По незнакомой Микронезии.

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Предлагаемое читателю издание включает в себя четыре книги известного чехословацкого этнографа, журналиста и писателя Милослава Стингла. Они явились результатом его многочисленных путешествий в Океанию на протяжении 1970-х – начала 80-х годов.

М. Стингл побывал практически на всех архипелагах этого отдаленного от Европы района нашей планеты. В своих книгах он рассказывает о всех трех историко-культурных областях Океании: Меланезии, Полинезии и Микронезии.

В последние полтора десятилетия вышло множество книг о южнотихоокеанских островах, но работы М. Стингла не затерялись в этой международной «Океаниане». Их отличает высокий профессионализм автора и как ученого-этнографа и как литератора, а также его глубокая любовь к островитянам.

В своей последней работе из океанийского цикла – «Очарованные Гавайи» М. Стингл подчеркивает: «Я писал эти книги с увлечением и любовью. Конечно, мой дом там, где я родился, вырос, хочу жить и умереть. Но и там, где я не раз бывал: на островах Океании... там, куда я с такой радостью возвращался и где оставил кусочек своего сердца». В той же работе М. Стингл так определяет цель своих океанийских книг: «Я пытался представить острова и народы... Океании... Мне хотелось, чтобы четыре книги цикла дали как можно более конкретное и полное представление обо всей Океании... Но я – этнограф и в первую очередь искал на островах все, что касалось традиционной культуры их обитателей».

Поскольку М. Стингл мало касается истории колониализма в Океании, современной политической и социально-экономической ситуации на островах, да и со времени первых публикаций его книг прошли годы, остановимся на этом, хотя бы коротко, до того, как читатель начнет свое увлекательное путешествие по Океании, руководимый столь талантливым гидом.

Океания расположена в центральной и западной частях Тихого океана. Большинство островов Океании сгруппировано в архипелаги, вытянутые вдоль берегов Азии и Австралии, а вдали от этих материков – преимущественно с северо-запада на юго-восток.

На огромной акватории Океании встречаются самые разнообразные острова – от крупных гористых до мельчайших низменных коралловых, едва заметных среди водных просторов. Самые крупные острова находятся на западе океана, мелкие и мельчайшие островки рассыпаны на всей поверхности открытого океана.

Попав в сферу колониальных захватов европейских государств еще четыре с половиной столетия тому назад, тихоокеанские острова до второй половины нашего века являли собой своеобразный «заповедник колониализма», в котором позиции колониальных держав казались незыблемыми.

Внешний мир весьма мало интересовался жизнью народов тихоокеанских островов. Еще сравнительно недавно Океания представлялась большинству людей далекой и недоступной. О ней вспоминали редко и лишь для того, чтобы подчеркнуть огромность нашей планеты или безграничность собственной славы. Так, Игорь Северянин утверждал:

Моя блестящая поэзия Сверкнет, как вешняя заря! Париж и даже Полинезия, Вздрожат, мне славу воззаря!

Об Океании почти ничего не знали. С удовольствием прочитав в детстве увлекательные повести Роберта Стивенсона и Джека Лондона о Южных морях, большинство людей на всю жизнь сохраняло в памяти окутанные романтической дымкой далекие и недоступные тихоокеанские острова. В тесноте, суете и шуме больших городов они представлялись «земным раем», населенным беспечными и веселыми людьми, не знающими забот и тревог остального мира. В действительности это совсем не так. История Океании полна драматизма. Это прежде всего история мужественных народов, которые в давние времена заселяли неведомые, безлюдные острова и понесли при этом громадные жертвы, что не могло не сказаться на процессе их дальнейшего развития.

Переселяясь в течение многих веков с Азиатского и Американского материков на тихоокеанские острова, они затрачивали колоссальные силы, попадали в непривычные условия и вынуждены были приспосабливаться к ним. При этом жители островов вследствие географической удаленности оказывались в совершенной изоляции от других цивилизаций и были предоставлены самим себе. Хорошо известно, что культура народов успешно развивается лишь в условиях взаимовлияния, взаимопроникновения, взаимообогащения.

Когда европейцы впервые попали на острова Океании, они увидели людей, находившихся на довольно, низком уровне развития. Островитяне не знали не только огнестрельного оружия, но и луков н стрел, жилища их были примитивны, они не умели обрабатывать металл, а одежда почти отсутствовала.

Но все это объяснялось не «органической неполноценностью» островитян, а объективными условиями их бытия: на большинстве островов не было металлических руд, животный и растительный мир был весьма ограничен, в благоприятных климатических условиях не требовались сложное домостроительство и одежда. В то же время изделия островитян из камня, дерева и раковин отличались высокой степенью художественности. Историки, этнографы и антропологи, изучающие культуру и быт народов Океании, свидетельствуют о высоком уровне земледелия (тщательная обработка земли, применение искусственного орошения и даже удобрений), а также об успехах этих народов в приручении животных и, наконец, об их высоком мореходном искусстве.

Пришельцы полюбили землю своей новой родины, хотя подчас она представляла собой крохотный коралловый островок, лишь на несколько футов поднявшийся над океанскими волнами. Этот высокий патриотизм передавался островитянами из поколения в поколение и помог им выстоять и перенести все невзгоды, в таком изобилии выпавшие на их долю.

Вторжение «западной цивилизации» на тихоокеанские острова привело к вымиранию аборигенов, разграблению тех немногих богатств, которыми они обладали, – сандалового дерева, фосфатов, золота, – к духовной депрессии, забвению исконных средств для поддержания существования. В то же время, встретившись с европейцами и американцами, островитяне поняли, что существует иной мир, где жизнь богата и многообразна. Они захотели по-настоящему узнать о великих достижениях человеческого разума, приобщиться к ним.

Но колонизаторы прочно изолировали островитян от внешнего мира, проводя на этом своего рода опытном поле, отделенном от центров человеческой цивилизации тысячами и тысячами миль морского пространства, колониалистские эксперименты. Каких только форм колониальной зависимости не знали островитяне; «коронная» колония, протекторат, кондоминиум, мандат, опека и. др. Теоретики и практики колониализма создали целую литературу, задачей которой было доказать полезность деятельности капиталистических держав в отношении народов Океании, их «великую цивилизаторскую миссию». Народы же тихоокеанских островов продолжали пребывать вне общеисторического процесса. Океания находилась как бы на «отмели времени». В результате гигантских битв уходили одни властители и приходили другие, получавшие в виде военной добычи эти «райские острова».

Бурные события первой половины XX века, в сущности, не отразились на положении народов тихоокеанских островов. «Какая область мира доставила западным нациям наименьшее беспокойство после второй мировой войны? – задавал риторический вопрос американский автор К. Скиннер в статье, опубликованной в начале 1960-х годов. И сам же отвечал: „Тихоокеанские острова“[1].

Действительно, сколько-нибудь заметных перемен в Океании в период с 1945 по 1960 г. не произошло. Лишь Гавайские острова были включены в состав США в качестве пятидесятого штата законом, принятым 86-м Конгрессом США 18 марта 1959 г. С точки зрения американского правительства, это была величайшая милость по отношению к «туземцам», которых они «подняли» до своего уровня. Можно было бы спорить о том, хорошо это или плохо, если б не одно, на наш взгляд, решающее обстоятельство: на островах ко времени их включения в состав Соединенных Штатов коренных жителей осталось крайне мало. Так, в 1950 г, по американским данным, население островов составляло 499 769 человек, гавайцев насчитывалось 80 090 человек (в подавляющем большинстве метисы), причем уже давно данные о количестве коренных жителей сами американцы считали весьма условными.

Апологеты колониализма всячески стремились доказать, что западные державы продолжали находиться в Океании лишь потому, что не хотели бросать островитян на произвол судьбы, не выполнив до конца своей «великой цивилизаторской миссии». Они утверждали, что действия колониальных держав в Океании направлены на то, чтобы помочь народам южнотихоокеанских островов достичь самоуправления и независимости.

Никаких даже, приблизительных сроков предоставления независимости подвластным территориям не называлось.

Ход развития политических, экономических и культурных процессов в Океании уже в начале 1960-х годов создал реальные условия для возникновения там независимых государств.

1 января 1962 г. возникло первое в Океании независимое государство – Западное Самоа. Это событие было вполне закономерным. Борьба народа Западного Самоа за свободу продолжалась почти беспрерывно на протяжении всех предшествующих лет нашего столетия. Еще в 1921 г. самоанцы обратились с петицией к английскому королю Георгу V, прося предоставить статус самоуправления. Особое развитие эта борьба приобрела после окончания второй мировой войны. В начале 1947 г. самоанцы обратились в ООН с петицией о предоставлении им независимости. На своей первой сессии (март – апрель 1947 г.) Совет по опеке ООН вынес решение послать выездную миссию в Западное Самоа для расследования обстоятельств, изложенных в петиции. Несмотря на очевидное сочувствие к Новой Зеландии, управляющей Западным Самоа, миссия в своем докладе от 12 сентября 1947 г, оценив политическое, экономическое и социальное развитие населения Западного Самоа, отмечала, что политическая организация и социальная структура территории достигли такого развития, что могут послужить основой для создания прогрессивного развивающегося самоуправления. По докладу выездной миссии Совет по опеке принял рекомендации управляющей власти о необходимости ускорения политического развития территории. Но новозеландские власти не спешили заниматься развитием самоуправления в Западном Самоа. Самоанцам потребовалось еще почти полтора десятка лет упорной борьбы, чтобы новозеландский опекун отказался от своих прав.

Заставило ли появление суверенного государства в Океании изменить политику колониальных держав в этом районе земного шара? Нет, если говорить о принципиальной стороне дела.

Но если не происходило существенных изменений, то колониальные державы все-таки должны были, хоть и крайне неохотно и непоследовательно, пойти на политическое маневрирование под воздействием роста освободительного движения в Океании и усиливавшейся критики в ООН.

Действия колониальных держав в этом отношении при всех внешних различиях имели общие принципиальные черты.

Создаваемые на островах представительные органы сохраняли декоративный характер, коренное население по-прежнему было отстранено от управления собственными делами, вся полнота власти продолжала находиться в руках колонизаторов.

Во второй половине 1960-х годов события, происходившие в Океании, свидетельствовали уже о начале серьезных изменений политической ситуации в регионе. Ускорялся процесс деколонизации, росло освободительное движение на островах. И тем не менее колониальные державы еще не ощущали необратимость процесса освобождения океанийских народов и вели политику в принципе старыми методами. Исключение составила Новая Зеландия, проявившая большую оперативность. В 1960-е годы она изменила политический статус двух наиболее крупных из подвластных ей океанийских территорий, предоставив независимость Западному Самоа и самоуправление Островам Кука и накрепко связав их с собой.

К началу 1970-х годов независимость получили еще три океанийские страны – Науру, Фиджи и Тонга. Они занимали общую площадь около 23 тыс. кв. км с населением 750 тыс. человек, в то время как площадь всех островов Океании составляет 0,5 млн. кв. км без Новой Зеландии, Гавайских островов и Ириан Джайи, и населяло их в то время (опять-таки без Новой Зеландии, Гавайских островов и Ириан Джайи) около 4 млн. человек.

Перелом в отношении империалистических держав к Океании произошел к. середине 1970-х годов, когда ход деколонизации принял угрожающие для управляющих держав размеры и им надо было приспосабливать свою политику к новой ситуации, чтобы удержать господство над островным миром.

Колониальные державы начали сложное политическое маневрирование, имевшее целью максимально затянуть процесс предоставления независимости подвластным территориям. Но это оказалось невозможным. Ход освобождения океанийских народов был необратим. К началу 1980-х годов образовалось еще восемь суверенных океанийских стран: Науру, Тонга, Фиджи, Папуа Новая Гвинея, Соломоновы Острова, Тувалу, Кирибати, Вануату.

В независимых океанийских государствах живет более 85% всего населения Океании (без географически входящих в нее Новой Зеландии, Гавайев и провинции Ириан Джайя). Общая площадь освободившихся от колониализма островов составляет 93% территории Океании.

Таким образом, к началу 1980-х годов в Океании процесс ликвидации прямого колониального господства завершается. За годы независимости суверенные государства Океании добились некоторых успехов в развитии экономики и культуры. Но этот процесс идет крайне медленно. Прогрессивное развитие океанийских государств серьезно тормозят как глубокая отсталость социально-экономических отношений, так и неоколониалистская политика империалистических держав, которые упорно не хотят уходить из Океании. Соглашаясь предоставить океанийским территориям формальную независимость, они стараются сохранить контроль над своими бывшими владениями. А США и Франция вообще не предоставили и не собираются предоставлять независимость ни одной из подвластных им океанийских территорий.

Стремясь удержать за собой острова Микронезии, Соединенные Штаты бесцеремонно попирают нормы международного права, игнорируют просьбы прогрессивной общественности планеты.

Соединенные Штаты по стратегическим соображениям давно мечтали завладеть бесчисленной россыпью островов в Тихом океане, объединенных географическим понятием Микронезия. В нее входят архипелаги Марианских, Маршалловых и Каролинских островов.

Именно с марианского острова Тиниан 6 августа 1945 г. поднялся в воздух бомбардировщик Б-29 со страшным атомным грузом для Хиросимы. А в июле 1946 г, за год до официального вступления Соединенных Штатов в управление Микронезией в качестве «опекуна» по соглашению с ООН, они начали интенсивно испытывать там, на атолле Бикини, самое смертоносное оружие в истории человечества.

Устав ООН возлагает на государство-опекуна обязанность «способствовать политическому, экономическому и социальному прогрессу территории под опекой, прогрессу в области образования и развитию по пути к самоуправлению или независимости...» Деятельность же американской администрации в Микронезии была подчинёна фактически одной задаче: максимальному использованию островов в военно-стратегических интересах США.

Американские власти с самого начала своего управления Микронезией в 1947 г. стали вытеснять коренное население с его исконных земель, чтобы использовать их для своих военных нужд. К середине 1970-х годов в руках местных жителей осталось всего лишь 38% земли (на Марианских островах – 12%, на Палау – 24%).

Сельское хозяйство – основа микронезийской экономики – пришло в упадок. На подопечную территорию теперь приходится ввозить рис, мясо и многие другие продукты питания. Даже рыбу!

Соединенные Штаты вопреки своим обязанностям управляющей державы всячески тормозили и политическое развитие Микронезии. Лишь в 1965 г. был образован конгресс Микронезии, который, однако, не обладал законодательными функциями. Спустя четыре года конгресс, выступая от имени всей подопечной территории, начал переговоры с американским правительством о ее будущем статусе.

Однако Вашингтон стал их затягивать, одновременно всеми средствами разжигая сепаратистские настроения на отдельных архипелагах, среди проамерикански настроенных местных деятелей. Соединенные Штаты в нарушение Устава ООН, Соглашения об опеке между США и Советом Безопасности, Декларации о деколонизации взяли курс на расчленение подопечной территории «Тихоокеанские острова», чтобы подчинить ее себе по частям. Сначала американские власти добились подписания в 1975 г. соглашения с Марианскими островами, согласно которому архипелаг под названием «Содружество Северных Марианских островов» должен стать «свободно присоединившимся к США государством», подобно Пуэрто-Рико. По этому соглашению США получили право не только сохранить уже существовавшие военные базы, но и строить новые.

К началу 1980-х годов в Микронезии было создано еще три «государственных» образования: Маршалловы острова, Палау, охватывающее западную часть Каролин, и Федеративные Штаты Микронезии, включающие остальные острова из числа Каролинских. Их статус был определен как «свободная ассоциация» с США. Несмотря на терминологические различия, это означало то же самое: сохранение военного и экономического контроля США над этими частями Микронезии после формального прекращения режима опеки.

Как яростно ни нажимали американские власти на микронезийцев, Вашингтону не удалось полностью достичь своих целей. Так, на островах Палау коренное население решительно выступило против навязываемого ему проекта конституции. Жители настояли на включении в новую конституцию статей, которые гарантировали бы их права на принадлежащую им землю и не допускали ее захвата американцами, устанавливали бы суверенитет Палау над 200-мильной морской экономической зоной, запрещали бы использование архипелага для хранения и испытания ядерного оружия.

На протяжении 1979-1980 гг. на Палау было проведено три референдума по поводу текста конституции, исключающего указанные выше положения. И каждый раз свыше девяти десятых избирателей голосовали за нее. Американские же «опекуны» отказывались признать волеизъявление жителей и требовали голосовать снова. Но результат не менялся: население Палау подтверждало свою позицию. Американские власти отвергали эту многократно одобренную подавляющим большинством конституцию, заявляя, что она «несовместима с проектом договора о «свободной ассоциации», предложенного микронезийцам правительством США на совещании, состоявшемся на Гавайях в январе 1980 г.

Кстати сказать, и на этом совещании представители трех районов Микронезии выражали свое недовольство предложенными условиями. Они настаивали на урегулировании вопросов, связанных с захватом американскими властями земельных площадей, выступали против статей, по сути дела, сводящих на нет возможность самостоятельного осуществления внешних сношений. Точно так же они возражали против статей проекта договора, касающихся сохранения военного присутствия США в Микронезии.

Действия Соединенных Штатов вызвали широкий международный протест. Совет по опеке ООН получил многочисленные петиции, в которых Вашингтон призывали пойти навстречу требованиям населения Палау.

Глубокое разочарование микронезийского народа американской «опекой» было выражено на состоявшейся в Нью-Йорке в мае 1980 г. встрече членов Совета по опеке ООН с представителями четырех микронезийских «государств», созданных под давлением США. Например, президент Федеративных Штатов Микронезии Тосиво Накаяма прямо заявил, что США не выполнили своих опекунских обязанностей. Он указал, что микронезийцы сейчас еще менее способны себя обеспечивать, чем в самом начале опеки, поскольку существовавшая местная экономика была уничтожена американцами и ничего позитивного взамен создано не было.

Идя напролом, Соединенные Штаты добились парафирования в конце 1980 г. отдельных соглашений, предусматривавших «свободную ассоциацию» Маршалловых островов и Палау с Соединенными Штатами.

Следует отметить, что США в договорах с микронезийцами последовательно избегают упоминать об этих своих стратегических правах и интересах, заменяя эти «опасные» слова благозвучным термином «взаимная безопасность». Так, договор о «свободной ассоциации» Федеративных Штатов Микронезии с США называется «Соглашение между правительством Соединенных Штатов и правительством Федеративных Штатов Микронезии о дружбе, сотрудничестве и взаимной безопасности». Понятно, что никого эта пышная терминология обмануть не может, так же как и указание или, вернее, отсутствие указания о сроках соглашений. В упомянутом соглашении, например, говорится, что оно остается в силе «де тех пор, пока не будет прекращено или изменено по взаимному соглашению». Практически это означает, что соглашение будет действовать так долго, как пожелают Соединенные Штаты.

Действия США в Микронезии находятся в вопиющем противоречии с Уставом ООН, ибо, согласно Уставу, любые изменения статуса Микронезии как стратегической подопечной территории относятся исключительно к компетенции Совета Безопасности.

На это обстоятельство было со всей решительностью указано в заявлении ТАСС, опубликованном 13 августа 1983 г.

Действия Соединенных Штатов были еще раз осуждены на заседании Специального комитета ООН по деколонизации на его заседании 10 октября 1983 г.

Но США продолжали упорствовать в своих незаконных действиях. Стремясь закрепить фактическую аннексию подопечной территории, американская администрация предприняла дальнейшие шаги в этом направлении. В частности, на одобрение американского конгресса были представлены соглашения о «свободной ассоциации» Маршалловых островов и Федеративных Штатов Микронезии с США.

В связи с этими действиями американской администрации Постоянное представительство СССР при ООН направило Генеральному секретарю ООН письмо, опубликованное 29 марта 1984 г, в котором вновь анализируется экспансионистская политика США в Микронезии и заявляется: «В этих условиях Организация Объединенных Наций, под руководством которой была создана международная система опеки, должна безотлагательно принять все меры для того, чтобы обеспечить выполнение Соединенными Штатами в полном объеме их обязательств, вытекающих из Устава ООН и соглашения об опеке, не допустить реализации попыток США поставить мир перед свершившимся фактом колониального закабаления Микронезии»[2].

Так же беспощадно выступает французское правительство против широкого освободительного движения на подвластных тихоокеанских территориях. Проводя традиционную для колонизаторов политику «кнута и пряника», Франция стремится уйти от сколько-нибудь серьезных изменений политического статуса Новой Каледонии и Французской Полинезии.

Предоставив девяти странам статус независимости, бывшие колониальные державы, в первую очередь Австралия и Новая Зеландия, не только не сократили масштабов своей деятельности в Океании, а, напротив, развернули ее максимально.

Фигурально выражаясь, началось австрало-новозеландское наступление на Океанию по всем направлениям. Оно заключалось прежде всего в том, что оба государства стали усиленно подчеркивать идентичность своих интересов с интересами океанийских стран, глубокую заинтересованность в развитии южнотихоокеанского регионализма, всеми силами стараясь стать во главе этого движения, ибо пришли к твердому убеждению, что именно регионализм является наиболее эффективным средством сохранения «политической стабильности» на юге Тихого океана.

Оба государства создали широкую сеть дипломатических, консульских, торговых представительств в странах Океании. Связали эти страны многочисленными двусторонними соглашениями политического, военного, экономического, культурного характера. Весьма энергично участвуют в работах Южнотихоокеанского форума, Южнотихоокеанского бюро экономического сотрудничества, Южнотихоокеанской комиссии, Южнотихоокеанской конференции.

Меняют политику в Океании и Соединенные Штаты, которые до недавнего времени концентрировали свое внимание лишь на подвластных им океанийских территориях. В государственном департаменте США создан самостоятельный отдел по делам тихоокеанских островов. Соединенные Штаты открыли посольство в Суве, столице Фиджи; заключили договоры дружбы соответственно с Тувалу и Кирибати. В обоих договорах содержатся пункты: а) о том, что территория этих океанийских государств не может быть использована третьей стороной без предварительных консультаций с США; б) о разрешении американского рыболовства в водах обоих архипелагов.

Значение тихоокеанских островов для империалистических держав все возрастает. Это объясняется как военно-стратегическими, так и экономическими причинами. Острова эти используются для размещения военно-морских и военно-воздушных баз, станций космического наблюдения и оповещения. Там создаются склады оружия, сооружаются испытательные полигоны для отработки ракетно-ядерных систем, учебно-тренировочные поля для морской пехоты и диверсантов.

Острова Океании лежат на скрещении основных трансокеанских морских и воздушных линий, связывающих США и Канаду с Японией, Австралией и Новой Зеландией, торгово-экономические отношения между которыми стремительно расширяются. Уже сейчас они служат своего рода узловыми станциями, через которые проходят и где перераспределяются грузовые и пассажирские потоки, где заправляются горючим корабли и самолёты.

В 1960-80-е годы расширились геологоразведочные работы в Океании: на островах были открыты залежи бокситов, медной руды и других ценных полезных ископаемых, что подняло значение тихоокеанских островов как поставщиков сырья в промышленно развитые страны. Роль Океании в этом отношении еще более возрастет при будущем освоении морского дна и добычи там полезных ископаемых.

Большое значение в хозяйстве Океании имеет рыболовство. Иностранных предпринимателей тихоокеанские острова привлекают и как район, весьма перспективный для развития международного туризма.

Расширяющиеся экономические возможности Океании ведут к росту иностранного капитала в островных странах. Особую активность проявляли японские предприниматели. Японский капитал направлялся главным образом в горнодобывающую и лесную промышленность, рыболовство и «индустрию туризма».

В результате мощного разностороннего воздействия на океанийские страны империалистические державы не только не утратили своего господствующего положения в Океании после потери подавляющего большинства подвластных им территорий, а, напротив, укрепили его.

Теперь можно говорить о коллективной, согласованной политике империалистических сил в южнотихоокеанском регионе, сущность которой – неоколониализм.

То, что империализму удалось сохранить свои позиции в регионе, неудивительно. Установлению неоколониальной системы способствовали те же факторы, которые обеспечивали столь затяжное сохранение колониализма в Океании: политическая, экономическая и культурная отсталость народов островных стран, крохотные размеры территорий и малочисленность населения, разобщенность, внутренние противоречия.

В течение долгого времени островитянам внушалась мысль, что они не смогут выжить в сложнейших условиях современного мира без поддержки колониальных держав. И это довлело и до сих пор довлеет над умами океанийской общественности.

Бывшие колониальные державы сохраняют, более того, расширяют свои позиции в экономике, финансах, внешней торговле независимых государств Океании, финансируют все региональные организации.

То, что империалистическим державам удалось сохранить свое влияние в Океании, неудивительно. Поражает другое. Вся мощь политического, экономического и идеологического воздействия империалистических сил оказалась неспособной подавить свободолюбивые тенденции океанийских народов, их страстное желание сохранить свою национальную самобытность, найти собственный путь развития. Получившие независимость океанийские государства со времени своего вступления в международное сообщество энергично выступают против всех форм колониализма и неоколониализма вообще и, естественно, в Тихом океане.

Таким образом, события последних лет свидетельствуют, с одной стороны, о все усиливающемся стремлении стран Океании к самостоятельности во внутренней и внешней политике, к укреплению межокеанийских связей, а с другой стороны – об упорном противодействии этому империалистических держав.

Над Океанией взошло солнце свободы. Но впереди у народов этого региона трудный путь борьбы с остатками колониализма, с неоколониализмом, с глубокой социально-экономической отсталостью.

К. В. Малаховский.

Доктор исторических наук, профессор.

ОТ СОСТАВИТЕЛЯ.

Настоящая книга составлена из четырех произведений чешского писателя и этнографа Милослава Стингла: «Черные острова», «Последний рай», «По незнакомой Микронезии» и «Очарованные Гавайи». С согласия автора из каждой книги отобраны наиболее интересные материалы научно-художественного характера, представляющие интерес для самого широкого читателя.

К ДАЛЕКИМ АТОЛЛАМ МАРШАЛЛОВЫХ ОСТРОВОВ.

Я снова в Океании. Теперь уже в четвертый раз. Я следую за людьми, коренными жителями островов, плывущих, словно венки в пасхальную ночь, по величайшему океану нашей планеты. Я ступаю по «Земле людей». На бесчисленных островах Южных морей встречаюсь с меланезийцами, полинезийцами и микронезийцами. На этот раз моя цель – незнакомая Микронезия, наименее известная часть Океании, один из самых труднодоступных районов земного шара.

В переводе с греческого Микронезия означает «Малоостровье», «Маленькие острова». Небольшие и позабытые. Ибо, естественно, нельзя две тысячи атоллов и коралловых рифов соединить с континентальным миром авиационными или морскими трассами. Сто пятнадцать тысяч человек, населяющих эти острова, расположенные на краю света, не могут экономически обеспечить ни одной транспортной магистрали. Природные условия обрекли Микронезию на забвение, заставили жить отшельницей в самом укромном уголке «Земли людей».

Кажется, этот мир находится за гранью нашего времени. Он не приглашает в гости и не навязывает никому своего присутствия. Имя ему – Микронезия...

Но я в первую очередь этнограф и поэтому стремлюсь познакомиться с «Землей людей», с Океанией, по которой путешествую уже много лет. И теперь снова, вот уже в четвертый раз, я прощаюсь с прекрасной Полинезией и ищу дверцу, через которую мог бы войти в «дом» этой забытой человеческой общины.

Из Полинезии сюда ведет пока лишь одна дорога. Из Гонолулу, столицы «очарованных Гавайев», на атоллы Маршалловых островов, на востоке Микронезии, регулярно летают самолеты авиакомпании «Микронезией Эйрлайнз». В гонолулском аэропорту я сажусь в самолет, чтобы распрощаться с прекрасной Полинезией.

Прежде чем приземлиться на первом из Маршалловых островов, мне придется преодолеть пространство, которое по крайней мере с географической точки зрения не принадлежит никому.

На необозримом мертвом океанском просторе между Микронезией и Полинезией имеется лишь несколько микроскопических островков. Это, собственно говоря, остатки древних атолловых архипелагов, некогда разрушенных колебаниями земной коры и затопленных океаном. От атоллов остались лишь подводные столовые горы – гийоты.

На одном из таких атоллов, Джонстоне, я окончательно прощаюсь с Полинезией, ибо за ним лишь океан.

Самолет преодолевает десятки, сотни, тысячи тихоокеанских миль. И лишь там, где лайнер пересекает невидимую границу подопечной территории Тихоокеанские острова (почти в четырех тысячах километров к западу от Гавайев), можно разглядеть атоллы первого из архипелагов Микронезии – Маршалловых островов.

Атоллов здесь много. Я держу путь на первый из них. Из окна самолета хорошо виден этот атолл, по форме своей напоминающий яичную скорлупу. Атоллы – это «фирменное блюдо» Тихого океана. Однако целых архипелагов, образованных ими, даже в Океании мало. Маршалловы острова – крупнейший из этих архипелагов.

Что же такое атоллы? Какого они происхождения? Как возникли? Может быть, в результате могущественной вулканической деятельности, которая подняла из глубин острова Океании? Нет, эти удивительные постройки возвел маленький, не больше пшеничного зернышка, коралловый полип. Свое жилище, свой коралловый «домик», он строит из известняка. Однако этот коралловый панцирь море может проломить, и поэтому полипы не живут в одиночку. С внешней стороны коралловые рифы покрыты водорослями, похожими на длинные «ресницы». Это они вырабатывают розовый известняк, который соединяет и скрепляет рифы.

Раз уж мы упомянули о «ресницах», то необходимо сказать еще и об одноклеточной зооксантелле. Она живет прямо под панцирем кораллового полипа. Однако чувствует себя хорошо лишь там, куда проникают солнечные лучи, то есть в мелких и чистых водах океана. Кроме того, ей нужно, чтобы вода была достаточно соленой, а температура не опускалась бы ниже 22 градусов по Цельсию. Таким образом полип и две «реснички» «рука об руку» строят коралловый риф. Подобных строителей – миллионы. Но и возраст рифов тоже превышает миллионы лет.

Подводный мир кораллов – одна из самых прекрасных картин, которые когда-либо мне довелось видеть. Когда я впервые взглянул на него сквозь маску аквалангиста, мне показалось, что я попал в «страну чудес» Л. Кэрролла[3]. Рифы переливаются всеми оттенками цветов, кажется, что ты очутился на цветочных плантациях Голландии. Подводный мир озарен лучами солнца: в одном месте он вспыхивает голубым, в другом – красным, дальше – ярко-желтым пламенем. Палитра коралловых рифов знает и фиолетовый, и оранжевый, и зеленый цвета. Это игра не только цвета, но и формы. Коралл растет, все время меняя очертания, подобно причудливым эскизам В.В.Кандинского[4].

Одно из коралловых образований напоминает по форме человеческий мозг. Поэтому ученые назвали его «мозговой коралл». Другое похоже на ветки деревьев, и его зовут «ветвистым». Третье, напоминающий огромные плантации лишайников, именуют «грибовидным кораллом». И среди этих раскидистых веток и мхов, среди разнообразнейших «картин» фантастических художников ярко сверкают рыбки самых различных форм и цветов. Одна – с желтым, пояском и синей головой. Другая, словно приплывшая из китайских сказок, – золотая. Вот рыбка, похожая на птицу, а эта напоминает дикобраза. И снова желтая, потом фиолетовая и даже такая, цвета которой я не могу назвать. Есть здесь и темная рыба-нетопырь, и рыба-попугайчик, и рыба-бабочка, и часто встречающаяся рыба-лев, которая, однако, больше похожа на подводного павлина, распустившего хвост, чем на льва. Однако каждая колючка этой великолепной рыбы ядовита.

Возле рифов проносятся и агрессивные барракуды, и опасные акулы, и тунцы. Рыбаки приплывают сюда ради них издалека. Однако около рифов целое царство маленьких цветных рыбок. Они переливаются всеми цветами радуги.

В гостеприимных объятиях рифов живут не только рыбы. Одна из «драгоценностей» микронезийских коралловых атоллов – бесчисленные раковины и улитки моллюсков. Они надевают на свои мягкие тельца удивительные панцири, окраску которых может представить лишь самое пылкое воображение. Конечно, всех их увидеть невозможно. Больше всего мне понравилась одна улитка. Ее панцирь напоминал тигровую шкуру. Бросались в глаза и витые раковины тритонов (микронезийцы использовали их в качестве труб).

В коралловых рифах Южных морей обитают моллюски, скрытые под двойным панцирем. Среди них можно встретить вызывающего всеобщий страх гигантского двустворчатого моллюска тридакну, размеры которого часто достигают почти двух метров. Тридакна порой так тщательно скрывается в рифах, что ее не всегда могут обнаружить даже местные рыбаки. Но достаточно одного неосторожного движения, и она захлопнет стальные створки раковины, И тогда – конец, ведь захваченную конечность моллюск уже никогда не отдаст. Тридакны погубили и еще погубят сотни мужчин и женщин Южных морей.

Неприятна встреча с другим обитателем микронезийских коралловых рифов – морским ежом. В мелких прибрежных водах тихоокеанских островов живут также многочисленные крабы. Среди них и самый удивительный, существование которого прочно связано с кораллами, – Hapalacarcinus. Его самка располагается среди веток коралловых деревьев, начинает выедать тело коралла и затем обволакивается углекислым кальцием, который выделяется при росте кораллов. Постепенно жесткий покров скрывает всю самку. В коралловой стенке остается лишь небольшое отверстие, сквозь которое животное получает питательный планктон. В этой «тюрьме» самка производит на свет потомство. Новорожденные тут же покидают свою мать и через отверстие попадают в открытое море. Краб-самец, естественно, ведет иной образ жизни. Не позволяя заточить себя в коралловой коробке вместе с самкой, он бродит по морям в поисках приключений.

Встречал я здесь и очень вкусных лангустов, и голотурий (они водятся в лагунах и прибрежных водах), и морских анемонов.

И среди всего этого яркого царства совсем незаметно для глаз растет час за часом, день за днем, месяц за месяцем, год за годом, столетие за столетием, тысячелетие за тысячелетием многомиллионное сообщество полипов. Растут коралловые барьеры, расположенные вокруг Тихоокеанских островов. Сами же острова, некогда вознесенные над водой вулканическим напором, постепенно опускаются, пока совсем не исчезают в морских глубинах. И над волнами остается лишь пунктир коралловых рифов, часто в форме кольца. Они и образуют то, что мы называем атоллом.

Микронезийские атоллы либо полностью, либо частично закрывают лагуну – свое собственное внутреннее море, которое соединено с океаном проливами – «воротами атолла». Внутри лагуны море спокойно, но с наружной стороны о коралловый риф непрестанно бьет мощный прибой. Он отламывает от рифов огромные куски, мелкую гальку и все это несет в лагуну. Там коралловые обломки оседают. Случается так, что они заполняют лагуну целиком. Такие вновь возникшие острова называют коралловыми. Среди Маршалловых островов подобных образований пять. Остальные – атоллы.

Итак, микроскопический полип построил для двадцати пяти тысяч микронезийцев этот удивительный архипелаг – Маршалловы острова. Я не хотел утомлять читателя длинной историей происхождения полипов, углубляться в тайну возникновения и роста атоллов. Но мне кажется, что это небезынтересно, тем более что над этой удивительной загадкой ломали головы многие поколения ученых до тех пор, пока наконец объяснение этому не дал великий Чарлз Дарвин[5].

Действительно, все это чем-то напоминает детектив. Как же все-таки полипы, которые не живут глубже пятидесяти метров, сумели построить микронезийские атоллы, чьи берега уходят отвесно в воду на глубину нескольких тысяч метров. (В районе Западной Микронезии глубина Тихого океана достигает десяти тысяч метров).

Ч. Дарвин объясняет происхождение атоллов так: на том месте, где сейчас находится атолл, некогда существовал остров – продукт земной, а не океанической деятельности. Этот остров со всех сторон оброс коралловыми рифами, потом по тем или иным причинам стал погружаться в воду. Остров опускался все ниже и ниже, пока полипы не оказались под пятидесятиметровой отметкой. Первоначальные создатели кораллов гибли, но на их, теперь уже мертвых «домах» стали нарастать новые и новые слои известняка.

По мере того как остров опускался, на теле коралловых рифов прибавлялись один за другим этажи. Так посреди океана выросли подводные «Эйфелевы башни» – коралловые колонны высотой в тысячи метров. Но над океанской поверхностью эти кольца едва выступают. Например, атолл Маджуро (на нем я провел довольно много времени) возвышается над поверхностью океана в среднем на два метра, а высшая его точка – на пять с половиной.

Итак, атолл – это коралл, мертвая оболочка полипов. С точки зрения химии – углекислый кальций или известняк. Как правило, атолл покрыт очень тонким слоем плодородной почвы, таким тонким, что кроме кокосовой пальмы здесь могут, расти лишь травы и небольшие кустарники. На крошечных Маршалловых островах почти нет источников пресной воды. Здесь всюду господствует северо-восточный пассат. Причем на северных атоллах Маршалловых островов он значительно сильнее. А это значит – меньшее количество осадков, более скупая растительность и меньшая населенность. На южных же атоллах, например на Маджуро, где пассат более слабый, может прокормиться большее число людей.

Наряду с двадцатью девятью атоллами и пятью большими коралловыми рифами к Маршалловым островам относится еще около тысячи скал и обломков.

Я внимательно смотрел в иллюминатор, боясь упустить что-либо из виду, ведь это мое первое путешествие по наименее известной части Океании. Повсюду виднелись буруны. Но вот под крылом самолета показался первый настоящий микронезийский атолл. На этот раз по форме он напоминал скорее морского змея, чем яичную скорлупу. Его длинное и упругое тело словно извивалось в водах Тихого океана.

Первый атолл! Смотрю на карту. Согласно курсу мы, очевидно, пролетали над атоллом Утирик или Аилук. Затем должен был показаться большой атолл Ликиеп с обширной лагуной. Все они образуют Ратак. Дело в том, что архипелаг Маршалловых островов состоит из двух коралловых цепей. Восточную, точнее северо-восточную, местные жители поэтически называют Ратак – острова Восхода Солнца, западную – Ралик – острова Солнечного Заката.

В эти цепи, по нескольку сот километров длиной каждая, атоллы Маршалловых островов соединила внутренняя сила Земли, ибо кроны микронезийских атоллов лежат на утонувших вулканических островах. Так ученые объясняют возникновение Ралика и Ратака.

У жителей же Маршалловых островов бытует миф, согласно которому атоллы без особого труда создал бог Лова. Стоило ему издать магический, похожий на глухое ворчание звук, как появились атоллы.

Осталось лишь расположить их в соответствующих местах океана. Это поручили человеку, которого тоже создал божественный Лова. Для этого ему не только даровали жизнь, но и вручили большую корзину, в которую сложили все будущие атоллы. Человек взял корзину и начал бросать атоллы в море: один – направо, другой – налево. Так постепенно нарастали Ралик и Ратак, пока наконец обе цепочки – правая и левая – не были закончены. И лишь один-единственный атолл вывалился из корзинки сам – Наморик. Он упал в стороне от цепей и остался лежать на месте падения, до сих пор нарушая симметрию Ралика и Ратака. Когда же у «сеятеля» не, осталось ни одного атолла, он бросил в море саму корзину. Из нее родился последний, самый южный из раликских островов – Кили. За ним, чуть в стороне, плывет в океане непослушный Наморик.

Человек, бросавший в море атоллы, был первым из людей, которым Лова передал свои функции по созданию мира. (Кстати, известна ли вам легенда какого-либо другого народа, где бы «Землю людей» создавали сами люди, а не боги?).

Следующих четырех человек бог Лова послал на все четыре стороны, где они должны были выполнить каждый свое поручение. Задачей восточного человека было наблюдать, чтобы солнце правильно двигалось по небосклону, вовремя вставало и заходило. Южный должен был следить за ветрами и ритмом пассатов. Западного обязали создать для своих атоллов все растения и всех животных. И, наконец, человек, находящийся на полночной стороне, ведал делами смерти.

Когда эти четверо созданных богом людей произвели на свет все растения и всех животных, двоих послали на атолл Аилинглапалап, чтобы там раскрасить кожи и шкуры живых существ, людей и животных, соответствующим узором. Они справились с порученным делом, и с тех аилинглапалапских времен все люди отличаются друг от друга. И никогда уже они не будут в глазах маршалльцев совершенно одинаковыми. Ибо разным рисунком, разной татуировкой были отмечены вожди и простой народ, мужчины » женщины. И разные шкуры, перья, плавники были даны животным, птицам и рыбам. Таким образом, людьми и для людей был создан этот мир Маршалловых островов, мир Ралика и Ратака.

Когда, будучи еще в Праге, за несколько лет до поездки, я планировал свое микронезийское путешествие, мне особенно хотелось увидеть два атолла. Один из них находится в группе Ралик, другой – в группе Ратак. Среди атоллов Восхода Солнца я хотел побывать на Кваджалейне, ибо у него самая обширная лагуна. А в Солнечном Закате меня интересовал Маджуро – атолл, имеющий самую большую площадь суши. Причем Кваджалейн – наиболее густонаселенный атолл Ратака, а Маджуро – самый обитаемый атолл Ралика. Более того, лишь эти два атолла, единственные во всем Аллин Кейн, как маршалльцы называют свой архипелаг (на их языке это значит «Эти атоллы»), имеют регулярное, точнее говоря, почти регулярное авиационное сообщение с внешним миром.

После того как мы миновали Утирик и Ликиеп, пилот взял курс на Кваджалейн. Наш самолет снижался – скоро посадка. В голубом зеркале тропического океана начали вырисовываться очертания приближающегося Кваджалейна. Так вот он каков, этот крупнейший атолл в мире! Вернее, два очень давно соединившихся под водой атолла. Общая площадь рифов и лагуны – более двух тысяч трехсот квадратных километров, а длина окружности – триста пять километров. Однако площадь девяноста одного острова, из которых состоит «кваджалейнский змей», с трех сторон обвивший лагуну, – всего двадцать восемь квадратных километров.

На Кваджалейне меня интересовали два микронезийских рода – тот, чьим тотемом является акула, часто посещающая лагуну их атолла, и тот, чей знак – морские водоросли.

Наконец мы на полосе кваджалейнского аэродрома, едва умещающегося на узком атолле. Я выхожу из самолета и направляюсь к воротам, ведущим в поселок. Да, я был на Кваджалейне, но представителей этих двух родов так и не увидел. Почему? Потому что эта незнакомая Микронезия забыта не всеми. Американцы, запуская свои испытательные ракеты с калифорнийских полигонов, целятся в гигантскую кваджалейнскую лагуну. И на самом атолле якобы находятся военные установки. Поэтому, хотя меня куда больше интересуют копья микронезийцев, чем «поларисы» американских военно-воздушных сил, пройти на Кваджалейн мне не удалось. Далеко не в лучшем настроении я возвращался на борт самолета, чтобы через несколько минут покинуть атолл.

КИТОБОИ НА МАРШАЛЛОВЫХ ОСТРОВАХ.

Первые белые люди, поселившиеся на Маршалловых атоллах, были выходцами из Новой Англии[6] – северо-восточной части Соединенных Штатов.

Из портов Новой Англии в первой половине XIX века в далекие плавания уходили парусные суда с грузом на борту. Но были среди них и такие, которые покидали Нантакет, Бостон, Нью-Бедфорд и другие приморские города, чтобы найти в далеких морях Океании то, что составляло в то время их самое большое богатство, – китов.

В представлениях европейцев ловля китов связана в основном с далеким Севером. Однако китобои отправлялись за своими гигантскими жертвами также и в теплые воды Южных морей. Так, полуграмотные моряки из Нантакета знали об Океании больше, чем университетские профессора того времени.

Я хочу начать свой рассказ о «колонизации» атоллов Маршалловых островов именно отсюда, из Нантакета. Здесь жил капитан Мэйхау Фолгер, который на судне «Топаз» обнаружил последнего из оставшихся в живых участников самого знаменитого в истории бунта на море – матросов с «Баунти», скрывавшихся на острове Питкэрн.

Одним из его самых восторженных слушателей оказался подросток Самюэль Комсток. Отец Сэма был преподавателем математики в той квакерской[7] школе, где мальчик учился.

Младший Комсток, однако, терпеть не мог ходить в школу. В тринадцать лет он убежал из дому. На борту судна он совершил свое первое морское межконтинентальное плавание – из Нью-Йорка в Лондон и обратно. С тех пор Самюэль Комсток остался верен морю до конца. Он искал корабль, который увез бы его из холодного Нантакета на счастливые острова с пальмами и прекрасными женщинами, о которых рассказывал капитан Фолгер, обнаруживший убежище мятежников с «Баунти».

Однако Сэм мечтал не только увидеть острова далеких Южных морей. Он решил навсегда остаться на каком-нибудь из островов Тихого океана, подчинить себе его жителей, присвоить всех местных женщин и стать властелином одного из уголков уже и в те времена «последнего рая» нашей планеты.

Китобойных судов, которые из Нантакета отправлялись в Тихий океан, было немало. Пятнадцатилетний квакер попал на шхуну «Фостер» и отправился завоевывать свое «тихоокеанское царство». Стоило шхуне пристать к первому же полинезийскому острову, как Комсток заявил капитану Шубейлу Шейзу, что хочет покинуть корабль и высадиться на берег. Шейз, естественно, ему отказал.

Нантакетский юнга понял, что между ним и его мечтой о «тихоокеанском царстве» стоят капитан и офицеры шхуны. Тогда он решил устранить это препятствие. Но Комсток был слишком молод и неопытен, чтобы заразить своей мечтой экипаж шхуны и поднять бунт. Поэтому, вместо того чтобы бороться с офицерами, он начал уничтожать китов.

Вскоре молодой квакер превратился в умелого и опытного гарпунера. А ведь гарпунер – один из самых необходимых людей на китобойном судне. Как только «Фостер» спустил паруса в родном порту, интерес к молодому гарпунеру проявили сразу несколько капитанов с китобойных парусников.

Долго Самюэль Комсток искал такое судно, с помощью которого смог бы осуществить свою заветную мечту. Наконец он выбрал китобойный парусник «Глоба», принадлежащий нантакетской торговой компании «Кристофер Митчелл». Владелец доверил парусник Томасу Ворту, двадцатидевятилетнему моряку, который всю свою короткую жизнь прослужил на единственном судне – «Глобе». Капитан Ворт назначил Самюэля Комстока первым гарпунером. Вместе с ним на борт корабля поднялся и его шестнадцатилетний брат Джордж. Остальные матросы этого знаменитого экипажа, который вскоре сыграл немаловажную роль в истории Микронезии, были еще моложе. Например, португальцу Йозефу Прасе еще не исполнилось и четырнадцати. И вот эти мальчики по воле своего столь же несовершеннолетнего друга Самюэля Комстока станут первыми белыми людьми, которые решили жить на атоллах Маршалловых островов.

В декабре 1822 года «Глоба» покинула Нантакет, обогнула мыс Горн и начала уничтожать китов в северных областях Тихого океана. Когда на борту парусника оказалось уже более пятисот бочонков китового жира, капитан Ворт решил, что экипаж заслуживает короткого отдыха, А поскольку было необходимо пополнить запасы продовольствия и воды, то капитан направил свой парусник к берегам Гавайских островов. Он хотел бросить якорь в Гонолулу – столице Гавайских островов.

Гонолулу первой половины прошлого века был истинным раем для китобоев. Прямо в порту моряков встречали прекрасные девушки со всех уголков Полинезии. Среди них были не только обитательницы Гавайев, но и таитянки и уроженки островов Самоа. Жизнь здесь на первый взгляд казалась прекрасной и беззаботной. И неудивительно, что стоило «Глобе» бросить якорь, как матросы один за другим стали исчезать с корабля. Вскоре экипаж нантакетского китобойного парусника недосчитался уже шестерых человек. Их дальнейшая судьба неизвестна. Скорее всего они доживали свой век в какой-нибудь захудалой гавайской деревеньке с одной из любвеобильных полинезийских женщин. Так любовные приключения помешали им принять участие в событиях, связанных с первой «колонизацией» Маршалловых островов.

Капитан Ворт понял, что дезертиры исчезли навсегда. Ему пришлось подумать об их замене. Но где же искать в гонолулском порту американских моряков, как не в кабаках или публичных домах! Тем, кто пропил или отдал своим подружкам последний цент, не оставалось ничего иного, как согласиться на предложение Ворта.

На Гавайях капитан «Глобы» завербовал семь матросов. О некоторых из них следует упомянуть, ибо вскоре они сыграют видную роль в драме, разыгравшейся на борту парусника. Это замкнутый англичанин Джон Оливер, два американца – Сайлэс Пейн из Нью-Йорка (закоренелый недруг всех офицеров), Джон Томас из Коннектикута – и американский негр Вильям Хампри, которого Ворт нашел в трущобах Гонолулу. Он был единственным негром на борту парусника.

С этими четырьмя матросами и еще тремя новыми членами экипажа «Глоба» за два дня до наступления нового, 1823 года покинула гонолулский порт. В январе начались неприятности. «Глоба» тогда находилась в области Центральных Полинезийских Спорад. Где-то совсем рядом были острова, которые ждали своего властелина Самюэля Комстока. Молодой гарпунер уже не мог думать ни о чем, кроме мятежа. Он хотел завладеть парусником и высадиться на каком-нибудь острове или атолле. И тут ему неожиданно помог один из «гонолулских» матросов – Джон Томас. В то время, когда парусник проходил мимо острова Фаннинг, одним январским утром Томас решительно отказался заступить на вахту, потому что, видите ли, не успел еще закончить свой завтрак. Этот дерзкий поступок возмутил Ворта, и он собственноручно избил строптивого матроса девятихвостой плетью. Первые капли крови, брызнувшие из ран Джона Томаса, положили начало кровопролитию, устроенному Комстоком. Раз остров Фаннинг совсем близко, значит, пришел его час, решил квакер. Сообщниками Комстока в подготовке мятежа стали Пейн и Оливер. Молодой гарпунер, да и другие матросы были по горло сыты капитаном Вортом.

Мятеж вспыхнул ночью. Комсток, Пейн и негр Хампри неслышно пробрались в капитанскую каюту, где спокойно спал в гамаке Ворт. У гарпунера Комстока был верный глаз. Он метко, разил мчащегося в воде кита, рассчитанным ударом топора сразил и капитана. Покончив с ним, мятежники ворвались в каюту первого помощника Битла. «Тихий англичанин» Оливер несколько раз ударил ножом спящего Битла. Комсток же, проявлявший патологическую жестокость, обрушил на Битла и свой топор.

В каюте капитана восставшие нашли несколько мушкетов. Из них были сделаны выстрелы по оставшимся в живых офицерам Фишеру и Лумберту.

После этой расправы Комсток приказал вынести тела на палубу и там прикончил тех, кто еще обнаруживал признаки жизни. Он перерезал ножом горло умирающему Битлу, который пришел в себя на свежем воздухе, связал его и бросил в море. Второго офицера – Лумберта – Комсток раненого бросил в море. Но тот очнулся в воде и проплыл еще несколько сот метров за шхуной, пока не исчез в волнах, И так же бесследно пропала на просторах Северной Океании шхуна «Глоба».

Теперь у бывших китобоев был новый капитан – Самюэль Комсток. Он прежде всего провозгласил свои собственные законы, согласно которым, например, член экипажа, не доложивший о том, что увидел корабль, должен быть заживо сварен в котле с кипящим китовым жиром. Вскоре нашлась и первая жертва. Кто же, кроме негра, мог им оказаться? Тем более что с самого начала плавания остальные члены экипажа ненавидели его за «подозрительный» цвет кожи.

Брат Сэма – Джордж заметил, что Хампри заряжает свой револьвер. Этого оказалось достаточным, чтобы заподозрить беднягу в попытке начать мятеж. Был созван «суд» бунтовщиков, и без каких бы то ни было доказательств вины негра из Пенсильвании приговорили к смертной казни. Естественно, что никакой апелляции на «приговор суда» подать было невозможно. Комсток сразу после вынесения «приговора» накинул несчастному Хампри петлю на шею, и негра повесили на самой высокой рее «Глобы».

Спустя несколько дней «Глоба» вошла в воды Маршалловых островов. После длительного курсирования вдоль восточной цепи мятежный капитан бросил якорь у берега атолла Мили.

Микронезийцы, которые до этого никогда не видели белых людей, встретили бывших китобоев очень дружелюбно. Они принесли им плоды хлебного дерева, кокосовые орехи, лучших рыб и (это было особенно важно для Комстока, мечты которого становились реальностью) отдали своих девушек.

Комсток, уже не сомневался в том, что это именно тот остров, на котором он станет властелином. Здесь он построит роскошный дом, заведет собственный гарем, возведет город. С микронезийцами самозваный китобойный супермен, естественно, своими планами не делился. Он ступил на берег и на песке лагуны нарисовал очертания будущего города.

Когда я собирал материалы об этих первых «колонистах» Маршалловых островов, меня больше всего поразило, что Комсток, настоящий дьявол во плоти, не забыл в плане своего города предусмотреть место для церкви!

Итак, Комсток оказался на острове, о котором столько мечтал. Здесь было вдоволь пищи, много прекрасных женщин, о которых в пуританской Новой Англии считалось даже грехом подумать. Молодой гарпунер отбросил все сомнения. Он приказал перенести на берег со шхуны все, что возможно, и начать строительство города Комстока. Так на атолле должна была родиться первая колония Маршалловых островов.

Однако поспешное решение Комстока вызвало подозрение у других зачинщиков недавнего бунта. Сайлас Пейн и Джон Оливер решили, что способный на все Комсток, после того как запасы будут перенесены на атолл, хладнокровно перебьет оставшийся в живых экипаж, чтобы самому править атоллом и, главное, владеть всеми девушками. Тогда они решили опередить своего вождя и предать его раньше, чем это успеет сделать он сам.

Рано утром Пейн и Оливер вместе с двумя другими матросами напали из засады на ничего не подозревавшего Комстока и убили его несколькими выстрелами в упор. Но даже мертвого Комстока они боялись. Чтобы он не смог мстить им, убийцы отрезали своему бывшему вожаку голову.

Теперь первых белых «колонистов» на Маршалловых островах возглавил Сайлэс Пейн, а его помощником стал англичанин Оливер. Они решили, что им удастся осуществить замысел Комстока и господствовать над этим атоллом. Пейн и Оливер также думали, что, передвигаясь на своей шхуне от острова к острову, они сумеют обратить в рабство жителей остальных микронезийских островов.

Сайлэс Пейн, новый глава бывших китобоев, оказался более прозорливым, чем неврастеник Комсток. Он понимал, что без парусника экипаж «Глобы» недолго будет хозяином положения на «своем» атолле и вообще на Маршалловых островах. Часть команды он отправил на судно, чтобы они охраняли его от возможного нападения островитян.

Командиром этого отряда Пейн назначил Гилберта Смита, второго гарпунера «Глобы». Вместе с ним вахту на шхуне должны были нести Джордж, шестнадцатилетний брат убитого Самюэля Комстока, корабельный кок Гансон и еще трое матросов. Эти шестеро из команды, которая взбунтовалась против своего капитана, а затем против зачинщика бунта, договорились, что поднимут третий мятеж. В результате шхуна оказалась в их руках. Они решили, что, стоит ночью поднять паруса, и никакой Пейн никогда не сумеет их догнать. Это было невероятное плавание. Причем Смит умел лишь бить китов, Гансон – жарить котлеты, а младший брат Комстока вообще впервые вышел в море. Никто из них управлять шхуной не умел. Их навигационные познания были равны нулю. Как же могли они вести парусник по бесконечным просторам Тихого океана? Однако со своей задачей моряки с «Глобы» справились. Это плавание сначала в водах Микронезии, а затем Полинезии через весь Тихий океан до чилийского порта Вальпараисо – одна из самых невероятных морских экспедиций, какие знает история Великого океана.

Мятежники, оставшиеся на атолле, никакой подготовки к побегу не заметили. Как-то раз ночью, при свете луны, один из них, Роланд Джонс, шел к себе с микронезийской девушкой. Вдруг он обнаружил, что шхуны нет на том месте, где она стояла еще вечером. Он тут же забыл о девушке и поднял на ноги Пейна, Оливера и остальных своих товарищей. Однако было уже поздно, догнать «Глобу» так и не удалось.

Судьба новых хозяев китобойного парусника, взявшего курс на Южную Америку, весьма любопытна. Но меня больше интересовали лишь те мятежники, которые остались в Микронезии. Поэтому мы вернемся на атолл Мили, где оказались без шхуны бывшие моряки, возглавляемые Пейном и Оливером.

Конечно, они попытались как-то объяснить островитянам исчезновение судна. Хотя обитатели атолла Мили и были людьми простодушными, но не настолько примитивными, чтобы не понять, что белые люди, которые пришли сюда как завоеватели, фактически оказались у них в плену.

Китобои же «Глобы» вели себя совсем не так, как люди, чья судьба всецело зависела от доброй воли хозяев. Скорее наоборот. Они продолжали подготовку к строительству города и большое внимание уделяли микронезийским женщинам. Но на этот раз они выбирали себе уже не подружек на одну ночь, а настоящих жен. Причем матросов совсем не интересовало, согласна ли эта девушка выйти замуж. В первую очередь жен выбрали те, кто имел «преимущественное право», – Пейн и Оливер.

Однако «жена» вождя мятежников Пейна наслаждалась супружеским счастьем лишь одну-единственную ночь. Наутро она убежала из палатки Пейна к себе в деревню. Недолго думая, «отвергнутый» супруг собрал карательную экспедицию и во главе отряда ворвался в деревню, откуда была родом его «жена». По обычаям китобоев и на страх другим островитянам Пейн жестоко наказал девушку: раздел донага и избил до крови девятихвостой плеткой, а потом заковал в кандалы. Так состоялось знакомство островитян с первыми белыми людьми и их цивилизацией.

Жестокость Пейна привела к еще более диким поступкам его товарищей. На следующий же день, когда китобои обнаружили пропажу какого-то металлического инструмента, они вновь отправили в деревню карательную экспедицию. На этот раз из четырех человек. Однако Пейн уже не доверял и своим товарищам, поэтому он выдал матросам холостые патроны. Эта предусмотрительность, возможно, спасла Пейна от нового бунта. Возмущенные островитяне, увидев незваных гостей, вновь вернувшихся в их деревню, стали швырять в них острые коралловые обломки. Первый же осколок попал в американца, и тот замертво свалился на землю. Микронезийцы не верили своим глазам: белые люди, оказывается, тоже смертны! И даже ружья не могут защитить их от удара камня. Островитяне поняли, что с карателями можно бороться. Это был конец мятежникам Пейна.

Маршалльцы – дети моря, и они хорошо знали, что с атолла можно бежать в открытый океан. Поэтому они предусмотрительно захватили и уничтожили лодки и спасательные шлюпы китобоев, которые Комсток успел переправить с «Глобы» на берег атолла. Вслед за этим настала очередь матросов. И вот те белые, которые еще вчера избивали микронезийских женщин и даже надевали на них кандалы, сейчас молили островитян о пощаде, обещали отдать все, что у них есть, клялись служить им верой и правдой. Но обитатели микронезийского атолла дубинами со вбитыми в них акульими зубами убивали одного белого за другим и перебили семерых из девяти членов экипажа «Глобы», оставшихся на Мили. Все это произошло за несколько минут. Двое, однако, сумели избежать кровавой расправы. Один из них, восемнадцатилетний матрос Уильям Лей, фактически не принимал участия в бунте на «Глобе». Но ему не оставалось ничего другого, как находиться на шхуне и выполнять приказы новых командиров – сначала Комстока, затем Пейна.

Лей – единственный белый, кому удалось по-настоящему подружиться с островитянами. В течение тех немногих дней, которые китобои провели на атолле, он близко познакомился с бездетной пожилой супружеской парой. Они так привязались к юноше, что, когда началось избиение, микронезиец Люджуан закрыл его своим телом и спас от ударов дубинок.

Остался в живых и восемнадцатилетний Кирус Хассей. Его спасли золотые кудри, никогда не виданные ранее в Микронезии. Они очаровали островитянина Лагома, который спрятал понравившегося ему блондина на отдаленном острове. Лей же остался на атолле Мили в семье своего спасителя. Оба они – Кирус Хассей и Уильям Лей – долго прожили на Маршалловых островах и стали первыми белыми жителями этих микронезийских атоллов.

Однако страсти не утихали. Жизнь первых белых поселенцев на атолле долго еще оставалась в опасности. Так, однажды среди жителей островов распространилась неизвестная дотоле болезнь, вызывающая слепоту. Возмущенные островитяне были уверены, что причиной страшной болезни были златокудрые чужеземцы. Чтобы справиться со страшным недугом, они решили избавиться от обоих китобоев. От верной смерти юношей спас все тот же Лагом – хозяин Кируса Хассея. Он объяснил совету вождей, что причины болезни совсем иные: просто боги наказывают островитян за то, что они убили невинных (?) китобоев. И если маршалльцы оставят в живых двух последних, боги простят их, и люди перестанут болеть. Объяснение Лагома показалось вождям убедительным – Хассею и Лею даровали жизнь. Кстати, вскоре болезнь действительно пошла на убыль.

Через несколько месяцев островитянам стал угрожать голод. На островах часто наступали такие периоды, когда ни хлебное дерево, ни панданус не давали плодов. Тогда, кроме рыбы, островитяне питались лишь кокосовыми орехами. Но их было недостаточно, чтобы накормить более чем тысячное население атолла Мили. И вот именно в этот момент Лей совершил, с точки зрения островитян, ужасный проступок. Он украл кокосовый орех с могилы[8]. Местные жители страшно возмутились. Но, поразмыслив, решили, что смертельно изголодавшийся, незнакомый с местными обычаями юноша обокрал покойника, не ведая, что творит грех. И ему сохранили жизнь.

Более двух лет прожили Хассей и Лей на атолле Маршалловых островов. Но однажды в водах Мили бросила якорь другая американская шхуна, «Дельфин», капитан которой Персиваль, известный под прозвищем Бешеный Джек, должен был по поручению американского правительства привезти на родину оставшихся в живых мятежников с «Глобы». Там им предстояло понести заслуженное наказание.

Хассей и Лей вернулись в родную Новую Англию вместе с Бешеным Джеком спустя четыре года и четыре месяца после того, как ее покинули, и написали книгу о своих невероятных приключениях. Эта книга необычна. Из нее следует, что совсем не белые поработили «цветных». Оказывается, авторы книги – герои этой приключенческой повести – оказались на Маршалловых островах рабами микронезийских аборигенов...

ЧЕЛОВЕК С БИКИНИ.

Дом, в котором я живу на атолле Маджуро, расположен в самом центре Дуда. Это улица Горького, Вацлавская площадь, Бродвей или Трафальгар-сквер Маршалловых островов. В этом же здании заседает «парламент» маршалльцев. Здесь собираются представители всех атоллов Ралика и Ратака. Всех атоллов – это значит и атолла Эниветок и еще одного (его знают очень многие) – Бикини.

В здании «парламента» на Маджуро среди делегатов отдельных атоллов я встретил человека с Бикини. Этот атолл интересовал меня больше, чем любой другой остров в современной Микронезии. Неожиданное знакомство напомнило мне об истории Бикини и его обитателей.

Бикини стал известен отнюдь не с незапамятных времен. Человеческую совесть он взбудоражил в 1946 году, когда американцы избрали Бикини местом проведения серии испытательных атомных взрывов. Произошло это уже после Хиросимы и Нагасаки, после того, как атом продемонстрировал свою всеуничтожающую силу. Американцы решили провести новые ядерные испытания. Подобный «научный» эксперимент после «опыта» Хиросимы, естественно, привлек пристальное внимание не только ученых, военных и политиков, он оказался в центре внимания всего человечества. Все это было подобно желанию выпустить из бутылки ужасного джинна. Весь мир с ужасом и тревогой склонял странное слово – Бикини.

Что такое Бикини? Это атолл. А что такое атолл? Мало кто мог ответить на этот вопрос. Что-то вроде острова. Где он расположен? В Микронезии. А где находится Микронезия? И снова почти никто ничего об этом не знал. Где-то очень далеко, в Южных морях. Но речь ведь шла не о географической точке, а о самой жизни.

Весь мир только и говорил о Бикини. Его узнали все. Вопросов множество. Однако никого почему-то не интересовала судьба аборигенов, которые на нем живут. Может быть, там обитают только львы? Нет, кажется, львы в Микронезии не водятся. А ведь атомная бомба – это «гениальное» изобретение, предназначенное для уничтожения людей, – которую предстояло испытать на Бикини, прежде всего должна была разрушить родину группы островитян, превратив их в вечных скитальцев. Но мир об этом узнал не скоро.

За подготовкой к заранее объявленному испытательному взрыву с огромным беспокойством следило множество людей. Задуманный научный эксперимент стал постепенно превращаться в гигантский спектакль, где амфитеатром был весь земной шар, а зрителями – почти три миллиарда человек. Что же касается действующих лиц, то непосредственных участников оказалось около сорока тысяч человек. Никогда еще в истории не проводился и, вероятно, не будет проводиться подобный опыт, которым занималось бы столько исследователей.

Он получил кодовое название «Кроссроудз» – «Перекрестки». Действительно, одержимое атомом человечество стояло на роковом перекрестке. По какой же дороге оно двинется после взрыва на Бикини?

Итак, место для эксперимента было выбрано – небольшой микронезийский атолл (всего около пяти квадратных километров суши), состоящий из двадцати семи островков, с единственным проходом в лагуну с юго-восточной стороны. Главный остров – сам Бикини – расположен в северо-восточной части атолла. В трехстах километрах к западу в океане «плывет» его ближайший сосед – атолл Эниветок, позднее тоже переживший атомный взрыв. К востоку лежит атолл Кваджалейн, тот самый, на котором несколько недель назад так категорически отказались меня принять.

Лагуна атолла Бикини постепенно знакомилась с теми, кто выступит в качестве подопытных кроликов «Перекрестков». Главное – определить силу атомного взрыва. Для этого здесь сосредоточили военную технику – главным образом военные корабли, так как объект находился в океане. Притом не какое-нибудь старье: в обширной лагуне, по своей площади превышающей территорию островков в сто раз, собралась столь многочисленная и грозная флотилия, что она вполне могла бы представлять военно-морские силы государства средней величины.

Многие из девяноста двух кораблей, которые вскоре должны были расплавиться в атомном огне, известны из истории морских сражений. Это «Саратога» – третий по величине американский авианосец, отмеченный многими шрамами в десятках боев! Смертельную рану нанесут ему свои же моряки. Рядом с «Саратогой» бросила якорь «Невада», военный корабль, который доблестно сражался во время второй мировой войны в этих местах, затем принимал участие в высадке союзников в Нормандии. Здесь же находились и «Нью-Йорк», построенный в 1912 году, и крейсеры «Солт Лейк Сити», «Арканзас», «Пенсильвания», «Пенсакола». Тут были и подводные лодки, и миноносцы, суда транспортные и десантные. И все они ждали смерти. Не только они. В лагуне микронезийского атолла вместе с американскими кораблями будут уничтожены суда, еще недавно принадлежавшие другим державам. Это знаменитый немецкий крейсер «Принц Евгений» и даже японский «Нагато», напоминающий скорее плавающую пагоду, чем боевой корабль.

Осужденный на смерть военно-морской флот буквально нашпигован боевой техникой: танки, орудия, самолеты. Военная техника погибнет – это ясно. А как такую страшную катастрофу перенесет современный Ноев ковчег? Чтобы ответить на этот вопрос, на одно из судов погрузили коров, свиней, даже львов и еще каких-то хищников, чтобы те на своей шкуре испытали последствия атомного излучения.

Подготовка к эксперименту «Перекрестки», шла полным ходом. Ученые привели в действие счетчики Гейгера; командование американскими военно-морскими силами, отвечавшее за эксперимент, заполнило лагуну обреченными кораблями, а командование военно-воздушными силами подготовило бомбардировщики Б-29, которые должны были доставить бомбу. На наблюдательных судах находились бесчисленные зрители: генералы, адмиралы, политики и, конечно (ведь об этом адском спектакле должен узнать весь мир), журналисты, фоторепортеры, кино– и телеоператоры, а также, как это ни странно, гости со всех концов планеты.

В западногерманском журнале «Квик» я прочитал интервью одного из участников этой драмы, нынешнего вождя бикинцев Лора. Он вспоминает, как в их деревню пришли американские морские офицеры: «Они распорядились, чтобы мы собрали всех и переписали имущество каждого. Через, неделю явился адмирал с огромным количеством звездочек на плечах, поднял перед собравшимися руку и торжественно произнес, что в интересах человечества и всеобщего мира мы должны покинуть наш остров». Оказывается это «в интересах человечества» проводилось испытание самого страшного в истории оружия. «В интересах человечества и всеобщего мира» жителей Бикини изгнали с их родного атолла.

Теперь, когда они наконец покинули атолл, решено было испепелить его атомным огнем. Первый взрыв был назначен на 1 июля 1946 года. И так как он был первым, то в соответствии с начальной буквой английского алфавита «Эй» получил кодовое название «Эйбл-дэй». С атолла Кваджалейн поднялся бомбардировщик Б-29, ласково именуемый экипажем «Мечта Давида». Пилотируемый капитаном Пью, бомбардировщик вначале несколько раз пролетел над лагуной Бикини и затем по приказу с командного пункта сбросил свое «волшебное яйцо», которое стало медленно опускаться на микронезийский атолл. Через несколько секунд после этого Бикини вошел в историю...

Двадцать пять дней спустя над атоллом развернулось следующее действие этого страшного спектакля, обозначенное буквой «Би» – второй в английском алфавите. Соответственно и второй взрыв на Бикини получил кодовое название «Бейкер-дэй». Операция «Бейкер-дэй» во всем походила на «Эйбл-дэй»: снова над микронезийским атоллом пролетел бомбардировщик капитана Пью и сбросил свой смертоносный груз. Только на этот раз – впервые в истории – атомный взрыв разразился над поверхностью океана. И над родиной бикинцев на громадную высоту взвился фантастический смертоносный ядерный гриб. Столб воды поднялся до облаков и не опускался в течение почти двадцати минут. В кипящем эпицентре переворачивались, вставали на дыбы, взлетали крейсеры, торпедоносцы, авианосцы. До взрыва в лагуне находилось девяносто два корабля. Пятьдесят из них были уничтожены. А некоторые, как, например, крейсер «Арканзас», исчезли бесследно.

Вслед за «Бейкер-дэй» должен был последовать взрыв «Си» (кодовое название «Чарли»). Но уже два первых взрыва подтвердили то, что было известно после Хиросимы: разрушительная мощь атомной бомбы огромна, и от радиоактивной смерти нет никакой надежной защиты. Поэтому президент Трумэн распорядился исключить из программы третье испытание. Но ученые решили произвести на несчастном Бикини еще один эксперимент, не имеющий никакого отношения к ядерной физике. Дело в том, что американцы вспомнили о Чарлзе Дарвине. Естественно, что у великого естествоиспытателя не было особых причин интересоваться этим атоллом. Однако именно островок Бикини оказался в центре внимания научного спора, который велся более полутора веков среди ученых мира. На Бикини решили проверить, верна ли теория английского ученого о возникновении атоллов.

Ч. Дарвин когда-то писал своему другу Агассизу[9], известному исследователю, что было бы прекрасно, если бы какой-нибудь миллионер пожертвовал деньги на бурение одного из тихоокеанских атоллов, которое дало бы окончательный ответ на вопрос о том, верны ли его догадки относительно возникновения и роста атоллов.

И вот почти через полтора века американские геологи и океанографы решили воспользоваться этим подопытным кроликом – атоллом Бикини – для проведения своего эксперимента.

При первом бурении они достигли глубины около восьмисот тридцати метров, но так и не прошли толщи кораллового известняка. Второй опыт американские исследователи провели на Эниветоке, соседнем атолле, тоже подвергшемся атомной бомбардировке. Там, на глубине почти полутора километров, они добрались наконец до основания застывшей лавы и установили, что на этом фундаменте возвышался известняковый небоскреб высотой в тысячу четыреста тридцать метров, построенный микроскопическими кораллами. Так было получено окончательное подтверждение теории Ч. Дарвина. Стало известно, что атолл Бикини рос в океане долгих шестьдесят миллионов лет. А для уничтожения его потребовалась всего одна секунда.

ДОЛГИЙ ПУТЬ НА АТОЛЛ КИЛИ.

Взрывом «Бейкер-дэй» закончилась операция «Перекрестки». Воды Бикини стали покидать наблюдательные корабли, вернулись домой дипломаты, политики и военные. Остались лишь ученые. Они сделали анализы всем сорока тысячам участников эксперимента, чтобы определить влияние радиации на тех, кто устроил этот спектакль. Так как в моче летчиков, моряков и даже политиков никаких признаков лучевой болезни не было обнаружено, ученые сообщили, что операция прошла успешно. Лишь о жителях Бикини никто не вспомнил, не брал у них никаких анализов. Да они и не присутствовали на этом «атомном» спектакле – так решил высокопоставленный морской офицер, который прогнал островитян с их родного атолла, где состоялся эксперимент «в интересах человечества и всеобщего мира». Местные жители ничего не могли возразить против таких высокопарных слов. Они не стали противиться и были вынуждены отправиться в далекий путь, который, собственно, не закончился до сих пор.

Дело в том, что жители Бикини кочуют по Маршалловым островам уже полтора столетия. Для тех, кто покинул атолл перед атомным шоу, Бикини не был родным домом в настоящем смысле этого слова. Их предки переселились сюда, в северную часть архипелага, с атолла Вотье, который расположен примерно в пятистах километрах к юго-востоку.

В былые времена Вотье довольно часто подвергался набегам обитателей более сильных соседних атоллов, и в конце концов значительная часть его жителей, покинула свой остров в поисках нового местожительства.

Так они нашли далеко на севере атолл, на котором проживало всего несколько семей. Пришельцы с Вотье, в свою очередь, изгнали местных жителей и обосновались на этом далеком, изолированном атолле, ведь Бикини расположен на периферии Маршалловых островов и считался бедным атоллом. Весной, когда наступала засуха, обитатели его страдали от недостатка воды. Зато обширная его лагуна всегда была богата рыбой, ракообразными, моллюсками. На островах много кокосовых пальм, так что новые жители Бикини не имели основания жаловаться на голод, хотя остальные обитатели Маршалловых островов относились к ним, изгнанникам с Вотье, как к людям второго сорта, как к нищим бродягам. Ведь само название Бикини – прозвище, которое микронезийцы дали обитателям атолла. Говорят, оно очень сочное и на «простонародном» местном наречии означает нечто близкое русскому выражению «вонючка». И вот теперь, после атомного взрыва, «вонючки» должны вернуться к своим микронезийским собратьям. Но куда именно? Командование американского военно-морского флота, осуществлявшее управление Микронезией, предложило им на выбор два атолла – Лаэ и Уджаэ. Но оба были густо населены, и жители категорически отказались пустить к себе изгнанников. Ведь на этих небольших атоллах, расположенных западнее Кваджалейна, земли так мало, что островитяне сами часто голодали.

Бикинцы были в отчаянии. Свою землю они вынуждены покинуть, а идти им некуда. И командование американским флотом приняло новое решение. На этот раз выбор пал на атолл Ронгерик, которого островитяне боялись как черт ладана. Командование считало, что этот атолл ничем не отличается от других. Но бикинцам было известно, что на Ронгерике живет их злейший враг – колдунья Либокра, властительница темных сил, царица ядов. В прошлые времена Либокра уже пыталась овладеть атоллом Бикини. Но могущественный Орьябто, добрый дух их атолла, заставил колдунью отступить. И царица ядов вынуждена была обосноваться на Ронгерике. Все, чего она касалась, становилось ядовитым. Несъедобны были на атолле даже плоды одного из видов местных панданусов, потому что Либокра когда-то дотронулась до них.

Либокра умерла на Ронгерике. Но ее неожиданная смерть принесла лишь новые несчастья злополучному атоллу. Тело ненавистной колдуньи растерзали рыбы, которые сами стали ядовитыми. К счастью, не все ронгерикские рыбы принимали участие в этом пиршестве, поэтому некоторые их виды можно употреблять в пищу.

На заколдованном атолле бикинцев ждали лишь одни беды. Но у них действительно не было другого выбора. Либо Ронгерик, либо ничего. И атолл Либокры стал их новым домом. Бикинцы построили здесь двадцать шесть хижин, верховный вождь Джуда разделил землю, и островитяне принялись хозяйствовать.

Однако легенда, к сожалению, соответствовала действительности. Кокосовых орехов на атолле росло мало, хлебные деревья почти не давали плодов, да и рыбы не было видно, словно ее оглушило недавними атомными взрывами. Вскоре выяснилось, что над Островом все еще витает дух умершей повелительницы ядов. Пришельцы постоянно ощущали это: у одних рыбаков все время рвалась леска, у других – исчезали консервы, выданные американцами, а на гладкой, спокойной поверхности лагуны неожиданно по непонятным причинам переворачивались лодки. И никто из бикинцев, конечно, не сомневался, что мертвая Либокра продолжает мстить им и в конце концов погубит всех.

За изгнание бикинцев с их насиженных мест отвечало командование американского флота. И, естественно, вождь нового поселения на Ронгерике Джуда обратился к нему, попросив принять меры против злого духа. Морских офицеров трудно поставить в затруднительное положение, но на этот раз они совсем растерялись. Ведь в академиях их учили защищаться от нападения подводных лодок и самолетов, от десанта морских пехотинцев и атак торпедоносцев. Но вот как бороться со злым духом, они не знали.

Ни капитаны, ни контр-адмиралы, ни даже вице-адмиралы так ничего и не смогли придумать. Тогда командование флотом с просьбой помочь решить проблему изгнания злого духа с атолла обратилось к этнографам. Два ученых – Питер Генри Бак (наполовину полинезиец, подлинное его имя – Те Ранги Хироа[10]) и профессор Леонард Мэсон, ранее бывавший на Маршалловых островах, – взялись за дело.

Этнографы, конечно, не сомневались, что виновник несчастий – не злой дух, а суровые местные условия. И они предложили командованию флота переселить бикинцев в другое место. Изгнанники, естественно, эту рекомендацию восприняли с восторгом. Ведь это был лучший способ избавиться от Либокры. И командование флотом, довольное тем, что с проблемой загадочного духа будет наконец покончено, согласилось.

Вместо Ронгерика островитянам предложили просторный и плодородный атолл Уджеланг. Все были довольны: наконец-то у бикинцев будет свой дом, отвечающий их вкусам, похожий на их, теперь уже радиоактивную родину.

Была создана «строительная бригада», которая сразу же приступила к возведению деревни на прекрасном атолле. На этот раз бикинцы были полны энтузиазма и веры в лучшее будущее.

Хижины на Уджеланге росли как грибы после дождя. Но человек предполагает, а начальство располагает. В тот самый день, когда деревня уже была готова, из далекой Америки пришел приказ о том, что ядерные взрывы будут проведены также и на другом атолле – Эниветоке, а его жители – сто тридцать пять микронезийцев – должны быть переселены на Уджеланг, именно в ту деревню, которую с таким трудом и радостью строили бикинцы.

И вновь они остались ни с чем. Ронгерик они покинут в любом случае. Но куда им теперь деваться, ведь их не приняли обитатели Уджаэ и Лаэ, а надежды на плодородный Уджеланг рухнули.

Американский флот своеобразно заботился об изгнанниках. Он посылал им, потомственным рыбакам, рыбные консервы из самой Калифорнии. Бикинцы получали также ящики консервированного молока, хотя ни один микронезиец в жизни не видел коровы и не знал, что с этим молоком делать. И уж, конечно, беженцев снабжали старыми американскими кинофильмами. Но ни Дуглас Фербенкс, ни божественная Грета Гарбо ничем не могли помочь голодающим островитянам.

И вот изгнанники снова в пути. На этот раз командование флотом не предоставляет им выбора: в марте 1948 года их перемещают на атолл Кваджалейн, который, как я мог убедиться, в последние годы стал действительно оживленным «перекрестком» Маршалловых островов. Кваджалейн – это и самолеты, и военные корабли, и первые ракеты.

На вопрос, понравился ли бикинцам этот атолл, ответил вождь островитян Лора:

– Следующей остановкой на нашем долгом пути был Кваджалейн. Это случилось в середине марта 1948 года... Американская военно-морская база... Одни моряки. Мы никогда еще не видели такого количества людей... Стоял страшный шум и смрад. То и дело взлетали и садились самолеты. Нас кормили консервами. Показали, настоящий звуковой фильм. По-моему, там играл Кларк Гейбл. Жили мы в ужасной тесноте, в палатках за казармами и складами, буквально друг на друге. И все единодушно решили: «Прочь с Кваджалейна!».

«Неблагодарные» жители Бикини, отвергнувшие цивилизацию военных и Кларка Гейбла, решили продолжить свое странствие. На этот раз военно-морское командование предоставляет им выбор – Вото или Кили. Атолл Вото на первый взгляд имел много бесспорных преимуществ. Если площадь Кили была всего около трети квадратной мили, то Вото – в пять раз больше. Кроме того, у Вото есть лагуна, в то время как Кили – один из немногих атоллов, не имеющих своего внутреннего моря.

Однако у крошечного Кили есть, с точки зрения бикинцев, одно очень важное преимущество. С конца второй мировой войны этот микронезийский атолл оставался незаселенным. Он когда-то принадлежал японскому колониальному управлению и в качестве «военного имущества» был конфискован в пользу победителей-американцев, которые теперь готовы были поделиться частью своих военных трофеев с бикинцами. Последним предстояло решить, на какой же атолл держать свой путь.

Американские организаторы переселения продолжали играть в демократию. И они устроили для бикинцев, живших в то время на Кваджалейне, довольно странное голосование. В большом помещении кваджалейнского лагеря были установлены две урны. К одной прикрепили фотографию Кили с текстом, написанным на местном языке. В нем говорилось о преимуществах и недостатках этого атолла. К другой – фотографию Вото с его лагуной. Под ней – текст, повествующий о положительных и отрицательных сторонах атолла.

Когда все взрослые бикинцы ознакомились с текстами (правда, подавляющее большинство читать не умело – они только внимательно просмотрели фотографии), началось голосование. Желающие отправиться на Кили должны были бросить свой избирательный листок в левую урну, поборники путешествия на Вото – в правую. «Избирательная комиссия» подсчитала голоса и сообщила результаты: подавляющим большинством голосов победил Кили. Из семидесяти шести человек за Вото проголосовали лишь двадцать два.

Микронезийские странники снова отправились в путь, теперь уже на Кили, расположенный почти в тысяче километров от их родного атолла. С точки зрения экономической аборигены Бикини на этот раз не прогадали. Ведь в отличие от Бикини Кили расположен в южной части Маршалловых островов, и здесь выпадает больше дождей. На острове много хлебных деревьев, а в полузаболоченных местах хорошо растет таро. В наши дни Кили даже экспортирует высококачественную копру.

Итак, долгий путь бикинцев с севера на самый юг архипелага закончился (пока что) на Кили. Здесь они живут уже почти три десятилетия. Оттуда же и мой случайный знакомый, которого я встретил на Маджуро.

Бывшие жители атомного полигона чувствуют себя на Кили довольно неплохо. Американский военно-морской флот продолжает снабжать их продуктами из своих запасов. Бикинцев также регулярно навещают военные врачи. В 1956 году они, подобно североамериканским индейцам, получили от вашингтонского правительства финансовое вознаграждение за утраченную родину. Экономисты подсчитали, что стоимость уничтоженного атомным взрывом атолла – триста двадцать пять тысяч долларов. Ни центом больше, ни центом меньше. Эти доллары бикинцы получили, Совет племени решил поместить деньги в один из американских банков. Набегающие ежегодно проценты делятся на число островитян, и таким образом каждый бывший житель Бикини получает «компенсацию» за свой радиоактивный атолл.

Род моего маджурского знакомого уже около трех десятилетий живет в килийском изгнании. С материальной точки зрения дела у них идут хорошо. Бикинцы даже создали на Кили нечто вроде мастерской! там из подручных материалов они делают замечательные сумочки, которые ценятся в Америке. Одним из самых крупных заказчиков был Уолт Дисней – создатель «Белоснежки и семи гномов». Его последователи продают килийские сумочки в сказочном калифорнийском Диснейленде[11].

Но даже и без долларов Диснея бывшие жители атомного атолла имели бы самый высокий жизненный уровень среди обитателей Маршалловых островов. И все-таки им есть чем быть недовольными. Бикинец, с которым я познакомился на Маджуро, сказал мне, что все они неустанно твердят каждому посетителю Кили, всем генералам, сенаторам, адмиралам, всем чиновникам управления подопечной территории, представителям ООН, что «нет земли прекраснее их родины».

Однако, прежде чем слова островитян стали известны сильным мира сего, утекло много воды. Лишь в 1968 году, через двадцать два года после того, как они покинули свой атолл, президент Джонсон разрешил девяти бикинцам на несколько дней съездить на родину и посмотреть, в каком состоянии остров. Вот что они там увидели. На морском берегу лежали странные стеклянные шары. Они образовались из кораллового песка после взрыва. На некогда поросшем кокосовыми пальмами атолле уцелела всего одна-единственная пальма, пережившая взрывы. Интересно, сколько тысячных долей ореха пришлось бы теперь на одного из четырехсот бикинцев, если бы они вернулись на свой остров.

Жизнь в лагуне замерла. Рыба куда-то исчезла. А на суше обитают лишь крысы. Миллионы крыс. Видимо, радиация лишь способствовала их размножению. Хижин, в которых они когда-то жили, островитяне, естественно, не нашли. Да и как они могли уцелеть в миллионноградусном пламени взрывов? Делегация не обнаружила и более капитальных построек, таких, как церковь и «общинный дом». Маленькая тихоокеанская Хиросима встретила своих бывших жителей печальным пейзажем. Кругом опустошение, разруха. Атомный взрыв уничтожил даже могилы предков. Какая ирония судьбы! Экспериментов живых не вынесли даже мертвые.

Со своим бикинским знакомым я беседовал в 1972 году. Его соотечественники, перенесшие столько ударов судьбы, все еще живут вдали от своего, пока что необитаемого атолла.

– Что же вы будете делать дальше, куда пойдете? – спросил я своего собеседника.

– Куда? Домой, конечно, домой... – ответил он, посмотрев на меня с недоумением.

Со времени моей беседы на атолле Маджуро со знакомым с Бикини прошло немало времени. Я снова в своем пражском кабинете. За окном осень. Свистит холодный ветер, небо заволокли серые, низкие тучи. Я сижу и вспоминаю далекие атоллы Микронезии, где круглый год светит солнце и плещется щедрое море, край, где в океане плывут Маджуро и Кваджалейн, Кили, Уджеланг, Ронгерик и Бикини. Да, Бикини...

Мне удалось встретиться с одним из тех, кто жил на острове, на котором ученые проверяли ужасающую силу гениального и страшного открытия – расщепленного атомного ядра. Но это мои воспоминания. А что знает об этом атолле человечество? Ведь никто уже не помнит о тридцатилетнем странствии бикинских изгнанников. Их история забыта. Память сохранила лишь имя атолла. Но интересно, в какой же связи!

После моего возвращения в Прагу я как-то разговорился с одним человеком, который всегда всему завидует. Увидев, что, путешествуя по всему свету, я не только не скопил богатства, но даже и выгляжу каким-то не очень свежим, он, чтобы утешить меня, сказал:

– Везет же тебе. Ты был в самой Микронезии, где девушки носят бикини.

Вот что, оказывается, осталось в памяти людей об истории изуродованного острова и племени-скитальца: лишь название купального костюма – маленькие трусики, тоненький лифчик – больше ничего. И это все, что сохранилось от Бикини...

«СЧАСТЛИВЫЙ ДРАКОН» МИКРОНЕЗИЙСКИХ ВОД.

Жители Бикини стали легендой Южных морей. Она не плод их фантазии, а результат атомного и затем водородного взрывов.

Прославился Бикини еще и новой, неизвестной до сих пор болезнью, которую повсюду теперь называют «бикинской», хотя порой даже, не представляют себе, где этот островок находится.

Меня интересует все, что связано с Микронезией и ее атоллами. Поэтому я записал в свой путевой дневник и «историю» этой болезни, и рассказ о судьбе ее первых жертв, которая никого не может оставить равнодушным.

Имя первого «героя» этой истории вызывает в памяти восточные легенды. «Счастливый дракон» (по-японски «Фукуриу-мару») – это небольшой рыболовный траулер, одно из сотен и тысяч суденышек, которые бороздят воды Южных морей, гоняясь за тунцом.

Мне знакомы эти суда по бухте Паго-Паго острова Тутуила (Восточное Самоа) – главной базе японских рыбаков в этом регионе Тихого океана. Здесь же находятся самые крупные консервные заводы. «Счастливый дракон» базировался непосредственно в Японии, в небольшом рыбацком порту Джайзу на острове Хонсю. Отсюда, с Джайзу, он отправился в свой памятный рейс к Маршалловым островам. Вот так «Счастливый дракон» стал микронезийской легендой.

«Счастливый дракон» поднял якорь в пятницу 22 января 1954 года. Командовал экипажем, состоявшим из двадцати двух человек, капитан Тауцуи. Его помощником был опытный рыбак Иосио Мисаки, радистом – самый старший по возрасту член экипажа Аикити Кубояма.

После нескольких недель спокойного плавания «Счастливый дракон» вошел в воды Микронезии. Судно держало курс к северным атоллам Маршалловых островов. Сначала японцы ловили рыбу у атоллов Бикар и Утирик, а затем – около Ронгерика. Тунцов было много. Люди трудились от зари до зари, время летело быстро. Все было спокойно.

Но однажды, точнее 1 марта, рано утром, произошли невероятные события. Все еще спали. На капитанском мостике нес вахту Синзо Судзуки. Он стоял задумавшись и смотрел в темноту. Вдруг Судзуки увидел чудо. На горизонте поднялось, буквально вынырнуло из океана солнце. Оно было оранжевым, непривычной, неестественной окраски и поднималось так стремительно, словно хотело пробить небосвод. Все это произошло задолго да рассвета – в 3 часа 30 минут утра.

«Что это такое? – подумал пораженный Судзуки. – Солнце поднимается с другой стороны! Оно восходит на западе!» Это было уж слишком. Несмотря на все свое уважение к начальству, он ворвался в капитанскую каюту, разбудил Тауцуи и стал твердить ему одно и то же:

– Капитан, солнце встает на западе. Солнце встает на западе!

Тауцуи, естественно, не поверил матросу. Он вышел на палубу и был потрясен тем, что увидел: солнце действительно поднялось на западе.

Весь экипаж высыпал на палубу. Радист Кубояма был единственным моряком, который говорил немного по-английски. Он вспомнил, что несколько дней назад слышал передачу по радио о том, что американцы готовят на Маршалловых островах испытания новой, более мощной бомбы, чем та, что уничтожила два их родных японских города. Кубояма сказал, что, видимо, сейчас они стали свидетелями взрыва этой бомбы. Нашлись те, кто поверил Кубояме, но большинство сомневалось. На всякий случай капитан тщательно записал в судовой журнал местоположение траулера в этот момент: 11° 53' северной широты и 160° 35' восточной долготы.

Предусмотрительный Кубояма произвел подсчет. Страшный грохот они услышали через семь минут после того, как увидели загадочное зарево. Звук, как известно, распространяется со скоростью триста тридцать метров в секунду. Значит, они находятся, как подсчитал Кубояма, в ста шестидесяти одном километре от места взрыва. Сверившись с картой, они поняли, что там расположен атолл Бикини.

Долго еще завороженные моряки смотрели на переливающееся и сверкающее разными цветами «солнце». Затем оно перестало сиять. Не прошло и двух часов, как небо стало затягиваться какой-то странной тучей. Это был действительно день невероятных событий: рыбаки «Счастливого дракона» никогда не видели ничего подобного. Небосклон был как бы в тумане. Похоже было, что надвигается близзард – зимний шторм. А затем с неба посыпались хлопья снега. Снег в Микронезии?! Трудно предположить что-либо более абсурдное. Хлопья были сероватого цвета, точно такие, какие можно увидеть зимой в дымном промышленном городе.

Вскоре вся палуба «Счастливого дракона» покрылась этим странным снегом. Моряки глазам своим не верили. Они растирали хлопья пальцами, пробовали на язык. Нет, конечно, это был не снег: какой-то песок и соль одновременно.

В тот день они поймали всего семь тунцов – людям было не до работы. Через несколько часов после «снегопада» произошли новые странные события. Рыбаков «Счастливого дракона», переживших самые страшные тихоокеанские бури, вдруг начало тошнить. И это при спокойном море. Механик Ямамото неожиданно почти полностью потерял зрение. Когда на следующее утро Кубояма рассказал, что перехватил сообщение с острова Мидуэй[12] профессора Льюиса Страуса, главы американской комиссии по атомной энергии, о том, что накануне был проведен первый из планировавшихся взрывов на атомном полигоне Маршалловых островов, вся команда почувствовала себя плохо.

Так «Счастливый дракон» стал «несчастным». Рыбаки уже знали, какое «солнце» взошло на западе, и поняли, что попробовали на вкус, когда на палубе оказались странные «снежные» хлопья.

«Несчастный дракон» тут же повернул к родным берегам. Как можно скорее в Японию!

Через двенадцать дней, в субботу 14 марта, траулер был в родном порту. Мисаки от имени всего экипажа сообщил по телефону о случившемся в ближайшую больницу. Он требовал немедленного медицинского обследования всех членов экипажа. Капитан заявил:

– Мы облучены во время ядерного взрыва.

Молодая секретарша выслушала его без особого интереса.

– Сегодня суббота. У нас нет приема, – ответила она.

Все-таки экипаж «Счастливого дракона» осмотрел доктор Ои. Однако он не обнаружил ничего, что вызвало бы беспокойство, тем более что все рыбаки чувствовали себя хорошо. Единственное, что его несколько смутило (естественно, он не мог знать, что это один из признаков только что «родившейся» «бикинской» болезни), – слишком темный цвет кожи пациентов. При встрече с рыбаками люди шутили:

– Вы стали совсем как негры.

На всякий случай рыбаки спросили, что же делать с пойманными тунцами. Рыба, по мнению врача, не представляла никакой опасности. И облученных тунцов развезли во все концы Японии. Попали они и в столицу.

Два рыбака со «Счастливого дракона», механик Ямамото и матрос Масуда, хорошо запомнившие трагедию Хиросимы и Нагасаки, отправились в Токио – захотели пройти более тщательное медицинское обследование и избавиться от «темной кожи». Они лучше секретарши и врача местной больницы понимали, что странное солнце, поднявшееся на западе, могло принести несчастье всем членам экипажа «Счастливого дракона».

Но даже в столичной больнице, куда они обратились, к ним вначале отнеслись без должного внимания. Дежурный врач довольно равнодушно выслушал двух пациентов, пожелавших, чтобы их обследовали более тщательно.

И лишь после того как Ямамото вынул из кармана аккуратно упакованный микронезийский «сувенир» – несколько хлопьев сероватого «снега», который в тот день засыпал палубу «Счастливого дракона», моряков провели к заведующему клиникой.

Время шло. Профессор долго проверял уровень радиоактивности с помощью счетчика Гейгера, даже распорядился проанализировать количество белых и красных кровяных шариков в крови обоих пациентов, но в конце концов он отпустил их ни с чем.

Прошло еще несколько дней, прежде чем все рыбаки «Счастливого дракона» попали в больницу и на этих невольных подопытных кроликов «бикинской» болезни наконец обратили серьезное внимание.

Семнадцатилетний студент технического училища Кейдзи Кобаяси, с огромным вниманием следивший за документальной повестью «И наконец мы поймали солнце», печатавшейся с продолжением в одной из самых популярных японских газет, «Иомиури Симбун», сделал историю рыбаков с «Фукуриу-мару» достоянием всей страны. В повести рассказывалось о развитии ядерной физики и создании атомного оружия. Когда молодой Кейдзи узнал о рыбаках, собственными глазами увидевших атомное «солнце», то решил, что рассказ о свидетелях взрыва нового ядерного оружия будет очень интересен читателям.

Кейдзи убедил в этом местного корреспондента «Иомиури Симбун», который знал, кстати, о расщеплении ядра намного меньше любознательного студента. Так, в первом сообщении из Джайзу, например, микронезийский атолл с легкой руки местного корреспондента назывался «Бикник».

В токийской редакции «Иомиури Симбун», к счастью, работали более знающие журналисты. Через несколько часов после сообщения на борт «Счастливого дракона», побывавшего вблизи Бикини, поднялся лучший репортер газеты. А на следующий день уже вся Япония знала о трагической судьбе «Счастливого дракона» и его команды. Репортаж назывался «Японские рыбаки, испытавшие ядерный взрыв».

С этого момента благодаря студенту и легкому на подъем журналисту облученные рыбаки оказались в центре внимания всей страны. Через восемь лет после Хиросимы и Нагасаки японцы вновь испытали последствия ядерного взрыва. Теперь уже ни одна больница не отказывала морякам в помощи. Наоборот, судьбой жертв ядерного испытания заинтересовались различные медицинские и научные учреждения.

Весь экипаж «Счастливого дракона» перевезли в Токио. Пятерых поместили в университетскую больницу медицинского факультета, остальных – в Первую японскую государственную больницу. О симптомах и ходе болезни пациентов со «Счастливого дракона» никто ничего не знал. Они стали первыми жертвами недуга, начавшего свой путь с микронезийского атолла. С тех пор учебники называют его «бикинской» болезнью. Если все существующие на Земле болезни, человек старается уничтожить, то эту он создал сам, а не вирусы, бациллы или бактерии.

Сразу же стало ясно, что «бикинская» болезнь не похожа на «хиросимскую». Рыбаки в отличие от жителей разбомбленных японских городов не подвергались прямому лучевому воздействию из эпицентра. Само зарево от взрыва они увидели далеко на горизонте, даже звуковая волна донеслась до них лишь через довольно длительный промежуток времени.

Однако ветер засыпал их корабль хлопьями радиоактивной пыли. Размеры «снежинок» не превышали одной десятой миллиметра. Взрыв поднял на высоту сорока километров более десяти миллионов тонн пыли и других веществ. Сколько же миллиардов и триллионов сероватых «снежинок» разлетелось по всей Микронезии! Во время этого эксперимента пыль устремилась на высоту, вдвое большую, чем та, на которую был выброшен пепел при извержении вулкана Кракатау.

В радиоактивном пепле, собранном на палубе «Счастливого дракона», было обнаружено свыше тридцати новых изотопов более двадцати элементов. И все они оказались источниками опасного излучения. Пыль обожгла кожу рыбаков в тех местах, где она не была защищена одеждой. Вскоре после «бикинского снегопада» она сначала покраснела, затем покрылась волдырями. Моряки, у которых голова, во время взрыва оставалась непокрытой, постепенно облысели, в некоторых местах образовались гнойные раны.

На обратном пути многих членов экипажа рвало. Они чувствовали страшную слабость. Позже у них поднялась температура. «Бикинская» болезнь оказала воздействие и на половые железы. Количество сперматозоидов уменьшилось раз в пятьдесят. Микроскоп показал, что они чудовищно деформированы: головки увеличились до гигантских размеров.

Более всего «бикинская» болезнь воздействовала на кровь (у всех членов экипажа «Счастливого дракона» резко снизилось число красных кровяных телец) и почки. Рыбаки стали страдать также повторяющимися желтухами. Так, один перенес желтуху пять раз подряд.

Болезнь почек стала непосредственной причиной смерти первого человека – жертвы «бикинской» трагедии. Им оказался радист «Счастливого дракона» Аикити Кубояма. Он скончался после того, как двести семь дней тщетно боролся со смертью. За несколько часов до кончины он обещал матери поправиться. Умер Кубояма на глазах товарищей, проходивших лечение вместе с ним в одной палате.

Сам траулер «Счастливый дракон» уже не был счастливым. Он стал радиоактивным. Его палубу засыпал пепел, испускающий бета-лучи, а вода пропитала борта, после чего он стал источником сильного вторичного гамма-излучения.

Несмотря на всевозможные способы очистки, которым подвергли траулер, «Счастливый дракон» «сиял» еще целых пятнадцать месяцев!

Меня заинтересовала судьба «Счастливого дракона», после того как он наконец избавился от радиоактивности. Оказывается, «счастливый» траулер, приплывший из вод, ставших для него несчастными, никого не интересовал. Рыбаки Джайзу боялись его. У владельца такого траулера никто не купил бы ни одного тунца. В конце концов «Счастливого дракона» приобрел за мизерную плату один из университетских факультетов в качестве тренировочного судна. Новые владельцы прежде всего переменили его название. Теперь траулер именовали «Темная птица».

Члены бывшего экипажа после многомесячной госпитализации стали постепенно выздоравливать. К счастью, в основном они все были очень молоды. У облысевших моряков вновь выросли волосы, гнойники постепенно исчезли, улучшилась деятельность почек, нормализовалась кровь.

Вся Япония проявляла к больным рыбакам большой интерес. Неженатым членам экипажа японские девушки писали массу писем. Почта ежедневно приносила и в Первую государственную, и в университетскую больницу медицинского факультета мешки с письмами. И трое рыбаков женились на своих корреспондентках – благодаря «атомной» славе.

Бедным матросам с траулера после стольких страданий, казалось бы, и в самом деле улыбнулось счастье. Затем фортуна и вовсе повернулась к ним лицом: американское правительство приняло решение выплатить облученным рыбакам компенсацию. Три четверти миллиарда иен двадцати двум живым и одному скончавшемуся. Это были огромные, просто невероятные деньги для бедных моряков. Рыбаки всей Японии завидовали им, да и завидуют до сих пор.

И не только они. Даже жены рыбаков, когда их мужья возвращаются домой с полупустыми кошельками, часто встречают их горьким упреком:

– Почему не вы отправились на рыбную ловлю в Микронезию, к атоллу Бикини? Вас могло бы облучить и у нас была бы уйма денег!

Все это – свидетельство того, что в мире существует не только «бикинская» болезнь, но и, к сожалению, куда более страшный и распространенный недуг – голод и нищета.

РЕКВИЕМ ПО АТОЛЛУ РОНГЕЛАП.

Мартовским утром 1954 года сероватый ядерный «снег» засыпал не только палубу «Счастливого дракона». Пораженным, хотя в значительно меньшей степени, оказался и атолл Ронгелап. Ему, по «предварительным расчетам», не должна была угрожать никакая опасность. Однако ветер, ничего не знавший о подобных расчетах, изменил свое направление и принес ядерный «снегопад» и на этот атолл.

Американцы довольно быстро организовали спасательную экспедицию и перевезли ронгелапских обитателей на Маджуро. Около восьмидесяти островитян были обследованы врачами, и после того, когда у них не обнаружили никаких вредных последствий взрыва, им разрешили вернуться домой.

Это случилось более двух десятилетий назад. Однако коварная «бикинская» болезнь не всегда так быстро поражает свои жертвы, как радиста со «Счастливого дракона».

Об Аикити Кубояме я вспомнил на Маджуро, направляясь в недавно построенную больницу. Она расположена по соседству с бывшим «дворцом» одного из здешних вождей. Я хотел побеседовать с главным врачом и договориться с ним о поездке на санитарном судне на атолл китобоев с «Глобы» – Мили.

Главный врач (человек средних лет, высокого роста) был чрезвычайно любезен. Мы быстро поладили. Я позволил себе задать интересовавший меня вопрос:

– Какие же болезни встречаются у ваших пациентов чаще всего?

С его разрешения я даже побеседовал с некоторыми стационарными больными и приходящими или, если быть точным, «приплывающими» сюда пациентами. Особенно запомнились мне двое мужчин. Оба были еще очень молоды – им едва минуло по двадцать лет. Они страдали особой, нигде больше в мире не встречающейся болезнью щитовидной железы. Я поинтересовался, откуда они родом. Оказалось, с атолла Ронгелап.

Все сразу стало ясно, ведь Ронгелап – это продолжение атомной трагедии на Маршалловых островах.

Если бы мне пришла в голову дикая мысль реабилитировать организаторов ядерных взрывов, та я мог бы сказать, что виновником «ронгелапской» болезни стал ветер, ибо 1 марта 1954 года, когда американцы начали на Бикини вторую серию взрывов (на этот раз водородной бомбы), он неожиданно и трагически повернул в другую сторону, занеся ядерные выбросы на атолл Ронгелап, расположенный от Бикини на расстоянии 125 километров.

На атолле Ронгелап проживало восемьдесят два микронезийца. От взрыва водородной бомбы здесь прежде всего пострадали дети. Практически все ронгелапские грудные младенцы получили смертельную дозу облучения. У первой больной из Ронгелапа была обнаружена губительная опухоль щитовидной железы (ей было всего около года, когда произошел взрыв). Все больные из Ронгелапа страдали опухолями щитовидной железы. Причиной тому – радиоактивный йод с атомным весом 131. Следует иметь в виду, что микронезийцы, и в частности островитяне с маленького атолла Ронгелап, живут в основном за счет продуктов моря. В течение двух суток после взрыва ронгелапские дети питались облученной рыбой. Их щитовидные железы за это время накопили такое количество радиоактивного йода, которое в 15 раз превышает допустимую норму.

Радиоактивный йод изменил структуру щитовидной железы и нарушил механизм выделения тироксина – важнейшего гормона, способствующего обмену веществ в организме. Последствия были совершенно неожиданными; так, два ронгелапских ребенка стали психически ненормальными, а остальные дети оказались значительно ниже ростом своих сверстников с «необлученных» атоллов. Когда через несколько лет после рокового взрыва ученые сравнили детей с Ронгелапа и микронезийских ребят с других островов, не подвергавшихся атомной радиации, то результат оказался ошеломляющим. Здоровые дети четырех-пяти лет были на семь сантиметров выше своих несчастных сверстников. К десяти годам эта разница стала огромной – двадцать сантиметров. Надо себе только представить этих десятилетних низкорослых ребятишек! Так после взрыва водородной бомбы на Ронгелапе появились карлики.

Более отдаленные результаты атомных испытаний были не менее страшными. Первой жертвой среди взрослых стала сорокалетняя микронезийка, мать девяти детей. Она умерла от рака щитовидной железы. Из двадцати трех беременных микронезийских женщин более, чем у трети произошел выкидыш.

И все же наиболее трагичной мне кажется судьба детей. Эти калеки-карлики, возможно, в будущем погибнут от «розового» рака, вызываемого радиоактивным йодом, первый признак которого – странные розоватые узелки в ткани щитовидной железы.

Администрация подопечной территории осознала опасность надвигающейся беды раньше, чем появились розовые узелки. Медики прекрасно понимали, чем грозят ронгелапцам радиоактивные осадки, отравившие лагуну. Поэтому на третий день после взрыва американцы отправили всех жителей Ронгелапа на Маджуро. Некоторые из них навсегда остались там. Они отказались вернуться на родину. Другим позволили уехать назад, когда счетчики Гейгера подтвердили, что радиоактивность воды и воздуха в пределах нормы.

И все же на облученном атолле до сих пор встречается множество запрещающих табличек. Островитянам, например, до сих пор запрещено потреблять раков-отшельников, живущих на кокосовых пальмах. В прежние же времена они были одним из основных источников питания.

Администрация, однако, не только вывешивает таблички. Ежегодно, в марте, сюда приезжает группа специалистов, которые устанавливают, какие перемены произошли в состоянии здоровья ронгелапцев. Довольно странная картина – атолл на несколько дней превращается в своеобразную лабораторию. Островитянам делают анализы крови и мочи. Врачи, исследующие островитян, – первоклассные специалисты. Среди них – группа Военно-морского центра медицинских исследований из Мэриленда, представители Нью-Йоркского еврейского госпиталя Лонг-Айленда, Техасского Андерсон-госпиталя, Кливлендской университетской больницы и другие. Координирует эту работу Американская национальная лаборатория во главе с доктором Робертом Конрадом.

Врачи делают все, что могут. Во многих случаях удаляется часть щитовидной железы. Но бороться с «розовым» ронгелапским раком они не в силах.

Я вспоминаю двух подростков из больницы на Маджуро. Что будет с ними? Погибнут ли они от «розового» рака или им грозит еще какая-то другая, не менее страшная болезнь? Позже стало известно, что последствия радиации оказались ужасными. Время от времени я получаю из Микронезии отпечатанный на ротапринте этнографический журнал. В одном из его номеров появилось сообщение: девятнадцатилетний Лекой Анжайн заболел лейкемией (во время взрыва ему не было и года). В крови облученных ронгелапских детей сейчас, через два с лишним десятилетия после взрыва первой водородной бомбы, неожиданно стало уменьшаться количество красных кровяных телец. Так что не только «розовая», но и «белая» болезнь угрожает жителям этого микронезийского атолла.

В тяжелом состоянии Анжайна поместили в больницу. Я послал ему, как это принято в Соединенных Штатах, открытку с пожеланием здоровья по адресу: «Палата № 229, корпус 10, этаж 13. Национальный медицинский институт. Мэриленд». Желал я ему этого от всего сердца. Но достаточно ли будет моего пожелания, чтобы вырвать молодого человека из рук ядерной смерти?

В следующем номере этого журнала я прочитал, что Лекой Анжайн скончался в канун 1972 года.

Он погиб не мгновенно, как дети Хиросимы или Нагасаки, не испарился в атомном грибе, который никогда и не поднимался над его родным атоллом, и сообщения о его смерти в отличие от некролога по Аикити Кубояме не появилось в мировой печати. И все-таки его судьба также имеет отношение к истории, в которой Микронезия и Маршалловы острова сыграли вопреки своему желанию трагическую роль.

ПЕРВАЯ ТАТУИРОВКА.

Посетив известные всему миру атоллы Бикини, Эниветок и совсем неизвестные – Маджуро и соседний с ним Арно, я направился на запад, к Каролинским островам. Каролины – это длинная цепь островов, и знакомство с этим архипелагом я начал с посещения второго округа подопечной территории – с группы островов Понапе. Главный остров – сам Понапе. На нем проживает большая часть населения Восточных Каролин, а его территория превышает площадь всех Маршалловых островов, вместе взятых. Группа островов Понапе делится на пять традиционных, друг от друга формально независимых микронезийских «царств».

«Царство», которое носит название Нетт, я посетил первым. У второго название очень короткое. Имя третьего – Кити, четвертого – Сокес. И, наконец, последнее, играющее по традиции ведущую роль, – южное «царство» Матоленим.

Попав на Понапе, я прежде всего хотел узнать, когда и кем были открыты эти острова. По отрывочным сведениям я понял, что ни один микронезийский остров в период завоевания Микронезии не переживал более удивительной судьбы и не знал более удивительных героев, чем Понапе.

Среди первооткрывателей и исследователей «экзотических стран» я всегда старался найти такого, кто приходил туда с миссией добра и мира. Я симпатизировал им и испытывал глубокую антипатию ко всякого рода завоевателям и так называемым путешественникам, которые еще в прошлом веке исследовали внутренние области Африки с оружием в руках, заявляя о своем приближении артиллерийскими залпами.

История Понапе заслуживает того, чтобы рассказать о ней более подробно. Человек, открывший Понапе, пришел сюда не только без оружия, но даже без одежды. Появился он безо всякого желания что-либо открывать и оказался, если так можно выразиться, невольным первооткрывателем. Рассказ об этом «герое», видимо, надо начать с далекой Ирландии. Там в 1808 году родился мальчик по имени Джеймс О'Коннелл. Стоило ему появиться на свет, как вместе с двумя сестрами родители отдали его в приют. Когда мальчику исполнилось десять лет, чужие люди отвезли всех троих детей в Англию. Там Джеймса прямо из Ливерпульского порта отправили в бродячий цирк, в котором в то время выступали его родители. Мать, кстати, была довольно известной наездницей.

Цирк просто очаровал маленького Джеймса: и переливающиеся блестками яркие костюмы матери, и пони, вышагивающие в ритме марша, и гибкие акробаты под самым куполом шатра, и смешные клоуны. Что может быть на свете прекрасней цирка? Мальчик начал повторять номера родителей и их партнеров. Он был очень подвижен, легко крутил сальто, свободно ходил на руках и великолепно танцевал.

Однако вскоре цирк отправился дальше. Мальчик же остался в маленьком Дептфорде, в семье дяди, тоже наездника. В порту Дептфорд Джеймс демонстрировал свои акробатические трюки изнывающим от скуки матросам стоящих на рейде судов.

Однажды капитан одного из них, «Феникса», заметил мальчика и предложил ему место юнги. Джеймсу вновь предстояло путешествие, но на этот раз его путь лежал на край земли – в Новую Голландию, как в те времена называли Австралию. Разношерстная команда, да и сами пассажиры были не самой лучшей компанией для одиннадцатилетнего мальчика. А Австралия в те годы была огромной колонией для заключенных, куда Британия отправляла всех преступников, которых ей не хотелось держать в метрополии, – проституток самого низкого пошиба, воров, убийц и т. д. Не случайно на борту «Феникса» оказалось около двухсот дам легкого поведения. Здесь и начал свою службу одиннадцатилетний сын ирландских циркачей.

Плавание в далекую Австралию было трудным, не менее трудными оказались для подростка и годы, проведенные на пятом континенте. Поэтому через несколько лет семнадцатилетний юноша с радостью покинул Австралию. На этот раз он принял предложение стать членом экипажа китобойного судна «Джон Булл».

Китобойная шхуна сначала направилась в Новую Зеландию. Там она приняла на борт английского миссионера, его жену и дочь. «Джон Булл» должен был доставить их на один из первых колонизованных островов Каролинского архипелага – Кусаие. Судно держало курс в Восточную Микронезию, которая в 1826 году все еще оставалась истинным раем для китобоев. О самой Восточной Микронезии и моряки и картографы имели весьма смутное представление. Вот почему китобойный сезон, который начался для «Джона Булла» так успешно, закончился трагически. Когда последняя бочка была заполнена ценным китовым жиром, шхуна взяла курс на Кусаие, чтобы высадить там семью миссионера. Неожиданно шхуна наскочила на скрытый под водой коралловый риф.

Капитан «Джона Булла» Баркус был, как всегда, пьян. Каждый член экипажа вынужден был спасаться, рассчитывая только на себя. Джеймс О’Коннелл оказался в одной спасательной шлюпке с пятью другими матросами и двумя женщинами – женой и дочерью английского миссионера.

Сначала шлюпки держались вместе, но с наступлением темноты они растеряли друг друга. Дальнейшая их судьба неизвестна.

Шлюпку, на борту которой находился молодой ирландец, как будто преследовал злой рок. К вечеру волнение океана усилилось. Огромные волны так захлестывали маленькую шлюпку, что к концу ночи все коченели от холода. К утру ветер стихал, но на головы несчастных жертв кораблекрушения обрушивались беспощадные лучи тропического солнца. Некоторые матросы и обе женщины, покидая тонущую шхуну, получили много ссадин и ран, и теперь эти раны, разъедаемые морской водой, сильно болели. Надежд на то, что женщины перенесут это Мучительное плавание по незнакомому океану, было мало. Действительно, вскоре умерла дочь миссионера, а потом и ее мать.

Мужчины стойко выдержали все муки этого плавания. И примерно через пять дней после того, как покинули тонущий корабль, увидели на горизонте высокий остров, окруженный коралловым рифом. Никто не имел представления, куда занесла их судьба, да это сейчас их и не интересовало. Главное – впереди виднелась земля.

Долго искали они проход в коралловом рифе, но когда наконец нашли его, то навстречу им на тихую гладь лагуны выплыли пироги островитян. Хозяева острова забросали потерпевших кораблекрушение камнями и стрелами. Китобои даже не сопротивлялись. Не было ни сил, ни оружия. Они легли на дно шлюпки и стали ждать своей участи. Когда жители острова увидели, что пришельцы не сопротивляются, они отвели шлюпку с неизвестными к берегу. Там матросов раздели донага и отобрали вещи. Больше ничего плохого островитяне своим пленникам не сделали. Наоборот, они пригласили китобоев в большую хижину и даже щедро угостили мясом, бананами и плодами хлебного дерева.

Хозяева с явным интересом рассматривали своих гостей. Некоторые с любопытством дотрагивались до их мускулистых белых тел и в знак удивления шумно причмокивали. Матросы, незнакомые с обычаями островитян, ужасно перепугались, подумав, что хозяева причмокивают и ощупывают их, чтобы съесть. «Нет сомнения – мы в руках людоедов», – решили они. О том, что среди жителей Меланезии – юго-западного региона Южных морей – есть каннибалы, матросы знали, поэтому сочли, что обитатели этого неизвестного острова на севере Океании – тоже людоеды.

Островитяне тем временем развели в открытых земляных печах огонь и прикрыли его камнями. Перепуганные насмерть, шестеро моряков стали прощаться друг с другом. И тут шальная мысль пришла в голову сыну ирландских циркачей: он решил показать островитянам свой самый любимый танец – Гарри Оуэн, – который всегда так нравился публике.

Хозяева пришли в восторг, а когда О’Коннелл закончил танцевать, они стали снова громко причмокивать. Но моряков не съели, а полакомились излюбленным своим блюдом – мясом собак.

Юноше и его друзьям показалось, что они родились заново. Лучший друг Джеймса, тоже ирландец, Джордж Кинен сыграл на флейте несколько тогдашних шлягеров, тем самым покорив слушателей.

Почти всю ночь пели и танцевали китобои. На следующий день каждому моряку выдали по набедренной повязке и отвели в новые жилища. Странных белокожих людей разобрали высокопоставленные представители отдельных «царств» Понапе. Пути китобоев разошлись. Вместе с Джеймсом О’Коннеллом новые приключения ждали лишь его друга Джорджа Кинена. Их местожительством становится понапское «царство» Нетт, а господином – властитель Нетта Ахундел, в доме которого молодому ирландцу пришлось провести долгие годы. В Нетте Джеймс также продемонстрировал свой излюбленный танец, который имел здесь громадный успех. Он с удовольствием приобщил бы островитян к прогрессу, но от цивилизованного мира у него осталось лишь два тома шотландской писательницы Портер «Шотландские вожди». Эти книги сыграли, впрочем, в судьбе Джеймса немалую роль. За годы, которые юноша провел на одном из Каролинских островов, он выучил историю шотландских вождей наизусть, слово в слово.

К великому сожалению Джеймса, местные жители не понимали смысла странных знаков на загадочном материале – бумаге. Они решили, что, видимо, это особый способ татуировки у белых, ибо взрослый человек не может обойтись без подобного украшения.

И действительно, с первых минут знакомства местные мужчины и женщины с великой гордостью показывали белым людям свои украшенные сложнейшими, узорами руки и ноги и с сожалением поглядывали на голые конечности китобоев. Взгляд островитян красноречиво говорил: «Даже татуировки нет. Настоящие дикари...».

Дольше мириться с таким видом гостей островитяне не могли. Приблизительно через неделю матросов отвезли в «резиденцию» правителя Нетта, а оттуда отправили на лодке в сопровождении воинов в глубь острова, где стояли заброшенные хижины. Там их сменили женщины. Матросов приведи в одну из хижин. Женщины, которые шли первыми, схватили О’Коннелла и Кинена, бросили на землю и навалились на них. Другие в это время открывали тыкву с черной «тушью». Теперь все было готово к первой татуировке белых людей Понапе.

Должен сказать, что местные рисунки и орнаменты татуировки отличаются или по крайней мере отличались большим вкусом. Татуировщик или татуировщица (женщины здесь выступали в этой роли значительно чаще, и тела их были разукрашены более сложными узорами) пользовались своеобразным татуировочным пером – острыми шипами местных кустарников, которые вставлялись в рукоятку, часто изготовлявшуюся из кости. Местная «тушь», которой наносился орнамент, представляла собой смесь растертого ореха с кокосовым маслом.

При татуировке мужчине накалывали здесь прежде всего предплечье несколькими круговыми орнаментами. Такой же «браслетный» рисунок мог повториться и около запястья. Руки татуировали каждый по своему вкусу. Что же касается ног, то здесь были довольно точные предписания: каждую ногу делили на четыре «поля», на которых наносился определенный узор. Второе поле, например, всегда украшалось орнаментом, который назывался «лист таро».

У женщин татуировки на теле было значительно больше. Орнамент покрывал даже те места, о которых в приличном обществе говорить не принято. Самый сложный рисунок наносился на ноги выше колен и живот. Это были, как правило, симметричные волнообразные и прямые линии.

Итак, великолепно разукрашенные девушки положили матросов на пол, нарисовали на их телах узоры, и затем острые шипы впились в беспомощные тела китобоев. Матросы сопротивлялись как могли. Кинен даже ссылался на то, что он подданный Его Величества короля Англии. Но все было напрасно. Сначала татуировщицы острыми ракушками удалили волосяной покров и только потом приступили к татуировке.

Восемь часов трудились женщины. И они, и их «клиенты» были изнурены до крайности. Но у каждого матроса готова была лишь... левая рука. На следующий день пришла очередь правой, затем – ног. Правитель Нетта хотел похвастаться своими гостями перед подданными других «царств». Поэтому он приказал покрыть татуировкой даже те части тела, которые островитяне, как правило, не украшают. Так, у Джеймса О’Коннелла были раскрашены грудь и лопатка. Наконец татуировка была завершена. Девушки покинули хижину. Китобои остались одни.

Более месяца без всякой помощи приходили они в себя после «операции по наведению красоты». Затем на реке неожиданно появилась лодка, которая приняла на борт татуированных ирландцев и отвезла во «дворец» правителя.

Ахундел восторженно встретил гостей и, так как теперь они выглядели «немного лучше», дал им не только воду и пищу; но и женщин. Восемнадцатилетний Джеймс получил в жены даже дочь самого правителя, а также новое имя – Ахундел.

Ирландец презентовал своему новоиспеченному тестю имя «верховный английский вождь Генрих». С тех пор бывший Ахундел именовался королем Генрихом. Это вызвало зависть у властителя самого могущественного понапского «царства» – Матоленима. Он также захотел, чтобы О’Коннелл дал ему имя царя белых людей. Но так как имя «верховный английский вождь» было уже использовано, то матоленимский нанмарки получил титул «верховный американский вождь». С тех пор по воле китобоев его стали звать «Джордж Вашингтон».

Четырнадцатилетняя мадам О’Коннелл подарила своему супругу двух замечательных потомков.

Так Джеймс стал зятем местного правителя, но он оказался еще и любимой игрушкой Ахундела – «верховного английского вождя Генриха». Последний возил мужа дочери и второго ирландца из деревни в деревню, демонстрируя их с превеликой гордостью. А О’Коннелл должен был устрашать присутствующих страшным ревом. Чем сильнее островитяне пугались бледного завывающего чужеземца, тем большее удовольствие получал правитель. После жуткой «увертюры» следовала обычная «развлекательная программа» ирландцев: Джеймс, как правило, исполнял какой-нибудь из своих веселых ирландских или шотландских танцев, а Кинен играл на флейте. В общем-то О’Коннеллу, первому татуированному белому человеку, который невольно оказался первооткрывателем этого микронезийского острова, жаловаться было не на что. И все же ему неожиданно пришлось его покинуть, так как спустя несколько лет после крушения «Джона Булла» в понапской лагуне появился большой парусник – английская шхуна «Спай» под командованием капитана Найта.

Капитан Найт был совсем другим человеком, чем матросы с «Джона Булла». С жителями Понапе он обращался как с самыми примитивными дикарями. Его единственной целью было добыть побольше черепах. Когда один местный житель из любопытства заглянул в иллюминатор «Спая», капитан тут же без всякой жалости пристрелил его. Стоило шхуне Найта войти в бухту, как к ней навстречу выплыли лодки островитян. Капитан приказал стрелять по ним гвоздями и рубленым свинцом.

Местные жители глазам своим не верили. Одни белые люди – О’Коннелл и Кинен – развлекают их танцами и музыкой, другие – со шхуны «Спай» – без всякой причины убивают. Жестокий Найт даже ирландцев заставлял стрелять в островитян, хотя среди последних находились их жены, дети н друзья.

Найт восстановил против себя местных жителей. Если бы шхуна хотя бы на несколько часов во время отлива села на мель у одного из коралловых рифов, разгневанные островитяне наверняка умертвили бы всех ее матросов. Но оба ирландца помогли вывести шхуну из лагуны в открытое море. Однако едва она оказалась в безопасности, как капитан резко изменил свое отношение к обоим китобоям. В Маниле, на Филиппинах, куда они зашли после длительного плавания, Найт приказал бросить их за решетку, обвинив О’Коннелла и Кинена в «пиратстве».

Прошло немало времени, прежде чем обоих арестантов с Филиппин доставили в Китай, сначала в Гуанчжоу, затем в Пекин. Вначале оба первооткрывателя Понапе решили пересечь с караваном верблюдов всю Азию и добраться из столицы Китая до Константинополя.

Однако им удалось найти корабль, который направлялся в Канаду. В Галифаксе они сошли на берег, чтобы пешком добраться до Сент-Джонса. Но там в это время свирепствовала холера, и всех прибывающих сразу же отправляли в карантин. Кинен так и остался в Канаде. О’Коннеллу же удалось избежать изолятора. Он сел на американский корабль и в 1835 году благополучно прибыл в Нью-Йорк. Так закончилось это удивительное путешествие.

Через год в Бостоне О’Коннелл издал книгу о фантастическом плавании вокруг света, в которой описал микронезийский остров Понапе.

Все экземпляры книги О’Коннелла «Одиннадцать лет, проведенных в Новой Голландии и на Каролинских островах» считались утерянными. И лишь в начале нашего века одна из них была обнаружена в Библиотеке конгресса в Вашингтоне. Из нее я почерпнул некоторые сведения о жителях Понапе в те далекие времена, когда там вместе с Джорджем Киненом жил ирландский мальчик – циркач, танцовщик, юнга с судна, везущего в Австралию женщин легкого поведения, китобой и, наконец, зять понапского правителя – Джеймс О’Коннелл, первый татуированный белый на одном из восточнокаролинских островов.

ОСТРОВА СЕНЯВИНА.

Побывав в «сердце» Колонии, где возвышается построенный испанцами католический храм, я отправился в портовую часть административного центра Понапе с евангелической церковью, сооруженной в новоготическом стиле. Я хотел встретиться с пастором Гамлином.

Живет пастор рядом со своей церковью, в просторном домике. Меня очень заинтересовала его коллекция ценных и порой довольно редких предметов материальной культуры Понапе, которую он с большим увлечением и тщательностью собирает уже более тридцати лет. Гостеприимный пастор приготовил для меня еще один сюрприз, подарив мне отпечатанную на стеклографе газету «Сенявин Таймс», которую сам издает для своей паствы.

На первый взгляд эта газета ничем не примечательна. Ведь существует же лондонская «Таймс», выходит «Нью-Йорк Таймс», почему бы не могла издаваться и «Сенявин Таймс»? Однако при чем тут Сенявин? И как попала сюда славянская русская фамилия? Насколько я помню, Сенявин был русским адмиралом, который мужественно сражался с турками, Каким же образом имя героя турецкой войны оказалось связанным с микронезийским островом?

На многих картах Понапе и два небольших соседних атолла Ант и Пакиа называются островами Сенявина, видимо, в память о русских моряках, которые побывали тут и описали этот восточнокаролинский остров. В это же время здесь находился и О’Коннелл.

Удивительно, что он так и не встретился с русскими моряками. Он даже не упоминает в своих дневниках о посещении русскими Понапе. Возможно, он в это время был болен или правитель Нетта демонстрировал своего необычного зятя в каком-нибудь глухом уголке острова. Но факт остается фактом – через два года после того, как потерпел крушение «Джон Булл», в лагуне Понапе бросил якорь «Адмирал Сенявин».

Начальником этой русской экспедиции, которая 14 февраля 1828 года обнаружила высокий остров там, где на всех картах значился открытый океан, был Федор Петрович Литке, будущий вице-президент Русского географического общества. Целью экспедиции было описание северного района Тихого океана, омывающего побережье Северной Америки и Азии. Ф. П. Литке долго курсировал в северных тихоокеанских водах, но не обнаружил там ни одного из сказочно богатых островов, которые испанские мореплаватели нанесли на карты благодаря своей фантазии. Не было никакого острова Святого Варфоломея, острова Богатого Золотом, острова Колумна, да и других с названиями, похожими на миражи, манящими в далекие Южные моря. Зато Ф. П. Литке открыл и описал немало действительно существующих микронезийских островов и атоллов – Ифалик, Фараулеп, Сатавал. Однако важнейшим, бесспорно, является открытие острова Понапе, который так понравился Литке, что тот дал ему имя своего шлюпа. Экспедиция, Литке тщательно исследовала Понапе, особенно его флору и фауну. Ведь на борту «Сенявина» находились известные ботаники из эстонского города Тарту – профессора Мертенс и Постелс, а также орнитолог Китлиц.

Таким образом, в результате первой научной экспедиции на Понапе была собрана обширная ботаническая коллекция, обработанная затем академиком Рупрехтом в Петербурге. Сам Литке написал о своем путешествии вокруг света интереснейшую книгу[13], которая была переиздана в Советском Союзе в послевоенные годы.

Говоря о русских экспедициях в Микронезию, надо отметить, что русские мореплаватели открыли миру не только Понапе или острова Сенявина, но и малоизвестные Маршалловы острова, которые впервые по-настоящему изучены и описаны российскими исследователями.

Первые русские путешественники, прибывшие на Маршалловы острова, оказались в Микронезии на одиннадцать лет раньше экспедиции Литке. Они совершили свое знаменитое плавание под руководством Отто Коцебу. Цели плавания Коцебу были чисто научными. Все расходы оплатил русский меценат граф Румянцев, который предоставил в распоряжение ученых стовосьмидесятитонный бриг «Рюрик».

Так как перед экспедицией Коцебу стояли очень широкие научные задачи, в ней приняли участие известные ученые той эпохи – языковед и поэт Адальберт Шамиссо, зоолог Эшольц, а также художник Луис Шорис, создавший первые портреты жителей Маршалловых островов.

Из членов этой экспедиции меня особенно заинтересовал А. Шамиссо. Талантливый лингвист, уже в то время занимавшийся сравнительным анализом языков Полинезии и Микронезии, он был также первым белым человеком, научившимся говорить на языке жителей Маршалловых островов.

«Рюрик» покинул Кронштадт в июле 1815 года, обогнул мыс Горн и вошел в воды Тихого океана. Перед экспедицией была поставлена цель – обнаружить мифическую, легендарную землю Дэвиса. Ее Коцебу не нашел, зато открыл Рапануи – полинезийский остров Пасхи, великолепный музей статуй и святилищ. От Рапануи «Рюрик» взял курс на север – к атоллам Туамоту. Не прошло и года, как судно покинуло Кронштадт, а русские моряки уже обнаружили два атолла в восточной части Микронезии, куда до этого не проникала ни одна экспедиция.

Оба атолла получили имена русских полководцев – Кутузова и Суворова. От них «Рюрик» взял курс на Алеутские острова, в Сан-Франциско, а затем вернулся назад, в Океанию. 1 января «Рюрик» бросил якорь в лагуне неизвестного, не нанесенного на карты атолла. Сегодня мы знаем, что русские оказались тогда у берегов атолла Меджит. Но так как это произошло в первый день нового года, то Коцебу назвал его Новогодним островом. Так на карте Океании к островам Пасхи и Рождества прибавился остров Новогодний.

Вскоре «Рюрик» покинул Новогодний остров. Через два дня экипаж брига обнаружил еще один микронезийский атолл – Вотье, состоящий из нескольких островков. Его в честь организатора экспедиции Коцебу назвал островом Румянцева. На атолле Вотье (острове Румянцева) экипаж «Рюрика» прожил более месяца.

Русские и микронезийцы внимательно присматривались друг к другу. Взаимопонимание было достигнуто не сразу. Когда, например, Коцебу высадил на атолл шесть коз, островитяне страшно испугались этих «огромных» (в то время на Маршалловых островах водились лишь крысы) животных.

Однажды к «Рюрику» подплыла великолепно украшенная лодка. В ней сидел, сам вождь атолла Вотье – Рарик. Он предложил русским дружбу, а их «вождю» Коцебу – свое имя в обмен на имя капитана. С этого дня Рарик стал звать себя Тотабу – так островитяне выговаривали Коцебу.

После Вотье «Рюрик» побывал еще на нескольких атоллах Маршалловых островов: на Малоэлапе (острове Аракчеева), Эрикубе (острове Чичагова), на Аирике, где русских моряков встретила сестра вождя, которая исполнила в честь гостей танец. Здесь, на Аирике, моряки с «Рюрика» попали в жаркие объятия женщин Южных морей, а один из них даже не вернулся на борт корабля к установленному сроку.

Впервые за время плавания Коцебу был вынужден послать на поиски исчезнувшего матроса группу своих людей. Они нашли его совершенно голого в хижине. Оказывается, микронезийская девушка хотела показать ему все, на что была способна. Однако, по местным обычаям, сделать это можно было лишь после захода солнца. В ожидании наступления темноты в девичьей хижине собралось полдеревни. Однако представление так и не состоялось: русские моряки появились раньше, чем наступили сумерки. Один предупредительный выстрел... и перепуганные островитяне отпустили моряка.

После этой трагикомической истории «Рюрик» покинул воды Лирика. Следующую остановку он сделал на атолле Аур, который в те времена часто грабили жители Маджуро. Упоминаю я об Ауре потому, что хочу рассказать о микронезийце, которого здесь встретили славянские моряки. Судьба его меня глубоко взволновала. Имя этого микронезийца – Каду. Хотя он и жил на Маршалловых островах, но родом был с Каролинских. Родина Каду находилась примерно в двух тысячах километров к западу отсюда. Каким же образом обитатель Западных Каролин оказался так далеко от родных мест? Произошло это по воле несчастного случая. Однажды с тремя другими рыбаками Каду отправился на промысел в открытый океан. Они надеялись вернуться домой вечером того же дня, но прошел день, другой, неделя, месяц, а рыбаков все не было.

На острове все были убеждены, что Каду и его товарищи погибли во время шторма. Но рыбаки выжили, хотя ураганный ветер унес их далеко в море. Островитяне не знали, как вернуться на родной остров, и поплыли дальше на восток в надежде, что вскоре увидят землю. Однако дни шли, а земля все не показывалась.

Несчастные островитяне провели в утлой лодчонке без запасов пищи и пресной воды двести пятьдесят дней. Рыбой они себя обеспечивали, намного хуже дело обстояло с водой. Во время дождя рыбаки собирали воду в скорлупу кокосовых орехов. В жаркие дни Каду вынужден был нырять за водой глубоко, ибо по опыту знал, что нижние слои менее соленые. Сосудом ему и на этот раз служила скорлупа кокосового ореха. Когда наступило новолуние, микронезийцы завязали первый узел на своей веревке. Первый, но далеко не последний. Если бы не не вызывающее сомнений свидетельство Коцебу, я бы никогда не поверил, что Каду и его товарищи прожили в бесконечных просторах океана двести пятьдесят дней, питаясь сырой рыбой.

И снова – в восьмой раз – на горизонте появился молодой месяц. Восьмой узел уже завязали на веревке рыбаки. Когда, луна почти совсем округлилась, вконец измотанные островитяне увидели Аур. Их лодка, парус которой они потеряли, была в таком же плачевном состоянии, как и они сами. Курс определял не Каду, а капризы ветра и моря. Более двух тысяч километров пришлось преодолеть рыбакам в водах Микронезии на своей потрепанной лодке.

Я не могу объяснить, почему Каду направлял лодку против преобладающего здесь северо-восточного пассата. Логичнее было бы плыть в противоположном направлении, скажем к Филиппинам или островам Бонин. Но так или иначе Каду и его товарищи после длительного блуждания по океану оказались далеко на востоке Микронезии, на атолле Аур.

Тигедиен, вождь Аура, принял несчастных рыбаков очень дружелюбно и даже предоставил им хижины в своей деревне. Здесь Каду познакомился с русскими моряками с «Рюрика». Если жители деревни ничего не знали о белых людях, то каролинец Каду по крайней мере слышал о них и, надо сказать, был о них не очень-то высокого мнения. Он слышал, что белые якобы употребляют в пищу людей с черным цветом кожи.

Когда Каду поближе познакомился с моряками «Рюрика», он, к своей радости, узнал, что они вовсе не каннибалы, и изменил к ним свое отношение. Более того, Каду, который, казалось бы, по горло был сыт своими морскими приключениями, пожелал вместе с Коцебу продолжить плавание по Микронезии. Так он стал членом экипажа «Рюрика» и даже научился говорить по-русски. А также, я твердо убежден в этом, стал первым микронезийцем, овладевшим одним из славянских языков.

Каду стал фактически выполнять роль лоцмана на корабле, так как помогал русским находить проходы в коралловых рифах. Коцебу очень интересовал необитаемый атолл Бикар, где, как утверждал Каду, жили слепое божество и два его сына, охраняющие гнезда птиц и черепах. В водах Бикара, утверждал каролинец, водятся акулы, которые не нападают на человека.

Шторм помешал «Рюрику» побывать на этом атолле, о котором Каду рассказал столько удивительного. Корабль повернул к берегам Северной Америки. Однако спустя несколько месяцев он снова вернулся, в воды Микронезии и 30 октября вновь бросил якорь в лагуне острова Вотье.

В это время на острове велись бесконечные войны. Правители безжалостно расправлялись с побежденными.

За полгода, прошедшие с момента первого посещения Коцебу, на Вотье напал Лебенбит с Аура, который отобрал у жителей острова женщин, плоды и даже коз – тех самых, что несколько месяцев назад так испугали островитян. Все, что не успел захватить Лебенбит, взял у них гроза тех времен – вождь Ламари. Его воины грабили Вотье около двух месяцев, стараясь обеспечить себя припасами для будущих походов. На атолле начался страшный голод. Там стали даже убивать собственных детей. Видимо, не только из-за недостатка пищи, но и для того, чтобы умилостивить богов, которые разгневались на них, ниспослав столько бед.

Удивительно, что Каду, который совершил невероятное путешествие и первым из микронезийцев побывал в двух частях света – в Азии (на Камчатке) и Америке, именно здесь, на истерзанном Вотье, неожиданно решил, что пора пожить на твердой земле. На прекрасном русском языке он распрощался со своими друзьями с «Рюрика» и отправился навстречу новым приключениям. Есть люди, которых влекут удивительные приключения. Видимо, таким человеком и был «микронезийский Робинзон» Каду.

Покинув Вотье, «Рюрик» на короткое время сделал остановку у атолла Ликиеп, а затем и в лагуне Кваджалейна. В августе 1818 года, после более чем трехлетнего пребывания в водах Каролинских и Маршалловых островов, экспедиция, сыгравшая столь важную роль в изучении Микронезии, закончилась. Так были получены первые сведения о характере микронезийских языков, а опубликованный Коцебу доклад стал вообще первым научным сообщением о материальной и духовной культуре жителей Восточной Микронезии.

Вернемся, однако, к экспедиции «Адмирала Сенявина». Как я мог убедиться, на Понапе до сих пор помнят Литке и его шлюп. Славяне и сейчас бывают на островах Сенявина. Когда я удобно устроился в кресле самолета «Микронезиен Эйрлайнз», который должен был перенести меня с Понапе на следующий каролинский остров, ко мне обратился мужчина средних лет. Он оказался американцем из Колорадо, врачом окружной больницы.

– Вы англичанин? – спросил он меня.

– Нет, чех.

– Чех – это как русский?

– Да, чехи и русские – славяне.

– И вы говорите по-русски?

– Конечно.

– О, сэр. Как жаль, что мы этого не знали. Вчера советский корабль, проходящий мимо Понапе, оставил в больнице одного члена своего экипажа. Положение у него довольно серьезное. К тому же он не говорит по-английски, а мы – по-русски. Если бы мы познакомились раньше!

Я тоже пожалел об этом, я бы с удовольствием поговорил с русским моряком, особенно здесь, в Микронезии, на Понапе.

СЛАВЯНИН НА ПОНАПЕ.

На далеком острове Сенявина волею судеб оказались и ирландец О’Коннелл, и экипаж шлюпа «Адмирал Сенявин», и даже мой земляк из Чехословакии. На Каролинских островах – а точнее, на Понапе – жил человек с моей родины и здесь же был похоронен. Я посетил его могилу и возложил на нее цветы. Наверняка я оказался первым из земляков, принесшим привет своему покойному соотечественнику.

Могилу я нашел с трудом. На надгробном камне можно было разобрать имя – Франтишек Вашут. Позже местные жители рассказали мне о Франтишеке. Оказывается, он жил на острове с конца 30-х годов. Домик его находился где-то на окраине Колонии. Женился Франтишек на островитянке и вдвоем они держали небольшую лавку, которая, однако, не приносила большого достатка.

В Чехословакию мой земляк так и не вернулся. Умер он в 1967 году. К сожалению, я не узнал и, видимо, никогда уже не узнаю, что заставило Вашута покинуть родину и, главное, что привело его в эту часть Океании.

В другой могиле, которую я искал на Понапе, покоится поляк. Если Вашут был моим первым и единственным на Каролинских островах земляком, то польский микронезиец, бесспорно, мой первый коллега на Каролинах и во всей Микронезии. Могила Вашута, видимо, никогда никого не интересовала, а вот надгробие поляку было установлено по решению «мемориального» комитета, в который входили самые известные этнографы своего времени – профессор Бастиан Бушен, Ратцель, Лушан, Волкенс и многие другие. Комитет считал необходимым воздать должное замечательному исследователю (кстати, он никогда не изучал этнографии) Микронезии поляку Яну Станиславу Кубари, автору первых работ о Понапе и других Каролинских островах, мимо которых и сегодня, спустя почти сто лет, не может пройти никто, стремящийся познать культуру обитателей позабытой Микронезии.

Я вглядываюсь в бронзовый барельеф: пышные бакенбарды, высокий лоб, строгий, профессорский взгляд. Внизу надпись: «Джон Станислаус Кубари. 13 ноября 1846 – 9 октября 1896».

За этими скупыми цифрами судьба одного из самых удивительных людей, чья жизнь была полна отваги и удивительных приключений.

Отец Кубари был по происхождению венгром, хотя почти всю жизнь жил в Варшаве. Здесь же родился и его сын Ян Станислав. Еще очень молодым Кубари, горячий патриот своей родины, участвовал в польском освободительном восстании 1863 года, которое было подавлено. После этого Ян Станислав вынужден был бежать за границу. Позже на короткое время он вернулся в Польшу, чтобы потом уже окончательно покинуть родину. Кубари пешком отправился в Берлин. Там он устроился в столярную мастерскую. Затем перебрался в Лондон и работал там каменщиком. Вновь возвратился в Германию, в Гамбург, и опять стал столяром.

Гамбург был не только центром ремесел, но и крупнейшим портом. Сюда приходили корабли из разных стран. Здесь основывались многочисленные фирмы и компании, которые вели оживленную торговлю. Среди них была фирма, сильно отличающаяся от обычных капиталистических предприятий. Когда-нибудь я расскажу о ней более подробно, а сейчас сообщу лишь название – «Иохан Цезар Годфрой VII». Ее владелец увлекался этнографией настолько серьезно, что часть прибыли от своей широкой коммерческой деятельности («Годфрой» была самой крупной зарубежной немецкой торговой фирмой) потратил на создание первого в мире этнографического музея, в основном посвященного Микронезии. Любопытно, что этот музей он разместил на нескольких этажах главного штаба своего торгового предприятия, расположенного на гамбургской улице Альте Вандрам!

В те времена казалось довольно странным, что предприниматель выбрасывает деньги на такую «странную науку», как этнография. Тратить золото на исследование позабытой Океании – это действительно уж ни на что не похоже!

Случайно в столярной мастерской с молодым польским рабочим познакомился директор музея доктор Шмельц. Он обратил внимание на природный ум Кубари и поразительную способность к изучению иностранных языков. Шмельц рассказал о молодом поляке своему хозяину, и вскоре тот предложил ему работу. Но не в Гамбурге, а на другом конце света – в Микронезии. И Кубари, живший невдалеке от родины и так тосковавший по ней, вдруг принял это предложение. Через несколько недель он сел на «Вандрам», на флаге которого был изображен белый сокол на голубом поле – символ могущественной фирмы и ее международных операций, и отправился в неизвестные Южные моря. На борту корабля он написал грустную поэму – письмо в стихах, адресованное матери. Это была исповедь изгнанника, его завещание всем, кто остался на родине.

Владелец флага с белым соколом распорядился, чтобы молодой поляк в первую очередь исследовал Понапе, а затем и другие Каролинские острова. Однако «Вандрам» закончил свое плавание на Самоа – в главном центре торговых операций «Годфрой» в Полинезии. Здесь же началась деятельность и Яна Станислава. Он остался на острове Савайи, в семье американского миссионера Пратта. Молоденькая островитянка Нола помогла ему не только изучить местный язык, но и проникнуть в духовный мир жителей Южных морей.

Лишь на следующий год Кубари покинул гостеприимные острова Самоа и отправился на корабле, принадлежавшем также «Годфрой», на север Океании, в Микронезию. Его спутницей в этом долгом путешествии стала Нола. Наконец они прибыли на атолл Эбон, самый южный осколок Маршалловых островов. Кубари все еще никак не мог добраться до Понапе, куда его отправил гамбургский предприниматель более полутора лет назад. Однако он все же попал в Микронезию, куда заходили суда не чаще одного раза в несколько лет. Кубари начал собирать материалы для гамбургского музея этнографии здесь, на атолле Эбон, а не на Понапе.

Результатом четырехмесячного пребывания на малоизвестном атолле стало первое микронезийское исследование Кубари – «Атолл Эбон Маршалловых островов». Эта работа была опубликована в «Журналь де музе Годфрой» Иоханом Годфроем, который являлся также и его издателем.

Через четыре месяца в лагуне атолла Эбон вновь появился парусник с белым соколом. Кубари доставил сюда свою первую микронезийскую коллекцию и отправился в путь, теперь уже на Каролины – сначала на остров Яп, затем на Палау и, наконец, на Понапе. Это произошло в 1873 году. С прибытием сюда славянского исследователя начинается второе, теперь уже научное открытие Понапе.

Ян Станислав Кубари собирал на Понапе предметы материальной культуры и впервые дал научное описание удивительных археологических памятников, открытых им на юге острова, набил чучела птиц, перечислил рыб понапской лагуны, вел подсчет моллюсков. В то время ему было всего двадцать пять лет, но он уже всецело посвятил себя научным исследованиям, которые, к сожалению, не могли принести пользы горячо любимой Польше.

Одно за другим появляются в «Журналь де музе Годфрой» исследования Кубари о Понапе и других частях Микронезии, и каждое привлекает внимание все более широких кругов научной общественности. Довольный Годфрой снабжает талантливого самоучку (не забудьте, что все это происходит в 70-х годах прошлого века!) даже фотоаппаратом, видимо, первым в Микронезии. Весьма высококачественные для того времени снимки Кубари стали неоценимым документальным свидетельством о жизни обитателей Понапе.

Кубари переслал свои снимки Годфрою, а в 1874 году сам отправился в Германию, чтобы лично передать богатую этнографическую и природоведческую коллекцию. На корабль «Альфред» Ян Станислав погрузил десятки ящиков. Однако не успел «Альфред» покинуть воды Микронезии, как вся коллекция оказалась на дне океана. Страшный ураган бросил гордость флотилии Годфроя на коралловый риф, обрамляющий лагуну атолла Джалуит. Лишь одному Кубари удалось спастись. Бесценная коллекция, которую молодой ученый собирал на Понапе, Эбоне и Япе, оказалась навсегда потерянной для науки.

На берег Кубари выбрался не с пустыми руками: в руке он судорожно сжимал бутыль с моллюсками, – единственное, что удалось спасти. Несколько недель с помощью микронезийцев он отлавливал в лагуне Джалуит все, что течению не удалось отнести далеко от берега. Он спас двадцать три ящика, которые благополучно были доставлены в Гамбург.

Через несколько месяцев в Европу приехал и Ян Станислав. Он побывал и в Польше, где принял участие в работе научного конгресса, пожил у матери (отец к тому времени уже умер), а потом снова покинул любимую родину, чтобы вернуться туда, где обрел научное призвание, – в далекую Микронезию. Годфрой, чрезвычайно довольный результатами работы Кубари, заключил с ним новый договор, на пять лет, и снарядил еще лучше, чем раньше. Цель исследований была все та же – Понапе и его «окрестности».

В Микронезии «окрестности» – это удаленные от самого Понапе на тысячи километров другие Каролинские острова. Многие из них Кубари действительно посетил, описал. Он зарегистрировал местные языки и даже составил карты некоторых островов.

Теперь-то Кубари, казалось бы, мог вернуться с победой «домой», на Понапе, где по распоряжению Годфроя находилась главная база экспедиций. И тут неожиданно ударил гром с ясного неба. Годфрой, этот баснословно богатый финансовый магнат, владыка семи морей, всемогущий Годфрой терпит крах. Судебные исполнители конфискуют даже коллекции его музея и предметы материальной культуры Микронезии, которые с таким трудом добывал Кубари. Их продают за гроши как никому не нужную рухлядь.

Кубари эта весть застигла врасплох. Он оказался на краю света без всяких средств к существованию. К тому же накануне своего путешествия по Каролинским островам он женился на полукровке Анне Джелиот, отцом которой был методистский миссионер, а матерью – дочь одного из вождей острова Понапе.

Анна Джелиот родила Кубари сына, но маленький Бертранд прожил недолго. Так ученый потерял и работу, и любимого сына. По микронезийским обычаям, польский этнограф посадил на могиле сына четыре дерева иланг-иланг, которые, как считают островитяне, обеспечивают усопшему «вечный покой».

Кубари пришлось заняться выращиванием кокосовых пальм, ананасов и какао. Однако предпринимательская деятельность Яна Станислава закончилась так же плачевно, как и дела его бывшего благодетеля. Все имущество Кубари и его жены было продано. Сам он оказался на грани истощения и плохо представлял себе, что ему делать дальше. Наконец после долгих размышлений он решил уехать в Японию. Собрав последние деньги, Кубари отправился в Токио. Там он некоторое время работал в местном музее, затем переправился в Гонконг, а оттуда – в Европу. Сотрудники бывшего музея Годфроя, обосновавшиеся в других этнографических центрах, помогли ему заключить новый контракт о дальнейшем этнографическом исследовании Микронезии. И снова Кубари работает на островах Палау, Яне, а позже становится руководителем торгового представительства немецкой «Новогвинейской компании» в порту Константинхафен.

И здесь Кубари намерен продолжать свою исследовательскую деятельность. Однако «Новогвинейская компания» собирала не луки и топоры, а деньги. Поэтому ученый вскоре отнюдь не дружелюбно расстается с представительством и вновь – уже в который раз – возвращается на свой любимый остров Понапе, туда, где похоронен его единственный сын.

У Кубари была еще дочь. Но он вынужден был отдать ее в католический монастырь в Сингапуре. Жена же ушла от него к испанскому офицеру. Кубари остался совсем один.

Как раз в это время жители Понапе – что совсем не удивительно – восстают против испанского владычества. Они разрушают все, что белые люди успели построить за период своего недолгого пребывания, здесь. Опустошена также и бывшая плантация Кубари – из четырех деревьев иланг-иланг, посаженных им на могиле сына, два оказались вырванными, с корнем.

9 октября 1896 года, через несколько часов после возвращения Кубари на остров, его нашли возле могилы сына мертвым. Одни говорили, что ученый покончил жизнь самоубийством, другие считали, что его убил брат жены по ее просьбе.

Так оборвалась жизнь первого славянского этнографа в Микронезии. К могиле сына прибавилась и могила отца, та, рядом с которой я сейчас стою. На меня смотрит строгое и грустное лицо. К выбитым на камне словам – Ян Станислав Кубари – я добавил бы: славянин, поляк, один из первооткрывателей Микронезии.

ЗА МЕРТВЫМИ ВОИНАМИ НА ОСТРОВ СОКЕС.

Я покинул большой Понапе и отправился на маленький Сокес, один из звеньев цепи, почти со всех сторон замыкающей большой атолл.

Сокес отделяет от Понапе узкий пролив. Во время второй мировой войны японцы перекинули через этот пролив деревянный мост. В наши дни он не способен выдержать ни одно транспортное средство. Мостик сильно прогибался даже под тяжестью моих семидесяти пяти килограммов. И все-таки он помог мне перебраться на Сокес, не промочив ног.

Я так давно мечтал увидеть эту малую землю. Здесь, на небольшом микронезийском островке, покоятся кости выдающихся воинов. И первое, что поражает меня, – это тишина, столь приятная после шумной, суетливой главной улицы Колонии с трактирами и игорными домами.

Да, на Сокесе стоит кладбищенская тишина. И это соответствует моему настроению. Потому что цель моей нынешней поездки – захоронения самых известных воинов самой знаменитой в истории колониальной Микронезии национально-освободительной борьбы. Пыль вдоль узкой коралловой тропки, по которой я иду, быть может, прах воинов Сокеса. А тишина – бесконечная минута молчания по павшим бойцам.

Я осмотрелся вокруг. Над водами лагуны круто, вздымается гигантский базальтовый квадрат, словно сохранившийся со времен сотворения мира. Его высота – около двухсот пятидесяти метров. Гора Паипалаб на Сокесе стала символом непобедимости Понапе.

Здесь на самом высоком месте когда-то возвышался «дворец» вождя. Он стоял на семи ветрах, как символ суверенности, как гордость местных владык. Однажды на остров обрушился страшный тайфун и сбросил «дворец» в море. С тех пор владыки Сокеса живут в долине, а на гору они возвращаются лишь после смерти. Гора, словно сотами, сплошь покрыта естественными пещерами. В них, как правило, хоронят самых именитых людей острова. Некоторые пещеры – это огромные туннели, где, словно на гигантском органе, играет неутихающий ветер.

Могущественный, величественный Паипалаб, некрополь вождей, – лишь одна из гор Сокеса. Вдоль всего острова тянутся две параллельные труднодоступные горные цепи. В долинах и по берегам острова живут подданные властителя Сокеса, которые пришли сюда с далеких островов Гилберта.

Бывшие жители Гилберта, осевшие на неприступном спутнике Понапе, даже в далекие времена, когда над всеми нынешними пятью понапскими «царствами» господствовал один правитель, никому не подчинялись. Когда же единое понапское «государство» распалось, а люди племени сеу эн кауат создали собственное независимое «царство», «резиденция» его правителя долгое время находилась на этой удивительной горе.

Самостоятельность Сокес потерял лишь в период колонизации Океании. На Каролинские острова пришли испанские завоеватели. И хотя кайзеровская Германия тоже стремилась захватить обширнейший микронезийский архипелаг, она доверила решение этого опора папе римскому Льву XIII. И он решил его в пользу католической Кастилии.

В 1885 году на Каролинских островах был поднят испанский флаг. Вскоре островитяне познакомились с королевскими солдатами и несколькими миссионерами – капуцинами. Но нигде испанская колонизация не вызвала такого сопротивления, как на Понапе. Все четырнадцать лет, пока испанцы, по крайней мере на бумаге, владели архипелагом, борьба против них не утихала.

В конце XIX века Испания воевала с противником куда более сильным, чем жители Понапе, – с Соединенными Штатами Америки. Войну она проиграла и – это стало одним из последствий поражения – вынуждена была уйти из Океании. Интереса к «испанским» Каролинским островам победители почему-то не проявили, и мадридское правительство продало архипелаг тому, кто так горячо жаждал его заполучить, – германскому кайзеру. Тот, не теряя времени, направил туда губернатором доктора Хала, который постарался наладить отношения с островитянами. Но после него губернатором Понапе стал некий Берг, которого островитяне вскоре возненавидели. Он прожил недолго и умер странной смертью. Местные жители утверждают, что дело не обошлось без знаменитых понапских колдунов, о которых речь пойдет ниже. После Берга губернатором был Фриц. Он ввел на Понапе всеобщую трудовую повинность для мужчин в возрасте от шестнадцати до двадцати пяти лет. Фриц собирался построить дороги, которые соединили бы все «царства», и тем самым облегчить контроль над непослушными микронезийцами. Первой должна была быть проложена дорога из Колонии на юг, в «царство» Кити. С огромными трудностями ее построили за два года. После этого Фрица, видимо, за заслуги, перевели в другое место. Кстати, через год после окончания строительства дороги она была буквально съедена джунглями, и за шестьдесят лет, прошедших с той поры, никто ее ни разу не попытался восстановить.

Немцы были одержимы манией строительства дорог в своих колониях. Преемник Фрица – Бедер решил, что теперь, когда существует путь в Кити, необходимо проложить кольцевую дорогу вокруг Сокеса, так как именно жители этого острова пользовались у колонизаторов наихудшей репутацией. Это они вскоре после прихода сюда испанцев первыми подняли восстание и перебили почти весь королевский гарнизон на Понапе.

Германия обычно осуществляла свои колониальные планы без особых проволочек. Работы по прокладке новой дороги начались сразу же после того, как Бедер вступил в свою должность. Строительство началось у сокесской горы, возле деревеньки Денипей.

За тем, как ведутся работы, должен был присматривать, с одной стороны, Соматау, местный житель знатного происхождения, а с другой – представитель немецкой администрации, рядовой служащий Холборн. Соматау посчитал это оскорблением. Еще унизительнее было то, что за островитянами фактически надзирал не Холборн, а его любовница, уроженка другого понапского «царства».

Соматау, по мнению кайзеровской администрации, должен был способствовать строительству кольцевой дороги. На самом же деле вот уже несколько лет он руководил национально-освободительным движением на Понапе. Его мечтой было вновь передать власть не только на Сокесе, но и на всем Понапе в руки местной знати. Представители кайзеровской администрации, ее чиновники и солдаты не пользовались у островитян никаким авторитетом. Так, в одном из своих выступлений Соматау заявил:

– Испанцы были мужественными, и тем не менее мы всегда их побеждали. Немцы же трусливы. Они только говорят, говорят и говорят – о своих солдатах, о своих военных кораблях, о своем кайзере, но ничего не делают.

И Соматау решил поднять на борьбу против пруссаков своих людей. Белые чиновники, сами того не ведая, помогли понапскому вождю. Дело в том, что, как и во всех колониях, местных жителей за отказ от работы, за обман или невыполнение распоряжений наказывали плетьми. Однако на Понапе существовал закон, по которому тому, кто касался кожи островитянина или ранил его, мстил весь род или племя. А случилось так, что первый житель Сокеса, избитый плетьми, происходил из рода вождей. К тому же нерадивых строителей колонизаторы отправляли в тюрьму. Этот «венец европейской цивилизации» был уже знаком жителям Понапе. Но если раньше побывать в тюрьме значило для островитян сытно поесть, ничего при этом не делая, то теперь положение их резко ухудшилось. Заключенным приходилось выполнять тяжелые работы, им надевали на голову тюремный клобук, предварительно выбривая ее наголо.

Это было еще одним страшным нарушением местных обычаев. Если человеческая кожа считалась в Микронезии табу, то голова была вообще неприкосновенной. Таким образом, толчком к. самому крупному в истории Микронезии восстанию явились бритье головы и порка. 17 октября Холборн наказал одного из островитян, по иронии Судьбы тоже происходившего из рода вождей. Это переполнило чащу терпения. Островитяне тайно собрались в одном из домов и приняли решение начать открытую борьбу. Своим вождем они, естественно, избрали Соматау. На следующий день местные жители для отвода глаз все-таки вышли на работу. Вскоре Холборн и его помощник Хоффнер поняли, что обстановка крайне накалена. Они успели укрыться в ближайшей католической миссии, которую островитяне не тронули.

Через несколько часов на восставший остров, к удивлению обитателей Сокеса, прибыл губернатор Понапе государственный советник Бедер со своим секретарем Браукманом. Они захотели лично переговорить с Соматау. Но прежде чем успели произнести первые слова, над их головами просвистели стрелы. Точным попаданием Соматау размозжил голову Оберата Бедера. Помощники вождя расправились с Браукманом.

Пока островитяне были заняты расправой с руководителями колониальной администрации, Холборн и его помощник Хоффнер попытались спастись бегством. Они выбежали из здания миссии и кинулись к шлюпке, на которой прибыли на остров правительственный советник и его секретарь. Но побег не удался: Холборна остановил точный выстрел из ружья, а Хоффнера островитяне закололи копьями. Восставшие жестоко расправились и с четырьмя микронезийцами – гребцами, остававшимися в шлюпке. Они были родом не с Понапе, а с более южного атолла, и местные жители считали их пособниками колониальной администрация.

Итак, первое столкновение с колонизаторами закончилось победой островитян. Теперь и губернатор Понапе, и ненавистные строители дороги убиты. В порту Колонии не было ни военных, ни торговых немецких судов. И воины Сокеса, на пути у которых не осталось ни одного препятствия, имели возможность освободить не только административный центр большого острова, не только свою маленькую родину, но и еще четыре «царства» Понапе. Они могли это сделать, но не сделали. Могли победить, но не победили.

ГОРЬКОЕ ПАЛОМНИЧЕСТВО НА СВЯЩЕННЫЙ КОМОНЛАИ.

Пока микронезийские воины с острова Сокес раздумывали, стоит ли нападать на почти беззащитную Колонию, хотя все преимущества были на их стороне, новый враг островитян, врач Гиршнер, после смерти губернатора взявший на себя руководство колониальной администрацией, действовал быстро и решительно. Не имея собственных воинских подразделений, он обратился за помощью к подданным других «царств» Понапе. Как ни странно, Нетт, Матоленим и У откликнулись на его просьбу и послали свои войска в Колонию. Таким образом они спасли колониальный режим на атолле. В чем же здесь дело? Скорее всего правители этих «царств» больше боялись своих очень храбрых собратьев с Сокеса, чем администрацию кайзера, живущего где-то «на самом краю света».

Воины «царств» Нетт, Матоленим и У сорок долгих дней защищали административный центр острова, потерявший всякую связь с внешним миром. Католический храм, церковный приход и даже тюрьма в Колонии превратились в крепости. Восточная сторона города была наскоро обнесена земляным валом. На нем развесили многочисленные фонари, которые По ночам освещали подступы к городу. Над этой импровизированной крепостью продолжал развеваться немецкий флаг. Обороной руководил удивительный «офицерский корпус». Командиром был врач Гиршнер, заместителем – землемер Дулк, третьим офицером стал протестантский пастор Хагеншмидт. Единственным военным человеком в этой прусской твердыне был местный полицмейстер Каммерих.

Полицмейстер, врач, пастор и землемер вместе с воинами трех верных «царств» обороняли оплот колониального владычества на Понапе сорок дней. За это время в местный порт не зашло ни одно судно. Ни жители окружающих архипелагов, ни немецкая колониальная администрация Океании (с центром в Рабауле), ни тем более Берлин ничего не знали о восстании в Восточной Микронезии.

Только в конце ноября на рейде лагуны Понапе бросило якорь торговое судно «Германия». Его команда, узнав о восстании, выгрузила товар и быстро взяла куре на Рабаул. Надо было срочно сообщить германскому губернатору колоний Океании о критическом положении «защитников» города. В Рабауле «Германия» оставалась недолго. Прихватив на борт несколько десятков меланезийских солдат и немецких офицеров, судно устремилось назад, на Понапе. На следующий день вслед за ним отправился с новым отрядом меланезийских солдат военный корабль «Планета». Колонию стали оборонять меланезийцы. А микронезийцы – подданные «царств» Нетт, Матоленим и У, сыгравшие довольно неблаговидную роль в этом восстании, вернулись домой.

Вскоре к берегам Понапе с новыми отрядами на борту подошел еще один военный корабль – «Сиар». Но высшие чины колониальной администрации сочли недостаточной и эту помощь. Они хотели так наказать восставших, чтобы другим жителям Океании подобное не могло прийти в голову. В Берлин они направили предложение, чтобы против островка в один квадратный километр с его немногочисленными обитателями был направлен весь немецкий военно-морской флот, базировавшийся в то время в Тихом океане! К крошечному Сокесу устремились гордость кайзеровского флота крейсеры «Эмден» и «Нюрнберг», а вслед за ними – знаменитый линкор «Шарнхорст». В пролив, отделяющий Понапе от Сокеса, вошел военный корабль «Орион».

Дальнобойным орудиям морских гигантов защитники острова могли противопоставить лишь несколько винтовок и небольшое количество патронов, добытых еще во времена испанского владычества. Тогда вооружение для испанских солдат поставлял не Мадрид, а частный торговец, некто Зарза. Он доставил губернатору Понапе три с половиной тысячи винтовок «ремингтон» и большое количество патронов к ним. Но не успели испанцы разместить их на своих складах, как островитяне растащили значительную часть оружия и боеприпасов. Через несколько месяцев Испания проиграла войну США, лишилась своих тихоокеанских колоний, а с ними и завезенных на Понапе винтовок.

Предусмотрительные немцы еще задолго до восстания постарались отобрать у островитян это огнестрельное оружие. Однако местные жители добровольно отдать его не желали. И тут на помощь кайзеровской администрации пришла сама природа. На остров, как это нередко случалось, обрушился страшный ураган, который уничтожил все сельскохозяйственные угодья. Не стало ни плодов хлебного дерева, ни мяса, ни таро. Начался голод. Тогда кайзеровская администрация предложила островитянам, казалось бы, выгодную сделку: за каждую винтовку выдать по тридцать пять марок, или четыре мешка риса, или двадцать банок мясных консервов. Один патрон был оценен в десять пфеннигов. Голодным жителям острова ничего другого не оставалось, как согласиться с колонизаторами. Так администрация выкупила более пятисот винтовок и несколько тысяч патронов. Но вскоре островитяне собрали новый урожай. Хлебные деревья принесли плоды. Голод кончился, и оставшиеся винтовки жители Сокеса сохранили у себя.

И вот теперь этими винтовками они обороняли свой остров. Островитяне укрепились на вершине знаменитой торы, но шрапнель германских крейсеров заставила их оставить свои позиции. После этого люди Соматау все время отступали. Подразделения меланезийских солдат прочесывали горные хребты и долины.

Местные жители играли с наступающим противником в прятки. Когда их окружили со всех четырех сторон, восставшие тайно, ночью перебрались через пролив и укрылись в горах Большого острова. Там, в «царстве» Нетт, на вершине горы Нан-Клоп, они построили настоящую базальтовую крепость. Но и эта крепость пала. Тогда сокесцы ушли дальше в горы. Их новым убежищем стала разветвленная система пещер Импеип в «царстве» Нетт.

Солдаты уничтожали в местах военных операций источники продовольствия: поля ямса, таро, хлебные деревья. Эта тактика оказалась действенной – голодные повстанцы вынуждены были в конце концов сдаться на милость победителя.

Окончательно восстание было подавлено 23 февраля 1911 года. Его участников и членов их семей осудили на пожизненную ссылку. Около пятисот мужчин, женщин и детей – более половины населения Сокеса – колонизаторы выгнали с острова. Главное его богатство – земля перешла в руки победителей, при этом часть ее была передана тем, кто помогал защищать осаждённую Колонию, часть досталась жертвам урагана, который в тот год обрушился и на южнокаролинские острова Мокил и Пингелап. Исконных же владельцев острова посадили в трюмы транспортных судов и перевезли на далекий Яп. Там они жили вплоть до конца немецкого господства в Микронезии.

Расправились с участниками восстания и их семьями жестоко и быстро. Однако сослали не всех. Семнадцать руководителей, которые 23 февраля сами отдали себя на милость победителей, судил в тот же день полевой суд. Разбирательство длилось недолго, и всех приговорили к смерти. На рассвете следующего дня, 24 февраля, они были казнены.

Передо мной лежит подшивка имперской газеты «Марине рундшау» за первую половину 1911 года. Там я нашел сообщение об этой «важной победе» кайзеровского флота. В газете говорилось о «поистине впечатляющем зрелище, когда семнадцать человек с гордо поднятой головой шли навстречу смерти». Впечатляющем? Но лишь для капитанов «Нюрнберга» и «Эмдена», которые наверняка испытывали сладостное чувство триумфа, и для уцелевших подчиненных Бедера.

Победой, однако, они наслаждались сравнительно недолго. Через три года после усмирения восстания Понапе захватили японские войска. И от колониальной мечты кайзера Вильгельма и его офицеров на острове осталось лишь маленькое кладбище.

Я стоял на нем и предавался невеселым размышлениям. Я думал об островитянах, которые так мужественно сражались во время самого крупного в истории Микронезии антиколониального восстания. Мне было жаль и тех немецких моряков, которые так бессмысленно отдали свои жизни на неизвестном островке в этой заброшенной части нашей планеты.

Заброшенной? Бесспорно. Но для тех, кто хотел поделить весь мир, ни один остров, ни один атолл, ни одна скала в океане не могли быть настолько далекими, чтобы не протянуть к ним своих жадных рук. Рук, которые захватывают все. При этом нередко гибли целые народы и цивилизации. Что же принесли населению Океании колониальные войны? Лишь самые печальные памятники – могилы и кресты над ними.

Листая пыльные, пожелтевшие документы, я узнал имена семнадцати казнённых, значащиеся в протоколах полевого суда. Одно имя меня чрезвычайно заинтересовало – Кубари. Снова Кубари? Каким образом польский этнограф оказался под дулом карателей? Ведь он скончался еще задолго до восстания. И тем не менее имя Кубари до сих пор значится в списке расстрелянных с острова Сокес.

Причиной тому оказалась вдова Кубари – Анна, которая была далеко не самой добропорядочной женщиной. Еще при жизни мужа она заводит любовные интрижки с испанскими офицерами, служившими на Понапе. Когда же испанцы ушли с острова, она вышла замуж за жителя Сокеса по имени Кероун эн тол. Он участвовал в восстании и был среди тех, кого полевой суд приговорил к высшей мере наказания.

Так как вдова Кубари не принесла в дом второго супруга приданого, то решила подарить своему новому спутнику жизни хотя бы имя белого человека! Под этим славянским именем он и был занесен в список приговоренных. Так Кубари погиб на Понапе дважды. Шестнадцать товарищей Кероуна эн тола занесены в протокол под своими настоящими, микронезийскими именами. Все они погибли под пулями на рассвете в Комонлаи, священном месте для жителей Понапе. В земле, где хоронили самых знатных островитян, покоятся и останки борцов за свободу своего острова.

Во время празднества в «царстве» Нетт, в котором я принял участие через несколько дней после посещения Сокеса, звучали песни «об убитых с острова Сокес». Песни эти родились более полувека назад и до сих пор не устарели. Никогда не умрет память о тех, кто на далеком острове в Восточных Каролинах отдал свою жизнь за свободу родины и за право человека самому решать свою судьбу.

ПИНГЕЛАПЦЫ «ПЛАВЯТ» ГОРУ.

Долго я бродил в одиночестве на острове Сокес, но так и не встретил ни одного человека. Остров как будто вымер после поражения повстанцев.

Вдруг там, где склон горы круто обрывается к морю, я увидел большую группу микронезийцев. Они не обратили на меня никакого внимания. Их взгляды были обращены на скалистый обрыв, поднимавшийся круто вверх. Вдоль всей скалы горело множество костров. Всюду пепел. Значит, они «нагревали» свою гору таким способом уже не первый день.

Глядя на серых от золы людей, мне пришла в голову сумасшедшая мысль – они «плавят» гору! И действительно, люди были заняты именно этим.

Зачем? Для чего понадобилось раскалять скалистый отрог, нависший над берегом? Оказывается, для того чтобы отрезать, стесать гору в тех местах, где она слишком близко подступала к берегам пролива или к водам лагуны.

Я никак не мог понять, почему внуки славных воинов Сокеса уродовали гору, которая так хорошо послужила восставшим в борьбе против прусских строителей дороги. Зачем они это делали? Они, пролившие в борьбе столько крови, теперь добровольно проливали потоки пота на строительстве дороги.

Оказывается, мечта о дороге вокруг Сокеса, как и вокруг самого Понапе, которая соединила бы Колонию со всеми четырьмя «царствами», расположенными на Большой земле, не умерла после того, как немецкие колонизаторы ушли из Микронезии. Новые хозяева Южных морей – японцы продолжили вопреки воле островитян постройку дорог. Они действительно сумели опоясать почти весь Понапе «магистралью». Но и они, в свою очередь; потеряли Понапе и всю Микронезию, На их место пришли американцы, которые решили не повторять ошибок своих предшественников. И, несмотря на огромные технические возможности, никогда не возвращались к строительству дорог.

Вначале островитян это вполне устраивало. Как и в доколониальные времена, в их «царства» вел единственный, зависящий от капризов погоды, от приливов и отливов путь по водам лагуны. Местных жителей стал интересовать вопрос, не будет ли сухопутная дорога полезна и им самим. Когда они поняли, что, дорога необходима, то стали добиваться, чтобы ее построили. Больше того, они решили не ждать, пока казна управления подопечной территории выделит миллионы долларов, придут бульдозеры и грейдеры, пришлют асфальт и динамит, а начали стройку своими силами и средствами.

Легко сказать... Но островитяне не ограничились одними словами. Первыми, кто от слов перешел к делу, были жители острова Сокес, вошедшего в историю Микронезии знаменитым восстанием, направленным против строительства дорог.

Я наблюдал за работой островитян. Они «варили» скалу не день, не два. Целую неделю нагревали этот каменный отрог. Через восемь дней на раскаленную докрасна стену выльют тонны воды. Скала покроется трещинами, и ее легко будет ломать. А в тех местах, где скальные выступы не мешали, уже были видны готовые участки дороги шириной в четыре с половиной метра.

Я был свидетелем всех стадий работы. Сначала молодые рабочие в том месте, где во время отлива они обычно добывают материал для стройки, голыми руками поднимали коралловую плиту требуемого размера. Затем погружали плиту на плот и тянули его по дну лагуны по пояс в воде. На берегу острова непроходимой стеной стояли мангровые деревья, и островитянам пришлось пробить здесь настоящий туннель. По нему они и доставляли коралловые плиты на строительство.

Рабочие укладывали на трассу плиту шириной в четыре с половиной метра и длиной в полтора. Сверху они добавляли плиты поменьше и посыпали их коралловым песком. После этого «проезжую, часть» утрамбовывали ногами, и... отрезок пути готов. Что значит их отрезок? Оказывается, островитяне, строящие дорогу, весь первый участок в тысячу двести метров разбили на отрезки, каждый длиной в полтора метра! «Комитет по строительству дорог» объявил конкурс на соискание права строить эти отдельные отрезки дороги на Сокесе. В течение нескольких дней островитяне разделили между собой все участки, и каждая семья обязалась строительство своего участка довести до конца. Местный «Комитет по строительству дорог» на Понапе должен был возместить строителям расходы. Меня заинтересовало, во сколько же обходится эта стройка. Оказалось, в доллар за стопу дороги. Итак, полутораметровый отрезок пути шириной в четыре с половиной метра ценился примерно в пять долларов! А вся дорога стоила несколько тысяч долларов, в то время как обычно на подобные стройки тратят миллионы. Стопа дороги за один доллар, и контракты на строительство полутораметровых отрезков! Но результат я вижу собственными глазами! многие участки пути уже готовы. Каждый из них обозначен своеобразными тумбами – столбиками, тоже вытесанными из кораллового известняка.

Строительство шло успешно. И, наверное, в недалеком будущем оно будет завершено. Так решится транспортная проблема, которая насчитывает уже около восьми десятилетий. Эта дорога стоила жизни сотням жителей острова и многих отправила в изгнание.

Но кто же эти люди, строящие дорогу, ведь после восстания остров совершенно обезлюдел? Мне ответили:

– Мы из Пингелапа, с атолла Пингелап.

После того как восставшие вынуждены были покинуть свой остров, кайзеровские чиновники разместили на опустевшей земле беженцев с разрушенного тайфуном атолла Пингелап.

Над Пингелапом я пролетал. Это небольшой микронезийский атолл, состоящий из трех островков – самого Пингелапа, Тугулы и Таксия. Территория всех трех островков очень мала. А живет здесь около тысячи микронезийцев. Микроскопический атолл с трудом кормил своих обитателей. Растет на нем лишь мванг – местная разновидность таро, кокосовые орехи и немного папайи. Самая высокая точка – всего два метра двадцать сантиметров над уровнем моря. И во время тайфунов на Пингелапе хозяйничает не только ураганный ветер, но и гигантские волны, которые легко перекатываются через островки.

Тех, кто пережил страшный тайфун и все потерял, германская колониальная администрация переселила на Сокес. Новоселы построили здесь свою деревню – Пингелап виледж, организовали собственное хозяйство. Но на Сокес переехали не только жертвы урагана. Коренные жители Понапе считают, что их остров заполонили «голодранцы» с атоллов Мокил, Нукуоро и многих других. Надо сказать, однако, что даже «коренные» сокесцы – отнюдь не автохтонные жители острова: они пришли на Понапе с островов Гилберта.

Итак, сокесскую дорогу строят пингелапцы, составляющие большую часть населения маленького острова. Выходцы с восточнокаролинского атолла вполне довольны своим новым положением. Причем настолько, что их пример привлекает в сокесскую деревню все новых и новых эмигрантов с Пингелапа.

На этом небольшом атолле возникли серьезные проблемы, связанные с демографическим взрывом. Я знаю о дискуссиях, которые велись по проблеме быстрого роста населения в более чем полумиллиардной Индии. Этот же вопрос тревожит Китай с почти миллиардным населением, Южную Азию и Южную Америку. Но при чем тут атолл, где проживает всего тысяча человек? Оказывается, и здесь рождаются дети, и здесь возникают проблемы, связанные с их питанием.

В Океании протекает двоякий процесс. На Маркизских островах или, если говорить о Микронезии, на атолле Яп, например, число местного населения с приходом белых стало резко уменьшаться. Аборигены гибли от болезней, которые принесли с собой белые люди, от спиртных напитков и других «прелестей» цивилизации.

Впрочем, теперь уже не те времена, когда на Пингелапе появились первые белые китобои, зараженные сифилисом и пропитавшиеся ромом. Теперь здесь многое изменилось. На атолл приезжают врачи и представители социальных учреждений. Они лечат островитян, заставляют их глотать пенициллин, борются за жизнь каждого новорожденного и пожилого человека. Есть на острове и миссионеры, которые выступают против курения, алкоголизма, абортов.

Многое из того, что сейчас происходит, достойно всяческой похвалы. Так, в результате эффективного медицинского обслуживания население Пингелапа стало бурно расти. Если в конце войны на нем жило около пятисот человек, то всего за десять лет число жителей возросло вдвое. Таким образом, ежегодный прирост составил около пятидесяти промилле! Вероятно, самый высокий в мире.

С приходом белых были запрещены аборты, которые ранее считались обычным явлением. Местных знахарок чаще приглашали делать аборты, чем помогать при родах. До сих пор еще втайне доживает свой век на Мортлоке, в Южной Микронезии, обычай инфантицида – убийства новорожденных. На многих атоллах убивали, как правило, одного из близнецов, потому что их рождение считалось дурным предзнаменованием. Микронезийцы умертвляли и детей-калек или умственно неполноценных. Стариков, иногда даже родителей, морили голодом.

Теперь с жестокими обычаями покончено. Однако последствия демографического взрыва, наступившего после прихода белых, ощущает уже вся Микронезия. В некоторых районах возникают почти не разрешимые проблемы.

Как мы уже говорили, площадь всех трех островков Пингелапского атолла – лишь немногим более одного квадратного километра. Обрабатываемая земля на этом крошечном клочке, суши с конца мировой войны не увеличилась ни на один квадратный сантиметр. Население же возросло более чем вдвое, поэтому жителям атолла приходится делить пашню на все меньшие и меньшие лоскутки таровых полей. Многие, не имея другого выхода, покидают остров, словно над ним вновь пронесся страшный ураган. Они бегут от самих себя. Пока они еще не знают, куда держать путь ведь в деревне строителей дороги на острове Сокес живут их родственники. Они готовы потесниться и принять новых переселенцев. Но куда денутся Новые поколения других перенаселенных восточнокаролинских атоллов? Обитатели Мокила или Жители Нукуоро? Я противник мальтузианства и не понимаю тех профессоров американских университетов, которые поддерживали движение «Нулевой рост» и даже активно участвовали в нем. Сторонники этого движения ратовали за то, чтобы каждая семья производила на свет только одного ребенка, а затем добровольно позволяла себя стерилизовать.

Эта точка зрения, из которой следует, что рост населения угрожает твоему собственному благополучию; бесчеловечна. Но куда же все-таки деваться следующим поколениям пингелапцев со своего заполненного до краев лагуны атолла? Ведь здесь никто еще не вывел фантастического сорта таро, который давал бы десять урожаев в год. Понятно, что десятки тысяч людей на трех этих островках просто не поместятся. В оставшиеся «вольные края» Микронезии (каким, например, был остров Сокес) устремляются все более многолюдные толпы беженцев с переполненных атоллов. Но до каких пор?

Пингелапцы хорошо знали, что значит борьба за жизненное пространство. И поэтому, когда после окончания войны островитяне перестали погибать от голода и болезней, а маленький атолл стал быстро наполняться людьми, большинством голосов решили, что часть жителей покинет родину и переберется на атолл Уджеланг. Однако этого же не менее упорно добивались обитатели атолла Бикини. В конце концов по решению американской администрации на Уджеланг переселились жители Эниветока. А так как, кроме переселенцев, там проживали и аборигены, для пингелапцев не осталось ни одного клочка земли.

Подобная перспектива ожидает не один микронезийский атолл. Новым поколениям их жителей придется, вероятно, искать иные земли, другие источники пропитания,– а также приобретать новые профессии. В деревне пингелапцев на Сокесе строительство дороги на время решило эту проблему. Ведь и здесь ощущался «избыток рабочих рук», то есть людей проживало больше, чем требовалось для обработки микроскопических полей. Особенно сильно безработица ударяла по молодым людям. Ведь праздность, это сладкое безделье, вовсе не идеал даже для тех, кому его приписывают, – аборигенам островов Южных морей. И раз уж пингелапцы основали компанию по строительству дорог, то это было сделано для того, чтобы предложить томящимся от скуки юношам постройку новой дороги. Этот проект получил название СНК – Сокес – Нетт – Колония.

Молодые пингелапцы, которые «варят» свою гору и волокут на плотах коралловые, плиты, тем самым обретают будущее. Они станут строителями и не только дорог. Здесь уже поговаривают о постройке моста через реку Нанпил и следующего, еще большего – через пролив Нетт. Островитяне мечтают о сооружении дока на атолле Мокил и возведении дамбы, которая соединит два острова восточнокаролинского атолла Капингамаранги, и даже о создании порта на старом Пингелапе, своей первоначальной родине.

Начав с малого (с прокладки полутораметровых отрезков дороги), они превращаются в строителей крупных объектов, в профессиональных рабочих. И я убежден – это один из путей, который приведет островитян к лучшему будущему. Он перспективен и для пингелапцев и для «царства» Сокес.

В МИКРОНЕЗИЙСКОЙ ВЕНЕЦИИ.

– Теперь надо сесть, – сказал лодочник.

И мы опустились в лодке на скамейку. Лодочник объяснил нам, что в этой части Микронезии в присутствии посторонних из вежливости необходимо садиться, а не вставать, как это у нас принято. На острове, мимо которого мы проплывали, жил вождь Матоленима. Мы оказались в водах третьего по счету «царства» Понапе (но, без сомнения, первого по той роли, которую оно играет), где я уже побывал ранее.

Если Матоленим по традиции занимает первое место среди «царств» Понапе, то и нанмарки, его правитель, живущий на острове Темуэн, считается первым среди вождей Понапе, потому что в его морских владениях плавает знаменитое «искусственное сердце» Понапе. Трудно в это поверить, но, чтобы понять и объяснить историю «искусственного сердца» Микронезии, нужно углубиться в далекое прошлое страны, закрытое почти непроницаемой завесой времени.

Оказывается, что сердце Понапе действительно искусственное. В лагуне, на скрытом под водой коралловом рифе Темуэна, построены десятки искусственных островков, отделенных друг от друга каналами. Эту микронезийскую Венецию по праву сравнивают с итальянской.

Архипелаг искусственных островков на коралловом рифе Темуэна жители Понапе называют Нан-Мадолом – «Пространством между островками». Пространства эти – улицы Нан-Мадола. Как и в Венеции, они служили главными транспортными артериями искусственного архипелага.

На островках Нан-Мадола неизвестные создатели первого, микронезийского города построили из огромных каменных блоков десятки великолепных зданий, храмы, крепости, малые «дворцы», а также искусственные озера и др. Предназначение многих построек до сих пор окончательно не установлено. Эта загадка – лишь одна из многих тайн непонятного искусственного архипелага, каменного города, подобного которому нет во всей Океании.

Приближаемся к первому островку. Это Темуэн, резиденция вождя Матоленима. Миновав его, мы снимаем первые кадры этого загадочного города.

Интересно, кому же это пришла в голову на первый взгляд сумасшедшая идея класть камень на камень в воды лагуны Понапе до тех пор, пока не возник настоящий, хотя и небольшой архипелаг? Кто вычертил план города? Кто проектировал здания? Кто вел строительство, длившееся десятки, а может, и сотни лет? Кто жил в этих странных постройках? Кто владел землями Понапе? Откуда пришел и куда исчез? Что было потом? На все эти вопросы я искал ответа.

По дороге в Нан-Мадол я отдал дань уважения здешнему нанмарки, которого считают владыкой Нан-Мадола, архипелага, теперь уже мертвого и хранящего свои тайны.

Быть может, строителями Нан-Мадола были предки нынешнего вождя Матоленима? Однако понапские легенды на вопросы о том, кто строил, жил и правил в этом городе, отвечают, что здесь, в Микронезии, «вначале было слово». Мысль о строительстве не одного, а десятков искусственных островков, целого искусственного архипелага, впервые высказали два брата – Олосипа и Олосопа.

Кто бы о Нан-Мадоле ни рассказывал, все называют эти имена, правда, некоторые в несколько иной форме – Сипа и Сопа. На этом сходство всех легенд и источников кончается. Кто они, эти братья, и, главное, откуда пришли? Откуда принесли они идею создания каменного города во времена, когда вся остальная Микронезия жила в хижинах? Одни утверждают – с Сокеса, другие, их большинство, говорят, что братья приплыли на Понапе из далекой страны на огромном корабле.

Братья Олосипа и Олосопа объединили под своим владычеством все поселения и племена Понапе. И они, эти новые, нежданные, самозваные властители острова, умевшие творить множество чудес (они, например, могли одним движением руки успокоить бушующее море), решили построить метрополию, откуда могли бы властвовать над всем островом.

Братья сначала выбрали равнину Пан-Юпал на берегу Сокеса, первого острова к которому причалили. Вскоре оказалось, что это место непригодно для постройки. Тогда они начали осуществлять свой замысел в Нетте, затем – в нынешнем «царстве» У. Однако постройки не могли удовлетворять их требований.

Наконец братья обратили свой взор к побережью Южного Понапе, на коралловый риф, который они назвали Рифом Небесного Солнца. И на фундаменте погруженного в море Небесного Солнца Олосипа и Олосопа осуществили свой фантастический замысел – построили девяносто два искусственных островка. Конечно, они строили не сами, а привлекли множество рабочих. Но какой же властью и силой надо было обладать, чтобы заставить островитян возводить в волнах удивительные для микронезийцев сооружения – искусственные островки рядом с их родным, естественным атоллом? Откуда доставили они на Риф Небесного Солнца рабочих?

Этого, видимо, мы уже никогда не узнаем. Но именно их трудом был поднят из морских глубин один островок за другим. На нелегкую работу ушли десятки лет. Во время строительства на Рифе Небесного Солнца умер Олосипа. Другой брат стал единовластным правителем и объединил весь Понапе под своей властью, а к своему имени Олосопа добавил державный титул. С тех пор вождь всего Понапе стал именовать себя Сауделером – «Властелином Делера» (Делер – традиционное название области, опоясывающей залив Матоленим). Первого Сауделера сменил другой, затем третий, но всегда это были сыновья предшественника.

Островитяне рассказывали мне, что на их острове правили подряд шестнадцать Сауделеров. О некоторых я узнал немало интересных подробностей. О других легенды сохранили лишь имена. Например, о сыне Олосопа – Муоне Муеи. Зато внук Олосопа, Иненеи Муеи – Сауделер III, сыграл в истории острова заметную роль. Он якобы искусственно выделил из своих верноподданных привилегированную группу людей (возможно, это были чужеземцы, прибывшие на остров на загадочном корабле), которые помогали ему править и продолжать строительство островного города.

Правнук Олосопа, Саконэ Муеи – Сауделер IV, подобно русскому царю Ивану Грозному, заслужил прозвище Жестокий. Он ввел смертную казнь. Всех, посмевших лакомиться пищей и в особенности рыбой и морскими животными, предназначенными для Сауделеров, ждала смерть. Сауделер VI – Сараиден Сап распорядился, чтобы все жители Понапе отдавали первые плоды и первую часть любого урожая властителям Нан-Мадола. Раинпуэнлако – Сауделер VII оказался еще более жестоким. Он потребовал от островитян почти весь их улов и плоды первого урожая. Сауделер VII оказался первым среди Сауделеров людоедом. Его выбор падал всегда лишь на толстых сограждан. Горе было тому, кто отличался излишней полнотой. Ничто не могло спасти этого человека от смерти. Сауделер посылал за толстяком своих людей, и те привозили несчастного на главный остров Нан-Мадола – Пан-Кадир. Там росло большое дерево манго. Толстяка привязывали к стволу этого дерева и кормили буквально на убой. Затем его убивали и съедали во время торжественной царской трапезы. Сын Сауделера VII – Китипарелонг тоже вошел в историю, но благодаря странным гастрономическим вкусам его жены. Если Раинпуэнлако любил толстых людей, то супруга его сына испытывала непреодолимое влечение к жареной человеческой печени. Многим семьям островитян пришлось жертвовать кем-нибудь из своих родных, чтобы удовлетворить столь странную страсть первой дамы Понапе.

Китипарелонг стал известен благодаря своей жене. Узнав о том, что она тиранит население острова, Китипарелонг покончил с собой. Легендарная история нан-мадолских Сауделеров изобилует многими странными событиями, и теперь уже нелегко отделить истину от вымысла.

Я пытаюсь разобраться в легендах, которые услышал на Понапе о шестнадцати Сауделерах – владыках Нан-Мадола, и мне кажется, что всех их объединяло одно – жестокость. Властители этого уникального микронезийского города постепенно превратились в тиранов: они заставляли подданных возводить все новые и новые сооружения на девяноста двух островках Рифа Небесного Солнца, обкладывали их все новыми и новыми податями, лишали пищи – рыбы, морских моллюсков, фруктов и овощей. Ответом на бесчеловечную тиранию могло быть только восстание. Однако деспотическая власть была свергнута иным способом. Победителями Сауделеров оказались воины с острова Кусаие.

Легенды об «освободителях от тирании Сауделеров» также содержат много удивительного. Если им верить, то во всем, оказывается, виноват бог-громовержец. Путешествуя по белу свету, он остановился в Нан-Мадоле и увидел замечательный город Сауделеров. Приметил там бог и прекрасную жену вождя. Он влюбился в нее и начал тайно с ней встречаться. Однако последний Сауделер – Сан Мемуо узнал о любовных интрижках своей супруги и приказал заточить громовержца в тюрьму. Однако бог оказался сильнее даже Сауделера и освободился из заточения, скрывшись с помощью морского тритона. Тритон доставил громовержца на остров Кусаие, где когда-то жили его земляки. Однако все они уже умерли, и в живых осталась лишь столетняя старуха. Бог окропил ее соком дикого лимона, и старушка, несмотря на свой более чем почтенный возраст, зачала. Она родила сына Исокалакала, который должен был отомстить за своего божественного предка и освободить Понапе от тиранической власти Сауделеров.

С дружиной, состоящей из трехсот тридцати трех лучших воинов с острова Кусаие, Исокалакал двинулся на Понапе. Здесь он прежде всего побывал на земле У и разузнал, как островитяне относятся к Сауделерам. Исокалакал убедился в том, что народ ненавидит самодержавных властителей Нан-Мадола и с радостью, как нового вождя, встретит своего освободителя на искусственном архипелаге. Тогда он отправился в город. Однако он появился там не как завоеватель, а как гость с далекого микронезийского острова. Исокалакал пожелал увидеть вместе со своей дружиной чудеса Нан-Мадола.

Сауделер не понял коварства Исокалакала и принял его как почетного гостя, предоставив ему и тремстам тридцати трем воинам удобное жилье. Однако микронезийский троянский конь не дремал. Однажды ночью воины Исокалакала, припрятавшие заранее оружие, напали на гарнизон Нан-Мадола и перебили его. Вождю с несколькими ближайшими подданными удалось бежать и укрыться на острове, но и их уничтожили в дальнейших боях. Со смертью Сан Мемуо владычество Сауделеров над Понапе закончилось.

Так бог-громовержец отомстил последнему властителю Нан-Мадола. Новым правителем и властелином города, естественно, стал Исокалакал. Он также стремился к единоличному правлению и даже не захотел иметь детей, чтобы они не угрожали его власти. После смерти Исокалакала опустевший трон занял Мусей Маур, первенец его сестры. Подобно своему дяде, Мусей Маур уже не носил титул Сауделера, а стал называться нанмарки. Но времена меняются. Лукуэн Мусей, сын Мусея Маура, восстал против собственного отца и провозгласил себя нанмарки земли У. Этот семейный бунт – сепаратистское движение в У покончило с властью нан-мадолских правителей на всем Понапе. Постепенно остров распался на пять самостоятельных «царств», во главе которых стоят пять независимых друг от друга нанмарки. Лишь один из них, матоленимский, ведет свое происхождение от самого Исокалакала. Под его властью находится ныне безлюдный Нан-Мадол. Поэтому он – первый среди равных, первый среди вождей Понапе. И его страна Матоленим – первая среди островных «царств».

Матоленимские нанмарки еще долгое время располагались в Нан-Мадоле. И лишь во время правления Лукуэн Малады они переселились на остров Темуэн, где сегодня живет двадцать первый нанмарки Матоленима – вождь, имя которого звучит уж совсем по-английски – Самюэль Хадлей. У него одна восьмая часть «белой» крови. Вместе с ней он унаследовал и имя своего прапрадедушки – Джимми Хадлея, американца, который прибыл на Понапе на борту китобойного парусника.

Микронезийский вождь Самюэль Хадлей, которому я отдал дань уважения, присев на скамейку в нашей лодке, имел право не пускать меня в Нан-Мадол. Но я оказался достаточно вежливым, да и к тому же не было повода запретить мне въезд в этот священный город. И вот наша лодка вошла в воды Нан-Мадола и остановилась у первого из девяноста двух островков. Наконец-то я попал в то место, о котором так горячо мечтал, – в загадочную микронезийскую Венецию.

ТАЙНА ПО ИМЕНИ НАН-МАДОЛ.

Нан-Мадол – это самая загадочная, самая поразительная археологическая сенсация Микронезии. Несмотря на то, что он известен науке уже более ста лет, мало кто пытался разрешить эту величайшую загадку. Ян Станислав Кубари первым описал Нан-Мадол. Но Кубари – этнограф, а не археолог, поэтому его интересовала скорее современная культура островитян, а не их история.

В 1896 году англичанин Ф. В. Кристиан попытался изучить сооружения искусственного архипелага. Но тщательно провести свои исследования ему не удалось. Дело в том, что нанмарки Матоленима, которому до смерти надоели бесконечные «визиты» английских и американских миссионеров, заочно приговорил англичанина к смертной казни. Приговор этот нанмарки собирался привести в исполнение в том случае, если Кристиан попытался бы вступить на священную землю Нан-Мадола. Тем не менее Кристиан совершил несколько негласных поездок на необитаемый архипелаг. Ему удалось отметить на своем плане расположение шестидесяти из девяноста двух островков. Это был довольно подробный, хотя и не очень точный план. В это время началось антиколониальное восстание островитян. Готовый продолжить изучение Нан-Мадола даже с риском для собственной жизни, Ф. В. Кристиан вынужден был все же, не закончив работы, покинуть остров.

Через одиннадцать лет искусственные острова Нан-Мадола посетил губернатор Берг. Островитяне предупреждали, чтобы он не вступал в священный город. Но это не остановило губернатора, представителя Его Величества кайзера Вильгельма (в то время Понапе был уже под германским владычеством). Берг, конечно, начал исследование священного города с самого запретного места – острова Пеиенкель, где в царских могилах были погребены создатели Нан-Мадола – Сауделеры. Но стоило Бергу проникнуть в крипт и коснуться останков царей Понапе, как с Матоленима раздался звук трубы, словно кто-то дул в огромную морскую раковину. Всю ночь этот звук преследовал губернатора, наводя на него ужас. Утром следующего дня Берг, совершивший святотатство, коснувшись останков царей Нан-Мадола, скоропостижно скончался. Причину смерти не сумел установить даже немецкий колониальный врач, служивший на острове.

После Ф. В. Кристиана, которому грозила смерть, и погибшего Берга в руины микронезийской Венеции попал первый настоящий исследователь – немецкий ученый доктор Пауль Хамбрух. К сожалению, он посвятил изучению Нан-Мадола лишь двенадцать дней. И все же, когда я готовился к этой поездке, то изучал план города, составленный именно Хамбрухом, и исходил из фактов, приведенных им.

П. Хамбрух впервые нанес на карту все острова Нан-Мадола, но после этого практически на полвека задержалось научное изучение искусственного архипелага. Японцы, которые осуществляли опеку над Понапе до 1945 года, не проводили здесь никаких более или менее значительных работ. Они лишь вошли в гробницу с царскими могилами (на сей раз безнаказанно) и вынесли из нее останки Сауделеров. Теперь стало ясно, что властители Понапе были значительно выше всех обитателей микронезийских островов. Тогда же было высказано предположение об их немикронезийском происхождении. После японцев островом Понапе стали управлять американцы. Но даже эта богатая страна отправила на Понапе пока лишь одну небольшую группу археологов. Американская группа, изучавшая искусственный архипелаг в 1963 году, была малочисленна и провела там времени меньше, чем того заслуживает одна из удивительнейших исторических загадок. Поэтому Нан-Мадол все еще ждет своего настоящего исследователя. Я много думал над тем, что же все-таки препятствует тому, чтобы на Нан-Мадол была направлена большая, хорошо оснащенная экспедиция. Мне кажется, что это связано с до сих пор еще не выясненным вопросом о правах собственности на этот искусственный архипелаг.

Представляю себе, как удивились бы индийцы, если бы их спросили, кому принадлежит Тадж-Махал, или жители Афин, которым бы задали вопрос, чей же все-таки Акрополь. Однако з Микронезии подобный вопрос звучит совсем не бессмысленно, а на Понапе, в Нан-Мадоле, его следует обязательно задать, прежде чем приступить к исследованию мертвого города. Итак, кому же принадлежит Нан-Мадол? Вероятно, ни американцам, осуществляющим опеку над Микронезией, ни управлению округа Понапе, а самим микронезийцам. Именно за ними оставил бы я право владения Нан-Мадолом. Этот замечательный памятник культуры, даже если он находится в самом заброшенном уголке планеты, все-таки должен стать достоянием человечества. Однако по микронезийским традициям Нан-Мадол принадлежит вождю Матоленима, а так как на Понапе нет аилы большей, чем традиция, то искусственный архипелаг до сих пор находится в частном владении нанмарки Матоленима. Лишь от него зависит, позволит ли он «портить» свое имущество археологам или нет. Даже такая организация, как Охрана памятников старины, была бы угрозой для собственности нанмарки. Таким образом, преград на пути к разгадке тайны Нан-Мадола немало. Это не только вековое молчание, изолированность и малая доступность, но и частная собственность.

Нан-Мадолу с полным основанием присвоили эпитет «загадочный», которым, однако, нередко злоупотребляют. Каменный Нан-Мадол продолжает хранить свою тайну. До сих пор он не ответил почти ни на один вопрос ни ученым, ни дилетантам. А их много, в том числе и такие, о которых вначале никто и не подозревал. Ученые, даже те, кто здесь побывал, не пришли к единому мнению по поводу названий отдельных островов. Например, Кристиан один из островов именует Пан-Илел, П. Хамбрух – Пан-Катау, а Я. Кубари вообще его не называет никак. Зато другому острову Кубари дает имя Науморлосай, Хамбрух – Кариан. Кубари пишет об острове Легинеонгаире, Хамбрух, имея его же в виду, – об Антеире и так далее. Значения местных названий островов разными лингвистами также расшифровываются по-разному. Так, название главного острова Пан-Кадира одни трактуют как «Место провозглашения указов», другие – как «Запретный город», а третьи – «Под защитой табу». Кстати, даже название Нан-Мадол нельзя буквально переводить однозначно – «Пространство», так как на языке жителей Понапе слово «мадол» означает довольно узкое пространство, щель. Его можно расшифровать как «Место, заполненное многими сооружениями, между которыми остается небольшое пространство». Таким образом, названия отдельных островов Нан-Мадола произносятся, пишутся и истолковываются различно. Они подчас совершенно непонятны человеку, не знакомому с образом мышления и языком жителей Понапе.

Имея в виду все вышесказанное и подводя итоги своему исследованию Нан-Мадола, я старался дать этим островам более простые названия, учитывая то, что слышал о них от проводника и самих островитян, и следуя их красочным, поэтическим легендам. С момента, как я только ступил на первый из девяноста двух островов микронезийской Венеции, мифы окружали меня всюду на Нан-Мадоле. Сопровождавший меня лодочник начал экскурсию по искусственному архипелагу с острова Нан-Муолусей, надо сказать не самого интересного. В путевом дневнике я обозначил его первым островом, или Островом акул. Это название я дал ему не случайно. Дело в том, что сначала проводник поднялся на юго-западную оконечность мощного вала, окружающего остров, и с вершины бросил в воды лагуны большой камень. Я поинтересовался, зачем он это делает.

– Старый обычай, – ответил лодочник, – им нельзя пренебрегать, если хочешь вернуться здоровым и невредимым.

На всякий случай я тоже бросил в воду сразу два больших камня. Затем проводник объяснил мне, откуда пошел этот обычай. Оказывается, в водах лагуны во времена расцвета Нан-Мадола жили две страшные акулы – Оун Муолусей и его жена Лиеоун Муолусей.

По преданию, только знатные островитяне обладали чудесным даром «оживлять» камни. Поэтому лишь они достойны того, чтобы их принимал Сауделер в его великолепном городе. Но прежде чем войти в Нан-Мадол, знатные островитяне должны были пройти особое испытание – доказать, что в их жилах действительно течет голубая кровь и они могут совершить то, на что не способны простолюдины. Прежде чем войти в Нан-Мадол, каждый должен был вначале пройти через «вестибюль» на Остров акул. Там он поднимался на юго-западную оконечность вала, окружающего остров, брал камень, «оживлял» его и бросал в лагуну. Акулы кидались на камень. Тогда в воду бросался и сам «волшебник». Акулы не причиняли ему никакого вреда, так как были заняты камнем. Смельчак возвращался на остров целым и невредимым раньше, чем акулы обнаруживали обман. Теперь он мог смело предстать пред очи правителя. До сих пор даже после смерти последнего Сауделера островитяне прыгают в воды, омывающие Остров акул. Хотя я и бросил в воду два камня, но прыгать не стал. Кто знает, может, там акулы действительно есть!

Второй остров – Нан-Довас – Остров воинов. Подробное знакомство с архитектурой искусственного города я и начал на этом одном из важнейших и самых крупных островов архипелага Нан-Мадол. Расположен он у самого входа в древний город. По его зданиям, точнее, по главному сооружению, занявшему почти весь остров, можно судить, из какого материала построен фантастический архипелаг. Как ни странно, но при осмотре первого объекта Нан-Мадола на меня большее впечатление произвело не само сооружение, а строительные камни, из которых оно возведено. Весь Нан-Мадол, все его постройки как бы собраны, сложены из «кубиков» – базальтовых плит, вытесанных в нескольких отдаленных каменоломнях и доставленных в Нан-Мадол.

Каменоломни находились на территории «царства» У и на Сокесе. Отсюда шестигранные тяжелые монолиты, вероятно, тянули волоком на плотах вдоль берегов острова, а затем устанавливали на необходимом месте. Одна из плит, которую мне показал проводник на Острове воинов, весит более пяти тонн. Таких монолитов для создания всего Нан-Мадола понадобились десятки тысяч. Прямо-таки гигантская стройка!

Окружающие нан-мадолские постройки стены были из каменных блоков. Они достигали трех метров в ширину и одиннадцати в высоту. Это были очень прочные сооружения. Например, стена, которая опоясывала почти весь Остров воинов, служила главной крепостью Нан-Мадола. Именно тут, словно в башне средневекового европейского замка, скрывались Сауделеры и их семьи во время войн, на Нан-Довасе в такие времена совершались религиозные обряды, там, а не на Острове мертвых хоронили знать. В периоды смут Остров воинов становился настоящим сердцем Нан-Мадола. В мирные времена на нем располагался гарнизон Нан-Мадола, состоящий из наемных солдат. Командовал крепостью Нан-Доваса своеобразный «начальник стражи». Лишь он имел право подниматься на стены двойного укрепления, высота которого якобы достигала одиннадцати метров.

На Острове воинов находится место захоронения Сауделеров, погибших во время войн. Войдя в крепость, я спустился, вернее, спрыгнул в узкую подземную камеру, которая служила тюрьмой для самых опасных врагов страны. В этом мрачном подземелье содержали архитектора Кидеумениена, того, кто первым начал претворять в жизнь идею загадочных братьев – основателей Нан-Мадола. Кидеумениену удалось избежать смертной казни. Он сумел ускользнуть с Острова воинов и укрылся в Кити, где даже пытался построить уменьшенную копию сооружений Нан-Мадола.

По соседству с Островом воинов я заметил еще два небольших острова – Довас-Рове и Довас-Ра («Над Довасом» и «Под Довасом»). На этих спутниках Острова воинов тоже располагались волонтеры, охранявшие Нан-Мадол. Название же главного «штаба» здешних войск – Нан-Довас – в переводе означает «Высокие стены на канале», сам же канал на языке местных жителей называется «Канал захоронений», потому что именно по его водам перевозили для вечного сна знатных островитян в усыпальницы Острова воинов. Второй важнейший водный путь – Внутренний канал. Однако главной водной артерией города, Елисейскими полями загадочной тихоокеанской метрополии, был большой канал (Канал крокодила), в воды которого смотрят каменные строения большинства главных островов Нан-Мадола. Согласно легенде, самка крокодила, именем которой назван канал, якобы приплыла по этому каналу в Нан-Мадол с острова Сокес. Этот канал, самый удобный из всех водных дорог мертвого города, сослужил добрую службу и мне. Водой он; правда, наполняется лишь в часы приливов. Во время отливов я бродил пешком по дну мокрых, илистых улиц микронезийской Венеции. Канал крокодила привел меня в центр города, на третий в моем списке искусственный остров, который я в своем дневнике обозначил как Остров крокодила, или, как его называют островитяне, Пан-Кадира.

Оказывается, весьма почтенного возраста самка крокодила Нан Киеил May приплыла в каменный город не случайно. Когда-то она выдала за Сауделера свою единственную дочь, и теперь ей захотелось узнать, как живется супруге вождя.

Сауделер оказал своей теще горячий прием. Он приказал отвести для нее в Нан-Мадоле замечательный дом. Но при этом он никак не решался взглянуть на свою странную родственницу. Однажды вечером, когда все члены его семейства покинули Пан-Кадир, Сауделер решил посмотреть, что происходит в доме тещи.

Увидев отвратительную морду своей тещи, он пришел в ужас, схватил факел и поджег дом, в котором она жила.

Узнав о пожаре в доме матери, жена Сауделера быстро вернулась на Пан-Кадир. Увидев, что мать погибает в огне, она тоже бросилась в пламя. Потерявший голову Сауделер покончил жизнь самоубийством.

Трехступенчатая платформа на Пан-Кадире напоминает нам легенду о сожженной царской теще. Мой проводник называл эту платформу «Дом крокодила».

Однако же главное строение центрального острова не Дом крокодила, а дом самого Сауделера. По соседству с его импозантной резиденцией на Острове крокодила сохранились и остатки «дворца» управляющего Сауделера, его «премьер-министра».

На Остров крокодила я вошел через главные ворота. Перед ними лежит большой плоский камень, на котором посетители резиденции Сауделера оставляли свои копья. Через эти ворота имели право пройти лишь мужчины. Женщинам, за исключением нескольких, самых знатных, посещение острова Сауделера было категорически запрещено. Кроме ворот меня заинтересовали четыре почти разрушенных угла стены, окружающей Пан-Кадир. Мой проводник называл их именами четырех земель Понапе: сокесский, кусаиеский, китиский и матоленимский. Так они именуются потому, что их возводили великие колдуны каждой из земель острова. Углы зданий, по поверьям островитян, обладают свойством предсказывать грядущие события. Они обрушиваются в том случае, если той земле, чье имя они несут, грозит какое-то несчастье. В подтверждение этой легенды островитяне ссылаются на то, что сокесский угол рухнул без всякой видимой причины в канун неудачного восстания.

Невдалеке от сокесского угла расположен бассейн вождя. Сауделеры, разумеется, купались не в соленой, а в пресной воде, которую доставляли с Большой земли. Однако некоторые властители Нан-Мадола были куда более капризными. Они погружали свое тело лишь в утреннюю росу, которую собирало для них с широких листьев таро все население Понапе. На Острове крокодила видны и другие следы изощренной тирании Сауделеров. Например, известно место, где лежал плоский камень. Говорят, что врагов Сауделеров крепко привязывали к нему и держали под лучами жаркого микронезийского солнца, не давая ни пить, ни есть. Несчастных будто бы стерегли два специально обученных попугая. Смерть наступала очень быстро, и Сауделеру даже не надо было прибегать к услугам палача. В Нан-Мадоле приговаривали к смерти и «через закалывание». Особый отряд дружины вождя на «острове для казней» Васао закалывал осужденных пиками.

На расстоянии всего десяти метров от Острова крокодила лежит четвертый остров Нан-Мадола. В моих дневниках он назван Островом черепахи (Пеикап). Его окружает самое крупное сооружение искусственного архипелага – почти квадратная стена, построенная из неровных базальтовых блоков.

На Острове черепахи, так же как и на Острове крокодила, сохранились бывшие резервуары и бассейны, о которых лодочник рассказывал много удивительного. Например, существует легенда, что на гладкой поверхности маленького бассейна Пейрот, словно на волшебных стеклянных шарах средневековых магов, можно по своему желанию увидеть любой уголок земли. Самый большой на острове бассейн – Пан-Веиас. Именно в нем водились морские черепахи, игравшие столь видную роль в религиозных обрядах народа, теснейшим образом связанного с океаном. У юго-восточной стены Острова черепахи до нашего времени сохранилась скала, которая своей формой действительно напоминает черепаху. Этих земноводные перевозили в корзинах, и это было их последним путешествием на соседний Остров угря (Идед).

Если Остров крокодила был сердцем Нан-Мадола, а на Острове воинов сосредоточивалось военное руководство архипелага, то Остров угря был главным культовым местом. Здесь, совершались важнейшие обряды. В святилище размером двадцать на двадцать пять метров в специальном резервуаре жил огромный морской угорь, которому все поклонялись. В святилище морскому угрю подавали черепашье мясо. Его готовили жрецы в западной части Идеда в печах. Они резко отличались от обычных открытых очагов островитян и сохранились на Острове угря до наших дней. Для археологов, изучающих Нан-Мадол, эти пени представляют огромный интерес. Именно они позволили в 1963 году американской экспедиции института Смитмониа установить первую дату истории Нан-Мадола. Исследования с помощью радиокарбонного метода показали, что этими печами пользовались (с известным приближением) в 1285 году.

После того как черепашье мясо было готово, жрецы Идеда предлагали священному угрю специально выбранные для него куски. Если он съедал мясо, то тем самым как бы отпускал Нан-Мадолу «грехи». И так от кормления к кормлению. Жрецы молили о милосердии к себе, вождю и, наконец, просили о милости ко всему народу. Если угорь отказывался от подношения, тогда всех жителей Нан-Мадола охватывало отчаяние.

Однако священным угорь Идеда стал уже после того, как Сауделеры покинули свою «метрополию». Во внутренней святыне Идеда угорь сторожил копья и триста тридцать три волшебных камня, с которыми пришли в Нан-Мадол победители Сауделеров – воины Исокалакала с острова Кусаие.

На Идеде почитали угря, на Пан-Кадире – крокодила, на Нан-Муолусее – акулу, на Пеикапе – черепаху. Следующий остров также был связан с морским животным. В своем дневнике я назвал его Островом раковины; В центре квадрата со сторонами примерно по сто метров, образованного мощными стенами, я обнаружил на этот раз довольно большое озеро, которое жители Понапе называют Ленкаи. Во времена Сауделеров длинным подземным каналом, оканчивающимся за коралловым рифом, оно было связано с океаном. По этой подводной реке Нан-Мадола в озеро попадали морские раковины. По знаку жрецов рыбаки забрасывали в озеро на Острове раковины сети, сплетенные из кокосовых волокон, и вытаскивали их с раковинами. После продолжительного обряда содержимое первых раковин съедали. Ритуальной ловлей раковин в озере Ленкаи, вероятнее всего, в те давние времена символически открывался сезон ловли морских моллюсков.

Я посетил множество других искусственных островов и закончил свое путешествие по Нан-Мадолу на острове Кондерек, ближайшем соседе Острова воинов. Кондерек – последняя остановка на жизненном пути каждого жителя Нан-Мадола, ибо в этом Городе умирали не только крокодилы, черепахи в раковины, но и люди. После смерти тело покойника натирали специальным бальзамом из кокосового молока и масла, цветов и рыбьих костей, заворачивали в искусно сплетенные рогожи и торжественно переносили с острова на остров, пока это путешествие по девяноста двум островам Нан-Мадола не заканчивалось на Острове мертвых – Кондереке. В постройке из каменных плит у тела покойника проходили последние погребальные танцы; в его честь пили много сакау, а затем уже без особых церемоний хоронили на соседнем Острове воинов либо на Пеиенкителе, где находится прах завоевателя Нан-Мадола Исокалакала и большинства Сауделеров.

В могилы Нан-Мадола опускали бренное тело умершего, а что же происходило, по мнению островитян, с его душой? Оказывается, после трехдневного пребывания под каменной плитой она покидала землю и, освобождаясь от суетных забот и страстей, возносилась на небо. Правда, путь туда был не прост. Сначала душа обитала в потустороннем царстве Понапе, на дне океана. Затем вновь пускалась в путь: поднималась к высшим небесным сферам (у понапцев не одно, а целых три неба – ланга), переходила с одной из них на другую.

По пути с первого на второе небо душа должна была преодолеть самое трудное препятствие – узенький подвесной мостик, перекинутый через глубокую пропасть. Если она падала, то навечно оставалась в этом мрачном ущелье. Если же душе удавалось благополучно миновать его, то она навсегда становилась свободной. Внизу, в городе на искусственных островах, тлело ее тело, а душа обитала на небесах. Из космических высей бессмертная душа могла, по мнению островитян, наблюдать за своим домом, удивительным искусственным архипелагом, каменной загадкой Микронезии, тайной по имени Нан-Мадол.

СУЩЕСТВУЮТ ЛИ ПЛАТИНОВЫЕ САРКОФАГИ?

После посещения Нан-Мадола голова моя пошла кругом. Я пытался не выходить за рамки научной оценки фактов, но на ум приходили десятки разных догадок, вставало множество вопросов... Что такое Нан-Мадол? Каков он? Его не назовешь великолепным, но он поражает воображение, пленяет, захватывает. Поистине микронезийский остров Пасхи. Если знаменитый Рапануи впечатляет главным образом своими гигантскими статуями, то здесь передо мной предстал целый фантастический город; десятки, сотни сооружений, девяносто два искусственно созданных острова! Однако все, что я увидел в Нан-Мадоле, – это лишь частица того, что еще пока скрыто от глаз наблюдателя.

Археолог, как правило, ведет свои поиски в земле. Нан-Мадол построен на прибрежном рифе, в водах лагуны Понапе. Поэтому необходимо исследовать не землю, а воды, омывающие Нан-Мадол, каналы и саму не очень глубокую лагуну. Однако без соответствующего водолазного снаряжения, и к тому же в одиночестве, в подводный мир не проникнешь. Я покидал Нан-Мадол с твердым намерением вернуться в эти места. Здесь меня и других исследователей Микронезии ждала россыпь новых открытий.

Пока что в Нан-Мадоле побывало мало людей и еще меньше специалистов. Как я уже говорил, самые подробные сведения об этой мертвой микронезийской Венеции сообщил нам в начале века немецкий этнограф Пауль Хамбрух. Он провел в Нан-Мадоле всего двенадцать дней и, конечно, не опускался под воду, чтобы получить какие-то новые данные об исчезнувших строителях островов.

Я слышал о легендарных сокровищах мертвого города, скрытых под водой. Рассказывают, что японские ныряльщики якобы подняли со дна лагуны Понапе много платины.

О знаменитых платиновых саркофагах сообщает и книга немецкого путешественника Герберта Ритлингера, который хорошо знал Микронезию. Ритлингер утверждает, что во времена японцев вывоз платины опередил все остальные статьи традиционного экспорта Понапе – саго, ваниль, копру.

Откуда, интересно, узнали японцы о платиновых саркофагах? Я перебираю в памяти древние местные сказания, изложенные Ритлингером. В одном из них говорится, что когда-то Матоленим (Нан-Мадол) был центром могущественной, богатой империи. Основные сооружения этой погибшей империи скрыты под водой. Там находится и «Дом мертвых», где якобы в платиновых саркофагах спят вечным сном первые властелины досауделеровской империи.

Вот что рассказывает легенда о затопленной, еще более древней и еще более загадочной части Нан-Мадола. Она привела нас к платиновым саркофагам. Якобы их обнаружили японские ныряльщики. Утверждают, что они вскрывали саркофаги прямо на дне лагуны. Таким образом был стабилизирован платежный баланс Японский империи. Такой санкционированный грабеж могил продолжался (опять же по рассказам) до того момента, когда два японских водолаза, оснащенные самой современной техникой, не вернулись из очередной подводной экспедиции к платиновым саркофагам. Погибли ли они в «Доме мертвых» от недостатка кислорода, или мертвые вожди Нан-Мадола сами поднялись на защиту своего подводного города, об этом рассказы умалчивают. Вскоре после таинственного исчезновения двух водолазов вспыхнула война. Микронезия стала ареной кровопролитных сражений, и никто уже не интересовался платиновыми саркофагами у берегов Нан-Мадола.

Я не раз слышал фантастические истории о затопленной части города, но Нан-Мадол я видел собственными глазами. Перед моим взором до сих пор стоят базальтовые сооружения. Однако никакой платины там не было, поэтому в существование платиновых саркофагов; я поверю лишь тогда, когда сам увижу блеск платины. Даже Г. Ритлингер считал, что «рассказы местных жителей... по всей вероятности, преувеличены», правда, он тут же добавлял: «...однако: находки платины на острове, недра которого никакой платины не содержат, были и остаются весьма реальными...».

Моим спутником по путешествию на Понапе был швейцарский писатель Эрих фон Дёникен. Его интересовали сложные загадки древних культур. То, что он направился именно на Понапе, в Нан-Мадол, – факт сам по себе знаменательный. Однако путь от поисков до открытий, как правило, далек и не скор.

Когда долгими вечерами, сидя в маленькой гостинице «Касехлелиа-Инн», Дёникен и я беседовали о том, как «войти» в прошлое Нан-Мадола, то Эрих постоянно упоминал о колодце, который согласно плану города Macao Хадлея, члена семьи нанмарки Матоленима, расположен в самом центре города. Этот колодец, по представлению Эриха Дёникена, служил входом в туннель, который мог вести в другой, пока что неизвестный Нан-Мадол.

Вскоре Дёникену пришлось покинуть Понапе. Вернулся ли он к туннелю в Нан-Мадоле? Удастся ли ему, мне или другим исследователям, которые окажутся в Нан-Мадоле, обнаружить платиновые, саркофаги или «Дом мертвых», о котором существовали легенды, пересказанные Ритлингером? Не знаю, да и не хочу быть пророком. Ведь у меня и так от неразрешенных вопросов, связанных с Нан-Мадолом, голова идет кругом.

Да, я с радостью предприму сюда новое путешествие. Но сумею рассказать всю правду лишь в том случае, если своими глазами увижу то, что до сих пор скрыто от глаз, когда сам увижу туннели, подводные некрополи, платиновые саркофаги. Пока что я верю лишь в камень. В каменный город, которого я касался в Микронезии. И еще я верю во время, в вечность, которая здесь, в Нан-Мадоле, воздвигла себе памятник.

ОСТРОВА ТРУК.

После Нан-Мадола с его мифическими платиновыми саркофагами я отправился на острова Трук. Это третий административный округ подопечной территории Тихоокеанские острова, географический центр Микронезии. Трук находится примерно на одинаковом расстоянии (в двух тысячах километров) от самых восточных атоллов Маршалловых островов и от самого западного из островов Палау.

Чтобы перебраться с Понапе на Моэн (главный из островов Трука), я воспользовался самолетом микронезийских авиалиний. Мы пролетели над горами, которых, к сожалению, не было видно. Трасса авиалинии идет вдоль подводного хребта. В нескольких местах – на Понапе, на Кусаие, а также и здесь, на Труке, его высокие вершины выступают прямо из морских глубин.

После длительного перелета наконец показались острова Трук. Крупномасштабную карту Трука я держал у себя на коленях. Так как видимость была прекрасной, то очертания отдельных гор угадывались легко. На юге Моэн венчает гора Тонахав. Ее высота – триста семьдесят шесть метров. Далее виднеется ступенчатая, пирамидальная гора Толомап. За ней – самая высокая вершина острова Дублон высотой около трехсот пятидесяти четырех метров. Над островом Фефан возвышается пик Чукучап, над сложным, по конфигурации островом Тол – гора Винипот. Острова Уман и Удот холмисты. Собирательное название островам Трук дало слово «джук» или «друк», что означает «гора».

Вид с самолета на архипелаг, на воды лагуны, которые его омывают, и на горы поразителен. Я четыре раза был в Океании, но впервые видел группу так называемых «высоких» островов вулканического происхождения. Горы возвышаются здесь посреди обширной лагуны, окаймленной десятками звеньев кораллового барьера, то есть островов «низких», созданных океаном. Эти «низкие» и «высокие» острова и составляют Трук.

Время и способ образования этой удивительной группы островов ученым установить пока не удалось. Но сейчас меня не интересуют события, происшедшие миллионы лет назад. Из окна самолета я увидел странную картину: в совершенно прозрачной воде лагуны недалеко от побережья острова Дублон лежало какое-то огромное тело. Что это такое? Может быть, микронезийское чудовище? Сосед объяснил мне:

– Это Симеказе-мару.

Что мару – это корабль, я усвоил еще в Японии. Следовательно, в водах лагуны лежал потопленный японский корабль. Мой попутчик уточнил, что не просто корабль, а Симеказе-мару, то есть тяжелый крейсер.

Вскоре я увидел еще один такой же зарывшийся в дно лагуны корабль, затем третий, четвертый, пятый... Пассажиры самолета, жители Трука, смотрели вниз с таким же нескрываемым интересом, как и я, но называли корабли по именам, как бы здороваясь со своими старыми знакомыми. Один за другим «проплывали» под нами мару. Администрация Микронезии знает более чем о сорока военных кораблях, затонувших в водах лагуны Трука. На двадцати из них можно побывать, если, конечно, у вас есть акваланг. Мое же водолазное снаряжение более чем скромное, поэтому останется лишь любоваться на «Симеказе» и остальные крейсеры, подводные лодки, эсминцы и миноносцы, торпедные катера и сторожевики сквозь прозрачные воды моря.

Итак, здесь покоятся стальные гробы, более реальные, чем платиновые саркофаги Понапе. В них – белые скелеты. «Империи» Нан-Мадол, возможно, никогда и не существовало, а вот бесплодные мечты о Японской империи в Тихом океане ржавеют в водах Микронезии, хотя именно острова Трук должны были стать мощнейшим тихоокеанским бастионом Японской империи.

Наш самолет приземлился на острове Моэн, и я сразу же оказался в полной контрастов современной Микронезии. Реактивный лайнер обслуживал полунагой пожилой островитянин, а здание аэропорта – это обыкновенная хижина, возведенная из подручных материалов. На ней, правда, красовалась гордая надпись: «Международный аэропорт Трук».

Из здания «международного аэропорта», крытого пальмовыми листьями, на вездеходе я отправился в двенадцатилетнюю школу – единственное настоящее среднее учебное заведение на всей подопечной территории Тихоокеанские острова, где, как мне объяснили, я буду жить. Мой путь пролегал по северной стороне острова, минуя деревни Тунук и Сапук.

Дорога петляла вдоль берега лагуны. На островах Трук деревни уютно расположёны в прибрежных долинах. На болотах островитяне собирают крупный местный сорт таро. Большой популярностью пользуются здесь плоды хлебного дерева. Жители прибрежных деревень выходят на рыбную ловлю в море. Лодками часто управляют не мужчины, а женщины.

Мы поднимаемся по крутому склону, идиллические деревушки остаются позади. Недалеко от вершины нашему взору открывается огромных размеров бетонный бункер, настоящая громадина. Трук должен был стать центром Японской империи, если не в Тихом, океане, то по крайней мере в Микронезии. Бункеру же предстояло быть мозгом этого центра, его нервным узлом, коммуникационным штабом, откуда подавались бы радиокоманды, направляющие операции всех военно-морских сил Японии в Микронезии, так называемого Четвертого императорского флота.

Командование флотом находилось на островах Трук, а его коммуникационный центр – в бункере, внутри размещались радиоприборы, действующие до сих пор. Снаружи, на вершине холма, видны три высокие передающие радиомачты, рядом – японский маяк, с вершины которого открывается прекрасный вид на лагуну и далекие острова архипелага Трук.

Американцы во время войны на Тихом океане забросали бункер сотнями авиабомб. Однако он выстоял, Не удалось разрушить коммуникационный центр и После капитуляции Японии. Генералы просто не знали, что с ним делать. И тут кто-то вспомнил, что территория, на которой стоят бетонная громадина и радиомачты с маяком, когда-то принадлежала испанским капуцинам. Тогда Пентагон предложил продать весь этот бетонный комплекс высшему начальству всех капуцинов – папе римскому. Тому однако, микронезийский бункер и даром был не нужен. Зато нашлось другое заинтересованное учреждение – Орден иезуитов, который на островах Трук решил открыть семинар для микронезийских адептов папства.

Иезуиты действительно выкупили у Пентагона бункер со всем его хозяйством. Я поинтересовался, во сколько это им обошлось. Оказалось, в тысячу долларов. Тысячу долларов за бетонную крепость?! Не знаю, много это или мало, но убежден, что иезуиты практически выбросили свои деньги на ветер. Они приобрели бункер, организовали семинар, однако не нашли желающих заниматься теологией. Через несколько лет бывшая крепость, а затем богословский факультет превратились в среднюю школу, первую во всей Микронезии, школу, где обучение ведется преподавателями из нью-йоркского отделения Общества Иисуса.

Доктор Фрэнсис Хезел, этнограф и этноисторик, собрал при школе, носящей имя святого Хавиера, пожалуй, самую полную библиотеку, посвященную Микронезии.

Здесь же; в стенах крепости, он поселил и меня. Я подолгу беседовал со школьниками. Они рассказали много интересного о тех островах и атоллах, на которых мне так и не удалось побывать.

В распоряжении школы было несколько катеров. Однажды я попросил катер и в сопровождении школьников отправился с Моэна, современного центра архипелага Трук, на Дублон, главный остров времен господства здесь японцев. В те уже далекие годы японцы без всякого на то основания возвели тогдашнего вождя Дублона де ранга властителя всех островов Трук. Затем уже американцы, тоже не имея на то веских причин, объявили легендарного вождя Моэна Петруса верховным вождем всего архипелага.

По традиции на Труке каждый большой «самостоятельный», «высокий» остров имел своего верховного вождя, Если на Понапе единый остров был разделен на несколько «царств», то на архипелаге Трук верховные вожди часто управляли несколькими островами.

К землям, на которых властвовал верховный вождь Моэна, относились еще два острова: северный – Фало и южный – Этелемокемок. Цель моей завтрашней поездки – остров Дублон, еще одно «царство» Трука. В решающие, поворотные моменты современной истории этой части планеты, в годы войны на Тихом океане, Дублон стал главной «квартирой» командования Четвертого императорского флота Японии, который тогда бесконтрольно распоряжался Микронезией, а теперь погребен на дне прозрачной, сверкающей на солнце лагуны в стальных грабах.

ДУБЛОН – ГИБРАЛТАР МИКРОНЕЗИИ.

С трудом дождался, я наступления, следующего дня. Накануне допоздна я изучал в библиотеке школы, все, что сообщалось об острове Дублон, но утром поднялся раньше школьников. После завтрака мы спустились с вершины холма к берегу лагуны, сели в катер и тронулись в путь.

Мы держали курс прямо на юг. Там, в каких-нибудь десяти километрах от Моэна, прямо из моря поднималась громадная масса острова Дублон. Чтобы, добраться туда, нам необходимо было проплыть по проливу между островками Феррит и Этелемокемок.

По своим очертаниям Дублон на карте показался мне похожим на огромное морское чудовище с открытой пастью. «Пасть» – это залив Левалол, в него впадает река Леофат. Челюсти чудовища – два больших полуострова: северный – Катуа, южный – Эллин. Именно здесь во время войны японцы возвели свои важнейшие сооружения.

Западный берег Дублона, подобно, западному побережью Моэна, равнинный. Над ним нависают две высокие горы: на юге – Толоман («Вершина мужчин»), на севере – Фаукелау. Толоман я заметил еще с самолета, когда подлетал к островам Трук, из-за его необычной, пирамидальной формы. С южной стороны гордый Толоман напоминает лежащего в море льва.

К югу от Дублона, в лагуне Трук, лежит остров Этен, принадлежащий «царству» Дублон. В годы войны на юге Дублона, в заливе Невон и в проливе между Дублоном и Этеном, размещались основные силы Четвертого императорского флота. Этен стал главным аэродромом на Труке, на котором базировались эскадрильи знаменитых истребителей «Зеро».

Сейчас в десяти прибрежных деревнях Дублона проживает около двух тысяч островитян. Среди местных родовых групп выделяется род Сол, сыгравший важную роль в истории островов Трук. (Во времена немецкого владычества в Микронезии вождь рода Сол был выслан с Трука на Понапе как «крайне неблагонадежный элемент».) Род Сол дал также несколько видных деятелей сегодняшней Микронезии. Один из молодых членов этого рода сейчас учится в школе имени Хавиера.

Школьники подогнали катер к устью реки Леофат, и мы не спеша пошли вдоль берега, а затем свернули в глубь острова. Меня охватило чувство, что я оказался на месте только что закончившегося кровопролитного сражения, – кругом были руины.

– Это бетонное строение, – объяснили мне школьники, – бывший японский госпиталь. Вот здесь находилась электростанция, снабжавшая энергией штаб Четвертого флота. А это бывшая станция очистки воды...

Мы возвращаемся на берег, где следы, оставленные Четвертым флотом, особенно зримы: доки, разрушенные портовые сооружения, молы, резервуары для жидкого топлива. Десятки японских военных, кораблей стояли на рейде между Дублоном и соседним Этеном. Специалисты считают, что внутренняя часть лагуны Трук – самая удобная и безопасная бухта во всем Тихом океане.

Неудивительно, что эту естественную морскую крепость предусмотрительные японцы начали строить и укреплять еще в период первой мировой войны. Причем они овладели ею без единого выстрела. Японцы тогда боролись на стороне Антанты – Англии, Франции и России. Но эти державы были целиком заняты военными действиями в Европе, а будущий противник кайзеровской Германии – Соединенные Штаты – в то время еще сохранял нейтралитет. На германские колонии в Тихом океане могло напасть лишь единственное государство, имевшее там флот, – Япония.

И действительно, японский флот времени даром не терял. В августе 1914 года японцы захватили первые микронезийские острова, а в конце октября уже над всей Микронезией развевался флаг Страны восходящего солнца.

Итак, не прошло и двадцати лет, как у островитян появились новые хозяева, которых, разумеется, интересовали вовсе не микронезийцы, а их острова, имеющие большое стратегическое значение. Прежде всего Япония «изолировала» эти острова, «опустила» перед ними так называемый «бамбуковый занавес», запретив кому бы то ни было, и главным образом собственным союзникам, посещение оккупированных земель. Японцы выслали из Микронезии всех немцев, которые там обосновались во времена немецкого правления, выгнали испанских миссионеров, английскую фирму «Берне Филп» (она вела операции на Маршалловых островах) и американскую «Аткинс Крол» (она закупала копру на Марианских и Каролинских островах).

В удобной лагуне островов Трук японцы с начала первой мировой войны стали создавать военно-морскую базу, которая хорошо послужила и во время второй мировой войны, когда Япония замахнулась уже на всю Океанию. В 1915 году, через год после начала военных действий, немецкий офицер, высланный из Микронезии, заявил, что японцы превращают Трук в крупную морскую крепость. Эти сообщения подтверждались и другими источниками. И американцы, уже воевавшие против Германии, стали в то же время усиленно собирать всю информацию о базах, которые лихорадочно строили в Микронезии их союзники.

Опасения американцев оправдывались. Еще один человек – немецкий миссионер, изгнанный с Трука, – на допросе в Шанхае сообщил, что японцы уже успели создать на Труке сухие доки и огромные угольные склады, В следующем году на Трук проник Альберт Герман, коммерсант с микронезийского острова Кусаие. Он также рассказал, что видел строительство подземной крепостной системы в глубине острова.

Герман был, вероятно, последним белым, кому, удалось побывать на Дублоне. До второй мировой войны «бамбуковый занавес» закрывал микронезийский Гибралтар настолько плотно, что, когда атакой на Пёрл-Харбор в Тихом океане началась новая война; противник Японии не имел никакого представления о том, как укреплена эта база и сколько военных кораблей стоит на рейде в лагуне Трука. Теперь известно, что в начале второй мировой войны у берегов Дублона находилось восемь крейсеров, четыре легких крейсера, несколько подводных лодок и эсминцев, транспортные суда, отряд противолодочных судов, десятки тральщиков, сторожевые и вспомогательные суда.

Верховное командование Четвертого императорского флота размещалось на Дублоне. Вся Микронезия была разделена на четыре сектора, в которых оперировали отдельные отряды Четвертого флота. Кроме военно-морских сил, здесь располагались военно-воздушные части и десятки тысяч лиц из обслуживающего персонала.

Микронезию буквально заполоняли все новые и новые контингенты прибывающих сюда японцев. Когда императорские войска оккупировали Микронезию, на всех ее островах жило около пятидесяти тысяч островитян. А один лишь Четвертый императорский флот в начале войны насчитывал пятьдесят, а в конце – сто тысяч человек. Кроме того, Япония отправляла во все области Микронезии тысячи сельскохозяйственных рабочих.

С характерным для них упорством японцы превращали заросли кустарников и джунгли Тихоокеанских островов в плодородные поля. Они строили себе дома. Так появились целые японские деревни. Прошло полтора десятилетия, и микронезийские острова превратились в предместье Японии.

Уже в 1930 году в Микронезии жило больше японцев, чем коренных жителей. На Сайпане, например, население увеличилось на тысячу процентов! Во время американского вторжения из тридцати тысяч жителей Сайпана лишь трое были микронезийцами, а остальные, все без исключения, – японцами.

После первой мировой войны Япония получила от Лиги наций мандат на управление Микронезией, хотя во время версальских переговоров о судьбе бывших германских колоний японский представитель барон Макино требовал присоединения островной страны к Японии, прямой ее аннексии.

Мандат или присоединение – результат от этого не изменился. Для Испании и Германии (бывших хозяев Микронезии) этот островной мир был самой далекой и наименее продуктивной колонией. Японию же от Микронезии отделяют всего две тысячи километров. Цепочка островов, расположенных между Японскими островами и первым микронезийским атоллом, уже находилась в руках японцев. Именно оттуда, особенно из перенаселенной Окинавы, перебралось сюда больше всего людей. Микронезия оставалась Микронезией лишь географически. По составу же населения, укладу жизни она постепенно превращалась в новую Японию Южных морей.

Однако за поражением Японии во второй мировой войне последовал и разгром Нанио (как называли Микронезию во времена японского владычества). После капитуляции метрополии; Микронезию вынуждены были покинуть не только все солдаты, но и гражданские лица немикронезийского происхождения. Таким образом, население страны снова резко уменьшилось, и острова ее, по крайней мере этнографически, вновь приобрели свое собственное микронезийское лицо.

Однако следы японской оккупации я встречал повсюду спустя даже тридцать лет после капитуляции Японии. Прежде всего, это остатки военной техники – танкетки, заржавевшие стволы орудий (а на соседнем Этене даже японские боевые самолеты, знаменитые истребители «Зеро»), десятки бетонных дотов. Микронезия – это единственное место в мире, где японская «оборонительная архитектура» сохранилась настолько хорошо, что эти острова можно считать своеобразным военным музеем под открытым небом.

Меня поразило то, что острова Трук, которые в течение тридцати лет так сильно укреплялись японцами, во второй мировой войне не участвовали в боях. Продолжая захватывать все новые и новые менее защищенные микронезийские атоллы, американцы, хорошо информированные о достоинствах этой неприступной естественной крепости, обошли острова Трук стороной. Дублон же они при этом прямо-таки засыпали бомбами.

Хочу заметить, что на Моэне всего один кинотеатр. В течение всех послевоенных лет там демонстрируют фильм – американскую документальную ленту «Бомбардировка Трука». Но картина до сих пор так и не надоела островитянам, которые были когда-то сами свидетелями этих воздушных налетов.

Когда союзники отрезали Дублон от внешнего мира, прервав с ним воздушное и морское сообщение, микронезийский Гибралтар неожиданно превратился в микронезийские «Чертовы острова», тюрьму для десятков тысяч людей: для летчиков, которые не могли подняться в воздух; для моряков, корабли которых пошли ко дну; для строительных батальонов, которым не из чего и незачем было строить новые укрепления. Все они стали пленниками микронезийского Гибралтара и в бездействии ждали вражеского нападения. Однако удара по островам так и не последовало, зато наступил голод. Дублон и все острова Трук, естественно, не могли прокормить и своих хозяев, и пленников. Генералы распустили батальоны и полки. Солдаты взялись обрабатывать поля. Снова наибольший урон понесли местные жители, ведь японцы выкорчевывали хлебные деревья и даже целые кокосовые рощи островитян, а на их месте сажали картофель и другие культуры, которые плодоносили быстрее и давали больший урожай. Под эти культуры заняли всю плодородную землю на островах, но и она не могла прокормить всех солдат. В 1944-1945 годах на Труке и других отрезанных от мира микронезийских островах от голода умерло несколько десятков тысяч солдат. Никто никогда не считал жертв войны в Микронезии.

Последствия трагического пребывания японцев на Труке ощущаются на островах, и в наши дни. Особенно они сказались на народном хозяйстве. Главным и практически единственным продуктом, который островитяне поставляли на внешний рынок, была копра. Вырубив кокосовые плантации, японцы уничтожили основу экономики Трука.

Словно в «награду» за погибшие кокосовые орехи японцы оставили островитянам на Дублоне и в его замечательной лагуне тысячи и тысячи тонн военного снаряжения. Вот и получилось, что главным видом экспорта островов Трук и всей Микронезии стала теперь не копра, а сталь, железный лом, сотни тысяч тонн никому не нужной ржавой военной техники.

Какая ирония судьбы! Микронезия, которая за всю историю не выплавила ни одного грамма чугуна, у которой нет ни одного металлургического завода, вывозит теперь больше всего железа и стали!

Тихоокеанская война длилась всего четыре года, а на Дублоне островитяне убирают ржавую военную технику вот уже более трех десятилетий, но так и не могут убрать. Ее остатки валяются повсюду. Чувствуешь себя здесь словно в огромном военном музее. Видимо, поэтому микронезийцы решили превратить Дублон вместе с водами омывающей его лагуны в Международный парк мира. Все оставшиеся укрепления, потопленные корабли, аэродром в Этене, доки Дублона и причалы войдут в состав этого парка. Великолепная идея – создать такой парк именно здесь, в тихоокеанском Гибралтаре, на атомном полигоне Океании, в этом якобы земном раю, где без согласия его обитателей сменилось столько воинских подразделений.

РОМАНОМ – ОСТРОВ ЛЮБВИ.

После острова Дублон вместе со своими новыми знакомыми, учащимися школы имени Хавиера, я совершил еще одну поездку по огромной лагуне островов Трук. На этот раз мы держали курс на восток. Это была удивительная поездка – лагуна сверкала в лучах утреннего солнца, тысячи маленьких серебряных зеркалец плясали на воде.

Лодочник знал лагуну как свои пять пальцев, что очень важно, так как сотня мелких рифов почти подступает к самой поверхности океана. Этот двухсоткилометровый коралловый барьер особенно опасен возле «высоких» островов.

Лавируя между коралловыми сплетениями, мы осторожно проплываем мимо небольшого островка Фало, затем вдоль широкого западного берега острова Моэн, движемся на юг, к узкому холмистому Фефану, формой своей напоминающему лежащую женщину (кстати, на местном наречии Фефан и значит «женщина»).

Теперь наш лодочник направил катер в пролив между южными «высокими» островами Трука – Тсисом и Уманом, а затем повернул на запад к плоскому, с изрезанными берегами острову Тол, похожему на распластавшегося краба.

Наш катер все время меняет курс – на горизонте лагуны Трук то появляются, то исчезают острова. Мне трудно ориентироваться, и вскоре я окончательно запутался.

Передо мной проплывают острова группы Трук. Они возвышаются не более чем на триста пятьдесят метров над уровнем океана, но после низких атоллов Маршалловых островов кажутся микронезийскими Альпами. Гора Винифеи служит нашим ориентиром. Преодолев двенадцать коралловых барьеров, отделяющих Тол от острова Романом, мы, оказываемся у цели нашего путешествия.

Длина небольшого острова Романом – около двух километров, ширина – еще меньше. У овального кратера, горы Винифеи разместились несколько деревень: на севере – Намодру, на юге – Моеи, Вилиси и другие. Ромадом, никогда не играл в истории островов Трук заметной роли. Даже в доколониальные времена он не имел самостоятельности: сначала находился под властью Удота, затем был присоединен к соседнему «царству» Тол. Немногочисленное население острова принадлежит к нескольким родам.

Остров лежит в стороне от морских дорог. Во время моего посещения там не было ни одного белого человека. Иногда сюда, правда, заглядывают миссионеры и периодически наносит визиты американская санитарная служба с Моэна. Черты традиционной культуры Трука на Романоме сохранились в более чистом виде, чем на больших островах. Но и здесь чужеземцы хотели навязать островитянам свои нравы и обычаи. В конце прошлого века на западной окраине Романома обосновался японский торговец, а на восточной – американский. Оба они прежде всего занялись обменом своих винтовок на черепах и трепангов. Чтобы торговля шла бойко, они натравливали одну деревню на другую. В начавшейся резне погибла почти половина населения острова. Оба коммерсанта, прихватив мешки с черепашьими панцирями и богатым урожаем морских огурцов голотурий, покинули Романом. На острове наступил мир. Изолированный от всех островов архипелага, Романом сохранил свою культуру в не тронутом цивилизацией виде.

– У нас, на Моэне, находятся самая лучшая школа всей подопечной территории Тихоокеанские острова; большая поликлиника. На Дублоне вы увидите и японские причалы с доками, и даже разрушенный аэродром. А здесь, на Романоме, живут лишь микронезийцы – местные рыбаки и ремесленники, – объясняли мне мои друзья из школы имени Хавиера.

Я побывал в гостях у одного местного жителя. Он делал лучшие на всем архипелаге «сувениры». Я уже видел замечательные сумочки, которые плетут беженцы с атолла Бикини. Мне даже подарили удивительную морскую карту-сувенир, составленную жителями атолла Маджуро из белых ракушек и палочек. Здесь же, на острове Романом, я познакомился с резчиком по дереву. Он предложил мне на выбор два самых характерных «сувенира» Трука – предметы материальной культуры, известные во всей Микронезии! Первый – отполированная деревянная боевая палица, второй – малый фелаи – «любовная трость».

– Что предпочтете: боевую палицу или, может быть, фелаи? – спрашивает хозяин.

– Нет, я не люблю оружие, какой бы вид оно ни принимало.

– Может быть, фелаи? – повторяет свой вопрос резчик по дереву.

Мои спутники приходят на помощь:

– Понимаете, любовная трость.

Ну, конечно же, я понимаю. И тут я вспоминаю лозунг, который когда-то скандировали активные молодые пацифисты в западных странах: «Любите, но не убивайте».

После моего вчерашнего посещения микронезийского Гибралтара без колебаний голосую за любовь. Я обращаюсь к резчику, который тоже говорит по-английски (ведь американцы много лет уже покупали у него палицы и «любовные трости»), со словами:

– Любите, но не убивайте.

И он стал вырезать мне фелаи, мой личный фелаи. Через несколько дней один из школьников принес мне эту «любовную трость».

Итак, теперь я обладатель собственного полуметрового фелаи. Он напоминает копье с острым наконечником. Его верхняя часть украшена знаменитым микронезийским орнаментом, узор которого – мой, индивидуальный. Орнамент – это одна из тех редких «вещей», которые находились в полной собственности микронезийца. Местные жители высоко чтили резчика. Он умел создавать десятки, сотни оригинальных, до сих пор никем «не использованных» рисунков, по которым можно было «идентифицировать» владельца.

Такого узора, как на моем фелаи, тоже ни у кого нет. Я могу теперь принять участие в «любовном» состязании на островах Трук и традиционным способом бороться за сердце (и не только за него) любой местной дамы. Тут фелаи действительно неоценимый помощник. Эта тросточка – замечательное средство передачи любовной информации. Этими «удостоверениями» любви на островах Трук вооружаются именно мужчины. Сначала они разгуливают по родной деревне с тросточкой в руках. И не только не стыдятся этого, а, наоборот, демонстрируют всем свое любовное желание. Оно может не иметь конкретного адреса, а может быть обращено и к определенной девушке. Тогда обладатель фелаи при первом же удобном случае показывает избраннице орнамент своей «любовной трости». Она (независимо от того, нравится ли ей владелец фелаи или нет) внимательно изучит рисунок на фелаи. Потому что «удостоверением», знаком владельца является не весь фелаи, а лишь его узор.

После того как владелец «любовной трости» показал фелаи той, чьей благосклонности он добивался, он ждет наступления ночи. Потому что мораль островов Трук определяет, что любви отведена ночь, а не день. Ночью юноша, вооруженный фелаи, подходит к хижине избранницы и просовывает сквозь податливую стену из листьев свою трость. С этой целью один ее конец заострен. Девушка, днем внимательно осмотревшая узор, уже ожидает визита своего возможного любовника, хотя они не сказали друг другу ни единого слова. Ответ, который девушка собирается дать своему кавалеру, тоже будет передан с помощью фелаи. Вначале она внимательно осмотрит просунутую сквозь стену трость. Если орнамент такой же, какой она видела во время утренней прогулки по деревне, значит, в ее хижину и ее сердце стучится тот, кого она встретила утром. Девушка может втянуть трость внутрь хижины («Входи и люби меня»). Но может также вытолкнуть фелаи наружу («Уходи, я не приму тебя»). Юноша поймет, что его отвергли.

«Любовная трость» без слов может передавать также и другие ответы. Например, если девушка втянет фелаи лишь частично и приподнимет его, то это значит: («Согласна, но не сейчас. Подожди, выйду попозже»).

Если же юноша, просунувший фелаи в хижину, после такой реакции девушки быстро выдернет его назад, то, следовательно, он хочет сказать: («Не могу ждать, выходи скорее!»).

Лишь после того как девушка выходит из хижины, юноша откладывает связавшую их деревянную трость в сторону и начинает говорить сам.

Жители Романома, да и не только они, сожалели, что с приходом японцев и американцев почти невозможно стало пользоваться этим замечательным фелаи, потому что теперь стали использовать при постройках хижин дерево, а сквозь деревянные стены фелаи не проходит. К тому же они построили на островах Трук школы, и теперь вместо фелаи мужчины посылают возлюбленной записки. Причем не одну, а несколько, так как современная мораль требует, чтобы девушка ни на первое, ни на второе приглашение на свидание не отвечала.

На острове Романом незамужних девушек мало. Однако супружеской верностью жители островов Трук похвастаться не могут. Даже любовная записка в наши, «цивилизованные времена» служит в Микронезии доказательством измены, и романомский вождь, который тоже умеет читать, должен осудить местного Дон-Жуана на несколько дней принудительных работ на строительстве дорог.

Сейчас местная молодежь редко покупает фелаи, поэтому я был для резчика долгожданным заказчиком. Однако тяга к взаимным свиданиям от этого не уменьшилась. В результате почти все девушки, подчас совсем юные, уже состоят в браке. Неженатым молодым людям не остается ничего другого, как писать любовные записки замужним женщинам и, прячась, от мужей, бегать на свидания к ним.

На островах Трук, как утверждает поэт, «любви все возрасты покорны». Ни церковь, ни отцы-иезуиты, ни японцы, ни американцы не могли с этим ничего поделать. По мнению островитян, «цивилизация только излишне все усложняет».

Мне рассказали, например, что жители островов Трук стараются не сообщать административным органам о заключенном браке, опасаясь, что тот, кого однажды записали в книгу, до самой смерти обречен на супружескую верность и должен прожить с одной женщиной всю жизнь. И юноши и девушки на Романоме опасаются, этой крепкой, трудноразрываемой связи. Они говорят, что раньше все было значительно проще. Действительно, в прежние времена браки, заключались без особых формальностей и развестись было также несложно. Здесь, кроме того, существовало весьма строгое табу на браки внутри рода иди между близкими родственниками. Подобные табу существуют на Труке и сейчас. Некоторые запрещения ограничивают и другие проявления родственных отношений. Например, сестра в присутствии своего брата не должна смеяться и шутить...

На островах Трук молодые люди могли заключать брак лишь после того, как становились взрослыми. Юноши вступали в период половой зрелости без каких-либо ритуалов. Любовный опыт они приобретали чаще всего с женами своих родственников, близких друзей или побратимов.

У девушек признаки зрелости проявляются яснее, поэтому, как только наступало половое созревание, они получали в подарок рогожи. Затем им связывали за спиной руки и вели по деревне, чтобы каждый юноша знал, что теперь он может добиваться их любви.

Если девушка выбирала среди любовников одного возлюбленного на всю жизнь, то тот юноша мог постучаться в хижину ее родителей и попросить ее руки. Условия брака на Романоме оговаривались с родителями невесты. Первые два-три месяца юноша проводил в хижине родителей будущей жены, обрабатывал землю тестя и брата невесты. Затем он выплачивал за девушку определенную сумму денег, после чего считалось; что они вступили в законный брак.

На островах Трук разводы – частое явление, причем совершаются они довольно легко. Иногда родителям жены через какое-то время приходится возвращать недовольному зятю брачный выкуп, который он заплатил за невесту. Если новоиспеченный муж высказывал свое неудовлетворение сразу же после свадьбы, во время медового месяца, то родители принимали свою дочь обратно лишь после того, как муж выплачивал им своеобразный откуп – плодами хлебного дерева, таро или бананами.

Мужчины среднего возраста нередко покупали у родителей новорожденную девочку, получая тем самым «преимущественное право выбора». Они даже помогали родителям растить девочку. Обручение между взрослым женихом и несовершеннолетней невестой происходило в период, когда та достигала шести-семи лет, свадьба – сразу же после того, как она становилась взрослой.

Если же девушка отказывала такому жениху, то ее семья обязана была выплатить так долго ждавшему и в конце концов отвергнутому мужчине все, что он истратил на невесту, избранную еще в колыбели. В случае, если жених умирал раньше, чем его нареченная превращалась во взрослую девушку, право на молодую «вдову» имел мужчина из рода умершего, так как считалось, что род уже однажды ее выкупил.

Я понял, что на островах архипелага Трук деньги открывали доступ к сердцу почти каждой девушки. А так как супружескую верность на островах Трук не очень-то чтут, то неудовлетворенная в супружестве жена всегда могла легко найти себе партнера среди молодых парней деревни.

Богатый человек мог позволить себе иметь несколько жен. Я слышал, что и сейчас еще остались на островах последние обладатели нескольких жен. В прежние времена главная жена – лигур – советовала мужу, кого из девушек выбрать в качестве следующей жены.

Многоженство не было здесь чем-то необычным, как, впрочем, и во всей Океании. Однако я слышал, что на Труке можно встретить и полиандрию, многомужество.

Утверждают, что на островах Трук несколько братьев нередко женились на одной девушке. Такая супруга могла иметь на Труке до десятка мужей. Надо сказать, что одним из главных достоинств островитянки всегда считалась ярко выраженная сексуальность, выносливость в любви, ибо на любовные отношения обитатели островов Трук всегда смотрели как на своеобразную борьбу, состязание между мужчиной и женщиной. Кто выдержит дольше, тот выиграл. И «победительницей», как правило, оказывалась женщина.

Островитянки уделяют своему телу исключительное внимание. Они всячески украшают себя, стараются быть подтянутыми, опрятными.

Известен один традиционный обычай аборигенов островов Трук, о котором пишут все без исключения посетители этого архипелага, – своеобразные состязания между красивыми женщинами. Ценителями красоты обеих обнаженных соперниц при этом оказывались все жители данной деревни. Победительница этого своеобразного соревнования пользовалась всеобщим уважением, у нее появлялось много новых поклонников, проигравшая же при этом «сгорала от стыда».

Приход белых повлиял лишь на внешнюю сторону жизни островитян с Трука. Главное – «любовь к любви», предпочтение физической любви всему остальному – осталось. Эти традиции стали лишь более скрытыми, меньше бросаются в глаза, тем более что японская администрация, сама не ведая того, сдвинула часы любовных свиданий островитян. В прежние времена юноши на острове Романом приходили к девичьим хижинам лишь глубокой ночью. Но японцы ввели на острове комендантский час. В девять часов вечера слышался сигнал местного трубача, который дул в раковину. Жизнь на Романоме замирала. Все жители расходились по своим хижинам, которые они могли покинуть лишь после восхода солнца.

В наши дни парни со своими подругами стараются встречаться здесь засветло и укрываются подальше в буше, потому что даже на этом острове с такими своеобразными нравами за супружескую измену, как я уже упоминал, наказывают несколькими днями принудительных работ. Однако такое наказание никто не считает унизительным, поэтому островитяне по-прежнему предаются любви.

Наверное, лишь один я не воспользовался здесь своим фелаи. Я приобрел его в качестве сувенира, для того, чтобы сохранить воспоминание о далеких, полных любви островах. Когда мои друзья с Трука передавали мне эту замечательную, украшенную изумительным узором «любовную тросточку», один из них сказал:

– Не забывай Трук. Не забывай и нашу поговорку: «Пока человек способен любить, он не умрет, он бессмертен».

В ДРЕВНИЙ УМАТАК, К ОСТРОВАМ ПРЕСТУПНИКОВ.

Я прощаюсь с островами Трук и отправляюсь на Гуам – наиболее известный и самый крупный микронезийский остров, коренные жители которого называют себя чаморро.

В своем путевом дневнике я обозначил Гуам как седьмую часть шестичленной Микронезии. Но «седьмая единица шестерки» – явление не совсем обычное. Гуам прошел процесс исторического развития, не похожий на тот, что наблюдался на других островах. Особенно это касается жизненного уровня здешних чаморро.

Чтобы лучше понять настоящее Гуама, надо прежде всего познакомиться с его прошлым. До появления белых людей он развивался так же, как и остальные Марианские острова. Доказательства тому не приходится искать слишком долго. Прямо на центральной площади столицы Гуама, которая называется Испанской, стоит хорошо сохранившаяся латте – высокая колоннада, монумент доколониальной Микронезии. Рядом – элегантные новостройки американского типа. Мне все-таки хотелось сначала увидеть, как выглядел, чем жил этот тихоокеанский остров до появления здесь зданий из стекла и бетона.

Мой друг, островитянин Артур, опекавший меня на Гуаме, посоветовал начать знакомство с историей острова и, собственно, всей Микронезии (так до меня поступали многие путешественники) с одного из красивейших мест Океании – Уматака и его прекрасного залива в юго-западной части Гуама.

Это был дельный совет. По дороге в Уматак я увидел многое из того, что обычно показывают туристам. Дело в том, что этот важнейший тихоокеанский перекресток принадлежит в Основном американским вооруженным силам. Армия же, как известно, не склонна приглашать посетителей осматривать; свои аэродромы или полигоны. Военные занимают северную, к счастью, наименее живописную часть острова, более трети его территории. В основном это равнина, покрытая тропическими лесами. Ее средняя высота – около ста пятидесяти метров над уровнем моря.

Гуам, подобно Италии, по форме напоминает сапог. К югу ландшафт начинает меняться – появляются гряды холмов, покрытых колючей зеленой травой. Они рассыпаны по всему югу и окаймляют знаменитый залив Уматак. Здесь же возвышается и главная гора острова – Лам-Лам, рядом с ней – горы Джумулонг, Мангло и Сасалагуан.

Внутренние районы Гуама (милитаризованный север и «гражданский» юг) безлюдны. Здесь царство бамбука и чопага, из стволов которого раньше, да зачастую и сейчас, строят свои хижины местные чаморро. Тут же растет ифил. Это дерево очень ценится за способность противостоять термитам. Ифил вывозят туда, где живут термиты.

Внизу, у подножия Лам-Лама, кончаются ифиловые и чопаговые рощи. Здесь же раскинулся Уматак, который так пленил меня в Микронезии. Океан глубоко врезался в этом месте в сушу, образовав узкий залив, издавна служивший прибежищем многим кораблям. Еще по дороге к Уматаку я увидел мыс Орот. На нем когда-то стояла знаменитая испанская крепость Святого Креста, не помешавшая, однако, не менее знаменитому английскому пирату Джону Клиппертону проникнуть в залив Апра. Недалеко от бывшей крепости находится старый испанский мост, который я перешел, а за ним – сохранившаяся испанская звонница колониальных времен. Это уже Уматак.

Я отправился туда, чтобы взглянуть на места, которые посетил первый белый человек, некогда вступивший на остров. В краткой надписи на памятнике, установленном в центре деревни Уматак, всего в нескольких метрах от берега океана, начертано его всемирно известное имя – Фернан Магеллан.

Этот мореплаватель, чьи корабли впервые в истории морских путешествий обошли вокруг земного шара, высадился в Уматаке 6 марта 1521 года. Уматак – первый пункт в Микронезии и во всей Океании, который посетил европеец. Дело в том, что, как это да удивительно, но за весь свой долгий путь от Огненной Земли до Западной Микронезии, за исключением двух маленьких, необитаемых и потому названных им «несчастными» клочков суши, Магеллан не встретил ни один из тысяч тихоокеанских островов.

Плавание от мыса Горн до Гуама заняло более ста дней, точнее, три месяца и двадцать дней. Итальянец Пигафетта, оставивший описание знаменитого, путешествия, сообщал: «Мы питались лишь сухарями, пахнущими, крысами, которые грызли их до нас...» Девятнадцать человек во время перехода, от берегов Америки до Микронезии умерли. Около тридцати, были тяжело больны. Лишь небольшая часть экипажа кораблей Магеллана перенесла все тяготы путешествия, по водам Тихого океана благополучно.

Более чем через сто дней трагического, безнадежного плавания по «пустому» океану матросы неожиданно увидели землю, – прекраснейший остров Марианской группы, один из красивейших в Микронезии. От берегов Уматака навстречу кораблям Магеллана двинулись сотни маленьких пирог. Треугольные паруса придавали им такую скорость, что казалось, будто прао (так чаморро называли свои лодки) несутся по воде, как бы опираясь на воздушную подушку.

Эта встреча потрясла моряков Магеллана. А так как прао уматакских чаморро напомнили испанским морякам знакомые им формы парусов, распространенные в то время в Италии, то первое имя, которое люди, открывшие Гуам, дали Марианским островам, было нежным и поэтичным – Islas de las Velas Latinas – «Острова латинских (итальянских) парусов». Однако уже на следующий день только что открытый тихоокеанский архипелаг получил иное наименование – Islas de los Ladrones – «Острова грабителей».

Чем же так прогневили чаморро испанцев, что их остров заслужил столь оскорбительное название, которое, кстати, попадалось мне в специальной литературе? Как выяснилось, жители Уматака, восхитившие европейцев своими прао, украли с одного испанского корабля вельбот. Вот такой, казалось бы, незначительный эпизод стал причиной, того, что и остров, и весь архипелаг долгие десятилетия на всех картах мира именовали Островом грабителей.

На другой день после кражи Магеллан отправил в Уматак карательную экспедицию. Так Европа впервые заявила о себе на островах Тихого океана. Эта история мало чем отличается от похожих ситуаций в других частях света, например, в той же Америке, от берегов которой приплыл Магеллан. (Кстати, европейцы жителей Гуама называли «индейцами», так же, как и коренных обитателей Америки, хотя здесь, как и на всех Марианских островах, жили чаморро.).

Каратели убили для острастки нескольких местных воинов и торжественно водворили украденную лодку на место. Чем же ответили островитяне? Когда корабли Магеллана покидали прекрасный залив, чтобы отправиться на поиски новых миров, множество прао вышли проводить европейцев в открытый океан. Местные жители, которых несколько дней назад белые люди безжалостно убивали, теперь дарили им на прощание рыбу и различные продукты.

В память о посещении Магелланом Уматака осталось несколько убитых островитян и небольшой монумент, за которым нынешние чаморро, несмотря на горе, которое белые причинили их предкам, тщательно ухаживают. Они гордятся памятником, ибо какой из островов Микронезии, да и всей Океании, может похвастаться чем-либо подобным!

Вдоль северного берега залива Уматак несколькими рядами тянутся домики чаморро, заменившие прежние хижины. Над поселком возвышается церковь – незатейливое сине-белое строение с высокой башней. Сюда 8 и 10 октября каждого года собираются на храмовый праздник верующие со всего Гуама. Они совершают торжественные процессии в честь Святого Дионисия. Сине-белый храм на берегу синего океана – тоже источник гордости островитян.

После Магеллана в залив заходили и другие корабли, в основном испанские и голландские. Тут побывал, хотя и не выходил на берег, английский пират Томас Кавендиш. Пираты, голландские военные корабли, испанские галеоны ненадолго задерживались здесь, и чудесный остров еще целых полстолетия жил собственной жизнью, хотя формально принадлежал Испании, «солнце над которой никогда не заходит».

5 апреля 1662 года в заливе Уматак бросил якорь галеон «Сан Дамиан», на борту которого находился человек исключительной энергии, полный фанатичного желания выполнить порученное ему дело. Впоследствии именно он круто изменил судьбу Уматака.

Человека этого звали Диего Луис де Санвиторес. Он происходил из древнего аристократического испанского рода из Бургоса. Еще в юности Санвиторес вступил в Орден иезуитов. Вскоре его отправили на Филиппины, которые к тому времени были колонизованы. По пути из мексиканского города Акапулько в Манилу галеон, на котором плыл Санвиторес, на несколько дней задержался у берегов Гуама (здесь обычно испанские корабли пополняли запасы свежей воды и провизии). На острове, открытом сто пятьдесят лет назад, не было ни одного испанца. Кстати, к счастью для всей Микронезии, здесь не проживал еще ни один миссионер. Санвиторес же загорелся выполнить свой «священный долг» в самых глухих, самых «языческих» местах. Вначале он предполагал с Филиппин перебраться в Японию и там заняться «праведным» делом – обращением людей в христианскую веру. Но увидев Гуам, Санвиторес сразу же решил, что никуда отсюда не уедет. Из Манилы он обратился к королю Филиппу IV с просьбой помочь ему в деле евангелизации Островов грабителей. Филипп вскоре умер, так и не успев ответить восторженному миссионеру, но просьба Санвитореса не осталась забытой. Вместо усопшего супруга свое благословение дала королева Мария-Анна. Санвиторес отблагодарил ее за это довольно своеобразно: переименовал Острова грабителей, присвоив им имя королевы Марии. Так что Марианские острова названы так в честь не девы Марии, как многие думают, а королевы, которая Милостиво разрешила группе испанских иезуитов, руководимых Диего Луисом де Санвиторесом, осуществить в этой части Микронезии духовную конкисту.

Иезуиты высадились в Уматаке. Однако надолго там они не задержались, а двинулись на север и основали первую миссию вблизи деревни Аганья, расположенной в устье одноименной реки, впадающей в другой залив на Гуаме – Апру.

По традиции вожди Аганьи; играли важнейшую роль в делах чаморро. Санвиторес записал, что тогда в «столице» Гуама стояло пятьдесят три хижины представителей Господствующей здесь социальной группы – «Высоких людей», а также множество хижин «низких». С самого начала Санвиторес сделал ставку на «высоких людей».

Благожелательность Вождей Санвиторес снискал щедрыми подарками и своим красноречием. Один вождь, Купуга, подарил иезуитам земельный участок. Вскоре Санвиторес построил на нём первый христианский храм в Микронезии.

Вначале дела миссионеров шли успешно. В 1670 году Санвиторес писал своей покровительнице королеве Марии-Анне: «Мы обратили в христианство около двадцати тысяч индейцев». На Гуаме в то время проживало около сорока тысяч чаморро, примерно столько же их было на Тиниане, Сайпане и других более мелких Марианских островах.

Но потом миссионеров начали преследовать неудачи. Один из них, брат Лауренсо, окрестил в Анатиане новорожденного; через несколько дней ребенок умер. Местные чаморро решили, что в смерти младенца повинен миссионер, и убили Лауренсо. Он стал первым «мучеником» первой христианской миссии в Микронезии. Вскоре после этого был убит еще один миссионер – Луис Медина и с ним его мирской брат филиппинец Ипполит де ла Круз. К тому же иезуиты неожиданно для себя обнаружили, что на Гуаме живут чужеземцы, которые с антипатией относятся к богоугодному делу. Судьба привела их сюда издалека. Это были индиец и африканец, служившие вместе на испанской шхуне «Ла Консепсьон», которая разбилась у берегов Гуама почти четверть века назад. Третьим, оказавшимся на острове также после кораблекрушения, был китаец, которого чаморро звали Чоко. Он прожил здесь более двадцати лет и играл довольно видную роль на острове. Именно китаец больше всего противодействовал стремлениям миссионеров крестить местных младенцев.

Сами чаморро не все были готовы признать христианскую веру. На Сайпане, например, жители потребовали, чтобы Санвиторес сначала сотворил чудо, доказывающее, что христианство сильнее их собственных верований. После неудач на Сайпане и Тиниане руководитель миссионеров решил сосредоточить свои усилия в деле обращения языческих душ на самом Гуаме. Но ни рядовые островитяне, ни «высокие люди» уже не относились к иезуитам с прежней благосклонностью. В джунглях они убили одного из помощников Санвитореса. Тогда испанские солдаты, прибывшие на остров по приказу королевы для охраны миссионеров, застрелили чаморро Гуафака и несколько десятков других аборигенов.

Иезуиты стали терять своих последователей. Однажды Санвиторес попытался вопреки воле родителей окрестить дочь влиятельного островитянина, некоего Матапанги из деревни Тумон, который сначала принял, а затем отверг веру белых людей. После этого нападения было совершено на самого главу иезуитов. Друг Матапанги, Хурао, проткнул миссионера копьем, а Матапанга его добил.

Смерть Санвитореса вызвала целую волну ответного насилия. На Гуаме происходило то же, что и в Мексике или Перу после того, как туда пришли Кортес и Писарро.

Королева Мария-Анна, некогда разрешившая Санвиторесу отправиться на Острова грабителей, теперь, после его смерти, послала для защиты оставшихся в живых иезуитов новые отряды солдат. Последние под предлогом мести за убийство Санвитореса принялись уничтожать целые деревни чаморро. Меры усмирения, предпринятые солдатами, были настолько ужасны, что против них подняли голос даже сами иезуиты.

Санвиторес погиб в начале апреля 1672 года – ровно через десять лет после того, как впервые сошел на берег в Уматаке.

Фанатичный иезуит сделал центром своей деятельности Аганью, а не Уматак. И все же все исторические события, связанные с жизнью Гуама, сосредоточивались вокруг великолепного Уматака. После того как опустошительный тайфун 20 ноября 1663 года целиком уничтожил Аганью, губернатору острова Эсплану не оставалось ничего иного, как вместе со своими чиновниками и солдатами переселиться в Уматак. Губернатор распорядился реставрировать и достроить поврежденный тайфуном храм Святого Дионисия. Однако вскоре здание было вновь разрушено – на этот раз землетрясением. В 1849 и в 1902 годах храм пострадал от новых землетрясений. Наконец, в 1962 году он был сильно поврежден тайфуном «Карина».

Следы испанских сооружений я обнаружил и в других местах Уматака. Все это были военные укрепления. Одна из испанских крепостей возвышается на Замковой скале, у самого входа в залив Уматак. На противоположном, южном, высоком берегу залива стоит другая хорошо сохранившаяся крепость – Ла-Соледад. Но и она, разумеется, мертва в наши дни. Ее стены годятся сейчас лишь для того, чтобы привязывать к ним карабао – буйволов.

На северной стороне гавани виднелись остатки наблюдательного пункта Святого Ангела. В личном саду одного местного жителя можно увидеть еще одну маленькую крепость – Сан Хосе. Крепость Санта Барбара стояла совсем рядом со знаменитым храмом. Если от крепостных стен давно остались одни воспоминания, то храм сверкает яркими красками, как будто с него только что сняли леса.

В отличие от красочного храма остальные строения современного Уматака выглядят довольно серо. Несколько десятков бедных домиков чаморро кажутся спящими. Залив Уматак действительно прекрасен, но и сама деревня разочаровала меня. Казалось, полвека назад время здесь остановилось, и притом надолго.

Некогда оживленная, людная деревня превратилась в довольно тихую и обособленную. В этом, быть может, и нет ничего плохого... По крайней мерея могу спокойно наблюдать за рыбаками Уматака, которые на своих утлых лодчонках направляются к ближайшему рифу, чтобы забросить там свои мешки. Дело в том, что местные жители иногда ловят рыбу здесь таким же способом, как и в далекие доколониальные времена. Для этой цели они используют свежие плоды дерева футу, растущего на побережье. (Сушеные же плоды футу идут на поплавки, поддерживающие рыбацкие сети.) Во время отлива островитяне доставляют мешок, наполненный размолотым футу, на коралловый риф и там прочно его привязывают. Начинается прилив, и к рифу устремляются стаи рыб. Футу действует на них как наркотик. После отлива рыбакам остается лишь «подбирать» свой улов.

Рыбная ловля на Гуаме считается мужским делом, а обработкой полей чаще всего занимаются женщины. Поля расположены не рядом с деревней, как, например, на Маршалловых островах, а на соседних холмах и у подножия горы Лам-Лам. Выращивают здесь батат, фасоль. Обрабатывают землю длинным орудием, напоминающим традиционные копья чаморро. Я встречал здесь также ямс и таро. Меню островитян разнообразят тропические фрукты – бананы, а также плоды хлебного дерева и, разумеется, кокосовые орехи.

Копра до недавнего времени была единственным товаром, который продавали жители Уматака. До второй мировой войны несколько раз в год сюда приплывал на яхте торговец и скупал копру. В наши дни обитатели деревни сами возят ее в столицу острова. Еще совсем недавно они пользовались повозками, запряженными буйволами. Сейчас же многие жители имеют даже автомобили.

Времена на Гуаме меняются: на полосу его аэродрома садятся реактивные лайнеры, связывающие два континента; по дорогам движутся современные автомобили. Однако Уматак словно ни о чем и не знает, как будто он повернулся спиной к безумному веку техники.

От прошлого в Уматаке остались лишь памятник Магеллану, испанские крепости и сине-белый храм. На Уматаке – вечер. Красное тропическое солнце опускается в океан. До свидания, Уматак! Спокойной ночи...

ЗАХВАТ ОСТРОВА ГРАБИТЕЛЕЙ.

Уматак – это резервация колониального периода на Гуаме времен парусников, миссионеров, солдат и испанских чиновников, которые прожили там, однако, недолго. Они переселились в Аганью, которая и по сей день остается столицей Гуама. С этого времени не Уматак, а Аганья становится единственным подлинно европейским городом Микронезии. Европейский здесь означает испанский, и никакое сегодняшнее влияние Соединенных Штатов – ни американская техника, ни американская культура – не смогло лишить Аганью ее кастильского характера.

Аганью, так же как и города Южной и Центральной Америки, испанцы создавали по образу и подобию собственных городов. Для обороны этого европейского города Микронезии испанцы построили мощную крепость. Как это ни странно, она пережила все превратности судьбы и стихийные бедствия и была разрушена лишь в годы войны на Тихом океане, в которой испанцы не принимали участия.

Через сто лет после гибели Санвитореса последний иезуит покинул Гуам. Как и отовсюду, иезуиты, согласно эдикту испанского кроля Карлоса III, были изгнаны и с крупнейшего микронезийского острова. Хотя те, кто пережил кошмары контрреформации в Европе, говорили об этом ордене с ужасом, надо признать, что иезуиты все же понимали нужды чаморро лучше, чем солдаты, всей душой ненавидевшие службу в далекой колонии испанской империи и вымещавшие свой гнев на островитянах.

Когда последователи Санвитореса покинули Гуам, там остались лишь одни солдаты. После этого Марианские острова вступили в один из самых трагических периодов своей истории, длившийся более ста лет. Чаморро тайно покидали Гуам, но солдаты их насильно возвращали. Островитяне гибли от болезней, завезенных сюда белыми людьми. Солдаты усиленно способствовали тому, что на Гуаме быстрее, чем на каком-либо другом микронезийском острове, увеличилось число метисов. Чаморро-испанские дети заполнили Гуам, они, впрочем, во многом восприняли образ жизни чаморро и до сих пор говорят на их языке.

Кроме испанских галеонов (они регулярно посещали Гуам, совершая рейсы из мексиканского порта Акапулько на Филиппины), остров не знал ничего похожего на то, что называется «кипучей жизнью». В эти годы на Гуаме побывал первый и, вероятно, единственный мой земляк – чешский ботаник Тодеуш Хенке. На Гуам он прибыл на борту корвета в составе исследовательской экспедиции, отправленной испанским королем Карлосом IV в путешествие вокруг света.

Руководил экспедицией капитан Маласпина. Хенке должен был отправиться с Маласпиной из порта Кадис, но задержался, и корветы ушли без него. Тогда Хенке отплыл на другом корабле в Уругвай. Оттуда, из Монтевидео, он через весь континент смело двинулся в Чили. Но и здесь его постигла неудача: судно, на котором он плыл по Ла-Плате, разбилось. Хенке потерял большую часть своих книг и имущества. Он мог лишиться и большего – жизни, однако ему все же удалось спастись и продолжить свой путь. Хенке перебрался через Анды и наконец, обойдя в погоне за Маласпиной полмира, переплыв океан и пройдя целый континент, все же догнал его в Сантьяго. На борту корвета «Дескубиерта» Хенке проплыл вдоль всего Тихоокеанского побережья Америки – от Чили до Аляски. И лишь на самом севере Маласпина распорядился изменить курс и повернул в открытый океан.

Экспедиция Маласпины подошла к Гуаму в декабре 1791 года. Всего двенадцать дней пробыл Хенке на острове. Но даже за этот короткий срок сумел собрать большую коллекцию местных растений. Сейчас одна часть ее находится в Королевском гербарии в Мюнхене, а другая – в Королевском саду в Мадриде.

Итак, мой земляк пробыл на острове всего двенадцать дней. Да и все, кому удавалось побывать в то время на Гуаме, подолгу там не задерживались, а ведь, кроме галеонов и ученых, остров посещали лишь тайфуны да различные эпидемии. Особенно свирепствовала корь, которая почти полностью истребила еще оставшихся в живых чаморро.

Остров грабителей жил, точнее, влачил существование одиноко и замкнуто где-то на краю света. Королевский двор в Мадриде нисколько не заботился о развитии колонии, от которой не видел никакого проку. И тем не менее Гуам в XVIII и XIX веках был единственной настоящей колонией в Микронезии. Именно поэтому я рассказываю о его прошлом подробнее, чем о давней судьбе других микронезийских островов и атоллов.

В конце прошлого века о Гуаме заговорили генералы. Но уже не испанские, а американские. В 1898 году вспыхнула американо-испанская война. В июне того же года к Филиппинам направился небольшой американский конвой, состоящий из трех транспортных судов и крейсера «Чарлстон». Когда капитан Гласс вскрыл в море конверт с инструкциями, то, к своему великому удивлению, узнал, что, прежде чем идти к Филиппинам, он должен захватить остров Гуам.

Капитану Генри Глассу ничего не оставалось, как изменить курс. К концу июня крейсер подошел к острову. Он вошел в Оротский канал, ожидая, что крепость Аганьи, укрытая прибрежными скалами, обрушит на него смертоносный огонь. Но не раздалось ни одного выстрела. Тогда «Чарлстон» открыл огонь первым. Но не по крепости Сантьяго, которой не мог причинить никакого вреда, а по небольшому укреплению Санта-Крус, построенному на маленьком островке в устье залива. Первый, второй, третий залпы – снова никакого ответа.

Капитан Гласс приказал остановить двигатели, бросить якорь и ждать, что будет дальше. Спустя некоторое время от берега отошла лодка с испанскими офицерами. Вступив на борт крейсера, они принесли извинения за то, что не смогли ответить на приветственный салют, так как на Гуаме совершенно нет боеприпасов. Американский капитан был поражен таким ходом событий, но еще более удивились испанцы, узнав, что между Испанией и Соединенными Штатами идет война.

Радио в то время еще не существовало, и испанцы на Гуаме не имели никакого представления о событиях, происходящих в мире. Сражаться, однако, было нечем – испанский губернатор Гуама немедленно капитулировал вместе со своим гарнизоном.

Захват острова не вызвал ни одной жертвы, и, кроме «салютных», не прозвучало ни одного выстрела. Чтобы дать хотя бы какую-то работу артиллеристам, капитан Гласс приказал в честь окончания «битвы» за Гуам устроить на этот раз действительно салют двадцатью одним залпом.

На этом все кончилось. Пленных испанцев погрузили на четыре американских корабля. Остров покинули и победители. На Гуаме не осталось ни одного солдата оккупационной армии. Новую американскую колонию по приказу Гласса должен был защищать единственный американский гражданин, живший в то время на острове, – зубной врач Портесэч. Для этой цели ему выдали револьвер!

Насколько я знаю, это единственный в истории случай, когда управление колонией доверили дантисту. Через некоторое время на подмогу удивительному губернатору пришел фрегат «Лексингтон». Испанские времена Гуама окончательно отошли в прошлое. На башне крепости Сантьяго и над всей Аганьей вместо испанского флага взвился американский, и он реет над островом до сих пор.

Я ЖИВУ В ТАМУНИНГЕ.

Испанской крепости в Аганье, самой крупной в Океании, я уже не застал. Она была уничтожена во время сильного артиллерийского обстрела, по сравнению с которым залпы с крейсера «Чарлстон» были просто детской хлопушкой. Дело в том, что вторая мировая война не обошла стороной и Гуам. Этот остров оказался, собственно, единственной территорией Соединенных Штатов, испытавшей на себе все ужасы войны.

Сразу же после нападения на Пёрл-Харбор японцы атаковали и этот, к тому времени уже важный американский стратегический плацдарм на Тихом океане. Японские самолеты, базировавшиеся на Сайпане, совершили налет на Аганью и военный порт. Стоявший на рейде боевой корабль «Пингвин» был потоплен, загорелся также танкер «Барнес». Спустя два дня японцы напали на Гуам, который обороняло всего пятьсот американских солдат. Японцев оказалось в пятнадцать раз больше, и начальнику гарнизона Аганьи Макмиллану вскоре пришлось сдать крепость. Таким образом, после испанцев и американцев на эту землю пришли японцы. И Гуам, самый крупный и самый южный из Островов грабителей, получает новое наименование. Его окрестили Омиясима – «Островом больших святынь». А Аганья? Она с тех пор стала называться Акаиси – «Красный камень».

Американцев с Острова больших святынь (как и полвека назад испанцев) отправили в плен на остров Хонсю. Там почти все они дожили до дня капитуляции Японии. Однако один американец, радист Джордж Рей Твид, решительно отказался сдаваться. Когда японцы высадились на Гуаме, он сел в старый грузовик и вместе со своим другом чаморро отправился на север острова. Твид прихватил с собой приемник и пишущую машинку (!). Более тридцати месяцев (вплоть до нового вторжения, на этот раз американцев, которые в 1944 году изгнали японцев с Гуама) Джордж Рей Твид скрывался в джунглях.

Судьба американского радиста – одна из самых удивительных страниц в истории Гуама. Твид слушал передачи из Сан-Франциско и переписывал их на машинке. Отсюда, из непроходимых джунглей северного Гуама, радист с помощью своих местных друзей распространял сообщения о действительном ходе боевых операций.

Новым хозяевам Острова больших святынь деятельность американского моряка доставляла много хлопот. Но, несмотря на многочисленные попытки, японцам все-таки никак не удавалось схватить издателя своеобразной «лесной газеты». В конце концов они снарядили отряд в пятьдесят человек с единственной целью – обнаружить и уничтожить анонимного «журналиста». Но каждый раз Твиду удавалось уйти у них из-под носа. Надо сказать, что командование американской армии, естественно, и не подозревало о том, что какой-то американский военнослужащий живет в джунглях микронезийского острова. Но когда десантный флот США приблизился к Гуаму, на высокий холм северной оконечности острова поднялся обросший человек. На нем были изорванные в клочья брюки. С помощью сигнальных флажков, сделанных из рубашки, он стал передавать командованию десантных войск сведения о размещении японских сил.

Однако, несмотря на помощь Твида, битва за Гуам была жестокой и кровопролитной, такой же, как и повсюду в Микронезии – на атолле Кваджалейн, на островах Тарава и Пелелиу. Здесь, на Гуаме, японские солдаты дрались с фанатичным упорством до самого последнего патрона. При высадке на остров они потеряли лишь десять человек, во время обороны – более двадцати тысяч!

В боях за крупнейший микронезийский остров была до основания разрушена Аганья. Я гулял по отстроенным заново нарядным улицам города, так и оставшегося столицей Гуама. Я видел фотографии довоенной Аганьи в «Нэшнл Джеогрэфик Мэгэзин». В этом журнале был также помещен снимок знаменитой испанской крепости, которая погибла, подобно самой Аганье, от взрывов тысяч снарядов и бомб. От крепости осталась лишь стена. Мне удалось сфотографировать эту реликвию, напомнившую давно минувшие испанские времена в Микронезии. По соседству с «испанской» стеной находится новый, построенный в современном стиле кафедральный собор. Он стоит на том же самом месте, где когда-то Санвиторес на подаренном ему вождем чаморро участке возвел первую каменную постройку в Микронезии.

За главным храмом расположились строгие здания административного управления острова, а еще дальше – жилые кварталы. Я жил не в самой столице, а недалеко от города, в селении Тамунинг, у моего друга, студента Артура. Я благодарен ему не только за гостеприимство, но и за то, что он открыл для меня мир Гуама – мир мыслей и чувств гуамцев (так называют себя здесь чаморро).

Достигшие в наши дни немалого прогресса, жители самого крупного из Марианских островов были древнейшими аборигенами Микронезии. Гуам и вместе с ним, по-видимому, Сайпан и Тиниан стали обитаемыми раньше других архипелагов Микронезии. Микронезийцы пришли сюда, несомненно, из Юго-Восточной Азии. На Марианских островах они создали собственную самобытную культуру, о которой, однако, известно меньше, чем о культуре других микронезийских народов, потому что испанцы, и особенно первые из них – иезуиты, так последовательно и полно «цивилизовали» аборигенов Марианских островов, что от доколониальной культуры чаморро не осталось почти никаких следов.

Миссионеры прежде всего расправились с колдунами и искоренили верования чаморро, в основе которых лежало убеждение в бессмертии души. С религией на древнем Гуаме было связано и искусство, особенно поэзия. На острове устраивались такие состязания: кто из участников сложит красивее стихи на одну и ту же мелодию. К сожалению, до наших дней дошла всего одна песня – своего рода гимн чаморро Гуама (так называемая «Чаморрита»).

Как и повсюду в Микронезии, в доколониальном Гуаме существовали непреодолимые социальные барьеры. На верхней ступеньке общественной лестницы находился не только правитель или верховный вождь, но и гуамская «аристократия», которая и называла себя чаморро – «господа». Собрание типа «всеостровного сената», состоявшее из представителей знати, выносило решения по всем важнейшим вопросам. Чаморро весьма тщательно оберегали свои привилегии. Если, например, юноша из их среды женился на девушке низкого происхождения, то его ждала неминуемая смерть.

Столицей древних гуамских чаморро была Аганья, в то время называвшаяся Хагадной. В момент высадки на остров испанцев там жили пятьдесят три «аристократические» семьи. Среднее положение занимали те, кто не относился к знати. Однако они были свободными. На самой низкой ступеньке общественной лестницы находились рабы. Большую роль на Гуаме всегда играли женщины. Дети, например, принадлежали только матери.

В отличие от жителей Маршалловых атоллов, островов Палау и Япа гуамцы не вели многочисленных междоусобных войн. Вот почему их оружие – копья с деревянными наконечниками, которые иногда смазывались ядом, – было довольно примитивным. Во время осады испанских крепостей чаморро (подобно североамериканским индейцам) использовали такую тактику: они окружали деревянные укрепления и забрасывали их горящими копьями до тех пор, пока те не загорались. Чаморро не знали лука и стрел, зато были прекрасными земледельцами и рыбаками. Гуам достаточно велик, чтобы прокормить своих обитателей, и неудивительно, что его жители считали свой остров центром земли, замечательным местом, где живется легко и привольно. От древней культуры чаморро сохранились поэтичные мифы и легенды. В них утверждается, что первым островом на земле был Гуам, а первым человеком – житель Гуама, чаморро. После посещений исторических памятников Гуама Артур обещал сводить меня в места, связанные с легендарным периодом жизни острова, о котором ничего не известно ни этнографам, ни историкам, ни археологам. Зато об этом периоде многое можно почерпнуть из фольклора гуамских чаморро.

Вместе с Артуром мы отправились на поиски следов, оставленных богами и демонами, добрыми и злыми духами. Об их божественных делах рассказывают чудесные древние сказания чаморро, полные гордости за свою родину. Среди тысяч микронезийских островов, о существовании которых жители Гуама, разумеется, знали, именно свой остров они провозгласили сердцем обитаемого пространства, краеугольным камнем мироздания, самой древней и долгое время единственной землей на свете и (что особенно важно для философии чаморро и их отношения к чужеземцам) родиной первого человека.

В поисках подтверждения всему сказанному выше мы с Артуром отправляемся к заливу Фоуга, где недалеко от берега из воды торчит треугольная скала. Артур называет ее Фаун-горой, или просто Фауной.

Предание гласит, что когда-то жили в еще совершенно пустом пространстве два существа. Одним из них была Фауна. Ее брат – бог Пунтан – властвовал здесь в течение тысячелетий. В конце концов бог состарился. Тогда он попросил сестру, чтобы после его смерти она распорядилась божественным телом по своему усмотрению. Фауна исполнила желание брата: из груди Пунтана она создала небосклон, из правого ока – солнце, из левого – луну, ресницы превратила в радугу, а ягодицы – в один-единственный остров, вокруг которого распростерся бесконечный океан. Так Гуам стал первой землей планеты. Из двух элементов (которые уже существовали) – океана и острова – Фауна вылепила треугольную скалу, до сих пор носящую ее имя и украшающую залив Фоуга. Но богине показалось, что на прекрасном острове чего-то не хватает. Тогда она решила создать живых существ – людей. Для этого она отломила от скалы кусочек, который в ее божественных руках превратился в первого человека на планете, первого чаморро. Затем Фауна отломила еще один – и появился на свет второй человек. После этого из камней стало появляться все больше и больше людей, пока ими не был заселен весь Гуам.

Позже, когда из вод океана поднялись другие острова и континенты, потомки Фаун-горы расселились и на них. Повсюду несли они свой язык и предания о своей прародине. Жители Гуама убеждены, что язык чаморро является праязыком всей планеты. И когда Гуам стали посещать первые испанцы, голландцы, англичане, местные жители совершенно серьезно утверждали, что языки чужеземцев – лишь искаженные формы древнейшего языка чаморро.

Так я увидел место сотворения первого человека на земле. Затем Артур отвез меня к холмам, поднимающимся высоко над морем. Он показал рукой на север: очертания северной части Гуама действительно напоминают ту часть тела бога Пунтана, из которой остров был создан.

Вид с Ордота – горной дороги, которая пересекает вытянувшийся остров в его самой узкой части, – это повод, чтобы рассказать еще одну легенду Гуама. Справа в тело острова глубоко врезается залив Паго, слева – узкий и длинный залив Аганья. Оказывается, «осиная талия» острова Гуам тоже образовалась не случайно: она – результат воздействия сверхъестественного существа. Однажды к острову будто бы приплыло страшное морское чудовище. Красота Гуама взбесила его. Чудовище стало вгрызаться в землю острова под водой, стараясь его разрушить.

Чаморро вскоре поняли, что смертельная опасность нависла над их островом. Они кинулись искать чудовище. Но нигде не могли его обнаружить. Непрекращающийся лязг роющих землю зубов наводил на них ужас. Подобно бесстрашным рыцарям средневековых европейских баллад, воины чаморро изо дня в день выплывали на своих пирогах в поисках морского дракона, но каждый раз возвращались ни с чем.

Но однажды... в заливе Аганья молодая островитянка, как обычно, мыла свои волосы шкурками «мыльных» апельсинов. Девушка заметила, что вскоре эти шкурки всплыли в заливе Паго. Почему это могло случиться? Она сообразила: дракон именно в этом месте прорыл под Гуамом подземный ход и теперь начнет продвигаться к поверхности, после чего остров распадется на части, а затем...

Девушка рассказала о своей догадке подругам. «Если наш остров не могут спасти мужчины, то за это дело придется взяться нам», – решили они. И на следующий день к заливу Аганья пришли самые прекрасные девушки острова. Они сели у берега, словно собрались мыть волосы, и запели сладкие песни. Морское чудовище не устояло перед соблазном. Дракон подплыл к берегу залива, чтобы насладиться нежными голосами аганьинских сирен. Именно этого момента и ждали девушки. Они быстро сплели из своих длинных черных волос сеть и поймали чудовище. Так благодаря красоте, смекалке и нежным голосам девушек был спасен остров.

Существует и еще одно предание, связанное с морем. В заливе Аганья есть небольшой островок, который якобы принесли сюда сами гуамцы. Вот как это случилось. Когда-то на Аганью собиралось напасть враждебное племя. Чаморро узнали о готовящемся нападении и, чтобы воспрепятствовать высадке чужеземцев, решили перенести со своего острова в залив огромную скалу Гапанг.

Задача эта была возложена на род Агуада. Силачи Агуада сочли, что это детская забава, и передоверили выполнение задачи своим детям. В те давние времена мальчики и девочки не имели права покидать свои хижины днем, поэтому они взялись за дело сразу же как только стемнело. Вскоре ребята увидели звезду, которую приняли за утреннюю, и отправились по домам, оставив скалу на краю залива. Чужеземцам удалось беспрепятственно высадиться на берег и до наступления вечера оплодотворить десятки женщин чаморро. Таким образом, кровь первых людей на земле – микронезийских чаморро – была разбавлена чужой, «слабой» кровью. После этого жители Гуама возненавидели звезду, которая обманула их детей, и назвали ее «Лживой звездой». Но она, несмотря на всю ненависть чаморро, осталась на ночном небосводе. И скала, которую так и не водрузили на место, – островок Гапанг – тоже лежит в заливе Аганья.

Артур показал мне также и другие острова у побережья Гуама, имеющие столь же сверхъестественное происхождение. Например, островок Палае в заливе Агат. Это будто бы перевернутая окаменевшая дырявая затонувшая рыбацкая лодка. Отверстие в ней так и осталось. И теперь, когда в океане поднимается шторм, скала начинает гудеть, как бы предупреждая рыбаков о том, что и их может постичь судьба далеких предков.

Однако самую романтическую гуамскую легенду Артур рассказал мне в конце нашего совместного путешествия. Из Тамунинга мы отправились пешком на север. Добрались до деревни Хармон и повернули налево, к морю. Наконец подошли к высокой скале, поднимающейся прямо из морских вод. Этот узкий, нависший над волнами утес местные жители называют Пунта-Амантес. Я знаю, что амантес в переводе с испанского означает «влюбленные», а пунта – «мыс». Так что Пунта-Амантес – это Мыс влюбленных. Трогательное, нежное имя. Но почему же скальный отрог Гуама назвали именно так?

Эта изящная скала напоминает островитянам о тех временах, когда на их острове появились белые люди. Однажды в Аганье испанский офицер познакомился с дочерью знатного чаморро. Вскоре они стали мужем и женой. От этого брака родилась девочка удивительной красоты. Ею восхищались все кавалеры Аганьи. Отец выбрал для нее жениха. Это был офицер испанской королевской армии. Каким же оказалось разочарование отца, когда он узнал, что его дочь тайно влюблена в простого островитянина. Отец решил настоять на своем и, объявив об обручении дочери с испанским офицером, начал готовиться к свадьбе. Однако гуамские Ромео и Джульетта не захотели разлучаться. Накануне ненавистной свадьбы молодые люди поднялись на высокую скалу, сплели волосы и, обнявшись, бросились в волны океана. Теперь это место называется Мыс влюбленных.

Когда отец добежал до скалы, он увидел на поверхности воды лишь два сплетенных венка из черных волос. С тех пор на Пунта-Амантес приходят влюбленные. И хотя я путешествую по Микронезии в одиночестве, однако благодаря Артуру мне удалось также побывать на этом прекрасном и романтическом мысе.

«РОБИНЗОН» В ДЖУНГЛЯХ ТАЛАФОФО.

Посещением Гуамского университета я, собственно, собирался завершить свое пребывание на крупнейшем микронезийском острове. Однако мои коллеги из университета посоветовали побывать еще в Талафофо.

Талафофо – это река в юго-восточной части Гуама. До сих пор я видел ее лишь в том месте, где она впадает в океан. Я отправился вдоль берега по узенькой тропке в глубь острова. Здесь самые густые заросли гуамских джунглей. И, кроме этой тропки, тянущейся вдоль реки, сюда не ведет ни одна другая дорога.

Недалеко от деревни, которая тоже называется Талафофо, находится несколько карстовых пещер. Если когда-нибудь эта почти неприступная область Гуама откроется для любопытных туристов, то именно пещеры станут одной из самых интересных достопримечательностей острова, потому что их стены испещрены микронезийскими петроглифами – наскальными рисунками. Некоторые из них, изображающие привычные вещи, вполне понятны (например, четыре каноэ чаморро, мужчина и женщина, кокосовые орехи). Другие, явно более поздние, нанесены белой краской. Они – не столько реалистическое отображение жизни островитян, сколько попытка рассказать о религиозных представлениях древних микронезийцев. Рисунки свидетельствуют о развитом культе морских животных. Здесь встречаются изображения, похожие на морского угря и ненавистную островитянам морскую звезду, а также нечто отдаленно напоминающее человеческий череп. Здесь даже есть изображение полинезийского бога Маке-Маке, которое я видел на знаменитом острове Пасхи.

В остальном эти пещеры малопривлекательны. Здесь темно, влажно и душно. Кроме того, повсюду можно увидеть толстый слой фекалий единственных обитателей пещер – летучих мышей.

Поэтому с чувством большого облегчения покидаю я последнюю талафофскую пещеру, выхожу на свежий воздух и отправляюсь вверх по речной долине к водопадам. Они, к сожалению, со всех сторон окружены непроходимыми джунглями. Чтобы их сфотографировать, мне пришлось бы обзавестись вертолетом. Я не захватил с собой вспышки, поэтому не смог сфотографировать и петроглифы. Так что заканчиваю я свое путешествие в верховья Талафофо с чувством, что мне еще раз следовало бы сюда вернуться.

Однако совсем неожиданно через несколько дней я снова услышал о Талафофо и ее пещерах. Дело в том, что именно в пещере Талафофо нашли в то время удивительного человека. Совершенно случайно я столкнулся с ним в аэропорту Аганьи в тот момент, когда он покидал Гуам. Еще неделю назад он был для всего Гуама, всей Микронезии и всего мира совсем неизвестен, а теперь его провожали словно главу крупной державы. Его, который еще неделю назад ни для кого не существовал, а согласно официальным документам уже более четверти века был мертв.

В аэропорту столицы Гуама я оказался свидетелем его последней импровизированной «пресс-конференции». Всего несколько дней назад жил он, подобно Робинзону, в пещере возле реки Талафофо. Теперь же имя его стало известно каждому жителю Гуама, и не только Гуама, а также и Японии, ведь он родился там и возвращался туда почти через тридцать лет. Имя этого японца – Сойти Йокои. В те дни оно действительно оказалось на страницах газет всего мира.

Я всматриваюсь в его усталое, морщинистое лицо. Выглядит он старше своих лет. Видно, что человек перенес много лишений и очень страдал от страшного одиночества; которое продолжалось около тридцати лет.

Сойти Йокои был солдатом японской императорской армии. Его, молодого закройщика, призвали в армию в 1941 году. Сначала Сойти служил в Маньчжурии в рядах 29-й пехотной дивизии. Но в 1943 году, когда японцы стали отступать, Йокои, подобно тысячам других солдат, перевели на Гуам. Он должен был защищать этот остров от нападения американской морской пехоты. Американцы действительно атаковали Гуам и после ожесточенных боев в начале марта 1944 года овладели островом.

Йокои, как и все остальные солдаты, принял воинскую присягу, в которой были такие слова: «Солдат императора не может сдаться на милость победителю. Он должен сражаться до смерти». Этого требовала присяга, этого требовал император, об этом изо дня в день твердили офицеры. Йокои верил им, как и тысячи других солдат. Он беспрекословно следовал присяге даже тогда, когда американцы уже захватили Гуам.

Он не сдался. Вместе с другими девятью солдатами скрылся в самой дикой, неприступной части Гуама – в джунглях возле реки Талафофо. Десять японцев обнаружили на острове удобную пещеру и расположились в ней. Они спрятали там свое оружие и стали дожидаться возвращения японской армии.

Шли годы. Один за другим умирали друзья Йокои. Наконец их осталось всего трое: Йокои, бывший портной из Нагои, пехотинец Микио Сити и служащий вспомогательного батальона Накабата Сато.

Ко всем несчастьям на троих японцев обрушилось еще новое: Гуам стал жертвой страшного урагана, который метеорологи назвали нежно «Карина». Ураган вырвал с корнем все деревья, которые давали пищу жителям острова, в том числе и обитателям джунглей Талафофо. После «Карины» пищи осталось лишь на одного человека. Японские солдаты бросили жребий – судьба благоволила Йокои. Его друзьям пришлось перебраться в другую пещеру, расположенную примерно в километре к востоку. Там они пытались отыскать съедобные плоды, но их было слишком мало. Микио и Сато в первый же день съели сырой, очень ядовитый плод так называемой федериковой пальмы. Через несколько дней оба японца скончались.

Йокои остался в полном одиночестве. Умерших товарищей он зарыл в пещере. После смерти Сато и Микио бывший портной в течение восьми лет не обмолвился словом ни с одним человеческим существом. Время от времени он издали видел островитян, но тщательно избегал любой встречи с ними.

Как все же Йокои удалось выжить в микронезийских джунглях? В реке он ловил рыбу и съедобных моллюсков. Эту однообразную пищу он пополнял кореньями лесных растений. Собирал плоды тропических деревьев, главным образом затерявшихся в джунглях кокосовых пальм. Больше всего, однако, любил он плоды хлебного дерева.

Кроме пресноводных рыб и моллюсков, японец в течение почти тридцати лет не получал никаких белков. Однажды, правда, ему посчастливилось поймать заблудившегося поросенка, который чуть было не свел Йокои в могилу. С тех пор он избегал мясных блюд. Он понимал, что если хочет дожить до возвращения императорских войск, то ни в коем случае не должен болеть.

Действительно, за исключением одного раза, когда из-за непривычной пищи у него расстроился желудок, Йокои за многие годы, прожитые в джунглях, ни разу не заболел. К тому же, как и все японцы, он был удивительно чистоплотен. Чтобы избежать кожных заболеваний, распространенных в тропиках, Йокои по нескольку раз в день купался и зимой и летом. Впрочем, какая в Микронезии зима?!

Он не бродил по джунглям без одежды, хотя, разумеется, форменное обмундирование давным-давно истлело. Йокои сумел выйти из положения. Помогла ему в этом его гражданская специальность. В джунглях Талафофо бывший портной шил «костюмы» только для себя, причем из материала, о котором в былое время даже не имел представления. Он разделил лыко кустарника паго на волокна, из которых «соткал» материал. Не было лишь пуговиц. Тогда японец из пластмассового футляра от военного фонаря вырезал круглые диски и пришил их бамбуковой иголкой.

Йокои. смастерил себе даже «ботинки». Из кокосового волокна он сплел крепкую веревку, а из нее соорудил нечто похожее на сандалии. Из скорлупы ореха он сделал лампадку, в которой горело опять, же кокосовое масло. Щепки же использовал для устройства специальных, им самим придуманных ловушек для раковин. Рыбу Йокои ловил «сетями» из тонко расщепленного бамбука. Смесь сушеного бамбука и растертых речных раковин оказалась легко воспламеняющимся порошком. Надо сказать, что его главной заботой было следить за тем, чтобы огонь в очаге никогда не угасал.

Йокои сумел не умереть от холода и голода, пользуясь лишь дарами джунглей. Все предметы, созданные японцем, сейчас экспонируются в императорском военном музее в Токио. Там же хранится его боевая винтовка и десять патронов. И хотя он часто страдал от голода, Йокои ни разу не воспользовался своей винтовкой для охоты, не произвел ни одного выстрела. Наоборот, он тщательно ухаживал за винтовкой, бережно заворачивал ее в куски старой рубашки. О своей одежде он меньше всего заботился, но оружие всегда содержал в идеальном порядке, ведь в любой момент вернувшиеся на остров японские офицеры могли приказать ему снова идти в бой.

Долгие годы Йокои прожил в полном одиночестве, владея лишь винтовкой и гениальными в своей простоте предметами, которые он сам создал. Последние восемь лет японец не промолвил ни единого слова. Потом случилось несчастье. В то время, когда он ловил в реке Талафофо рыбу, его схватили два чаморро – Иисус Дуэнас и Мануэль Гарсиа. Это произошло 24 января 1972 года. Островитяне отвели странного старика в еще более странной одежде в свою деревню.

По дороге Йокои сгорал от стыда: ведь он присягнул императору, что никогда не сдастся вражеским солдатам, а тут его взяли в плен простые крестьяне. Он знал, что его ждет, но ничего не мог поделать. Японские офицеры не раз говорили ему, что если он попадет в руки врага, то сначала его будут страшно мучить, а затем казнят. Приготовившись к смерти, он, склонив голову и по восточному обычаю сложив вместе ладони, словно собираясь молиться, медленно брел на казнь.

Однако рыбаки-чаморро отдали его в руки не палача, а полицейского, который отправил солдата императорской армий в больницу. Успокоившись и, поняв, что его не убьют, Йокои, прежде чем отправиться в больницу, вместе с сопровождающими его чаморро вернулся в пещеру, в которой погибли последние его друзья – Сато и Микио. Он выкопал из земли их останки и сложил в небольшой мешок, с которым впоследствии не расставался, даже на аэродроме он все время судорожно сжимал в правой руке свою погребальную ношу.

И все-таки сначала Йокои все же попал в больницу. Пока он там лежал, оберегаемый больничным персоналом от десятков журналистов, сообщения о местном Робинзоне облетели самые отдаленные уголки планеты.

Уже на следующий день необычного пациента посетил первый представитель страны, которой он так верно служил, – японский консул Сонти Синтаку. Консул передал Йокои магнитофон с записью голосов родственников бывшего солдата. Последний решил, что это какой-то новый вид телефона, и, в свою очередь, стал громко звать родных. Конечно, никто ему не ответил.

Передав японцу, благополучно вернувшемуся из джунглей, привет от близких, консул попытался ответить на вопросы, которых у Йокои скопилось множество за двадцать восемь лет. Прежде всего консул Синтаку вынужден был сообщить Йокои о том, что Япония действительно проиграла войну, причем более четверти века назад, чем привел японца в полное Смятение. Консул к тому же добавил, что в настоящее время император и американцы находятся в дружеских отношениях, Йокои просто ушам своим не верил. Он также спросил: жив ли Рузвельт? И, узнав, что последний умер примерно в то же самое время, когда окончилась война, Йокои впервые за весь разговор попытался улыбнуться.

Если Сойти Йокои прожил в джунглях Талафофо двадцать восемь лет, то в больнице на острове он провел лишь неделю – никаких причин задерживать его там дольше не было. Несмотря на худобу и изможденный вид, японец был абсолютно здоров. Его «выписали» через неделю. И вот в аэропорту я видел, как он, держа в руках мешочек с останками своих друзей, садился в огромный лайнер.

Японское правительство направило за своим забытым солдатом гигантский реактивный самолет. Лишь одного пассажира – Йокои должны были сопровождать правительственный врач, медицинская сестра и шестьдесят журналистов, которые ловили каждое слово человека, возвратившегося из джунглей после стольких лет скитаний и одиночества.

На следующий день я узнал из газет, что бывшего младшего сержанта встречали в аэропорту в Токио десятки тысяч людей во главе с премьер-министром Японии. Император же, которому бывший солдат сохранил в микронезийских джунглях абсолютную верность, послал Йокои приветственную телеграмму. Ему даже выплатили жалованье за прошедшие двадцать восемь лет.

Так закончилась история Йокои, настоящего Робинзона.

На аэродроме я издали наблюдал за Робинзоном с реки Талафофо. Мне также довелось увидеть примитивные, вызывающие улыбку предметы, которые он сумел сам сделать: сплетенные из волокна кокосовой пальмы «ботинки», выстроганную из бамбука иглу и ловушку для раковин. И каждый раз я не мог смотреть на все это без волнения. Я восхищался Йокои, сумевшим доказать всем, что только человек может все преодолеть и многого добиться.

Я действительно восхищался им. Позже я понял, что, хотя поступок Йокои прославляли, возносили до небес, сделали достоянием всей планеты, его героизм, как и всякий героизм подобного рода, бессмыслен и бесполезен.

Йокои был великолепно запрограммирован. Он беспрекословно выполнял все приказы, жил и поступал так, как требовали его командиры. Однако к чему привело его тупое послушание? Зачем эта нечеловеческая жертва? Кому оказались нужны его двадцать восемь героических лет?

Он ни разу не ослушался приказа, словно собака голоса своего господина. Однако человек и воин должен слышать голос не только своего командира, но и своей совести. Если же человек не слышит этого голоса, значит, он глух. Разве может быть глухой свободным? Разве свободен слепец? Нет, слепота – это не свобода. Слепота – увечье!

Последний солдат второй мировой войны поднялся в Аганье на борт самолета и отправился в Японию. Он не поверил своим глазам! Как же изменился за это время мир! Маршалы императора уже не распоряжаются, что следует и чего не следует делать. И тем не менее Япония процветает.

Тогда Йокои понял, что слепо доверял своим вождям. После этого он уединился. На время ушел даже в монастырь, чтобы иметь возможность спокойно все обдумать. К каким же выводам пришел бывший солдат? Этого я, к сожалению, не знаю...

Он давал газетам, радио и телевидению десятки интервью, однако о важнейшем, с моей точки зрения, вопросе своей судьбы он умолчал, а ведь, совершая свой подвиг, он фактически защищал фашистский режим. Когда я мысленно возвращаюсь к его трагической судьбе, мне кажется, что Сойти Йокои своей бессмысленной жертвой, сам того не желая, осудил и разоблачил бесчеловечную систему, которая предопределяет существование одного вождя и тысяч послушных солдат.

НА САЙПАНЕ ЖГУТ ЧЕРЕПА.

Сойти Йокои улетел в Японию, а я отправился в другую сторону – вернулся на подопечную территорию Тихоокеанские острова. Путь мой лежал на Марианские острова – последний административный округ Микронезии.

Там, так же как и на Гуаме, являющемся владением Соединенных Штатов, живут чаморро, на которых больше, чем на другие народы Микронезии, оказали влияние цивилизация и христианство и где много смешанных браков. Чаморро раньше считались «испанскими» и «католическими», а теперь – «американскими».

Родина чаморро – Марианские острова. Они протянулись дугой на север от самого южного и наиболее крупного из них – Гуама – на семь градусов по меридиану до острова, который носит испанское имя Фаральон де Пахарос. Между ним и Гуамом находится тринадцать островов. Многие из них невелики по размеру и необитаемы. К таким, например, относится и Паган. Это единственный микронезийский остров, недра которого еще содрогаются от вулканических извержений. Лишь четыре марианских острова играют более или менее значительную роль в жизни микронезийцев. Это прежде всего, конечно, Гуам, затем Рота (на котором я уже побывал), Тиниан и Сайпан, где находится административное управление всей Микронезии. На этот раз я отправился на Сайпан.

Откровенно говоря, я не всегда получаю удовольствие от полета. На Сайпан со мной вместе летели два американца. С ними я случайно познакомился еще на островах Трук. На острова Трук и на Сайпан их привело необычное хобби. Выяснилось, что оба пилота-любителя коллекционировали старые самолеты. Да, есть, оказывается, люди, которым мало одного или двух собственных современных самолетов, и они мечтают собрать как можно больше старых летательных аппаратов. Кто же это надоумил их искать самолеты здесь, в Микронезии, обитатели которой не изобрели даже колеса, не говоря уже о крыльях?

Мои знакомые были к тому же еще и весьма разборчивыми коллекционерами: их интересовали лишь японские самолеты, оставшиеся на островах Микронезии со времен второй мировой войны. На Труке таких самолетов действительно немало. Все они искорежены, как будто их свело предсмертной судорогой.

Больше всего пилоты-любители хотели заполучить знаменитые японские истребители «Зеро», которых здесь оказалось немало, но ни один из них не был способен подняться в воздух. Тогда коллекционеры попытались собрать из нескольких машин одну и совершить полет по трассе тихоокеанской войны, в которой «Зеро» принимали самое непосредственное участие с момента нападения на Пёрл-Харбор и до полного поражения Японии.

Удалось ли моим спутникам осуществить свой замысел, я так и не знаю. Во всяком случае, дело это рискованное. Возможно, они на своем собранном по частям самолете разбились и оказались на дне морском.

Тем не менее здесь, на Сайпане, а часто вспоминал о них. Ведь кругом видны следы страшной, кровопролитной битвы. Чего я только на Сайпане не увидел! Карабины и каски, орудия и минометы, танки и бронетранспортеры, десантные суда и даже затонувшую подводную лодку, которой не удалось скрыться от точных попаданий вражеских снарядов. Кругом валялись черепа и кости как солдат императорских войск, так и их противников. Нигде японцы не дрались с американцами так яростно, как на Сайпане и других островах, прикрывавших прямой выход в Страну восходящего солнца.

Американцы уже почти всех своих солдат предали земле. Впрочем, если вы не антрополог, то сумеете ли распознать, кому принадлежит данный череп – солдату победившей или побежденной армии? Японцы же лишь в последнее время стали вновь появляться в Микронезии. Представители союза ветеранов войны посещают микронезийские острова, прочесывают джунгли, ведут поиски в горных пещерах, в бункерах, бывших крепостных сооружениях, собирают останки своих земляков, считают найденные черепа, чтобы затем во время торжественного церемониала, сопровождаемого самурайскими песнями, их сжечь.

Я сам; оказался свидетелем жуткого зрелища – поиска черепов на Сайпане. Уже сам факт прикосновения к скелетам давно погибших людей отдает средневековым мистицизмом, от которого пробегает дрожь по коже. А чего стоит обряд сожжения черепов! Тщательно пересчитанные и зарегистрированные берцовые кости и голеностопы, лопатки и отдельные позвонки, собранные на всем острове «похоронными отрядами», упаковывают в нейлоновые мешки и перевозят в определенное, как бы ритуальное место. После того как с японской скрупулезностью даже самая маленькая косточка занесена в реестр, человек, руководящий церемониалом, чиркает спичкой, и пламя вспыхивает. В этом открытом крематории в пепел превращаются останки тех, кто уже никогда больше не увидит своей родины.

Полыхает огонь, ветераны поют похоронные песни, и над холмами Сайпана, словно траурная вуаль, стелется дым.

Остров холмист. В центре его находится самая высокая гора Микронезии – Тапотчау. Главный сайпанский хребет соединяет величественную Тапотчау с другой, расположенной на севере горной вершиной – Марпи. На востоке поднимаются Кагманские холмы, а на юге возвышается гора Нафутан, у подножия которой лежит одноименный мыс.

Так как восточное побережье Сайпана неровно, американцы начали высадку на западной стороне острова, хотя там доступ к берегу в значительной степени затрудняет разветвленный коралловый риф. Сайпан действительно не самое лучшее место для высадки десанта. И все же именно этот остров американцы избрали в качестве опорного пункта на боевом пути к Японии. В Пелелиу я узнал, что в годы войны в штабе союзников возникли разногласия между двумя группами, планировавшими военные операции на Тихом океане. Одна, руководимая Макартуром, предлагала вести фронтальное наступление с юга – овладеть островами Палау, освободить Филиппины и затем начать захват Японии. Вторая группа, возглавляемая адмиралом Эрнстом Кингом, отстаивала другую точку зрения: постепенно овладеть всей Микронезией и с Марианских островов, без всяких обходов, наступать прямо на Японию.

Пока генералы спорили, эту проблему решили, сами того не подозревая, гражданские люди – авиаконструкторы, которым удалось разработать и построить новый четырехмоторный бомбардировщик Б-29, способный поднять четыре тонны бомб. Это был один из лучших тяжелых бомбардировщиков того времени, который решили использовать для налетов на Токио и другие японские города. Однако радиус действия бомбардировщика Б-29 оказался ограниченным, и, что бы он мог наносить свои смертоносные удары, необходимо было вблизи Японии захватить острова, на которых бомбардировщики могли бы базироваться.

Верх одержала точка зрения Э. Кинга, и в качестве базы для бомбардировщиков Б-29 выбрали один из островов Марианской группы – Сайпан. Однако этим островом еще предстояло овладеть. Марианские же острова были пока еще далеко: американцы к тому времени захватили лишь атолл Кваджалейн. От него до Сайпана – около пяти тысяч километров, к тому же на пути стоят острова Трук. Военный японский флот, стоявший на рейде Трука, был поврежден массированными ударами американской авиации. Часть японского военно-морского флота оперировала непосредственно в водах Марианских островов. Он был выведен из строя неожиданным ударом, который история микронезийской войны называет «Охота на индюшек на Марианах». Во время этой операции были потоплены два японских авианосца. Вместе с ними на дно океана пошли и триста тридцать самолетов.

После уничтожения «плавучей обороны» Марианских островов можно было уже подыскивать место для десанта. И здесь впервые в истории войн союзники использовали ныряльщиков в ластах для того, чтобы обследовать проходы в сложном переплетении рифа возле Сайпана и проверить, не установлены ли под водой искусственные заграждения. Результат оказался обнадеживающим. Под водой американцам опасность не грозила. Однако на самом острове авиаразведка обнаружила два японских аэродрома – в Арпи и в Ac-Лито. Упреждающий налет американских бомбардировщиков уничтожил на земле еще полтораста японских боевых машин. И теперь уже действительно пришло время начать давно запланированную десантную операцию в северной Микронезии. Такого огромного флота Микронезия еще не видела: ведь в ключевой операции приняло участие двести семь американских боевых кораблей. Чтобы достичь Сайпана, им пришлось преодолеть тысячи километров. С Гавайских островов, где к десанту готовилась морская пехота, они прошли через всю Микронезию, пока наконец 11 июня 1944 года не увидели на горизонте Сайпан.

Остров этот стал свидетелем самых кровопролитных боев, которые только знала Микронезия. Но прежде чем отправиться по следам этих сражений, я хотел бы рассказать о судьбе, выпавшей на долю чаморро – коренных жителей острова. Обитатели Сайпана, как я уже говорил, по культуре и укладу жизни – чаморро, уже знакомые нам по Гуаму.

После окончания американо-испанской войны тесные связи между двумя крупнейшими микронезийскими островами были нарушены. В результате этой войны Гуам оказался под административным управлением Соединенных Штатов. Сайпан колонизовала кайзеровская Германия, а после ее поражения остров попал под управление Японии. Сайпан – один из крупных, стратегически важных микронезийских островов – находится ближе других к Японии. Поэтому неудивительно, что северные Марианы были колонизованы японцами в большей степени, чем любая другая часть Микронезии. Причем практичные японцы быстро обнаружили, что прибрежные долины Сайпана словно созданы для выращивания сахарного тростника.

Однако созданию сахарных плантаций всячески препятствовали местные жители. Чаморро предпочитали выращивать на своей земле кокосовые пальмы. Тысячи лет они питались кокосовыми орехами, таро и плодами хлебного дерева и не понимали, зачем надо отказываться от своей традиционной пищи и тем более от своей земли в пользу каких-то сахарных магнатов.

Тогда японцы, не решившись открыто истребить чаморро, принялись уничтожать кокосовые пальмы. Если Буффало Билл расправился с индейцами, перебив их бизонов, то Мацуо, глава сахарной компании, убивал чаморро тем, что губил кокосовые пальмы. Для этой цели в ствол грациозных пальм тайно впрыскивали препарат, вызывающий болезнь, которую образно можно было назвать «кокосовой чумой». Пальмы перестали плодоносить, и их владельцам не осталось ничего иного, как продать землю, на которой росли деревья, чтобы хотя бы выручить какие-то гроши.

«Кокосовая чума» на Сайпане действовала безотказно. В течение нескольких лет Мацуо и его «Компания по экономическому развитию Южных морей» скупили большую часть обрабатываемой земли острова. Местные жители вынуждены были уйти в горы и прибрежные болота, а на плодородных землях стали выращивать тростник. Одна плантация появлялась за другой и вместе с ними – сахарные заводы.

Однако тростник необходимо было кому-то убирать. Чаморро же категорически отказались работать на своих бывших землях, а ныне плантациях сахарного тростника. В то время в Японии, и особенно на Окинаве, было много безземельных крестьян. Мацуо предложил им работу на сахарных плантациях. Так на Сайпане повторилась история Корора: на остров чаморро переселились сотни и тысячи японских крестьян. Чтобы как-то задобрить микронезийцев, Мацуо распорядился из отходов «сладкого богатства» гнать тростниковую водку, которая быстро пришлась по вкусу островитянам. Довольными остались и промышленники, ведь пьяный микронезиец согласится продать свою землю охотнее и намного дешевле, чем трезвый.

Обманутые островитяне вынуждены были переселиться на самые бедные земли острова. Для новых колонистов – японских сельскохозяйственных рабочих – возникла необходимость построить новые дома. И к десяти деревням острова прибавляется еще одна – одиннадцатая, а точнее, город, заимствовавший от бывшего рыбачьего поселения лишь старое название – Гарапан.

В начале второй мировой войны в этом городе жило более двадцати тысяч японцев, переселившихся с Окинавы, и корейцев. Гарапан стал конкурировать с Корором, постепенно превратившись во времена японцев во второй по значению и числу жителей микронезийский город.

По Корору на островах Палау я бродил всего несколько недель, назад. И вот я на земле Гарапана. Однако какая между этими городами огромная разница! Корор, которого война не коснулась, пережил своих создателей, и в настоящее время у него собственное микронезийское лицо. Что же касается Гарапана, то здесь сейчас лишь густая трава да заросли кустарников. Там, где тридцать лет строился город на тридцать тысяч человек, последние три десятилетия растут лишь непролазные заросли тангана.

Гарапан во время боев за Марианские острова был стерт с лица земли – здесь не уцелело ни одного здания. Ни один город во всей Океании не пережил столь трагической судьбы – от него не сохранилось даже ни одной целой стены, а с годами руины скрылись за густой тропической растительностью.

В зарослях тангана все же иногда встречаются проходы. Я попытался ими воспользоваться. Это была одна из самых удивительных вылазок, которую я предпринял в Микронезии.

Я бродил по мертвому, заросшему тропической растительностью городу, который погиб не в результате вулканической деятельности, а во время военных операций. Мертвый город.

Осмотр руин я начинаю возле берега моря, где когда-то располагался порт Гарапана. В наши дни от него осталось лишь несколько бетонных опор мола. Вдоль берега когда-то тянулась главная улица Гарапана. Она и еще три широких проспекта представляли собой Большие бульвары этого самого элегантного города японской Микронезии. Проспекты окаймляли великолепные здания, среди которых были два первоклассных отеля – «Кинокуния» и «Кобаяси».

Я прохожу по одному из главных проспектов Гарапана – Ничоме (Вторая улица), где располагалось большинство из тридцати восьми официально разрешенных домов гейш. Надо сказать, что существовали отдельные дома для чистокровных японцев, «второсортные» – для жителей Окинавы и, наконец, «третьесортные» – для корейцев. Микронезийцам подобные заведения посещать запрещалось.

Красочные витрины Второй улицы предлагали прохожим товары многих известных фирм. Здесь же были игорные дома, продавалось сакэ[14], рядом совершалось богослужение. И словно кара за греховные удовольствия, все дома гейш и притоны картежников, все трактиры и гостиницы в одну ночь рассыпались в прах.

Из всего этого моря зарослей, как указующий перст, торчит лишь башня католического храма, единственное пережившее бомбежку строение Гарапана. На башне выбиты дата – 1923 – и какое-то стершееся от времени имя. Я знаю, кто построил этот храм – отцы-иезуиты Грегорио Орокуэта и Дионисио де ла Фуэнте.

Храмовая башня посреди тропических зарослей выглядит довольно нелепо. Правда, мне она сослужила добрую службу – была ориентиром в зеленом лабиринте. Разрушенная дорога, по которой я двигался, вскоре привела меня к еще одной реликвии Гарапана – бетонной стене высотой в пять метров и шириной в полметра, окружавшей бывшую колониальную тюрьму. В наши дни от нее остались лишь руины, и я, перешагнув несколько поваленных деревьев, вхожу в тюремное здание. Деревянные полы из-за влажного климата давно истлели, да и металл за эти тридцать лет покрылся ржавчиной. Лишь бетонные стены еще кое-как сумели противостоять пресловутому «зубу времени». А в них – тесные и низкие камеры, в которых содержали по десять – двенадцать человек. В былые времена узников на ночь сковывали одной цепью.

В тыльной части здания камеры еще меньше. А две самые удаленные имеют даже свой особый узкий «черный» вход. Здесь содержались те, кого администрация острова хотела заживо похоронить, – политические заключенные, «шпионы». Самой удивительной «шпионкой», томившейся в Гарапане, была летчица Амалия Эрхарт, которая пыталась перелететь Тихий океан. Она сделала остановку на Сайпане, чем вызвала подозрения японской контрразведки, и ее, переодетую в мужскую тюремную одежду, держали в этой тюрьме. Там же находились и другие американские «шпионы», захваченные уже во время второй мировой войны. Это были в основном пилоты – пятеро членов экипажа сбитого бомбардировщика. Оказавшись вблизи Сайпана, они с трудом добрались до острова на спасательной шлюпке. Были тут и другие американские военнослужащие, захваченные на Труке и доставленные сюда до вторжения американцев. Они были казнены незадолго до того, как американцы начали высаживаться на остров, так что «цивилизованный» Гарапан имел и свое «лобное место». В этой тюрьме погибли и несколько миссионеров, на которых пало подозрение, будто бы они также «шпионы».

Согласно плану, к югу от разрушенной тюрьмы находились местное кладбище и буддийский храм, который, как утверждают, по красоте не уступал знаменитым святыням Киото. Но от великолепного храма остались лишь воспоминания и один-единственный столб, а от кладбища – вообще ничего. Недалеко от Средней улицы стояло цементное сооружение. Там временно хранился пепел погибших на Сайпане японцев. Они завещали, чтобы их прах отправили на родину. Пепел находился здесь до прибытия специального корабля.

Однако корабли умирают, подобно людям. Недалеко от колумбария на Сайпане возвышаются развалины памятника, воздвигнутого в 1931 году в честь японских матросов с крейсера «Асама». Японский адмиралитет решил проверить, за какой максимально короткий срок можно в случае необходимости прибыть с военно-морской базы Микронезии – островов Трук – на другой важный опорный пункт – Сайпан. В тайной гонке должны были принять участие два военных корабля – «Асама» и «Иватэ». Однако регата Трук – Сайпан закончилась трагически. На крейсере «Асама», капитан которого хотел выйти победителем во что бы то ни стало, взорвался перегревшийся котел. Во время взрыва погибли шестьдесят моряков. Состязание выиграл «Иватэ». Погибших опустили в море, а в Гарапане в их честь воздвигли бетонный памятник.

Рядом расположено еще одно здание из бетона, построенное в форме буквы Г. Это госпиталь; возможно, благодаря красному кресту на крыше он подвергся меньшему разрушению, чем соседние здания. Я вхожу в приемный покой. Расположение палат мне уже известно – точно такой же госпиталь построили японцы на Дублоне, одном из островов Трук. Здание сохранилось, но в наши дни и оно заброшено и зарастает травой и различными ползучими, прилипающими, вьющимися тропическими растениями.

Я очень удивился, когда в зале бывшей лаборатории обнаружил настенные рисунки. Фреска, созданная в традиционном стиле, изображает микронезийских воинов, вооруженных копьями. Рисунки эти сделаны в 1947 году, когда островитяне из-за недостатка помещений пользовались бывшим японским госпиталем.

В наши дни в госпитале стоит мертвая тишина. Сюда не подвозят солдат, не слышно орудийной канонады. В зеленом полумраке царит мир. Мир! К нему взывает и памятник, который, как это ни странно, недавно воздвигнут в городе, погибшем три десятилетия назад. Он словно реквием по уничтоженному городу, по двадцати тысячам его убитых и искалеченных жителей. Японцы, оставшиеся в живых после битвы за Сайпан, давно возвратились на родину, но не забыли о микронезийском госпитале. Они собрали деньги, на которые и был сооружен здесь монумент мира. На нем в позе лотоса сидит Будда. Внизу надпись на английском языке: «Мир Сайпану на вечные времена». С обратной стороны памятника выгравировано: «В 1944 году, когда кончалась вторая мировая война; в Гарапане погибло великое множество людей. Помолимся же за их души, за вечный мир и за счастье этого острова. Апрель 1969».

Я стою молча перед памятником и думаю о том, каким кровавым, трудным путем достался микронезийским островам мир. Я смотрю на мудрое лицо Будды и думаю о мире. Интересно, помнили ли о нем те, кто вооружал солдат на захват Тихоокеанских островов, кто стремился в своих целях использовать Микронезию и Океанию? Думал ли о мире Мацуо, глава плантаторов на Сайпане? Наверняка нет. По соседству с памятником миру, рядом с непроницаемым Буддой, стоит бронзовая фигура того, кто придумал, воздвиг и привел к гибели Гарапан. Гарудзи Мацуо равнодушно взирает на руины. Имени этого человека, однако, почти не услышишь. Островитяне мертвого строителя мертвого города и его изваяние называют просто – «сахарный король»...

Никогда в жизни я не видел более бессмысленного памятника. «Сахарный король» стоит посреди тропических зарослей. И это зеленое море – единственное, что осталось и от самого короля; и от его «сладкого» микронезийского царства.

В нескольких десятках метров от памятника я увидел еще одну необычную реликвию – паровоз. Да, паровоз в Микронезии!

Дело в том, что «король» построил на Сайпане узкоколейку, чтобы перевозить на сахарный завод собранный тростник.

Железная дорога в Микронезии! В той самой Микронезии, где на некоторых островах нет даже обычных проселочных дорог. Во время боев за Гарапан вокзал превратился в руины, а железнодорожные пути давно рассыпались, съеденные ржавчиной: ведь последний поезд проехал по ним более тридцати лет назад. Но этот единственный микронезийский паровоз стоит в Гарапане до сих пор. Если бы он мог дать прощальный гудок в кладбищенской тишине сожженного, мертвого города! Города, в котором в наши дни сжигают черепа.

Я шел по городу, но так и не заметил его.

КОРАБЛИ НА ТИНИАН.

Однако не вся военная техника, принимавшая участие в битве за Сайпан, осталась ржаветь на свалках, на местах прошлых боев, в мертвых пещерах и на рифах. Так, один сторожевой катер, участник высадки, сохранился на острове до сих пор и даже сослужил мне добрую службу. Чаморро сняли с него боевые орудия и пулеметы, закрасили военный номер и дали ему местное название.

И теперь этот катер, последняя реликвия войны на Тихом океане, после небольшой «гражданской косметики» связывает два крупнейших острова Марианской группы – Сайпан и Тиниан.

С Гуамом я уже знаком. Я также бывал на Роте – четвертом по количеству населения острове архипелага. Довольно много времени уделил Сайпану. Мне очень хочется не пройти мимо и соседнего с Сайпаном Тиниана. Вот почему я терпеливо ждал того момента, когда наберется достаточное число желающих, посетить этот остров и «капитану» бывшего сторожевого катера будет смысл совершить «большое» плавание на расстояние в двадцать километров, отделяющих Сайпан от Тиниана.

Ждать пришлось шесть дней. Наконец мы отправились в путь. Погода стояла прекрасная, и настроение было чудесное. Хочу, однако, заметить, что шесть дней томительного ожидания не привели к тому, что катер переполнила толпа отъезжающих. Кроме меня, на его борт поднялись три пожилые жительницы Тиниана с многочисленными покупками (ведь на Тиниане магазинов практически нет), чиновник территориального управления, который привык к путешествиям на далекие атоллы Маршалловых островов, студент Гуамского университета, интеллигентный молодой человек, говоривший по-английски почти в совершенстве. Я очень подружился с ним. Впоследствии студент во многом помог мне в путешествии по острову.

Сторожевой катер закончил свое плавание в привычном для него месте – в бывшем военном порту Тиниана, построенном во время второй мировой войны американцами. Здесь мне бросился в глаза транспарант: «Добро пожаловать на Тиниан, экономически развивающийся остров!».

Стоило мне ступить на берег, как я убедился, что приветственная надпись не совсем соответствует действительности. Тиниан пока лишь ждет, когда наступит такое время. Причем Тиниан – один из наиболее пострадавших во время войны островов. Сначала его много дней подряд бомбила американская авиация. Статистика утверждает, что из всех островов, которые во время второй мировой войны захватывали американцы, на Тиниан было сброшено больше всего бомб.

За интенсивнейшими налетами последовала высадка американских войск. Японцы обороняли Тиниан не менее упорно, чем Сайпан.

После того как Тинианскую операцию американцы успешно завершили, должна была последовать следующая – высадка в Японии. И именно Тиниан оказался местом, где должны были сосредоточиться все войска вторжения перед началом генерального наступления непосредственно на острова Страны восходящего солнца.

К такой операции, разумеется, необходимо было тщательно подготовиться. Нужен был «мостик», от которого американские войска оттолкнулись бы в своем последнем смертельном прыжке. За короткое время огромные плантации сахарного тростника превратились в полигоны и тренировочные плацы. На полях крестьян построили сотни и тысячи зданий из ребристой жести – казармы, бесчисленные склады боеприпасов, госпитали, радиостанции, ангары, а на берегу – тот самый военный порт, в который вошел наш катер.

Вторжение на острова Японии так и не состоялось, потому что Страна восходящего солнца капитулировала до того, как Окинаву покинуло первое десантное судно. Однако в победе над Японией Тиниан сыграл немалую роль.

Война закончилась, и все сооружения, которые американцы возвели на Тиниане, вдруг стали бесполезными. И с тем же рвением, как и строили, их по приказу генералов стали уничтожать. Американское командование отправило на Тиниан сотни бульдозеров, которое методично (из одного конца в другой) проутюжили весь остров, втоптав в землю все, что создавали здесь японцы, микронезийцы и сами американцы.

После этого американцы покинули остров. На Тиниане я обнаружил лишь то, что оказалось не под силу уничтожить бульдозерам, – полумертвый порт, плоскости аэродромов и многочисленные, в наши дни никем не используемые дороги, которые в рекордное время американские строительные батальоны проложили по всему острову.

В порту моего микронезийского попутчика ждет «лендровер», и мы едем по одной из доставшихся в наследство от войны дорог. Кстати, она оставила впечатление абсолютной ненужности) по пути мы не встретили не только ни одного автомобиля или мотоцикла, но и ни одного всадника, ни одного буйвола и даже ни одного пешехода!

Меня удивили названия отдельных дорог Тиниана. Водя пальцем по карте острова (я предусмотрительно взял ее с собой), мой попутчик одну из дорог именовал Парк-авеню, другую – Гранд-авеню, а третью – даже Бродвеем. Была здесь и Пятая авеню, и Сорок вторая, и даже Сто десятая.

Оказывается, военные строители, обнаружив, что Тиниан своей продолговатой формой напоминает чем-то остров Манхэттен, на котором расположен Нью-Йорк, решили дать дорогам этого микронезийского Манхэттена названия нью-йоркских улиц. Одна дорога ведет в Сан-Хосе – главный, а в наши дни и единственный населенный пункт Тиниана. Всего несколько десятков домов, кинотеатр и арена для петушиных боев, которые чаморро весьма любят, – вот и весь Сан-Хосе.

Американцы сначала построили на Тиниане целые города, затем снесли их, и теперь, как это ни странно, Сан-Хосе, единственный поселок на острове, переживает настоящий «жилищный кризис». При постройке своих домов местные чаморро используют куски ребристой жести, стальные плиты бронетранспортеров – все то, что оставила им война в наследство. Даже новый храм для набожных чаморро из-за недостатка строительного материала возводится здесь уже более четверти столетия. Духовный пастырь Мациан Пеле, руководящий строительством, буквально в перерывах между богослужениями собирал на опустевших тинианских аэродромах остатки старой военной техники.

По соседству с «лепным» католическим храмом стоит домик, предназначенный для тех, кто посещает сонный Тиниан. Это «отель Тиниан» – возможно, некогда довольно большое здание. Однако столько раз оно разрушалось во время тайфунов, что сейчас в отеле всего четыре комнаты. Управляет этим заведением микронезиец с Маршалловых островов Генри Фреминг, один из тех, кто после войны перебрался на Тиниан. В столовой, как в клубе, собираются все жители острова. А живут здесь в основном чаморро, вернувшиеся на свой Тиниан из изгнания, куда их отправила немецкая колониальная администрация Марианских островов. Вождем нынешних семисот пятидесяти тинианских чаморро и всего острова является староста Сан-Хосе – Хосе Круз.

О нем я услышал, как только попал на Марианские острова. Он пользуется большой популярностью в Микронезии. Хосе Круз много пишет сам, редактирует и издает газету «Свободная Микронезия». Это частное издание легально лишь наполовину – своим резким тоном газета часто раздражает управление подопечной территории Тихоокеанские острова.

Хосе Крузу и жителям острова есть на что жаловаться. Они, как и сам Тиниан, как бы издержки больших перемен, наступивших после мировой войны. Когда закончились бои и японцев выдворили с Марианских островов, американцы бульдозерами разровняли поверхность острова. Тиниан стал выглядеть так, как, вероятно, смотрелся в доисторическую эпоху. Вновь в воздух поднялись американские самолеты. Они взяли курс на Тиниан. На этот раз они засыпали голый остров не фугасками, а семенами тангана – быстрорастущего микронезийского кустарника, который вскоре покрыл своей бесплодной зеленью весь Тиниан.

Так пропали двадцать пять тысяч акров замечательной пахотной земли. Сейчас на острове возделывается лишь одна пятисотая часть бывшей посевной площади – всего пятьдесят акров. Даже знаменитая своими урожаями тинианская долина Марпо – пятьсот акров плодороднейшей, вулканического происхождения почвы – заросла кустарником и никем больше не возделывается. На Тиниане, где ранее сахарный тростник убирали тысячи крестьян, сегодня сельским хозяйством занимается лишь пять человек.

На тех участках земли, где не растет кустарник-паразит, чаморро пытаются развивать животноводство. Однако отрасль эта находится в самом зачаточном состоянии. И вот что более всего удивительно; многие чаморро надеются, что когда-нибудь на их остров снова вернутся солдаты. Чаморро думают, что это будет способствовать экономическому прогрессу. Об этой их мечте и возвещал транспарант, который сразу же бросился мне в глаза в порту Тиниана.

ОГОНЬ И КАМЕНЬ МАРИАНСКИХ ОСТРОВОВ.

Путешествуя по Микронезии, я все время оказывался свидетелем последствий событий, в наибольшей степени сказавшихся на судьбах микронезийцев, – страшного атомного жребия, выпавшего на долю людей, только что вышедших из каменного века.

И теперь, подводя итоги путешествию, я хочу сказать, что символами Микронезии для меня стали огонь и камень.

Камень – это тинианский «дворец» «царя» Таги с его массивными латте. Памятник же огню находится на самой северной оконечности острова. Я отправился туда на этот раз без попутчика. У знакомого студента много своих дел, и, судя по всему, ему не очень-то по душе место, куда я собрался идти. Да я и не нуждался в проводнике, ведь путь к самой северной точке Тиниана проходил по главной «улице» острова – по Бродвею.

Дорога была утомительной. Стояла нестерпимая жара. К тому же кустарник, подступающий к самой дороге, в нескольких местах горел. Повсюду лежала разбитая американская и японская военная техника. Шел я долго. Вдруг заросли кустарника расступились, и открылся вид на самое крупное на острове ранчо, где гуамский миллионер Кент Джонс и тридцать четыре его микронезийских ковбоя пытаются превратить бывшие плантации сахарного тростника, ныне заросшие кустарником, в плодородные пастбища для скота.

И вот я оказался в конце тинианского Бродвея. Здесь улица разветвляется на четыре огромные взлетные полосы. Передо мной был заброшенный аэродром. Кустарник подобрался к самому краю бетона. Я ориентировался по желтым стрелкам, нарисованным на взлетных полосах.

Я подошел к концу огромного аэродрома и здесь, в стороне от взлетно-посадочных полос, увидел бетонный блок и два дерева: усыпанную желтовато-белыми, резко пахнущими цветами франгипанию и совсем молоденькую пальму – традиционный микронезийский символ мира.

К бетонному блоку прикреплена металлическая доска с надписью: «На этом месте находился первый склад атомных бомб. Отсюда на борт самолета Б-29 была доставлена первая, использованная в бою атомная бомба, сброшенная 6 августа 1945 года на Хиросиму, Япония. Воздушный корабль пилотировал полковник Пол У. Тиббетс, служивший в 509-й смешанной группе 22-й дивизии военно-воздушных сил США. Бомба была уложена в бомбовый отсек во второй половине дня 4 августа 1945 года. В 02 часа 45 минут на следующие сутки корабль поднялся в воздух, чтобы выполнить полученный приказ. Бомбометатель обслуживал капитан Уильям С. Парсонс».

В двухстах метрах я нахожу еще один, точно такой же памятник. Его текст весьма похож на приведенный выше. В нем говорится, что в данном месте находился склад атомных бомб № 2 и отсюда поднялся в воздух самолет, сбросивший бомбу на Нагасаки. В заключение автор надписи добавил еще одну фразу: «10 августа, в 01 час 00 минут, японский император без предварительного согласования с правительством принял решение закончить войну на Тихом океане».

Снова и снова вчитываюсь в сухие, по-военному краткие строки. Здесь нет ни одного лишнего слова, никаких победных фанфар и никакого, несвойственного солдатам излишнего сострадания.

Однако я не могу спокойно смотреть на памятник атомному огню, спалившему жителей Хиросимы и Нагасаки, который (об этом знают немногие) до сих пор сжигает жителей Микронезии – обитателей Ронгелапа и Утирика, Эниветока и Бикини. Огню, который до сих пор горит в крови рыбаков со «Счастливого дракона».

Бесконечную печальную погребальную песню поет ветер в кронах двух пальм. Вокруг тишина. Я – единственный посетитель этого безмолвного уголка на самом тихом острове Микронезии, из тишины которого вырвался огонь. Он упал на другом берегу океана – в Японии, но своим смертоносным ядерным пламенем коснулся всей Микронезии. Здесь переплелись два времени Микронезии: в Таге – время камня, у катапульты атомного века – огня.

Зачем рассказывать о размерах бетонных атомных памятников? Ведь размеры трагедии, начало которой было здесь, на Тиниане, определить не сможет никто.

Я покидаю Тиниан. Следую путем, который тридцать лет назад проделал огонь, – тоже отправляюсь в Японию. Из Аганьи на самолете микронезийской авиакомпании, взявшем курс сначала к островам Бонин, попадаю на Окинаву.

Окинава и все ее многочисленные военные базы тоже связаны с огнем. Однако Окинава – это уже Азия. Сидя в самолете, уносившем меня из Микронезии, я мысленно возвращался к ее атоллам и островам.

Как своеобразна микронезийская культура! Как глубоки ее древние истоки! Я, этнограф, изучающий материальную и духовную культуру народов, встречающихся на моем пути по «Земле людей», считаю этнографию исторической наукой. Если следовать этой классификации, то я – историк. К тому же еще увлекаюсь археологией. Следовательно, я изучаю прошлое этих островов и их обитателей. Но не только прошлое. Я прежде всего человек. И как человека меня интересуют не только прошлое и настоящее «Земли людей», но и ее будущее.

Каково же будущее Микронезии? Сидя в кресле воздушного лайнера, я вновь возвращался к этому вопросу. Под крылом самолета виднелись давно погасшие конусы вулканов северных Марианских островов – последние квадратные метры микронезийской земли, последние тысячи квадратных километров микронезийского океана. Ведь Микронезия лежит посреди океана, значит, на три миллиона квадратных километров воды приходится сто пятнадцать тысяч человек.

Если Микронезия находится в центре Великого океана, то у его берегов расположены две самые могущественные державы нашей планеты – Советский Союз и Соединенные Штаты. Рядом – Китай с почти миллиардным населением, экономически развитая Япония, страна-континент Австралия и богатая Канада. В Тихом океане сохраняют свои колонии Франция и Великобритания.

Все эти страны обращены к океану, среди которого на небольших островах и микроскопических атоллах живут, работают и думают о своем будущем микронезийцы. «Микро» по-гречески значит «маленький». На свете существует лишь одна страна, возможно, одно будущее государство, которое в своем названии содержит слово «микро». Может, незаметная, малозначительная? Ничего подобного. Во всяком случае, не для меня.

Основа Микронезии такой же останется, естественно, и в будущем – площадь этих островов и атоллов не увеличится (атоллы растут из глубин океана лишь в высоту, а не в ширину). Резко не возрастет по сравнению с народами, населяющими берега Тихого океана, и число обитателей Микронезии. На подопечной пока еще территории Тихоокеанские острова живет около ста пятнадцати тысяч человек.

Тут я хотел бы коснуться вопроса, который при иных обстоятельствах задал один поэт: «Если их всего сто пятнадцать тысяч, имеют ли они право жить?» Я убежден, что имеют. Возможно, подопечная территория будет ликвидирована. И микронезийцы, несмотря на то что их всего сто пятнадцать тысяч, сформируют собственное суверенное или по крайней мере автономное государственное образование.

Нелегко придется им. Ведь эти сто пятнадцать тысяч не представляют собой единого народа. Жители Микронезии – это девять или десять групп, говорящих на весьма отличных друг от друга языках. Может быть, микронезийцы воспримут какой-нибудь другой язык, например английский – язык их нынешних управителей?

Я покидаю Микронезию. В моем путевом дневнике остается множество вопросов, на которые ни я, ни кто другой, кроме микронезийцев, ответить не сможет. Многие факторы останутся неизменными. Они всегда будут «микро». Эта страна останется по территории маленькой, по населению немногочисленной. Но значит ли это, что и вклад этих народов в мировой фонд будет незначительным? Ведь он не измеряется миллионами или сотнями миллионов населения. Было время, и чехов и словаков считали «маленьким» народом, «маленьким» государством.

Действительно, микронезийские острова и атоллы в размерах никогда не увеличатся, но три миллиона квадратных километров воды, которые омывают их берега, тоже относятся к Микронезии. А это самые «стратегические» воды в мире. Именно здесь «во времена огня» на историческую сцену вышли прежде совершенно неизвестные атоллы и острова. В этих водах в годы войны происходили бесчисленные сражения. На Бикини и Эниветоке были испытаны атомная и водородная бомбы. На Ронгелапе умерли от лучевой болезни первые микронезийцы. С острова Тиниан поднялись самолеты, осуществившие атомную бомбардировку Хиросимы и Нагасаки. С Сайпана и с других Марианских островов до сих пор вывозят тысячи тонн разбитой военной техники, то есть экспортируют сталь и железо оттуда, где никогда не было выплавлено ни единого грамма металла.

Так незнакомая Микронезия в годы второй мировой войны перестала быть незнакомой для генеральных штабов разных стран. Я верю, что «Земля людей», и в том числе далекая Микронезия, не всегда будет лишь «землей огня» и атомным полигоном. Чем может стать Микронезия в мирное время, в период прочного мира, который, я уверен, очень скоро наступит? Мирной планете Микронезия преподнесет подарок. Этот дар, который люди в скором времени научатся использовать на благо людей, – огромные богатства Великого океана. Считается, что в морской воде растворены два миллиона тонн урана, золота и других редких и ценных элементов. Может быть, здесь имеется даже и нефть, которая лежит где-то под самыми толщами океанских вод? Когда-нибудь человечество протянет руку к безграничным богатствам океана, и тогда маленькая Микронезия, которой принадлежит огромная часть этих даров, скажет свое веское слово. И если седая древность Микронезии прошла под знаком камня, если ее недавнее прошлое озарено трагическим знамением огня, то будущее, возможно, связано с еще одной стихией – водой. Будущее «маленькой» Микронезии наводит на размышления. Появляется много вопросов. Но мала Микронезия лишь по своей территории.

В действительности же «Земля людей» не знает деления народов на больших и малых. Существуют лишь большие и малые цели, высокие и низкие идеалы.

Микронезия сама изберет свой путь. И хотя обитатели ее считаются «микро», я верю, что их будущее, будущее атоллов и островов, которое наступит после «времени камня» и «времени огня», – это эпоха огромных возможностей и великих свершений. Счастливого пути, Микронезия! Доброго вам пути, микронезийцы! Наступила пора прощаться с вами.

И снова я возвращаюсь в Океанию, но уже через острова Бонин, Окинаву и Японию. На этот раз это мое последнее тихоокеанское путешествие. Я отправляюсь туда, где, как утверждают обитатели Океании, острова особенно прекрасны и удивительны. Мой путь лежит на Гавайи, на «очарованные Гавайи», к гавайцам.

Примечания.

1.

«Foreign Affairs», OA, 1963, р. 137.

2.

«Правда», 29 марта 1984 г.

3.

Речь идет о книге Льюиса Кэрролла «Алиса в стране чудес», вошедшей в золотой фонд литературы для детей.

4.

Кандинский Василий Васильевич (1866-1944) – русский художник, один из основоположников абстракционистского направления в живописи.

5.

Гипотеза Чарлза Дарвина о происхождении атоллов в течение долгого времени оспаривалась многими видными учеными. Однако данные последних исследований как будто бы говорят о том, что основные положения этой гипотезы оказались верны.

6.

Новая Англия – название одного из исторических регионов США, ранее других освоенного английскими переселенцами. Включает современные штаты Мэн, Нью-Хемпшир, Вермонт, Массачусетс, Род-Айленд и Коннектикут.

7.

Квакеры (официальное название «Общество друзей») – вышедшая в XVII в. из протестантской кальвинистской среды секта.

8.

В доколониальной Микронезии широко был распространен культ мертвых. Поэтому кража с могилы кокосового ореха, принесенного в жертву покойнику, должна была рассматриваться как в высшей степени кощунственный поступок.

9.

Агассиз (правильнее Агасси) Жан Луи Родольф (1807-1873) – швейцарский ученый, крупный специалист в области гляциологии. Занимался также изучением морских животных.

10.

Бак Питер Генри (маорийское имя – Те Ранги Хироа, 1880-1951) – общественный деятель и видный этнограф-океанист, по происхождению маорийско-ирландский метис. Важнейшие его работы были посвящены проблеме происхождения полинезийцев, а также изучению их общественного строя и культуры.

11.

Диснейленд – парк в г. Анахайм в Калифорнии, открытый в 1955 г. известным американским кинорежиссером-мультипликатором Уолтом Диснеем. Технические аттракционы парка воспроизводят образы его фильмов, посвященных главным образом сказочным сюжетам.

12.

Мидуэй – группа островов (атолл и два маленьких островка), расположенная к северо-западу от Гавайских островов. Открыты в 1859 г. капитаном Н. Бруксом и в 1867 г. объявлены владением США. С 1903 г. переданы под контроль командования американского военно-морского флота.

13.

В Советском Союзе были переизданы две книги Ф. П. Литке. В тексте идет речь о книге «Путешествие вокруг света на военном шлюпе «Сенявин» в 1826-1829 гг.». Второе ее издание вышло в 1948 г. в Москве.

14.

Сакэ – японский алкогольный напиток (рисовая водка), употребляемый в подогретом виде.