ловить — раз-два… и вяжи.

— Но, Леонид Петрович! Эти гады… Они же могут взорвать любую нашу электростанцию. Посмотрите, как они их наводнили своей агентурой!

— Вот, Виктор! Если мы прозеваем и они взорвут, тогда нас с вами надо действительно отдать под суд.

— Зачем же тогда рисковать, Леонид Петрович? Я не понимаю.

— Ничего, позже поймете, — сухо остановил его Базов. — О другом надо подумать, Виктор! Не провокация ли это? Возможно, подсовывают нам совсем не тех людей… Может такое быть?

— Что вы, Леонид Петрович, люди эти нам известны от Борисова, и некоторых из них видела Маринова в дни посещения ими Континентальхауза, когда они получали подарки, точнее, свою «зарплату». Потом, Леонид Петрович, я проверил все записи об авариях. Они действительно были и сроки указаны точно.

— Да, да… все это так, Виктор, но почему Фишер, такой опытный разведчик, вел эти записи и хранил их в совсем небезопасном месте?

Базов продолжал задумчиво ходить по кабинету.

— Знаете что, — вдруг обратился он к Ларцеву, — нам надо глубже разобраться во взаимоотношениях Фишера и Бюхнера. Мы ломаем голову, а здесь может быть обычная конкуренция двух западных разведчиков. Каждый из них боится, как бы другой не присвоил его успехи, поэтому и ведет дневниковые записи и держит их далеко от служебного сейфа. Такие факты в истории были. В общем, Виктор, еще надо проверять и проверять, не делать поспешных выводов, а скрупулезно собирать факты и сопоставлять их.

ДАЛЬНИЙ ПРИЦЕЛ.

В отделе Базова ждало известие. По условному адресу пришло письмо от второго военного инженера, завербованного в свое время абвером, — Наркевича. У него не было псевдонима, только номер в картотеке, скрытой за бронированной дверцей сейфа в русском отделе абвера — «НС-13».

Немцы забросили его в Россию с остатками русского экспедиционного корпуса, репатриированного из Франции еще в двадцатых годах. С тех пор в Берлине о Наркевиче словно бы забыли, никто на прямую связь с ним не шел. Однако Базов знал, что это не так и немецкая разведка пристально следит за ним, за его устройством и врастанием в советскую почву. Наркевич поступил работать на Златоустовский завод, быстро выдвинулся, стал начальником цеха, уважаемым человеком. И вот двенадцать лет спустя о нем «вспомнили» в Берлине.

Значит, пришло время, немцы что-то затевают.

Это было тревожно, хотя уже цюрихское сборище акул электротехнической промышленности вместе с разведчиками, как правильно отметил Менжинский, послужило своеобразным сигналом, что волки сбиваются в стаю.

Базов решил отправить Ларцева на Урал, в Златоуст, к Наркевичу. Виктор хоть и горяч, но осторожен, вдумчив, и он прекрасно справится с заданием: узнать, зачем абвер побеспокоил Наркевича после двенадцатилетней спячки.

Леонид Петрович вызвал Ларцева.

— Виктор Иванович, у вас много дел по Континентальхаузу?

— Как сказать, Леонид Петрович. Сидим у моря, ждем погоды. Правда, в последнее время, как я уже докладывал, они стали чаще ездить в командировки. Инспектируют…

— Знаю их объяснения — для Электроимпорта. Мол, чтобы избежать аварий, а главное — рекламаций, которыми фирма очень недовольна; нужен постоянный контроль представителей на местах, непосредственно на электростанциях, где устанавливаются турбины. Действительно, на самих турбинах в период пуска стало меньше аварий. Но участились поломки другого оборудования: моторов, систем маслопередачи. И происходят они, как правило, в течение двух шестидневок после визита на электростанцию представителя фирмы. Тут есть над чем подумать.

— Что же тут особенно думать, Леонид Петрович? — весело сказал Ларцев. — Вот получим еще новые данные — и брать надо всю эту компанию.

Базов сокрушенно покачал головой:

— Не все так легко и просто. Не забывайте, что Германия предоставила нам кредиты в миллионы марок. Другие фирмы торгуют с нами за наличные, за золото. А правительство США вообще запрещает бизнесменам с нами торговать.

— Что же теперь, за эти миллионы мы должны терпеть у себя явных шпионов?

— Шпионов не терпеть надо, а умело ловить, — Базов не сдержал улыбки.

Ему припомнился недавний разговор с Вячеславом Рудольфовичем Менжинским. Дело было поздним вечером, скорее, ночью. Базов уже собирался отправиться первый раз за всю шестидневку домой, когда раздался звонок внутреннего телефона. Леонид Петрович нехотя снял трубку, но тут же подобрался. Звонили от председателя ОГПУ. Попросили зайти.

В просторном кабинете председателя Базов, к своему удивлению, не увидел Менжинского за столом. Он лежал на широком кожаном диване.

— Извините, Леонид Петрович, что так принимаю. Впрочем… даже домой запретили ехать в машине. Приказали отлеживаться. Жаба эта грудная, будь она неладна, замучила. Жмет и жмет. Врачи накачали меня уколами да нитроглицерином до одури, приказали, заметьте — приказали, лежать. Пока приступ не кончится.

— Я с удовольствием посижу с вами, Вячеслав Рудольфович, — постарался как можно беззаботнее проговорить Базов.

Однажды он спросил своего врача, что это такое грудная жаба. Тот посмотрел на него поверх пенсне: «Вот у вас радикулит, вступит, как говорят, в поясницу — и ни туда ни сюда. А теперь представьте, будто вот так вам «вступило» не в поясницу, а в грудь, в сердце. Тогда вы и будете иметь представление, правда отдаленное, о приступе грудной жабы, или, как мы, врачи, ее называем, стенокардии». И Базов, войдя в кабинет и увидев лежащего Менжинского, представил на мгновение этот «радикулит в груди, в сердце» и почувствовал, как у него на лбу выступил холодный пот.

— Я вас почему побеспокоил, — продолжал Менжинский, — есть приятная новость. Помните, мы с вами готовили материалы по Инснабу? Спекуляция, перекупка иностранцами исторических и художественных ценностей. Разведчики прикрывали этим свою деятельность и попутно зарабатывали.

— Конечно, конечно, Вячеслав Рудольфович.

— Так вот, принято решение правительства о ликвидации Инснаба. Цели преследуются иные, но и ловкачам-дипломатам, а с ними и разведчикам по грязным лапам достанется.

— Ох, как пора! А что же будет?

— Станем продавать иностранцам, да и нашим гражданам промышленные товары за валюту, за золото. Это будет чисто коммерческое предприятие. По ходу дела крепко ударим по черному рынку. Зачем гражданину такому-то, у которого есть золотишко, идти к перекупщикам на толкучку? Он идет в государственный магазин, говорят, его будут называть «Торгсином», и по валютной стоимости золота может приобрести все, что его душе угодно. Таким образом мы сможем прекратить и утечку золота за границу.

— И шум же поднимут дипломаты! Такую кормушку, как Инснаб, из-под носа увели! — Базов был искренне рад. — Нет, вы представляете, что с ними будет, Вячеслав Рудольфович?

Веселая улыбка Менжинского скрывалась под усами, в глазах искрились смешинки.

— Представляю, Леонид Петрович. Потому вас и позвал… А как ваши «миссионеры» из Континентальхауза?

— Да что… Живут на подворье, словно это экстерриториальная зона. Второе посольство. Скорее бы раскусить их и закончить операцию.

— Раскусить надо и нейтрализовать обязательно. А вот «закончить» так быстро не получится.

Дальше пошел неторопливый разговор.

Менжинский говорил о том, что вопросы политики и торговли неразделимы.

— А торговать нам надо, покупать надо. Надо, надо и надо! Через какие-нибудь тридцать лет сами продавать всему миру турбины станем. Верю — станем! А пока вот вынуждены терпеть у себя в доме всяких «представителей», которые к тому же занимаются спекуляцией, диверсиями и шпионажем. Легче всего, конечно, взять и выгнать метлой…

Менжинский потер рукой грудь.

— Не будем об этом, Вячеслав Рудольфович.

— Будем, будем. Отлегло немного. А что до купцов, то многие из них и в глубокой древности были частными соглядатаями. Еще в древней Индии, Вавилонии и Египте, задолго до начала золотого века Греции, купцы помимо торговли выполняли и другие функции. Они первые начали изучать то, что впоследствии стало науками — географией и экономической географией. Они знали дороги к городам, знали, чем занимается и достаточно ли хорошо живет население. Они знали расположение и устройство городов-крепостей. Для них не были секретом численность и боеготовность войск, воинские способности государей и интриги двора в восточных деспотиях. История всех великих войн и великих завоеваний — это история перераспределения рынков сбыта, а великие завоевания — одновременно и крупнейшие факторы развития торговли… История завоевания Америки — это история поиска новых торговых путей, и начали его не воины, а купцы. История английского империализма — сначала торговля, потом завоевание — Индии, части Африки, Австралии, Канады… Это, так сказать, венец частнособственнической, точнее, капиталистической политики, в которой торговля и завоевание идут рука об руку. И плохими мы были бы марксистами-ленинцами, если бы заранее не знали, с кем будем иметь дело, чего можем ожидать от лощеных господ торговцев. Недавно я был в ЦК, — продолжал Менжинский. — Докладывал о враждебной деятельности офицеров разведки, осевших в фирме «Континенталь». И в этот раз там подробно интересовались ходом операции. Остались очень довольны, что мы проявляем выдержку и не торопим правительство с ликвидацией филиала фирмы, тем самым не даем лишний козырь в руки врагов, вопящих о кознях коммунистов. На днях в Центральный Комитет будут приглашены на специальное совещание директора действующих и строящихся ГЭС вместе с секретарями парткомов. «Мы их подробно проинформируем, и они вам окажут помощь, — сказали мне в ЦК. — Надо быть особо бдительными на энергетических объектах. Мобилизовать на охрану коммунистов и рабочих… Руками рабочих они восстановлены, и ими же строятся новые электростанции. Рабочие обязательно помогут нам уберечь свой труд…» И если момент будет упущен, Леонид Петрович, виноваты будем прежде всего мы, чекисты, и отвечать за это придется в полной мере.

Они проговорили бы и дольше, но пришел врач и так выразительно посмотрел на Базова, что тот тут же стал прощаться. Досталось от доктора и Менжинскому — пообещал пожаловаться на «дурное поведение» в ЦК.

Вячеслав Рудольфович оправдывался:

— Мне, доктор, легче стало. За разговором забываешь об этой проклятой жабе.

— Позвольте, мне лучше знать, что вам хорошо и что плохо. Удаляйтесь, удаляйтесь, товарищ, — пошел доктор на смутившегося Базова, и тот попятился к двери.

…Обо всем этом — о ночном разговоре с Менжинским, о задачах, стоящих перед чекистами, о которых говорил Вячеслав Рудольфович, — и рассказал Базов сидевшему напротив него Ларцеву.

Виктор слушал очень внимательно. Перед ним открылась иная, чем прежде, картина, по-новому представился смысл его работы.

— Предупреждаю, Виктор Иванович, ваша поездка к Наркевичу должна быть обставлена чрезвычайными предосторожностями. Не исключено, что где-то рядом с ним находится соглядатай абвера. Возможно даже, что сигнал Наркевичу — одна из проверок законсервированного агента. На связь с Наркевичем вышел сам Габт. Согласитесь, это тоже неспроста. Так что, Виктор Иванович, подготовьтесь к поездке тщательно. А там и в путь.

После ухода Ларцева, чем бы ни занимался Базов — а дел было достаточно, — у него из головы не выходила предстоящая встреча Ларцева с Наркевичем. Базову не давало покоя ощущение, что выход Габта на Наркевича тесно связан с работой немецкой резидентуры в Континентальхаузе. Ведь подворье — фактически филиал абвера в России — все, что осталось, вернее, удалось восстановить немецкой разведке. Значит, сигнал абвера Наркевичу имел прямое отношение к активизации агентуры. Возможно, какие-то еще неизвестные причины заставляют немецкую разведку передать «агентов» фирмы на связь Наркевичу. Тогда тем более следует торопиться раскрыть секреты Континентальхауза. Вероятно, у абвера есть и другие ходы, о которых мы и не догадываемся. Вот в чем дело. А зная агентуру, можно рано или поздно выйти на след резидента. Ведь не может быть, чтобы при такой сложной международной обстановке, какая сложилась теперь, агент бездействовал. Не сегодня-завтра в Риме будет подписан пакт четырех держав — Англии, Германии, Франции и Италии. Он означает прямой сговор против Советского Союза… Тучи над нашим мирным строительством сгущаются. И надо быть готовым ко всяким неожиданностям.

СИГНАЛ!

У костра расположились двое. В ночной тьме огонь поднимался невысоко. Приятно было, что разжигала его опытная рука и делала это со старанием и любовью. Над костром на перекладине, положенной на вбитые в землю рогульки, висел чугунный котелок. От него шел диковинный для Урала дух лаврового листа и перца. Но и эти сильные запахи почти забивались нежным ароматом стерляди.

Ларцев долго глядел на огонь. Потом, немного разомлев от костра, глубоко задумался. На него нахлынули воспоминания недавнего прошлого. Вполне явственно слышались залпы красного бронепоезда, на котором он, мальчишка, служил вместе со своим отцом-машинистом. Выстрелы звучали где-то здесь, казалось, рядом.

Прошло уже более десяти лет, а звуки эти все еще не умолкают, не уходят из памяти.

Воспоминания перенесли Виктора в зрительный зал Большого театра. В декабре 1920 года исполнилась его мечта — он увидел и услышал Ленина, выступавшего на VIII съезде Советов. Вместе с другими делегатами съезда Виктор голосовал за план ГОЭЛРО.

Потом он вспомнил свои студенческие годы. На их курсе читал лекции Глеб Максимилианович Кржижановский, соратник и друг Ленина. Он увлекал всех студентов рассказами об электрификации России.

— Все наши планы идут от Ленина, проникнутые его воодушевленной верой в неисчерпаемые силы нашей Родины! — темпераментно говорил Глеб Максимилианович. — А ленинские идеи — это развитие марксизма. Вот позвольте, товарищи, я вам процитирую кусочек из воспоминаний Вильгельма Либкнехта о Марксе: «Маркс указывал, что… царствование его величества пара, перевернувшего мир в прошлом столетии, окончилось; на его место станет неизмеримо более революционная сила — электрическая искра… Маркс считал, что… революция в промышленности вызовет революцию политическую, так как вторая является лишь выражением первой». А вы почитайте, молодые друзья, — предложил Кржижановский, — книгу Ленина «Развитие капитализма в России». Владимир Ильич считал электрификацию одним из могучих факторов для уничтожения противоположности между городом и деревней, для уничтожения отчужденности от культуры миллионов деревенского населения. Важность этого тезиса, учитывая необъятные просторы России, вы должны, товарищи, понимать не хуже меня.

…Слушая Кржижановского, Ларцев уже знал, что отныне жизнь его навсегда будет связана с осуществлением этого великого ленинского замысла. Но позднее, после аварии на заводе, он понял, что план ГОЭЛРО надо не только выполнять — его надо и защищать. Защищать от диверсий врагов, не желающих смириться с тем, что неграмотная, нищая, голодная Россия поднимается из разрухи, возрождает свое хозяйство, строит невиданное на земле общество — коммунизм.

Поэтому, когда Виктору предложили работать в ОГПУ, он внутренне был готов к этому. Так определилась его дальнейшая судьба. Ларцев стал чекистом…

— Ларцев! Кажется, вы задремали, — послышался возглас Наркевича. — Уха готова! Право, Ларцев, вас и у Тестова не угостили бы таким блюдом.

Открыв глаза и кивнув головой, будто соглашаясь, Виктор не стал говорить, что о московском ресторане Тестова он мог бы сказать лишь как тот старик из анекдота: «Сладки гусиные лапки! — А ты их едал? — Я-то не едал, да мой дядька видал, как их барин едал!».

Десяток лет тому назад, в Париже, Наркевич был несколько растерян — сказывалась оторванность от родины, — так, по крайней мере, говорил о нем Базов. Не выглядел столь уверенно, как сейчас. Тогда в Париже Базов встретился с Наркевичем и Жарковым, мечтающими о возвращении на родину. Они не участвовали в борьбе против Советской России, а, наоборот, были готовы всеми способами служить ей.

— Между прочим, — продолжал Наркевич, — у меня такое ощущение, что здесь, на заводе, у меня есть «ангел-хранитель».

— Довольно точное ощущение, — подтвердил Ларцев. — Но мы еще не закончили начатого разговора. Об этом потом. Меня интересует прежде всего сигнал, который вы получили.

— Пакет передал мне инженер фирмы «Континенталь» Рединг со словами: «От Габта из Берлина». И удалился… Я пока дешифровал лишь половину. Официальную часть. Она сделана нехитрым кодом абвера.

— Нехитрым?

— Да, — иронически улыбнулся Наркевич.

— А вторая часть?

— Ее зашифровал Жарков нашим старым русским кодом, для дешифровки нужна не одна книга, а две. На первом этапе получаешь практически только ключ ко второй книге с новым кодом. А второй книги в Златоусте нет.

— Я съезжу в Свердловск. Дайте мне их шифровку.

— Пожалуйста. Я принес книгу, оригиналы сообщений и дешифрованный текст. Остальное, надеюсь, сделаете сами… А уха готова. Прошу.

Ларцев положил книгу и бумаги в рюкзак.

Уха действительно оказалась восхитительной. Стерлядка таяла во рту, картошка и пшено в меру проварены, аромат и вкус бульона доставляли подлинное блаженство.

Ларцев ушел задолго до рассвета, чтобы успеть на утренний поезд.

Через несколько дней он постучался в кабинет Базова.

— Долгонько задержались вы в Златоусте, — встретил его Леонид Петрович. И подмигнул: — Ну конечно, охота, рыбалка — душу, наверное, отвели!

— Рыбалка была, сознаюсь, Леонид Петрович. И стерлядочка — что надо. Представьте, вышел я к этой речушке из лесу, а там у костра наш инженер уху варит. Как не попробовать, не поболтать. Вот это уха, скажу я вам! Такой еще нигде не пробовал.

— Ну а как Николай Степанович себя чувствует в этой далекой провинции? После Петербурга, Парижа, Берлина небось скучает? Не опустился ли?

— Что вы, Леонид Петрович, он там как дома. Для меня, говорит, этот десяток лет после Парижа и Берлина пролетел незаметно. Еще бы! Без дела не сидел. Восстанавливал производство, улучшал качество металла. Он там в своей стихии. Ему за пятьдесят, а выглядит молодо. Семья рядом: жена работает на том же заводе бухгалтером, дочь учится, музицирует. Глаза у Наркевича веселые, счастливые. Слова графа Игнатьева Алексея Алексеевича вспоминал: «Человеку, как и березе, легче расти на родной земле, и величайшим несчастьем для него является потеря им корней на своей родине». Цитирую точно… Да, я отдал несколько стерлядок зажарить на кухне. Правда, пришлось их подсолить, чтобы не испортились.

— Ты меня рыбкой-то не отвлекай, Виктор Иванович! — Базов шутливо погрозил пальцем. — Выкладывай инструкции Берлина и информацию Жаркова. Все расшифровал?

— В порядке, Леонид Петрович. Инструкцию абвера, адресованную их агенту «НС-13», Наркевич расшифровал быстро. Да она и небольшая, всего пятьдесят слов.

Базов углубился в чтение. Потом поднял глаза на Ларцева и сказал:

— Все эти годы немцы лихорадочно готовились к реваншу после поражения в первой мировой войне. Установили с нами дипломатические и торговые отношения и будто бы даже помогали нам строить электростанции. А как сформулировали задание: «От метода организации непрерывного аварийного состояния на электростанциях перейти к интенсивной подготовке крупных акций. Дело в том, что экономический потенциал Советов приближается пропорционально к росту новых сил в Германии и ее военному потенциалу…».

— Да, они откровенно высказываются в своей инструкции, — кивнул Ларцев. — Эта доверительность, Леонид Петрович, объясняется, по-моему, тем, что они обращаются к офицеру царской технической службы, а теперь своему агенту. Ведь они проверяли Наркевича двенадцать лет, и никаких подозрений он у них не вызывал.

— Это безусловно. Однако широкое поле деятельности намечается агенту «НС-13»! Отбор агентуры по своему усмотрению из кадров фирмы «Континенталь», внедрение на электростанции своих людей и, пожалуйста, — «исследование оборонительных и наступательных возможностей Советского Союза». Точнее говоря, военный шпионаж. Что ж, Виктор Иванович, видно, двенадцатилетняя спячка у Наркевича кончилась. Да и нам теперь успевай поворачиваться… Теперь, Виктор Иванович, покажите мне информацию нашего Жаркова.

Взяв пять страниц машинописного текста, Базов окинул довольным взглядом Ларцева и сказал:

— Это тоже по официальному шифру?

— Нет, этот код — изобретение бывшего военного атташе в Париже графа Игнатьева. Даже наш специалист поначалу, когда я ему показал цифры, кисло посмотрел на меня и сказал, что эту цифровую запись вообще никто не расшифрует.

Базов, не торопясь, прочел весь текст и довольный, весело потирая руки, поднялся из-за стола и прошелся по кабинету.

— Эта новость уже вторично подтверждается, — обратился он к Ларцеву, — оказывается, Габт действительно был в Москве «по делам фирмы». Однако… Он смелый.

— Он, Леонид Петрович, совсем обнаглел и в ближайшее время снова собирается к нам. Вот мы его и встретим, как его английского коллегу Сиднея Рейли.

— Э-э, Виктор Иванович, сейчас это не пойдет. Габт приедет с Гансом Мюллером. Выходит, он преследует двойную цель: проверить Жаркова — раз и в случае чего спрятаться за его спину — два. Ведь они должны отобрать самую надежную агентуру для «НС-13». Но сама передача, свидание с Наркевичем поручается Жаркову! Если Жарков провалится — Габт в стороне. Главное же тут другое: видимо, готовится окончательный разрыв торговых отношений. Национал-социализм в Германии растет как на дрожжах и уже подбирается к власти. И еще… Если мы возьмем Габта, а Мюллер явится в Берлин без него, то это будет провал Жаркова. Тут нужна ювелирная работа. Между прочим, вы заметили, как точно Жарков описывает схему организации диверсионной группы фирмы, перечисляет русскую агентуру, дает подробные выдержки из последнего доклада Бюхнера о диверсионных актах. Хотя в этом докладе многое желаемое выдается за действительное. Есть сообщение о немецком офицере Рединге, который передал Наркевичу пакет из Берлина. Он «работает» в фирме монтером, окончил специальную школу, хороший профессионал-подрывник. Жарков указывает на него как на самого опытного и опасного исполнителя диверсий. Жарков тоже сообщает о росте сил национал-социализма и их связях с твердолобыми в Англии — Чемберленом, Болдуином и партией тори. Английские консерваторы начинают переходить к прямой помощи Гитлеру. У них, оказывается, уже существует политический салон в замке Кливден, гостеприимная хозяйка которого — леди Астор, и они уже субсидируют Гитлера. По мнению Жаркова, нота о разрыве с нами торговых отношений в германских верхах — дело решенное. Мы должны быть начеку! — Пройдясь из угла в угол кабинета, Базов добавил: — Вы, Виктор Иванович, отправитесь в инспекционную поездку по наиболее крупным объектам, опекаемым фирмой. Необходимо выяснить их каналы связи и перекрыть их. Надо изолировать фирму от ее агентов. Потом… — Базов внезапно остановился.

В кабинет ворвался дежурный и, запыхавшись, доложил:

— Тревожный сигнал… в Континентальхаузе пожар. Загорелось основное здание.

Не сдержавшись. Базов стукнул костяшками пальцев по столу.

— Вот не вовремя!

— Вы не волнуйтесь, Леонид Петрович, — предупредил дежурный, — пожар локализован. Пожарная команда прибыла по вызову через десять минут. Видимо, загорание от короткого замыкания. Но это предположение.

— Виктор! — приказал Базов. — Немедленно в машину! В городскую команду. Через полчаса быть на месте. Осмотрите все сами. Может быть, немцы догадались о нашем наблюдении и подожгли умышленно, чтобы уничтожить все улики. Неужели мы что-то прошляпили?.. Дежурный! Немедленно оперативную группу в машину. Перекрыть район Континентальхауза. Внимательно наблюдайте, что и куда станут вывозить. И звоните мне оттуда.

ВСТРЕЧА С КРЖИЖАНОВСКИМ.

Ларцев загорелся желанием пригласить на встречу с чекистами Глеба Максимилиановича Кржижановского. Партком ОГПУ помог ему получить согласие Глеба Максимилиановича. У Кржижановского было много дел. В 1929 году крупный ученый-энергетик избран вице-президентом Академии наук СССР. Одновременно он руководит Энергетическим институтом и Комитетом по высшему техническому образованию при ЦИК СССР. Он также член ЦК ВКП(б) и заместитель наркома просвещения РСФСР.

Г. М. Кржижановский.

И все-таки Глеб Максимилианович выбрал время и приехал для беседы с чекистами.

В небольшом зале на эстраде с левой стороны сел Ларцев, с правой — член парткома ОГПУ М. И. Шкляр, а между ними — маститый ученый. На Кржижановском был скромный касторовый костюм, белоснежная рубашка с темным галстуком и черная профессорская шапочка. Опрятная седая бородка, тонкие усики. Он был еще не стар. Недавно, в январе 1932 года, ему исполнилось шестьдесят лет.

Шкляр представил гостя:

— Глеб Максимилианович — ближайший друг и соратник Ленина. Вместе с Владимиром Ильичем организовывал петербургский «Союз борьбы за освобождение рабочего класса». Член партии с 1893 года. На Втором съезде РСДРП заочно был избран членом ЦК. Активный участник революции 1905—1907 годов. Проектировал и строил первую в России электростанцию на торфе. После Октябрьской революции восстанавливал энергохозяйство Москвы. В 1920 году возглавил Государственную комиссию по электрификации России (ГОЭЛРО). Был первым председателем Госплана, участвовал в разработке первого пятилетнего плана развития народного хозяйства СССР. Делегат нескольких съездов партии. Таковы, товарищи, основные вехи славной биографии Глеба Максимилиановича Кржижановского!

Раздался гром аплодисментов и возгласы: «Благодарим за встречу с нами…».

Резким взмахом руки Кржижановский остановил овацию и попросил члена парткома познакомить его с аудиторией.

— Я это сделаю с удовольствием, — произнес Шкляр. Он, видимо, волновался. Достал платок, вытер вспотевший лоб и продолжал:

— С левой стороны сидят чекисты, собранные со всего Союза на переподготовку. Хотя они, как видите, еще молоды, но уже имеют большой опыт борьбы с контрреволюцией. Правые ряды в основном заняты оперативными сотрудниками центрального аппарата. Это чекисты, которые, можно сказать, держат руку на пульсе всех наших отраслей промышленности. День и ночь они на страже безопасности работающих и строящихся предприятий, в том числе и предприятий энергетики.

— Мне определенно повезло, я попал в интересную аудиторию, — тихим голосом заметил Кржижановский. И уже громче сказал, обращаясь к залу: — В августе двадцать седьмого года в Карелии, близ Петрозаводска, были задержаны переброшенные из Финляндии две группы террористов-диверсантов, которые имели задание, кроме прочего, взорвать Волховскую гидростанцию. Может быть, здесь есть кто-либо из чекистов, участвовавших в их поимке? Ответьте, пожалуйста!

Наступило молчание…

Член парткома посмотрел в зал, кого-то выискивая, потом спросил:

— Товарищ Кайве, почему молчите, встаньте, прошу вас!

Один из чекистов медленно поднялся и, смущаясь, произнес:

— Ну что вы, ведь не я один участвовал в задержании. Нас было трое. Одного террористы убили. Это были матерые белогвардейские офицеры. Посланы из Парижа. Хорошо вооружены. Несли взрывчатку на Волховскую гидростанцию.

— А как же вы сумели их задержать — вдвоем четверых?

— Когда они убили моего товарища, я понял, что без применения оружия не обойтись. Стреляю я хорошо, вырос в семье охотника. Ранил диверсантов в ноги, положил на землю. Потом вдвоем мы обезоружили их, перевязали и доставили из леса на волокушах.

— Герои, спасли электростанцию! Спасибо вам от имени советских энергетиков, — тепло сказал Кржижановский и добавил: — После этого случая Совет Труда и Обороны принял постановление, которым охрану промышленных предприятий и государственных сооружений, имеющих особое значение для обороны страны, возложил на войска ОГПУ. И это дало хорошие результаты.

— А может быть, здесь есть товарищи с Кавказа, которые знают о диверсии двадцать седьмого года на грозненских нефтепромыслах? — продолжал Кржижановский.

Не ожидая вторичного приглашения, быстро поднялся рослый кавказец.

— Мамедов! — представился он и быстро, с акцентом, заговорил: — Да, нам стыдно, грозненским чекистам. Просмотрели диверсантов и допустили взрыв нефтяного бака, правда небольшой емкости. Но мы его тут же потушили. Два года искали диверсанта и только в двадцать девятом году поймали в Баку. Он оказался американским разведчиком. Мы у него изъяли самовозгорающиеся фосфорные шарики, которые он намеревался забросить в нефтяные баки.

— А может быть, среди вас есть «угольщики», которые участвовали в раскрытии «Шахтинского дела»?

В правом ряду поднялся молодой чекист и представился:

— Александр Полонский. Работал уполномоченным в Шахтинском отделе ГПУ. Участвовал в операции по захвату шахтинских вредителей. Нам очень помогли сами шахтеры. Без них мы бы не раскрыли заговор. Но плохо то, Глеб Максимилианович, — чекист вдруг перевел разговор на другое, — что меня после выпуска из школы ОГПУ оставили работать здесь, в Москве, в центральном аппарате. С семнадцати лет я работал в ЧК на юге, на Северном Кавказе, там мне все знакомо, а здесь все ново. Поговорите, пожалуйста, с товарищем Менжинским, пусть меня направят обратно на Северный Кавказ.

— А многих из вас оставили в Москве? — спросил Кржижановский.

— Только трех, — ответил Полонский.

— Ну и ну… — рассмеялся Кржижановский, — не хочет работать в центральном аппарате, в Москве. Вы уж сами поговорите с Вячеславом Рудольфовичем о своем провинциализме.

Полонский, садясь, с виноватой улыбкой тихо сказал:

— Спасибо, может быть, и поговорю.

В наступившей тишине Кржижановский острым взглядом рассматривал присутствующих, как бы собираясь с кем-то из них еще поговорить. Но думал он о другом: «Какая интернациональная плеяда чекистов собралась здесь! Ведь представлены почти все районы Союза Советских Социалистических Республик. Вон сидят украинцы в вышитых рубашках, вон — черные, загорелые представители Кавказа, донцы с чубами, среднеазиатцы в тюбетейках, казахи… — многонациональное братство».

Потом он разглядел в последнем ряду своего знакомого Борисова. Повернулся к Ларцеву и заметил:

— Это хорошо, что среди вас, чекистов, есть дипломированные энергетики. Охрана промышленности станет более квалифицированной. И нам, старым партийцам, специалистам, они будут вполне надежной сменой.

— Товарищи, какие есть вопросы к Глебу Максимилиановичу? — нарушил тишину член парткома.

— Расскажите, пожалуйста, о ваших встречах с Лениным.

— Мои встречи с Владимиром Ильичей, мои беседы с ним были особенно значительными событиями в моей жизни, событиями радостными, этапными. Мы познакомились в Петербурге, куда я семнадцатилетним юношей приехал из Самары поступать в Технологический институт. Конкурсные экзамены выдержал успешно. Год, прожитый среди прогрессивно настроенных петербургских студентов, убедил меня в необходимости поиска революционных путей. Уже в девяносто первом году я был деятельным участником студенческого подполья тех времен, ярым читателем нелегальных студенческих библиотек, неистовым почитателем Маркса и робким пропагандистом среди небольшого круга петербургских рабочих. В ноябре девяносто третьего года произошла моя первая встреча с Владимиром Ульяновым. Это случилось на собрании марксистского кружка, где обсуждался его реферат «О рынках». Помню, я вскочил с места и выпалил:

— «Друзья народа» говорят, что капитализм в России развиваться не может, потому что крестьяне бедны и беднеют еще больше…

— Наоборот! Как раз наоборот! — раздалась в ответ четкая реплика Ульянова.

Это был молодой человек с большим крутым лбом, с рыжеватой бородкой на худощавом лице. Овладев собой, он терпеливо пояснил:

— Суть вовсе не в обеднении вообще, а в разложении крестьянства на буржуазию и пролетариат. Обедневший крестьянин превращается в наемного рабочего. Он продает рабочую силу и покупает предметы потребления. С другой стороны, средства производства, от которых он теперь «освобожден», собираются в руках немногих и становятся капиталом, а произведенный продукт — товаром, который предназначен для продажи… Что это, если не создание внутреннего рынка для развития капитализма? И если это не так, то почему массовое разорение крестьян после реформ сопровождалось небывалым в России ростом производства — и сельскохозяйственного, и кустарного, и заводского? Вопли о гибели нашей промышленности из-за недостатка рынков, — продолжал Ульянов, — не что иное, как маневр русских капиталистов, которые толкают правительство на путь колониальной политики…

Убежденность молодого Ульянова и умение просто говорить о сложном всех беспредельно к нему расположили. Никогда еще не приходилось нам встречать человека, настолько превосходящего нас и по теоретической подготовленности и по осведомленности о тогдашней российской действительности…

Оглядываясь назад и вспоминая тогдашнего двадцатитрехлетнего Владимира Ильича, я ясно теперь вижу в нем особые черты удивительной душевной опрятности и того непрестанного горения, которое равносильно постоянной готовности к подвигу и самопожертвованию до конца. Прошло немного месяцев моего знакомства со Стариком — такую кличку получил Владимир Ильич за обнаженный лоб и большую эрудицию, — как я уже начал уличать себя в чувстве какой-то особой полноты жизни именно в его присутствии, в дружеской беседе с этим человеком. Уходил он — и как-то сразу меркли краски, а мысли летели ему вдогонку… И началось… вместе деремся с народниками, вместе подбираем самых развитых, смекалистых рабочих в марксистские кружки. Вместе «открываем им глаза» и идем дальше в массу. Владимир Ильич требовал перехода от занятий с небольшими кружками избранных рабочих к воздействию на более широкие массы пролетариата Петербурга. С этой целью он объединил в Петербурге все марксистские рабочие кружки в один «Союз борьбы за освобождение рабочего класса»…

Но над нами явно сгущались тучи, и восьмого декабря девяносто пятого года глубокой ночью мы очутились в тюрьме, в одиночном заключении. Несмотря на крайне суровый режим тогдашней «предварилки», нам все же удалось вступить в деятельную переписку друг с другом. Получить и прочесть письмо Владимира Ильича — это было равнозначно приему какого-то особо укрепляющего и бодрящего напитка, это означало немедленно подбодриться и подтянуться духовно. Такой же духовной опорой Владимир Ильич был для всего нашего кружка во время пребывания в ссылке в Восточной Сибири. Мы с членом «Союза» Старковым были определены на жительство в село Тесинское Минусинского округа, а он — в село Шушенское, расположенное от нас на расстоянии ста верст. Это не мешало нам находиться в постоянном общении. Ездили друг к другу в гости, охотились, спорили, пели революционные песни… — Глеб Максимилианович сделал паузу, передохнул и продолжал: — Прошло время. Ссылка кончилась. Я получил разрешение работать на Сибирской железной дороге, а Владимир Ильич уехал за границу — организовывать «Искру», партию. На Второй съезд я не попал — невозможно было выбраться из России. На местах мы ловили каждое слово, доходящее трудным путем из Лондона. Там родилась партия! В ее первый Центральный Комитет, состоящий всего из трех человек, заочно выбрали и меня. И вдруг… первейшим результатом партийного съезда оказался раскол в группе редакторов «Искры», причем Ленин должен был очутиться в полнейшем одиночестве. Он слал из Женевы письма, одно тревожнее другого. Писал, что абсолютно никакой надежды на мир больше нет. Мартовцы отравили всю заграницу сплетней, перебивали связи, деньги, литературные материалы и прочее. «Война объявлена, и они… едут уже воевать в Россию. Готовьтесь к легальнейшей, но отчаянной борьбе…».

Ильич писал мне в Россию: «Дорогой друг! Ты не можешь представить себе, какие вещи тут произошли, — это просто черт знает что такое, и я заклинаю тебя сделать все, все возможное и невозможное, чтобы приехать… Суть — та, что Плеханов внезапно повернул… и подвел этим меня… и всех нас отчаянно, позорно. Теперь он пошел, без нас, торговаться с мартовцами, которые, видя, что он испугался раскола, требуют вдвое и вчетверо… Плеханов жалко струсил раскола и борьбы!» «…Я вышел из редакции окончательно. «Искра» может остановиться. Кризис полный и страшный…».

И, добыв надежные документы, я выехал за границу. Хотя — стоп! Дальше говорить на эту тему не буду. Получается как бы мое самовосхваление. Вы слушатели школы и изучайте, пожалуйста, историю партии по книгам Ленина. Жаль, что здесь нет Вячеслава Рудольфовича, он немного прихворнул. Я убежден, он меня поддержал бы. Менжинский никогда и нигде не выпячивает свою фигуру. Он больше всего боится быть нескромным, боится, как он говорит, «пристегнуть свое имя» к выдающимся деятелям Коммунистической партии. Помню, в двадцать седьмом году, в первую годовщину со дня смерти Феликса Эдмундовича, по просьбе редакции «Правды» он написал статью «Воспоминания о Дзержинском». С такой же просьбой товарищи из редакции обратились к Менжинскому в пятую годовщину со дня смерти Феликса Эдмундовича. Менжинский откликнулся на просьбу «Правды» короткой статьей «Два слова о Дзержинском», но предпослал этому свое письмо: «Товарищи из «Правды» упрекнули меня, что я не пишу о Дзержинском. Мне писать воспоминания о Дзержинском — не избежать упоминания о себе, а это значит присоединить свое имя к одному из крупнейших деятелей нашей партии… Пусть по выбору Дзержинского мы работали вместе, работали долго, дружно, близко — факт известный, но это не дает мне права держаться за его… френч и по крайней мере раз в год заявлять на весь мир — вот близкий соратник Дзержинского. Вот он я!».

— Расскажите нам, пожалуйста, еще о борьбе с меньшевиками! — раздались голоса из зала.

— Ну что же, по приезде в Женеву я встретил озлобленных Мартова и Плеханова. Они объединились против Ленина. Спор шел по первому пункту Устава. Я пытался всех как-то примирить. Но куда там! Ленин был незыблем: «России нужна партия революционеров, а не соглашателей!» Каюсь, что тогда, примиряя стороны, я проявил политическую близорукость. Дальнейшие события показали, что зорким в историческом смысле оказался только один Владимир Ильич. Ведь он воевал с опаснейшим врагом революции — оппортунизмом. Не объединение с меньшевиками было нужно, а полный и окончательный разрыв, полное и окончательное размежевание. И если гениальность заключается в предвидении событий, то именно в этом раннем распознавании революционного грехопадения меньшевиков с особой наглядностью сказалась гениальная историческая прозорливость Ленина!

Кржижановский взволнованно походил по сцене, перевел дыхание и продолжал:

— А сейчас, товарищи, мне хочется перейти к временам более близким — к нашим послереволюционным годам. Это было трудное время… Вы помните: полфунта хлеба на два дня, рабочим дополнительно пять осьмух на день. По детским карточкам — варенье и клюква… Вспоминаю такой случай. Я шел как-то по Лубянке. Вдруг мое внимание привлекли санки, застрявшие на переезде. На санках лежали мешки, должно быть, с картошкой. Человек в шубе, тяжело дыша, тужился сдернуть их с места, но никак не мог. Я взялся за веревку, дернул — и едва устоял на ногах: санки оказались совсем легкими! Оглянулся: батюшки! Знакомый… Меньшевик. «Христос», как мы его называли, проповедник мирной революции. И тут же вместо приветствия я спросил невпопад:

— Неужели больше некому привезти?

— Да вот… — «Христос» узнал меня, тоже растерялся и, как бы оправдываясь, начал объяснять: — Просто решил прогуляться, сочетать приятное с полезным. Думал, не тяжело будет. Это еловые шишки — последний крик социализма! Шишки по удостоверениям домкомов о нуждаемости в топливе!

Я с любопытством разглядывал давнего знакомого. Какая гримаса эпохи! А ведь были — были! — и питерские кружки и распространение первых номеров «Искры». Сколько всего встало теперь между нами!

— Да, вот так, — как бы отвечая на мои мысли, вздохнул «Христос». — У меня никогда не было никаких привилегий, кроме одной: страдать вместе с рабочими так же, как они. И теперь я хочу либо вместе с ними оказаться правым, либо ошибаться только вместе с рабочим классом.

Я отвечал ему:

— Октябрьская революция, по твоему глубокому убеждению, была «ошибкой пролетариата», но тогда ты почему-то не пожелал «ошибиться» вместе с рабочим классом. Нет! Наоборот. Твои собратья пошли с контрреволюцией, с белочехами, с Колчаком и прочими «честными демократами» против рабочего класса. Не знаю, в чем теперь ты собираешься «ошибаться» вместе…

В это время закрытый автомобиль прогудел около нас и, свернув, затормозил перед глухими воротами ВЧК.

— Вот так, — произнес «Христос», — вся механическая тяга тратится на подобные перевозки. Не до топлива, когда надо свозить в кутузки соль земли — интеллигентных созидателей!

Этого уже я, товарищи, не мог пропустить мимо ушей и заявил ему:

— Когда бьют вас, вы вопите — «красный террор», «ужасы чрезвычайки», а когда бьют нас, вы тут же заявляете — «что поделаешь, на войне как на войне».

«Христос» повернулся к высокому серо-зеленому дому, возле которого мы стояли.

— Нет! Абсолютно нет! Где есть ЧК, там нет и не может быть созидательного интеллекта. Вы убедитесь в этом, как только вам понадобится не расстреливать, а строить.

— Нет и не может быть созидательного интеллекта, говоришь? А изыскания на знаменитых Днепровских порогах, которые мы ведем несмотря на то, что район работ непрерывно подвергается набегам петлюровцев, белогвардейцев?.. Или щедрое финансирование электрической станции под Каширой — пятнадцать миллионов рублей — в разгар нашествия Деникина? Или направление инженера Винтера в Шатуру. Отпуск Советом Народных Комиссаров десяти миллионов рублей и драгоценного продовольствия прошлой голодной зимой, признание постройки этого электрического гиганта срочной работой государственной важности?! Мы уже воплощаем в жизнь проект инженера Графтио — обогревание и освещение Питера за счет Волхова, а ведь он, этот проект, раньше пылился по царским канцеляриям. А мы теперь не шумим и не хвастаем, а делаем. И еще гордимся, что у нас есть не только ЧК, но и ЦЭС — Центральный электротехнический совет, а еще — Электрострой. И скоро будет много новых различных «строев». Будет!.. Да, товарищи, я так и сказал ему — будет!

В аудитории раздались горячие аплодисменты.

— Позвольте мне сказать слово об этой самой «соли земли» — «интеллигентных созидателях», — поднялся немолодой чекист. — Прянишников, Сергей, — отрекомендовался он.

— Говорите, — разрешил член парткома.

— Пролетариат в революцию был очень сдержан и мягок, а наша революция — слишком гуманна и добра. Посудите сами, вот мы сейчас изучаем архивы и видим: Чрезвычайной комиссией за восемнадцатый-девятнадцатый годы освобождено пятьдесят четыре тысячи арестованных. С них брали честное слово, что они прекратят борьбу с Советской властью. Подчеркиваю — отпускали под честное слово, несмотря даже на то, что при их задержании погибло около трех тысяч сотрудников ЧК. Освободили даже Пуришкевича, который дал честное слово благородного человека, что слагает оружие. А сколько же еще голов потом загнал в петлю этот «благородный человек»! Я прошел всю гражданскую войну, — продолжал чекист, — и своими глазами видел, как эти меньшевистские «интеллигентные созидатели» оставляли в городах России разрушенные заводы и трупы рабочих. Только в Елизаветграде расстреляно пять тысяч рабочих. Целые баржи на Волге и Каме, нагруженные трупами… И они еще, эти меньшевики, позволяют себе говорить об «ужасах» ЧК!

Потом кто-то еще поднял руку. Встал молодой, рослый чекист.

— Что вы хотели, товарищ Куликов? — спросил Шкляр.

— Видимо, за такого вот меньшевика я получил от товарища Дзержинского пять суток гауптвахты.

— Интересно, расскажите, как это было? — заулыбавшись, попросил Кржижановский.

— Я был оперативным дежурным, и при мне привезли арестованного видного меньшевика. Поместили его в отдельную камеру. «Как он попросится на допрос, тут же приведете его ко мне», — предупредил Дзержинский. Прошло несколько дней… я опять дежурил. И наконец от арестованного поступило письмо. В нем было много всяких ультиматумов, а в конце он просился на «беседу» к Дзержинскому. Феликс Эдмундович в эту ночь был на операции. Пришел к утру уставший. Я его пощадил и не передал тут же заявление меньшевика. Отдал только в следующую ночь, когда он немного выспался. Дзержинский строго спросил, почему не отдал тотчас?

— Пожалел вас, Феликс Эдмундович, вы же столько не спали.

— Но я вас не пожалею. За халатность пять суток гауптвахты! — И добавил: — Нельзя давать повод меньшевистскому лидеру обвинять нас в советском бюрократизме… Выходит, он прав — полтора суток шло письмо с нижнего этажа до моего кабинета. Так нельзя!

Кржижановский рассмеялся.

— Прав, конечно, прав был Феликс Эдмундович.

— Безусловно прав! — согласился и Куликов. Потом привстал и добавил: — Когда меньшевика отпустили «под честное слово» и я сопровождал его до границы, он держал себя самым наглым образом. В нем ничего не было похожего на «интеллигентного созидателя». Он мне, потомственному рабочему, чуть не плевал в лицо, называя жандармом.

— Успокойтесь, товарищ Куликов, они, меньшевики, теперь поливают грязью всю Советскую Россию. Но, как говорится: «Собака лает, а обоз идет», — заключил Кржижановский под общий смех. — У вас в вестибюле, товарищи, я видел стенд, посвященный ленинскому плану ГОЭЛРО, и порадовался как энергетик и как член комиссии, которая этот план разрабатывала. И вот что я хочу сказать вам в заключение, мои молодые друзья. Вы все прекрасно знаете, что наперекор исключительным трудностям план ГОЭЛРО был за десять лет в своих решающих статьях выполнен и перевыполнен. Этот план как бы устанавливал рельсы, по которым шел весь наш гигантский культурно-хозяйственный поезд с тем оснащением, которое должно было радикально преобразовать все хозяйство и всю культуру Страны Советов. Ленинский план электрификации России получает дальнейшее развитие и конкретизацию в разрабатываемых Коммунистической партией пятилетних планах индустриализации страны и коллективизации сельского хозяйства, планах строительства коммунизма. Впереди, товарищи, у нас много работы: творить, строить и защищать наши великие завоевания!

РАЗНОС.

На пограничной станции Негорелое в толпе иностранцев, направлявшихся на таможенный досмотр, обращали на себя внимание два пассажира. Они не походили на других иностранцев, прибывших в Советскую Россию всерьез и надолго — с женами, детьми, нагруженных баулами, чемоданами, картонками и многочисленными свертками.

Эти двое, одетые безукоризненно, шли не торопясь, попыхивая трубками, от чего на их лицах застыло полупрезрительное выражение. Носильщик играючи нес за ними два небольших кожаных чемодана.

Не выпуская трубок изо рта, респектабельные иностранцы предъявили паспорта. Один из них значился членом директората немецкой фирмы «Континенталь» Генрихом Габтом, другой — акционером фирмы Гансом Мюллером.

Процедура досмотра прошла быстро, без заминки. В чемоданах коммерсантов лежали только предметы туалета и много рекламных каталогов фирмы. Через несколько минут они вышли из таможенного зала и заняли свои места в комфортабельном двухместном купе международного вагона.

Остро стреляя глазами в каждого встречного, Габт заметил Мюллеру:

— Вы, Ганс, правильно сделали, что предложили таможеннику «на чай». Этим вы дали понять, что первый раз едете в Советскую Россию и вам неизвестно, что русские теперь чаевых не берут.

— Зато польские таможенники содрали с нас почти английский фунт и, нахалы, даже наши марки не взяли, считают, что они обесценены.

— Иначе было нельзя, — объяснил Габт. — Не отвали мы им такой куш, уже не на чай, а на шнапс, они бы ножницами перекроили все наши каталоги.

Перронная посадочная сутолока постепенно затихала. Носильщики, словно почетный караул, стояли вдоль состава. То один, то другой из них снимал фуражку, вытирая пот со лба, — августовское солнце грело щедро.

Небрежно бросив на стол кучу каталогов, Габт нажал кнопку звонка.

Вошла миловидная молоденькая проводница. Форма сидела на ней как влитая.

— Что господам угодно? — спросила она на хорошем немецком языке.

Ганс посмотрел на нее теплым взглядом, а Габт отрывисто спросил:

— Можно убрать чемоданы, чтобы они нам здесь не мешали?

— Пожалуйста! Вы закройте замки, и я вынесу их к себе в купе.

Габт щелкнул застежками, но не стал запирать замки. Проводница унесла чемоданы, а Мюллер удивленно поднял брови и спросил полушепотом:

— Зачем вы это сделали? Чемоданы могли спокойно лежать на верхних багажных полках.

— Ганс, вы еще не знаете нынешних русских, — также шепотом ответил Габт. — Их надо уметь расположить к себе доверием. В вагоне обязательно едет агент ГПУ. Он пороется в наших чемоданах и убедится, что двойного дна нет. И мы будем спокойно себя чувствовать. Зачем дразнить советскую контрразведку?

— Но вы, Генрих, неосторожно разбросали по столу каталоги. Ведь в них заделаны документы, — заметил Ганс.

— Ничего! Кстати, вот сюда, в эту обложку, вложен ваш русский паспорт, в другую — удостоверение сотрудника советского торгпредства в Берлине. Оно вам понадобится при поездке на родину. Третье удостоверение вот в этом каталоге — по нему вы значитесь уполномоченным Ростовской конторы по сбору и сбыту металлолома. Это вам пригодится для поездки в Златоуст, на встречу с «НС-13».

Габт снова бросил каталоги на стол и поймал недоумевающий взгляд Мюллера.

— Вы не удивляйтесь, Ганс! В нынешней России все должно быть на виду. Контрразведка всегда по привычке ищет то, что далеко спрятано… Кстати, выйдем в коридор. Вы будете любоваться вашим русским пейзажем, а я посмотрю, на всякий случай, кто наши соседи по купе.

Жарков, не отрываясь, глядел в окно. Ему было радостно и тоскливо. Перед его взором проплывали деревни, низенькие, под соломой и дранкой избушки. Все это было как во сне и пьянило его. Но появилось в пейзаже и нечто новое. Сначала он не мог уловить что. Потом понял — поля. Огромные золотые поля, а не клочки земли, изрезанные бурьянной чересполосицей. На одном из полей он увидел жнейку, которую тянули не лошади, а трактор. «Колхозы… Коллективизация…» — едва не вслух произнес Жарков. На лбу у него выступил холодный пот, когда он подумал, что через четырнадцать дней он опять окажется далеко от своей родины…

— Ганс! — шепнул ему на ухо Габт. — Наши соседи по купе — немцы. Кажется, коммунисты. Едут со всем скарбом. Не иначе — бегут от Гитлера. Это уже неплохо. Национал-социализм еще покажет себя!

Он бросил взгляд в сторону купе проводника, куда вошел какой-то пассажир, и быстро зашептал:

— Черт возьми! Лицо знакомое… Я его где-то видел. И он почему-то на меня изучающе посмотрел. Похоже, за нами наблюдает сотрудник ГПУ.

Достав из кармана трубку, Мюллер с излишним усердием принялся набивать ее табаком.

Габт на минуту задумался, потом решительно сказал:

— Так! Кое-что в программе нам необходимо изменить. Я с вами не должен нигде появляться.

— Что? Как это так? — Мюллер покосился в сторону шефа, который тоже набивал трубку — нервно, просыпая табак. Губы Габта побледнели.

— План надо изменить, Мюллер. Вы поедете в Златоуст на связь с «НС-13» по советскому паспорту, как русский, а мне придется волочить на «хвосте» сотрудника ГПУ. Выходит, вся моя деятельность в России на сей раз парализована. Теперь мне придется сидеть безвыездно в Континентальхаузе или в посольстве и ждать ваших шифрованных сообщений.

— Не преувеличиваете ли вы опасность, Генрих?

— Вернемся в купе, — приказал Габт.

Он был взбешен и обескуражен. Он прекрасно понимал ситуацию. В его положении вояж по России — дело слишком рискованное. Но существовала другая сторона медали. По возвращении в Берлин — если он вернется — придется доложить начальству, что всю работу по выполнению задания проделал русский Жарков. Конечно, если Жарков удачно справится с трудным делом. На этот счет у Габта были большие сомнения. И все-таки он подумал: «Неужели какому-то Жаркову повезет больше, чем его учителю? Во всяком случае, надо позаботиться о том, чтобы плоды предстоящей операции оказались в его, Габта, руках».

— Да вы меня не слушаете, Генрих? — вывел его из задумчивости Мюллер-Жарков.

— Напротив, — не зная, о чем идет речь, солидно кивнул головой Габт.

— Как же я теперь приму вашу старую агентуру и передам ее на связь «НС-13»? — терпеливо повторил вопрос Мюллер.

— С вами, Ганс, поедет Борисов, он все знает. А потом вы будете инспектировать агентуру, которую приобрел «НС-13». Поймите, дорогой Ганс! Мне необходимо быть очень и очень осторожным. Я ведь в России не раз бывал. Правда, сейчас никто не знает, что я полковник абвера. Но, согласитесь, глупо рисковать. Думаю, на меня в ГПУ давно уже заведено досье.

Слушая разглагольствования струсившего шефа, Жарков решил, что такой поворот устраивает его во всех отношениях.

Вечером следующего дня экспресс Негорелое — Москва подошел к перрону Белорусского вокзала. Прибывших приветливо встретил Бюхнер. Через полчаса машина с гостями въезжала в ворота Континентальхауза.

…Габту все здесь было знакомо, поэтому, развалившись в кресле у камина, он спросил:

— Вы что, обновили колонны в вестибюле?

— Да, — ответил Бюхнер как можно беспечнее, — пришлось их заменить. Старые обгорели во время пожара.

— У вас был пожар?

— Недели две тому назад.

Габт пытался пошутить:

— Уж не пытались ли поджечь ваш Континентальхауз чекисты?

— Что вы! Это натворил Фишер, — рассмеялся Бюхнер. — Он подвел к сейфам ток высокого напряжения. Произошло короткое замыкание, начался пожар. Пришлось вызвать пожарную команду.

Лицо Габта окаменело, глаза стали ледяными. Под взглядом начальства Бюхнер вытянулся в струнку.

— Почему не сообщили? Почему Кнапп молчал? Вы офицеры немецкой разведки или приготовишки?

Бюхнер как-то сразу осунулся, сник, а Габт побагровел и, не задумываясь особо, осыпал бранью провинившихся. Мюллер с интересом наблюдал эту сцену.

— Вы безмозглые идиоты! — бушевал Габт. — Ведь пожарники могли сфотографировать все ваши помещения.

— Мы от них не отходили, герр Габт, — оправдывался Бюхнер. — А вот Фишер сам их всех незаметно сфотографировал. Вот, пожалуйста…

Бюхнер открыл ящик бюро и передал снимки полковнику. Тот принялся пристально рассматривать их и, перекладывая, остановился на одном. Вдруг лицо его перекосилось. Габт вскочил и прошипел, повернувшись к Мюллеру:

— Ганс! Я же вам говорил еще в поезде, что за нами следят. Здесь… посмотрите, на фотографии тот же человек, которого я видел в вагоне.

Мюллер внимательно посмотрел на снимок и хладнокровно подтвердил:

— Да, это, несомненно, он, я тоже его запомнил.

Габт взволнованно прошелся по гостиной:

— Куда девался Фишер?

— Он там коктейли для вас готовит, — пролепетал Бюхнер, — какие-то особенные.

— К черту коктейли!

Пусть немедленно явится сюда. Вскоре в гостиную, снимая на ходу фартук, вбежал Фишер.

— Слушаю вас, герр Габт.

— Скажите, когда вы фотографировали группу пожарников, лицо вот этого, долговязого, хорошо запомнили?

— Да. Я его помню. Он как инженер выяснял причины пожара и проверял электропроводку.

— Он ходил по зданию, может быть, фотографировал? Осматривал расположение комнат? — Габт не спускал с Фишера тяжелого напряженного взгляда.

— Н-нет! Я ведь неотлучно находился рядом. Он больше интересовался состоянием проводки и распорядился о ее замене. Уверяю вас, он никак не мог что-либо сфотографировать.

— Все равно не успокаивайтесь! — воскликнул Габт. — Это, несомненно, чекист, он меня всюду преследует. Бюхнер, распорядитесь, чтобы мне немедленно подали машину. Я отправляюсь в посольство. Там надежнее. Все встречи будем проводить там. Теперь о вас, Ганс. Решено! Вы сегодня же ночью переоденетесь, возьмете советский паспорт, выберетесь отсюда и направитесь по разработанному в Берлине маршруту. О каждом перемещении будете сообщать телеграфом до востребования на условленные фамилии. Кнапп будет передавать эти сведения в Берлин.

Поздно вечером Виктор Ларцев докладывал Базову:

— Все прошло удачно, я навел страху на Габта. Нарочно показался ему в их вагоне, а здесь, в Континентальхаузе, ему, несомненно, показали мое фото. Пусть теперь не мешает работать Жаркову.

— Где Габт сейчас?

— Поехал укрываться в немецкое посольство.

— Да… — медленно проговорил Базов. — Жаль. Упускаем такого опасного врага. Но если мы его возьмем, последует провал «НС-13». И наш Жарков может там у них погибнуть. А Габт… Он, видимо, сам уже выйдет из игры. Постарел, бестия! Нервы у него сдают…

ТРЕВОЖНЫЙ ВЕЧЕР.

Возбужденное настроение не покидало Анну ни на минуту. Она решила, что надо действовать активнее, хотя никаких указаний на этот счет от Базова не получала. День ото дня ее все больше занимали таинственные совещания Бюхнера и Фишера, которые велись в гостиной, расположенной как раз под ее комнатой.

И Анна решилась на хитрость. После пожара в Континентальхаузе местами была повреждена осветительная проводка, и над чашкой люстры в гостиной образовалось отверстие, которое еще не было заделано. В комнате Анны это отверстие прикрывал давно лежащий здесь ковер.

После ужина Анна, как обычно, отправилась наверх, в мезонин. Оставив ключ в замочной скважине, чтобы обезопасить себя от подглядывания, она откинула ковер и приникла к отверстию ухом. «Слуховой аппарат» получился отличным, и она сразу же услышала очень важный разговор.

— И все-таки я считаю, что доложить о наших подозрениях консулу Кнаппу необходимо, — чеканил слова Бюхнер.

— Чепуха! Поверь мне — чепуха! — Фишер говорил весело, и Анна поняла, что он уже под градусом. — Надо проверить еще раз Маринову. Только и всего!

— Чем больше ты путаешься с бабами, тем глупее становишься. Проверять еще раз, как ты советуешь, Франц, — бессмысленно.

— Безусловно. Тем более что зашифрованные документы хранятся и у тебя «где-то», и у меня «где-то» в комнатах. Разве не так? И этой бабе легко взять бумаги, находящиеся в комнатах.

— Они зашифрованы.

— Да! Но в ГПУ не дети!

— В чем ты конкретно ее подозреваешь, Иоган?

— Трезор покусал твою пассию около сейфа…

— Ну и что?

— Причем бросился на нее — значит, сейф ее интересовал.

— А может быть, она взбесила Трезора. Он ведь бросился и на меня, Иоган. И я убил его…

«Бежать! — подумала Анна. — Бежать от всего… От всего запутанного, грязного, что окружает ее тут, в Континентальхаузе. Бросить все и бежать!».

Но тогда она предаст людей, поверивших ей, — Базова, Ларцева. Да только ли их? Она бросит начатое дело на полдороге и провалит всю работу по раскрытию шпионской сети. При первых же признаках тревоги эти люди поменяют документы и обличье, скроются, убегут за границу, найдут прибежище в посольстве. Без поимки их с поличным у чекистов будут связаны руки.

Она, Анна Маринова, должна узнать конкретные планы врагов. У них что-то намечается. Только тут, в Континентальхаузе, есть возможность узнать, что собираются предпринять эти лица, выдающие себя за коммерсантов.

Вскоре Анна вновь воспользовалась «слуховым аппаратом». Это был вечер приезда в Континентальхауз Габта и Мюллера. Анна слышала истерику Габта, с удивлением узнала, что Мюллер вовсе не Мюллер, а русский офицер, продавшийся немцам! У него, как он сам сказал, были отличные документы, и он собирался инспектировать русскую агентуру на местах, побывать на Дону, на Урале.

Вскоре за Габтом пришла машина из посольства, и он уехал. Бюхнер предложил Мюллеру коктейль, но тот отказался. Не стали пить и остальные — в угоду достаточно высокому гостю из Берлина. Что гость высокий, Анна поняла по тому, что Мюллер, или как его там, довольно бесцеремонно отчитал Бюхнера и Фишера.

— Сами понимаете, господа, сейфы абвера с досье на агентов в России практически пусты. Бывшие сановники, бывшие фрейлины, бывшие министры либо обитают за границей, либо вообще не у дел. Среди «спецов», как говорят русские, мы пока не имеем особого успеха… Те, кто числится в нашей картотеке, скорее, деляги, огрызки нэпа, но не ученые, не инженеры. Да и таких единицы, и практической пользы для нашего дела от них ожидать трудно. Больше пяти лет вы вели только подготовительную работу! Нужен широкий размах и масштабные операции. Предупредите своих агентов на Днепрогэсе, Волхове, Могэсе, бакинской «Красной звезде», на Урале — в Златоусте, Свердловске, Челябинске, — чтобы они были осторожны и не занимались мелочами. Надо готовиться к будущему…

— Вы не представляете себе, герр Мюллер, всей трудности работы с русскими, — возразил Бюхнер.

— Я — русский, господа! — отрезал Мюллер. — А вам надо приложить все усилия, чтобы более успешно осуществлялась подготовка наших операций.

— Легко, сидя в Берлине, планировать операции, — обиженно протянул Бюхнер.

— Операции планировались на основе ваших донесений, — парировал Мюллер. — Если ваши донесения соответствуют истине — задание осуществимо.

…Анна потерла пальцами переносицу, но это не помогло, и она громко чихнула. В гостиной повисла тишина.

— В мезонине живет секретарша фирмы, — пояснил Фишер.

— Не слон же она, чтобы так чихать. Не слишком ли у вас тонкие перекрытия в доме?

Бюхнер пробормотал нечто неразборчивое.

Маринова застелила ковер и нервно прошлась по комнате.

Она понимала, что после этой глупейшей случайности ей нельзя оставаться в Континентальхаузе. Надо же ей было выдать себя! Но уйти вот так сейчас, с бухты-барахты, тоже опасно. Уж тогда-то их подозрения подтвердятся окончательно. Что же делать? Что делать?

Размышления Анны прервал стук в дверь.

На пороге стоял Фишер с конвертом в руках.

— Это надо срочно отвезти в Москву.

— Но ведь поздно. Я не успею вернуться.

— Переночуете в посольстве.

— Тогда мне придется взять… кое-что из вещей. Надо будет переодеться, да и без несессера не обойтись.

— Забирайте хоть весь гардероб, — странно усмехнулся Фишер.

— Что за глупости! Я вернусь с первым же поездом! Если только меня не задержит ответ консула Кнаппа.

— Не думаю.

Фишер откланялся и вышел. Анна осталась стоять у стола. Она находилась в странном оцепенении. Дурное предчувствие холодком коснулось ее сердца. «А что, если меня выпроваживают ночью, чтобы убить… Да, чтоб убить!».

Она опустилась в кресло у стола. Взгляд упал на конверт, принесенный Фишером. «Может быть, клей еще не высох?» Она осторожно попробовала открыть пакет. Клей действительно еще не прихватил бумагу. Листок, вложенный в конверт, был чист.

У выхода из подворья ее никто не остановил, и она прошла на улицу. Было уже темно. Расцветшие золотые шары — прощальные цветы лета — казались серыми. Глубокое августовское небо усеяли звезды, крупные, мерцающие. На соседней даче «Утомленное солнце» сменилось заезженной «У самовара я и моя Маша». Маринова вздохнула полной грудью и торопливо пошла по просеке к дороге, ведущей на станцию.

До станционного фонаря оставалось совсем немного. Дачники давно закончили свой вечерний променад, и на серой, вытоптанной песчаной дороге не было ни души. Лишь какая-то тень мелькнула на перроне под фонарем.

— Анна Сергеевна! — послышалось из кустов.

Маринова узнала голос Ларцева.

— Быстрее сюда!

Юркнув в придорожные кусты, Анна действительно увидела Ларцева.

— Откуда вы узнали, что мне трудно? Просто плохо. Совсем плохо!

— Я увидел Фишера, спешащего зачем-то на станцию. Он не любит ночных прогулок. И тут — вы.

— Меня, кажется, хотят… убить.

— Что?

— Дали пакет с пустой бумажкой и отправили ночью в посольство. Якобы к Кнаппу.

— Хорошо, что я вас остановил! Не входите в посольство. Отдайте пакет привратнику. А сейчас я первым пойду на станцию и в Москве вас подстрахую. Поняли?

— Да.

— Ни в коем случае не выходите в тамбур. И помните — я рядом.

РАЗМЫШЛЕНИЯ.

Жарков стоял на крутом берегу Дона. С обрыва было видно далеко окрест. Уходила к горизонту чуть всхолмленная степь, в нескольких метрах над водой поднимались густые кусты ивняка и таволги. Сухой ветер с низовьев выворачивал листья купин, и тогда кусты казались не зелеными, а седыми, серебристыми. Шелест ветвей под сильными порывами ветра доносился даже сюда, на крутояр.

За долгие годы его отсутствия ничего не изменилось здесь: ни былинная река, ни серебристый ивняк по берегам, ни темные кроны дубов в дальнем урочище. И все это ощущалось Жарковым словно нечаянная радость и как вечность и неизменность Родины. Ведь он уехал во Францию еще в шестнадцатом. Потом, в Берлине, ему казалось, что он и не узнает родных мест. На самом деле более всего переменился он сам. Сейчас Жарков часто ловил себя на том, что он будто досматривает донские сны, в которых видит себя босоногим мальчишкой, купающим в Дону коня, видит золотой цвет еще прохладного утреннего песка и крохотные прозрачные волночки, часто и бесшумно облизывающие влажную гальку берега, слышит фырканье вороного жеребца, теплого и чуть пахнущего потом, и звонкие крики и смех мальчишек, его сверстников, тоже купающих лошадей.

Он мысленно переносился в Париж начала двадцатых годов, вспоминая встречу в Венсеннском лесу с военным агентом, или атташе, бывшей Российской империи графом Алексеем Алексеевичем Игнатьевым — начальником его, Жаркова, по русской военной миссии во Франции. Разговор был неофициальный и доверительный.

Сияло раннее утро. Совсем по-русски пели на деревьях птицы, которые здесь назывались по-иному. От могучих дубов и платанов ложились на траву переливчатые тени; они расплывались блеклыми пятнами, густели и вновь таяли. Верховой ветер в этот ранний час был так мягок, что не было слышно шелеста листьев.

— Помогите мне, граф, — начал Жарков. — Я верю вам, но не понимаю ни вас, ни себя.

— Дорогой друг, вы хотите служить России?

— Я верен присяге! — отчеканил Жарков и, не сдержавшись, добавил, правда, не для того, чтобы лишний раз уколоть Игнатьева — «красного графа», не пожелавшего отдать двести миллионов франков, лежавших на депоненте во французских банках, на «белое дело»: — Честь офицера прежде всего!

— И для меня, штабс-капитан, — сухо проговорил Игнатьев. — Я тоже присягаю один раз.

— Простите, но я не верю вам, граф.

— Понимаю. Мнение эмигрантских кругов, продавших Отечество, меня не интересует. Я присягал России, Жарков, — голос Алексея Алексеевича несколько смягчился, — России! И честно выполняю свой воинский долг.

— За веру, царя и Отечество?

— Да, пока Отечество признавало или терпело царя и веру… Потом, царей ведь было много, а Россия одна. И если народ сверг глупого царя и не хочет верить в жестокосердного и несправедливого бога, благословляющего русское оружие против немцев, а германское оружие — против русских, то остается одна истинная святыня — Отечество. Оно существовало и во времена поклонения идолам, и в те далекие годы, когда самого слова «царь» не существовало в славянском языке. А ваши предки, Жарков, казаки, просто бежали и от веры, которую им навязывали, и от крепостного права, и от царя, норовившего надеть на шею народную ярмо потяжелее…

Несколько шагов они шли молча, и, подойдя к скамье, Игнатьев сел, поставив меж ног изящную трость, на которую опирался, словно на эфес сабли. Жарков присел рядом.

— Я не считаю наш разговор оконченным, — мягко проговорил Алексей Алексеевич. — Вы военный инженер, русский. Найдите самостоятельное решение, если хотите служить Отечеству.

И он пошел по дорожке, стройный, подтянутый. На нем даже штатский костюм сидел будто мундир.

Позже Жарков встретил Базова и сумел убедить его в искренности своих намерений послужить России.

И вот столько лет ждал он встречи с посланцем Родины, а потом сам приехал инкогнито в Россию. Стоит на берегу родного тихого Дона и верит и не верит, что это не сон. И желая убедиться, что это явь, Жарков обернулся и посмотрел на лежавшего в траве Борисова, встретился с ласковым взглядом его серых глаз.

Кнаппу и Фишеру удалось добиться совместной поездки представителя фирмы и представителя Электроимпорта по пущенным в строй и строящимся электростанциям, где монтировались турбины фирмы «Континенталь».

По пути «специалисты» заехали на Дон. Жарков хотел посетить родные места и поклониться праху родных. Уже неделю проживали они с другом юности Борисовым в донской станице. Ждали нарочного с известиями от Базова.

…Рано утром Жарков отправился на Дон купаться. Долго плавал в прозрачной холодной воде, чувствуя, как тело наливается бодростью и энергией.

Повернув голову вправо, Жарков вдруг увидел бегущего к Дону Борисова. Выбрался на берег и, поджидая его, лег на песок.

— Миша, положение изменилось. Мы не сможем поехать к тебе на хутор, — сообщил запыхавшийся Борисов. — Надо отправляться на Урал.

— Как, что случилось? — побледнел Жарков. — Неужели я не увижу родных, даже матери? Они ведь совсем рядом! Осталось каких-нибудь семьдесят верст.

— Ехать сейчас нельзя, Миша, иначе будет провал. Тебя там узнают.

— Как и кто? Расскажи толком.

— Только что с нарочным получено предупреждение от Базова. Оказывается, на хутор вернулись два казака. Были на заработках, на Урале. Сейчас работают в колхозе. Они служили в русском экспедиционном корпусе в Париже и тебя хорошо знают. Если явишься на хутор — встречи не миновать. Уполномоченный района расспрашивал их о тебе. Они возмущались: «Подался к немцам». Так что сам понимаешь: ехать сейчас никак нельзя. А с матерью непременно повидаешься в Москве — Базов обещал. Не расстраивайся ты так, ночью будем проезжать твой хутор — увидишь свои родные места. Ладно?

Жарков промолчал, стиснул зубы и бросился в воду, в родной Дон. Долго плавал, успокаивая больно сжавшееся сердце. Борисов терпеливо ждал на берегу. Он понимал, как тяжело сейчас его другу. Когда Жарков выбрался на берег, они молча отправились в станицу.

В этот вечер Базов освободился сравнительно рано, едва упали быстрые сентябрьские сумерки. Он вышел на бульвар. В кронах лип золотились блеклые пряди паутины. Листья бились по-осеннему звонко. Может быть, это последний погожий вечер с розовыми облаками, похожими на гигантские пирожные, а потом зарядят бесконечные дожди. В такой вечер хотелось вдыхать полной грудью прохладный воздух, а не табачный дым. Базов давно заметил, что на улице, на рыбалке или на охоте даже заядлые курильщики «смолят» меньше и как бы нехотя.

Усевшись на скамейку, Леонид Петрович полез было за портсигаром, но лишь махнул рукой, откинулся на спинку и стал провожать взглядом прохожих. Мысли его продолжали кружиться вокруг событий сегодняшнего дня, уходили в прошлое и вновь возвращались. Время от времени Леонид Петрович то крякал, то прокашливался, то изредка косился на свою соседку по лавочке — древнюю старушенцию из «бывших», в старинной шляпе с шелковым платочком, с лохматой болонкой на руках, — уж не сболтнул ли он чего вслух.

«Ну и денек был!» — думал он про себя.

На общем заседании Наркоминдела, Внешторга, Наркомата электростанций обсуждалось одно: последствия возможного скорого разрыва торговых отношений с Германией, перераспределение заказов на электротехнические машины в другие страны.

Внешторговцы с цифрами в руках доказывали полное нежелание правительства Гувера вести торговлю с Советами даже за наличные, даже на золото. За последние четыре года советский экспорт в США упал с 42,7 миллиона рублей до 14 миллионов. Соответственно импорт в СССР из Соединенных Штатов со 177 миллионов рублей золотом снизился до 16,6 миллиона. Более чем в 10 раз сократился ввоз из Америки машин и оборудования.

— Черт с ними, — под конец вышел из себя представитель Внешторга. — Черт с ними, что продают они нам далеко не последние новинки техники. Нам и такое оборудование позарез нужно! Но сократить в десять раз — в десять! — импорт, а потом кричать, будто Советы наводнили Соединенные Штаты своими товарами и Советский Союз едва ли не единственный виновник застоя в промышленности США, в безработице! В это никто не верит, и Гувер вряд ли останется президентом на следующий срок. Предвыборная платформа Рузвельта обнадеживает американцев. И наши торговые отношения при трезвом взгляде Рузвельта на дело могут стать нормальными. Я не думаю, что мы окажемся неподготовленными, если национал-социалистская Германия порвет с нами торговые отношения. Однако сейчас надо нажимать вовсю, требовать точного выполнения обязательств, прежде всего фирмой «Континенталь». На сегодняшний день она — большой должник по поставкам турбин.

Представитель Наркомата иностранных дел заметил, что товарищ из Внешторга несколько упростил картину отношений с Северо-Американскими Соединенными Штатами.

— Для печати САСШ как раз характерно, что не «едва ли не единственными», а именно единственными виновниками бедствий американского рабочего и фермера являются советский рабочий и крестьянин. Ведь ни одна газета не опубликовала хотя бы такой цифры: весь советский экспорт в САСШ составляет сейчас всего 2,8 процента ко всему импорту страны! О каком «советском демпинге» может идти речь? И все-таки в выводах я согласен с товарищем из Внешторга. Смена президента, безусловно, приведет к переориентировке в торговле. Что касается Германии и возможного прихода к власти национал-социалистов, за чем последует разрыв торговых отношений с нами, — это вполне реальное опасение. Но разрыв торговых отношений — вопрос не дней, а месяцев.

«Почему вы так думаете?» — чуть было не сказал Базов. Он понимал, что от решения этого дела зависит начало ликвидации целой заговорщической цепи, практически уже раскрытой, находящейся под наблюдением. Очень трудно удержать «под стеклом» многочисленную и разветвленную шпионско-диверсионную группу. Начать ее обезвреживание — значит тут же выйти на представителей фирмы, разоблачить часть их как офицеров немецкого абвера и намного раньше, чем того требуют интересы страны, денонсировать торговый договор, посадить на голодный паек, а то и законсервировать строительство электростанций. Этого никак нельзя! Наше собственное турбостроение только рождается, а производство электроэнергии растет не по дням — по часам. В начале первой пятилетки мощность всех станций составляла 1 миллион 875 тысяч киловатт-часов, а теперь — 4 миллиона 600 тысяч…

Обратившись ко внешторговцу, Леонид Петрович все-таки спросил:

— Почему вы думаете, что разрыв торговых отношений с Германией — вопрос месяцев, а не дней?

— Не будет же «Континенталь» держать на складах готовые турбины и прочее оборудование или сокращать производство в угоду новому правительству, забыв о своих барышах, — ответил представитель Внешторга. — Инициатива разрыва торгового договора будет исходить от правительства. Значит, правительство и должно позаботиться о размещении заказов фирмы в других странах. Во всяком случае, как бы боши ни хотели порвать торговый договор, пройдет не менее полугода, прежде чем вопрос будет решен. А пока немцы ограничатся угрозами, но дальше не пойдут. Хотя… хотя вопрос о ненормальностях германо-советского торгового баланса — притча во языцех в их деловых и правительственных кругах… С нашей, купеческой точки зрения, у нас прекрасный советско-германский баланс — больше полумиллиарда в пересчете на доллары! Из этого источника покрывается дефицит между экспортом и импортом в Америке, а остальные ресурсы идут на размещение заказов в других странах.

Глядя на уверенного представителя Внешторга, Базов не мог без улыбки вспомнить, как всего несколько лет назад коммунисты, да, наверное, и этот внешторговец тоже, шарахались от торгового дела как от недостойного и даже несовместимого с членством в партии: «Торговать с мировой буржуазией, якшаться с теми самыми капиталистами, которым надавали под зад в октябре семнадцатого, — дудки!» Но от умения торговать зависело укрепление Советского государства — и научились.

Разговор закончил представитель Наркомата иностранных дел. Он сказал, что товарищу из ОГПУ, очевидно, все стало ясно, и вдаваться в подробности по его ведомству не имеет смысла.

Базов согласился, потому что действительно вдаваться в подробности он не мог, не имел права.

ПАНИХИДА ПО УБИЕННОМУ.

Клерк фирмы «Континенталь» услужливо открывал посетителям дверь актового зала в перовском подворье. Из-за двери шли запахи ладана и горящих свечей.

Высоко, на специально установленном амвоне, стоял настоятель протестантской церкви, одетый в черный сюртук, с шапочкой на голове. Справа от него, держась навытяжку, стоял консул Кнапп. Он надел немецкую военную форму с аксельбантами, грудь его была увешана орденами и медалями, полученными за участие в империалистической войне.

Ближе к выходу расположились десятка полтора людей в штатском — обитатели колонии Континентальхауз.

В переднем ряду у гроба капитана Рединга на коленях стояли две женщины в трауре: его мать и жена, прибывшие из Берлина.

Служба подходила к концу. Настоятель произносил скорбную проповедь:

— «Если только увижу лицо ЕГО, спасусь», — думал мытарь Закхей, влезая на смоковницу: влез, увидел, спасся… Может быть, и погибший спасся бы, если бы увидел… Господи! Услышь молитвы наши. Мы носим язвы Рединга на своем теле…

Он посмотрел в сторону матери Рединга и произнес:

— Блаженно чрево, тебя носившее, и сосцы, тебя питавшие… был ростом большим, говорят, а лицом некрасив, но нам, истинной красоты желающим, он один прекрасен…

Усиливая голос, настоятель почти прокричал:

— Воззрят на ТОГО, кого сожгли заживо и будут рыдать о НЕМ, как рыдают о сыне единородном, и скорбеть, как скорбят о первенце… О, род неверный и развращенный! Доколе буду с вами? Доколе буду терпеть вас? Красный дьявол начал решительную борьбу против нашей веры и сжигает нас заживо. Этого допустить нельзя. Наш светильник не погаснет. Встань в защиту веры Христовой! Порази голову змеи, не оставляй в живых и детенышей змеиных. Бери в руки меч божий…

* * *

Рано утром в кабинете Базова раздался телефонный звонок. Он поднял трубку:

— Слушаю вас!

— Леонид Петрович! Это я, Ларцев! Звоню с Ярославского вокзала, только приехал. Прикажите послать за мной машину.

— Есть послать! — весело проговорил Базов. — Только, Виктор Иванович, скажи хоть одно слово: — Все сделал?

— Поездка, Леонид Петрович, удачная! Все сделал и даже больше!

— Тогда срочно приезжай сюда… на работу. Пыль дорожную стряхнешь позже.

— Слушаюсь. Скоро буду, доложу!

Базов медленно положил трубку. Задумался. Потом взял папиросу, помял ее и, не зажигая спички, положил обратно. «Все-таки спорт — великое дело. Вот стал заниматься в конноспортивной секции и кататься на велосипеде — радикулит как рукой сняло. Курить стал меньше. Хорошо, что послушался совета Вячеслава Рудольфовича».

Он принялся терпеливо читать ночные донесения, поступившие со всех концов страны. Там круглосуточно кипела работа на новых стройках, возводились промышленные гиганты — заводы тяжелой индустрии, строились новые электростанции. На некоторых из этих важнейших объектов действовал враг. И нужно было большое умение, чтобы отличить обычную аварию как результат неумения или халатности от умышленной диверсии классового врага и зарубежной агентуры… Их было много, этих конкистадоров, проникших на чужую землю, чтобы ограбить и разорить ее. Им нет дела до мук и надежд нынешней России, до ее будущего.

Эта трудная работа требовала разносторонних знаний, богатой интуиции и затраты массы времени на консультации со специалистами многих отраслей промышленности. Надо было уметь отделить плевелы от зерен. Всякая ошибка грозила непоправимыми последствиями. Обвинить невиновного — значит упустить врага.

Размышления Базова прервал стук в дверь. Вошел Ларцев. Он похудел, осунулся, очевидно, устал с дороги, но лицо его озаряла радостная улыбка.

Базов пристально осмотрел его и остался доволен.

— Ну докладывайте, и как можно подробней, о своей поездке на Урал. Главное — как и при каких обстоятельствах погиб инженер фирмы капитан Рединг.

— Разведчик подорвался на собственной «мине»! Он хотел вывести из строя две новые турбины на Уралгэсе — и сам сгорел от короткого замыкания. Вот полюбуйтесь, Леонид Петрович, машинкой, которую я привез. — Ларцев открыл портфель, вытащил небольшую коробку, извлек из нее и положил на стол миниатюрный часовой механизм со взрывным устройством. — Этой машинкой Рединг намеревался подорвать электрораспределительный щит, вызвать короткое замыкание и сжечь турбины.

— Как же он не сумел этого сделать? Ведь он профессиональный подрывник, — с недоумением спросил Базов.

— Все дело испортил их собственный агент — начальник отдела эксплуатации Уралгэса Логачев. Вот его признание, с которым он сам в тот же день явился в местное ГПУ. — Ларцев положил на стол объемистую тетрадь.

— Хорошо, внимательно прочту, но расскажите сами, хотя бы коротко, как это было?

— Логачев решил отказаться от связи с немецкой разведкой. Видно, пробудилась совесть. В это же время капитан Рединг приехал на Уралгэс, связался с Логачевым и познакомил его со своим планом вывода из строя турбин. Дал ему подрывную машинку с часовым механизмом. Логачев должен был установить ее около электрораспределительного щита. Но тот наотрез отказался. Тогда Рединг решил это сделать сам, а Логачеву предложил обесточить на короткое время электролинию. Рединг уверенно принялся за дело, но Логачев, видимо, не захотел обесточить — все раздумывал, опасался, а потом его спугнул наш член группы содействия, рабочий-электрик, который следил за безопасностью щита. Наши сотрудники его не раз инструктировали… Вот так Рединг и сгорел, осталась только его взрывная машинка. А Логачев явился в ГПУ с повинной, все рассказал и принес все «фирменные» подарки, валюту и даже венгерскую шубу — подарок Фишера.

Базов поднялся из-за стола и стал широкими шагами ходить по кабинету. Потом остановился и спросил Ларцева:

— А вы, Виктор Иванович, сами верите в его раскаяние?

— Судя по его переживаниям — верю! Хотя здесь, мне кажется, превалирует страх перед возмездием, а не угрызения совести.

— Ну что же, в этом случае его надо понять и, пожалуй, можно принять его раскаяние, хотя оно и пришло к нему с большим запозданием. Мы не должны забывать слов Дзержинского о том, что чекисты несут ответственность за состояние человеческой совести и что без этого разумная осторожность превращается в неоправданную подозрительность. Мы будем плохими коммунистами, если не поможем человеку найти свой верный путь… Конечно, — продолжал Базов, — кающиеся будут приходить к нам и в дальнейшем, и не по случайному стечению обстоятельств, а по душевной потребности. И мы должны учитывать это в своей работе. В случае с Логачевым пусть суд решит, настоящий он враг или «заблудшая овца». — Базов помолчал, потом сказал: — Кажется, уже поздно… хотя надо обязательно посоветоваться с Вячеславом Рудольфовичем. Есть новые нюансы. Судя по тому, что из Берлина срочно прибыл взамен Рединга майор Вебер, они быстро закрывают брешь, видно, собираются и дальше активно действовать. Он установил через Кнаппа связь с Борисовым. «Хитрейшая бестия» — так оценил его Борисов. Он считает его первым вороном из стаи фашистов, прилетевшим на нашу землю. Вебер уж слишком рьяно славословит национал-социализм и их фюрера Гитлера.

Поздно ночью Базов вернулся от Менжинского и велел срочно вызвать к себе Ларцева.

— Видите, Виктор Иванович, от нас с вами почти ускользнула одна деталь, а Менжинский ее заметил. То, что вместо Рединга в Москву прибыл ярый национал-социалист майор Вебер может означать, что фашисты уже берут в свои руки дела абвера. Сегодня стало известно, что Вебера срочно отозвали в Берлин и теперь, похоже, оттуда последуют инструкции Кнаппу и Бюхнеру, ускоряющие события. Фашисты торопятся. И нам надо все предугадать и опередить их.

ЗВЕРЬ ОБЛОЖЕН.

— Кнапп мне сообщил, что полковник Габт фактически отстранил меня от операций на электростанциях… — докладывал Борисов Базову.

— Очень хорошо.

— Не понимаю, почему хорошо, ведь действия Бюхнера и Фишера в этом случае выходят из-под моего контроля. Это плохо.

— Вас берегут, Игорь Николаевич, а это как раз хорошо.

— Тревожно на душе, Леонид Петрович. Может быть, надо еще что-то сделать.

— Ждать. Только ждать, — коротко ответил Базов.

Но ждать и ему самому было трудно. Ведь это было не просто ожидание, а напряженная, неприметная работа на электростанциях, где до поры до времени затаились агенты врага, замаскировавшиеся под обычных советских граждан.

— Ждать! — повторил Базов. — И быть внимательными.

И вот в конце февраля, ранним вьюжным утром Базова разбудил звонок телефона. Сняв трубку, Леонид Петрович не сразу сообразил, кто ему звонит.

— Игорь Николаевич? Это вы? Что случилось?

Базов машинально глянул на часы. Была половина восьмого утра. Он вспомнил, что лег только в три, и, наверное, поэтому так тяжела его голова. Голос Борисова прерывался в трубке, и, чтобы понять его как следует, Базов переспросил:

— Надо срочно увидеться? Серьезные обстоятельства? Вы где? На углу Неглинной и Трубной? Ждите меня. Через двадцать минут я там буду. Машина номер 4—26.

Леонид Петрович тут же позвонил в гараж, вызвал эмку. Потом, быстро одевшись, выпил стакан холодного крепкого чая и вышел на улицу. Прохватывающий ветер гнал колючие хлопья снега. Вокруг желтых фонарей снег казался ослепительно белым, а чуть поодаль от них, на фоне света, — черным. Проезжую часть улицы замело. Базов понял, машина задержится, и пожалел уже, что потревожил шофера. Но тут в конце квартала сквозь снежную пелену проступили два бледных пятна фар, и, вздымая бампером тучи свежего намета, к подъезду подкатила эмка. Шофер распахнул дверцу.

— Прошу, Леонид Петрович.

На углу Трубной площади машина остановилась в точно назначенное время. Борисов попытался разглядеть номер, но, увидев на заднем сиденье Базова, юркнул внутрь.

Резво набирая скорость, эмка направилась к Самотеке.

— В чем дело, Игорь Николаевич? Немцы пронюхали что-нибудь?

— Нет, Леонид Петрович, совершенно другое. Вчера вечером из Берлина прибыл специальный курьер. Он привез Бюхнеру распоряжение от Габта. Вот прочитайте, записано мною по памяти.

Базов взял листок, прочел:

«Правительство новой, национал-социалистской Германии намерено денонсировать торговый договор с Советами… Предстоит ликвидация русского филиала фирмы «Континенталь», и возвращение в Берлин всей колонии. 30 марта, повторяю, 30 марта, провести одновременно намеченные акции. Немедленно приступите к подготовке операции. Генрих фон дер Габт».

— Что же конкретно они намечают, Игорь Николаевич? И откуда в ваших руках этот документ?

— Ночью меня вызвал по телефону на Цветной бульвар Шмидт. Оттуда мы поехали в Континентальхауз. По дороге Шмидт предложил четырнадцатого марта выехать вместе с ним в Харцызск. Там мы должны будем взять с собой Орлова и направиться на Днепрогэс, где свяжемся с их агентом и сделаем необходимую подготовку. Потом мы со Шмидтом отправимся в Баку. Моя поездка должна быть прикрытием для Шмидта. Со мной он надеется иметь «зеленую улицу». Одновременно с нами на ряд электростанций выезжают другие агенты. Фишер берет на себя среднюю полосу России, где обеспечивает подготовку аварий на Ивановской, Горьковской, Ленинградской, Каширской электростанциях и на Могэсе. Бюхнеру поручено выехать в Златоуст, Пермь, Челябинск и дальше но Уралу. Сейчас у них идет лихорадочная подготовка… Что будем делать, Леонид Петрович? Брать их тридцатого марта, хватать за руку на месте преступления очень рискованно. Можем кого-то упустить.

— А какую роль они отводят в этой операции резидентуре полковника Наркевича? — спросил Базов, — Они не предполагают включить ее в свои операции?

— В директиве Габта о ней нет ни слова.

— Как же, Игорь Николаевич, они вас, единственного их связного с резидентурой «НС-13», бросают на подготовку аварий? Ведь консул Кнапп отключил вас от связи с Континентальхаузом. Уж не самовольничают ли они? Вам надо сегодня же добиться встречи с Кнаппом и непременно выяснить это обстоятельство. Непременно!

— Я высказал, Леонид Петрович, такое предположение Шмидту. Он несколько смутился, но объяснил, что это поручение идет от Фишера, и он, видимо, согласовал его с Кнаппом.

— Игорь Николаевич, вам надо выходить из этой операции кристально чистым и готовым к дальнейшей работе в резидентуре Наркевича, — твердо заявил Базов. — И нужно еще подумать о вашем алиби перед немецкой разведкой. Этот вопрос особенно остро встанет после разгрома Континентальхауза.

Около полуночи Борисов позвонил Базову и назначил встречу на Цветном бульваре. В час ночи они сошлись напротив цирка. Здесь к ним подошел Ларцев.

— Все нормально, Леонид Петрович. Можете спокойно беседовать.

Борисов и Базов устроились рядом на скамейке. У ног Борисова расположился белый пудель.

Вчерашней вьюги словно и не было. Небо очистилось. Ярко светила полная луна. Стоял легкий морозец, снег ослепительно сверкал.

— Вы и собачку с собой взяли, Игорь Николаевич? Это зачем? — спросил Базов.

— Фанфан — мой надежный сторож. На прогулке он бегает вокруг меня, и я могу спокойно останавливаться, оглядываться, так что любой «хвост» моментально обрежу.

— Виделись с Кнаппом?

— Расстались в десять часов. Представьте себе, Леонид Петрович, Кнапп настолько возмутился самодеятельностью Фишера и Шмидта, что тут же поехал в Континентальхауз. Мне он категорически запретил выполнять их поручения и даже встречаться с ними. «На вас возложена особая миссия по связи с резидентурой «НС-13», и подвергать вас опасности сейчас мы не можем…».

Я заметил Кнаппу, что тридцатое марта приведет к провалу многих ценных агентов. «Может быть, стоит кого-нибудь отвлечь от этого дела и сохранить для резидентуры «НС-13», — предложил я. Кнапп резко возразил: «Наша операция готовилась долго. Несомненно, ряд агентов провалится и погибнет. Конечно, жаль проверенных и преданных людей. Но это же война, и потери неизбежны». Я спросил у него: «Разве уже война?» — «Нет, пока только прелюдия». Потом Кнапп заговорил о другом: «Вам можно доверить. Сейчас у нас идет борьба с американцами за первенство в Европе. Они стараются нас вытеснить. Приход к власти Рузвельта усилил позиции САСШ. Рузвельт сейчас ведет активную подготовку к восстановлению дипломатических отношений с Советами. Это укрепит положение России в Европе в ущерб Германии. САСШ, конечно, используют это, и нас совершенно оттеснят. Своей операцией мы должны ослабить энергетический потенциал России, порвать с ней торговые отношения и нейтрализовать этим Америку. И потом, ведь новая национал-социалистская Германия должна объединить с другими странами свои усилия в борьбе с большевизмом…» На этом дело еще не закончилось. Кнапп дал мне срочное задание, только предупредил, чтобы я выполнил его без особого риска. Им надо заранее определить ущерб, какой они нанесут нашей военной промышленности своей акцией. И я должен ему добыть секретные данные о военных объектах, обслуживаемых электростанциями, которые будут выведены из строя. Он просил меня представить ему эти материалы к тринадцатому марта с тем, чтобы в этот же день отправить их в Берлин специальным курьером. Я ему сказал, что это очень трудно и придется кое-кого привлечь к этому делу. Тогда он дал мне на расходы пять тысяч рублей. Потом вручил «зарплату» — чек на тысячу фунтов. Вот они, возьмите.

— Валюта, Игорь Николаевич, это неплохо! Что касается сведений, мы, конечно, их «дадим». Пусть тринадцатого курьер уезжает, а ночью мы разгромим всю их агентуру, осевшую в Континентальхаузе. Курьера, конечно, не тронем, пусть спокойно везет «важные материалы» в Берлин. Это и будет вашим алиби. Все!

Борисов поднялся. Послушный Фанфан, видимо, немного застыв, принялся бегать и прыгать вокруг хозяина. Базов, щурясь от искрящегося под фонарями снега, подошел к Ларцеву и распорядился:

— Сейчас же, Виктор Иванович, садитесь в машину и быстро в Перово. Больше оттуда не выезжайте. Ни на секунду не упускайте из виду ни Бюхнера, ни Фишера.

— Наконец-то! — облегченно вздохнул Ларцев. — Когда начнем операцию?

— Скоро, Виктор Иванович!

Ларцев направился к машине, стоявшей на углу Цветного бульвара, а Базов устало побрел обратно в управление. Надо было позвонить на места. Он знал, что с этой минуты день и ночь перестают существовать для него.

Крепко держа папку под мышкой, Базов ровно, сдерживая себя, чтобы не пойти быстрее, двигался по устланному ковровой дорожкой, казалось, бесконечному коридору управления. Минуту назад секретарь Менжинского попросил его прийти к Вячеславу Рудольфовичу с докладом. И теперь по дороге в кабинет председателя ОГПУ Леонид Петрович еще и еще раз мысленно перебирал в памяти все сделанное за эти дни.

Однако путь был короток, всего Базов передумать не успел и потому вошел в кабинет Менжинского с чувством некоторой неудовлетворенности. Вячеслав Рудольфович глянул на него поверх пенсне и жестом пригласил садиться. Пока Базов раскладывал на столе карты Москвы и Европейской части Союза, готовил документы, Менжинский досматривал какую-то бумагу и, поставив свою подпись, закрыл папку, поднялся, подошел к нему, пошутил:

— Вы, Леонид Петрович, не то что доклад — лекцию о своих «подопечных» прочитать хотите.

— Меня удивляет их наглость, Вячеслав Рудольфович. Они действуют так, будто считают нас слепыми и глухими.

— Вас за это благодарить надо.

— Меня? — Базов с искренним удивлением и даже обидой уставился на Менжинского.

Тот весело усмехнулся в усы, снял пенсне и посмотрел на Базова добрым лукавым взглядом. Потом водрузил пенсне на мясистый нос и с прежним добродушием повторил:

— Вас, вас. Эта их наглость объясняется уверенностью в безнаказанности. Значит, враг не заметил, что действует под стеклянным колпаком. Он уверен в себе. Даже ложный испуг, который вы у них вызвали, встревожил их только поначалу. Ведь не пострадал ни единый волос ни на их головах, ни на головах агентов. Есть от чего успокоиться. Сколько времени прошло, а ОГПУ их не трогает. Им и в голову не приходит, что подобная «тишина» свидетельствует о глубоком проникновении в их стан… Доложите, Леонид Петрович, как они себя сейчас ведут, — попросил Менжинский.

— По-моему, они чувствуют себя действительно в безопасности, Вячеслав Рудольфович. Но стараются как можно скорее убрать из Континентальхауза вещественные доказательства.

— Ну что же, мы не дадим им этого сделать, начнем операцию.

Сняв пенсне, Менжинский долго протирал стекла суконкой, потом сказал:

— И все-таки в одной из частей операции есть известная доля риска.

— В чем, Вячеслав Рудольфович?

— Думаю, что консул Кнапп, прикрываясь дипломатическим иммунитетом, попытается спасти хотя бы наиболее, с его точки зрения, ценных людей. Ведь об обыске на подворье, об аресте Бюхнера, Фишера и иже с ними он узнает тотчас… Потому арест офицеров абвера и их агентов в других городах должен произойти одновременно — час в час, минута в минуту. Понимаете?

— Ясно. Все это будет учтено в плане операции.

— Да, Леонид Петрович, — продолжал Менжинский, — гитлеровская партия национал-социалистов начала еще более интенсивно наступать на Коммунистическую партию Германии. Третьего марта арестован вождь немецких коммунистов Тельман. Представляете себе — депутат рейхстага заключен в Моабитскую тюрьму! Нам известно, что Гитлер готовит закон о роспуске Коммунистической партии Германии… При обысках обращайте внимание на связь агентов абвера с фашистами. Надо знать, насколько они проникли в рейхсвер и абвер. Это очень важно для будущего.

Базов встал, считая, что аудиенция закончена.

— Нет, присядьте, товарищ Базов, не торопитесь. Поговорим еще…

Менжинский стал как будто более сосредоточенным, более официальным.

— Операция «Континенталь» далеко выходит за рамки простой ликвидации шпионско-диверсионной группы абвера. Сейчас уже речь идет не только об их враждебной деятельности. Мы ведь не служители царской охранки, которая действовала по принципу: лови, сажай, держи. Мы — вооруженный орган партии, и недаром ЦК присвоил нам звание — Государственное Политическое Управление! От нас требуется не только абсолютная, беспредельная преданность и законопослушность партии. Мы должны твердо себе усвоить, что все наши, даже мелкие, ошибки, неточность информации могут дезориентировать Центральный Комитет. Поэтому в любом вопросе борьбы с врагами мы должны быть далеко впередсмотрящими. Именно так!.. Американский империализм, его разведка охватили почти всю Европу, но от нашего внимания они уходят, ловко ускользают. Не так ли?

Базов нервно заерзал на стуле и согласился:

— Да, пожалуй так!

— А знаете ли вы, — продолжал Менжинский, — что затевает отдел американской разведки, тот же Хаскель? Посмотрите, какая получается картина.

Джон Фостер Даллес в качестве представителя американских монополий играет большую роль в воссоздании германского военного потенциала, финансирует гитлеровскую партию и готовит ее приход к власти. Миллиардер Дюпон, владелец военно-химического концерна, также установил тесную связь с германскими магнатами и содействует усилению военно-промышленного потенциала Германии. Международный банковский дом Моргана инвестирует крупные капиталы в Германию, заключил патентные и другие соглашения с германскими монополиями, финансирует Гитлера. Некоронованный король США Эндрю Меллон — миллиардер и министр финансов при президентах Гардинге, Кулидже и Гувере — вместе с Рокфеллером, Дюпоном, Морганом финансирует и вооружает Германию.

Герберт Гувер, президент США. Спекуляцией и различными аферами нажил огромное состояние и стал миллионером. Не забывайте, он был пайщиком ряда акционерных обществ в царской России и директором Русско-Азиатского банка. В августе 1931 года заявил корреспонденту газеты «Сан-Франциско ньюс»: «Сказать по правде, цель моей жизни состоит в том, чтобы уничтожить Советский Союз». Гувер как президент США поощряет миллиардеров финансировать германских военных промышленников. Выступил с инициативой предоставить Германии мораторий по военным репарациям. В декабре 1932 года правительство Гувера официально признало за Германией право на вооружение. Оно поощряло начавшуюся в 1931 году японскую агрессию против Китая и стремилось толкнуть Японию к нападению на СССР. Гувер собирается посетить Германию, встретиться с Гитлером… Так вот, этот «цвет» Америки подготовил приход Гитлера к власти. И теперь их главная цель — направить его удар на Советский Союз, — заключил Менжинский. — Нам надо удесятерить усилия по организации безопасности нашей оборонной промышленности. Это наша основная задача. Теперь, кажется, все. Ну что ж, товарищ Базов, обкладывайте зверя в его берлоге. Желаю удачи!

Они прибыли на станцию Перово уже в сумерки, когда дачи запирались наглухо. Слышен был лишь лай собак в глубоких, затененных садами дворах.

Операция началась ровно в 20.30. Ларцев тихо открыл наружную дверь подворья, предварительно выведя из строя звуковую сигнализацию. Немецкие овчарки, охранявшие двор, вылезли из будок и настороженно смотрели на неожиданно и бесшумно открывающуюся калитку…

В большом зале собралась вся колония Континентальхауза. Портрет президента Гинденбурга был снят со стены. Стальная дверь сейфа была открыта, на столе в беспорядке разбросаны бумаги. Колония явно готовилась к эвакуации.

В это время в зал вошел Базов, за ним группа оперативных сотрудников.

— Оружие на стол! — приказал Ларцев.

— О мой бог! — воскликнул Бюхнер и, разведя руки в стороны, с кислой улыбкой глядя на бумаги, тихо произнес: — Ну что же, берите их! — Потом посмотрел на портрет Гинденбурга и шепотом добавил: — Новое правительство фюрера нам не простит такого провала…

— Пожалуй, вы правы, Бюхнер, — сказал Базов. — Разведчик, пойманный с документами, теряет свою ценность. И фюреру вы вряд ли будете нужны… Покушение на ГОЭЛРО не состоялось!

ГОД ЗА ГОДОМ. (вместо эпилога).

Год за годом листает история странички календаря.

Ленин умер, но живут его гениальные идеи, его мечты и замыслы, воплощенные в величественных свершениях нашей партии.

Лучи лампочки Ильича, оказалось, обладают свойством вызывать цепную реакцию, которая привела в движение и изменила всю жизнь Советской страны.

С 1947 года СССР по производству электроэнергии занимает первое место в Европе и второе — в мире. Теперь, говоря о нынешней советской энергетике, мы пользуемся астрономическими цифрами — миллиардами, триллионами. Советский Союз ежегодно производит свыше триллиона киловатт-часов электроэнергии!

Далеко вперед ушла наша страна от первых скромных рубежей, от первых планов, которые многим тогда казались нереальными.

Сейчас в течение одного года у нас вводятся в действие новые энергетические мощности, в 7 раз превышающие суммарную мощность электростанций, намеченную планом ГОЭЛРО на 10—15 лет!

Самой мощной по плану ГОЭЛРО была Днепровская ГЭС (200 тысяч киловатт), теперь же один агрегат Красноярской ГЭС имеет в 2,5 раза большую мощность. Если крупнейшей тепловой станцией по плану ГОЭЛРО была Штеровская ГРЭС (100 мвт), то теперь один агрегат на Костромской ГРЭС мощнее ее в 12 раз!

Но хотя цифры наших первых планов давно перекрыты, неизменными остаются ленинские принципы, положенные в основу ГОЭЛРО и прошедшие проверку временем. И сейчас, определяя основные задачи строительства коммунистического общества, партия руководствуется гениальной формулой В. И. Ленина:

«Коммунизм — это есть Советская власть плюс электрификация всей страны».

Память постоянно обращает нас к прошлому, к славной и героической истории нашего государства. О подвиге народа, создавшего и защитившего самый передовой общественный строй, должна знать и помнить наша молодежь — те, кому продолжать эстафету строительства коммунизма, кому осуществлять грандиозные планы Коммунистической партии, партии Ленина.

Примечания.

1.

Английское министерство иностранных дел.

2.

На территории России в первые годы Советской власти действовали филиалы иностранных торговых фирм, многие из которых предоставляли надежную «крышу» для зарубежной агентуры. Одной из таких фирм автор дал название «Континенталь».

3.

Американская администрация помощи.

4.

Международная организация пролетарской солидарности.

5.

В США принята шкала Фаренгейта: 100 градусов — примерно 30 по Цельсию.