Лекция 2. Слово-логос и язык—речь в русской филологической традиции.

§ 1. Логосическая теория происхождения мира и слова-языка.

Приступая к изучению филологии – науки о Слове, о его проявлении в культуре, необходимо обратиться к истории термина слово в русской историко-научной и философской традиции, сопоставляя этот термин с соседствующими синонимическими понятиями язык и речь, а также адресуясь к иноязычным культурам, где имеются схожие понятия.

Русский термин слово имеет фундаментальное начало в духовной традиции европейской культуры как Слово-Логос, т. е. божественная благодатная сила, с помощью которой Господь творит мир. Эта идея лежит в основе европейской философской и филологической книжности как феномена духовной культуры европейских народов. Само слово Слово является синонимом слову Бог в соответствии с началом Евангелия от Иоанна: «В начале было Слово. И Слово было у Бога. И Слово было Бог». Господь своим Божественным Словом творит мир (см. Книгу Бытия) – и эта функция божественного Логоса, как показывает история духовных текстов, свойственна большинству представлений о сотворении мира и о происхождении языка в других духовных цивилизациях.

Идея сотворения мира соответствует логосической, т. е. словесной теории происхождения языка, как пишет об этом Ю. В. Рождественский. Логосическая теория происхождения мира и языка возникла на ранних этапах развития цивилизации и существует в нескольких традициях: библейской, ведической, конфуцианской. Различие состоит в том, что европейская традиция освящает эту идею авторитетом теологии и идея сотворения мира Словом становится краеугольным камнем европейского богословия, в то время как в китайской традиции «логосическая теория, являясь влиятельной, не имеет богословского характера в силу отказа китайской философии от теистической идеи» [Рождественский 1990: 6].

Обратим внимание профессионалов-филологов на то, что данные теории зарождения мира и языка могут возникнуть только с рождением письменности и появлением письменной культуры, в рамках и посредством которой оформляются данные философские идеи. В основе зарождения мира, согласно доктринам основных письменных культур человечества, лежит духовное начало, которое древние обозначают разными терминами: Бог, Логос, Дао, Слово и т. д. Слово существовало до создания человека и непосредственно управляло инертной материей. Творение мира, согласно европейской библейской традиции, «совершалось не руками Бога, а Его Словом» [Рождественский 1990: 6]. Эти энергия и орудие, воплощенные в Слове, в основном так же, хотя и в других терминах, толкуются в конфуцианстве и индуизме. Таким образом, слово становится единой мерой создания и закономерного строения мира.

Следующее деяние, которое приписывается духовным началам во всех цивилизациях, – сотворение человека и наделение его словом. Согласно акту божественного творения человек создается по образу и подобию Божию. Это значит, что Бог «передает человеку дар слова» и человек получает способность нарекать именами животных, приводимых к нему Богом. Человек является единственным творением Божиим, которое наделено словом. Как пишет об этом Ю. В. Рождественский, «божественное слово, сотворившее человека, становится достоянием человека: человек начинает сам создавать слова» [Рождественский 1990:7].

Сходную картину мы обнаруживаем в конфуцианской традиции Древнего Китая. В книге о сотворении мира «Цзян Цзи Вэнь» («Тысяча иероглифов») последовательно говорится о том, что вначале появились небо и земля, вода и суша, верх и низ, стороны света, деревья и растения, а затем появился человек, которому дается дар слова. При отсутствии монотеистического (т. е. божественного) начала в китайской традиции существует принципиально та же последовательность сотворения мира из небытия неким духовным началом, которое в европейской традиции названо Богом, а в китайской традиции объясняется как дао – правильный путь.

В китайской литературе функция Слова-Логоса будет дана в двух понятиях дао и вэнь: дао означает правильный путь, а вэнь – литература, или Слово, пронизывающее и проявленное во всех явлениях бытия. Сопоставляя европейское понятие литература и китайское понятие вэнь, выдающийся русский китаист В. М. Алексеев пишет о «книге-вэнь как выразительнице древней правды-Дао» и приводит отрывок из трактата Лю Се (V–VI вв.) «Вэнь синь дяо лун» из главы «Собственно о Дао»:

«"Велико обаяние и сила вэни! Она ведь родилась вместе с небом-землей! В самом деле, и солнце, и луна, и горы, и реки – все эти линии и формы природы суть (проявление) Великого Дао! Когда родились два начала, мужское и женское, небо и земля, то человек, благодаря свойствам своей духовной природы, стал с ними в троицу. Ведь его душа есть пресуществление души неба-земли! Родилась эта душа – и появилось слово. Появилось слово – и воссияла вэнь как проявление самобытно-произвольного Дао. Во всем, во всем есть вэнь! И в узоре туч, превосходящем всякое искусство, и в красе природы, не нуждающейся в художнике… Прислушайся к мелодии леса, звучащего как лютня, к ритму струящегося по камням ручья, который поет как нежная яшма или колокольчик, и увидишь ты, что каждая форма мира рождает себе особое выражение и, значит, каждый звук родит себе вэнь. Итак, раз бездушная природа сияет внешней красотой, неужели же ее одухотворенный сосуд (т. е. человек) останется без вэни? Нет, вэнь человека проявилась еще в тайниках его бытия. Фу Си (древнейший государь) дал ей первые черты, а Чжун-ни (Конфуций) окончательно окрылил ее формы. И тогда небо и земля нашли свое выражение в слове, которому сообщилась вэнь, и эта вэнь слова есть душа неба и земли… Дао через посредство совершенно мудрого человека (Конфуция) показывает нам свою вэнь, а совершенно мудрый человек вэнью слова являет людям Дао!" Читаю в древней книге «Перемен»: "Волнующее мира движение заключено в письменном слове» и понимаю, что причиною этого является вэнь как выражение Дао"» [Алексеев 1978: 51–52].

Подводя итоги этим культуротворческим идеям сотворения мира и человека посредством слова, сделаем вывод о том, что именно слово господствует во всей общественной жизни древности и Средневековья. Как отмечает Ю. В. Рождественский со ссылкой на Д. Фразера, «не какая-либо вещь, общественно необходимая, не строй семьи или рода, не государственность или какой-либо иной созданный обществом институт, а именно слово, речь воспринимаются как основа господства социальных сил над человеком, его разумом и общественным сознанием» [Рождественский 1990: 9].

Очевидно, что в соответствии с движением культуры именно эти идеи не умирали, а развивались в последующей традиции. Слово стало основным термином русской филологической и философской культуры в Древней Руси, а затем проявилось в классических учебниках словесности и риторики на русской почве. Духовная традиция толкования слова (Слова как Логоса) сохраняется, конечно, и поныне, однако вследствие разделения теологического и гуманитарно-светского знания слово только в нынешней современной науке начинает приобретать единство богословской и научно-гуманитарной мысли. Приведем пример такого духовного осмысления слова в духовной литературе.

«Что есть слово?» – спрашивает в начале главы «Слово Божие – культура духа» румынский иеромонах Рафаил (Нойка) и отвечает: «Мы привыкли понимать его как способ установления контакта с другими с целью осуществления обмена информацией. Но мы видим, что Писание говорит о слове другое: "В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог" (Ин. 1, 1). "И сказал Бог: да будет свет. И стал свет" (Быт. 1.3.). И все, что назвал Бог словом, – стало. И я снова обращаюсь к словам Спасителя, сказавшего: "Слова, которые говорю Я вам, суть дух и жизнь" (Ин. 6, 63)» [Нойка 2006: 11].

По словам Нойки, дух и жизнь зависят от Слова Божия. Слово Божие как основа европейской культуры выражено в главном тексте европейской цивилизации – Священном Писании. Слово «слово» иеромонах Рафаил Нойка предлагает связать с понятием «культура, Культура Духа» (с прописной буквы у Нойки. – В. А.). Творя мир, Бог творит его одним единственным словом: «Да будет!», но человека он творит по-иному: «…сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему…» (Быт. 1, 26). И человек отличается от других творений Божиих «по слову, которое Бог нам дал». Бог «словом наставлял Адама».

В Ветхом Завете посредством слова Бог обратился к человеку и дал ему закон через пророка Моисея, но более значимо Слово Божие, которое было воплощено в Сыне Божием. Как сказано в Послании к евреям Св. Павла, «Бог… говорил нам в Сыне, Которого поставил наследником всего…» (Евр. 1, 1–2). Таким образом, «Сам Сын Его – Слово Божие: Слово Божие ныне возвращается, чтобы продолжить Свое дело посредством «диалога» с человеком, снова после отчуждения, произошедшего в раю. Мы можем понимать слово как энергию – энергию созидательную» [Нойка 2006:12].

Современные лингвисты часто рассуждают об энергии, заключенной в речевой деятельности. Будем иметь в виду, что эта идея восходит к теологической трактовке божественной энергии, которой Господь напитывает человека: «Слово Божие пребывает и обитает в человеке. Бог энергией слова старается быть в контакте с человеком. Человек через слово молитвы старается отвечать Богу… Мы понимаем слово в его самом глубоком смысле как энергию» [Нойка 2006:13].

Характерно, что данные логосические концепции могли появиться только после того, как человечество вступило в письменный период своего существования. Письменная культура принципиальным образом меняет и оценку анализируемых нами терминов слово—язык—речь по сравнению с предшествующим этапом дописьменного развития человечества.

§ 2. Язык—речь—слово в фольклоре.

Чтобы представить историческую эволюцию термина слово, необходимо обратиться к предшествующему письменности «устному» периоду жизни человечества. Фольклорная традиция, фиксирующая существование человека вне письменной культуры, предлагает, как выяснилось, принципиально иную оценку термина слово, особенно если сопоставить его с терминами язык и речь. Доказательством тому может быть квантитативный анализ использования слов язык—речь—слово в разделе «Язык—речь» «Пословиц русского народа» В. И. Даля, позволивший получить следующие данные: термин язык употребляется в 83 пословичных текстах, термин речь – только в 13, термин слово – в 55. Из других синонимов выявляется лишь слово глаголание, употребленное однажды и, очевидно, попавшее в пословицы из книжных текстов. Последнее замечание важно, поскольку анализ соответствующих терминов в книжных текстах позволяет наблюдать принципиально другую картину: так, в «Книге притчей Соломоновых», построенных также по пословичному принципу, одним из наиболее частотных терминов-слов является слово уста, отсутствующее в фольклорных текстах [Аннушкин 20076: 208–212].

Термин язык является основным в метафорике фольклорных текстов. Исходное значение слова язык как телесного органа, в сущности, не используется, лишь дается намек на первоначальные свойства языка, для того чтобы построить на этом свойстве смысловыразительную метафору. Например: «Язык мал, великим человеком ворочает», «Держи язык за зубами», «Верти языком, что корова хвостом» [Даль 1982: 256 – далее указываем страницы по этому изданию]. Главным в пословицах становится значение языка как орудия общения, инструмента, организующего всю человеческую жизнь. Язык в народном сознании приобретает своеобразную философскую оценку и подчас настолько глубокомысленную, что приходится задумываться и гадать над толкованием приведенных пословиц. Вот первая из пословиц раздела:

Язык телу якорь. Язык с Богом беседует.

Что значит метафора язык = якорь? Если якорь позволяет останавливать и удерживать корабль на одном месте, то, по-видимому, язык обладает теми же свойствами и человеку также рекомендуется держать язык «на привязи». Эти значения сдерживания или обуздания языка неоднократно встречаются не только в духовной литературе, где чаще всего звучит совет «обуздывать» язык (см. например, в Послании Иакова: [1, 26]), но и в поэзии (ср. у А. С. Пушкина в «Борисе Годунове»: «…блажен, кто словом твердо правит и держит мысль на привязи свою»).

Поскольку назначение фольклорных текстов – не просто развлечение, а научение определенным правилам житейского поведения, пословицы как нельзя лучше выполняют и частную функцию регламентации правил речевого поведения или практического пользования (владения) языком. Правила поведения вообще имеют первоначальное описание именно в фольклоре, и каждый человек с детства в игровой форме осваивает эти чрезвычайно серьезные и полезные для будущей жизни советы и рекомендации. Из этих правил немалая часть (по некоторым данным, треть) касается именно речевого поведения.

Уточним же по данным пословиц семантику слова-термина язык. Уже первый ряд пословиц фиксирует главное переносное значение термина язык: орудие общения и взаимодействия, инструмент управления. Он утверждает силу языка, который руководит как самим человеком и его поступками, так и другими людьми и обстоятельствами. Ср.:

Мал язык великим человеком (вариант: да и всем телом) владеет.

Мал язык – горами качает. Языком – что рогачом (т. е. язык – инструмент).

Язык – стяг, дружину водит. Язык царствами ворочает (т. е. язык управляет).

Язык языку весть подает (так в народном сознании зафиксирована мысль о том, что язык есть средство общения, выполняющее коммуникативную функцию) [256].

Однако уже в первых пословицах ярко выражена мысль об антиномичности, противоречивости свойств языка, когда в одних случаях язык становится благим помощником, а в других – приносит зло и вред. Ср.:

Язык поит и кормит, и спину порет.

Язык хлебом кормит, и дело портит.

Язык до Киева доведет (и до кия, т. е. до побоев) [256–257].

Отличие термина язык от синонимичных терминов речь и слово можно зафиксировать в следующем: язык понимается как общее понятие, способ выражения мыслей (наряду с указанными выше значениями инструмента общения, способа связи); речь понимается как реализация языка в распространенном тексте:

Недолгая речь хороша, а долгая – поволока.

Короткую речь слушать хорошо, под долгую – думать хорошо.

Речист, да на руку нечист.

Каковы свойства, таковы и речи [256–258].

Слово понимается чаще всего как минимальный отрезок текста, минимальная смысловая единица языка / речи, конкретный выразитель мыслестилевого намерения. Например:

От одного слова – да навек ссора.

Лишнее слово – в досаду (в грех, в стыд) вводит.

Ради красного словца не пожалеет (не пощадит) ни мать, ни отца.

Сказал бы словечко, да волк недалечко [256, 258].

Очень важно иметь в виду, что в ряду пословиц слова-термины язык, речь, слово синонимичны, т. е. взаимозаменяемы по смыслу. Это происходит тогда, когда речь идет об употреблении этих слов в значении орудия общения. Ср. возможные замены в пословицах:

Хорошее слово (язык, речь) – половина счастья.

Что на уме, то и на языке (возможна замена: то и в речи, то и на словах).

Каковы свойства, таковы и речи (таковы и слова, таков и язык).

Знать сороку по язычку (по словам, по речам).

Эта синонимика сохранилась до сегодняшнего дня, когда описываются свойства языка—слова—речи и при популяризации языка как средства общения и убеждения мы используем следующие идеи: Хорошая речь – путь к успеху; Слово политика – орудие его победы; Владеешь языком – владеешь миром.

Развитие литературного и научного языков приводит к обогащению смыслов, но процесс этого обогащения – явление историческое, которое и любопытно отслеживать в его последовательной эволюции.

Работы советского времени в целом повторяют данные «Пословиц русского народа» В. И. Даля, однако наблюдаются и некоторые своеобразные нюансы. Так, анализ интересующих нас терминов язык—речь—слово в сборнике А. M. Жигулёва «Русские пословицы и поговорки» [1965] показал, что наиболее обширным оказался раздел Слово (56 пословиц). Термин слово концентрирует идею емкости и краткости выражения мысли вплоть до единого слова, поэтому, хотя и возможно провести некоторые синонимические замены, но в основном слово выражает идею краткого эффективного поступка:

Аркан ценится длиной, а слово – краткостью.

В зубах слово не завязнет.

Доброе слово окрыляет.

Каждому слову свое место.

Есть словко – как мед сладко; есть словко – как мед горько.

Конечно, слово имеет значение рождения мысли и речи – ср.: Нет мук страшнее мук слова.

Термин речь, как это было выведено и выше, продолжает иметь прежде всего значение распространенного текста, причем на первое место выходит оценка совершенного речевого поступка:

В долгих речах и короткого толка нет (осуждаются речевые длинноты).

Глупые речи что пыль на ветру (осуждается глупость).

Денег ни гроша, да речь хороша (одобряются содержательность и эстетичность речи).

И речисто, да не чисто (при внешней красивости отмечается нечистоплотность говорящего).

Людских речей не переслушаешь (дается совет не увлекаться излишним общением с людьми).

Во всех этих контекстах термин речь невозможно заменить термином язык и лишь в отдельных случаях можно употребить термин слово.

Термин язык в сборнике А. M. Жигулёва прежде всего реализует метафоры или переносные смыслы, связанные с языком:

Без языка и колокол нем (намек на человека, который оказывается немым и бездеятельным, если не владеет языком).

Дай волю языку – скажет то, чего и не знает (язык выступает как орудие человека, который им управляет и может либо сознательно сдерживать, либо распускать свой язык).

Лучше ногою запнуться, чем языком (выбран именно язык, поскольку пословица построена на обыгрывании частей тела).

Самое сладкое – язык, самое горькое – язык (изречение, восходящее к известному мифу об Эзопе, который принес своему хозяину и его гостям то, что одновременно и сладко, и горько).

Как видим, почти во всех пословицах обыгрывается в переносном (метафорическом смысле) язык как часть тела, с помощью которой человек осуществляет свою важнейшую функцию как существа словесного – функцию говорения, общения, взаимодействия. Тот факт, что термин язык в большинстве пословиц не может быть заменен на синонимичные термины слово и речь, говорит о том, что в фольклоре не только не сформировалось научное представление о языке как системе знаков, но отсутствует и представление о языке как едином «наречии», на котором говорит весь народ. Действительно, в фольклоре не встречаются значения языка как системы знаков, которыми пользуется определенный народ. Нет в фольклорных текстах и значения языка как «народа» – оно появится только в письменных текстах, а именно в текстах Священного Писания как основного культурного текста европейской цивилизации. Именно последнее значение станет, как покажем ниже, одним из переходов к осознанию языка как феномена, создающего нацию.

Если же проводить межкультурное исследование нашего материала, то, с одной стороны, можно сделать вывод об «общем наднациональном характере правил ведения речи», т. е. об универсальности правил для всех народов, а с другой стороны, о сугубо национальном характере способов словесно-образного выражения смыслов. Вот некоторые примеры сопоставления идентичных по смыслу пословиц, построенных на основе специфически национальных образов:

Таким образом, анализ фольклорных терминов язык—речь—слово позволяет сделать следующие выводы: 1. Термины язык—речь—слово могут употребляться в фольклорных текстах как синонимы при обозначении главной коммуникативной функции языка как орудия общения и взаимодействия людей. 2. Основная задача фольклорных текстов о языке – дать правила речевого поведения, предупреждая об опасностях и возможностях языка, речи, слова. Каждая пословица описывает конкретную ситуацию использования языка и имеет дидактические и эстетические функции. 3. Различие трех названных терминов состоит в том, что язык метонимически обозначает главное свойство человека как существа словесного, поэтому именно язык употребляется в текстах пословиц чаще всего. Речь имеет тенденцию к обозначению распространенных текстов, реализующих возможности языка, а слово чаще всего используется, чтобы обозначить минимальную единицу языка, реализованную в отрезке текста. 4. Существуют наднациональные правила ведения и построения речи, которые реализованы в фольклорных текстах (и наиболее систематически в пословицах). При этом каждый национальный фольклор имеет свою образно-словесную систему. 5. В фольклорных текстах еще не встречаются значения термина язык как, во-первых, наречия, на котором говорит весь народ, и во-вторых, собственно нации, народа (язык = народ). Также отсутствует и значение слова как Логоса, т. е. единства Мысли-Слова, сакрального феномена, инструмента творения мира, синонима Создателя мира, жизни и природы. Все эти значения обнаружатся только в письменных текстах, причем эта логосическая функция творения мира словом своеобразно проявится как в русской философии слова, так и в китайской трактовке понятий Дао и Вэнь (правило и литература). § 3. Язык—речь—слово в древнерусской словесности. Поиски нашего материала целесообразно вести по двум направлениям: 1) через анализ имеющихся научных обобщений относительно данных слов в словарях древнерусского языка; 2) непосредственно адресуясь к текстам древнерусской словесности (прежде всего к текстам духовной литературы, которая была основой для формирования русской словесности). Обратимся к классическим статьям «Словаря древнерусского языка» И. И. Срезневского, где впервые обобщены многочисленные сведения и толкования слов язык—речь—слово [Срезневский 1989]. И. И. Срезневский предлагает большой эмпирический материал, взятый из письменных памятников Древней Руси. Основными значениями концепта язык являются следующие: – язык, член, часть тела: Прильни язык мои грътани моемь. Псалтырь 1280 г., псалом 86, 6; – народ, племя: И будете ненавидимы всеми языки имене Моего ради. Лук. XXIV.47. Остромирово Евангелие; – иноплеменники, язычники (во множ. ч.); – люди, народ; – переводчик, проводник: Невозможно бо без вожжа ходжити и без языка добре испытати и видети всех тех святых мест. Дан. Иг.; – язык, пленник, туземец, который может сообщить сведения о неприятеле: Яша половци языкъ и приведоша к Гюргеви. Ипатьевская летопись. 1152 г. Эти сведения говорят о существенном развитии значения слова язык в письменной культуре, причем именно в Священном Писании термин язык получил значение «народ, племя» и также «люди, народ». Характерно, что, видимо, именно из этого значения впоследствии развилось именование каждого национального языка: русский язык, английский язык, китайский язык и т. д., но в письменных памятниках мы не обнаружили подобных словосочетаний. Следовательно, обозначение языка того или иного народа по именованию народа, говорящего на этом языке, является более поздним достижением филологической культуры. Характерно и развитие в письменной культуре таких новообразований, как сложные слова типа доброязычие и языкоболезние, часто являющиеся калькой с греческого. Эти значения блага и зла, исходящих от пользования языком, конечно, представлены и в фольклорных текстах, однако здесь они и более сложны, и более разнообразны: очевидно, что сама фактура письменной речи позволяла осуществлять такие «неологические» эксперименты. Данные слова показывали ошибки, которые допускает говорящий во время употребления языка в процессе общения: – языкоболезние (вариант: языкоболезньствие) – несдержанность языка, речи; – языковредие – нанесение вреда посредством языка (речи). Данные слова, как показывает комментарий И. И. Срезневского, восходят к греческому слову glossalgia [Срезневский 1989: III, 1646]. Исследование подобных слов показало, что они имеют яркую оценочную окраску т. е. бывают либо положительными, либо отрицательными. Например, к положительным относятся такие слова: благоязычие, доброязычие, остроязычьство; к отрицательным: злоязычие, безъязычие (в значении «немота, неумение говорить»), косноязычие, поздноязычный – см. подробнее: [Аннушкин 2003: 35–63]. И все-таки, как показывают источники, термин язык значительно уступает в количестве употреблений термину слово, который является значительно более популярным и употребительным. Материалы Словаря И. И. Срезневского предлагают 28 значений термина слово против 11 значений у термина язык. Основные из них следующие: – слово; – дар слова; – выражение, возможность говорить; – склад речи, способ выражения; – значение, смысл; – речь, слова; – письменная речь, письмо, грамота; – слово (как литературное произведение); – поучение; – беседа; – спор; – совет; – поручение; – причина, повод; – попрек; – показание, свидетельство; – ответ (дати слово в день суда); – согласие, разрешение и т. д. [Срезневский 1989: III, 415–420]. Подобный приоритет слова над языком видим в употреблении сложных слов по модели «доброязычие / добрословие»: существуют 46 сложных слов по типу «добрословие / злословие» против всего лишь 6-и по типу «доброязычие / злоязычие». Вот какие слова выделены по данным словарей древнерусского языка (нами были просмотрены не только Словарь И. И. Срезневского, но и Словарь русского языка XI–XVII вв., Словарь древнерусского языка (XI–XIV вв.): А) положительные по смыслу – благословие, добрословие, красословие, хитрословие, златословие, истиннословие, единословие, велесловие, громословие, краткословие, любословие, малословие, народословие, священнословие, славословие, хвалословие, чудословие; Б) отрицательные по смыслу и оценке – баснословие, блудословие, блядословие, буесловие, вредословие, глубокословие, гнилословие, горькословие, грубословие, двусловие, долгословие, жестокословие, злословие, коснословие, кощунословие, лжесловие, мудрословие, неблагословие, несловие, осквернословие, плетословие, празднословие, прекословие, смехословие, срамословие, суесловие, супротивословие, тщесловие, худословие [Аннушкин 2003: 37–42]. Нет сомнения в том, что все эти слова выстраивали правила пользования словом и служили практической риторике, которая одинаково относилась к правилам и «языка», и «слова», и «речи». Чтобы обеспечить корректность нашего исследования, необходимо также проанализировать термин речь, который имеет множество аналогичных и своеобразных значений по сравнению с предыдущими. В упоминаемом Словаре И. И. Срезневского термин речь имеет 16 значений, т. е. занимает срединное положение по сравнению с терминами слово и язык. Те значения, которые повторяются в сравнении с термином слово, выделяем полужирным шрифтом: Звук, речь; Слово; Речь, слова (во мн. ч.); – язык, наречие; Беседа, разговор; Переговоры; – решение; – вопрос, дело; – обвинение; – донос, наговор; Спор, несогласие; Свидетельство, свидетельское показание; – способ; – предмет, вещь; – имущество (во мн. ч.); – глагол (грамматический термин) [Срезневский 1989: III, 223–225]. Итак, основным термином для филологии (языкознания) Древней Руси в формулировании взглядов древнерусского книжника на пользование языком—речью—словом является термин слово. Это связано, на наш взгляд, прежде всего с тем глубоким философским смыслом, который вложила в термин слово европейская христианская культура. Конечно, мы рассматриваем этот термин только на материале русской культуры, не обращаясь к другим европейским языкам, хотя очевидно, что русское Слово в начале Евангелия от Иоанна имеет те же соответствия в разных европейских языках: ср. английское Word, французское le Mot, немецкое Wort и т. д. Таким образом, для письменной культуры, которая в русской традиции начала реализовываться в древнерусской книжности, характерны следующие особенности в развитии терминов язык—речь—слово: 1. Термин язык в ранней письменной культуре получает развитие в приобретении нового значения: «народ, племя», а также «люди, народ». Это связано с тем, что язык начинает ассоциироваться с нацией, он осмысляется как главное средство создания и образования национального языка. 2. Основным термином в письменной культуре является термин слово – это доказывается количеством словоупотреблений и богатством значений, имеющихся у данного термина. Слово обозначает не только единицу языка, речи, но и дар слова, различные жанры речи, главное же, имеет сакральный смысл, будучи синонимом Слова Божия как Сына Божия. 3. Концепты язык—речь—слово получают развитие в связи с возможностями, которые позволяет дать сама письменная речь. Так, создаются сложные слова по типу «качество речи» (добро-, благо-, зло-) + вторая часть (-язычие, – словие, – речие). * * * Множество суждений о языке и слове находим в конкретных текстах древнерусской литературы, например в «Цветнике духовном» или «Пчеле», где собраны назидательные мысли и добрые советы, извлеченные из трудов писателей, философов, ораторов древности, преимущественно творений святых отцов и учителей церкви. «Цветник» восходит к древнерусским рукописям, содержавшим подробные выписки о правилах христианской жизни. Наш анализ проведен по более позднему изданию 1903 г., но и это позднее издание показывает для потомков выразительность назидательных правил ведения речи, которые сгруппированы в главы «Слово и дар его», «Слово и дело» [Цветник 1903: 141–154]. Изречения «Цветника» не только повторяют смысл и содержание ряда общефольклорных суждений, но и выстраивают новые принципы духовной морали и речевой этики: • Язык есть самый благодетельный и самый вредный орган у человека.  Одно уступчивое слово может утолить гнев, а грубое – привести в бешенство.  Худое слово и добрых делает худыми, а слово доброе и худых делает добрыми (Св. Макар. Велик.).  Одна речь, одно слово, безрассудно произнесенные, достаточны иногда бывают, чтобы решить наше несчастие.  Наблюдай за собою строго в произносимых тобою словах, чтобы после не раскаяться.  Сказанное слово назад не воротишь: пока не произнес его, ты ему господин; а когда произнес, оно твой господин.  Только тот вполне обладает даром слова, кто не проронит ни одного слова даром.  Много не говори: мудрые много не говорят. Говоря много, нельзя не согрешить. Надобно стараться, чтобы говорить немного и вовремя, именно тогда, когда видим, что молчание бесполезно. Впрочем, и тогда не говори, чего не знаешь.  Не медли слушать добрый совет и полезное наставление, но не спеши сам давать советы и наставления. Будь скор для слушания и медлен на ответ (Сир. 5:13). • Не тот мудр, кто много говорит, но тот, кто знает время, когда должно говорить. С разумом молчи, с разумом и говори.  По крайней мере, Христианин, не скор буди усты твоими (Еккл. 5:1); давай себе размыслить, во благо ли тебе и другим будет слово, которое ты рождаешь в мир и которое, как бы ни казалось малым и ничтожным, будет жить до последнего суда и предстанет на нем во свидетельство или о тебе, или против тебя (Он же). • Когда умный человек хочет что-либо сказать, то сперва подумает и размыслит сам в себе и потом уже думает, что он сказал.  Мудрый передумывает многое, прежде чем он говорит, именно: что, кому, где и когда он должен говорить! (Св. Амвр. Медиолан).  Некто сказал о себе: девять помышлений ублажих в сердце моем, а десятое изреку языком (Сир. 25:9). Так берегут слово знающие цену его! (Филар. М. Москов.).  Слово есть образ мысли и выражение наших чувств: следовательно, из слов легко может познаваться внутреннее, душевное состояние человека говорящего. • Безрассудный болтун как барабан: гремит из всех сил, а внутри пуст.  Слова неразумного человека – шумный плеск моря, которое бьет в берега, но не напоят береговых растений (Св. Григор. Богосл.). • Не отверзай уст твоих для смеха: это признак рассеянной и нерадивой души, чуждой страха Божия (Авва Исаия).  Облака закрывают солнце; а многоглаголание потемняет душу, которая начала просвещаться молитвенным созерцанием (Св. Исаак Сирин). • Как пчелы не терпят дыма, так и Ангелов Хранителей празднословцы кощунники отгоняют от себя.  Равно худы – и негодная жизнь, и негодное слово. Если имеешь одно, будешь иметь и другое (Св. Григор. Богосл.).  Блюдись, человек, возьми власть над языком своим и не умножай слов, чтобы не умножить грехов (Св. Антон. Велик.). • Будь внимателен к себе до того, чтобы ни одного праздного слова из уст твоих никогда не выходило. И за одно праздное слово суд будет (Мф. 12:23) (Прот. Авр. Некрасов).  Люби более молчать, нежели говорить: ибо молчание собирает, а многословие расточает (Авва Исайя). • Как вода, заключенная со сторон, устремляется вверх, а предоставляемая самой себе разливается во все стороны и устремляется в места низменные, так и душа, огражденная благоразумным молчанием, собирается в самой себе и стремится горе, тогда как, предаваясь многословию, она, так сказать, разливается по внешним дальним предметам (Св. Григорий Двоеслов).  Хорошо благовременное молчание – оно нечто иное есть, как мать мудрейших мыслей (Ава Диадох).  Безмолвие есть начало очищения души (Св. Васил. Велик.).  Брам спросил Аееу Сисоя: «Намереваюсь хранить мое сердце». Старец отвечал ему: «Как возможем охранять наше сердце, когда язык наш подобен отверстым дверям?».  Кто не умеет молчать, тот не умеет говорить.  Учись говорить немного с людьми, а много с собою и с Богом.  Прежде нежели пойдешь в какое-либо общество, молись Господу, чтобы Он положил хранение устам твоим, и в продолжение твоей беседы помышляй, что Бог вездеприсущ и слышит тебя. От времени до времени беседуй с Ним в своем сердце.  Иной человек, кажется, молчит, но в сердце своем осуждает других; такой непрестанно говорит. А другой с утра до вечера говорит, и между тем соблюдает молчание, потому что он ничего без пользы не говорит (Авва Пимен).  Хорошим умам свойственно в рассуждениях других любить истину, а не слова (Блаж. Августин).  Лгать значит представлять свидетельство безумного презрения в отношении к Богу и малодушного страха со стороны людей (Монтень). • Когда тебе необходимо должно говорить, говори о всем правду открыто, без всякой двусмысленности, а ложь есть целый и прямой путь к геенне. • Приучай сердце твое соблюдать то, чему учит язык твой (Авва Пимен).  Лучше мудрость, не словом блистающая, но свидетельствуемая делами (Св. Григор. Богосл.). • Лучше красно жить, нежели красно говорить (Св. Тихон Задон.). Конечно, из каждого подобного текста выводятся положительные правила речи или, напротив, запреты на дурное употребление языка. Систематизация этих правил затруднена их многозначностью и разнообразием. Тем не менее можно сделать следующие выводы: 1. Язык оценивается антиномично, т. е. он может быть и орудием для достижения блага, и привести человека к несчастью. 2. Оценка словам дается по этико-моральным принципам: слово – либо худое и злое, либо доброе и благое. 3. В речи выражаются все чувства человека, которые оцениваются либо с положительной стороны (уступчивость, кротость, милосердие и т. д.), либо с отрицательной (гнев, бешенство, грубость и т. д.). 4. Речь оценивается положительно на основании следующих принципов: когда язык сдерживается; связывается с мудростью, разумом; речь говорится вовремя; речь готовится; экономится и т. д. 5. Речь оценивается отрицательно на основании следующих принципов: когда человек несдержан на язык; речь не соединяется с мудрыми мыслями, разумом; речь говорится не вовремя; плохо подготовлена; говорится с пустыми словами и смехом и т. д. Переход к письменной истории человечества заставляет по-иному взглянуть на данные термины, ставя на первое место в европейской традиции термин слово. Это утверждение иллюстрируется не только самим фактом называния главной науки, занимающейся языком – речью – словом, филологией, предметом которой становится слово, но и наблюдениями над функционированием данных терминов в текстах классических русских филологических сочинений, где именно слово в многообразии его проявлений является основным термином «словесных наук». Высказанный тезис подтверждается анализом классических русских филологических сочинений, где употребляются термины слово—язык—речь. В первом русском научном сочинении, описывающем филологические дисциплины, «Сказании о седми свободных мудростех» (по нашему предположению, оно написано в 1613–1620 гг.), термин слово употребляется в двух значениях: 1) Слово Божие, Божественное Откровение («во плоти учением Слова») [Спафарий 1978: 141]; 2) слово как речь – ср. у Николая Спафария в 1672 г. при объяснении науки грамматики: «Из речения же состоится слово… И есть слово речений сложение» [Спафарий 1978: 30], т. е. из слов-«речений» составляется речь-«слово», а речь-«слово» есть «сложение» слов-«речений». Подобное объяснение слова как речи находим и в определениях риторики: «Риторика есть художество, яже учит слово украшати и увещевати» [Там же: 31]. Поэтому неслучайно М. В. Ломоносов, формируя основной состав филологических дисциплин (а великий ученый, как известно, написал «Краткое руководство к красноречию» и «Российскую грамматику»), назовет эти науки не «языковыми» или «речевыми», а именно «словесными» (см. ниже параграф о языке—слове—речи у М. В. Ломоносова). § 4. Российско-китайские аналогии в именовании Слова и основных словесных наук. Итак, основным термином в русской письменной культуре становится слово – это доказывается количеством словоупотреблений и богатством значений, имеющихся у данного термина. Слово обозначает не только единицу языка, речи, но и дар слова, различные жанры речи, получает множество дополнительных смыслов. Основное значение слова зафиксировано в главном культурно значимом тексте европейской культуры – Священном Писании, откуда оно начинает распространяться в другие тексты, хранимые в культуре. Что же обнаруживается в китайской философско-филологической традиции? Как было показано выше (см. § 1), в одной из канонических древнекитайских книг о сотворении мира «Цзян Цзи Вэнь» («Тысяча иероглифов») последовательно говорится о том, что вначале появились небо и земля, тьма и свет, вода и суша, верх и низ, стороны света, деревья и растения, а затем – человек, который наделяется даром слова. Таким образом, при отсутствии монотеистического (т. е. божественного) начала мы видим в китайской традиции принципиально одинаковую последовательность сотворения мира из небытия неким духовным началом, которое в европейской традиции названо Богом, а в китайской традиции объясняется как дао – правильный путь. Вот как пишет об этом выдающийся китаист академик В. М. Алексеев: «Это правило-dao, являясь абсолютной истиной, находящейся вне человеческого постижения, все же излучалось из своего предвечного состояния и шло почивать на одном из людей, ибо человек есть третья стихия мира после неба и земли» [Алексеев 1978: 49]. Очевидна аналогия с соответствующими категориями европейской философской мысли: подобно Богу, правило-dao представляется абсолютной истиной вне человеческого постижения, и, подобно Божественной благодати, идущей от Бога к человеку, правило-дао идет «почивать на одном из людей». Характерна и китайская «троица»: небо—земля—человек, сопоставимая с европейской христианской Троицей: Бог-Отец, Бог-Сын (вочеловечившееся Слово Божье) и Бог-Дух Святой. Только в европейской традиции Божественная Троица находит проявление в человеке, цель существования которого – совершенствование и обожение своей греховно-словесной природы, достижение идеала Бога-Слова. Принципы китайского вероучения заповеданы в дошедших до нас книгах (вэнь) подобно книгам Божественного Откровения, при этом вэнь есть не простая письменность, а «та самая правда, „правило“, путь-дао, которая древностью воплощена» [Алексеев 1978: 51]. Анализируя понятие «литература» в Китае, академик Н. И. Конрад пишет, что оно «известно каждому китайцу. Таким словом-термином „литература“ является вэнь. Это слово и самое устойчивое, и самое древнее» [Конрад 1977: 546]. Слово вэнь со значением «литература» и – шире – «культура» часто встречается в первом памятнике классической китайской древности – «Лунь Юе». Из этого памятника мы узнаем, что в глазах Конфуция входило в состав этой «вэнь» – образованности, культуры? То, что содержалось в шу (эдикты, указы), ши (песни), ли (правила, нормы поведения), а потом стало «Шу-цзином» («Книгой истории»), Ши-цзином («Книгой песен»), «Ли-Цзи» («Книгой правил»). Сюй Ган соединил понятие вэнь – письменность, образование, просвещение, литература – с понятием и – искусство, умение [Там же: 547]. Однако очевидно, что слово вэнь приобретает в китайской философии значение не только литературы, но – шире – некоего инструмента мироустройства, проникающего во все сферы бытия. Вэнь присутствует во всем, что есть прекрасного в этом мире, – и здесь вновь напрашивается аналогия со Словом Божиим, которое, как полагает православная философия, проникает во все «видимое и невидимое» (отголоски такого понимания слова присутствуют и в светской поэзии – ср. строки поэта В. Коллегорского: «Слово везде и нигде, слово – это слово»). Н. И. Конрад переводит слово «вэнь» как литература, рассматривая последнее в широком и узком смыслах. Широкий смысл понятия литература предполагает «все созданное на своем языке», а поскольку литература есть «явление историческое», то нельзя не видеть ее развития вместе с обществом, когда меняется и обогащается ее жанровый состав, расширяется объем и сила ее влияния [Конрад 1977: 543]. Неслучайно Н. И. Конрад проводит аналогию с древнерусской литературой, где также существовал и постепенно утверждался все более расширенный состав «разнородных произведений», куда входили «фольклор, художественная литература, история, публицистика, философия и т. д.» – из него-то и выделилось «то, что мы сейчас называем литературой в узком смысле слова: художественная литература как явление самостоятельное в отличие от других произведений слова» [Там же]. На наш взгляд, термину литература, несмотря на всю его широту, предшествовал в русской филологии другой, более точный термин «словесность», который включал в себя «всю совокупность словесных произведений». В понятие словесность входили лучшие отечественные произведения всех видов слова: и фольклор, и письма, и документы, и письменная и литературная словесность (не только художественная литература, но и научная по разным специальностям и публицистическая), а сегодня входят также разнообразные устно-письменные тексты массовой коммуникации. Художественная литература в таком перечне является всего лишь видом словесности, хотя именно она стала для русской словесной культуры основным и наиболее ценимым видом речи. Такую разницу между словесностью и литературой отмечают все русские учебники по теории и истории словесности пушкинского времени, а стерто это различие было после реформ, проведенных в русской филологической науке в середине XIX в., когда была отменена риторика как теория разных видов прозы и особым приоритетом стали пользоваться именно тексты художественной словесности, или литературы. Этот терминологический сдвиг мы и наблюдаем в сочинениях выдающихся советских академиков-востоковедов В. М. Алексеева и Н. И. Конрада, творивших, конечно, в рамках сложившейся и общепринятой к тому времени терминологии. Так, Н. И. Конрад, анализируя книгу «Вэньсюань», созданную Сяо Туном (501–531) и «десятью учеными высокого кабинета», которыми окружил себя Сяо Тун, переводит ее название как «Избранное в литературе», или «Антология литературы». В этой «Антологии» 30 разделов, 760 произведений, принадлежащих 1390 авторам, и все произведения разбиты на 39 жанров. Среди них не только стихи, «поэмы в прозе», но и проза обычная: доклады чиновников, статьи публицистического характера, надгробные речи, эпитафии, панегирики и т. д. Очевидно, что это не только то, что мы назвали бы изящной словесностью, или литературой, но сочинения более широкого характера и содержания – именно их и стоит подвести под общее название «словесности». Характерно, что среди этих произведений «нет произведений Чжоуского графа (Чжоу-гуна. – Н. К.) и Куна (Конфуция), нашего отца… они вечны среди нас, как солнце и луна в небесах, и сверхъестественно глубоки, словно хотят спорить с божественными силами…» [Конрад 1977: 549]. Напрашивается аналогия с русской традицией: как Священное Писание, или тексты Божественного Откровения, не соединялись с последующими текстами, пусть даже и духовно ориентированными, а стояли как бы над ними в их «божественном сиянии и блеске», так и тексты Чжоу-гуна и Конфуция отделены от последующих многочисленных текстов «Антологии», происшедших от главных текстов культуры. Роль филолога и на Западе, и на Востоке заключалась в том, чтобы отбирать и закреплять эти основные культурно значимые тексты, будь это «Антологии» в китайской традиции или хрестоматии книжников в русской филологии. Предлагаем тексты, положенные в основу каждой из цивилизаций, назвать главными текстами культуры – ими будут Священное Писание для европейской традиции, тексты Чжоу-гуна и Конфуция для китайской традиции, а последующие отобранные и сохраняемые тексты основными культурно значимыми текстами цивилизаций. Характерна еще одна аналогия с русской традицией, которая напрашивается при знакомстве с описанным Н. И. Конрадом китайским понятием «литература»: «Литературным произведением следует считать вообще то, в чем "собраны и соединены краски слов, отделаны и сопоставлены цветы фраз". Так это слово звучит в упрощенном русском переводе, упрощенном потому, что китайское слово, переданное нами русским «краски» в выражении «краски слов», имеет значение «окраска», «узор», а слово, переданное русским «цветы» в выражении «цветы фраз» означает в то же время «блеск», «красота». Но мысль Сяо Туна понятна: …основным признаком подлинного художественного произведения является его художественность, причем такая художественность, которая выражена в отделке каждого слова, каждой фразы. Только такие произведения он называет ханьцзао – словом, по значению очень близким к тому, что у нас называлось в свое время «изящной словесностью» или «изящным слогом»» [Конрад 1977:550]. Как видим, Н. И. Конрад сам проговаривается насчет «словесности», хотя уже в более позднем ее понимании, характерном, скорее, для второй половины XIX в. Аналогия же напрашивается следующая: «краски слов», «цветы фраз» – это то, что в русской традиции объяснялось как красноречие – искусство (природное дарование, умение) убедительной, украшенной, уместной речи. Причем в русской классической традиции до середины XIX в. «теорией красноречия» называется риторика, а само красноречие рассматривается как искусство создания прозаических текстов самых разных видов и жанров словесности (см. подробнее [Аннушкин 2003]). Таким образом, анализ развитого состояния словесной культуры в русской и китайской традициях позволяет провести следующие аналогии: 1. В русской (европейской) традиции существует основное понятие слово, которое воплощает в себе идею Слова-Логоса, равнозначную идее Бога, Божественного сотворения мира и человека, который наделяется даром слова. Китайская культура воплощает идею творения мира, абсолютной истины и правильности пути в дао, которое находит выражение в концепте вэнь, означающем все совершенное в мире и человеке как существе, способном выразить это совершенство в словесной форме. 2. Идея любви к слову, нашедшая выражение в европейской науке филологии, реализуется в деяниях филолога как носителя культуры, а именно: в создании, отборе и систематизации наиболее совершенных произведений слова, которые в более поздней науке XX столетия обозначены литературой, а в более ранней русской традиции выражаются термином словесность. 3. Существуют основные ключевые тексты русской и китайской культур (русскую культуру в данном случае мы рассматриваем как частное выражение одной из европейских культур) – это Священное Писание (Книги Ветхого и Нового Завета) и сочинения основателей китайской философии, исторического китайского мировоззрения (прежде всего Конфуция и Чжоу-гуна). Эти главные тексты лежат в основе культур, и именно из них начинают развиваться все последующие основные культурно значимые тексты. 4. Каждая словесная культура создает свою филологию как излюбленные, отобранные тексты культуры (ныне их называют также прецедентными, в связи с тем что они становятся образцами для последующих текстов). Каждая культура усилиями своих книжников создает свою антологию текстов, которую называют в русской традиции либо словесностью, либо литературой, а в китайской традиции называют вэнь. 5. Отбор основных культурно значимых текстов ведется по принципам украшенности речи, изящности и выразительности слова, наиболее точно соответствующим в русской традиции понятиям красноречия в ранней традиции, художественности – в более поздней. В русской риторической культуре всегда ценилась традиция истинного (в противоположность ложному) красноречия, которое всегда требовало соответствия идеям истины и общего блага. 6. Имеется еще множество аналогий: например, комментарий к триграммам «И-цзин» состоял в появлении «слов», которые записаны в «Си цы-чжуань» (вероятно, VII в. до н. э.), где Вэнь-ван, идеальный правитель, мудрец-монарх, «привязал к триграммам цы и сделал ясным счастье и несчастье». Цы, как поясняет академик Н. И. Конрад, «тут значит именно «слово», слово человеческого языка, с помощью которого Вэнь-ван объяснил понятным людям смысл триграмм в приложении к человеческой судьбе» [Конрад 1977: 551]. В сделанном анализе отражено понимание концепта слово по преимуществу в ранней традиции, однако, несмотря на то что в современных науках более говорится о языке и речи (предпочитаем здесь не затрагивать преимущественно соссюровское, упрощенное понимание этих категорий, господствующее в современной лингвистике), классическое понимание Слова как инструмента творения мира, организации человеческого бытия и, главное, средства сохранения и приумножения культуры тем не менее продолжает существовать в сознании современного человека, а это верный знак того, что наша культура не погибает, а продолжает развиваться и совершенствоваться. В качестве подтверждения последнего тезиса сошлемся на активно разрабатываемое в современной филологии понятие словесности, которое включает, по крайней мере, четыре толкования: 1) совокупность словесных произведений (текстов) русской речевой культуры (и эта совокупность должна изучаться современной филологией в полном объеме); 2) дар слова, способность человека выражать свои мысли и чувства в слове; 3) искусство слова, словесное творчество; 4) наука о Слове, или совокупность «словесных наук», аналог филологии. Современный человек должен стремиться овладеть всеми видами слова, поскольку новое информационное общество может быть благоденствующим только при развитии словесно-речевых наук и искусств, воспитании словесных дарований и совершенствовании человека как существа словесного. Вопросы для обсуждения. 1. Что такое логосическая теория происхождения языка и как она проявляет себя в разных культурах? 2. Как объясняется Слово в русской духовной традиции? Почему можно говорить о непротиворечивости духовной и светской традиций в толковании смысла Слова? 3. Каково соотношение терминов язык—речь—слово в фольклоре как устной культуре? Когда значения этих терминов синонимичны и в чем они расходятся? Какой из этих терминов можно считать основным в текстах пословиц и поговорок? 4. Какие сдвиги и преобразования происходят в значениях терминов язык—речь—слово? Какие дополнительные смыслы приобретают эти термины в письменной культуре Древней Руси? 5. Какой из трех терминов становится наиболее продуктивным и обладающим наибольшим количеством смыслов? 6. О чем говорят данные, связанные со сложными словами типа «добрословие / злословие», «благоречие / злоречие» и подобными? Какие из этих образований наиболее продуктивны? О каких вкусовых предпочтениях говорят эти данные? 7. С какими категориями европейской духовной культуры соотносятся китайские понятия дао и вэнь? В чем сходство (универсальность) и различие в объяснении происхождения мира и его соотнесения с человеком «словесным»? 8. Что входит в понятия «литература», «словесность», главные и основные тексты культуры? Каков состав главных текстов в русской и китайской традициях? Какие тексты (жанры текстов) составляют корпус основных (культурно значимых) текстов в обеих культурах?