Охотники за алмазами.

ОХОТНИКИ ЗА АЛМАЗАМИ.

Информация к проблеме.

«АЛМАЗ — первый по блеску, твердости и ценности из дорогих (честных) камней». В. Даль, «Толковый словарь», т. 1, стр. 11. «Величайшую ценность между человеческими вещами, не только между драгоценными камнями, имеет алмаз, который в долгое время только царям, да и то весьма немногим, был известен». Плиний, I в. н. э. Индия — первая и древнейшая страна алмазов. Этот драгоценный камень был известен в Индии более чем за две с половиной тысячи лет до нашей эры, а если верить легендам, то его знали чуть ли не пять тысячелетий. А первую кимберлитовую трубку в Индии нашли в наше время — в 1949 году (район Панна, штат Виндхья — Прадеш). Заметки автора «Алмаз выше золота, выше всех благородных камней, он — царь драгоценностей. А цари простым людям радости не приносили, от них одно беспокойство и горе». Из высказывания уральского старателя «Из всех полезных ископаемых на территории СССР, пожалуй, есть все, кроме одних алмазов. Находки отдельных алмазов известны с давних времен на Южном Урале, но в крайне незначительном количестве». Проф. Н. М. Федоровский, 1934 г. 21 августа 1954 года геолог Лариса Попугаева открыла первую в Советском Союзе кимберлитовую трубку и дала ей название «Зарница». Открытие в коренных залеганиях запасов алмазов позволило СССР перейти от импорта этого ценного сырья к экспорту во многие страны мира. Заметки автора ПРЕЗИДИУМУ ВЕРХОВНОГО СОВЕТА СССР. Копия: редакции газеты «Советская Россия». Одно из крупнейших достижений нашей страны — открытие коренных месторождений алмазов в Якутии — явилось результатом самоотверженного труда множества советских людей — ученых, изыскателей, рабочих. В соответствии с давней традицией многие первооткрыватели алмазов были своевременно отмечены высокими правительственными наградами. Для нас, туристов с теплохода «А. С. Попов», посетивших в августе 1973 года музей в г. Мирном, явилось полной неожиданностью то, что в числе награжденных нет имени молодого ленинградского геолога Ларисы Анатольевны Попугаевой. Между тем именно она первой ввела в практику поиск месторождений алмазов по наличию в грунте спутников алмазов — пиропов. Пользуясь этим методом, она же и открыла первое в СССР коренное месторождение алмазов. Найденная ею кимберлитовая трубка «Зарница» почти на год опередила открытие Ю. Хабардиным трубки «Мир», сделанного с помощью того же метода Попугаевой. Несмотря на то что перечисленные заслуги Л. А. Попугаевой общеизвестны и подтверждены не только авторами многих книг и статей, но и всеми организаторами и участниками поисковых работ, нет никаких сведений об официальном признании ее заслуг перед страной. Нет даже ее портрета в музее г. Мирного, хотя история открытия алмазов в Якутии составляет основную часть экспозиции музея. В нашем сознании эти факты никак не согласуются с провозглашенным в СССР и разделяемым всем народом правилом, что никто не должен быть забыт и ничто не должно быть забыто. Убедительно просим сообщить нам, не нарушено ли это правило в данном случае. По поручению группы туристов. Николаев Р. С, канд. тех. наук, доцент, пенсионер, г. Москва Попко И. Н., канд. тех. наук, доцент, г. Челябинск Калашникова Г. Н., преподаватель физики, засл. учительница РСФСР, г. Георгиу-Деж. 25 августа 1973 года, теплоход «А. С. Попов». ЗАМЕСТИТЕЛЮ МИНИСТРА ГЕОЛОГИИ СССР. ЯКУТСКОЕ ОРДЕНА ЛЕНИНА ТЕРРИТОРИАЛЬНОЕ ГЕОЛОГИЧЕСКОЕ УПРАВЛЕНИЕ. ГЕОЛОГИЧЕСКАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ. «14» мая 1974 года. № 3/102. Г. Мирный. На запрос от 5 января 1974 г. № 35/205А. С сожалением и чувством вины перед Вами должны сообщить, что стенд, посвященный первооткрывательнице кимберлитов Якутии Л. А. Попугаевой, в историко-производственном музее объединения «Якуталмаз» в г. Мирном до настоящего времени не оформлен. Достигнута договоренность с заведующим музеем о том, что стенд должен содержать несколько фотографий первооткрывательницы и альбом воспоминаний о ней. Однако в архивах экспедиций, а также у геологов-ветеранов необходимых материалов и фотографий не оказалось. Главный геолог экспедиции (подпись) Ты обойден наградой — позабудь. Дни вереницей мчатся — позабудь! Небрежный ветер в вечной книге жизни Мог и не той страницей шевельнуть. Омар Хайям СПРАВКА. (из служебной характеристики). Тов. Попугаева Лариса Анатольевна, 1923 года рождения, русская, член КПСС с 1944 года. Иностранными языками не владеет. Партвзысканий не имеет. Образование высшее. Окончила в 1950 году Ленинградский государственный университет. Специальность по образованию: геолог-минералог. Тов. Попугаева Л. А. впервые разработала метод пиропной съемки и успешно применила его на практике. В дальнейшем метод Попугаевой был принят на вооружение всеми геологами, занятыми поисками алмазов в коренном залегании. Этот метод является основным ключом к открытию на территории Якутии месторождений алмазов. Тов. Попугаева Л. А. награждена орденом Ленина, медалями: «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.», «Двадцать лет победы в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.», «50 лет Вооруженных Сил СССР», «За доблестный труд. В ознаменование 100-летия со дня рождения В. И. Ленина». Коллегия Министерства геологии СССР решением от 16 апреля 1970 года наградила тов. Попугаеву Л. А. дипломом и нагрудным знаком «Первооткрыватель месторождения».

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

1.

Шло на убыль короткое северное лето. Тепло, которое еще недавно обволакивало густой парной духотою тайги, незаметно таяло и куда-то исчезало, словно его никогда и не было. Ночи стали пронзительно прохладными, а по утрам начали долго держаться туманы. Надвигалась осень, которая несла в эти глухие места бесконечные холода и зимнюю пустоту.

Только река, казалось, не замечала надвигающихся перемен, она нешумно и однообразно мурлыкала бесконечную песенку, омывая каменные осыпи да пологие берега, и лишь на перекатах, прыгая через лобастые пороги, озорно пенилась и шумно разговаривала — то ли радуясь собой, своей настырной проворности, то ли недовольно осуждая неподатливые препятствия, вставшие на ее пути. Река была занята своим извечным делом, своей жизнью, которая была установлена давно и, казалось, навсегда.

Лариса Попугаева сидела на давно поваленной лиственнице, у ее ног лежал тяжелый, набитый образцами, потертый выцветший рюкзак. Лариса привычно завязывала его, стягивая лоснящиеся концы шнурка, и задумчиво смотрела на реку, на пустынный берег, на плавающих в недалекой стеклянной заводи непуганых уток, на пологие откосы, поросшие тонкотелыми лиственницами, небольшими сосенками и осинами, на высокое небо с облаками и прислушивалась. Издалека доносилось тоскливое гоготанье отлетающей станицы гусей. Птицы прощались с родиной, их печальные голоса навевали грустные мысли.

Птиц не было видно, они летели где-то стороной, над зелеными хвойными чащобами, над ртутными водами озер, окаймленными ржавеющими травами и еще не совсем пожухлыми пиками камыша. А по небу рыхлыми ватными пластами двигались облака, спеша куда-то в неведомые дали, словно стаи перелетных птиц, раскрывая на короткие паузы неяркое северное солнце и снова закрывая его. К ночи пробегут последние валы облаков, и на густой, ставшей низкой сини ночного неба вспыхнут, переливаясь далеким светом, покрупневшие звезды, обещая наступление солнечных дней. И Лариса знала, что они еще наступят, тихие и прозрачные, задумчиво обиженные, ясные и насквозь прохладные, словно где-то поблизости выпал первый снег.

На противоположном берегу в ложке́ жмутся березки и осины, словно пытаются укрыться от холодного дыхания надвигающейся зимы. Березки — в желтеющем наряде, а осины издали похожи на соблазнительные фруктовые деревца, увешанные плодами. Видны листья розовые, красные, малиновые. Но больше всего лимонно-желтых, они, кажется, просвечивают, будто излучают свет в сумрак чащи. Осиновому листу свойственна особая подвижность, он чувствителен к малейшему движению воздуха и трепещет, крутится и бьется на своей длинной прямой ножке, щелкая друг о дружку и показывая то лицо, то изнанку.

Трудяга ветер, нагнавший стада легких гривастых облаков, мимоходом, словно невзначай, помог своим холодным дыханием подступающей осени скорее перекрашивать деревья и травы в свои цвета, наобрывал нестойких листьев, поразвеял легкие семена и затих. А лето как будто остановило на какое-то время быстрое течение к концу своей жизни, чтобы дать полюбоваться угасающей красотой.

Но Попугаевой было не до красоты уходящего лета. Лариса думала о своем. Заканчивался еще один полевой сезон. И он был пустым. Совсем пустым. Безрезультатным. Надежды, которыми жила всю прошлую зиму, с которыми летела чуть ли не через всю страну, сюда, в этот далекий таежный дремучий край, так и остались надеждами и отодвинулись куда-то в неведомую голубую дымку Завтра, недоступно близкое Будущее.

Лариса так и подумала и мысленно повторила: «Недоступно близкое». Недоступное — потому что, как говорится, факт жизни налицо: в тяжелом, набитом под завязку рюкзаке, который натер плечи и спину, нет ни одной живой искорки Надежды, крохотного приветика оттуда, из Будущего… Не дается оно ей, ускользает. Дразнит, манит и — не дается. А Лариса чувствует, что оно где-то рядом, где-то здесь притаилось и ждет своего часа заветного. Вот и все. И весь сказ. А другим — дается. Прямо в руки. Потому и подумалось — «близкое». Совсем близкое. В каких-нибудь сотнях километров отсюда. Вниз по этой самой, забытой богом и людьми, глухой таежной речушке с коротким безутешным названием Далдын.

Перед мысленным взором Ларисы встала карта, она ее знала наизусть. Голубая тощая петляющая жилка Далдына впадает в норовистую Марху, северный приток полноводного сурового красавца Вилюя. А Вилюй геологи уже не шутя, а вполне серьезно, с затаенным уважением именуют Алмазной рекой. И не только геологи. Четыре года назад, в сорок девятом, бесшабашный весельчак Григорий Файнштейн, возглавлявший геологоразведочную партию, нашел у якутского селения Велючаны первую в Сибири крупную россыпь алмазов промышленного значения. За все лето дружной работы намыли двадцать пять кристаллов. Правда, они были весьма мелкими, как песчинки, и вес их исчислялся миллиграммами. Но это все же была очень большая удача, небывалая даже на Урале. Потом на Вилюе стали находить и другие россыпи, правда, не такие богатые. А в прошлый сезон нашли и на Мархе, в среднем течении. Тоже — россыпь. Везет же людям!

Лариса устало прикрыла глаза и снова, как наяву, увидела перед собой широкую, темную, с буграми мозолей ладонь Владимира Белова, на которой загадочно искрились, переливались крохотные прозрачные кристаллы, похожие на мелкие кусочки льда. Самый крупный — не больше двух миллиметров. Впечатляющее зрелище!

— Марха — река щедрая. — Владимир прятал под усы счастливую улыбку. — Вот, одарила…

То было в прошлом году, по окончании сезона, когда на центральную базу из тайги возвращались поисковые партии. Единичные находки были и у других геологов, но результат Белова был самым убедительным: около дюжины маленьких прозрачных кристалликов. Бассейн реки Марха тут же взяли под прицел. Зимой разрабатывали и рассчитывали маршруты. Завозили продукты. Реку разбили на отдельные участки. Самые перспективные, где были найдены те крохотные кристаллы, оседлали хозяева — геологи Амакинской экспедиции. Им и карты в руки. А ленинградцы работают по договору, вроде бы по найму. Особенно выбирать не приходится. Выше среднего течения Мархи обосновались поисковые партии Научно-исследовательского института геологии Арктики, а в самое верховье направилась партия Центральной экспедиции Всесоюзного геологического института (ВСЕГЕИ). Той самой, в которой числится геологом Лариса Попугаева.

Лариса завязала рюкзак и грустно посмотрела на прозрачные торопливые волны таежной речухи.

— Эх, Далдын, Далдын… Не зря, наверное, так назвали. Одним словом, Далдын, — грустно произнесла она вслух, словно река была в чем-то виновата. — Вот и мы свой полевой сезон, считай, попусту отдалдынили.

Кругом было тихо и тоскливо. И в этой безлюдной тишине одна река безостановочно трудилась, не обращая никакого внимания на обидные слова, потому что была полна добротой и сочувствием, словно знала свое важное место в извечном согласованном движении жизни. Вокруг по ее берегам росли разные деревья и кустарники, они шевелили ветвями, одетыми в листья, а под ними всеми лежала чуткая материнская земля, все породившая, а сама безмолвная и неизменная. И от этой привычной неподвижной земли, серой и равнодушной, нельзя было ни отвыкнуть, ни отказаться навсегда. Она была всему основой.

Лариса уже привыкла любить эту землю, заглохшую и скучную, и очень хотела принести в эти края обновление жизни. Она сердцем чувствовала, что может многое сделать, сработать своими руками самое важное, добыть неизвестную пока силу, способную размалывать в прах всякое зло. Лариса всем существом своим знала, что не может обмануться, ибо что однажды вошло в ее сердце или в чувства ее, то не могло быть там подавлено или забыто. Она была готова яростно бороться ради трудной победы и долговечного торжества.

Мечты ее и работа сплетались в единое целое и составляли основу счастливого существования. Ей было некогда рассиживаться, смотреть по сторонам или отдыхать, она понимала, что должна трудиться долго и беспрестанно, чтобы наступил тот один светлый час, который весь этот край повернет к новой жизни. Но этот светлый час почему-то отодвигался все дальше и дальше и никак не хотел наступать, несмотря на все ее прилежное старание.

2.

— Эх, Далдын, Далдын, — повторила Попугаева, снова оглядывая речную долину.

Ее не интересовали осенние краски. Глаза геолога видят совсем иное. Природа открывает геологу свое сокровенное — что она наработала за тысячелетия. Вода и ветер, зной и холод — каждый старался в меру своих сил. Особенно вода и ветер — главные разрушители и созидатели. Выветренная, смытая дождями горная порода сносилась в долины речек. Тяжелые минералы отлагались на дне. Но проходили тысячелетия, речные потоки глубже врезались в коренные горные породы, и старое, прежнее русло оказывалось выше современной поймы. Так образовывались террасы и погребенные на ее цоколе-плотике россыпи.

Попугаева знала, что строение речных террас в принципе везде одинаково. На ложе коренных пород залегают грубообломочные, наиболее крупные и тяжелые речные отложения. Аллювиальные, как их называют геологи. Это обычно валуны, крупная галька, плохо окатанные обломки сланцев, кварцитов, мрамора. Именно вот тут-то и скапливается обычно россыпь. Это — промышленный слой, и добытчики именуют его «песками». А выше этого слоя, отложенный материал становится мельче, он лучше окатан — это мелкая галька, гравий, грубый песок. Как правило, алмазов здесь нет или очень мало. И этот слой именуют «породой». А еще выше — располагается самая мелкообломочная, «легкая» часть аллювиальных отложений — песок, суглинок, ил… Верхний слой называют «торфами», хотя настоящего торфа там может и не быть.

А в этих северных районах, где грунты охвачены вечной мерзлотой, с приходом теплых летних дней обычно оттаивает лишь верхний слой террасовых отложений. Специалисты по мерзлоте, мерзлотоведы именуют тот верхний слой «деятельным», или «сезонно-оттаивающим». В нем, в маломощном талом слое, скапливается много воды и от дождей, и от вытаивания погребенных ледяных включений. Насыщенная таким образом водой порода начинает двигаться, если не вся, то, по крайней мере, мельчайшие глинистые частицы ее просачиваются в песке и тем более в гравии или гальке. Проходит время, и обычные равнинные поверхности речных террас деформируются, изменяются. Террасовые бровки и уступы разрушаются, сглаживаются. Вместо более или менее четко выраженной лестницы террас, которые хорошо просматриваются в любом горном районе, появляется неровная холмистая поверхность. Бывает, что со склонов движение идет быстрее снос интенсивнее, и получается одна наклонная поверхность, своеобразный пологий скат, ничем не напоминающий о том, что тысячелетия назад здесь имелись террасовые лестницы.

Именно такие наклонные поверхности частенько встречались в пойме реки. До прихода Попугаевой никто не угадывал в ней погребенных, размытых террас. Но и на этих обнаруженных ею древних террасах, в вырытых шурфах и закопушках, на первый взгляд, ничего путного не просматривалось…

Полевой сезон кончался, пора завершать маршрут. Оставалось обследовать еще несколько ключей и притоков Далдына. Но это уже мелочь. Вывод уже напрашивался сам собой. Судя по форме долин и, главное, по геологическому строению, весь участок был бесперспективным. Так что обследование тех оставшихся ключей и притоков носило чисто формальный характер. Лариса просто выполняла задание, собирала образцы, составляла карту. Она знала, что там можно ожидать лишь небольшие остатки некогда высоких террас, в которых обычно ничего еще не находили. Для выявления террас и снимала профиль долины. Работа скучная, однообразная, но нужная. Потом, уже в институте, из отдельных этих черточек, собранных геологами в полевой сезон, по результатам анализов добытых образцов будет составлена геологическая, карта района, часть шлиховой карты огромной Сибирской платформы.

Лариса взяла рюкзак, привычно закинула его за плечи, подняла молоток и зашагала назад, к временной базе. Она неподалеку. За поворотом реки, на каменной косе. Там стоит палатка. Отсюда ее не видать, но над острыми пиками лиственниц тонкой, чуть заметной струйкой тянется в небо дымок от костра. Это — сигнал на обед.

Лариса улыбнулась. Сигнал на обед придумал проводник-якут Семен. Он делал смесь из веток, хвои, листьев, моха, которые клал в костер, и дым струей поднимался вверх.

Вместе с проводником на базе находился рабочий Федор Белкин. Пока Попугаева обследовала берег реки, Федор бил шурфы, иными словами, копал метровые ямы, вынимал оттуда «пробы», сносил к берегу и, вооружившись широким деревянным лотком, тщательно промывал грунт.

3.

Федор Алексеевич Белкин, или Алексеич, Федюня, как его уважительно-ласково называла Попугаева, был тоже из Ленинграда. Горожанин с душой таежника. Бескрайние сибирские просторы притягивали его, манили к себе. Нельзя сказать, что он не любил свой город, что ему было тесно в нем. Он понимал и сердцем принимал каменные громады домов, неповторимую их красоту и строгую четкость городских линий. И всегда скрыто гордился тем, что он из славного Питера. Но тайга была его мечтой, была его второй родиной. Долгую зиму Федор Белкин, занимаясь своей привычной работой на заводе, в цеху, терпеливо ждал приближения весны, когда можно будет отправиться в далекую и сложную, наполненную риском и терпением, геологическую экспедицию.

Федор давно прожил лучшую половину своей жизни и находился в том состоянии возраста, когда многие его одногодки тянулись к убаюкивающей тишине домашнего уюта и безмятежному спокойствию. Но Белкин, был замешен из другого теста. И хотя на его долю выпало немало всяких нелегких испытаний, которых, казалось, хватило, чтобы сломить не одну человеческую судьбу, он терпеливо преодолел все и сохранил в себе мечту и силы для будущей жизни.

Федор не был геологом, никогда не учился даже на самых краткосрочных курсах. Но сердцем прирос к геологии. Он числился рабочим. Свое дело любил и знал основательно. Он мог делать буквально все: разжечь костер под проливным дождем, управлять плотом и лодкой на стремительных перекатах, поразить белку в глаз не хуже таежного охотника, находить дорогу, казалось, в непроходимых местах, навьючить оленя, приготовить еду буквально из ничего, когда из рюкзаков давно вытряхнуты и собраны последние крошки былых съедобных запасов. Терпеливый и выносливый, он легко сносил тяготы бродяжьей походной жизни и был незаменимым человеком в полевом отряде. На вид неказистый, даже щуплый. На самом же деле в его крепко сбитом жилистом теле таилась недюжинная сила и цепкость, бывалого, тертого жизнью мужчины.

Федор не первый сезон находился в экспедиции вместе с Попугаевой. Он привык к ней, как привыкает старший к младшему по возрасту, признавая ее ученые знания и должностное положение начальника партии. Федор был исполнительным и дисциплинированным, всю войну прошел солдатом, и ему даже нравилось подчиняться Попугаевой, женщине-начальнице, которая тоже прошла войну и имела воинское звание сержанта.

За время работы в экспедициях он узнал многое. Попугаева научила его различать породы и минералы и многому другому, что в обязанности рабочего и не входило. Всегда разговаривала с ним, как с равным, как с коллегой. В первый же полевой сезон Попугаева дала ему в руки лоток и с терпеливой настойчивостью тренера обучала Федора сложному и тонкому умению промывать шлихи. Тут было важно все, любая мелочь: и как держать лоток, и как разбивать гребком комки, и как мягкими движениями, покачав лоток, делать промывку, сбрасывая породу, как осторожно сливать остатки воды, удерживая на деревянной плоскости тяжелые осевшие мельчайшие остатки. И Федор быстро и с радостью души вошел во вкус работы, которая была чем-то похожа на немудреную игру со строгими правилами и надеждой, ибо в любом поиске таится надежда на удачу.

Попугаева тренировала не только его руки, но и ум, приучая смотреть на окружающую природу глазами геолога и еще до промывки уметь «читать обстановку», угадывать возможные результаты от взятых проб. И Федор преданно старался, не жалел себя, терпел холод и комаров. И уже на третий сезон мог тягаться с любым классным промывальщиком, словно всю жизнь занимался старательством, мыл золотишко… Он и во сне видел отмели, песчаные косы, галечники, обмелевшие перекаты, влажные отвалы и тонкую, прозрачную, плоскую струю воды, плавно и почти незаметно стекающую с деревянной плоскости лотка. Да вот с прошлого лета по ночам стала мучить тягучая ноющая боль в пояснице. Особенно сейчас, к концу полевого сезона, когда дыхание надвигающейся зимы ощущалось со всех сторон.

4.

Низкое солнце, уже давно не жаркое, ласково проглядывало в редкие окошки меж облаков и, насквозь просвечивая низкорослые лиственницы и березки, казалось, старательно вязало на длинных оранжевых спицах лучистые кружева осени. И они, те кружева, отражались на волнах реки, делая ее нарядной и веселой.

Только у берега на волнах лежала зыбкая длинная синяя тень Федора, да от его ног, вернее от того места, куда сливалась с лотка вода, вниз по течению уплывала коричневым шлейфом жидкая муть. Федор в высоких грубых резиновых сапогах стоял в реке и, нагнувшись, медленно двигал лотком. И было видно, как под замызганной брезентовой курткой в такт движениям ходили его лопатки. Федор не поднял головы, не повернулся на шум шагов. Он узнал свою начальницу и продолжал работу.

Попугаева сбросила у низкой палатки рюкзак, освобожденно повела плечами. Привычно пахло сыростью, хвоей, лесной плесенью, дымом костра и чем-то новым, вкусным, мясным. Она шагнула к костру.

— Видать, охота сегодня удачная. По запаху чую.

Проводник сидел у костра, по-якутски скрестив ноги, и подкладывал в огонь сухие веточки. Над закопченным котелком клубился ароматный пар.

— Сегодня совсем удачная, — ответил ей Семен, и его жидкие усы на смуглом широком плоском лице раздвинулись в улыбке. — Большая гуска попался, начальница, насквозь жирная.

— По дичи ты мастер, Семен, с голоду с тобой не помрешь.

— Я совсем не мастер, начальница, я просто охотник. Всю жизнь свою охотник. Птицу бил, белка бил, лис бил, горностай бил, соболь бил, — проводник загибал короткие узловатые пальцы. — И много-много рыба ловил. Муксун, нельма, чир. А сейчас старый стал совсем, силы мало-мало.

— Не прибедняйся. Ты, Семен, любому молодому фору дашь, — Попугаева присела на корточки у костра, вынула нож, потыкала в мясо. — Еще пусть поварится, твердое.

Задумчиво посмотрела на пляшущий огонь, на языки пламени, которые облизывали черное дно котелка. Поправила кончиком ножа ветки, подталкивая их в жар костра.

— Стой, начальница! — якут цепко и сильно перехватил ее руку. — Не надо так! Нельзя так! Огонь тоже есть жизнь. Нельзя ножом резать. Огонь обижайся будет.

Лариса не улыбнулась в ответ. Она знала многие таежные обычаи и суеверия, хотя сама не верила в них. Но ей не хотелось обижать старого охотника. Она протянула к костру ладони и, склонив голову, попросила у огня прощения.

Семен удовлетворительно кивнул.

— Огонь обижайся не будет. Огонь всегда нам добрый.

Попугаева направилась к реке, мимоходом оглядывая рассыпанный при переноске из шурфа влажный грунт. Тень ее приблизилась на воде к тени Федора. Тот не поднял головы, продолжал плавно, неуловимо мягкими кошачьими движениями, двигать лотком.

— Ну, как там, Алексеич?

— Счас поглядим. — Белкин, водя лоток круговыми движениями, сливал остатки воды, внимательно всматривался в осадок.

— Есть что-нибудь?

— Кажись, как и вчера, — глухо ответил Федор, — сплошное пусто.

Белкин осторожно выпрямился, устало разгибая спину. Высокий, вислоплечий. Держа перед собой лоток красными от холодной воды руками, направился к берегу, шумно плеская резиновыми сапогами.

— Гляньте сами.

Попугаева вынула из кармана большую лупу в медной оправе, повернула лоток к солнцу. Мелкие темные песчинки сразу покрупнели. Ничего особенного. Ничего нового. Действительно, «как и вчера». А если точнее — как и все лето, весь сезон. Лариса еще раз внимательно осмотрела намытую пробу. Никаких признаков.

— Сколько намыл?

— Вона лежат, — Федор кивком головы показал на мокрые ситцевые мешочки.

Попугаева оценивающим взглядом посмотрела на мешочки: Федор трудился на совесть. Даже больше чем на совесть. С каким-то азартом, жгучим ожесточением. Столько проб могли б мыть, по крайней мере, трое промывальщиков. Так упоенно работают, не щадя себя, при фарте, схватив, как говорят, за хвост Удачу. Или — когда надо внутренне для себя убедиться в бесперспективности района… Работают как лошади, тянут из последних сил: надо материально доказать, что район действительно пуст. Так сказать, вполне типичная, не раз применяемая и подтвержденная поисковиками «метода». Доказать тезисы своим горбом, своим потом.

Неужели и здесь… пусто?! Никакой перспективы?

Лариса почувствовала, как у нее повлажнели ладони от такой мысли. Она сдержала себя. «Ну, что я психую. Федор же не геолог, ничего не ведает о таких «методах», — Лариса одернула сама себя. — Он просто добросовестный рабочий. Умеет вкалывать. Да и к концу сезона навыки промывки довел до виртуозности. Прямо артист, а не рабочий!» Попугаева глянула на усталое, посеревшее лицо Белкина, на его красные, распухшие от ледяной, воды руки и как можно теплее произнесла:

— Ну-у, ты и наворотил! Это ж надо столько. Молодчина!

— Стараюсь, Лариса Анатольевна, стараюсь… Да и комарье с мошкой меня подгоняют. Атакуют несусветно, стервецы окаянные. Спасение в работе. На реке вроде бы их поменьше.

Федор стоял рядом, говорил шутливо, а сам напряженно стыл в ожидании. Попугаева развязывала один влажный мешочек за другим и через увеличительное стекло просматривала намытую пробу. И по тому, как она откладывала эти мешочки, у него тоскливо таяла надежда.

— Пусто, да? — чуть слышно выдохнул Белкин.

Попугаева ничего не ответила, продолжая разглядывать пробы. Опять все то же. Никаких признаков. Ни алмазов, ни их спутников — платины и платиновых металлов. А ведь их находили иногда на Вилюе и на Мархе, нащупывая тропинки к россыпям. А здесь, в верховьях той же Мархи, пока им ничего путного обнаружить не удается.

Под увеличительным стеклом проплывали мутные зернышки кварца, черная пыль магнетита, ласкали глаз отдельные крохотные песчинки густо-красного граната да изредка отсверкивали золотые «знаки». Эти «знаки» раздражали ее. Их можно намыть где угодно, даже под Ленинградом, где каждый метр давно облизан геологами. А что толку? Золота там никогда не находили. И здесь, кажется, его нет. И алмазов, по всей вероятности, тоже не имеется. Одни крохотные алые песчинки полудрагоценного граната. Попугаева грустно улыбнулась: именно «полудрагоценного», а не бесценного солнечно-искристого прозрачного алмаза…

— Пусто, да? — повторил Белкин.

— Еще не все потеряно, Алексеич. Найдем! Намоем! Подвернется и нам фарт. Обязательно подвернется! — в голосе Попугаевой сквозила ясная надежда на уверенность поиска. — Да и тут, в мешочках, может кое-что оказаться. Дома посмотрим внимательнее.

Федор знал, что «дома» это — в Ленинграде. А «подсмотрим внимательнее» — будут всю зиму в кабинетах своих через микроскопы обнюхивать каждую пылинку, взвешивать да прикидывать. Друг на дружке сидят. Со всей страны съедутся. Народ все бывалый. В курилке — дым столбом, хоть топор вешай. Федор любит посидеть в курилке, послушать забавные истории. Геолог, он — тоже человек. Мотается бесконечное лето по природе, да больше все в одиночестве, перекинуться словом не с кем. А зимою, как соберутся под крышу института, им лафа — чеши языком за все прошлые немые месяцы. Наговаривайся всласть. И Федору резанула вдруг по сердцу тоска по своим, по родным, по далекому прекрасному городу, лучше которого нет в целом мире. Захотелось домой.

— Обеда готовый, — словно издалека, словно из другого мира донеслись до ее сознания слова проводника-якута. — Гуска поспела.

Информация к проблеме.

Жители древней Эллады нашли для алмаза звучные, выразительные названия: АДАМАС — непреклонный, твердый; АДАМАНТОС — неодолимый. Так именовали алмаз Гесиод, Гераклит, Платон, Плутарх. Эти названия перекочевали от греков в старославянский язык. В древнерусских летописях, литературных памятниках (например, «Изборник» 1073 г.) встречаются одинаково часто и адамас и адамантос. Но со временем эти термины устарели и вышли из употребления. Греческое слово АДАМАС заимствовали и арабы, но со временем оно приняло более краткую форму — АЛМАС. От арабов это название приняли тюркские народности, а от них оно попало к русским. Слово «алмаз» впервые упоминается в книге Афанасия Никитина «Хождения за три моря» (1466—1472 гг.). (По историческим материалам) За 500 лет до нашей эры древние греки знали и ценили этот прозрачный камень. К тому времени ученые относят и греческую бронзовую статуэтку с двумя неотшлифованными алмазами вместо глаз, которая сейчас находится в Британском музее. (По историческим материалам) Первые упоминания о находках алмазов в России относятся к XVI—XVII векам. В старинных рукописях отмечается, что алмазы были найдены в нижнем течении Славутича (Днепра). (Из старых книг) «Это свет солнца, сгустившийся в земле и охлажденный временем, он играет всеми цветами радуги, но сам остается прозрачным, словно капля». (А. И. Куприн)

ГЛАВА ВТОРАЯ.

1.

Из райкома Михаил Нестерович Бондарь поспешил к себе, в контору экспедиции. Дел было по горло, но самое неотложное — бумаги. Вчера весь день промотался, слетал на Марху, где идет детальная разведка россыпей, сегодня с утра — заседал на бюро райкома, где долго и подробно обсуждали предварительные итоги уборочной, заготовку грубых кормов и ход подготовки к зимовке скота… Вопросы все важные, хотя прямо и не касаются их, геологов. Надо просто помогать — выделять людей, которых и так не хватает, выделять транспорт. По пути заглянул на пристань, поторопил с погрузкой. А долгий августовский день все же имеет свои пределы. На бумаге оставалось лишь вечернее время. Придется опять задержаться, перелопатить все «срочные» и «текущие», накопившиеся за два дня. Приказы, инструкции, отчеты, указания, письма, запросы — из министерства, из главка, из облисполкома, обкома, райкома, геологических партий… Бумаги, бумаги, бумаги… Идут потоком. И каждую надо прочесть, вникнуть, осмыслить и дать ей «надлежащий ход». Добрая половина рабочего времени уходит на перелопачивание бумаг. Первое время после назначения Бондарь с тихой злостью думал о тех чистеньких и аккуратных служащих, которые сидят в центре, в теплых кабинетах министерств и ведомств, негласно соревнуются между собой в сочинительстве разных бумаг и этим самым показывают свою ретивость перед вышестоящим начальством… Бумаги порождают бумаги и, катясь от центра вниз на периферию, обрастают, словно снежный ком, новыми, превращаются в поток, в лавину. И каждая бумага, за подписями и печатями, требует, настаивает, предлагает, обязывает… А здесь Север, короткое лето, каждый день на строгом учете, ибо нагрянет зима, кончится навигация, и далекие геологические партии, заброшенные в таежные глухомани, останутся без горючего, без оборудования, без продуктов, без спецодежды…

Бумажный поток выводил из себя Михаила Нестеровича. Много было пустых или практически невыполнимых указаний и требований, потому что время ушло, потерялась их острота, изменилась обстановка на местах. Много было бумаг, дублирующих, повторяющих друг друга… Но каждая требовала внимания, ибо в этом потоке попадались и важные, за невнимание к которым Бондарю пару раз крепко намыливали шею. И с тех пор Михаил Нестерович, не жалея личного времени, сам просматривал все входящие документы.

Он расположился поудобнее в мягком кресле, потянул к себе толстую папку. Но открыть ее не успел. В приемной послышался топот, решительный голос секретарши, а потом, с шумом распахнув дверь, в кабинет ввалились хозяйственники из геологических партий, взлохмаченные, настырные, охрипшие. Всем им чего-то недодали, недогрузили.

— Михаил Нестерович!.. Задерживаю баржи!..

— С меня шкуру спустят, если не доставлю…

— Второй месяц оборудование простаивает…

Они, прорвавшись в кабинет, яростно требовали, просили, доказывали. Одному срочно необходимы были запчасти к дизелям и бульдозеру, солярка; другому — оконное стекло, спецодежда; третьему — недосланные стройматериалы, горючее…

— Что я вам, снабженец, черт побери! — взорвался Михаил Нестерович.

В кабинете сразу стало тихо. Бондарь тут же взял себя в руки. «Если люди все дела бросили и пришли, — подумал он, — значит, им действительно надо. Значит, они, испробовав все иные возможности, вынуждены обратиться именно к начальнику экспедиции».

Михаил Нестерович рассадил хозяйственников, вызвал снабженца. Спокойно, терпеливо выслушал каждого, разобрался. Оказалось, что почти все есть на складах экспедиции, но зажимает главбух.

— Упирает, что лимиты кончились, — краснолицый снабженец разводил короткими руками: — А что я могу сделать, Михаил Нестерович? Документы через бухгалтерию проходят…

Пришел главный бухгалтер. Степенный, уверенный. Погладил белесой ладонью редкие волосы на лысине, поправил очки. Вынул из папки аккуратно подшитые стопки бумажек, показал Бондарю:

— Перерасход сплошной получается, Михаил Нестерович. Требуют того, чего не заказывали. Вот документы.

Хозяйственники негодующе зашумели, припирая снабженца. Тот заерзал, забегал глазами. Оправдывался. Отбивался:

— А кто с заявками тянул? Кто?! Все на последний день… А я что?..

Михаил Нестерович отпустил хозяйственников и главбуха. Задержал снабженца. Оставшись с глазу на глаз, сделал тому соответствующее внушение. Тот из краснолицего превратился в пунцового, скреб затылок, божился, прикладывая руки к груди:

— Да я… Михаил Нестерович, поверьте! Составлю график командировок. Везде побываю… Сам буду по радио запрашивать и собирать заявки.

— Что ж, так-то будет лучше. Идите.

Михаил Нестерович включил настольную лампу, в ворохе бумаг нашел отпечатанное на ротаторе и прошитое нитками «Типовой положение о бригадах и ударниках коммунистического труда (условия соревнования и присуждения)». Бондарь давно ждал этот документ. Вокруг этого новшества ходили разные слухи. В газетах и по радио часто рассказывали о передовых бригадах, удостоенных такого высокого звания. Бондарь даже послал запрос в ЦК профсоюза. Кое-где судачили, что для ударников как будто бы откроют специальные магазины, где будет все, что сейчас не достанешь ни за какие деньги… Михаил Нестерович, конечно, считал подобные толки пустой болтовней, однако пока никто ему вразумительно не мог растолковать, пояснить, как же надо соревноваться по-новому, кто достоин и как присуждать это звание, как быть дальше, если бригада или человек уже удостоены звания… Он с нескрываемым интересом и любопытством раскрыл «Положение». К первой странице приколота короткая записка. Бондарь по почерку узнал руку Афанасьева, секретаря райкома.

— Разрешите?

В кабинет мягкой спортивной походкой, вошел Прокопович, начальник планового отдела. Валерию Семеновичу еще не было сорока, он в молодости увлекался гимнастикой и сейчас по утрам ежедневно занимается с гантелями, следит за своей внешностью. Одет он по последней моде: зауженные брюки, узконосые штиблеты, импортная куртка на молниях, нейлоновая рубаха и тоненький галстук, завязанный маленьким узлом. Жена Валерия Семеновича чем-то заведовала на базе в далеком Иркутске, и Прокопович не раз предлагал свои услуги — выбрать себе или супруге что-нибудь из импортных товаров. Начальник экспедиции «делишек» не терпел и каждый раз вежливо отказывался. Тогда Валерий Семенович нашел подход к его жене. Михаил Нестерович пытался было усовестить жену, но Руфина Макаровна и слушать не пожелала: «Я за все деньги заплатила. По государственной цене — и через кассу. — Тихо, с укором добавила: — Там на базе чуть ли не все областное начальство можно встретить… Один ты у меня такой праведный! Даже в командировке, в Москве, стесняешься в магазин сходить, все покупки твоим заместителям поручать приходится».

— Что будем делать с Беловым? Он опять со сметой задерживается, а нам в Москву слать надо. — Прокопович легонько потирал, словно намыливал, свои ладони. — Две радиограммы послал, а он только обещаниями отделывается.

Михаил Нестерович задумался. Ему не хотелось давать взбучку Белову. Геологоразведочная партия Белова — козырная карта экспедиции, особенно в разговорах с высоким начальством. Там, на Севере, на Мархе — промышленные россыпи. Судя по предварительной разведке — приличные запасы. И разведывают все новые и новые россыпи. На таких партиях и держится экспедиция. В других местах за этот сезон пока еще ничего не нашли. Одни перспективы.

— Пошлите от моего имени предупреждение, — повелел Михаил Нестерович.

— Разболтались они там, никакой дисциплины.

— Еще что?

— Приятная новость. Когда вас не было, звонили из Москвы. Утвердили наконец-то проект и смету на строительство лаборатории.

Бондарь облегченно вздохнул. Он давно ждал этого утверждения. В экспедиции была плохонькая лабораторная база, хотя она и именовалась громко — Центральной научно-исследовательской лабораторией. Она располагалась в неприспособленном помещении. Нужда в производстве анализов нарастала с каждым днем. Накапливались геологические материалы: собранные образцы пород, намытые шлихи… Научно-исследовательские геологические институты, получая эти материалы, обрабатывали их очень медленно. Обычно проходил год, полтора, прежде чем они делали какие-либо выводы. Экспедицию это не устраивало. Жизнь требовала оперативного обобщения поступающих с разных мест обширной сибирской платформы данных и вынутых из глубины земли проб, чтобы скорректировать направления геологоразведочных поисков. Работники лаборатории, главным образом женщины, терпели большие неудобства, но самоотверженно и на хорошем техническом уровне выдавали анализы, вели исследования. Палеонтологи и палинологи изучали фауну, микрофауну, флору, уточняли возраст пород. Литологи и петрографы изучали и определяли породы. Физики и химики уточняли их свойства, определяли химический состав. Минералоги дотошно определяли минералы, группируя шлихи по минералогическим ассоциациям, и классифицировали найденные кристаллы. В тех же неприспособленных помещениях находилась рентгеновская установка, спектральная лаборатория нерудного сырья, радиометрическая и другие…

— Теперь главное — выбивать оборудование. Самое современное!

— Будь сделано, Михаил Нестерович!

Замигал глазок в аппарате. Вызывала дежурная радистка.

Бондарь снял трубку:

— Слушаю.

— Михаил Нестерович, только что приняла радиограмму из Вилюйска.

На Вилюйск возлагали надежду. По всем признакам там должны быть промышленные алмазы. Вместе с геологами послали опытную бригаду промывальщиков, оборудование. Перед отъездом бригада собралась в кабинете начальника. Бондарь обрисовал положение, рассказал о прогнозах ученых и обратился с просьбой пройти шурфовку так же быстро, как и на косе Соколиной.

Бригада уехала. Шурфы били быстрыми темпами. К концу августа перелопатили сотни кубометров, взяли множество проб, выявили перспективные россыпи. В Вилюйск вылетел главный геолог экспедиции.

— Читай, — сказал Бондарь, чувствуя по суховатому голосу радистки, что ничего радостного в телеграмме нет.

— Читаю: «Двадцатого, Бондарю. Заканчивается обогащение. Встречаются отдельные мелкие дикие олени. Промышленного значения пастбища не имеют. Ставлю вопрос о переброске оборудования на пастбища Белова».

Бондарь потер Ладонями виски. «Отдельные мелкие олени» — это значит, что намыли только единичные мелкие кристаллы. Природа не отдает. Опять мелкие и единичные. Как и в других местах. Нет настоящего «пастбища», иными словами — россыпи. И эта россыпь оказалась бедной. Рухнула еще одна надежда. Плановик, собрав документы, вышел.

— Что передать? — спросила радистка.

— Разрешаю перебазировать оборудование на пастбища Белова.

«Пастбища Белова» — россыпь на среднем течении Мархи, притоке Вилюя. Михаил Нестерович посмотрел на карту. Надо успеть по осеннему паводку, пока идет навигация, переправить туда оборудование, главным образом промывочные машины. У Белова самый разгар работы. Сообщения более перспективные, хотя процент «поимки оленей» тоже пока весьма низкий. Но встречаются отдельные кристаллы довольно приличные.

Бондарь смотрел на карту, на голубую ленту Вилюя, на извилистые повороты притоков Вилюя, особенно на его левые притоки, где красными, синими и зелеными красками обозначены места базирования поисковых отрядов, пунктирами обведены районы обследования… Полевой сезон заканчивается, новых россыпей найдено много, но на них «пасутся отдельные единичные дикие олени». Настоящего «стада» пока никто не встретил. Только мелкие «группки». Только, как говорится, перспективные места, требующие более углубленного обследования. Наиболее худо у ленинградцев. Они ведут поиск в верховьях Мархи. Там пока не встретили ни одного «оленя».

Бондарь скользнул взглядом вверх, на Север. Там лето уже почти кончилось. «Интересно, — подумал Бондарь, — а как дела у моего заполярного соседа, у Гаврилова?» До Бондаря доходили слухи, что тем здорово подфартило на реке Муне. Неужели они раньше выйдут на богатое месторождение? Бондарь хорошо знал настырный характер долговязого начальника Заполярной Михайловской экспедиции, у которого за плечами был большой опыт работы на Севере. В начале тридцатых годов этот самый Гаврилов, разбитной Андрюха, проторял первые тропки на Колыме. А после войны привлек авиацию и внедрял здесь, на Севере, и по всей стране аэрофотогеологические методы поисков и геологических съемок.

Михаил Нестерович снова остановил взгляд на среднем течении Мархи, на «пастбище» геолога Белова. Может быть, именно там доберутся до главных сибирских россыпей? По всем признакам, они где-то рядом. Таинственные кладовые, наполненные прозрачно-солнечными бесценными кристаллами.

Бондарь верил в свою счастливую судьбу, хотя в этих краях еще никто не находил настоящей большой промышленной россыпи. Он верил несмотря ни на что. Если, бы у него спросили, на чем же держится его вера, то он наверняка бы не смог ответить, а стал бы приводить известные доводы, прогнозы ученых и перспективные предположения. Но ведь эти же самые доводы и прогнозы кабинетных ученых людей читали и другие, однако вот уже десятилетиями укоренилась и цепко бытовала среди геологов убежденность в том, что глухая Сибирская платформа во всех отношениях пустое место. Здесь ничего нет. И люди ехали сюда с неохотой, а если их все же посылали, то при первом же удобном случае спешили убраться в другие, более перспективные с геологической точки зрения места. Не удерживали их и различные весомые надбавки за отдаленность, ибо в мире есть более высокие ценности, чем пачки денег — геолог, если он действительно геолог, всегда живет надеждой и ожиданием открытия.

Бондарь жил ожиданием открытия. Открытия крупного алмазного месторождения. И в меру своих неуемных внутренних сил стремился приблизить тот, еще им не дожитый, из будущего, день, когда наконец удастся раскрыть сокровенную тайну природы, сбить замки и шагнуть в несметные, сказочно богатые кладовые, чтобы черпать из них пригоршнями, нет, не пригоршнями, а ковшом экскаватора алмазоносную руду…

А экспедиция, которую он возглавил, создана совсем недавно. Она еще маломощная. Всюду дыры, прорехи. Не хватает надлежащего оборудования, задерживается документация, а без нее местный банк режет лимиты, сокращает финансирование. Выбитые с большим трудом очень нужные фондируемые материалы, дизеля, насосы, трубы выгружены за тысячи километров, лежат на пристанях и терпеливо ждут своей очереди, ждут погрузки на баржи, которых давно и отчаянно не хватает для перевоза стремительно растущего потока грузов. А жизнь навигации на Лене короткая, словно куцый заячий хвост. Не успеешь оглянуться, как по реке плывет уже жирная шуга, снежная кашица, а за нею недалек и ледостав…

Не хватает в экспедиции и людей, особенно специалистов. Поисковые партии маломощны, полностью не укомплектованы. И не от хорошей жизни приходится ежегодно вести переговоры с различными научно-исследовательскими институтами, в том числе и московскими, ленинградскими, приглашать их, заключать договора, подписывать соглашения. А они, приезжие, как работают? В первую очередь, конечно, на себя, собирают материал для своих еще не написанных кандидатских или докторских диссертаций. А уж во вторую очередь — по плану экспедиции. И тут ничего не поделаешь. Так повелось издавна. У них свои, согласованные с министерством, плановые задания. Наука она и есть наука, работа на будущее. А геология наука особенная. Бондарь ее хорошо знал. Это тебе не физика и не математика, где все разложено по полочкам и где заранее, сложным лабораторным путем или с помощью формул и вычислений, можно с большой достоверностью предсказать возможные открытия, наметить пути поисков. Это и не химия, где тоже много неизвестного. Геология где-то сродни литературоведению, науке тонкой и своеобразной. Литературоведение базируется на конкретном материале, на том, что уже е с т ь, на тех достижениях художественной литературы, которые отстоялись и утвердились, стали, так сказать, классическими. Каждый новоявленный талант сначала встречается в штыки, как явление чужеродное, нетипичное, ломающее установившиеся каноны и нормы. Но со временем к ним привыкают, их признают, и уже иное поколение литературоведов, основываясь на трудах этих, некогда новоявленных и непривычных, но теперь приобщенных к когорте классиков, пишут свои многотомные исследования, защищают кандидатские к докторские диссертации. Литературоведение живет прошлым. Оно не может заглянуть в завтра, предсказать появление новых крупных произведений, появление новых Пушкиных и Толстых.

Геология также живет тем, что уже е с т ь, что добыто из нутра земли или намыто поисковиками. Тут все разложено по полочкам, написан не один фундаментальный том. А что касается завтрашнего дня, будущего, то в теории — пока еще много, туманного. И обещаний. Часто без конкретной ясности. Впрочем, ясности есть. У каждого ученого мужа свои «ясности», свои взгляды. И своя дружина лихих кандидатов. Они напрочь отвергают общими усилиями другие утверждения и другие теоретические предположения. Спорят до синевы, до надрыва в горле, лупят друг друга критическими статьями и теоретически обоснованными дубинками. Идет бесконечная схватка, бескровная, рукопашная. И в такой обстановке трудно ориентироваться, не знаешь, кому верить, на кого опираться. Сплошная лотерея. Одни доказывали, что никаких алмазов на Сибирской платформе нет и быть не может. Другие — что есть, и именно на Сибирской платформе! И в этом споре главное слово сказали геологи-практики, бродяги-поисковики, добывшие доказательства, которые можно посмотреть и потрогать. Они нашли первые алмазы. Потом еще нашли. Правда, мало. Единицы. И мелкие. Очень мелкие. Но свои, сибирские. Не похожие ни на уральские, ни на какие иные. Значит, следовал научно-теоретический вывод, который уже напрашивался сам собой: кристаллы рождены здесь, на Сибирской платформе. В этом теперь уже никто не сомневался.

Таким образом, выражаясь языком геологических отчетов, была «установлена региональная зараженность алмазами современных речных галечников на огромной территории центральной части Якутской АССР». Однако основная проблема — проблема промышленной алмазоносности этого обширного глухого края еще не была решена. С точки зрения требования промышленности результаты поисково-разведочных работ оказались еще далеко не удовлетворительными, так как были обнаружены лишь весьма убогие алмазные россыпи. Весьма убогие. Одна надежда — на будущее.

Заканчивался еще один полевой сезон. И он не оправдал надежд. Найденные новые россыпи — далеко не промышленные. Бондарь понимал, что надо что-то предпринимать, как-то менять форму и метод поисков. Он сердцем чувствовал, что чего-то им не хватает, недостает какой-то решающей черточки, чего-то очень важного, решающего, чтобы правильно наметить пути к подземным кладовым, еще не найденным, но которые уже виделись ему в воображении. И он внимательно прислушивался к высказываниям «мудрых мамонтов». Мудрыми мамонтами он мысленно называл ученых столпов. А мамонты продолжали спорить. Теперь в новой плоскости: к а к произошли сибирские алмазы? Утверждения были разные, друг друга исключающие. Не решив вопроса происхождения, не могли они ответить и решить самый главный вопрос: что именно искать на Сибирской платформе — р о с с ы п и или к о р е н н ы е м е с т о р о ж д е н и я? И этот научный затянувшийся спор не только касался, а прямо затрагивал интересы именно его, Бондаря, геологоразведочной экспедиции. От исхода теоретического спора зависело многое — определялось направление поиска. Диктовались условия. Утверждались рабочие планы и финансовые сметы! Высокое начальство, а экспедиция подчинялась непосредственно Москве, тресту, склонялось к тем ученым, которые прогнозировали богатые россыпи. Начальство можно было понять. Коренные месторождения — они еще весьма проблематичны. Никто еще не может с уверенностью сказать, что они имеются в наличии, лишь предполагается, что они где-то существуют. А россыпи уже есть. И они, как ниточка, как тропинка, могут привести к еще не найденным кладовым. Логика весьма убедительная: средства вкладывались в то, что в скором времени должно, обязательно должно принести ощутимую отдачу. Стране нужны алмазы. Много алмазов. И вовсе не для женских украшений.

Но вот именно с этой самой отдачей пока ничего не получается. Ускользает подземная кладовая, не дается геологам. Дразнит, манит отдельными, как будто бы нарочно подброшенными кристаллами и — ускользает. Словно испытывает долготерпение и характер.

Михаил Нестерович потер виски. Усталость, которая накапливалась исподтишка, изо дня в день, приобретала чугунную тяжесть. Он потушил настольную лампу, откинулся на спинку кресла. Но тут призывно замигал глазок в аппарате. В трубке — заботливый голос жены:

— Ты скоро?

— Да, да, скоро, — поспешно ответил он.

— У меня пельмени. Забрасывать?

У каждого свои заботы. Он улыбнулся: милая, пришла с работы, успела наготовить. Значит, действительно уже поздно. И он произнес в трубку:

— Забрасывай. Сейчас выхожу.

Бондарь подошел к окну. За стеклом темнел поздний августовский густой вечер. Комарье и бабочки бились за окном. Где-то лаяла собака. Вечерняя темнота скрыла старое таежное село, которое давно и терпеливо ждало своего будущего пробуждения. Но будущее — это всегда то, чего еще нет. Бондарь сердцем чувствовал, что оно где-то рядом, что к нему остался один шаг. Но не знал лишь одного: в какую именно сторону надо сделать тот решающий шаг. Просторы Сибирской платформы лежали за синим окном.

2.

В жарко натопленной бане Агафон лежал на широкой светлой лавке, блаженствовал, дышал духовитым паром, стегал себя свежим березовым веником по упругому телу, мылил домашним мылом, приправленным соком багульника и ромашки, обливался из деревянной шайки, схваченной двумя обручами.

Баня новая, светлая, чистая. Агафон помнит старую, ветхую, с пологой землянистой крышей, поросшей зеленью мха, а местами лебедой, невесть как забравшейся на высоту. Банька та топилась по-черному, двери низкие, щелястые, законопаченные тряпьем. Одним светлым пятном было в баньке лишь четырехклеточное окно, и Агафон еще мальчишкой любил смотреть, как вечернее летнее солнце заглядывало сюда, в темное нутро баньки, высвечивая веселыми рыжими зайчиками на закопченных скользких стенах густые темные потеки выступившей когда-то золотистой смолы. Помнит Агафон, как не однажды дед Матвей собирался срубить новую баню, как даже заготовляли лесины, но их потом тратили на другие надобности.

А вот сейчас, когда воротился со службы, его порадовала новая баня. Все в ней было ладным и добротным. Дед Матвей из ковшика побрызгал на каленые камни травами настоянной водой, и пахнуло ласковой свежестью.

— Дай, унучек, спинку потру.

Руки у деда Матвея цепкие и хваткие, скользят по Агафониной спине, прощупывают жилы и мнут, поглаживают, и приятность расползается по всему телу.

— Покрепчал ты, унучек, покрепчал. В полную силу мужицкую вошел… Служба на пользу пошла.

Агафон улыбается. В армейской бане мылись поротно, торопливо и яростно натирая до красноты друг дружке спины, толкались под жестяным рожком душа. Что говорить, хоть и весело там было, а тут — приятнее. Дома завсегда лучше.

— Девку тебе надо, унучек… Терпеть нельзя, супротив естества это, — голос у деда ласковый, убаюкивающий. — На службе оно можно было и терпеть, а теперя лишь во вред пойдет. Сила мужицкая от близости с бабой крепчает, а без нее чахнет и в землю уходит… Выбирай себе девку и с нею любись.

— Да я что? Я не против… — Афоня смущенно улыбнулся; видя перед собой мысленным взором Таньку Сербиянку, как она дышала ему в лицо. — Совсем не против…

— Самый возраст тебе сейчас, Афоня. Самый твой что ни есть час настал, — дед Матвей обливал теплой водой из деревянной шайки, хлопал ладонью по спине. — Есть на примете у меня…

— Кто на примете-то? — полюбопытствовал Агафон, откладывая исхлестанный березовый веник с редкими оставшимися листиками.

— Ить не одна, а целых три… Выбирай — не хочу! В соку девки.

— Кто ж такие?

— Из кержацких нашинских семей, не иноверов каких-нибудь. Из людей праведных, — дед Матвей выдержал паузу, поставил шайку на полку. — У Васютиных вторая дочка на выданье, у Бардиных тож, ихней Верухе осемнадцатый пошел… Самый раз любиться, И ишо у дальней родни нашей, у Степиных.

— Ленка, что ли? — хмыкнул Агафон.

— Она самая.

— А что в ней-то? Плоская да тощая.

— Наросло мясо, фигуристой стала, в самый сок девка вошла. В талии стройная, коса своя, не приплетенная, до коленок… Да что с тобой баить, сам увидишь. Ты мойсь, мойсь… Ополаскивайся… Раньше как было? Мой отец, отец моего отца ить никогда не советовались, сами выбирали невестку сыну, шли свататься. И нас с Настьёей так обвенчали. А ныне по-другому все. Сами молодые сходятся, сами и расходятся… А ить надо чтоб семья крепкой была, чтоб корень дальше в жизнь пускали, утверждение на земле своего рода делали!

Дед Матвей говорил с запалом, выплескивая наружу давно накопившиеся думы, и Агафон покорно выслушивал его, зная взрывной характер деда. А что спорить? Правду говорит дед. Агафон и сам давно решил обзаводиться семьею и метил себе в жены Таньку Сербиянку. Лучше ее он никого не видел себе в пару, хотя она и не совсем кержачка, а полукровка. Бабка ее была ссыльной полячкой, из Варшавы. Против царя выступала. Агафон, помнит, как смеялся весь класс, когда учительница по ботанике рассказывала, что в старом уездном архиве нашли бумаги, в которых из столицы высокое начальство запрос делало насчет флоры и фауны. На ту бумагу местный полицейский чин ответ написал и копию оставил, в дело приложил. Так в том ответе и были такие слова, что, мол, никакой Фауны в уезде не обнаружено ни среди вольных, ни среди ссыльных людей, а вот Флора одна имеется, отбывает ссылку по суду, и оная Флора Тышкевич, присланная из Варшавы девятнадцати лет от роду, содержалась одна, под надзором, а на шестом году ссылки взята в жены тутошним купцом и живет с ним в мире и полном согласии. Та ссыльная полячка Флора и была прабабкою Таньки Сербиянки…

Выбрав удобный момент, Агафон как бы между прочим спросил и о Таньке Сербиянке.

— Дык ее нету, — ответил охотно дед. — Она уехала.

— Как уехала? — Агафон резко поднялся и сел, уставившись в мокрое от пота бородатое лицо Матвея.

— Пароходом, ишо как можно…

— Каким пароходом? — удивился глупо Агафон, чувствуя, что у него в груди что-то ворочается, обдавая лицо то жаром, то холодом.

— Обыкновенным, что пассажиров возит. Ума-разуму набираться поехала, подалась в институт поступать.

Радость возвращения как-то сразу поблекла и померкла, словно зашедшее за тучу солнышко: видно его, ан уже не греет. Агафон быстро помылся и, машинально отвечая на расспросы деда, пошел в предбанник одеваться. Мысли вертелись. Уехала… Как же так, а? Агафон уселся на прохладной лавке, отодвинув одежку. Солнечные зайчики играли на свежеотесанных плахах стены, высветляя застывшие оранжевые капельки смолы, чем-то похожие на слезки.

3.

В доме дым стоял коромыслом. Шумно. Весело. Сытно. Пришли соседи, родня, дружки Агафона. В окна заглядывала детвора, а за их спинами таились девки. Им невтерпеж поглядеть на Агафона.

Бабка Настасья, или как ее звали в округе Чохо́ниха, жена старого охотника и рыболова Матвея Чохина, на радостях не знала, как угодить и чем угостить внука, возвернувшегося живым и здоровым после службы. Она все подкладывала и подкладывала на стол, обильно уставленный едою, то полный берестяный туесок, то чашку со снедью, то ставила сковородку и, глядя на внука, счастливо улыбалась да ласково приговаривала:

— Закусывай, Афонюшка, закусывай. Вот сохатинка парная, стерлядка вареная… Грибки маринованные, огурчики малосольные… Отведай копченой осетринки, нельмы беломясой. Вот спинка муксуна, ты с детства любил рыбку энту… Ешь-пей, касатик ты наш… А икорку почто не берешь? Неужто на солдатской службе отвык от еды нашей, кержацкой? Икорка свежая, она силы придает, тело крепит…

— Не, не отвык, бабаня. А соскучился только крепко.

Агафон Чохин, сытый, разомлевший, с густым румянцем на скуластом лице то ли после баньки, то ли после выпитого самогона, сдержанно улыбался и послушно брал деревянной самодельной ложкой из зеленой, местами облупленной эмалированной чашки черную, лоснящуюся, отливающую сизоватым маслянистым налетом зернистую икру и подносил ко рту.

— В городе как? Все там есть.

— Все, говоришь? — дед Савелий из пузатого ковшика разливал по рюмкам самогон, закрашенный брусничным соком.

— Все там есть, — повторял Агафон. — И рыба разная, и мясо. Икра тож. Только в магазинах на развес, за деньгу. А у солдат хотя и у танкистов — какие рубли. Видимость одна.

— Служба — она и есть служба, — многозначительно произнес Матвей и поднял свою рюмку. — Ешо по одной, с возвращением, значитца! С прибытием!

Матвей выпил, крякнул, вытер седые усы и, смачно захрустев огурцом, в который раз оглядел рослого и ладного внука. Как есть — вылитый отец! И статью, и обличьем… Как две капли, не отличишь. Плечистый, крепкотелый, с длинными узловатыми руками. И улыбка та же, открытая… И глаза. Спокойные, ясные, с зеленым таежным накрапом, как говаривал дед, «лесные глаза». Все в нем родное, чохинское.

И на миг показалось Матвею, что не внук перед ним, а сын Евстигней, и захолонуло сердце. Сразу припомнилось, как на третий год войны Евстигней приезжал на побывку. После госпиталя. В такой же гимнастерке с погонами. Тогда первый раз видели новую форму и погоны. Евстигней заявился с медалями и орденом. Матвей почему-то припомнил, как суровый покойный дед Анисим ткнул пальцем на орден Красной Звезды, задумчиво пожевав бороду, спросил: «Как же ты, Евстей, отличия эти принимал, а? Ведь не от бога, от безбожной власти дадены». Притихли кержаки тогда, меж собой переглянулись. А Евстигней улыбнулся, ну вот так, как сейчас улыбается Агафон, да и ответил деду Анисиму: «За защиту отечества награждения дадены. А чтобы понять, Анисий Стахеевич, надобно, глядя смерти в глаза, пройти от Сталинграда до Киева, от Волги-матушки до Днепра-батюшки». И смолчал тогда дед Анисим, не возразил и молчанием своим утвердил правильность слов солдата-фронтовика.

Всего одну неделю погостил. Всю неделю радость была в доме. Зима тогда выдалась ядреная, снег метровыми шапками навис на избах и банях. Всем селом провожали Евстигнея. А он шел по улице, ведя сына за руку. Рядом шла враз погрустневшая Дарья, с глазами, полными слез. А Евстигней улыбался, разрумянился от мороза и спирту, говорил, что дойдет до самого Берлина и возвернется домой с победой. Свое слово сдержал, дошел-таки до самого Берлина и остался навсегда в той чужедальней немецкой стороне. Похоронка пришла потом, после всенародного праздника Победы, когда война кончилась. В канун того победного года в дальнее таежное село одна за другой пришли послания с черной каймою на Федота и младшего — Василия… Оба были холостые, не успели обзавестись семьями.

Жестко прошлось военное лихолетье по двору Матвея Чохина, лишило наследников и помощников, подрубило три главных корня у славной кержацкой семьи, оставило для продолжения рода лишь малолетнего внука Агафона… Опустела враз просторная изба Чохина, где каждая вещица, каждое бревно в срубе хранят тепло и следы крепких ладоней троих его сыновей. А через два лета после войны схоронили и жену Евстигнея, сломалось у нее что-то там внутри от горя и страдания, зачахла она на глазах, истаяла как свеча восковая. Как ни старалась бабка Настасья выходить невестку, кореньями да травами отпаивала, парила в баньке, мыла «наговорной водой», терла медвежьим мылом, приправленным соком багульника, ан ничего не помогло. Видать, крепкой силы любовью связаны были души Евстигнея и Дарьи, не могла она совладать с собою, онемело ее сердце до бесчувствия, захлебнулось в бесконечной печали. И остался на руках деда Матвея и бабки Настасьи малолетний внук, последний и единственный отросток когда-то шумной и многолюдной семьи. Старый Матвей много встречал на своем нелегком веку горя, трудных поворотов судьбы, однако такого даже в самом тяжком сне не видывал.

Но жизнь есть жизнь, ничего не поделаешь. Горе — оно не бывает одиноким. Нет избы в селе, где бы война не оставила когтистого следа. Да что село, оно махонькие, затерялось в таежной глухомани. По всей необъятной России черные следы траурной памяти.

Одолевая свое страдание, терпя то, что могло его погубить, он вместе с Настею снова принялся за нелегкое житейское дело: растить внука, учить уму-разуму и оберегать от случайных холодных вихрей судьбы последний и единственный росток от чохинского корня. И пошли впрок старания, видать, добрая закваска была в жилах, крепкие зерна лежали внутри. Вырос внук, вымахал ветвистым кедром, живя простой жизнью, и даже теперь имел свой разум, в истину которого он верил.

Скупой слезой затуманились глаза Матвея, и ему чудилось, что за столом сидит сын Евстигней и улыбается во весь рот, что его другие сыновья подают тихо свои голоса и он слышит их исстрадавшимся отцовским сердцем. Стало ему вдруг светло и грустно. Он, как бы очнувшись, смотрел на Агафона и подумал, что останется чохинский след на земле, что есть кому поднять и унаследовать добро и поучения на будущее время. Матвей вздохнул от этой последней своей мысли. Старый таежник был добрым, и от любви к погибшим ему хотелось, чтоб внук жил за всех умерших, чтобы исполнял их волю и мечты, которые они унесли с собою.

— Вот за Афоню, за корень молодой наш! — дед Матвей счастливыми, осоловелыми глазами глядел на внука, расплескивая из полной рюмки самогон. — За наших кержаков!..

За окном зазывно пиликала гармоника, слышались девичьи голоса. Но Афоне нельзя покидать избу. Не положено. Хошь не хошь, а сиди в красном углу и слушай, отвечай, одним словом, держись главным человеком, уважай родню и старших. Гулянки подождут. И Агафон невольно грустно думал о том, что жизнь его складывается не так, как надо бы, что зря он думал все годы службы солдатской о Таньке Сербиянке, хотя ей не написал ни одного письма, надеясь, что она дождется его, если решилась при народе поцеловать… Зазря, выходит, думал о ней ночами, рисовал в мечтах разные сладкие картины. Нету ее, уехала на пароходе. Пусто без нее на душе. Муторно. Навсегда она поселилась в его сердце, свила там гнездо и точит изнутри тоскою.

Смотрел Агафон в свою рюмку и думал еще о том, что без Таньки Сербиянки в таежном поселке ему нет жизни и надо податься куда-нибудь. То ли пойти на лесоразработки, то ли уйти в урман, в глухую тайгу с охотниками-промысловиками… А рядом шумели подвыпившие мужики, говорили про новые невода, которые прибыли в потребсоюзовский магазин, про цены на рыбу и кожи, про каких-то топографов, которые прорубают в тайге просеки и ставят из бревен вышки, но больше всего обсуждали про «геолохов», что приехали в Нюрбу, чтоб из-под земли разные богатые пласты доставать.

Информация к проблеме.

История русских природных алмазов началась в 1825 году. В тот год в Петербург прибыл, намереваясь совершить путешествие по загадочным просторам России, всемирно известный географ и естествоиспытатель Александр фон Гумбольт. Его сопровождали минералог Густав Розе (через тридцать лет он в лаборатории превратит алмаз в графит) и натуралист Христиан Эренберг. Гумбольта приняли с почестями, удостоили царской аудиенции. Из Петербурга Гумбольт и его спутники выехали на восток, на Урал. Ознакомившись с Уралом, экспедиция намеревалась отправиться на Алтай. Оттуда назад, но уже на Южный Урал, в Оренбург, далее — в Самару. Из Самары по Волге поплыть вниз до Астрахани, до Каспийского моря. Потом повернуть на север, к Воронежу, и далее в Москву. Маршрут не из легких. В наше время, когда к услугам путешественника воздушные лайнеры, корабли на подводных крыльях и скорые поезда, далеко не всякий решится на повторение такого маршрута. А Гумбольту тогда было уже под шестьдесят, и он проделал этот путь в основном на лошадях. «Урал — истинное Дорадо, — писал Гумбольт с дороги министру финансов России графу Канкрину, — и я твердо убежден в том (основываясь на аналогии с Бразилией, я уже два года как составил себе это убеждение), что еще в Ваше министерство будут открыты алмазы в золотых и платиновых россыпях». Но научные прогнозы всемирно известного географа и естествоиспытателя уже не были прогнозами. Незадолго до его приезда в Россию, на прииске, затерянном в лесной глухомани Северного Урала, был найден первый русский природный алмаз. Кристалл хранился под замком в массивной железной шкатулке. Владелец прииска граф Полье составил описание этого события: «5 июля я приехал на россыпь с господином Шмидтом, молодым Фрейбергским минералогом, которому я намеревался доверить управление рудниками, и в тот же самый день между множеством кристаллов железного колчедана и галек кварца, представленного мне золотоносного песка, открыл я первый алмаз…». А ниже, в той же бумаге, после вступления с упором на «я», граф, надо отдать ему должное, честно признается: «Алмаз был найден накануне означенного дня 14-летним мальчиком из деревни, Павлом Поповым, который, имея в виду награждение за открытие любопытных камней, пожелал принести свою находку смотрителю». Новый управляющий завода иноземец Шмидт, поднаторевший в науках о ценных камнях, тут же сообразил, чем это пахнет, и в золотоносных россыпях стали усиленно искать «прозрачные камешки». Вскоре в его железном шкафу, который запирался замком с секретом, рядом с намытым золотом лежали еще два искристых кристалла. Узнав о приезде на Урал Гумбольта, энергичный Шмидт разыскал своего знаменитого соотечественника, который, как и он, в свое время также окончил Фрейбергскую горную академию. Шмидт попросил Гумбольта оказать ему небольшую услугу: доставить в Петербург и вручить супруге царя изящную малахитовую шкатулку. В той шкатулке, на бархате, обложенный ватой, лежал прозрачный кристалл, который искристо вспыхивал на солнце. То был один из трех первых уральских природных алмазов. (По материалам старых книг) Открытые в 1829 году на Урале первые алмазоносные россыпи, к сожалению, так и не стали алмазной кладовой российского государства ни тогда, ни через семьдесят лет, когда на весь мир загремели алмазные трубки Южной Африки у города Кимберли, ни в наше время. В уральских россыпях алмазов находят очень мало. А что касается кимберлитовых трубок — коренных месторождений, то до сих пор не нашли ни одной. (Из книг по геологии, 1950 г.)

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

1.

Михаил Нестерович Бондарь родился и вырос за многие тысячи километров от Нюрбы, от таежной глухомани, в тех благодатных южных краях Украины, где и в конце августа еще пышет полной силой долгое и щедрое лето. Нет, он не был горожанином и в городе не бывал, хотя село Хотимля и находилось неподалеку от Харькова, в Волчанском уезде, как именовался район до революции. И родители редко ездили в тот большой город, где трубы прокоптили небо так, что, как выражался отец, Нестер Евдокимович, «дыхнуть нечем».

Что правда, то правда — сельский человек всегда чувствует себя неуютно в городе, где тесные улицы да дома стоят впритык друг к дружке. То ли дело у них в селе! В куще зеленых садов стоят чистенькие и аккуратненькие, любовно выбеленные и подведенные у фундаментов черной сажею домики, или как там именуют на украинский лад — хаты, крытые соломой. Тут же рядом и огород, и сад, и до поля рукою подать.

У Михаила Нестеровича на всю дальнейшую жизнь сохранились самые теплые воспоминания о тех далеких, ушедших навсегда, мальчишеских годах, когда он с ватагой также босоногих и загорелых до черноты хлопчиков носился по пыльной сельской улице, играя в казаков и разбойников, забирался в глухие уголки густых садов, купался в мелководной речушке, где в тихих заводях водилась рыба.

Впрочем, в глухие уголки садов прятались не только во время детских игр. Маленький Мишка помнил, как в село врывались банды то белых, то зеленых, то каких-то голубых «блакитных», а то и вовсе черных, «армии батьки Махно», помнит и чеканные колонны германских войск, оккупировавших Украину. Бурные то были годы. Революция, гражданская война прокатились волнами через небольшое село, оставляя виселицы, трупы убитых да черные пепелища от сожженных домов… Но навсегда запомнилось десятилетнему мальчишке августовский солнечный день, когда проходили, сделав краткую остановку, кавалерийские части красных конников. Они смели всех разномастных и разноцветных, разгромили банды и двигались на юг, к Крыму, добивать Врангеля…

В их доме, где бедность не пряталась по углам, но всегда было чисто и уютно, остановился красный командир. На нем были красные суконные галифе и кожаная тужурка, он весь был перетянут новыми ремнями. Но не одежда поразила Мишку, а сабля командира, вернее, эфес сабли. В нем таинственно мерцали цветные камешки — один красный и три голубовато-зеленых, вставленные искусным мастером в рукоятку. Зелененькие, как у мамки в серебряном колечке, что надевает по праздникам.

«Нравится? — спросил командир, поглаживая ладонью эфес.

— Ага, — ответил Мишка и, осмелев, робко попросил: — Можно потрогать?

— А отчего же нельзя, — командир улыбнулся и протянул рукоятку сабли.

У Мишки перехватило дыхание от радости. Он никогда еще в жизни не дотрагивался до таких важных солдатских вещей, как боевая сабля, а тут еще особенная — с камешками. Видать по всему, дорогими. Не будут же всякие, каких полно на речке, вделывать в саблю.

— Ух ты! — Мишка водил пальцем по округлым, красиво обточенным камешкам, по витой серебряной с золотыми вставками рукоятке боевого ценного оружия, и душа его таяла от восхищения и гордости. — Какая шашка!.. И эти… они, ух!.. горят как!..

— В бою добыл. С одним офицером схлестнулись. Дрался как черт! Но я одолел, потому как правда на нашей, рабоче-крестьянской стороне, и мы всех буржуев загоним, в печенку и душу их!..

Конники ускакали, а в глазах у мальчишки навсегда остались те таинственные камешки, вставленные красиво в рукоятку сабли. И в свободные минуты, когда удавалось побыть на речном берегу, Мишка стал меньше нырять и плавать, а все больше стал бродить по песчаному откосу да высматривать разные красивые, на его взгляд, камешки, черепки посуды да шлифованные песком осколки бутылочного стекла.

— Ну, что ты, бисова дытына, опять каминня в хату натаскал, — серчала мать, Анна Кондратьевна, выметая из-под лавки Мишкины «сокровища».

Братьев и сестер у Мишки было много, но никто из них почему-то не видел красоты в тех черепках и камешках, найденных Мишкой, и каждый из них лишь из чувства солидарности поддерживал увлечение брата. Младшие сестренки, конечно, охотно сопровождали Мишку, но чуть повзрослев, они мастерили самодельные куклы, им по душе приятнее играть в «дочки-матери».

Болезнь камнем, если она действительно захватывает человека, то становится его судьбой, ибо нет от нее избавления и нет от нее лекарства. Она вселяется в человека и живет с ним до конца отпущенных ему дней. В школе он узнал, что есть такая наука мудреная — «геология», что изучает она все, что есть ценные и цветные камни, что лежат и наверху, и глубоко под землею, разные полезные ископаемые — и руду для железа, и уголь, что из Донбасса возят, и мазут, что по-научному нефть называется, и всякие важные редкие богатства — золото, серебро и самую что ни есть дорогую платину.

Когда Михаил окончил школьное обучение, дома собралась на совет вся родня — надо решать дальнейшую судьбу парня. Михаил стоял на своем:

— Поеду учиться на геолога.

Журили его и стыдили, что, дескать, в городе ничего путного из него не выйдет, тем более вдали от родительского глаза и без родственников. Предлагали ему на выбор разные места учебы, близкие от дома, где можно получить уважаемую и нужную для крестьянского общества специальность: такую, как, скажем, агронома (вона как живет Митрий Анисович, дом — полная чаша!) или, скажем, выучиться на ветеринара — так сразу станешь первейший человек в селе.

— Живность, она как и человек, тож ее болесть косит, — уговаривал дед и вздыхал: — И меня б ты на старости годов подлечил малость… Я ж всю жисть при скотине был.

Но Михаил упрямо твердил свое. Отказался даже от серьезного предложения вожака комсомольской ячейки, парня тертого и служившего в Красной Армии, троюродного брата по материнской линии. Василь сообщил, что пришла бумага и надо послать одного молодого грамотного парня учиться на тракториста.

Трактористов в селе еще не было. Но трактор видели — ехал по большаку, тарахтя и пуская колечки дыма, в соседнее большое село, где уже существовала крестьянская коммуна. Старики и бабы охали, а мужики завистливо толковали об этой железной коняге, которая без еды, на одном керосине, может зараз четыре плуга тащить.

Михаил отказался и от этого почетного предложения. Потупившись, он твердил одно и то же:

— Поеду учиться на геолога.

Переубедить его не удалось. В конце концов родня пришла в общее соглашение — пусть идет по этой самой не понятной никому на селе мудреной науке, хотя и отцу и матери стыдно будет кому сказать, что такой крепкий и ладный парень, умом не тронутый, занимается непутевым делом — камни разные ищет да через увеличительное стекло разглядывает.

Придя к такому единому соглашению, родня занялась решать другой не менее важный вопрос: в какую именно сторону податься Михаилу, чтобы познать свою каменную науку. В Донбассе, в Юзовке, там больше учат по углю. В Кривом Роге — по руде для железа. В далеком Баку — нефть, ее из-под земли трубами достают. Потом решили, что одно место по камню главное на земле есть, это Урал. Там и горы, там цветные камни, хоть по горло завались ими, смотри — не хочу! — и живут люди ученые и умельцы по работе с камнями.

И Михаил Бондарь, благословленный родней, в ту же осень поездом отправился на далекий Урал, в Свердловск, поступать на учебу, пробиваться самостоятельным путем в люди.

2.

Учеба давалась легко. В Политехническом, на геологическом факультете, собрались в основном такие же, как и Михаил, молодые люди, заболевшие на всю свою жизнь «каменной болезнью». Наглядные пособия находились рядом — весь Урал, как гигантская кладовая, раскрывал свои богатства.

Лекции, семинары, самостоятельные работы в лабораториях, шумные споры в общежитии о том, как строить новую жизнь, что брать из доставшегося им после революции «наследия прошлого», выбрасывать ли за «борта современности» буржуазно-дворянского Пушкина и других, из той же компанийки, да можно ли и допустимо ли, исходя из рабоче-революционной основы, надевать рабфаковцу шляпу и повязывать галстук — атрибуты загнивающего капиталистического мира?

Молодые хозяева страны, преданные и верные, готовы были, не жалея никаких сил, построить что-то совершенно новое, чтобы принести свет радости для всех будущих поколений.

Рабфаковцы, сверстники Михаила Бондаря, комсомольцы и большевики, недосыпая и недоедая, довольствуясь малым, были одушевлены идеей великой перестройки всего окружающего мира, создания истинно-радостной жизни для трудового большинства людей, которую они заслужили веками тяжкого беспробудного рабства и неисчислимых смертных жертв.

Он, Михаил Бондарь, простой крестьянский парень, получал бесплатно образование и диплом горного инженера, и ему хотелось с радостной благодарностью за это великое доверие служить своей родине, чтобы поскорее наступила эпоха всеобщего братства, блаженства и мира, которые потом постепенно распространятся по всей земле.

3.

Наступило время для практических утверждений полученных знаний. Практику Михаил проходил в Верхне-Камском районе, где геологические поисковые партии нашли фосфор. Фосфора стране не хватало. Будущий горный инженер Бондарь принял участие в обследовании месторождений. Их оказалось два, и оба по запасам — промышленные. Месторождения сразу же начали разрабатывать.

Сейчас, через четверть века, Бондарь нет-нет и глянет на карту страны, где в Кировской области помечена станция Фосфоритная. Она появилась в начале тридцатых годов, когда вырос рабочий поселок и промышленные объекты…

Все для него в тех местах связано с понятием «первое»: первая самостоятельная практическая работа по диплому горного инженера, первые открытые на его глазах и с его участием крупные месторождения и — первая любовь… Здесь он встретил свою подругу на всю дальнейшую жизнь, и потому-то ту станцию они с полным правом называют «нашей».

Свою любовь почти дипломированный горный инженер встретил рядом с месторождением в селе Лойно, где после окончания медицинского техникума применяла свои познания на практике в местном медпункте молодая фельдшерица Руфина Макаровна Малышева. Девушка строгого нрава и самостоятельная.

Геологи — народ общительный и веселый. По случаю обнаруживания залежей фосфорной руды была у них общая радость. На праздник пригласили и сельчан. Михаил сразу обратил внимание на девушку в синем платье, с глазами, блестевшими черным светом. От сидела чуть в стороне, против Михаила, и ему было видно, что ей приятно и весело принимать участие в общем празднике. По временам, когда играла музыка, она исчезала — ее приглашали танцевать, и она каждый раз возвращалась на свое место, довольная от мужского внимания, от окружающей природы и девичьего предчувствия своего настоящего будущего счастья. Иногда она чутко поглядывала по сторонам, словно кого-то хотела увидеть, и у Михаила останавливалось, замирая, сердце, когда их взгляды на какое-то короткое время встречались.

Пригласить ее на танец он почему-то не решался, боялся, что ее уведут другие, а он не успеет подойти и опоздает, или что она может ему отказать. У него еще не было ни опыта обращения с женщинами, ни молодецкой бойкости. И ему вдруг стало грустно и скучно от долгого торжества. Неизвестная девушка почему-то не возвратилась на свое место. Сидевшие за столом женщины были счастливы от внимания своих друзей. Длинный стол давно потерял свой первоначальный привлекательный вид, общество распалось на компании и отдельные пары, которые уже от выпитого вина не замечали, казалось, никого вокруг себя. Музыка играла и покрывала весь шум голосов. Время общего торжества кончалось, звезды, казалось, опустились ниже. Надвигалась ночь. И Михаил собрался уйти отсюда. Он отодвинул свой недопитый стакан с вином, встал и поклонился ближним соседям.

За деревьями, на вытоптанной лужайке, где проходили танцы, Михаил вдруг увидел ее. Девушка стояла с подругой и сразу повернула голову к Михаилу, словно именно его и ждала здесь. И улыбнулась, как уже знакомому, не скрывая своей симпатии. Ему как-то стало легко и тепло от света ее лица, и он ей ответил своей улыбкой. Михаилу уже не хотелось никуда отсюда уходить, и он остался на празднике. Подошел к девушке и пригласил танцевать, сам удивляясь откуда-то появившейся смелости.

Танцевать модное танго Михаил как следует не умел и думал о том, чтобы нечаянно не наступить грубыми ботинками на ее ножку, на узконосые туфельки с пряжкой. А когда Михаил окончательно смешался, она повела его сама, согласуясь с тактом музыки, как нужно.

— У вас хорошо получается, только слушайтесь меня, — ободряюще сказала Руфина, с доверием прижимаясь к нему в танце.

— Стараюсь слушаться, только не совсем получается…

— Нет, нет, вы так не думайте. Уверяю вас, все хорошо. Теперь поворот налево и снова два шага…

Мир вокруг Михаила снова обрел свои привлекательные краски, хотя праздник двигался к своему завершению — столы заметно опустели и многие разошлись. Но первое их свидание продолжалось до появления света на небе. Они просто не могли расстаться. Михаил Бондарь и его новая подруга Руфина пошли вместе ходить по саду, по сонным улицам, вышли к высокому берегу реки, над которой белым облаком стлался предрассветный туман, и из него, словно из пухлой ваты, на том низком берегу торчали остроконечные зеленые пики елей и пушистые шапки сосен. Природа жила пробуждением нового дня. Михаил снял пиджак и отдал девушке. Он не робел от этой нежности к ней, а испытывал какое-то незаметное блаженство.

— Вот и ночь прошла, а мы ведь даже не спали, — тихо сказала Руфина и добавила: — Пора нам прощаться.

— Еще чуть побудем, — попросил Михаил. — Мне скоро уезжать, практика кончилась…

Он смутно понимал, что счастье будущей жизни исходило от этой девушки, с которой он, вероятно, должен расстаться и не встретиться никогда более. Михаил посмотрел на свою подругу и помолчал. Лицо ее словно само засветилось от чистого света встающего вдалеке солнца. Он видел вблизи ее щеки, маленькую родинку за розовым ухом и чуть припухлые губы и чувствовал воодушевление от близости с ней, ее доброту и властную таинственную силу, скрытую в этом живом существе.

— Пора, — сказала Руфина, и они пошли.

Миновали какие-то долгие улицы и наконец остановились у дома с палисадником, густо заросшим сиренью.

— Здесь я живу… снимаю комнату, — она протянула руку. — До завтра!

— Завтра уже стало сегодня.

— Тогда до вечера.

— До вечера, — повторил Михаил, не отпуская ее руки.

Они еще постояли немного, и Руфина, высвободив свою руку, вздохнула:

— Мне ж на работу надо… День наступил.

— Да, да, понимаю… Значит, до вечера?

— До вечера.

Они смотрели друг на друга, произносили вслух обычные слова, а сами жили надеждою и ожиданием близкого счастья, о котором уже договаривались меж собою их молодые сердца.

4.

На следующий год, в начале лета, успешно защитив диплом, Михаил Бондарь получил направление на работу в Иркутское геологоразведочное управление. К месту службы он выехал не один, а вместе со своей молодой женой, которой тоже была обещана работа в том городе.

Иркутск встретил их знойной духотою лета. Женщины щеголяли в открытых платьях и сарафанах, как ходят где-нибудь на юге. На главной улице торговали мороженым и газированной водой, подкрашенной сиропом. Город как город.

— Даже не верится, что мы в Сибири, — сказала Руфина.

— Жить можно? — улыбнулся ей Михаил.

— Вполне можно.

— Значит, будем устраиваться основательно.

В геологоразведочном управлении Михаила Бондаря принял Петр Яковлевич Андропов, главный инженер, исполнявший обязанности начальника. Но он уже знал, что в ближайшем скором времени его должны утвердить начальником, документы уже направлены в Москву.

— Только не засиживайтесь у начальника, — предупредила доверительно секретарша, женщина в летах, приятной наружности. — Петр Яковлевич у нас человек строгий и не терпит напрасной траты времени.

С таким напутствием Михаил открыл тяжелую, обитую черной клеенкой дверь кабинета. Он ожидал встретить насупленный взгляд «геологического волка», «хозяина» крупного управления, хозяйство которого раскинулось по огромным просторам Сибири. Но навстречу ему из-за письменного стола вышел, молодой подтянутый человек, даже совсем ненамного старше Михаила. Он крепко, энергично пожал руку и, дружески обняв за плечи, подвел к потертому кожаному дивану, что стоял у стены.

— Садись, товарищ, в ногах правды нету, — и сам уселся рядом. — Мы тебя давно ждем, телеграмму две недели назад получили.

— Так я ж прямо с поезда к вам, ехали больше недели. — И добавил, словно извинялся: — И не один я, вместе с женою.

— Тоже хорошо.

Михаил не знал, к чему именно отнести это «тоже хорошо», но было приятно услышать одобрение. Андропов ему откровенно нравился. «С таким работать можно», — подумал Михаил, доставая из кармана свои документы и бумаги с печатями.

— Вот мои направления к вам.

— Бумаги сдашь кадровику. А сейчас потолкуем о деле. — Андропов поспрашивал о Свердловске, о преподавателях и профессорах из Политехнического, которых, оказалось, он или лично знал, или был наслышан о их трудах. Потом дотошно выспрашивал, словно экзаменовал, о роторном бурении, о новинках технической литературы по бурению, поинтересовался о том, где и у кого Михаил проходил производственную практику.

— В Верхне-Камском районе, говоришь? Где фосфорное месторождение нашли? Так это здорово! Жизнь в геологии начал с такого открытия. Выходит, ты уже спец не только по бумаге. А нам тут позарез спецы нужны.

Андропов встал и подошел к карте, что висела на полстены, показал южнее Иркутска:

— У Черемхова уголь нашли. По всем наметкам, крупные залежи. Уточняем запасы. Для Сибири иметь свой уголь, сам понимаешь… Сила! Но работы в Черемхове еще много, а людей, спецов по геологии, понимаешь, в обрез. А нам из Москвы новое задание, сразу от двух народных комиссаров. Прямое наше начальство — нарком тяжпрома Орджоникидзе и нарком пищепрома Микоян. Государственное задание — нужна соль. Много соли, Сибири нужна соль! А где она запрятана? Как понимаешь, вопрос пока без ответа. Но есть предположение. Обоснованное наукой, понимаешь.

Андропов взял со стола пухлую плотную синюю папку с белыми тесемками, подошел к Михаилу Бондарю!

— Прости, с этого надо бы было начинать наш разговор. Вы где устроились?

Михаил неопределенно пожал плечами, кисло улыбнулся:

— Тут пока, в Иркутске.

— Что в Иркутске — знаю. Но где? Снял номер в гостинице или у кого остановился?

— Тут пока, тут, — повторил Михаил, — в управлении то есть. Жена внизу на чемоданах сидит.

— Тоже хорошо, — он протянул пухлую папку, — в ней все. И прогнозы, и вся геологоразведка. Принимай и впрягайся, товарищ Михаил… как отца звали?

— Нестер.

— Крепкое, сибирское имя.

— Я с-под Харькова, с Украины.

— А Сибирь и украинцы осваивали. Так что принимай дела, Михаил Нестерович, и выезжай на место сегодня же. Сроки поджимают. Приказ о твоем назначении начальником геологоразведочной партии сейчас подпишу.

Михаил оторопел. Он не ожидал такого поворота. Как же так? Свежеиспеченный инженер, только из вуза, без практики рядовой работы… И сразу круто вверх. Нет, тут что-то не то, ошибка какая-то. Какой из него начальник? Может, его с кем-то спутали, не за того приняли? Надо разобраться, пока не поздно. А то и шею себе свернуть можно запросто.

— Все о тебе знаю, все! И что из вуза, и что без практики руководящей работы. — Андропов сел рядом, положил ладонь Михаилу на плечо. — Но выхода у меня нет. Туда нужен спец, и не поисковик, а с инженерной башкой. Понятно?

— Ну, понятно, — Михаил опустил голову. — И боязно.

— Что?

— Ну, боязно. Как это так, чтоб сразу и — в дамки… Надо бы осмотреться, вникнуть сначала, — и более твердо добавил: — Не хочу в начальники! Давай лучше посылай рядовым инженером.

Андропов ничего на это не возразил. Только внимательно посмотрел. Очень внимательно посмотрел. Михаил хотел было потверже настоять на своем, да под его пристальным взглядом примолк.

— Ты партийный? — спросил Андропов, спросил тихо, но в голосе послышались металлические нотки.

— Партийный, — поспешно ответил Бондарь. — Приняли в члены.

— Так вот что, товарищ. Не я тебя посылаю, а наша большевистская партия. Считай это назначение боевым партийным поручением. Роторное бурение мы только начинаем осваивать. Потому и запрашивали к нам спеца, который бы помозговитей был в бурении. Другого решения не будет. Бери папку. У меня это роторное бурение вот где сидит! — он ребром ладони постучал себя по шее. — И не стесняйся, требуй с меня что надо, чтоб только дело крутилось. Соль надо разведать. Обыкновенную каменную соль, которую возим сюда за тысячи верст.

И, как говорится, колесо закрутилось. Через несколько минут появился приказ о назначении горного инженера Бондаря В. Н. на должность начальника геологоразведочной партии. Андропов представил нового начальника руководителям ведущих отделов, бухгалтерии, где Михаил давал образцы своей подписи, потом вызвал плановика и снабженца:

— Товарищ Бондарь выполняет государственное задание, и потому его заявки выполнять в первую очередь.

Михаил видел, что Андропов действовал энергично, решительно и без спешки, отдавая распоряжения четко и просто, без лишних заумных «словесных накручиваний», и его приказания выполнялись быстро. «Учиться мне надо у него, — подумал Михаил. — Начальником быть не так просто, тут своя мудрость имеется».

— Теперь еще одно важное дело. — Андропов позвонил в гараж, приказал шоферу заводить машину и повернулся к Михаилу: — Жена внизу?

— Внизу, Петр Яковлевич. Где ж ей быть?

— Наверняка как грозовая туча? Готова разразиться громом и молниями? Пойдем вместе, я буду при тебе вроде громоотвода.

— Да я уж постараюсь как-нибудь сам объяснить… Назначение получал, тут дело такое.

— Начальству не перечат. Слышишь — тарахтит? Это наш старенький «форд» к крыльцу подкатил. Так что сейчас забираем твою жену и едем к нам, обедать будем.

«С таким работать можно, — вторично приятно подумал Михаил, выходя вслед за Андроповым из кабинета. Только бы мне самому не опростоволоситься, не шлепнуться физиономией в грязюку».

5.

Так началось его знакомство с Сибирской платформой. Первые самостоятельные шаги, первые принятые решения. А вокруг на тысячи километров простирался богатый и малоизученный таежный край. Нетронутая первозданная природа, она, казалось, ждала прихода человека.

Место под буровую отвели на окраине старинного поселения, что примостилось на крутом берегу Ангары, с поэтическим названием Усолье-Сибирское.

День и ночь гудит-работает буровая, тревожа вековую тишину, и глухой подземный гул растекается на многие версты вокруг. Чуткий зверь тайги, рысь и кабарга, предвидя недоброе, стал покидать свои привычные угодья, уходить в глубь непроходимых дебрей. Осторожный лось мглистым рассветом долго всматривался и принюхивался к незнакомым запахам и, качнув ветвистыми рогами, ушел в чащу. Бродяга волк дыбился шерстью и скалил желтые острые клыки, огрызаясь на непонятный железный шум, спешил обойти стороною гулкое жилье человека. И старые охотники буряты, выйдя из тайги, долго и пристально разглядывали странное сооружение из железа и бревен, попыхивающее дымом, похожее на непомерно большую лестницу, по которой можно, казалось, добраться до самого неба, и удивленно прислушивались, улавливая чутким ухом глухой и непонятный гул, который распространялся из-под земли вокруг от этой самой треугольной лестницы. И было загадочно непонятно им, охотникам, как это может машина без отдыха и без перерыва долгими неделями надсадно гудеть, как самый голосистый паровоз, и никуда не двигаться с этого места…

А на буровой шла своя обычная посменная работа. Сменялись вахты. Тарахтел дизель, грохотала лебедка, звякали трубы, чавкали насосы, и басовито рокотала буровая установка. В глубь земли уходила стальная «змея», прогрызая все новые и новые пласты.

Нелегко приходилось молодому начальнику. Не хватало рабочих. Не хватало обсадных труб. Ломались долота, а чтобы их заменить, надо вытаскивать все трубы… Михаил дневал и ночевал на буровой.

Неподалеку от буровой в добротном срубе, в котором помещалась контора геологоразведки, находилась и полевая лаборатория. В небольшой комнатушке лаборатории, отделенной от бухгалтерии фанерной перегородкой, вдоль стены на полках лежали керны — вынутые из глубины земли образцы. Они тускло поблескивали, словно необработанные куски стекла, полупрозрачные и гранитно твердые. То была самая настоящая каменная соль. И чем глубже, тем она была чище и прозрачнее. Каждый вынутый из-под земли новый керн подтверждал радужные прогнозы: соли много, она хорошего качества.

Старинное поселение Усолье-Сибирское оправдывало свое название — оно стояло буквально на крупных залежах каменной соли.

В Москву отправили первые сообщения, выслали образцы. Вскоре пришла телеграмма от академика Губкина, начальника Главгеологии: командировать начальника партии и главного геолога Управления для доклада в главке.

Главный геолог был в дальней командировке на Севере и потому не в курсе дел по разработке соляного месторождения. В столицу выехали Андропов и Бондарь.

Москва встретила гулом и сутолокой привокзальной площади. Ревели клаксоны машин, бранились извозчики, зазывно кричали лотошники, пирожечники и булочники, а по центру улицы, как корабли, двигались со звоном и шумом набитые людьми трамваи.

Михаил Бондарь даже чуть оробел: в такой людской сутолоке разве трудно затеряться человеку, он, как иголка в стогу сена, пропадет без возврата. Крепче сжал ручку увесистого фанерного чемодана, набитого образцами (о столичных жуликах наслышался всяких небылиц). Михаил старался ни на шаг не отставать от своего начальника.

— Не так шибко, Петр Яковлевич…

— А ты что, впервой в Москве?

— Был однажды, проездом, когда в Свердловск на учебу ехал.

— Ты теперь сибиряк, а сибиряки нигде не теряются. Тут как в тайге — смотри и примечай. Да еще кругом все написано, для грамотного человека специально. — Андропов сбавил шаги и признался: — Я и сам ее, матушку-столицу, плохо знаю. Действую как в «Недоросле», помнишь? Зачем знать географию, когда есть извозчики!..

Московские извозчики действительно прекрасно знали столицу и умели найти между двумя ближайшими адресами самый окольный дальний путь, ухитряясь по отрезку Садовой или какому-нибудь бульвару прокатить неопытного седока дважды, конечно, каждый раз по другой стороне, используя одностороннее движение. Андропов знал эту хитрость и потому сразу сказал молодцеватому возчику:

— Если быстрее доставишь, руль в придачу за лихость!

— Будь сделано, товарищ хороший, — и, хлестнув сытых холеных коней с подрезанными хвостами, извозчик лихо присвистнул: — Целковый на мостовой не валяется!

Михаил, как и любой иной новичок, глядел по сторонам на дома, пытался как-то запомнить или понять систему улиц, которые лежали странным и непознанным лабиринтом, но уже ставшими родными его сердцу, потому что этот шумный большой город и являлся главным центром большой страны, столицей его необъятной и щедрой родины. О чем он думал? Его захлестнула любовь и счастье. Нет для человека, в жилах которого течет славянская кровь, более возвышенной минуты, чем та, когда он вступает на землю Москвы, матери городов русских.

Так думал Михаил Бондарь и был счастлив. Он готовился к встрече со столицей еще в поезде, рано утром, чтобы не будить других пассажиров, заперся в туалете и, мылясь холодной водой, побрился перед заляпанным и треснутым наискось зеркалом, потом надел свой единственный костюм темно-серого цвета в полоску, купленный на свердловском базаре и сбереженный в долгие студенческие годы. И сейчас, расположившись на кожаном сиденье фаэтона, Михаил держал на коленях тяжелый чемодан с образцами, откровенно радовался Москве и думал еще о предстоящей встрече с академиком Иваном Михайловичем Губкиным, труды которого он читал еще на рабфаке, и где-то внутри тихо робел перед таким важным свиданием, словно он шел сдавать сложный экзамен.

6.

Бондарю потом неоднократно приходилось видеться с академиком Губкиным, докладывать ему и слушать выступления, но та первая встреча оставила глубокую борозду в его памяти. Подробности, мелкие детали улетучились, словно их и не было — он не помнит, как они с Андроповым входили в кабинет академика, как он их встретил, пожал руки, усадил. Не помнит Михаил и на чем сидел — то ли кресло было, то ли стул какой-то. Только запомнились карты, их было много в комнате, да шкафы с книгами. Но не это главное, а совсем другое — то большое, человеческое отношение, та атмосфера доверия и дружелюбия, которая установилась с первых же минут встречи. Академик Губкин как-то сразу стал не высоким начальством, а близким старшим уважаемым человеком, внимательным и отзывчивым, и просто душевным Иваном Михайловичем, с которым будто бы всю жизнь до этого были знакомы. Академик жадно интересовался Сибирью. Он многое знал и даже порой сам объяснял Бондарю те или иные места, в которых, естественно, молодой горный инженер еще и не успел побывать. Лишь потом, много лет спустя, Михаил Нестерович смог по достоинству оценить и деликатность крупного ученого, который ненавязчиво, как бы мимоходом поправлял новичка, и его умение слушать, не перебивая и не возражая резко, не обрывая на полуслове, а еще — удивительное мастерство направлять беседу в нужное русло, тактично задавая такие вопросы, которые, казалось, только и ждали иркутяне.

— Сибирь — это еще далеко не опознанная и не раскрытая кладовая России. Помните, как писал Ломоносов: «По многим доказательствам заключаю, что и в северных земных недрах пространно и богато царствует натура». Богато царствует! Как точно и метко сказано, — Губкин остановился у карты, провел ладонью по простору от Урала до Владивостока. — И вам, товарищи, вам выпала честь находить, открывать эти несметные богатства.

Они ушли от Губкина окрыленными. Работа, которую они делали, признана хорошей. Образцы подтверждали качество и прогнозы залежей. Утвердили представленные планы работ. А еще с собой уносили важные бумаги на получение самых необходимых и дефицитных материалов, запасных частей, оборудования…

7.

Сейчас в Усолье-Сибирском действует крупный солеваренный завод. Его построили еще до войны. Поселок вырос, стал городом. Появились новые улицы, расширились старые. На окраине поднялась крупная спичечно-фанерная фабрика. Перестроили и пристань на Ангаре, теперь там принимают и отгружают много грузов.

Приятно сознавать, что именно твоя работа, твое старание пробудили к промышленной жизни этот таежный поселок. Запасы каменной соли, разведанные и определенные Бондарем, крупные, промышленные, исчисляются миллионами тонн. Залегает соль чуть ли не на поверхности, добыча не очень сложная, недорогая. И сегодня почти вся Сибирь пользуется той солью. Даже здесь, в Якутии, жена как-то поставила на стол полупустую картонку рядом с солонкой, прижалась нежно к мужу:

— Смотри, Миша… наша молодость. Наши первые годы жизни, — пальцем провела по буквам, прочитала чуть слышно: — «Усолье-Сибирское»…

— Да, наша молодость.

Руфина шмыгнула носом, не удержалась, тихо заплакала. Давнее горе, никогда не излечимая рана памяти. Михаил обнял жену, пытался успокоить боль сердца:

— Не надо, мать. Больше десяти лет прошло…

— Она бы уже… уже в школу… Володька бы ей помогал…

— Не надо, мать… Война не такие метки в семьях оставила.

— Сами, сами виноваты… Только сами виноваты…

В тяжелом сорок втором умерла дочь. Умерла неожиданно, как говорили, сгорела на руках. Жили-то как? И сейчас геологи ютятся в вагончиках да временных, наспех сколоченных бараках. Разве там есть возможность жить нормально с малыми детьми? Не помогли лекарства, самые редкие по тому времени, не помогли ни компрессы, ни уколы. И кровь вводили. Живой огонек погас у матери на руках…

А он, Михаил, мотался по югу той самой Сибирской платформы. Какой там юг? Тайга да степи, сопки да распадки. На фронт не попал, хотя и мобилизовали. Писал рапорты, просился, настаивал. Но ему только разъяснили, что он и здесь воюет — промышленности металлургии нужны были те редкие добавления, без которых не получается высококачественная сталь, непробиваемая броня. И он их искал. Он должен был их найти во что бы то ни стало. И их, эти редкие компоненты, нужные для сталеварения, находили. Вернее, разведывали месторождения и тут же, своими силами, начинали разработку. Если была возможность, строили узкоколейку. Но чаще — на грузовиках по разбитым дорогам доставляли к главной сибирской железнодорожной магистрали. И в тех снарядах, что останавливали гитлеровские танки, пробивая хваленую на весь мир крупповскую сталь, была и его, Бондаря, частица труда. И в тех грозных красавцах, в знаменитых «тридцатьчетверках», в самоходках, мощных тяжелых танках «ИС», что вступали в Берлин, что пришли на помощь восставшей Праге, тоже были те редкие добавления, найденные Михаилом, которые и помогали одевать эти боевые машины в надежную броню.

А потом, после войны, геологам работы прибавилось. Восстанавливалось народное хозяйство. Строились новые индустриальные комплексы. Создавалась отечественная атомная промышленность — могучие раскрепощенные силы природы использовались впервые на практике в мирных целях. И для всего этого нужно было разведывать сырье, раскрывать потайные залежи подземных недр, оценивать их, определять запасы сырья.

Сибирь…

Степи Монголии…

Польша…

Украина…

В Кривом Роге, казалось Бондарю, он и остановился надолго. Жена радовалась — отдельная квартира да в самом центре. И работала она в больнице, неподалеку от дома. В квартире появилась хорошая полированная мебель. Сын Владимир, окончив десятилетку, пошел по стопам отца — поступил в геологический, только выбрал себе геофизику, науку тонкую и сложную.

— Наконец-то и мы заживем как люди, — говорила жена, потратив мужнину зарплату на покупку какого-нибудь дорогого платяного шкафа или буфета из красного дерева.

Михаил понимал ее, не осуждал — женщина всегда остается женщиной, хранительницей семейного очага, хозяйкой своей «пещеры». А что у нее было за все эти годы? Промерзающие «балки», сборно-щелевые бараки, гостиницы, времянки… Только в кино видела, как живут «нормальные люди».

Вызов в Москву, в министерство, не предвещал никаких особых перемен в жизни — Бондаря часто вызывали с докладами, приглашали на различные важные совещания, симпозиумы. В министерстве к нему относились с уважением. И министр к нему благоволил. Министром недавно стал тот самый Петр Яковлевич, у которого Бондарь начинал свою трудовую жизнь горного инженера.

8.

Стройное кирпичное здание министерства, словно скала, возвышалось над соседними приземистыми домами. Перед широким парадным входом громоздились великолепные и объемные глыбы, доставленные издалека в столицу, они красиво лежали на зеленой лужайке, как бы напоминая о первозданности природы. А само здание, построенное еще в те недавние времена, когда архитекторов не корили за «излишества», имело строгий законченный вид, подчеркнутый прямизной линий, выступов и колонн.

Старый лысый гардеробщик, знающий в лицо и по именам руководителей территориальных управлений и чуть ли не всех начальников солидных экспедиций, на сей раз, как показалось Бондарю, слишком подобострастно раскланялся перед ним, принимая пальто и шапку.

Что бы это могло значить? Бондарь хмыкнул, направляясь к лестнице. Он знал, что в министерстве любые новости о повышениях и назначениях распространяются по этажам с быстротою звука. Приказ еще не подписан, он еще печатается в машбюро, а его содержание уже обсуждается в длинных коридорах и тесных кабинетах. У каждого имелось по данному пункту приказа свое мнение, которое порой не совпадало с мнением руководящих товарищей. И это вполне нормально. Геология — особая отрасль, а министерство — своеобразный обитаемый остров, последний трудовой причал для многих именитых, прославленных, забронзовелых бродяг земного шара, открывших миру его подземные и наземные богатства. Это — корифеи, зубры и мамонты, своего рода сверхчеловеки, за плечами у каждого легендарные открытия, крупные месторождения, дальние экспедиции, одним словом, нелегкий почетный груз славы. Они прошли жесткую и безжалостную жизненную школу естественного отбора, выжили, уцелели, не спились в дни громкой славы, и сейчас некоторые, даже после инфарктов, имели полное моральное право, на базе большого личного опыта, руководить отделами, секторами, вести те или иные направления поисков сырья и полезных ископаемых. Эти мужчины и женщины, несмотря на возраст, еще считали себя годными на многое, числились в строю, хотя, откровенно говоря, будущего у них уже не могло быть, имелось лишь одно легендарное прошлое. От них уже и не требовали великих подвигов, а только мудрых советов, ясных перспектив, четких расчетов, анализа и, главное, контроля.

Бондаря, они принимали почти как равного, хотя в свои сорок пять он, рядом с ними, выглядел довольно молодым. Его панибратски шумно хлопали по плечу, тискали медвежьей хваткой ладонь, дружески бросали на ходу «привет», однако за всей этой показной дружелюбностью сквозила профессиональная настороженность: человека, близкого к самому, надо держать на прицеле, он может далеко и высоко пойти. И эти заинтересованные взгляды чутко улавливал Бондарь. Он шел, отвечал на приветствия, но ни с кем не остановился, не задержался в коридоре. Привычно открыл высокую дубовую дверь и шагнул в приемную. Там находились посетители. Среди них Бондарь заметил двух солидных ученых, лауреатов.

— Заходите, Михаил Нестерович, — приветливо улыбнувшись, сказала секретарша. — Петр Яковлевич вас ждет.

Михаил Нестерович учтиво поклонился ей. Молодая и высокая, с тонким правильным лицом, она держалась собранно и строго, не допуская никакой фамильярности. Она была, можно сказать, классической секретаршей — не только украшала собой приемную, уставленную тяжелой дорогой мебелью, но достойно и с успехом поддерживала стиль высокого государственного органа — вежливый и официально холодноватый.

Когда Бондарь вошел, Петр Яковлевич, не вставая, поздоровался и нажал кнопку звонка:

— Никого больше не пускайте. Я занят.

Когда дверь кабинета закрылась, Бондарь обнаружил, что он не один в кабинете министра. В кожаном кресле сидел смуглолицый человек восточного типа с узкими зоркими глазами, разглядывая его.

— Это и есть Бондарь Михаил Нестерович, — сказал министр. — Знакомьтесь.

— Давайте знакомиться. Семен Захарович Борисов. — Он протянул обе руки, шагнул навстречу Бондарю.

Невысокого роста, коренастый, густые черные волосы зачесаны назад. Борисов был на голову ниже Михаила Нестеровича. Пожимая руку, снизу вверх посмотрел в глаза. В том взгляде было что-то необычное: твердый и вместе с тем тревожный, испытывающий, он заставил Бондаря насторожиться. Случайные знакомства в кабинете министра, как правило, исключаются.. По всему было видно, что его, Бондаря, здесь ждали. Михаил Нестерович мысленно прикинул — откуда этот восточный человек с русской фамилией? Из Киргизии? Из Казахстана? А может быть, из Бурятии, там многие носят русские имена и фамилии?

— Товарищ Борисов из Якутии, — уточнил Петр Яковлевич. — Первый секретарь обкома партии.

Все сразу стало на свои места. У Бондаря особой радости это уточнение министра не вызвало. Радужные надежды, которые тайно вырастали в душе, рассыпались в прах. Он знал по опыту, что если его знакомят с секретарем обкома, значит, ему придется туда ехать и работать. Бондарь недоуменно посмотрел на Петра Яковлевича, как бы спрашивая: неужели в Якутию, страну вечного льда, который языкастые в шутку называли «голубыми алмазами»? Бондарь хорошо знал, что из себя представляет таежная Сибирь. Но Якутия — это сплошной север.

— В нашей стране месторождение алмазов с довольно незначительным содержанием минерала известно только на Урале. Но своих, отечественных алмазов явно не хватает промышленности. Ввоз этих минералов из других стран крайне затруднен, так как алмазы рассматриваются и обоснованно считаются стратегическим сырьем, — сказал министр и подошел к карте, что висела на стене. — Теперь наметился еще один алмазоносный район: в бассейнах рек Нижняя Тунгуска и Вилюя найдено значительное количество отдельных кристаллов. Центральный Комитет партии и правительство поставили перед министерством ответственную задачу — разведать и определить возможность промышленных разработок залежей. До сего времени разведкой и поисками алмазов занимались отдельные поисковые партии Иркутского управления, которые тебе, товарищ Бондарь, хорошо известны, да еще москвичи и ленинградцы из научно-исследовательских центров. Такая разобщенность, раздробленность министерство не устраивает. Необходимо в кратчайший срок шире и глубже, более целенаправленно развернуть поисковые работы. С этой целью была создана самостоятельная Амакинская экспедиция, которая подчинялась Иркутскому управлению. Силами экспедиции за последние годы разведаны несколько алмазоносных россыпей. Найденные кристаллы наглядно подтверждают правильность выбранного направления поисков. Однако оперативно руководить и снабжать из Иркутска, за тысячи километров, поисковые партии стало крайне затруднительно. И министерство, учитывая ходатайство якутского обкома, приняло решение о перебазировании штаба экспедиции непосредственно к местам разведки.

Бондарь слушал министра и понимал, что спорить или тем более возражать в данной ситуации бесполезно — прежде чем вызывать в Москву, его кандидатура обсуждалась в соответствующих отделах Центрального Комитета партии. К тому же, как он знал, поиски алмазов ведутся без афишировки, чтобы не вызывать излишнего ажиотажа, чтобы избежать «алмазной лихорадки». История мировой геологии знает немало печальных примеров. Бондарь только спросил:

— Эта экспедиция остается в подчинении Иркутского управления?

— Нет. Амакинская экспедиция административно будет подчиняться непосредственно министерству, — ответил Андропов, — а по партийной линии, как принято везде, — местным партийным органам.

— И обком, и райкомы на местах все сделают, что могут, и помогут. — Борисов уже смотрел приветливо и с добротою сердца, ибо ему было по душе, что не пришлось долго уговаривать, что новый начальник экспедиции все понял с первых же слов.

9.

Через две недели Бондарь уже находился в Якутске. Вместе с секретарем обкома они вылетели в бассейн реки Вилюй для определения места для штаба экспедиции. Они побывали в Вилюйске, Сунтарах и Нюрбе. Выбрали Нюрбу: крупный по северным понятиям районный центр, к тому же удобная пристань и довольно приличный грунтовый аэродром. В поселке базировался авиаотряд.

Информация к проблеме.

Чем отличаются друг от друга камни одного размера? Формой, игрой света, цветом и, конечно, самое главное, огранкой. Но это разговор особый. Могу только сказать, что даже одинаковые по весу алмазы, найденные в одной и той же кимберлитовой трубке или россыпи, лишь отдаленно похожи друг на друга. У каждого из них есть свои изъяны и свои достоинства. В темной комнате, например, один камень будет фосфоресцировать сорок минут, а другой — больше часа. В мире нет двух одинаковых камней, как нет двух одинаковых людей. (Рассказ геолога) В апреле 1965 года в Иоганесбурге (Южная Африка) на выставке алмазов посетителям демонстрировали такой опыт с одним из знаменитых камней — «Надеждой». Светло-голубой алмаз подвергли облучению ультрафиолетовыми лучами. Когда облучение прекратили, алмаз некоторое время светился красно-багровым светом, словно раскаленный уголек. Ультрафиолетовые лучи, воздействуя на атомы кристаллической решетки алмаза, заставили их изменить частоту собственных колебаний, и драгоценный камень на время изменил свой цвет. (Сообщение в газете) Бомбардировкой кристалла алмаза электронами, протонами и нейтронами и последующей термической обработкой (отжигом) удалось окрасить алмазы в желтый, голубой, зеленый, коричневый и дымчатый цвета. Облученные в атомном реакторе алмазы приобретают зеленый и коричневый цвета, а помещенные в ускоритель элементарных частиц, — становятся синими или голубыми. Кроме того, такие алмазы на некоторое время приобретают радиоактивность. (Из научной литературы) Предполагается, что вынос алмазов из магнетических очагов происходил с помощью ряда последовательных взрывов скопившихся там газов. Своим напором газы пробивали в толще вышележащих пород своеобразные жерла — трубки, в которых и застывала алмазосодержащая магма. Это и есть коренное месторождение алмаза, его «материнская» порода, называемая кимберлитом. Свое название она получила от города Кимберли в Южной Африке, где такие трубки были впервые обнаружены. (А. Буров, «Алмазные клады Якутии», 1973 г.) Единичные находки алмазов в россыпях на территории Сибирской платформы с 1898 г. были известны лишь на ее юго-западной окраине (Ферсман, 1920 г.) в бассейне р. Большой Пит (приток Енисея), где их происхождение предположительно связывали с древними ультраосновными породами Енисейского кряжа. В 1937 г. А. П. Бурову, работавшему в районе Енисейского кряжа, также удалось найти одни кристалл алмаза. («Алмазные месторождения Якутии», 1959 г.) Термин «Сибирская платформа» был впервые применен А. А. Борисяком (1923 г.) к обширной области, расположенной между реками Енисей и Лена. («Алмазные месторождения Якутии», 1959 г.)

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

1.

Лариса как-то сразу проснулась и первое, что увидела, высунувшись из спального мешка, так это тонкий солнечный луч, который лег оранжевой полоской на замызганном темно-сером брезентовом полу палатки, еще не просохшем от дождевой влаги. От солнечного луча, казалось, растекалось тепло и радость света. Она улыбнулась и, как в детстве, протянула руку, чтобы его погладить.

Она соскучилась по солнцу. Последние дни донимали дожди. С рассвета и до позднего вечера по низкому небу бесконечно ползли рыхлые, бесформенные, набрякшие влагой тучи с лохматыми, словно растрепанные хлопья ваты, днищами и, казалось, тащили по земле нерасчесанные космы мелкого дождя. Мириады капель, не долетев до земли, повисали в воздухе, образуя густой мокрый туман. Не то что работать, дышать тяжело. Одежда не просыхала. Вчера они добрались сюда, к устью ручья Кен-Юряха, одному из шумных притоков Далдына, и до наступления темноты успели выбрать удобное место, расположиться, поставить палатки. Костер не хотел гореть, а нудно тлел и чадил. Федор тихо ругался, обзывая разными нехорошими словами северные края, а якут Семен молча курил свою длинную трубку…

Сейчас в палатке никого не было. Федор и Семен уже ушли, у каждого свои дела. Только утро слало свой привет. День обещал быть хорошим. Лариса проворно выскользнула из спального мешка, натянула залатанные брезентовые брюки, сунула ноги в сапоги и, схватив полотенце, отдернула полог.

— Ой! — вырвалось у нее, и она невольно зажмурила глаза.

Прямо в лицо ей улыбалось солнце. Оно недавно поднялось над сопкой, над редким частоколом тайги и обласкивало теплыми лучами стынущую в ночной прохладе землю. Дождевые капли, висевшие на каждой травинке, на ветках лиственниц и берез, искрились маленькими зеркальцами. А над речной долиной стлалась прозрачная ласковая дымка тумана.

— Денек, Лариса Анатольевна, словно подарок нам за все страдания под дождем. Красотища!

Федор сидел на корточках возле костра. Огонь весело потрескивал, облизывая закопченные бока чайника, подвешенного на палке.

— Да, Алексеич! День чудесный, как говорил Пушкин.

— Не, Пушкина здесь нам не надо.

— Это почему же? — Лариса набросила на плечи полотенце и зашагала по влажной гальке к реке.

— Все потому же. Он писал в стихах, я учил их на всю жизнь еще в школе наизусть. Так там, в стихах тех, — Федор нараспев продекламировал: — «Мороз и солнце! День чудесный!» — он сделал паузу. — Вникаете, Лариса Анатольевна? Там про мороз и солнце. Так я вам скажу, что нам тут пока мороза не требуется. А то отсюда и не выберемся.

— Не печалься, до морозов еще далеко. Бабье лето солнце дарит.

Федор хмыкнул, потом сказал?

— Бабье — оно и есть бабье. Нету ему никакой веры.

— Как так нету? — Лариса остановилась и удивленно посмотрела на Федора. Тот редко бывал разговорчивым.

— По естеству своему, — ответил Белкин и добавил: — Природа — она сплошная баба, женщина то есть, с какого края к ней ни подступи. А у женщинского пола, извините, каков норов? У них семь пятниц на неделе, скажу я вам, и все с выкрутасами.

— Ну уж знаете… — Лариса остановилась, повернулась к рабочему: — Выходит, и я такая?

— Нет, не такая.

— Интересно! Однако я ведь тоже женщина.

— Не, вы другая. Свойская, как друг-товарищ. И в штанах мужских ходите. — И уверенно закончил: — Вы надежная.

— Спасибо за комплимент, Федуня!

Воды за ночь прибавилось. Галечная коса заметно сократилась. Река шумно билась в камнях, пенилась и торопилась бежать дальше. Надвигалось осеннее половодье. Попугаева знала, что оно начинается как-то незаметно, исподволь, а потом стремительно нарастает приток грязно-мутной воды, главным образом вырвавшейся из озер и торфяных болот, берега которых быстро подтаивают за короткое лето. И вслед за половодьем пойдет шуга, предвестница зимы. «Надо спешить, — подумала Лариса, — надо спешить».

Она потрогала воду рукой, подняла голову и замерла. На противоположном берегу стоял красавец лось. По рогам было видно, что молодой. Ветер дул оттуда, с той стороны, и он не улавливал чужие запахи, не чуял опасности. Лось вышел привычной тропой к водопою и застыл на месте, удивленно рассматривая людей и пламя костра. С двуногим существом он, возможно, встречался впервые и не испытывал особого страха, не чуял опасности. Но живые языки костра его настораживали. За свою короткую жизнь ему уже приходилось убегать от страшных лесных пожаров. Огня он боялся. Вытянув мокрую морду, лось жадно принюхивался.

— Ух ты! — услышала Лариса за своей спиной приглушенный тревожно-радостный голос рабочего, и раздался сухой щелчок взведенного курка.

Попугаева обернулась и бросилась к Белкину.

— Не бей!.. — Федюня, не надо!..

Но того уже никакая сила не могла удержать. Белкин целое лето мечтал подстрелить крупную дичь, но все не удавалось. А тут — такая удача! Им овладел азарт охотника, понимавшего, что это его единственный и, возможно, последний шанс в этом полевом сезоне. Закусив нижнюю губу, Белкин побледнел лицом и, слившись с ружьем, целился в лося.

— Пожалей!.. — крикнула в отчаянии Попугаева, бросая скомканное полотенце в Белкина, надеясь помешать выстрелу.

Но он грянул гулким раскатистым громом. Попугаева грустно повернулась к реке, посмотрела на противоположный берег, А там красавец лось все так же напряженно стоял по щиколотку в воде, вытянув вперед свою голову и закинув рога к спине.

— Черт!.. Кто мушку сбил! — выругался Белкин, нервно перезаряжая ружье. — Не мог промазать за тридцать метров!..

И тут, к их удивлению, лось неуверенно сделал пару шагов и рухнул на мелководье, на прибрежные камни.

— Все ж таки попал! Попал! — возликовал Белкин и, бросив ружье, размахивая руками, побежал к реке, спеша перебраться по скользким камням на тот берег.

Быстрые северные реки не прощают небрежности. В бурлящем потоке, когда заходишь выше колен, устоять трудно. Без палки нипочем не удержишься, обязательно нужна третья точка опоры. Поток дважды сбивал Федора, и он с головой окунался в ледяную воду.

— Эх ты, охотник, — в сердцах вымолвила Попугаева и принялась стаскивать в реку надувную резиновую лодку.

Переправилась благополучно, но значительно ниже, пришлось против течения тянуть лодку. А это не так-то легко. Лариса шагала по воде, ругая и глупого лося, который вышел к водопою в неурочный час, и незадачливого охотника. Что там ни говори, а полдня, если не больше, пропадет. Никакая работа сейчас на ум не пойдет, никаким приказом Федора не заставишь бить шурфы и держать лоток. У него в голове лишь одно — скорее разделать лося, нажарить свежего мяса… Одним словом, выходной день, которого давно не было.

Федор Белкин, посиневший от холода, в мокрой, прилипшей к телу одежде, подпрыгивал на берегу возле убитого лося, словно исполнял какой-то ритуальный танец папуасов.

— Ух!.. Ах!.. Ух!..

— Хватит радоваться, — сказала Попугаева. — Надо свежевать, а то мясо будет плохое.

— Не… нечем, — вымолвил с дрожью в голосе Федор,-продолжая прыгать, чтобы согреться. — Но… нож у… уплыл, ко… когда па… падал…

— На, возьми мой, — она протянула ему складной ножик. — Работай, а я костер разожгу.

Попугаева насобирала сухих листьев, веток, раздула пламя. Потом помогла Федору, и они вдвоем свежевали тушу лося.

— Жирный, — сказала Попугаева и деловито похлопала по холке.

— Странная вы, Лариса Анатольевна, — произнес Федор, орудуя складным ножом. — Только что вы ж его жалели.

— Да, жалела. Живого жалела, — Лариса укоризненно посмотрела на рабочего. — А теперь что? Теперь это — мясо.

— Да, мясо. Много мяса, — Федор, довольный собой, горделиво улыбался. — Только таким ножичком много не насвежуешь.

— Другого у меня нет. Я сейчас в лагерь смотаюсь, привезу топор и финку.

— Давайте. Финка у вас, Лариса Анатольевна, классная, то что надо.

Федор знал, что Попугаева дорожила своей финкой, редко кому давала ее. Говорила, что финка та у нее хранится с фронта, подарок одного знакомого лейтенанта, давно геройски погибшего еще в середине войны. Финка была необычная, с белой резной и точеной ручкой, сделанной из кости, вернее, из бивня не то слона, не то ископаемого мамонта. И ножны были сделаны из того же белого бивня, все резные, в затейливой вязи старинного рисунка. А лезвие кинжала прямое, остроконечное, редкостной булатной стали. Одним словом, дорогая вещица.

Лося освежевали быстро, сняли шкуру. В работу включился и проводник. Семен охотился невдалеке, услышал выстрел и поспешил к лагерю. Попугаева на костре поджарила куски мяса и печенки. Мужчины тем временем по совету Семена укрепили два шеста между четырьмя кряжистыми лиственницами и на такой своеобразный лабаз уложили разрубленную на части сохатину.

— Волк не достанет, а человеку не жалко, бери, пожалуйста, — сказал Семен, покрывая мясо сверху хвойными ветвями.

— Заодно на свежем ветру чуток и подвялится, в дорогу обратную возьмем, — хозяйски заключил Белкин, — на всю нашу ленинградскую экспедицию хватит. Ешь — не хочу! — и, помолчав, что-то вспоминая, грустно добавил: — В блокаду бы такого мясца, цены ему не было бы… Эх, мать честная… А сейчас что? Забава вкусная, да объедение сплошное.

2.

Попугаева невольно задержала взгляд на кусках жирной сохатины, что были уложены на шестах. Они сочились кровью, и алые капли, сверкая на солнце рубиновым светом, падали на сухие листья, на траву. Да, Федор прав, мяса много, на всю экспедицию хватит. И они привезут его в экспедицию, через пару дней надо сниматься отсюда и выходить на место встречи с головным отрядом, где была и Наталья Николаевна Сарсадских, которая возглавляла геологическую партию Центральной экспедиции. Ее, Ларисина, начальница и наставница.

Попугаева спустилась к реке, присела на корточки, вымыла руки и стала отмывать от крови финку. Вода сразу зарозовела.

Взгляд ее привычно скользил по сверкающей на солнце водной поверхности, сквозь которую, как сквозь стекло, отчетливо просматривалось речное дно. Ничего примечательного, обычная галька, обычный песок. А место вокруг чудесное. Заросли ивняка и крушинника густо курчавятся почти у самой воды. Ей нравились и кривоствольные уродливые березки, и низкие корявые лиственницы, тянущие ветви в одну сторону, к югу, к солнцу. Природа дышала спокойствием и жила своими немудреными заботами.

Вдруг на дне, за камнем, в намывах желтого песка что-то засверкало необычным алым блеском. Лучи солнца, нырнув в глубину, что-то высветили.

Попугаева, сразу заинтересовавшись, подошла к заводи. На дне алели, словно капельки крови, камешки. «Интересно, что там?» — она присела, сунула руку в воду, замочив рукав брезентовой куртки, зачерпнула пригоршней, конечно, вместе с песком. Два рубиново-красных сгустка выделялись в мокром песке.

«Неужели рубины?!» — догадка пронзила ее светлой торжествующей радостью.

Осторожно, не разжимая пальцев, Попугаева прополоскала кулак в проточной холодной воде, давая возможность уйти легким песчинкам. И она ощущала, как они проскальзывали между пальцами. Лариса не спеша промывала и промывала, не чувствуя холода воды, пока в ладошке не остались вместе с крупными песчинками несколько кроваво-красных сгустков. Она еще раз промыла, освобождаясь от песка.

И вот на ее ладони лежат, поднятые со дна, минералы — три мелких и один крупный, как горошина, и светятся они густым малиновым светом.

— Нет, это не рубины, хотя и очень похожи. Откуда им быть здесь? — вслух рассуждала Попугаева, успокаивая себя. — Рубины здесь не могут быть…

Кому-кому, а ей-то, геологу, досконально известно, что рубинами в этих краях, мягко говоря, и не пахнет. Тогда что же это? Гранаты?

Минералы лежали на левой ладони. Попугаева поднесла ее ближе к лицу и осторожно, словно боялась потерять, двумя пальчиками правой руки переворачивала камешки, внимательно разглядывая каждый из них, присматриваясь к игре сочного алого света. Потом вынула лупу и стала рассматривать через увеличительное стекло. Камешки были круглые, их влажная поверхность оказалась хорошо обкатанной и отшлифованной течением. Сколько времени их полировала вода? Столетия? Видимо, они проделали немалый путь по реке.

— Лариса Анатольевна, что попалось? — к ней шагал Федор, не выпуская из рук оголенного задымленного прута, на котором темнели нанизанные куски поджаренного мяса.

— Вот, смотри-ка, — Попугаева протянула ладонь.

— Ух ты! Да это ж рубины! — воскликнул радостно Федор. — Вот удача вам!

Ларисе пришлось его разочаровывать.

— Нет, к сожалению, это не рубины. Они здесь просто не встречаются. Но что это? — Попугаева рассуждала вслух, отвечая не столько Федору, сколько самой себе. — Сейчас я и сама не знаю. Вижу только, что они, минералы эти, действительно похожи на настоящие рубины. Но только похожи, не больше.

— Тогда что же?

— Скорее всего гранаты. Помнишь, в намытых шлихах попадались нам, и довольно часто, такие же камни?

— Не совсем такие, а все больше мелкие, как песчинки. И, кажись, потемнее, погуще красный цвет был.

Подошел и проводник. Семен щурил глаза, смотрел через камень на солнце, многозначительно цокал и прищелкивал языком и наконец сказал:

— Красивый камень. Важный камень. Якуты знают, что такой красный камень приносит человеку счастье. Потому что это не камень, а твердая кровь живого огня.

Попугаева смотрела на минералы и мысленно сопоставляла их с другими, похожими, виденными ей в минералогических коллекциях. И все больше приходила к выводу, что опять ей попались гранаты. Конечно, гранаты. Только более крупные. Она уже не сомневалась. Только какие? Вопрос пока остается без определенного ответа. Тут можно и запутаться. Она знала, что минералогическое семейство граната весьма обширно, что родственников у него много. Дома, в Ленинграде, все, конечно, прояснится. После лабораторного анализа, сопоставления и всестороннего изучения. А сейчас, в полевых условиях, не так уж важно, к какому семейству гранатов принадлежат найденные ей минералы. Славы они не прибавят, к цели, к заветной цели не приблизят и не помогут решить главной задачи — найти спутников алмазов, таких, как платина, найти коренные залежи прозрачных кристаллов.

Красные камешки заняли место в помеченном номером ситцевом мешочке, где лежали намытые в этих местах шлихи. И Попугаева утратила к ним интерес. Продолжался обычный рабочий день. Федор стал копать шурфы и сносить к воде вынутую пробу, чтобы ее потом тщательно промыть. Попугаева, закинув за плечи рюкзак, пошла вдоль берега вверх по течению, осматривая дно, галечные косы, намечая места шурфовки. И сама брала пробу, промывала. Но нигде не встречала никаких признаков, свидетельствующих о наличии алмазов и их спутников — платины, платиновых металлов, которые иногда находили по дороге к россыпям на Вилюе. Ничего похожего не обнаруживала. Надежда, которая жила в сердце весь сезон, таяла и исчезала, как прошлогодний снег, который держался почти все лето в глухих расщелинах и впадинах.

Пару раз ей снова попадались на дне Кен-Юряха густо-красные сгустки, правда, гранаты мелкие, как пшеничные зерна, и не так отшлифованные. Сквозь лупу хорошо просматривались грани естественного скола. «Чего доброго, а гранат наберу на браслет, вместо алмаза — на кольцо», — усмехнулась Лариса, складывая гранаты в мешочек. А как хотелось, как мечталось, чтобы на зависть всем, носить на пальце кольцо с первым алмазом, да не простым, а тем, первым, найденным на открытой ею богатой россыпи, а еще лучше — верх фантазии! — первой советской кимберлитовой трубки!..

От невеселых размышлений ее отвлекла журавлиная стая. Птицы пролетали низко, их печальные гортанные голоса, пронизанные тоской расставания, будили грустные воспоминания и жалость по давно ушедшим годам, по близким дорогим людям, которых уже не существует на земле, а только живут в памяти тех, кто их знал.

Лариса долго смотрела вслед улетающим к югу птицам. И вспомнились ей сейчас почему-то не самые страшные дни фронтовой жизни, не ослепляющие торжеством радости дни великой победы, а самая первая заурядная бомбежка, под которую она попала, наивная и глупая-в общем-то девчонка, зеленая первокурсница ленинградского университета, не прослушавшая еще ни одной лекции на своем геологическом факультете, да первый неравный бой отчаянных зенитчиков с прорвавшимися на ленинградское шоссе немецкими танками. И побудили воспоминания журавли да кроваво-красные гранаты. А может быть, и не гранаты, а те капли крови, что стекали с кусков лосятины, положенной на жерди, и падали на жухлую траву, на опавшие листья. Найденные ею гранаты лишь напоминали о тех каплях.

Тогда тоже было лето. Знойное лето сорок первого, года.

3.

Война смешала все мечты и планы. В дни, когда началось вторжение гитлеровцев, она с золотой медалью окончила десятилетку. Как и многие сверстницы, она верила в скорое и неизменное поражение зарвавшихся фашистов. Молодость всегда беспечна и самоуверенна. Под вой сирены воздушной тревоги Лариса, затаив дыхание, искала свою фамилию в вывешенном приказе о зачислении на геологический факультет. Она была в числе тех немногих счастливцев, которых приняли в университет без вступительных экзаменов. И тот скромный листок приказа, приколотый канцелярскими кнопками к фанерному щиту, казался Ларисе в те минуты надежной путевкой в грядущую романтическую жизнь. Она даже в самых страшных кошмарных снах не могла предположить, какие жестокие, экзамены ей, всему ее поколению, приготовила судьба, какую школу долготерпения и мужества, какие четыре года фронтового университета ждут ее в близком будущем. Но будущее — это завтрашний день, это то, о чем никто пока не знает, чего еще нет. До него еще надо дожить. И потому сегодняшние радости рождали счастливую надежду.

— Тебя зачислили? — перед Ларисой стояла девушка, темные волосы до плеч, лицо красивое, хотя и в легких веснушках, а в глазах, широко раскрытых, неподдельное счастье.

— Да, зачислили. Третья сверху моя фамилия.

— А моя девятая. Говорят, что девятка — счастливое число. Нам вместе учиться в одной группе. Давай начнем дружить? — предложила девушка и протянула руку. — Согласна?

— Согласна.

— Меня зовут Таня. А тебя?

— Лариса.

— У тебя красивое имя, — сказала Таня, — как у героини фильма «Бесприданница».

— Знаю, там Алисова играет, — ответила Лариса. — Но и у тебя не хуже. Тоже литературное, пушкинское.

Они бы и дальше продолжали беспечно щебетать, но в вестибюле появился долговязый дежурный с красной повязкой на рукаве и противогазом на боку.

— Вы что, вертихвостки, нарушение делаете? Не слышали воздушной тревоги?

— Мы… мы приказ тут читали, — стала оправдываться Татьяна.

— Зачислили?

— Да, да, зачислили, — Лариса закивала.

— Это хорошо. А теперь марш в убежище!

— Счас, дяденька! — озорно крикнула Лариса, устремляясь вниз по широкой лестнице, увлекая за собой Татьяну.

— Какой я вам дяденька, когда учусь на втором курсе. Погодите, доберусь я до вас, вертихвостки симпатичные! — раздавался за спиной голос дежурного. — Эй, не туда!.. Левее и вниз! Стрелками указан путь в убежище!..

С того времени прошло двенадцать лет. И сейчас, с вершин прожитых ею лет, оглядываясь назад, Попугаева с грустной радостью видела первые в ее жизни студенческие дни.

Она помнит, как в просторных залах минералогического музея они немного растерялись от обилия и красоты естественных образцов первозданной природы и еще больше уверовали молодыми сердцами в правильность выбранного жизненного пути и профессии. Попугаева с невольной улыбкой видит себя ту, семнадцатилетнюю, которая впервые попала в богатейший мир бесценных экспонатов, для которой надписи и мудреные названия тогда ровным счетом ничего не значили. Тогда ее привлекали лишь внешняя красота да простое богатство — самородки золота, платины, серебра да драгоценные камни — прозрачные кристаллы алмазов, ярко-алые рубины, густо-зеленые изумруды. Неужели и им придется искать в дикой природе такие дорогие камни? От одной такой мысли захватывало дух.

— Смотри, Лариса, какой алмазище, — Татьяна тыкала пальцем в ограждающее стекло.

— Красота!

Татьяна все искала бриллианты, но почему-то их не находили среди естественных образцов. Попугаева с улыбкой вспоминает, как они были наивны, Даже трудно поверить в такое. Неужели тогда не знали, что бриллианты — это отшлифованные алмазы? Лариса может с уверенностью сказать, что знала, но все же хотелось найти и посмотреть бриллианты.

А потом подолгу рассматривали густо-красные кристаллы гранатов. К их удивлению, оказалось, что и Лариса и Татьяна недавно взахлеб читали «Гранатовый браслет» Куприна.

— Вот это была любовь! — Татьяна вздыхала, и было видно, что она завидовала героине книги. — До самой смерти сплошное самопожертвование. Не то теперешние парни — сплошные приставалы.

— Любовь, конечно, сильная, — согласилась Лариса. — Только мне такие типы не нравятся.

— Почему?

— Потому что безвольные и нецелеустремленные.

И они проходили мимо многих и многих ценных и уникальных минералов, не обращая на них ровно никакого внимания, равнодушно скользя по экспозициям наивно самоуверенным взглядом. Эх, молодость, молодость! Попугаева потом не раз, стыдясь самое себя, вспоминала тот первый студенческий поход в музей. Особенно после войны, когда уже училась в университете и была настоящей студенткой. Музей после войны восстановили, однако многие редкие образцы были безвозвратно утеряны, и о них лишь вспоминали те, кто бывал в залах еще до блокады.

Залы минералогического музея стали для Попугаевой своеобразной аудиторией, где она проводила многие свободные от учебы часы. Здесь наглядно можно было видеть и получить исчерпывающее представление о величайшем могуществе нашей планеты, познакомиться с неисчерпаемыми сокровищами и природными богатствами родной страны. И если семнадцатилетняя Лариса проходила мимо уникальных уральских самоцветов, то уже потом, через четыре года долгой войны, студентка, другими глазами рассматривала редкостные образцы. Что говорить, с давних времен пользуются мировой известностью драгоценные камни Урала: бархатисто-фиолетовые аметисты, сочные изумруды, не уступающие по своей красоте лучшим изумрудам Колумбии, многоцветные турмалины, нежно-голубые топазы, янтарно-желтые гелиодоры, удивительные аквамарины. А как богат и своеобразен мир пестроцветного камня! Причудливы и фантастически ошеломляющи нарисованные рукой природы картины на уникальных образцах яшмы; великолепны, словно выведены искусным мастером, задумчивые узоры малахита, ярка и разнообразна палитра красок у порфиров и мраморов…

Знаменитый Малахитовый зал Зимнего дворца отделан из редкостной двухсотпятидесятитонной глыбы чистейшего малахита, найденного в 1836 году иа Меднорудянском месторождении близ Нижнего Тагила. А великолепной красоты саркофаг, который хранится в Петропавловском соборе, выточен искуснейшими мастерами из крупной монолитной глыбы розового орлеца (родонита), весившего, почти пятьдесят тонн, добытого на Среднем Урале. А уникальная карта Франции, выложенная из многоцветной яшмы! Это выдающееся произведение находится в Лувре и снискало русским мастерам высшую награду Всемирной выставки 1900 года в Париже, а ее автор В. Мостовенко был награжден Командорским крестом Почетного легиона.

Попугаева особенно тщательно знакомилась и старалась запечатлеть в памяти разнообразные естественные формы минералов, какими они встречаются в природе. Здесь и строгие, геометрически правильные кристаллы и потерявшие свою первоначальную форму, и кристаллы, вкрапленные в другие минералы…

Останавливаясь перед окаменелыми древовидными плауновыми растениями, Лариса мысленно переносилась на миллионы лет назад, в далекий каменноугольный период, в пору пышного расцвета наземной растительности. В породах, образовавшихся сотни миллионов лет назад, например, сохранились отпечатки древнего растения, имевшего вид обычного папоротника, но размножавшегося семенами…

Богаты и разнообразны недра, удивительна и неповторима картина далекого прошлого нашей обыденной, на первый взгляд, земли, на которой предстояло жить и работать.

4.

Кто бы мог предполагать, что военные события станут развиваться так трагически и так стремительно! В первые дни казалось, что превосходство немцев временное, пока мы не подтянули главные силы, пока гитлеровцев сдерживают лишь пограничные войска и передовые заслоны, которые, естественно, не могут остановить такую лавину…

Но прошла первая неделя войны. А сколько уже потеряно! На второй день войны фашистские танки ворвались в Каунас, на третий — в Вильнюс, после тяжелых боев пришлось оставить Лиепаю… Утром в четверг гитлеровцы овладели Даугавпилсом, но во второй половине дня их выбили из города, однако к ночи немцы снова овладели этим городом. К этому времени прояснилось и четко определилось направление главных ударов гитлеровских армий группы «Норд», вторгшихся в Прибалтику: головные танковые соединения, как острия стрелок на карте, нацелились на Ригу и на Псков… А от Пскова прямая дорога на Ленинград!..

Война приближалась к границам области. Нужно было срочно создавать оборонительный пояс на подступах к городу Ленина. Военный совет фронта утвердил принципиальную схему инженерных сооружений по реке Луге. На заседании горкома партии Жданов, оценив сложную обстановку, определил конкретные задачи партийных и советских органов в создании оборонительного пояса на ближних подступах Ленинграда.

— Три четверти наших усилий должны быть обращены именно на это, — подчеркнул Андрей Александрович, показывая красным карандашом на карте линию от Кингисеппа на Лугу и далее к озеру Ильмень. — Сделаем неприступной Лужскую позицию!

Многие работники горкома и обкома партии, горсовета пошли на строительные участки как уполномоченные Советской власти.

Строительство оборонительного укрепленного района разворачивалось быстрыми темпами. Десятки тысяч ленинградцев, главным образом женщины и пожилые мужчины, не подлежавшие призыву, возводили огневые точки, копали противотанковые рвы и заслоны. В горком партии поступали сведения о трудовых успехах и первых потерях. Гитлеровцы стали бомбить строительные участки, обстреливать беззащитных из пушек и пулеметов.

В те первые дни ленинградцы, полные решимости и оптимизма, еще не осознавали всех размеров катастрофы и надвигающейся лавиной чудовищной опасности, но они верили в свое неизбежное торжество. И лозунг партии «Все для фронта, все для победы!» проходил через каждое сердце, зажигая и вдохновляя. Судьба страны, судьба города Ленина стала для каждого его собственной судьбой. Заводы и фабрики перестраивались на военный лад, осваивая новую, нужную фронту продукцию. У станков, заменив отцов и мужей, встали женщины и подростки. Десятки тысяч горожан спешно возводили оборонительные рубежи.

5.

Лариса с утра и до позднего вечера пропадала в университете, где у нее оказалась масса работы: тут и курсы гражданской обороны, обязательные для всех студентов и преподавателей, и лекции по оказанию первой помощи пострадавшим, и комсомольские дела, и дежурства в бомбоубежищах, А когда начали формировать строительные отряды, Лариса была в списках одной из первых. Она очень волновалась, что ее, в общем-то лишь формально студентку первого курса, могут и не взять, как не взяли в дивизию народного ополчения, как не взяли в спецшколу при райкоме комсомола, где, по слухам, готовили радисток для партизанских отрядов, как не взяли в школу планеристов и парашютистов, отказали в приеме на снайперские курсы. И везде ответ был примерно один и тот же. Заглянув в документы, ей говорили! «Надо чуть подрасти, вам еще и восемнадцати-то нет». Ну разве она виновата, что появилась на свет лишь в сентябре двадцать третьего года, а не раньше? И вот наконец-то зачислили.

На сборы были отпущены считанные минуты. Она пулей помчалась к себе домой, чтобы предупредить маму, чтобы собрать кое-что в дорогу.

Комната оказалась запертой. Значит, мама еще на работе. В глаза бросилась записка, что лежала на столе. Лариса ее развернула. Мать своим крупным почерком писала, что уезжает со всей конторой куда-то под Кингисепп строить оборону, что подробнее, где она будет, напишет в письме, и просила, чтобы доченька была благоразумной, обязательно варила себе горячую пищу, а не питалась всухомятку, что деньги на первое время лежат в ящике комода под простынями. Чтобы проведала сестренку, она у дяди Коли.

В комод Лариса не полезла, денег не взяла. Обойдется и без них. На строительство оборонительного рубежа их повезут на машинах, там будут они жить на военном положении, на всем готовом. Ей очень хотелось скорее стать самостоятельной, надоело считаться иждивенкой у матери, которая с трудом сводит концы с концами. Каждая копейка на счету. С тех пор как не стало отца, жизнь в их семье резко изменилась. Из многокомнатной квартиры они перебрались сюда, в эту комнатушку. Мебель и ценные вещи постепенно увозились на базар, но вырученные рубли тоже быстро исчезали, а прорехи в семейном бюджете росли и множились. Но теперь, когда Лариса стала студенткой, наметился перелом в их существовании. Как-никак, а отличнице и медалистке, принятой без вступительных экзаменов, положена стипендия. Не ахти какая, а все же подспорье.

Лариса сняла с этажерки томик Островского «Как закалялась сталь». На титульном листе надпись отца, Лариса знала ее наизусть, но все же развернула книгу, пробежала глазами родные буквы:

«Будь такой же честной коммунисткой, как автор этой замечательной книги».

И размашистая уверенная подпись.

Каждый раз, когда ей нужно было принимать какое-нибудь, самостоятельное решение, Лариса мысленно советовалась с отцом. Она брала книгу Островского и думала о том, как бы на ее месте поступил отец, что бы он ей посоветовал. И сейчас, собираясь в дорогу, уезжая со стройотрядом, как им говорили на «непродолжительное время», Лариса и не предполагала, что уходит из дома на долгих четыре года войны. Она чувствовала внутреннюю потребность мысленно обратиться к дорогому ей человеку и доложить ему, как докладывала раньше, с пионерским салютом, о полученных отличных оценках или о проделанных общественных школьных делах. И сейчас ей хотелось заверить, что студенты построят такие огневые рубежи, такие оборонные узлы, что фашисты через них никогда не пройдут!

Потом набросала свою записку и положила ее на стол рядом с той, что написала мать.

День выдался солнечный, теплый, безветренный. Словно бы специально природа расщедрилась на ласку. Именно в такие дни и приятно ехать за город, поближе к природе.

Около университета Лариса вспомнила, что не навестила сестренку. «Не беда, — подумала она, — надо хоть попрощаться с дядей Колей». А у автоматной будки вытянулась очередь. Военных пропускали без очереди. Наконец Лариса вошла в стеклянную будку, быстро набрала служебный номер дяди Коли, вернее, Николая-Гавриловича, ближайшего друга отца еще с дней революции.

— Дядя Коля, до свидания! Мы всем курсом уезжаем на работы.

— Куда же?

— Пока тайна! Но вы сами, наверное, знаете хорошо, куда. Мы на машинах едем.

— Постой-постой, Лариса. Один вопрос тебе. — Николай Гаврилович старался говорить спокойно, чтобы ей не передались его опасения. — А что ты взяла с собой па дорогу?

— Дядя Коля, а что, собственно, надо нам? Ну, взяла мыло, ну, полотенце…

— И все?

— И все. — И добавила, чтоб тот не волновался: — Денег еще чуть-чуть.

— Скажи, а плащ ты взяла? Котелок, ложку уложила в рюкзак? И еще не забудь теплое белье и обязательно продукты.

— Может быть, пару буханок хлеба посоветуете, дядя Коля? — в голосе Ларисы прозвучали недоверчивые и насмешливые нотки. — Мы же на несколько дней всего! Не надо шутить, дядя Коля!.. Никто из девчонок ничего подобного не взял. Не беспокойтесь! Спать будем на сеновале…

Николай Гаврилович долго не опускал трубку. Никакие добрые его советы не принимались. Молодежь уходила в неизвестность налегке, с шутками и песнями. И страшно было за нее и, откровенно, завидно. Не так ли весело, беспечно-уверенно в том, восемнадцатом, они, молодые красногвардейцы, отправлялись на войну с беляками?

Невольно вспомнились те дни юности, тяжелые дни обороны Петрограда, когда чуть ли не у стен города останавливали полки Юденича. От той памятной ночи, вернее ночной яростной атаки, у Николая Гавриловича остался продолговатый шрам на левой ноге; рваная метка осколка снаряда. И радостное сознание — беляков-то остановили!.. Он помнит до сих пор теплый и пряный запах развороченной темной земли, который шел от огромной воронки, а рядом два друга — Санька и Толька охали и ахали, неумело перехватывая чистой портянкой рваную рану на его ноге, радостно приговаривая: «Побегли, офицерики! Побегли, едрена мать их!».

6.

Бомбежка была жестокая. Даже не хотелось верить, что в середине двадцатого века представители культурной нации, используя современную технику, способны на такое зверство: расстреливать с воздуха беззащитных женщин и детей.

Прилетели гитлеровцы в полдень. А с утра ничто не предвещало о надвигающейся опасности. День выдался солнечный, теплый, по небу плыли редкие облака, нежные и легкие, и белые-белые, как стерильная вата. И у Ларисы с утра было хорошее настроение: их группе, первокурсницам, разрешили краткую «постирушку». Выдали по куску хозяйственного темного жесткого мыла и каждой, кроме ее личных тряпок, навалили по охапке грязного, пропитанного потом и задубевшего мужского белья, выгоревших рубах, брюк, курток. Но девчонки-первокурсницы рады были до чертиков, что именно им доверили «постирушку». У каждой до ломоты ныла спина. С рассвета и до темноты не выпускали из рук лопаты, работали с отчаянной злостью и надеждой. Землю отсчитывали по вынутым кубометрам. А противотанковый ров уже принимал свои жесткие очертания. Рядом возводились огневые рубежи, но там почему-то дело не очень спорилось, где-то задерживали доставку цемента и нужных железных конструкций. Потому-то их группе, первокурсницам, которых с копки рва должны были перебросить на подмогу строителям огневого рубежа, и разрешили краткую передышку, разрешили ту самую «постирушку».

Озеро Врево находилось в нескольких километрах, а проселочная дорога туда была сплошной радостью. Белье везли на подводе. Солнечный сосновый бор, задумчиво-хмурый ельник и празднично-белая, как из сказки, березовая роща. А потом деревья расступились, и в глаза ударила манящая синева воды.

— Ой, девочки, красота какая! — воскликнула Татьяна и, схватив туфли в руки, рванулась к берегу.

— Вода теплая!

Никакая сила не могла удержать девчонок. С радостным визгом и смехом, стаскивая на ходу платья, блузки, юбки, они бросались в синь воды.

Лариса надолго запомнила то шумно-беспечное купание. Потом, за годы войны, ей приходилось не раз купаться в озерах и реках, однако всегда старались мыться торопливо, как-то незаметно, тихо и скрытно, ибо в сердце постоянно жило чувство страха и опасности.

После купания, свежие и бодрые, дружно взялись за стирку. Сушили тут же, на солнце. На прибрежных кустах и низких деревьях, а то и просто на траве раскладывали чистое белье и одежду.

— Ой, солдаты! — вдруг отчаянно закричала толстая девчонка, развешивая на кустах белье.

Она бросила постиранные нижние рубахи и стала спешно натягивать на себя непросохшее платье.

— Немцы?! — выдохнул кто-то с испуга.

— Да нет же. Наши!.. — раздался успокаивающий голос преподавательницы.

— Все равно мы раздетые! Не пускайте их сюда!

В группе начался переполох. Лариса тоже спешно натянула влажное платье, поправила волосы.

А бойцы тем временем приблизились к озеру и встали на привил. С ними находились и пушки с длинными стволами. Купаться бойцам, видимо, командир ихний не разрешил. Они только умывались, брызгались друг на друга. А пожилые тут же повалились на траву, в тень под деревья. Видно было, что они устали, пропылились. Давно, видать, двигаются пешим ходом.

Лариса, а с нею Татьяна и еще несколько осмелевших девчонок пошли к бойцам.

— Куда путь держите, соколики?

— Соколы летают, а мы пехом чешем.

Бойцы окружили девушек. Засыпали вопросами. Парни молодые, ухватистые, вопросы с намеками. Девчонки жмутся друг к дружке, хохочут, парируют колкости. А Лариса серьезная. Отвечает просто и спокойно, деловито. Рассказала, что они из Ленинграда, из университета, роют против немецких танков заграждение.

Сейчас, конечно, смешно ей, как вспомнит, а тогда она жила наивной решимостью и надеждой.

— Кто у вас старший? — спросила Лариса. — Мне командира надо.

Выступил ладный из себя сержант:

— Я тоже командир, — и добавил: — Игорем зовут меня. Игорь Миклашов.

Лариса взглянула на его петлицы. Там поблескивали треугольники. Она знала, что треугольники ниже, чем кубики, а кубики ниже, чем продолговатые шпалы. У дяди Коли были на петлицах шпалы. Но сейчас ей было важно высказать свою просьбу. И она, глянув ему в глаза, сказала:

— Возьмите меня к себе, возьмите санитаркой!

Сержант и рад бы, да на каком основании? Без приказа не зачислишь в батарею, на довольствие не поставишь. Обо всем этом он сбивчиво пояснил девушке, которая ему так сразу приглянулась.

— Надо лейтенанта позвать.

Лейтенант не заставил себя долго ждать. Щеголеватый, весь в ремнях, на груди поблескивает значок ГТО-2.

— Командир взвода Кирилл Оврутин, — представился он, не сводя глаз с Ларисы.

Выслушал ее горячую просьбу. Помолчал для важности, потом сказал:

— Сам я не вправе решить. Но вы дайте мне ваш адресок, — и учтиво подставляет ей записную книжку, протягивает карандаш. — Как только я с начальством полка улажу этот вопрос, сразу дам знать.

Лариса и на это была согласна. А вдруг и вправду поможет?

7.

Самолеты появились внезапно. Они вынырнули из облака и с нарастающим воем моторов устремились к земле, к противотанковому рву, где находились безоружные мирные люди, главным образом женщины. Летчикам, конечно, это было хорошо видно.

Нудно и гулко завыла сирена воздушной тревоги. Девчонки в страхе сбились в кучу.

— Что вы делаете, глупые! — срывая голос, закричал старый преподаватель, расталкивая студенток костлявыми руками. — Разбегайтесь! Побьют, как куропаток!..

А куда бежать, когда противотанковый ров кончался вертикальной стеной. На нее без лестницы не влезешь. А тут послышалось еще и тревожное, полное жалобы, мычание коров. Большое стадо паслось на лугу вдоль вырытого котлована. Животные предчувствовали беду. В стороне; за лесом, яростно захлопала скорострельная пушка, и в небе, не долетая до самолетов, стали разрываться белые вспышки.

— Ложись!!! — кричал кто-то хриплым басом. — Ложись!..

Лариса инстинктивно прижалась спиною к глинистой стенке рва, странно ощущая сквозь платье нагретую солнцем каменистую землю. А сверху, со стороны солнца, казалось, прямо на нее стремительно надвигалась тяжелая и громадная ревущая железная птица с намалеванными крестами на крыльях. Тускло сверкнули на солнце края алюминиевых плоскостей, а за прозрачным колпаком одной, гудящей моторами, птицы Лариса на какой-то миг увидела немца, увидела в профиль, и в ее сознании запечатлелась яйцевидная, обтянутая черным шлемом голова.

А в следующее мгновение началась пляска огня и грохота. Земля, как живая, вздрагивала под ногами и у нее за спиной. Бомбы рвались всюду — и в противотанковом рву, и там, где паслось стадо. Обезумевшие животные бросились в разные стороны. Несколько десятков коров вскочили в ров. Они метались, бодая рогами и топча людей.

Вой, рев, мычание, отчаянные крики, взрывы бомб, треск пулеметов, разрывы снарядов — смешалось в едином страшном грохочущем хоре. Где-то вверху, на краю рва, надломилась елка и, поднимая тучу пыли, с треском упала неподалеку от Ларисы. Что-то горячее, обдав жаром щеку и шею, гулко шлепнулось в глинистую стену. Лариса в страхе присела, но тут, же вскочила — мимо бежала, отчаянно ревя, пегая корова, волоча по земле бледно-синие кишки, и она копытами наступила на них…

Гитлеровские самолеты взмывали вверх, делали разворот и снова пикировали на противотанковый ров…

И вдруг грохот кончился. Сквозь вопли раненых и рев животных послышались крики:

— Наши!.. Наши!..

Два краснозвездных истребителя стремительно набирали высоту и смело вступали в неравный бой. Вспыхивали на солнце алюминиевые плоскости, зеркалами отсвечивали плексигласовые колпаки, длинные белесые нити трассирующих пуль чертили прямые линии на синем фоне. Бой как-то сразу переместился в сторону. В огромном небе носились, как вьюны, вроде бы игрушечные самолеты. И оттуда, с неба, доносились, словно работа швейных машинок, пулеметные очереди, глухие торопливые хлопки скорострельных пушек.

Неожиданно Лариса увидела, как от фашистской стаи отделился один двухмоторный самолет, оставляя, за собой черный дымный хвост. Он несся к земле, все убыстряя полет, и вдруг на глазах стал разламываться на куски. Ей показалось, что это был именно тот самолет, в котором она видела яйцевидную голову фашистского летчика в черном шлеме…

— Сбили! Сбили гада!..

Но радостные выкрики тут же прекратились. Словно наткнувшись на преграду, сник и вспыхнул ярким пламенем наш истребитель. Он, теряя равновесие, камнем полетел вниз. Летчик выпрыгнул на парашюте, но возле него закружил немец, расстреливая из пулемета, пронзая тонкими белесыми иглами трассирующих пуль…

А в противотанковом рву, изрытом воронками, продолжался тихий ужас. Кричали и молили о помощи раненые. Ревели животные. То там, то здесь, возле округлых дымящих чадом воронок, лежали убитые. Лариса, оглохшая, словно у нее в ушах заложена вата, нахватавшаяся угарного чада, оцепенела и не могла сделать даже шага от стены, С ужасом оглядываясь вокруг. У нее ознобно похолодела спина, когда неподалеку увидела оторванную человеческую руку, костлявую кисть. Она узнала ее, руку старого преподавателя, которой тот еще несколько минут назад расталкивал их, оглупевших, сбившихся в кучу девчонок…

— Помогите!.. Помогите!.. Хоть что-нибудь сделайте…

Она услышала голос Татьяны. И увидела ее. Чуть в стороне, за небольшой грудой земли, возле двухколесной тачки, на которой вывозили грунт из котлована, Татьяна странно сидела на корточках, прижав обе руки к животу, а сквозь пальцы, расплываясь по светлому платью, сочилась густо-алая кровь.

— Сейчас! Потерпи!..

Лариса кинулась к ней. Но что она могла сделать? Чем помочь? Первое, что пришло в голову, — надо перевязать. Срочно перевязать, остановить кровотечение. Но чем? Где аптечка, где бинты?.. Не долго думая, Лариса схватила подол своего белого, недавно выстиранного платья. Но надорвать его не смогла. Тогда она в отчаянии стала грызть шов зубами и потом, собравшись с силою, оторвала кусок.

— Потерпи, милая… Потерпи…

Рана, к удивлению, оказалась маленькой, почти с ноготок. Но остановить кровотечение никак не удавалось. Перевязка не помогла. Татьяна таяла на глазах.

— Жжет… все внутри горит… не могу… не могу… Мама!.. Мамочка…

Лариса, глотая слезы, уложила ее поудобнее возле тачки, положив под голову чью-то куртку.

— Полежи, я сейчас… Я в штаб. Приведу врача! Мы тебя в больницу. Там вылечат. Обязательно вылечат.

Но штаба не существовало. На том месте зияла огромная, еще тихо чадящая воронка да вокруг валялись разбросанные почерневшие бревна, погнутая спинка железной кровати, какие-то папки бумаг, пробитая тумбочка…

Лариса кинулась искать санитаров. Где-то неподалеку, как она помнила, должны находиться медработники. Ей указали дорогу. В леске разбивали палатки с ярко нарисованными на белом фоне красными крестами. А вокруг них, располагая прямо на траве, укладывали раненых. Крупная женщина в белом халате зычно командовала:

— Только тяжелораненых! Их в первую очередь!..

Раненые стонали, плакали, просили воды, молили о помощи. У Ларисы ком подкатил к горлу. Она растерялась. Тут находились девушки, на которых страшно было смотреть. Одна, белокурая, сидела и держала свою оторванную руку, кость неестественно белела… По сравнению с ними ранение Татьяны казалось пустяковым. Но Лариса все же остановила врача, умоляюще попросила:

— Татьяна лежит, ранена. Давайте бинтов и йоду.

— А какое ранение? — спросила женщина-врач.

— Вот сюда, — Лариса пальцем показала, — в живот. Рана маленькая.

Врач посмотрела на нее, как смотрят на сильно провинившегося, но глупого ребенка. Тяжело вздохнула и повелела тоном, не терпящим возражений:

— Немедленно! — вы меня поняли? — немедленно сюда! В операционную!..

Вместе с Ларисой побежали еще две незнакомых студентки из старших курсов. По пути они захватили грубо сколоченные носилки, на которых выносили грунт.

Но они не успели. Маленькая рана оказалась смертельной. Татьяна все так же лежала на земле возле тачки, только голова ее неестественно запрокинулась и в широко открытых остекленевших немигающих глазах, необычно спокойных, тускло отсвечивало солнце…

ГЛАВА ПЯТАЯ.

1.

Батарея окапывалась. Артиллеристы, уставшие после ночного марша, обнаженные по пояс, остервенело вгоняли лопаты в податливую землю. Сняв дерн и верхний короткий темный пласт плодородной почвы, лезвия лопат вгрызались в бурую слежалую глину. Пахло душно прелью, корнями, хвоей и солдатским потом. Тела артиллеристов лоснились, словно намазанные жиром. Солнце повисло над головой и палило нещадно.

— Хоть бы тучка завалящая подошла бы, — мокрый от пота боец отбрасывал на бруствер вырытую глину. — Изжариться можно вконец!

— Давай, давай вкалывай!

Сержант Петрушин с ожесточением вгонял по самый край лопату и, пружиня жилистое загорелое тело, тренированно ловко швырял бурые комья наверх, углубляясь в землю, прорывая ход сообщения. Чуть впереди, за кустистыми елками, мелькали коричневые тела батарейцев, сооружавших позицию второго орудия.

Издали, со стороны Пскова, до которого было несколько десятков километров, чуть слышно, заглушенно доносились разноголосые беспорядочные раскаты, словно там рокочут, зарождаются громы, повторяемые многократно эхом. И, слушая настораживающий тот гул, батарейцы понимали, что оттуда доносится клокотание тяжелого боя, он наверняка может покатиться стремительной волною сюда, на артиллерийскую позицию, и если не успеешь, не поспешишь зарыться в землю, спрятать за бруствером зенитные пушки, которые не имеют даже обычных защитных щитов, то очутишься перед той волною, словно голый и раздетый, открытый со всех сторон. Не слышно было ни команд, ни поругивания младших командиров, обычно подгонявших на полевых учениях бойцов, торопя их зарываться в землю. Тут каждого подхлестывало сознание надвигающейся опасности. Слышался лишь гортанный придых, стук лопат о прессованную годами глину, тяжелое дыхание да разные ругательные слова, хрипло вылетающие из пересохших глоток.

Лейтенант Кирилл Оврутин расстегнул ворот. Ему бы тоже хотелось сбросить гимнастерку, пропитанную потом и противно прилипающую к телу, остаться обнаженным по пояс, как его подчиненные, подставив спину и бока солнцу и легкому ветерку. Но он не мог позволить себе такой роскоши. На его плечах командирские обязанности. Он знал, что бой может вспыхнуть каждую минуту.

Утром Оврутин получил приказ: выдвинуться вперед, соорудить огневую позицию и нести охрану ленинградского шоссе, прикрывать от воздушного нападения части стрелковой дивизии, которая по указанию командования Северо-Западного фронта находится во втором эшелоне и совершает днем марш из района Дубоновичи к Луге для занятия оборонительного рубежа.

Приказ был прозрачен как стеклышко, и Кирилл понял главное: наши отходят… Подполковник, отмечая на карте место, где должна разместиться батарея, предупредил:

— Фронт на живую ниточку держится… Если немцы его прорвут, то не исключена возможность, что вам придется отражать танковую атаку. Так что, лейтенант, зарывайтесь поглубже и готовьтесь ко всем неожиданностям.

Приказ есть приказ, его надо выполнять. Несколько дней назад, когда создавали дивизион, Оврутин мечтал лишь об одном: попасть на самый опасный участок, в пекло боя, где можно будет проявить себя. Мечтал о самостоятельном задании, чтобы лично, без чьей-либо помощи, принимать решения. И сейчас, когда, казалось, такая возможность ему представилась, Оврутин неожиданно для себя ощутил где-то внутри смутную тревогу одиночества и еще всплывшие откуда-то из прошлого забытые чувства робости и неуверенности, словно ему предстоит одному перейти по тонкому льду широкую реку… Ответственность навалилась на него и давила.

Кирилл позавидовал своим подчиненным. Те энергично рыли землю, действовали, выполняя его волю. И это в какой-то мере снимало с них неуверенность и всякие сомнения. Орудия укрыть надо — значит и вкалывай лопатой, торопись. Чем глубже зароешься, тем больше шансов остаться целым, остаться живым. Логика простая. А Оврутину, помимо обычных задач — окапываться с орудиями и вести огонь по наземным целям приходилось довольно часто за три года командирской службы, — предстоит принимать самому решения в тех непредвиденных ситуациях, о которых никто толком пока не знает. Отход частей может кончиться весьма неожиданно — так, что батарея окажется лицом к лицу с врагом. И сейчас Оврутину очень захотелось иметь где-то рядом старшего командира, слышать его грубоватый окрик, раздраженный голос, короткий приказ, требующий беспрекословного выполнения…

Кирилл выбрался из укрытия и остановился возле тонкой березки, что росла в начале пологого спуска с холма. Отсюда просматривалось асфальтовое шоссе, убегающее по волнистой местности туда, где впереди на линии горизонта чуть виднелись в голубоватом мареве крыши села.

Холм густо порос молодняком, кустами орешника и черемухи, а на вершине его стояли несколько берез, сосны и кряжистые темные елки. Внизу, у подножья, зарывалось в землю боевое охранение — взвод из дивизии народного ополченья. Чуть в стороне две женщины выкашивали небольшой луг, косы сверкали в лучах солнца.

Оврутин прислонился спиной к березке, и на какой-то миг далекий гул боя показался ему знакомым с детства шумом падающей воды… Он прикрыл глаза и увидел дугообразную белоснежную плотину Днепрогэса. В памяти всплыли не тревожные дни штурма, а те краткие минуты отдыха в обеденный перерыв. Увидел крепких, загоревших до темноты ореха друзей-бетонщиков, лежавших вокруг надутой автомобильной камеры, и самого себя в вылинявших синих плавках. За спиною глухо шумели пенистые водопады, шумел Днепр.

— Товарищ лейтенант!

Оврутин круто обернулся на зов. Видение Днепрогэса исчезло. Возле свежего бруствера стоял заряжающий первого орудия казах Тагисбаев, обнаженный по пояс, на голове в виде чалмы накручена гимнастерка.

— Товарищ лейтенант! Там задержание есть.

— Какое задержание? Ты о чем говоришь?

— Переодетый женщина в красноармейский форма, вот какой задержание.

— Что за чепуха!

Оврутин направился в глубь огневой позиции, на ходу окидывая придирчивым взглядом работу бойцов, давал указания. Еще немного, и можно будет сказать, что главное сделали. Какая-то неведомая сила подстегивала людей, они с остервенением долбили землю, понимая, что времени осталось мало, очень мало. Слева, по ту сторону шоссе, в глубине зарослей ельника, окапывалось третье орудие.

— Кого там задержали?

— Здесь она, товарищ лейтенант!

Оврутин вышел к снарядной повозке и возле нее увидел задержанную. Молодая, ладная, лет восемнадцати, В новой красноармейской форме, сапогах, на голове пилотка, из-под которой выбивались и свисали к покатым плечам густые волосы. Лицо девушки показалось Оврутину очень знакомым..

— Что за маскарад? — строго спросил лейтенант, напряженно вспоминая, где и когда они встречались.

Но Лариса, а это была она, облегченно вздохнула и улыбнулась. Она первая узнала его и шагнула навстречу:

— Это я, Лариса… Помните? У озера Врево вы адрес мой записали?..

Ларисе казалось, что ей повезло. Как-никак, а командир знакомый. Не отправит в тыл. После той бомбежки она твердо решила выбраться на передовую. Она стала торопливо рассказывать, как ей выдали полное обмундирование, как дядя Николай Гаврилович переслал тридцать рублей и она на все деньги накупила в аптеке бинтов, йода, даже от головной боли порошки взяла, одним словом, сумка полна медикаментов.

— А на санитарку я немного на курсах училась, кружок Осовиахима при школе в прошлом году кончила. Еще до университета!

Оврутин смотрел на нее и не знал, что предпринять. То ли отправить в тыл, как задержанную на огневой позиции, то ли оставить в батарее, руки санитарки, хоть и неопытной, могут пригодиться, то ли пустить вперед к фронту, но едва ли она доберется до передовой, если по шоссе уже отходит стрелковая дивизия, вот-вот должны показаться первые машины…

— Лейтенант, наше охранение сматывается!

— Что?!

— Сматывает удочки, лейтенант, — сержант, с прилипшими мокрыми волосами, обнаженный по пояс, перемазанный глиной, прибежал с лопатой в руке. — Вон, смотри сам!

— Не уходить никуда, стоять здесь, — повелел девушке Оврутин, а сам чуть не бегом поспешил к шоссе, к пологому скату, где еще недавно пехотинцы старательно рыли окопы.

2.

Окопы были пусты. Последний солдат, держа винтовку за ствол, как палку, торопился догнать уходящих товарищей.

— Стой! — крикнул Кирилл. — Стой, кому говорю!

Он побежал наперерез уходящим пехотинцам, на ходу расстегивая кобуру. Кирилл был полон решимости удержать, заставить вернуться в окопы боевое охранение. Без них зенитчики оставались одни, как раздетые зимой в степи, открытые любым ударам наземного противника.

— Стой, так твою мать!..

На окрик оглянулся командир пехотинцев, невысокого роста, плотный чернявый мужчина с крупными чертами лица. На его петлицах выделялся новенький кубик — знак отличия младшего лейтенанта.

— Ты чего, сосед, горячишься? — деловито-спокойно спросил младший лейтенант, удивленный взволнованностью Оврутина.

— Куда же вы, а? — Кирилл глотнул воздух и еле сдержал себя, чтобы не выматериться. — Бросаете батарею на кого?

— А к вам, лейтенант, разве… не поступал?

— Что — поступал?

— Как что? Разумеется, приказ.

— Какой приказ? — Оврутин готов был вот-вот сорваться.

— Отходить. У меня распоряжение комбата, — младший лейтенант похлопал по нагрудному карману и, понизив голос, доверительно сообщил: — У Николаева позицию велено занимать.

— А как же мы?

— Немного подождите, готовьтесь… Раз нам приказ пришел, значит, и вам придет. А здесь оставаться рискованно!.. Там, у Пскова, кажется, треснула ниточка… Мне приказано скорым маршем, понимаешь?

И он, махнув на прощанье рукой, побежал к своему взводу. Оврутин, сунув пистолет в кобуру, рывком закрыл кнопку. Неужели и ему сейчас последует приказ отходить? Он ничего не понимал. С самого утра вкалывали, сооружали позицию, а теперь бросать?

По шоссе с шумом промчались три грузовые машины с ранеными, за ними на некотором расстоянии катила поврежденная легковушка. Стекла выбиты, одна дверца сорвана. На подножке стояла санинструктор, на рукаве белая повязка с красным крестом. Она согнулась и, выставив вперед голову, вцепилась в дверцу. Ветер трепал ее темные волосы. Машина мчалась как на гонках, от нее веяло тревогой и обреченностью.

Оврутин, чувствуя нутром, что надвигается на него какая-то страшная опасность, ею пропитан застывший воздух, заспешил к своему наблюдательному пункту.

— Телефонист, штаб… Скорее!

Прошло минут пять, когда наконец удалось связаться с дивизионом. Там ничего не знали. Пока Оврутин объяснял, связь неожиданно прервалась. Сколько телефонист ни старался, дивизион молчал.

На НП стали приходить с докладами командиры орудий. Первым явился командир третьего орудия старший сержант Червоненко. Высокий, крепко сбитый, широкоскулый, он напоминал молодого запорожского казака с картины Репина. Червоненко был родом из Николаева, работал клепальщиком на судостроительном, и Оврутин звал его «земляком».

Вслед за Червоненко в блиндаж спустился худощавый и всегда хмурый сержант Беспалов, командир первого орудия. Он пришел, даже не стряхнув с одежды глину, в измазанных сапогах. Вскинул ладонь к виску и хриплым голосом доложил комбату коротко и четко:

— Задание выполнено.

Кирилл Петрушин пришел последним, застегивая на ходу пуговицы гимнастерки, умытый, влажные волосы зачесаны.

— Пожрать чего-нибудь, — произнес Петрушин после доклада, — куском мяса в зубах поковыряться.

— Поросятиной или гусятиной? — в тон ему спросил Червоненко.

— Сейчас они вам наковыряют, что и своих зубов не соберете, — раздраженно сказал Беспалов. — Слышите, какой гул идет? И шоссейка пустая, ни одного беженца, ни отступленца…

Оврутин обвел присутствующих долгим взглядом, хмурым и сосредоточенным, командиры орудий притихли. Вынул пачку «Беломора», протянул, но взял только один Червоненко двумя пальцами папиросу, остальные отрицательно замотали головами. Оврутин закурил, сделал несколько глубоких затяжек, выпуская дым через нос. «Спокойнее, — сказал он сам себе. — Без психики! Раз надо, так надо, ничего не попишешь». Слева в открытый ход просматривалась траншея, и в конце ее виднелась широкая загорелая спина сержанта взвода управления, который устанавливал перед бруствером стереотрубу.

— Командиры орудий, нечего тут лясы точить. — Оврутин хотел сказать как-то по-иному, не так, но слова сами срывались с кончика языка, он злился на себя за непроизвольную резкость, а со стороны лицо лейтенанта казалось хмурым и холодно строгим, как на инспекторской поверке. — По местам. Еще раз изучите местность в своих секторах для стрельбы по наземным целям да проверьте ориентиры. И дальность до каждого уточните. Поточнее определите дальность.

— А как же мы без пехоты, без прикрытия? — вслух сказал Беспалов то, о чем каждый думал.

— У пехоты, свое командование, у нас свое, — так же резко ответил лейтенант, делая упор на слове «свое» и пресекая любое обсуждение, добавил: — Идите!

Командиры орудий гуськом двинулись к выходу. Оврутин с откровенной завистью посмотрел им в спины. Им есть у кого спросить, и они, подчиняясь воле командира, его воле, пошли выполнять приказ. А кто ему прикажет? Связь не работает. Заснули они там, что ли? Если отходить, то надо сейчас, как бы потом не было поздно. Но на себя взять такое решение Кирилл просто не мог. Учеба в училище, годы службы приучили к четкому и беспрекословному повиновению, чего он сам добивался от других. «Раздумывать в бою будет некогда, — повторяли часто в училище. — Четкое исполнение приказа — залог победы!» И он был убежден и верил в эту аксиому, пока вот не пришлось самому перед, первым боем ощутить себя думающей личностью. Все те бои с самолетами были чем-то вроде первой пробы. Он остро и ясно понимал, какую хрупкую боевую единицу они представляют, тем более против наземных целей, особенно против танков. Какая-то неясная, неосознанная обида жгла изнутри, вызывая щемящее чувство отчаянного одиночества, словно он свалился в море с мчавшегося на полном ходу катера и никто не обратил внимание на его отсутствие, как будто так и надо на самом деле, а до берега далеко, и набухшая одежда тянет вниз.

Тонко и нервозно зазвонил полевой телефон. Связист обрадовался и с веселой радостью на лице схватил трубку.

— Да, да! «Чайка» слушает!.. Слушает «Чайка»! — и, прикрыв ладонью микрофон, повернулся к Оврутину. — Лейтенант, связь! Тебя вызывают, — и добавил удивленным шепотом: — Из Ленинграда.

— Откуда?

— Штаб фронта, говорю!..

Оврутин схватил трубку, прижал к уху.

— Лейтенант Оврутин слушает!..

— Кто, кто?..

— Товарищ командующий?! — Кирилл вытянулся, одернул гимнастерку. — Здравия желаю, товарищ генерал!

Приглушенный голос, словно с другого края планеты, тихо доносил тревожную весть: фронт под Псковом немцы прорвали утром. Дорога на Лугу оказалась открытой. Части стрелковой дивизии, которые совершали марш к Лужскому рубежу и которые батарея должна была прикрывать с воздуха на своем участке шоссе, внезапно попала под удар танков и авиации противника… Вот-вот немцы появятся перед батареей.

Командующий приказывал и лично просил лейтенанта Оврутина и всех бойцов батареи: остановить врага и продержаться. Продержаться сколько возможно — два, три часа… За это время там, за спиною, создадут более надежную преграду.

Командующего он видел лишь издалека на параде. Оврутин отвечал быстро, глотая концы слов. Он хотел было сказать, что их батарею никто не прикрывает с флангов, что впереди нет пехоты, нет охранения. Но по тону обращения понял, что там, в штабе фронта, все знают.

— Есть держаться! — крикнул в ответ Оврутин, удивляясь странной бодрости своего голоса. — Будем держаться до последнего, товарищ генерал!..

Генерал простился. Просил передать бойцам, что верит в их мужество, и повесил трубку. Оврутин еще держал ее некоторое время, плотно прижимая к уху, потом, поняв, что разговор окончен, бросил. Посмотрел на шоссе, откуда доносился глухой рокот, где в небе, если прильнуть к стереотрубе, видны были маленькие самолетики, И он своими щеками, напряженным телом вдруг ощутил, как пахнуло издали огнем, услышал в глухом рокоте бесстрастный голос приближающейся стрельбы. Не хотелось верить, что через час-полтора здесь встанет дыбом земля… А вслух сказал:

— Все правильно! Исключительные обстоятельства требуют исключительных действий.

Неопределенность рассеялась. Приказ есть приказ!..

Но почему-то вдруг обида хлестнула в лицо, вопиющая, как ему показалось, несправедливость судьбы, случайно сложившиеся обстоятельства поставили его перед гранью небытия… Шансов выжить один к ста или совсем никаких! Зенитная батарея лишь маленькая затычка в большой дыре, которая возникла в днище корабля… Будущее, о котором мечтал, просто завтрашнего дня может и не быть. Жизнь может кончиться именно сегодня. А надо что-то делать, надо что-то делать!

Он провел ладонью по щеке, по шее и пальцами ощутил на петлице выпуклую глянцевую поверхность лейтенантских кубарей. Маленькие строгие квадраты, знаки воинского отличия, вдруг воскресили в возбужденном мозгу памятное торжественное построение в артиллерийском училище, и Кирилл, как наяву, услышал напутственные слова седого полковника: «Советская Родила верит вам и надеется на вас!» Они стояли тогда гордые и счастливые своей судьбой, в новой парадной форме.

Кирилл с трудом оторвал от земли застывшие и отяжелевшие ноги, сделал шаг, второй и в то же время тренированным командирским взглядом охватывал боевую позицию, которую хотел сделать неприступной. «Нет, мы не затычка в большой дыре!.. Нет, мы артиллерия, — зло и с какой-то отчужденной решимостью повторял он про себя. — Мы им покажем! Через нас не так просто пройти! Дорого им это обойдется! Надо всем командирам орудий и бойцам рассказать о приказе и просьбе командующего…».

— Товарищ лейтенант! Товарищ лейтенант, вы что не отвечаете?

Кирилл обернулся и увидел прибившуюся к ним санитарку.

— Товарищ лейтенант, а мне что делать?

Оврутин хмуро окинул взглядом девушку в красноармейской форме, которая мешковато сидела на ней, на ее самодельную санитарную сумку с медикаментами, купленными на свои деньги, и пытался вспомнить, что же он ей говорил в прошлый раз, но никак не мог вспомнить — то ли приказал уходить из расположения батареи, то ли разрешил остаться. Он лишь сухо произнес:

— Ты еще здесь?

— Вы же приказали стоять, вот я и стою, — ответила Лариса и тут же быстро предложила: — Разрешите, я буду помогать вашему санитару отвозить раненых? Разрешите?

В голосе ее звучала такая искренняя просьба, что лейтенант не знал, на что решиться. Он знал, что ей тут делать нечего. Но по глазам видел, что девушка сама понимает, какая опасность надвигается на батарею, и не трусит, не уходит, а просит остаться с бойцами. За нее вступился и санитар, который топтался рядом:

— Мне бы помощница пригодилась… Считай, как из народного ополчения она…

Оврутин понял, что ее никакими силами не выпроводишь в тыл, не стал возражать и утвердительно махнул рукой.

— Спасибо, товарищ командир! — сказала, радостно улыбаясь, Лариса. — Спасибо!

«За что благодарит? Эх, сорвиголова… За то, что в пекло боя разрешил сунуться?» — Кирилл был зол на себя, что не смог отказать, что взял на себя ответственность и за ее девичью судьбу. Обернулся и приказал санитару, человеку пожилому и степенному:

— С первой же повозкой отправишь ее, понял?

— Слушаюсь, товарищ лейтенант.

3.

Санитара звали Константин Онуфриевич. Ему было под пятьдесят. Его призвали в армию неделю назад, из сельской больницы, где он работал вместо выбывшего фельдшера.

— Я буду называть вас дядя Костя, ладно? — предложила Лариса.

— Можно, — согласился санитар, довольный, что у него появилась помощница.

Константин Онуфриевич подвел Ларису к вырытому просторному углублению на северном склоне возвышенности и сказал:

— Вот тут у нас и будет пункт первой помощи раненым.

Над углублением солдаты соорудили настил из неоструганных сосновых бревен, вроде навеса, сверху насыпали земли, чтобы шальные пули и осколки не тревожили раненых.

— Дядя Костя, видите стожок? — Лариса указала на копну прошлогоднего сена.

— Вижу.

— Давайте натаскаем сюда, а сверху расстелем брезент. Все же мягче будет лежать раненым, а? — Она вспомнила, как после бомбежки, когда бегала за помощью для Татьяны, у санитарной палатки пострадавшие лежали прямо на жесткой земле.

— Дело говоришь, — согласился Константин Онуфриевич. — Мы на санитарной повозке и доставим сюда сенцо.

Чуть в стороне от их навеса, в кустах за деревьями, были привязаны кони, которые везли пушки. Ездовые, по приказу лейтенанта, захватив винтовки, пошли в первые окопы. Лошади, предчувствуя беду, топтались и тихо ржали.

До начала боя Лариса и санитар успели привезти две подводы сухого сена, устлать им земляной пол. А когда стали расстилать жесткий брезент, вдруг на них обрушился грозовой обвал, все вокруг загрохотало, загремело и утонуло в огненном смерче. Тут стало пострашнее, чем при бомбежке. Лариса в страхе присела и сжалась в комок, закрыв уши ладонями. Санитар, побелевший враз лицом, никак не мог открыть крышку походного ящика с медикаментами и перевязочными средствами, стоявшего в дальнем углу.

— Помогла бы, что ли… Надо приготовиться к приему…

Но встать она не успела. И это ее спасло. В том дальнем углу, по настилу, что-то глухо шмякнуло, и в следующую секунду раздался оглушающий взрыв, земля качнулась и, казалось, куда-то провалилась в темноту, Лариса, почти теряя сознание, видела падающие на нее бревна настила, задохнулась в горячем удушливом чаде, прогорклом запахе тола…

Сколько пролежала она в забытьи, Лариса не помнит. Но очнулась она оттого, что земля под нею продолжала дрожать и качаться, как живая. Открыв глаза, она увидела, что лежит, обсыпанная землею, у глиняной стены под обрушившимися бревнами настила. Они рухнули только с одной стороны и образовали нечто похожее на странный шалаш. Сквозь неошкуренные бревна просвечивался день. А вокруг по-прежнему все грохотало и гремело, но только ей заложило уши, и она уже слышала все в приглушенном тоне.

Лариса поползла вперед, на свет, таща за собою санитарную сумку, и скоро выбралась из бывшего пункта первой помощи. Отряхнула землю с головы. Огляделась. Там, где обрушился край настила, зияла огромная воронка и со дна развороченной земли исходил прогорклый чад. Санитара нигде не было видно. Она двигалась как заводная, понимая, что надо что-то делать. По кустам и ветвям деревьев, словно в град, сыпались осколки. Впереди, куда вели вырытые ходы сообщения, слышались, сквозь грохот разрывов и выстрелы пушек, молящие крики о помощи…

Она, придерживая свою сумку, направилась по ходу сообщения. Но не успела сделать нескольких шагов, как сбоку и сзади сверкнули одновременно несколько молний и ходуном заходила земля. Взметнулись вверх огромные фонтаны земли, комьев, вырванных с корнями деревьев, и воздух раскололи, разорвали неведомые грохочущие силы…

Лариса инстинктивно упала на дно неглубокого узкого хода сообщения, сжалась, стараясь превратиться в маленький комочек, ощущая щекою влажную сырость глинистой земли. А под нею, над ровиком, свистели осколки, комки земли падали на спину, удушливая тугая горячая волна вдавливала в землю, забивала дыхание…

4.

Первым немецкие танки, два танка, увидел сержант Игорь Миклашов. Он находился в командирском ровике и сначала заметил красную ракету, которая взметнулась вдалеке, над лесом, и тусклым фонарем повисла в небе.

— Лейтенант, ракета!

Красной ракетой разведчики, высланные вперед, извещали о противнике. Миклашов, прильнув к стереотрубе, заметил на шоссе танки. Через несколько минут их можно было видеть простым глазом. Тупоносые, с короткоствольными пушками, выкрашенные в серый цвет танки деловито и уверенно катили по голубоватому асфальту.

— Дистанция тысяча девятьсот метров, — сухо докладывал Миклашов, подавшись вперед, к стенке ровика, слегка нагнув голову. — Дистанция тысяча семьсот метров…

Оврутин, не отрывая бинокля от глаз, выкрикивал команды, которые тут же повторял связист в телефонную трубку, прижимая ее к маленькому розовому уху:

— По танкам на шоссе… Наводить в головной… бронебойными… Без приказа не стрелять! Ждать!..

Танки приближались, уже отчетливо слышался железный скрежет, лязг гусениц и глухой рокот моторов.. Они то ныряли в низины, то показывались на вершинах пологих холмов, что легли застывшими волнами поперек дороги. Вот танки показались на последней вершине, от которой асфальтовая лента бежала прямиком через широкое поле, через луговую пойму к возвышенности, где укрылась зенитная батарея.

— Еще танки!..

Далекий спрессованный гул моторов, лязг гусениц, скрежет катился в лицо, давил в уши, заполнял собой все пространство. Надвигалось что-то тяжелое, страшное. Пыль, поднятая гусеницами, сизоватый дымок из выхлопных труб окутывали серые, мышиного цвета, безжалостные машины. Угрожающе медленно покачивались танковые пушки, готовые выплеснуть смерть. Голос Оврутина, казалось, доносился откуда-то издалека.

— Первые подпустить ближе! — кричал в телефонную трубку хриплым срывающимся голосом лейтенант. — Первый берет Червоненко… Орудие Червоненко по первому, прямой наводкой… По второму — Беспалов!.. Без команды не стрелять!..

Тягуче медленно двигались последние минуты. Два танка были уже почти рядом, можно разглядеть вмятину на башне, а через глаз тупой пушки смотрел прямо в душу холодным пугающим безразличием и непреклонностью. Тускло поблескивали фары. Там, за броней, притаились немецкие танкисты. Прильнув к прицелам, они всматривались в поросший холм, уверенные в своей неоспоримой силе, и выжидали терпеливо и хладнокровно, чтобы обрушить ураган огня и раздавить любую попытку сопротивления…

— Червоненко, без нервов! Ждать команды!.. Не выдавать себя!.. Беспалов, спокойнее!.. Держать на прицеле!.. Не выдавайте себя!.. Ждать, ждать!.. По команде, в упор!.. По два снаряда!.. И сразу потом переносить огонь на другие цели! На другие танки!.. Петрушин берет головной!.. Остальные по колонне!.. Ждать команды!..

Бросив трубку связисту, который напряженно сидел на дне окопа возле телефонного аппарата, Оврутин снова приник к биноклю. Передние два танка подкатили уже близко, они находились метрах в пятистах. Конечно, это разведывательные машины. Они только и дожидаются, чтобы по ним открыли огонь, чтобы обнаружили себя пушки. Им только этого и надо. Не выйдет! Оврутин закусил губу, весь напрягся ожиданием, заставляя себя удержаться, не сорваться, не выкрикнуть последнюю команду, которую так ждут там, у орудий. А танковый лязг и скрежет приближались, хлестали в уши, били в лицо надсадным рокотом. А что если прорвутся?.. Если пройдут?.. На какое-то мгновение он представил себе, как эти два танка вкатываются на позицию батареи, давя и кромсая орудия…

— Миклашов!

Игорь, оторвавшись от стереотрубы, не скрывая волнения, вытянулся перед лейтенантом.

— Здесь я, товарищ лейтенант…

Оврутин глотнул слюну, сказал, стараясь спокойнее произносить слова приказа:

— Бери ездовых… Если прорвутся, глуши гранатами и бутылками со смесью!.. Ясно?

Миклашов понимающе кивнул и, пригнувшись, побежал по ходу сообщения. А за спиною раздался срывающийся в крик голос Оврутина:

— По танкам!.. Ого-онь!!

5.

Взрывы гулко лопались почти рядом, словно старались попасть именно в тот ход сообщения, туда, где находился Миклашов.

Но сделать бросок у него не хватило сил. Тогда он стал уходить из зоны обстрела ползком. Сломанная молодая сосна, рухнувшая колючей кроной на ровик, перегородила его густыми ветками. Игорь чертыхнулся. Надвинув глубже на голову пилотку, нырнул под колючие, приятно пахнущие смолой иглистые ветки.

За поворотом Миклашов наткнулся на бойца. Тот сидел на корточках, закрыв лицо руками. Его била мелкая дрожь. Красноармеец был в новой форме, измазанной глиной, на боку косо висела крупная санитарная сумка. Игорь потряс его за плечо:

— Что? Страшно?..

— Не тревожьте меня!.. Оставьте! — дрожащий женский голос резанул Миклашова. — Мамочка-а!..

Только теперь, задыхаясь от кашля в сизом облаке угара, он наконец понял, что перед ним не зенитчик, а какая-то незнакомая девушка в красноармейской форме. Игорь опешил. Откуда она? Как появилась на позиции батареи?.. Миклашов хмуро и пристально разглядывал странного бойца, которого, казалось, где-то уже видел.

— Ты кто?

— Лариса… Лариса я, — ответила она, даже не пытаясь унять дрожь. — Тут такое… Тут такое!.. Меня послал ваш… этот командир, который с кубиками на петлицах… Еще перед боем, когда ничего не было… Чтобы увозить раненых. А тут началось!..

Ход сообщения был узок, и Миклашов, умостившись рядом с девушкой, невольно прикоснулся своими коленями к ее коленям и тут же отпрянул от них, не понимая, — чьи же колени дрожат — его или ее… «Вот это я даю! Раскис, как цуцик! — мелькнуло в голове. — Хорошо, нечего сказать! Вояка!..».

— Ты… Ты откуда появилась?

— Из студенческого отряда… Перед Лугой ров копали… Против танков, — Лариса не отнимала рук от лица, пальцы ее продолжали дрожать. — Из университета. Мы с вами… встречались… У озера… Помните? Вы сказали, что вас Игорем зовут.

— А форма откуда?

— Выдали. Позавчера выдали.

— И санитарную сумку? — допытывался Миклашов.

— Сумку и все остальное купила… Сама купила.

— Бред какой-то!

Миклашов хотел еще что-то сказать, но рядом, метрах в десяти, грохнул снаряд. Ровик качнуло, подбросило, и железный треск разрываемого воздуха тупо ударил в уши, в лицо, окатил пылью, едким дымом, комьями земли. Взвизгнули над головой осколки. Один из них чиркнул по краю ствола молоденькой елочки, и острый косой срез обнажил белое тело дерева. Несколько секунд они лежали рядом на дне хода сообщения. Лариса хорошо помнит те жуткие мгновения, длинные, как бесконечность. И все же ей было не совсем страшно. Была не одна. Рядом военный человек. Она видела, что и ему страшно. Но он, как ей казалось, умел побеждать свой страх. И это рождало надежду.

Игорь первым приподнялся, нервно стряхивая с себя комья глины, мелкие ветки, хвою, вытер тыльной стороной ладони землю с сухих губ, с подбородка. Во всем теле ощущалась какая-то странная легкость. «Мимо! Мимо! — стучала в голове мысль. — Пронесло! Живой!».

Он сел и впервые осмотрелся вокруг, и тут, неожиданно для себя, Миклашов обнаружил, что ход сообщения, по которому он продвигался, ведет не в тыл батареи, как он надеялся, а наоборот, к переднему краю, к позиции орудия Беспалова. Такое открытие его позвало вперед — там, под огнем, сражаются, ведут бой.

— Я сейчас… я пойду!

— Подожди!.. Стой!.. Не уходи! — Лариса села на дно траншеи, поджав под себя ноги. — Не уходи.

Миклашов приподнялся и выглянул из хода сообщения. Позиция Беспалова находилась метрах в двадцати. Орудие длинным стволом смотрело в сторону шоссе. Вокруг — на станине, на изрытом воронками бруствере, у ящика со снарядами в разных позах прижались бойцы расчета. Казалось, они бросились на землю в момент артиллерийского налета и сейчас встанут, займут свои места. Сержант Беспалов лежал ничком на бруствере, сжимая пальцами полевой бинокль. Только один наводчик метался на своем сиденье, неуклюже согнув спину.

За бруствером просматривался кусок шоссе. Там черными шлейфами дымили танки. Один, странно разворачиваясь, разматывал с катков гусеницу. Слева, за дорогой, сухо бухали торопливые пушечные выстрелы. И справа, на самом фланге батареи, раздавались орудийные выстрелы. «Червоненко и Петрушин работают, — подумал Миклашов. — Долбят! А что же Беспалов?» И вдруг острая догадка кольнула сознание: расчет вышел из строя… Не может быть! Игорь привстал, оглядел позицию. Никто не шевелился.

Лариса смотрела на Миклашова преданно и доверчиво, не решаясь сама выглянуть из ровика.

— Ну, что увидел?

— Весь расчет!.. — Игорь потер кулаком лоб, словно пытался помочь голове переварить такие невероятные события, и в глазах его, потемневших и ставших отрешенно холодными, застыла решительность, и он вымолвил: — Двигай за мной!..

Миклашов выпрыгнул из хода сообщения и, пригибаясь, бросился в ближайшую воронку, что чернела возле срезанной наполовину елки. Из нее он перескочил на позицию орудия. Снаряд разорвался сзади, взметнув фонтан земли и сломанный ствол березы. Лариса видела, как Миклашов упал, потом пополз к раскрытому снарядному ящику. Вынул увесистый, тускло поблескивающий снаряд и, прижимая его к груди, подбежал к орудию.

— Кто живой?.. Заряжаем!..

Лариса, вцепившись руками в край ровика, ошалело смотрела на сержанта. Ему никто не отозвался. Игорь сам вогнал снаряд. Там, на шоссе, катили танки прямо на орудие, выбрасывая сгустки огня из стволов. Миклашов тронул наводчика, и тот плавно повалился на бок. Игорь едва успел его поддержать, затем оттащил в сторону и положил возле бруствера.

Лариса ощупала свою сумку. Настал и ее черед. Ей никто не приказывал, но раненому никто, кроме нее, не поможет.

— Раненый? Куда?..

— Ему уже все… ничего не поможет. — Она услышала голос Миклашова. — Стервы!

Игорь круто повернулся и в два прыжка очутился у зенитного орудия. Усевшись на жесткое металлическое сиденье наводчика, сощурившись, как на стрельбище, простым глазом рассматривал на шоссе танки, выбирая себе подходящую цель. И в этот миг над головой в небе послышался знакомый надрывный гул самолетов. Гул быстро нарастал, вплетаясь в густой лязг и скрежет надвигающихся танков, дрожал и, вырастая в мощный рев, подавлял, глушил другие звуки.

— Летят!.. Ой, бомбить будут! — Лариса, задрав побледневшее лицо вверх, невольно стала пятиться от орудия. Она хорошо знала, что такое бомбежка.

Миклашов взглянул в небо и увидел немецкие самолеты. Они нависли над батареей, изготавливаясь для бомбометания. Игорь, не отрывая глаз от самолетов, торопился скорее поднять ствол орудия в небо.

— Снаряды!.. Снаряды! — крикнул он санитарке. — Быстрее!

Лариса отрешенно уставилась на Миклашова, потом, сообразив, чего же от нее требуют, втянула голову в плечи, пригибаясь, подбежала к раскрытому снарядному ящику.

— Я сейчас… Сейчас принесу!..

Первый немецкий самолет, склонив крыло, озаренный лучами солнца, мягко нырнул вниз, и гудящий, свистящий рев хлестнул в уши. Миклашов разворачивал длинный ствол орудия, видел, как от самолета отделились небольшие продолговатые предметы и, чуть покачиваясь, отвесно полетели вниз. Они падали и росли на глазах, становились похожими на железнодорожные шпалы, тяжелые и темные…

Миклашов спешил. Орудийный ствол длинным указательным пальцем взметнулся вверх и поспешно стал выбрасывать в небо, в живой круг, бледно-фиолетовые стрелы трасс, и они лопались там, высоко, возле тяжелых птиц, удивительно белыми клочьями ваты.

Сделав полукруг, первый самолет, сверкая черно-белыми крестастыми крыльями, на мгновение остановился, а потом сразу начал почти отвесно падать, хищно вытягиваясь тупой мордой вперед, прямо на орудие, на Миклашова, на Ларису, и она видела, ощутила огневой запах и почти осязала кожей, как эта сверкающая ревущая громадина мчится к земле. В эти короткие секунды сержант Миклашов автоматически выполнял обязанности всех номеров — хватал из рук Ларисы увесистый снаряд, заряжал, наводил, прицеливался и стрелял…

— Снаряды!! Давай, давай!.. — кричал Миклашов санитарке, и сам, оторвавшись от прицела, срывался с места, бросался к снарядным ящикам, подтягивал их поближе к орудию.

Самолеты пикировали один за другим на орудие с густым отвратительным воем. Потом этот вой сменял звенящий режущий свист падающих бомб. Свист обрывался тяжелым уханьем разрывов… Взрывы мешали прицельно стрелять. Осколки с визгом и шипением вспарывали воздух, секли ветки деревьев, царапали нагретый орудийный ствол, проносились рядом, обдавая горячей струей.

— Что?! Съели?… Не нравится! — в нервной радости выкрикивал Миклашов, видя, как немецкие самолеты увиливают от вспыхивающих белопенных разрывов. — У нас не пройдешь!..

В те минуты горячего азарта, опьянения боем Миклашов не мог знать, что орудие Червоненко и весь расчет уже перестали существовать. Туда ворвался тяжелый танк и начал давить гусеницами перевернутое орудие, мертвых, уползающих раненых… Сержант не знал, что перестал существовать и НП батареи, а сам лейтенант Оврутин, оглушенный, присыпанный землей в своем окопе, неуклюже полусидел у вздрагивающей стенки с осколком в груди. Миклашов не знал, что орудие Петрушина еще яростно огрызается, но там в живых осталось всего три человека — да и те ранены, двое из них отбиваются гранатами от наседающих немецких пехотинцев, просочившихся в тыл, а третий, сам командир орудия, ведет огонь по танкам.

— Снаряд! Скорее снаряд!.. — Миклашов оторвался от прицела и, не скрывая раздражения, уставился на санитарку. — Снаряд!

Лариса стояла рядом — усталая, ей осколком распороло на бедре брюки, и в косой разрыв защитной ткани узкой полоской проглядывала розовая кожа. Лицо перемазано глиной и копотью, лишь блестят расширенные глаза, она тяжело дышала, хватая воздух открытым ртом:

— Все!.. Нету больше…

— Что?!

— Нету снарядов!..

Миклашов спрыгнул с сиденья и понесся к плоским деревянным ящикам. Хватал их и, по весу чувствуя их пустоту, яростно швырял в сторону. Последний ящик Игорь в сердцах пнул носком сапога, но тот лишь немного сдвинулся. Миклашов легко вздохнул: в раскрытом ящике лежали два снаряда.

— Есть! Есть! — он схватил их и, прижимая к груди, побежал к орудию.

— Держи! — Игорь сунул один снаряд санитарке, а сам — к орудию.

Миклашов приник к прицелу. Самолет рос все больше и больше, заполняя весь прицел. Миклашов, затаив дыхание, сопровождал самолет, выбирая мгновение для выстрела, положив руку на спуск. И в такой важный момент кто-то дернул его за рукав. Игорь недовольно отмахнулся рукой, но его дернули снова, грубо и настойчиво. Миклашов, посылая проклятия, обернулся.

— Танки!.. — Лариса показывала протянутой рукой. — Сюда… на нас!!

Прямо перед позицией, метрах в пятидесяти, подминая кусты и деревца, остервенело двигался на орудие серой громадой железа танк, выбрасывая из короткого ствола оранжевые вспышки огня. У Ларисы похолодела спина. Она на мгновение представила себе, как этакая махина врывается на позицию и подминает, лязгая и грохоча, зенитное орудие…

Быстрота и точность решали исход неравного поединка. В эти секунды Миклашов забыл обо всем, все исчезло и отодвинулось — мир сузился, сошелся в одной точке, как в фокусе, вот на одном хищном железном чудовище. Танк катился вперед, с треском подминая кустарник и мелкие деревца.

Лариса, прижимая к животу снаряд, медленно попятилась к брустверу, а оттуда к ходу сообщения, пригибаясь все ниже и ниже. Пулеметная очередь резанула по брустверу, поднимая фонтанчиками землю.

— Стреляй!.. Стреляй!.. — задыхаясь от слез, закричала Лариса.

Миклашов смахнул пот, застилавший глаза, сросся с прицельной трубой. Танк, казалось, еще секунда — и своими плоскими лапами железных гусениц сомнет наспех насыпанный земляной бруствер и, возникнув перед зенитной пушкой, привстав на дыбы, обрушится всею тяжестью на орудие. Но в эти мгновения Миклашов отчаянно доверялся лишь прицелу.

— Огонь! — скомандовал Миклашов сам себе и нажал на спуск.

Он не услышал ответного танкового выстрела, только молнией плеснул в глаза огонь. Почти одновременно раздались два оглушительных взрыва. На таком коротком расстоянии мощность зенитного снаряда огромна. Башня танка вместе с пушкой отлетела в сторону… И в то же мгновение танковый снаряд, ударившись перед орудием, взметнул фонтан земли, приподнял и опрокинул орудие. Лариса видела, как оно неуклюже свалилось, вытянув ствол, чем-то похожий на хобот раненого слона. Осколки чиркнули по казеннику, разбили прицельную трубу. Страшной силой Миклашова оторвало от орудия и отбросило на край бруствера.

Лариса, сжавшись, сидела на теплой, нагретой солнцем земле и, глотая удушливый перегар тола, видела, как за деревьями перед самой позицией батареи, перед окопом, застыла серо-зеленая громадина с намалеванными на боку белыми крестами, без грозной башни, словно обезглавленная, и ярко-желтые языки пламени весело плясали на ней, чадя в ясное небо черным смоляным дымом…

Игорь приподнялся на руках и чуть улыбнулся сухими глазами. Он тоже видел результат неравного поединка. Он все же смог остановить такую махину!.. Танк горел, как копна сена… Потом Игорь повернулся к санитарке. Та сидела перед ходом сообщения на свежевырытой земле со снарядом в руках. Ему хотелось вскочить и, отбросив теперь ненужный снаряд, увести ее подальше от этого клокочущего разрывами клочка земли в спасительный лес. Но сержант не успел и пошевелиться, как между ними хлестко шлепнул снаряд. В доли секунды Игорь с ужасом увидел, как он вошел наполовину в землю и земля нервно подпрыгнула вверх…

Неведомая тугая и горячая сила оглушила, хлестко ударила густым перегаром, швырнула Ларису на дно хода сообщения, засыпая сверху пылью и комьями земли… Снаряд вырвало из рук и перебросило на другую сторону спасительного углубления. Падая, Лариса больно ушиблась боком, и эта боль вернула ее к действительности. Она очнулась, откашлялась, с трудом стряхнула с себя землю, села и удивленно смотрела на окружающий мир, который внезапно окутался странным туманом и потерял свое звуковое выражение. Падали деревья, взлетала вверх фонтанами земля, а до ее сознания доносился лишь странный глухой ровный гул… Она тряхнула головой, как это делала, когда, вынырнув, старалась освободиться от воды, которая заложила уши. Но это не помогало.

Голова раскалывалась на тысячу частей. Тело болезненно ныло, болел ушибленный бок. И хотелось пить. Во рту пересохло. И сознание постепенно прояснялось. Где-то в стороне, неподалеку, шел бой. И она увидела Игоря. Тот шатался, словно пьяный, в перемазанной изорванной гимнастерке, торопливо, как-то боком поспешил туда, где гудела и фонтанила взрывами земля. Лариса хотела последовать за ним, она протянула к нему руку, закричала ему, но тот не услышал, не остановился. Кусты поглотили его.

Что было потом, она помнит смутно. Сколько раз Лариса пыталась вспомнить, но так ни разу ее память не воскресила тех минут. Возможно, она действовала в полубессознательном состоянии. Оглушенная, наглотавшаяся удушливого перегара, она каким-то чудом добралась по ходу сообщения к тому месту, где находилась коновязь. Ездовых там уже не было. Лошади были убиты. Но одна, оседланная, стояла под березой, трепетно прядая ушами. Как отвязала, как взобралась на нее, не помнит, но ощущение бешеной скачки осталось у Ларисы на всю дальнейшую жизнь. Испуганная лошадь мчалась напрямик, через лес, через овраги, уходя от смерти…

Что было потом? Ее задержали возле реки Плюсса, где наши части готовились дать отпор прорвавшимся гитлеровским частям. Над ее головой пролетали наши самолеты и где-то за ее спиною, вдалеке, гулко рвались авиабомбы, превращая в металлолом прорвавшиеся грозные танки, хваленые изделия крупповских заводов, бронетранспортеры и грузовики с пехотой… Начинались бои в предполье Лужского оборонительного рубежа.

Информация к проблеме.

Если бы драгоценные камни могли говорить, то какие страшные истории они бы нам поведали. Каждый или почти каждый бриллиант, сверкающий солнечной ясностью, несет в себе запутанную тайну интриг и крови, трагическую историю грабежей и страданий, кинжальных ударов из-за угла, револьверных выстрелов и отравлений. Смотришь на эти изумительные и чистейшие кристаллы и невольно припоминаешь слова английского писателя Конан-Дойля: «В больших старых камнях каждая грань может рассказать о каком-нибудь кровавом злодеянии. Из-за кристаллического углерода многих гробили, кого-то закапывали живьем или облили серной кислотой». (Раздумья старого следователя) — Взгляните, маркиза, какой чудесный алмаз привез из Индии наш известный путешественник господин Тавернье! — обратился Людовик ХIV к своей фаворитке маркизе де Монтеспан. И «король-солнце» показал на лежавший перед ним на столе ларчик черного дерева, в котором переливался огнями огромный драгоценный камень. Он весил 115 каратов и отличался как чистотой, так и редким голубым цветом. Его нашли в центре Индии, в наносах реки Кришны. Людовик ХIV купил алмаз у Тавернье за 250 тысяч ливров и вдобавок пожаловал ему баронский титул. Придворный ювелир Пито огранил камень, сделав из него бриллиант в форме треугольной пирамиды весом около 68 каратов, который вошел в число главных драгоценностей французской короны и долгие годы хранился в сокровищнице Лувра. Но вот в 1715 году «король-солнце» вздумал украсить им свое кружевное жабо. Через семь месяцев после этого Людовик ХIV скончался. Его преемник, Людовик ХV, уже в конце своего царствования велел вделать голубой алмаз в крест ордена Золотого руна, который он носил. Через несколько лет король умер от оспы. Через десятилетия новые правители Франции соблазнились красотой камня. Носили этот алмаз и фаворитка короля графиня Дюбарри, и сама королева Мария-Антуанетта, и подруга последней княгиня Ламбаль. В результате революции 1789—1794 гг. Мария-Антуанетта и Дюбарри взошли на эшафот, а Ламбаль еще раньше была растерзана разъяренными санкюлотами. Все драгоценности, находившиеся в Лувре, были описаны и вверены надзору трех специально назначенных комиссаров. 17 сентября 1793 года один из них заметил подозрительный свет в гардеробной дворца и поднял тревогу. Воры были пойманы, но голубой бриллиант, тогда еще безымянный, исчез. Даже под пытками Шамбон и Дубиньи не признались, куда они дели знаменитый алмаз. Но через несколько дней после их казни кто-то сообщил полиции анонимным письмом, что голубой алмаз спрятан на чердаке одного дома на Вдовьей улице. А через некоторое время нашелся и голубой бриллиант: он оказался в Голландии, у ювелира Гийома Фальса. Чтобы избежать подозрений в покупке краденого, он разрезал алмаз на три части. Самую большую, весом 44 карата, оставил себе, а две другие, в 14 и 10 карат, продал. Вскоре зловещий камень стал причиной еще двух смертей. Фальс обнаружил, что голубой бриллиант украден его собственном сыном, чтобы уплатить некоему Болье карточный долг. От горя Фальс умер, а его сын, терзаемый укорами совести, утопился. Болье долго скрывал алмаз от всех. Наконец, разорившись, он уехал в Англию и там попытался его продать, но покупателей не нашлось. Будучи уже на смертном одре, Болье был вынужден уступить очень дешево ювелиру Даниэлю Элиассону, у которого он был куплен в 1820 году английским королем Георгом IV. Бриллиант и ему принес несчастье: король стал проявлять явные признаки умственного расстройства… Материальные затруднения заставили короля продать алмаз за смехотворно низкую цену — 18 тысяч ливров — банкиру Генри Томасу Хоупу. С тех пор этот драгоценный камень известен под именем «Надежда». Внук Хоупа проиграл его в карты американскому коммерсанту Франкелю, и странствия алмаза возобновились. Франкель обанкротился, алмаз был продан с аукциона и вновь пересек океан, чтобы попасть к турецкому султану Абдул-Гамиду, чьим агентом он был куплей. Султан подарил его своей фаворитке Зельме, но через некоторое время в припадке ревности заколол ее ударом кинжала. В 1909 году Абдул-Гамид был вынужден отречься от престола: вскоре он сошел с ума и умер. «Надежда» продолжала приносить несчастья своим владельцам. Грек ювелир Симон Мантаридес, к которому она попала, свалился в пропасть вместе с женой и дочерью: Затем последовала очередь француза Жака Коле: он разорился и умер. Алмаз стал собственностью одного русского, князя Калитовского, но уже через два дня его труп нашли на одной парижской улице. Это было в 1941 году. В конце концов алмаз купил коллекционер Гарри Уинстон, а в 1958 году продал «Надежду» за баснословную сумму — 400 миллионов старых франков — правительству США. С тех пор голубым алмазом можно любоваться в Смитсонианском институте в Вашингтоне, где он находился под усиленной охраной. Недавно его привозили во Францию на выставку драгоценностей Французской короны. И в течение месяца этот драгоценный камень гостил в Лувре.

ГЛАВА ШЕСТАЯ.

1.

Весна 1949 года была теплой, солнечной. Снега таяли быстро, и вот-вот должен был начаться ледоход на Вилюе. Его с нетерпением ожидали геологи, которые временно разместились в небольших рыбачьих срубах на крутом берегу возле поселка Чохчуолу. Здесь обосновалась южная партия Амакинской экспедиции Восточно-Сибирского геологического управления. Во главе партии стоял молодой геолог, коренной сибиряк, Григорий Файнштейн.

Сюда, в поселок Чохчуолу, в верховье Вилюя, за тысячи километров от железной дороги, еще зимою самолетами и на оленях завезли необходимое оборудование, снаряжение и продовольствие. Геологи жили ожиданием того часа, когда Вилюй освободится ото льда, ждали, как говорят речники, чистой воды, по которой можно будет на лодках двинуться в путь по намеченному маршруту — вниз по Вилюю, в глубь таинственной Сибирской платформы, в глубь Якутии.

Люди заметно волновались, хотя и не показывали вида, жили ожиданием похода и старательно готовились к нему.

Весна на севере начинается ходко. Снег, согреваемый солнцем, быстро оседал и истекал водою. На южных склонах появились проталины. Якуты погнали стада оленей с таежных зимних пастбищ на север в тундру. Но участникам экспедиции некогда было любоваться пестрыми весенними красками. Дел было много, а времени, как всегда бывает в таких случаях, не хватало. Еще зимою нарубили деревьев, распилили их на доски, потом строгали, тесали и под руководством старого якута Семена Кондакова вязали плоты, сбивали лодки, которые тут называли «карбазы», конопатили их, смолили. Карбазы, может быть, не отличались особой привлекательностью, однако были крепко сбиты. Путь предстоял немалый — нужно пройти и проплыть тысячи километров по глухим и малодоступным краям, где населенные пункты встречаются редко.

Геологи готовились к своему летнему сезону, как готовились они обычно. Может быть, несколько тщательнее, но не подозревая, что они этим своим походом, ставшим впоследствии историческим и легендарным, открывали новую страницу в трудной и наполненной долготерпением и надеждами летописи поисков отечественных алмазов, прокладывали тропу к отечественным коренным месторождениям. Но все эти открытия и радости еще ждали геологов в будущей скорой жизни, а сейчас они питали свои сердца светлой мечтой и спешили закончить нужные приготовления.

И природа торопилась. Вскрытие Вилюя произошло довольно рано. В праздничные дни, на рассвете 2 мая, геологи были разбужены необычным шумом и гулким грохотом, похожим на раскаты грома или пальбу из пушки — то трескался толстый, метровой толщины тяжелый зимний панцирь Вилюя и начинался ледоход. Этим гулким треском лопающегося льда природа как бы празднично салютовала и приветствовала участников похода, разведчиков грядущего.

А через несколько дней флотилия карбазов и плотов покачивалась на легких волнах. Командовать флотилией Григорий Файнштейн назначил эвенка Алексея Коненкина, который успешно водил лодки во время экспедиции на Нижней Тунгуске и, судя по его заверениям, неплохо знал и Вилюй. Его помощником, лоцманом, взяли местного молодого рыбака, якута Захара, сына Семена Кондакова, который руководил постройками лодок.

Прощальные возгласы, напутствия, стая ребятишек кричала «ура», а за мысом, за кормой осталась временная «база» и поселок. Они отдалились и вскоре совсем исчезли, словно их и не было вовсе. А могучая сибирская река, главный приток полноводной Лены, и здесь, в своих верховьях, была и глубока, и широка, и величественна. По обеим сторонам возвышались скалистые террасы, густо поросшие хвойным лесом, а внизу, у самой воды, узкой светлой полоской стлался галечник, как бы подчеркивая линию берега и зеркально-голубую гладь воды, которая, казалось, застыла и не двигалась, лишь отражала слепящее солнце, облака да бездонное синее небо.

Григорий Файнштейн сидел на носу первой лодки, подставив свое обветренное и обожженное морозами лицо встречному легкому ветерку, и тот ласково гладил кожу, шевелил смоляные волосы, теребил ворот расстегнутой выгоревшей клетчатой ковбойки. Григорий смотрел на окружающую красоту и мысленно в который раз проверял и пересчитывал, пытаясь вспомнить, не забыли ли чего на «базе», ибо любая мелочь в дальнем походе может обернуться невосполнимой сложностью, не подозревая, что отплывают они не от берега, а от прошлого и делают первый шаг в будущее, которым будут гордиться всю дальнейшую жизнь. Голубая лента полноводного Вилюя простиралась широко и уходила за горизонт, в суровую и загадочную страну Якутию, в край долгих ночей и голубых ледяных алмазов.

2.

Путь в это будущее начался задолго до Великой Отечественной войны в тиши кабинета Владимира Степановича Соболева, заваленного географическими и геологическими картами, книгами, научными трудами, отчетами геологов…

Весной 1931 года, после успешного окончания учебы, молодой ленинградский геолог Владимир Соболев отправился в Восточную Сибирь, где ему предстояло в геологической экспедиции обследовать район небольшой речки Илимпен. Он ехал не на поиски полезных ископаемых, у него была другая задача. По профессии он петрограф. Это был его первый поход, первое знакомство с обширной территорией, которую уже тогда геологи стали именовать Сибирской платформой.

В Ленинград из экспедиции Соболев привез множество образцов различных горных пород. Предстояла долгая и сложная работа в лабораториях и в тиши кабинетов. По привезенным им и другими геологами образцам, по этим крохам, нужно было составить геологическую карту района. Об алмазах он и не думал. У него была своя сложная научная тема, разрабатывать которую ему поручила дирекция Всесоюзного геологического института: сопоставить, сравнить геологическое строение южноафриканских месторождений с геологическими структурами отдельных районов нашей страны — не обнаружится ли где-нибудь хотя бы намек на сходство?

Изучив детально, насколько это позволяла литература, опубликованные труды и карты, геологическое строение Южной Африки, молодой ученый начал искать, сопоставлять, сравнивать.

Геологические карты — документы особые. В них запечатлено не то, что сейчас есть на поверхности, а то, что есть внутри, что когда-то, миллионы лет назад, происходило на поверхности планеты. И каждая геологическая карта — это результат кропотливого труда многих людей, которые исходили тысячи километров и, искусанные комарами, мошкой, мокли под проливным дождем, тонули в болотах, мерзли в легких палатках, езживали на оленях, переплывали реки, питались чем придется, но делали нужную свою работу — добывали образцы, вынимали из земных глубин пробы, чтобы нанести на карту еще одну черточку, еще один штрих… А когда карта составлена, то, глядя на нее, можно ясно представить «биографию» района, увидеть то, что происходило здесь миллионы лет назад, когда земля, окутанная туманами и тяжелыми облаками, дышала огненными жерлами вулканов, выбрасывая из нутра раскаленные глыбы, заливая окрестность потоками лавы, когда рождались горы и опускались большие пространства, образуя ложе морей и океанов.

Много лет потратил Владимир Степанович на изучение и сопоставление отдельных районов страны с районами Южной Африки. Там, в Африке, главные скопления богатых коренных месторождений алмазов открыты на Южно-Африканском плоскогорье, в обширной пустынной равнине Карру. И он сравнивал геологические структуры. Средне-Русская возвышенность? Нет, не похоже. Поволжье? Опять не то… Украина? С Африкой мало общего. Средняя Азия? И в ней нет похожего плоскогорья. Оставалась одна Сибирь. Огромное малоизученное пространство.

И чем больше он знакомился, изучал Сибирь, тем явственнее вырисовывался обширный древний горный район Средне-Сибирского плоскогорья, который раскинулся между двумя великими сибирскими реками Енисеем и Леной, именуемый в научных трудах Сибирской платформой. И чем глубже изучал Владимир Степанович, тем явственнее обозначались сходные черты этой самой Сибирской платформы с Южной Африкой — такие же горизонтально залегающие осадочные породы, такие же мощные извержения базальтов… Захватывало дух от таких сравнений.

Но это были лишь смелые гипотезы, которые необходимо научно доказать, подтвердить конкретными неопровержимыми данными. Потребовалось множество дополнительного материала. Бесконечных лабораторных анализов и исследования. Сопоставлений геологических карт. Не так-то просто произнести утверждающее слово о родстве этих, так не схожих в климатическом отношении районов земного шара.

Кое-кто даже открыто улыбался!

— Ну, что вы, Владимир Степанович, упаси вас бог! Что есть общего между вечной мерзлотой и знойными степями Африки?

— Я сравниваю не то, что находится на поверхности, а то, что лежит под поверхностью. Не путайте географию с геологией, дорогой.

— Как знаете, как знаете… Но пока не очень убедительно.

Но Соболев сам все больше и больше убеждался, что сибирские траппы, основные тяжелые породы, выброшенные из глубинных земных недр, почти полностью совпадают с описаниями африканских долеритов Карру, тех основных пород, которые составляют плоскогорье Южной Родезии. Породы эти очень прочные и стойкие, их даже вода, которая в единоборстве с любыми иными горными породами всегда выходила победителем, не смогла одолеть за прошедшие тысячелетия. При взгляде на карту бросается в глаза даже неискушенному человеку прямолинейность могучего Енисея и крутая изогнутость не менее могучей Лены. Они с двух сторон охватывают Сибирскую платформу, которую иногда еще именуют Ленско-Енисейским плато. Нет сомнения, что русла полноводных сибирских рек как бы очерчивают район, который оказался им не по зубам, который, видимо, имеет свои особенности в строении земной коры.

Начинается углубленное исследование Сибирской платформы. Она представляет собой обширное плато, которое медленно возвышается с севера на юг. Весьма характерными признаками этого района можно назвать столовые высоты, которые служат естественной границей огромных водораздельных территорий. Много плоскогорий и нагорий. Но главное — геологические структуры. Очень, очень все похоже на Южную Африку, только своими размерами значительно превосходит ее. Ведь территория Сибирской платформы больше всей Западной Европы.

Нужны были новые подтверждения. И они скоро появились. Геологи Кордиков и Кабанов привезли из верховьев Хатанги и Майеро многочисленные образцы горных пород. Несколько серых камней сразу же обратили на себя внимание Соболева. Их подвергли лабораторным анализам и исследованиям. Выяснилось то, что и хотел доказать Владимир Степанович: камни, вернее привезенные образцы, принадлежат к ультраосновным породам, иными словами, они являются кровными братьями тех пород, из которых состоит алмазоносное Южно-Африканское плоскогорье!..

Вывод напрашивался один. На Южно-Африканском и Средне-Сибирском плоскогорьях миллионы лет назад произошли гигантские извержения тяжелых глубинных пород. Возможно, эти извержения происходили в одно и то же время. И еще известно, что в Южной Африке такие извержения магмы закончились мощными взрывами газов, которые скопились где-то внутри на громадной глубине. В результате этих взрывов газы пробили в толще вышележащих пород своеобразные жерла, конусообразные трубки, в которых и застывала магма, содержащая в себе кристаллы алмазов. Следовательно, если имеются такие трубки на Южно-Африканском плоскогорье, то они могут быть и на Сибирской платформе!

Научно обоснованное предположение Соболева горячо поддержал известный минералог и крупнейший специалист по алмазам Александр Петрович Буров, который пристально следил за работой ученого. Он верил в него, поддерживал дружескими советами. В те годы среди специалистов твердо господствовало мнение, что алмазов в нашей стране нет. Скептики не раз советовали Бурову оставить «ненужную затею», не искать того, чего нет в нашей природе. Но он был неутомим, и неудачи лишь больше разжигали его сердце, порождали новые силы. Он знал, что в самом конце прошлого века геолог Мамонов нашел на реке Пит, на Енисейском горном кряже, два маленьких алмаза. В своем дневнике Мамонов записал:

«Не сомневаюсь, что и в других местах Сибири отыщутся алмазы».

О находках драгоценных камней на северо-западе Якутии сообщал еще в двадцатых годах вилюйский краевед и учитель Староватов. О возможных находках алмазоносных месторождений предсказывал и видный советский геолог и минералог Н. М. Федоровский, который посетил Южную Африку в начале тридцатых годов, где проходил Международный геологический конгресс. Федоровский был делегатом от молодого советского государства. Вернувшись на родину, он в 1934 году выпустил книгу «В стране алмазов и золота», в которой писал:

«Судя по примеру Южной Африки, алмазы нужно искать в области распространения тяжелых магнезиальных магм… И хотя в Советском Союзе тип южноафриканских месторождений пока не встречен, возможно, он будет найден в многочисленных вулканических областях Сибири и Северного Урала».

А сам Александр Петрович, во время экспедиции в Сибирь, нашел там крохотный осколок алмазного кристалла.

— Ваш труд, ваши выводы, — сказал Буров Соболеву, — это замечательное научное открытие. Оно, словно компас, указывает пути для геологической разведки.

Необходимо было действовать. Буквально накануне Отечественной войны в Госплане СССР состоялось специальное совещание геологов. Владимир Степанович выступил с докладом.

— Вопросам поисков кимберлитов и алмазов должна уделять внимание каждая экспедиция, работающая на севере Сибирской платформы, — убедительно доказывал Соболев. — Особенно нужно обратить внимание на поиски алмазов в разрабатываемых россыпях благородных металлов в районах Норильска и на Вилюе.

Война помешала осуществить задуманное. Карты и исследования пришлось отложить на долгие четыре года.

3.

Накануне войны, в те самые годы, когда Соболев теоретически обосновывал сходство Южно-Африканского плоскогорья и Сибирской платформы, молодой кандидат наук, геолог Михаил Одинцов ведет поиски сибирских алмазов.

А «заболел» он камнями весной 1931 года, когда в Иркутске состоялся первый краевой съезд ученых. На повестке дня важный вопрос — освоение богатых недр Сибири. В Иркутск приехали многие известные ученые, академики, среди них и знаменитый академик А. Е. Ферсман. Михаил приложил все усилия и раздобыл билет на краевой съезд. Он в то время учился на втором курсе биологического факультета, а в свободное время был экскурсоводом в геологических залах Иркутского музея.

Выступление академика Ферсмана произвело на Михаила неизгладимое впечатление. Он слушал ученого затаив дыхание, впитывая, словно губка, каждое слово, каждое научное предположение. И на этом съезде Одинцов принимает решение круто изменить свою жизнь. Он не биолог, а — геолог. Так подсказывает сердце. И Михаил, чтобы утвердиться в правильности своего решения, устраивается коллектором в геологическую партию и отправляется в тайгу, на водораздел между реками Илимом и Ангарой. Потом проводит первую самостоятельную съемку горы Рудной, что находится в двухстах километрах от Братска. Еще год спустя он на Коршунихе. Одинцов становится признанным геологом. Совершает сложный и трудный маршрут: во главе поискового отряда прошел все семьсот километров по таежным дебрям от станции Тайшет до берегов Лены.

Накануне Отечественной войны, весной 1941 года, молодого ученого кандидата геолого-минералогических наук приглашают в Восточно-Сибирское геологическое управление.

— Ознакомьтесь с этим любопытным документом, — сказали ему. — Его недавно обнаружили в якутских архивах.

Пожелтевшие от времени бумаги. Михаил обратил внимание на дату — 1790 год. Он с нескрываемым любопытством прочел распоряжение иркутского губернатора, который приказывал направить команду во главе с сержантом Степаном Поповым в Сунтарское урочище и далее.

«вверх Вилюя-реки, по речкам, называемым Антарады, Батобти и озера Чоны, Можары, через хребты Олений, реки: Анбары, Хатунки и Кулусунах к изысканию зеленых куриозных произрастаний и каменьев, так и в горах окаменелостей, заслуживающих внимания ко употреблению».

Этому, как видно из документов, геологическому отряду предлагалось.

«о каменьях всякого рода, — какую в себе доброту имеют, стараясь оное всемерно познавать противу описания, зделав ему, колико можно, и познание; и противо того, взять каждого роду по пристойному числу, которые вывезти со всем описанием прямо ко мне, не доверяя отнюдь никому оного ни в чьи руки».

Старинные бумаги убедительно говорили о том, что иркутский губернатор что-то прослышал и решил проверить какие-то предположения. И скорее всего о возможных находках в тех местах северных местах драгоценных камней. Потому и приказывал привезти все образцы прямо к нему, «не доверяя отнюдь никому оного…».

— А состоялся ли тот поход? — спросил Одинцов.

— Состоялся. Вот нашли и журнал. Попов в нем записывал свои впечатления. Есть и весьма любопытные. Посмотрите сами.

Одинцов стал читать.

«Вышли на речку Лимпию, и сия речка чрезвычайно гориста и камениста, и все по ней каменные и алябастровые утесы; широты оной сажен ста полтора; устьем впадает в реку Хатунку с полуденной стороны; рыбы в ней никакой нет; алябастр цветом синий, однако, нехорош… Таковым же манером вышли 20 верст и видели много утесов и в одном каменное масло…».

— Очень любопытный документ, — подтвердил Одинцов.

— Вам желательно выяснить, что за каменное масло обнаружил Степан Попов в тех прибрежных скалах малоизвестной сибирской речки. А заодно и, естественно, это по вашей линии, Михаил Михайлович, какие камни так серьезно заинтересовали губернатора?

— Что вы предлагаете? — спросил в свою очередь Одинцов, мысленно уже соглашаясь с любым предложением, на любую должность.

— Предлагаем вам возглавить эту экспедицию.

Одинцов, не раздумывая, дает согласие.

В начале лета 1941 года отправились в путь. Предстояло пройти по следам команды Попова. Поход оказался утомительным и долгим. Но самое печальное — не принес ожидаемых результатов. «Каменное масло», а так в старину называли нефть, в действительности оказалось всего лишь натеками квасцов, они внешне напоминают нефть. Но повезло в другом: в бассейне трех рек Одинцов обнаружил платину, а она — один из спутников алмазов на Урале.

Когда осенью вернулись в Иркутск, уже полыхала война и бои шли на подступах к Москве. Михаил Михайлович спешно составляет обширную докладную записку о результатах экспедиции и в ней высказывает предположение о том, что в тех краях возможны алмазные месторождения.

— Увы, мой друг, сейчас нам не до алмазов, — в управлении развели руками. — Мы и так работу свертываем.

Но о той записке и отчете вспомнили в конце войны, когда составляли генеральный план геологоразведочных работ, и в нем предлагалось оценить Восточную Сибирь на «алмазоносность». А спустя три года Одинцову поручается возглавить научную работу — Тунгусскую экспедицию. В ее задании — расшифровка белых пятен на геологической карте и поиски алмазов.

Экспедицию возглавил опытный таежник Иннокентий Иванович Сафьянников. Он был самым старшим, много повидавшим в жизни человеком. А весь коллектив экспедиции, вместе с главным геологом Одинцовым, подобрался молодой и дружный. Все хорошо, знали друг друга. Начальники поисковых партий Сергей Соколов, Григорий Файнштейн и Владимир Белов окончили, как и Одинцов, геологический факультет Иркутского университета. Еще студентами бредили дальними экспедициями и поисками прозрачных кристаллов алмазов. Но война разбросала геологов. И вот они снова все вместе.

Последний вечер в Иркутске. Собрались на торжественный ужин. Каждый понимал, что они уже не те юноши-романтики, которыми были до войны. За плечами у каждого — трудная школа. Но все — молоды и полны надежд. Кто-то вспомнил клятву Герцена и Огарева, которую те дали на Воробьевых горах, глядя на Москву, обещая служить отечеству всю жизнь.

— Давайте и мы поклянемся верности общему делу, ребята! — предложил Григорий Файнштейн.

Идея, как спичка, зажгла всех.

Михаил Михайлович тут же написал текст, повторяя пророческие слова Ломоносова, и все хором поклялись:

— Станем искать металлов, золота, серебра и прочих, станем добираться отменных камней и даже изумрудов, яхонтов и алмазов. По многим доказательствам заключаю, что и в северных недрах богато и пространно царствует натура!

Молодость всегда живет верой в мечту, но никто в тот вечер и не предполагал, что мечта их находится не так далеко, хотя путь к ней предстоит нелегкий, что они найдут желанную волшебную алмазную похлебку, которую удалось сварить и на северной земле таинственной колдунье по имени Природа.

4.

Сезон 1947 года. Для поисковых работ избран район Нижней Тунгуски. Величавая сибирская река несет свои воды почти две с половиной тысячи километров по глухой таежной горной стороне. Крутые обрывистые берега, поросшие густыми лесами. Места красивые и дикие. На этой, на Нижней Тунгуске более сорока лет назад руководил гидрологической экспедицией будущий знаменитый писатель, а тогда инженер Вячеслав Шишков, который и назвал ее в своем романе Угрюм-рекой.

Геологов интересовали не только красоты природы. Район был выбран не случайно. Берега Нижней Тунгуски богаты полезными ископаемыми, здесь выходы угля и графитов. Иными словами, есть прямые родственники алмазов.

Разведку начали с фактории Ванавары, что расположена на месте падения знаменитого Тунгусского метеорита. Сюда, по рекам Большая и Малая Ерема, по притокам Нижней Тунгуски, повел первую поисковую партию Сергей Соколов. Вторую возглавил Григорий Файнштейн. Ему предстояло пройти по реке Чоне, притоку Подкаменной Тунгуски, или, как ее называют эвенки, Хатанги. Третью партию повел Владимир Белов. Путь предстоял по реке Илемпее, хорошо знакомый Одинцову.

Бурные таежные реки. Глухие охотничьи и звериные тропы. Тучи комарья и мошки. Проливные дожди и ураганы. Душная влажность и дурманящие испарения таежных болот. Но люди одолевали все. И шли по намеченному маршруту. Промывали пески и галечники, перелопачивали тонны породы. Отбивали молотком образцы, подробно описывали обнажения горных пород. По этим намытым шлихам, по взятым образцам они составят геологическую карту, оценят более подробно исследованный район.

Но алмазов нигде не было. Правда, на первых порах часто раздавались радостные возгласы:

— Нашел! Алмаз!

Но при проверке блестящий прозрачный камешек оказывался не алмазом. Полевой сезон заканчивался, а скупая природа ничем не вознаградила геологов, не приоткрыла своих заветных тайн. Она, казалось, испытывала их любовь и долготерпение.

5.

Сезон 1948 года начался с трагедии — самолет экспедиции, маленький ПО-2, на борту которого находились пилот и заготовитель, попал в ураган, налетевший внезапно. Опытный летчик, Иннокентий Куницын, прокладывавший первые воздушные трассы, потерял ориентировку, сбился с курса, потом — вынужденная посадка. Самолет вышел из строя. Как потом выяснилось, летчик и заготовитель пошли не в ту сторону. Вышли на какую-то реку. Выбились из сил. Продуктов никаких. Построили подобие чума, решили переждать до ледохода, чтобы на плоту спуститься вниз. Удалось подстрелить оленя, им и питались. Еле живые уселись на плот, который соорудили из сушняка…

Плот тот словили якуты на Вилюе, около поселка Вилючан. Заготовитель вскоре окреп, а летчика так и не выходили. Его похоронили на высоком берегу.

Не получая вестей от летчика, Одинцов организовал поиски. Долго искали по тайге, но безрезультатно. Никто не мог даже предположить, что летчик и заготовитель ушли в противоположную сторону… Поисковые отряды вернулись на базу.

Только в конце мая экспедиция приступила к выполнению намеченных планов. Никаких сомнений в том, что где-то поблизости находили алмазы, не было. Единственный намек на алмазоносность района — крохотный обломок крупного кристалла, который был найден Буровым еще до войны. Где же искать? Как искать? Площади — огромные. Задачи — сплошные неизвестные. Путь к алмазам, конечно, долгий. Но более короткого в те времена никто не знал. Чтобы определить алмазоносность реки, геологам приходилось перелопачивать и промывать тысячи кубометров песка и галечника… А если обнаружат алмаз, то поиски будут вести вверх по реке, пока находки не прекратятся. Тогда поисковые работы перенесут на притоки, которые впадают в реку ниже… Так намечалось в планах.

Шло к концу лето, заканчивался еще один сезон. За спиною — сотни километров пройденных по таежному бездорожью, речные перекаты и пороги, тысячи взятых и, как говорили, «пустых» проб… Но день настал. Он пришел нежданно, даже как-то обыденно. На безвестной песчаной косе на реке Малой Ереме, притоке Нижней Тунгуски. Взята очередная партия галечника. В осадочной машине отделили тяжелый материал от легкого, промыли. В остатке, в шлихе, влажном и темном, вдруг тускло блеснул маленький прозрачный камешек. Никто не выразил особого восторга — сколько до этого было похожих, только более ярких и более прозрачных, но все они оказывались то прозрачным цирконом, то горным хрусталем…

Камешек завернули в бумагу, отнесли в избушку. Там находился рентгеновский аппарат. Сколько раз вот так же клали кристаллик, ждали, но беспощадный луч опровергал надежды.

Сергей Соколов, начальник партии, равнодушно взглянул на камень и положил на ложе, кивнув рентгенологу:

— Включай!..

Но на сей раз, едва рентгенолог включил аппарат, как крошечный кристаллик словно ожил — он вдруг засиял ярким голубым светом, характерным только для одного минерала, для царя драгоценностей — алмаза. Сомнений никаких не было. Маленький кристаллик, чуть больше песчинки, оказался самым настоящим алмазом! Соколов не верил своим глазам. А его поздравляли, жали руки…

Радостная весть мгновенно облетела экспедицию. В избушку набились геологи и рабочие. Всем хотелось своими глазами увидеть то, ради чего терпели лишения и трудности, холод и зной, шагали сотни километров по таежному бездорожью. Рентгенолога просили, и он снова и снова включал аппарат, и каждый воочию видел яркий таинственно-голубой, ласкающий сердце блеск алмаза, своего алмаза, найденного здесь, на этой речной галечной косе… А он, казалось, вспыхивал каждый раз все ярче, словно озарял своим голубым блеском всю Восточную Сибирь, укрепляя смелую мечту и надежду.

6.

Маленький кристаллик вселял большую веру.

Если нашли один, значит, будут и другие. Стране нужны не отдельные находки, а россыпи, коренные месторождения. И поиски этих, еще не найденных, кладовых ведутся на правильном направлении. Разведка развертывалась все шире. Из разных городов страны ехали геологи, чтобы отправиться в таежную глухомань. Начиналось наступление широким фронтом. Были созданы два геологоразведочных района. Северный возглавил Владимир Белов, а южный — Григорий Файнштейн.

По традиции, перед отлетом в экспедицию собрались на торжественный ужин. В иркутском ресторане «Арктика».

— Надо придумать название для разведочной партии Гриши, — сказал Одинцов. — Тунгусская для нее не подходит. Во-первых, она значительно отдалена от основной базы, но это не главное. Во-вторых, а оно главное, надо партию зашифровать. Чтобы не было к ней нездорового интереса. Информация о том, что уже найден первый алмаз, просачивается. Тайга — она и есть тайга. Вы меня, ребята, понимаете.

Стали думать и гадать. Каждый понимал, что названия-то партиям да и самим экспедициям дают всякие, они, как правило, часто меняются. И никто не подозревал, что наступил исторический момент, что они должны придумать, назвать расширенную геологоразведку, почти самостоятельную экспедицию, даль ей имя, которое потом войдет в историю, в страницы книг и научных трудов. Настроение у всех было веселое, предлагали и шутливые названия. Кто-то вспомнил, что у Михаила Михайловича появился щенок породистой лайки, и спросил:

— А Коченакская не подойдет?

— А что? Звучит! — послышались возгласы. — Давайте назовем Коченакской, а?

— Вообще-то согласен, название красивое и звучное, — сказал Файнштейн и спросил: — А что оно обозначает?

— Щенок. Коченака по-эвенски это щенок.

— Не, не пойдет. И в Якутии много людей есть, которые хорошо говорят по-эвенски. Какой же авторитет будет у нас? Как будет смотреть местное население?

— Отменяется, — веско сказал Одинцов, вспомнив ласкового пушистого щенка, и улыбнулся: — Мой Амака в историю не войдет.

— Вы сказали Амака? Так это же чудесное название! Вслушайтесь: Амакинская!

— А что это значит?

— Красиво значит. По-эвенски и по-якутски это царь тайги — медведь.

— Так это же здорово! И зашифровано и понятно. — Одинцов поднял бокал шампанского: — За Амакинскую!

Все дружно встали. История великого открытия уже отсчитывала последние годы.

7.

Природа цепко хранит свои тайны, не подпускает к своим кладовым, к своим сокровищам, выставляет на пути преграды и почти непреодолимые препятствия. Так было и здесь. Вилюй — река своеобразная и норовистая. Русло заметно сузилось — и на пути встают крупные пороги. Плавание в этих местах возможно лишь в паводок, да и то с большими предосторожностями. Того и гляди, ударит о камни, расшибет карбаз, разметает плот.

…Григорий внимательно всматривался в отвесные, крутые скалистые берега. Отчетливо просматривалась линия недавнего ледохода. Но не только это видел геолог. Берега сложены из траппов, темных, изверженных из глубины земли пород. Скалистые утесы спускались к самой воде, вздымались вверх, словно башни фантастических замков. Поражали красотой конусообразные или усеченные сопки, похожие чем-то на египетские пирамиды. А глянешь вниз, вода почти прозрачная. Речное дно вымощено белесыми каменными глыбами, которые веками шлифовали и поток воды, и галька, и льды.

Постепенно берега становились ниже. Местами река расширялась, образуя плесы и песчаные косы, но на пути снова вырастали горы, Вилюй резко сужался, сжимался, пружинился и с напористой силой спешил вырваться из каменного плена, чтобы спокойно и величаво разлиться на равнине.

Флотилия двигалась все дальше и дальше по направлению на восток, преодолевая массу извилин, поворотов, изгибов. Местами видны были выходы на поверхность горизонтальных пластов плотного известняка. В устье левого крупного притока — Ахтаранды выходы известняка особенно четко просматривались. Взяли пробу.

Григорий с интересом рассматривал отколотый плотный серовато-зеленый кусок породы, в которой поблескивали кристаллы вилюитов, белые кристаллы ахтарандита и зеленые гроссуляра.

— Ахтарандит — минерал редкий, нигде на всем земном шаре не встречается, кроме Вилюя, — вслух сказал Григорий, — Это еще одна загадка природы, пока не разгаданная.

А за Ахтарандой, стиснутый угрюмыми скалами, Вилюй ускоряет свой бег, и солнце, казалось, редко заглядывало сюда, в узкий каньон. Река сузилась метров до семидесяти, с шумом и пеной перепрыгивала через многочисленные пороги. Плавание становилось все опаснее:

— Впереди самый большой порог — Улахан-Хан имя ему, — сказал Григорию Файнштейну лоцман Захар. — Старые якуты говорят, что место это святое. Здесь живет главный дух, который царь над всей долиной. Духу якуты приносили ясак. Надо, начальник, и нам бросить в воду для духа ясак.

— Жертву, говоришь? — Григорий чуть улыбнулся, но остался серьезным, он знал, что якуты чтят обычаи своих предков. — Но у нас нет ни барана, ни лошади, чтобы заколоть.

— Нет, дух надо другой ясак. Кусок сетки, два конский волос и рубах, брюк старый-старый… Понимаешь, начальник?

— Будет духу ясак, — сказал Григорий.

А на душе было невесело. Он слышал об этом грозном пороге Улахан-Хане. В переводе с якутского Улахан-Хан обозначает «Большая Беда». Впереди отвесные темные берега угрожающе сужались. Река с ревом входила в горловину. Оттуда, издалека, доносился ровный густой натужный гул, напоминающий чем-то рев самолетного мотора. Адмирал флотилии Алексей Коненкин приказал высаживаться на берег. Нашли подходящее место. Укрепили плоты, лодки.

— Надо обследовать, — сказал Григорий и двинулся пешком к порогу вместе с Алексеем.

По берегу, по мокрым камням, добрались до порога. Следом подошли и другие участники похода. Перед глазами открылось величественное зрелище — в пене и брызгах потоки воды стремительно одолевали преграду. Но и дальше река не успокаивалась. За одним препятствием вырастало другое. Цепь порогов. Один за другим, три с половиной километра. И на этом коротком отрезке вода реки падает почти на семь метров. Громадный перепад. Зимою, даже в самые лютые морозы, Вилюй здесь не замерзает. Холод не в силах сковать бурный поток. Но наиболее опасным оказался последний, нижний конец, где река падала отвесным уступом метра на полтора…

— Да, название оправдывает себя. Действительно, Большая Беда, — вслух сказал Григорий. — Но что-то надо делать.

Некоторые участники экспедиции категорически заявили, что плыть через порог на лодках и плотах нельзя. А как же быть? Тащить лодки берегом? Дело гиблое, они тяжелые, за пару недель не управишься. Стали держать совет.

— Как ни прикидывай, а выходит одно — надо рискнуть, попытаться пройти Улахан-Хан, — сказал техник Юрий Хабардин, — а то застрянем здесь надолго.

Парень он бывалый. Родился в Киренске, что на Лене. Мечтал стать капитаном, но встреча с геологом определила его дальнейшую судьбу. В 1945 году, окончив курсы коллекторов, Юрий Хабардин вышел в первый геологический маршрут. Север знает хорошо. Вместе с Григорием Файнштейном обследовал берега Нижней Тунгуски, был на Чоне, в верховьях Вилюя, прошагал и проплыл тысячи километров, побывал в разных «переплетах».

— Только надо лодки связать, по три штуки, — поразмыслив, предложил Алексей. — И плоты скрепить, связать по-другому, чтоб бревна лежали поперек. Так дед меня учил. Они проплывали здесь давно-давно.

— Дельное предложение, — согласился Файнштейн. — Ты, Захар, изобретатель-рационализатор. Просто и мудро!

Он понимал, что при такой связке плот получает подвижность в «суставах», может прогибаться под ударами воды и порогов. Да и опасность «заклинки» между порогами уменьшалась.

Лодки скрепили по три штуки. Проверили весла, багры. Перевязали и плоты, они стали «гибкими». Крепче привязали грузы, оборудование. Женщины остались на берегу. Первую связку повел Алексей Коненкин, сам «адмирал», за ним на порог пошел Александр Деснига, Иван Кочетков, Юрий Хабардин, Александр Долгих…

Вода понесла их с бешеной скоростью. Берега мелькали. Седые гривы пенистой воды, казалось, проглотят и лодки, и плоты. Человеческие голоса глохли в гуле и реве. И вот впереди последнее препятствие — водопад и бурлящий водоворот.

— Держись! Бери правей! — кричал Захар, орудуя шестом, но его почти никто не слышал.

Переднюю связку, которую вел Алексей, швырнуло на камни, потом подбросила вода вверх и ринулась вниз, в пенистую яму…

Холодная вода окатила, плеснула через борта. Но все продолжалось считанные мгновения. И сразу стало как-то неестественно тихо и спокойно. Уцелевшие лодки покачивались на волнах.

— Дух помог, проскочили, — вздохнул радостно Коненкин. А Григорий, вытерев лицо рукавом, оглядывал свою флотилию: лодки и плоты почти не повреждены, лишь у одного карбаза отбита корма, одолели страшный порог и могли плыть дальше. И Файнштейн счастливо улыбнулся — повезло, и только!

8.

Прошла первая неделя плавания, заканчивалась вторая. После страшного порога Улахан-Хан Вилюй как бы изменился, нес свои полные воды плавно и величаво. В него влилось множество рек и речушек, он стал широк и глубок, вполне пригоден для нормального плавания. По лесистым берегам стали появляться белые песчаные косы. Длинноногие кулики расхаживали по влажному песку, не пугаясь ни лодок, ни людей. На небольших островках, в плавнях, плавали гуси и утки.

— Птица совсем непуганая, — вслух размышлял Хабардин, оглядывая цепким взглядом, охотника богатую дичь. — Наша тушенка может до зимы не пригодиться.

— Не говори гоп, а то не перепрыгнешь, — отозвался Файнштейн и, раскрыв карту, стал «привязываться к местности». — Где-то здесь надо выбрать подходящее место, разбить лагерь.

«Флотилия» проплыла мимо старинного таежного поселка Велючаны. Течение реки стало спокойнее, появились широкие излучины. Вдоль берегов простирались длинные косы намытого песка и галечника. В окрестностях много протоков и ручьев. Места самые подходящие для «опробования на алмазы».

— Причаливай! — скомандовал Григорий, заметив на бугристом берегу охотничье зимовье — две избушки, срубленные из тонких бревен. — Прибыли!

Берег сразу ожил. Ставили палатки, выгружали оборудование. Деловито задымил первый костер. Заядлые рыбаки быстро наловили рыбы на уху. Улов оказался приличным. Над палаткой радиста взметнулась антенна, и в Иркутск полетела первая радиограмма…

Вскоре шесть каюров пригнали дюжину вьючных лошадей и три десятка оленей. Они привезли недостающее оборудование, снаряжение, продукты. А к вечеру на галечной косе приземлился самолет. Прибыл рентгенолог, и привез рентгеновскую установку. Ее установили в одной избушке.

Началась обычная жизнь поисковой экспедиции. Одни отряды, навьючив лошадей и оленей, с проводниками уходили в дальние маршруты, другие, взяв необходимое, шли своим ходом на обследование ближайших рек и речушек. Деловито запыхтел движок, и стала работать отсадочная машина, промывая тонны песка и галечника…

Геологоразведочная экспедиция — это целое предприятие. Много разных служб. У каждой — свои планы и задачи. Современная наука и техника пришли на помощь геологам. На поиски полезных ископаемых, на штурм таинственных кладовых природы выходят не одиночки, не артели «старателей», а хорошо оснащенные механизмами и приборами коллективы, в составе которых и геологи, и техники, и механики, и дизелисты, и рабочие, и проводники, и представители других нужных профессий. И всюду, где бы ни были геологические партии, им всегда оказывали самую теплую поддержку местные партийные и хозяйственные органы.

9.

Коротко северное лето, быстро оно проходит. Но на сей раз Григорию казалось, что оно тянется бесконечно. Долгие световые дни, когда солнце палит по-южному знойно, когда тучи комарья и мошки висят над головой, лезут в нос, в уши, в рот, забивая дыхание, когда и по ночам светло, как в первые сумерки, хоть книгу читай, в эти бесконечно долгие дни тяжелой изнурительной работы таяла, как свеча, тихая надежда на удачу. Проходили летние месяцы, ушли в прошлое июнь, июль, начался август, а поиски пока не принесли желаемого результата. Даже намека на удачу. Перемыты тонны галечника, сожгли бочки бензина и солярки, неустанно пыхтит работяга-движок, но в намытых пробах, сколько ни просвечивали их рентгеновскими лучами, не появилось и отдаленно похожего на голубой блеск… Алмазами в этом краю, как поговаривали рабочие, и «не пахнет».

В душу начали закрадываться сомнения. По ночам, забравшись в спальный мешок с головой, Григорий мучительно думал, думал. Может быть, зря двинулись сюда, на Вилюй? Может быть, якутские легенды и сказание о чудном камне светозарном, о солнечном камне-счастье не имеют под собой реальной почвы, а чистая фантазия? Может быть, надо было не распылять силы, а вести поиски более концентрированно на Нижней Тунгуске, где в прошлом году нашли крохотный алмазный кристаллик?.. Но где-то внутри, в самой глубине души, теплился робкий огонек надежды. Летний сезон еще не закончился, а это значит, что, может быть, блеснет и в здешних краях солнечный свет удачи. Над спальным мешком тонко пели комары свою нудно однообразную песню, да где-то спросонья крякала кем-то испуганная утка…

А с утра Григорий снова был требовательным и дотошным, ибо в строгости, как он понимал, здесь, вдали от города, на лоне расслабляющей природы, была главная цементирующая сила, мобилизующая людей на выполнение обычного рабочего долга. Жара стояла нестерпимая — ни дуновения ветерка, ни спасительного дождичка. Термометр подвешен в тени, столбик ртути показывает выше тридцати градусов… Рабочие, обнаженные по пояс, загорелые и искусанные комарами, загружают прожорливую машину все новой и новой порцией галечника, взятого на пробу…

Григорий, повязав голову полотенцем в виде чалмы, не отходил от машины. То помогал рабочим ее загружать, то внимательно просматривал намытые шлихи, осадочный материал.

— Зря, начальник, потеете и себя на изъедение комарикам подставляете, — вроде бы миролюбиво говорил рабочий с наколками на груди и руках. — Все одно, как ни крути, а кроме вас самих, никто не поверит, не измерит кучки песка и гальки, которой обмозолим руки и душу…

Григорий понимал, куда тот клонит. Но он не оборвал и не прикрикнул. Приказом делу не поможешь. И ответил спокойно, как само собой разумеющееся:

— Мы поиск ведем, а не просто породу перекантовываем с одного места на другое.

— Вести-то ведем, начальник, а пока за целое лето в итоге ноль целых и…

Но он не успел закончить фразу. Из избушки выскочил сияющий рентгенолог Богословский и во всю мощь закричал:

— Ал-ма-аз!!!

Эта радостная весть мгновенно пронеслась над лагерем из конца в конец, по всей длинной косе и побережью. К избушке бежали как на пожар, а может быть, и быстрее. Каждому хотелось взглянуть на драгоценный камень.

— В гальке он был, в самом нутре, — в который раз рассказывал рентгенолог. — Хотел было ее выкинуть, да на всякий случай навел на нее луч. А она как засветится! Как звездочка на небе, ясно-ясно! Включил, смотрю и ничего не понимаю: галька — она и есть галька, лишь белая крапинка. Тогда стал наводить луч с краю. Сначала никакого свечения, а как до середины луч доходил, до белой отметинки, сразу голубое сияние. Ну и понятно стало — край алмаза. Он сам внутри в каверне.

Кристаллик был крохотный. В поперечник не больше трех миллиметров. Но это был самый настоящий алмаз.

Григорий положил его на свою жесткую, в наростах мозолей ладонь. Вокруг толпились притихшие и взволнованные люди, потные, усталые, но лица их, изъеденные мошкой и комарьем, светились счастливой радостью.

А в избушку втискивались и втискивались, словно она была резиновая. Прибежала и повариха, на ходу вытирая лицо фартуком.

— Покажите! Покажите!

Файнштейн поднял руку над головой, чтобы все могли увидеть кристаллик. Но тут произошло непредвиденное. Кто-то нечаянно толкнул или задел плечом руку. И алмаз упал!

Вздох отчаяния вырвался из многих уст, кто-то тихо матюкнулся. Григорий первым пришел в себя:

— Не двигаться! Всем быть на месте!.. Искать.

В тесной душной избушке долго и тщетно искали исчезнувший алмаз. Он словно провалился сквозь землю. Обшарили каждый уголок, обследовали каждую половицу, каждую щель. Кристалл исчез, вроде его вовсе и не было.

— Давайте сожжем избу, — предложил настырный техник. — Соберем и промоем землю и пепел, пропустим через отсадочную машину и снова найдем алмаз.

Кто-то из геологов резонно ответил:

— Бесполезное дело. Алмаз-то из чистого углерода состоит. Сгорит он вместе с избою без следа и остатка.

Надо было что-то предпринимать. Все алмаз видели, и на глазах он исчез. Улететь он не мог. Значит, где-то прячется в комнате, закатился куда-нибудь или в складках одежды зацепился. И тут же все решают: выходить по одному, тщательно осмотрев одежду и обувь. В полной тишине люди отряхивались, разувались, осматривали сапоги, ботинки… Солнце село и, казалось, через окно насквозь просвечивало желтыми вечерними лучами избу, помогая поискам.

— Есть! У меня… Тут он! — раздался взволнованный голос того рабочего, с наколками на груди и руках. — На резиновом сапоге, смотрите. Прилип к грязи.

— Замри! Не шевелись!.. — зашикали сразу со всех сторон.

Драгоценный кристалл положили в пол-литровую банку из-под компота.

— Теперь не потеряется!..

Крошечный кристалл, первый алмаз, а как он тронул сердце каждого члена экспедиции. Кажется, веселей зарокотал движок, натужнее загудела машина, а рабочие с азартом загружали ее новыми порциями, словно они и не работали с самого утра, словно не знают никакой усталости…

А в палатке радиста Григорий Файнштейн набросал первую радиограмму в штаб экспедиции Одинцову. О находке сообщал условным шифром. Радист тут же отстучал:

«Пропал олень зпт срочно выезжайте».

Вскоре из штаба пришел ответ. Радист недоуменно пожал плечами и протянул ее Файнштейну.

— «Купите другого», — прочел Григорий вслух и улыбнулся. — В штабе или не поверили, или забыли.

— Может, повторим телеграмму?

— Да, надо повторить. Только более утвердительнее. Пиши, — Григорий стал диктовать: — «Олень сдох навсегда, запятая, точный диагноз дал ветеринар Богословский».

— Так Михаил Григорьевич Богословский вовсе не ветеринар, а рентгенолог.

— Ты пиши, как я диктую. Михаила Григорьевича они сами хорошо знают и тогда сразу поймут телеграмму.

День 7 августа 1949 года вошел В историю освоения алмазного края.

10.

На следующий день прилетел Одинцов. Он поздравил с удачей.

Проба, в которой обнаружили первый алмаз, была взята на правом берегу Вилюя, километрах в двенадцати от лагеря, на обширной косе возле Соколиной горы — плоского холма, поросшего редкими лиственницами. Геологи тут же оседлали этот район. Сюда перебазировался весь лагерь. Перелопачивали кубометр за кубометром, загружали в машину, брали пробу и с берега и галечной косы. Геологи становились рядом с рабочими и покрасневшими от воды руками держали лотки и промывали шлихи, не замечая ни зноя, ни туч комарья, ни усталости…

Вскоре в лотке был найден первый алмаз, потом второй, третий, пятый… Песчаная коса оказалась на редкость богатой россыпью. Было обнаружено двадцать пять кристаллов. Такого успеха не знали и на Урале. Правда, они были маленькими, весили миллиграммы. Но это были первые сибирские кристаллы. Адрес таинственной кладовой природы обозначился на геологической карте.

Из Москвы пришла поздравительная телеграмма. Министерство выделяло новые средства и оборудование. А геологи тем временем на Вилюе открывали все новые и новые россыпи, которые получали ласковые имена — «Сказочная», «Славная», «Удачная», «Счастливая». Россыпи были разные, в одних при опробовании находили единицы, в других — десятки кристаллов.

Информация к проблеме.

«ИСТОРИЧЕСКОЕ ИЗВЕСТИЕ О ЗНАМЕНИТОМ АЛМАЗЕ «САНСИ». Сочинение Я. Зембницкаго. Императорского Санкт-Петербургского Университета. И Главного Педагогического Института профессора, Минералогического общества в С.-Петербурге члена-учредителя и директора. Издано оным Обществом. С.-Петербург, в типографии Н. Греча. 1835. В числе алмазов необыкновенной величины, хранящихся между сокровищами владетельных особ разных стран, весьма замечателен алмаз «Санси». Нет сомнения, что он происходит из Восточной Индии, подобно всем известным доселе большим алмазам, кроме алмаза, принадлежащего португальскому королю, который найден в Бразилии. Около четырех веков «Санси» существует в Европе, где переходил он в разные времена из рук в руки людей разного состояния и звания, имел самую высокую и низкую цену, был собственностью знаменитых особ и многих царей, служил предметом коммерческих расчетов и средством к политическим выгодам. Происхождение сего алмаза из Восточной Индии и существование его в Европе ознаменовалось весьма любопытными событиями, по сказаниям некоторых писателей; но по недостатку точных хронологических сведений нельзя написать полной истории алмаза «Санси». Итак, ограничимся только очерком известных эпох его существования в Европе. Первым из владетелей алмаза «Санси» был герцог бургундский Карл Смелый. Известно, что алмазы с незапамятных времен служили для украшений в естественной тусклой оболочке: Карл Великий имел в своей мантии четыре алмаза, покрытые грубою естественною корою. Но в 1475 году голландский дворянин Людвиг Беркен, родом из Брюгге, первым открыл способ гранить, шлифовать и полировать алмазы. В этом же году он в первый раз обработал для Карла Смелого алмаз лимонно-желтого цвета в виде розы, весом в 139¹/₂ карат. В то время сей алмаз по величине своей считался первый в Европе: цена его 2.608.335 ливров. Сей алмаз находился потом во Флоренции, а ныне хранится в Вене между сокровищами австрийского императора. Кроме того, Карл Смелый отдал Беркену в 1476 году три больших алмаза для ошлифоваиия. Беркен обработал их так искусно, что герцог, будучи сам весьма доволен, пожаловал ему в награду три тысячи червонных. Один из сих алмазов подарен Карлом папе Сиксту IV, другой — Людовику ХI, а третий оставил он у себя и носил его в перстне до того самого времени, когда был убит в сражении при Нанси в 1477 году. Алмаз «Санси» принадлежал также Карлу Смелому и во время сего сражения украшал его шлем, который между убитыми найден швейцарским солдатом; сей обладатель драгоценного алмаза продал его за один флорин пастору, от коего он достался неизвестному лицу за полтора флорина. В 1489 году «Санси» принадлежал португальскому королю Антону, который, имея нужду в деньгах, отдал оный в залог одному французскому дворянину за 40 тысяч турских ливров, а впоследствии продал ему за 100 тысяч франков. У наследников сего дворянина он хранился около ста лет. Французский король Генрих III, находясь в затруднительном положении, обратился в 1588 году к одному из французских дворян, имевшему алмаз «Санси» по наследству, с изъявлением желания получить сей камень для отдачи в залог. Этот дворянин есть Николай Гарлей Санси, имевший последнее прозвание по имени одного из родовых владений своих, а от него перешло оно к алмазу «Санси», коего приобретение приписывают, между прочим, барону Санси, французскому посланнику в Константинополе, где он будто бы купил его за 600 000 ливров. Но по известиям более достоверным сей алмаз достался в наследство, как выше сказано, Николаю Гарлею Санси, который при Генрихе III вступил в службу и два раза имел поручения от сего короля вербовать рекрут в Швейцарии для вспомогательного войска. Во второй раз для сей цели Николай Санси отправился в Швейцарию по воле Генриха III уполномоченным посланником в 1588 году и пребывание свое имел в Солотурне. Но как для набора сказанного войска Генрих III нуждался в деньгах, то он просил Николая Санси временно уступить алмаз его с тем, чтобы под залог его достать требуемую сумму денег. Николай Санси, усердствуя королю своему, послал ему из Солотурна во Францию алмаз с одним из преданных ему слуг, который был родом швейцарец. Посланник, вручая верному швейцарцу драгоценный камень, напомнил, чтобы он остерегался разбойников; но швейцарец отвечал, что если он лишится жизни от рук разбойников, то алмаз им не достанется. И действительно, слуга, заметив в Юрских горах шайку разбойников и желая скрыть от них алмаз, проглотил его и пустился в путь. Однако разбойники напали на него, обыскали и в негодовании на обманутое ожидание получить богатую прибыль убили доброго и усердного швейцарца. Николай Санси тщетно ожидал возвращения слуги своего и, не имея никакого уведомления о нем, употребил все возможные средства к его отысканию; наконец он узнал, что слуга убит в показанном месте и тело его погребено тамошними крестьянами. Санси, приехав туда, велел открыть тело своего слуги, и по вскрытии его алмаз найден в желудке; но Санси сердечно сетовал о потере честного и преданного ему человека. Этот Санси по кончине Генриха III, последовавшей в 1589 году, находился в службе при Генрихе IV, а потом при Марии Медичи; в продолжение службы своей он исполнял важные поручения по государственным делам и в одной из официальных бумаг своих, во время управления Марии Медичи, поставил на вид, что он всем имуществом своим пожертвовал для блага своего отечества, а между прочим упомянул, что он в смутных обстоятельствах царствования Генриха III отдал ему свой алмаз на подкрепление сил его войска. Сей Николай Гарлей Санси помер 7 октября 1619 года. Английский король Яков II по прибытии своем во Францию в 1688 году имел у себя алмаз «Санси», а потом сей дорогой камень поступил в число сокровищ Людовика ХIV. В 1775 году король Людовик XVI в день венчания своего на царство имел в короне алмаз «Санси», который составлял собственность сокровищ французского двора до 1789 года. Во время революции сей алмаз скрывался в неизвестности, но в 1830 году он был собственностью одной особы, по поручению которой в Париже ювелир Марион Бургиньон, известный по совершенству своего искусства подделывать алмазы, составил образцы его из стекла, известного под именем страза. Наконец алмаз «Санси» существованием своим в России обязан Его Превосходительству Павлу Николаевичу Демидову, который, усердствуя к существенным пользам своего отечества, обращает внимание на изящные и редкие предметы природы и искусства. Это внимание побудило его дать приют в Россию изящному алмазу «Санси» приобретением его за 500 000 франков. Ценою такой суммы сделался сей алмаз в 1830 году собственностью Павла Николаевича по условиям его с французским негоциантом Жаном Фределейном, но из документов, заключающих сии условия, оказывается, что алмаз «Санси» принадлежал в последнее время особе знаменитой французской фамилии, герцогине Б. А потому негоцианта Ж. Фределейна надобно считать только агентом ея в продаже алмаза «Санси». Сей алмаз имеет вид груши, ограниченной двойною резьбою, прозрачность его массы представляется в таком совершенстве, которое означается выражением: чистейшая вода; вес его 53¹/₂ карата, по точному исследованию, произведенному в Минералогическом обществе действительным членом А. А. Дювалем. Сей отличный знаток сущности и превосходства драгоценных камней утверждает, что суммою в 500 000 франков не определяется достоинство алмаза «Санси», ибо он стоит несравненно большей цены. В росписи драгоценных камней, принадлежащих к сокровищам французского двора, сей алмаз показан в 1 000 000 ливров…».

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.

1.

Названия эта болезнь не имеет, его просто нет, болезнь эта не значится в медицинских справочниках. Но, безусловно, она существует. Эта болезнь — болезнь поиска, неутолимая, жажда находок, одержимость первооткрывателя. В отличие от других недугов она поднимает и окрыляет человека, делает счастливым на всю жизнь.

Как и большинство других, этот недуг можно симулировать, прикрывая им скрытую любовь к обыденному благополучию, к вознаграждению, а главное, к наживе. Однако симулянтов выдают их глаза и сердце — в глазах блестит завистливая алчность, а в сердце — холодный расчет. Но у тех, кого в самом деле поймала и захватила эта хворь, навсегда поселяется в сердце вечное беспокойство — жар молодости, а в глазах, зорких и прозорливых, как далекие звезды, горят и лучатся вера в успех и надежда на торжество мечты.

Когда Попугаева заболела алмазами? На такой прямой вопрос можно ответить односложно, ибо на земле, кажется, не отыщется человека, который был бы равнодушен к алмазу, к этому удивительному минералу, к этому чуду, который с полным правом можно назвать великой творческой удачей безгранично талантливого мастера, имя которому — мать-Природа. В нем, в кристалле алмаза, Природа связала в один узел, соединила то, что, казалось, никогда нельзя соединить в одном месте: жар солнца и холод льда, цвета радуги и бесцветную прозрачность капли воды, пышную королевскую красоту и неодолимо упорную твердость рабочего камня, единственного и непобедимого чемпиона, перед могучей силой которого склоняются все минералы и самые сверхпрочные сплавы. Достижения современной техники немыслимы без применения алмазов.

И о поисках этих самых кристаллов Лариса мечтала всю войну, хотя и знала, что в нашей стране, к сожалению, их находили весьма редко. Природа, казалось, обделила Россию, дав ей все, что есть на земле, кроме этих редких драгоценных и нужных технике камней. Лариса по простоте сердечной своей считала, что природа поступила не очень справедливо. Ну чем же наши северные земли хуже индийских и южноафриканских? Впрочем, так думала не только она одна, а многие крупные ученые.

Как-то в одной разбомбленной библиотеке, помогая собирать уцелевшие книги, Ларисе случайно попалась на глаза небольшая книжица профессора Н. Федоровского «В стране алмазов и золота». Впрочем, в этой случайности можно усмотреть и определенную закономерность, знак судьбы, если хотите. Книга попала в руки той, которой через десятилетие предстояло открыть первую в нашей стране кимберлитовую трубку. Опровергнуть несправедливые упреки в адрес щедрой матери-Природы. Умножить богатства Родины, повысить ее технический потенциал.

Но до тех счастливых и неласковых дней еще надо было дожить. Шла война. До победы, до флага над рейхстагом и поверженного Берлина, до торжественного салюта и исторического парада победителей на Красной площади было еще далеко и предстояло пройти с боями тяжелый и полный ежеминутной опасности путь, познать горечь поражений, горе утрат, хоронить друзей и подруг. Путь к великой победе, словно пунктиром, отмечен на лике земли надгробиями братских могил.

Предстояло пройти через это жуткое горнило и уцелеть. Остаться живой. И не надломиться, не очерстветь душою. Сохранить веру и надежду на счастье. Судьба, казалось, оберегала ее. Лариса верила в свою счастливую звезду и могла в шутку сказать, что она «завороженная», что пули и осколки «обходят ее стороной». Но если бы в те фронтовые времена ей кто-нибудь сказал, что самые сложные и трудные испытания ее ждут впереди, что именно ей, а не кому-нибудь иному предстоит сделать уникальнейшее открытие века, то она бы только рассмеялась, принимая все это за шутку, или, что тоже могло быть, еще и рассердиться. Она уже «болела» камнями, «болела» алмазами, и эта тема была для нее святее святых. И ее можно понять. Такова наша жизнь. Люди соорудили сложные телескопы и через увеличительные стекла смотрят на далекие звезды, свет от которых приходит на землю через многие годы, но так и не научились увидеть, познать то, что же ожидает нас завтра, в ближайшем будущем. Впрочем, это, может быть, и к лучшему. Как сказал поэт:

«Жизнь перестала быть бы интересной, коль каждый ознакомился бы со своей судьбой».

А страницы книги профессора Н. Федоровского «В стране алмазов и золота» она знала превосходно. В редкие часы затишья вынимала потрепанную книжицу в мягком переплете и вместе с профессором отправлялась в далекую Преторию, в Южную Африку, присутствовала на Международном геологическом конгрессе, посещала месторождения золота, опускалась в шахты, в подземные рудники Кимберлея, где подневольные чернокожие шахтеры добывают знаменитую «синюю землю» или «синюю глину» — вулканический твердый туф голубовато-зеленого цвета. Тысячи тонн «синей глины», содержащей алмазы, поднимают наверх, в обогатительные фабрики, где эта порода дробится, промывается проточной водой, обрабатывается на вращательных барабанах, а затем пропускается в желобах через ряды концентрационных столов, смазанных специальным жиром, к которому прилипают только алмазы, а кварц, пиропы, пириты и прочие минералы не задерживаются, уносятся струями воды, бегущими по покатому столу…

Закрыв книжку, Лариса мысленно переносилась в те далекие южные страны и невольно думала о том, что алмазы находят только в жарких краях, и в ее сознании величественная красота и солнечный блеск прозрачного кристалла ассоциировались с пышной и богатой природой тропиков, связывались с действиями ярких солнечных лучей.

А по ночам Лариса любила смотреть на синее бархатное небо, на котором, казалось, чьей-то щедрой рукой были небрежно брошены пригоршнями алмазы, и они мерцали, переливались, искрились и тихо сияли загадочным ласковым светом. Далекий, бесконечный мир приносил успокоение и надежду.

2.

Осенью победного года Лариса снова входила в парадный подъезд Ленинградского университета. Те же длинные гулкие коридоры, те же просторные аудитории. Но время оставило на них свои отпечатки, суровые отпечатки страшной блокады, хотя стены были заново покрашены и выбелены, а в окнах вставлены стекла. Война и блокада оголили преподавательский состав, кафедры ощутимо поредели. Да и среди вернувшихся к учебе студентов очень многих недосчитывалось. А те, которые вернулись доучиваться, были уже иными людьми. Не только повзрослевшими на четыре года. За их плечами уже был один университет, который они, окончили с честью, и победно-великая война, которая научила многому, а главное — любить жизнь и свое Отечество. В далеких походах они прошли с боями по иным землям, видели жизнь других народов, чужих сел, и городов, богатых, и красивых, и старинных, за свободу которых проливали свою кровь, исполняя интернациональный долг, прошли победно через разные страны с иной культурой и отличной от нашей системой жизни, но сохранили в сердцах преданность и безмерную любовь к своей великой, торжествующей в правоте Родине. И еще в каждом из них, уверенных, настырных, яростно самостоятельных, распахивалась невероятная жадность к приобретению знаний, к наукам.

Лариса Анатольевна благодарна своим университетским учителям и наставникам. Они научили ее многому. Раскрыли тайну алмазного кристалла. Природу его происхождения, физические и химические свойства. И главное, — уметь самостоятельно работать, мыслить, обобщать и анализировать, по еле заметным признакам, по найденным образцам читать карту окружающей природы и месяцами жить вдалеке от людского жилья, бродить, не уставая и не скисая, по диким дебрям и таежным глухоманям…

Счастья в такой работе, если смотреть на нее глазами обывателя, не очень-то много, если не сказать — никакого. Вечное скитание и бродяжничество в одиночку. И никаких тебе радостей. Сплошные трудности. И еду, и оборудование, и спальный мешок неси с собой. Одним словом, «сознательное вьючное двуногое существо»… Работа мужская. А женщины — единицами, да и те подолгу не задерживаются… Но те, которые остаются — и мужчины и женщины, — люди особого склада. Они — разведчики грядущего, несущие в сердце и за плечами в своих потертых тяжелых рюкзаках будущее. Будущие шахты, разработки, заводы, промышленные комплексы, поселки, города… Превращают в реальность робкую надежду и осуществляют мечту. На географической карте за последние десятилетия появилось много новых индустриальных центров, названия которых известны далеко за пределами страны, они звучат как музыка, как живые памятники геологам, пионерам-первопроходцам. Только среди них нет пока таких памятников алмазникам, нет ни копей, ни шахт, да и самой алмазодобывающей промышленности не существует в нашей стране.

Но надежда была. И мечта была. И они порождали веру. Веру в счастливое будущее. И Лариса, как и многие яростные «алмазники», сердцем понимала, что эта их вера в будущее зиждется не на «сплошной фантастике», как говорили некоторые весьма авторитетные мужи, а на самой настоящей реалистической основе. Хрупкой, мизерной, но все же материально выраженной — алмазы есть в нашей стране. Да, их пока нашли мало. Очень даже мало. Но и эти отдельные кристаллы, несомненно, посланцы тех ненайденных россыпей, а может быть, и коренных залежей… Надо только выучиться ждать, набираться терпения и — работать, искать, искать, искать… Одним предстояло вести поиски непосредственно на местах в полевых условиях, другим — в лабораториях, исследуя добытые образцы, третьим — в тиши кабинетов, обобщая факты, сопоставляя, анализируя, пытаясь понять, проникнуть мысленным взором в святая святых природы, разгадать тайну рождения алмазных кристаллов и определить теоретически возможные места появления алмазоносной провинции. Современная наука может многое. Только надо работать. И запастись терпением.

3.

Истории открытия алмазных месторождений полны курьезов. Двести пятьдесят лет назад были найдены алмазы в Южной Америке, в знаменитой ныне алмазоносными реками Бразилии. В 1695 году Антонио Родриго Арцас, житель, округа Диамантина, штата Минас Жераис, случайно нашел несколько крупных прозрачных камешков. На более мелкие, а их было много в речном песке, вообще не обращали внимания. Песок примешивали к глине, когда мазали скотные дворы, штукатурили стены домов, ограды… Попадется под руку такая прозрачная каменная фасолина или горошина, выковырнут ее, выкинут да еще и чертыхнутся при этом, мол, не смогли песок как следует просеять… И никому в голову не приходило, что эти прозрачные «фасолины» и «горошины» и есть те самые алмазы, которым цены нет.

Крупным камешкам повезло. Антонио Арцас их не выбросил, принес домой. Сначала ими забавлялись дети. Потом камешками стали забавляться и взрослые. По примеру Антонио местные жители в азартных играх стали использовать их в качестве фишек, надежных и к тому же прозрачных.

Прошло долгих три десятилетия. Жители Бразильского Эльдорадо топтали ногами несметные богатства и жили в нужде, занимаясь скотоводством и землепашеством. Лишь в 1725 году в поселении появился некий Бернардо Франциск-Лобо, неглупый малый, повидавший жизнь. Он кое-что смыслил в ценных камнях. И конечно же тут же обратил внимание на весьма оригинальные фишки. Повертел в руках и попросил продать их ему. На него посмотрели, как на чудака: нашел чем увлекаться!

— Да бери их даром! — ответили ему.

Но Бернардо даром не хотел брать. Заплатил. И довольно прилично, по местным понятиям, за «безделушки». В общем, хватило на коллективную выпивку. Бернардо, конечно, не отпустили. Угощали, дружески хлопая по плечу:

— Да такого добра у нас завались!

— Кажется, эти камешки ценные штучки, — говорил заплетающимся языком Бернардо. — Я в город съезжу к знающему человеку.

— Брось, дружище! — советовали ему. — Ты добрый малый, не связывайся. Камни — они и есть камни, хотя и прозрачные. Какой из них прок?

— Нет, я проверю, — стоял на своем Бернардо. — Вдруг это алмазы, а?

Местные жители понимающе переглянулись: куда хватил! Будут алмазы вот так валяться на берегу в дешевом песке?..

— Валяй, дружище, проверяй… Да привози денег побольше, а мы тебе еще понасобираем камешков, только, может, не такие крупные…

Бернардо Франциск-Лобо вскоре вернулся из города. И не один. С ним приехала целая компания. Солидные на вид люди. А в глазах алчный огонь. Скупали прозрачные камешки. Не считаясь с деньгами. Только сначала проводили камешком по стеклу, если оставлял след — платили за камень…

И началось. В район хлынули со всей округи, Потом стали прибывать издалека. Началась горячка. Никто не сеял и не пас. Люди бросали свои привычные дела. Перерыли, пересеяли на берегу реки песок. Перекопали огороды. Ломали глинобитные заборы, сдирали штукатурку, дробили, промывали ее, просеивали, промывали… Алмазы были всюду! Появились перекупщики. Сомнительные дельцы. Люди обезумели. Вспыхивали ссоры, звучали выстрелы, лилась кровь.

За четыре года, к декабрю 1729 года, были разведаны одиннадцать алмазоносных рек. Алмазы преобразили край. Одни люди сказочно богатели, другие разорялись. Бразилия вышла на одно из первых мест по продаже алмазов. Почти сто лет она была главным поставщиком на международном рынке, опередив Индию. И в наши дни Бразилия ежегодно вывозит на мировой рынок где-то около 300—400 тысяч каратов алмазов, и добрую половину всей добычи составляют ценные ювелирные камни.

4.

Русские, да и не только русские, ученые давно обратили внимание на некоторую схожесть Урала с Бразилией. Об этом в свое время писал и знаменитый Александр фон Гумбольт, совершивший путешествие по России: «Урал — истинное Дорадо». И найденные уральские алмазы — прекрасные прозрачные округлые ювелирные камни — поразительно схожи бразильскими.

Первый уральский алмаз был найден 5 июля 1829 года в Адольфовском логе Крестовоздвиженских золотых приисков крепостным 14-летним мальчуганом Павлом Поповым при промывке золота. Вторая алмазная россыпь обнаружилась в увале за церковью селения Промысла. На третью россыпь старатели набрели у деревни Северной, что находилась в 12 верстах от Крестовоздвиженской. Потом алмазы обнаружили в лотках золотоискателей Кушайской россыпи в Гороблагодатском округе, на Ключевском прииске купца Расторгуева, который находился в 138 верстах от Крестовоздвиженской. Блеснули алмазы и в золотоносных песках приисков Цапы и Мостовского, на речке Положихе, в Успенской россыпи и во многих иных местах обширного уральского края.

Почти за век, до революции, в различных районах Урала старатели нашли не более 250 алмазов. Но надо отдать им должное — почти все алмазы были редкие по красоте и чистоте, одним словом, ювелирные камни. Самый крупный из них весил более 25 каратов.

При Советской власти, в тридцатых годах, разведка алмазов на Урале приняла планомерный характер. Ученые составили карту, отметив на ней районы находок алмазов. Получилась довольно пестрая географическая картина. Места, где обнаружены алмазы, сильно разбросаны и находятся один от другого на сотни километров. Но это не смущало советских специалистов. В первую очередь начали разведку в бассейне реки Чусовой, на ее притоках Койве, Вильве, Вижае и других. Геологические партии под руководством известного уральского «алмазного следопыта» Александра Петровича Бурова провели большую работу. В 1938 году на Западном Урале, в Пермской области, были открыты алмазоносные россыпи. Россыпи были бедны, кристаллы мелкие, но все же они давали возможность иметь собственные алмазы, которые необходимы промышленности. Во время Великой Отечественной войны их начали разрабатывать. Затраты почти не окупались, но другого выхода не было.

Факты накапливались, суммировались и обобщались. Какие же выводы делали геологи на основе проведенных разведочных поисков и составленных карт? Алмазы на Урале есть. Их надо искать и далее, И не только в россыпях. Искать следует и сами коренные месторождения. И одним из самых ярых и убежденных поборников алмазного Урала великий знаток этого горного края академик Н. И. Кокшарапов неоднократно указывал на сходство с Эльдорадо, называл Урал «русской Бразилией». Кто знает, может быть, в ближайшее время сбудутся слова академика? Он не одинок в своем мнении. Ведь еще почти два века тому назад, в 1763 году, великий русский ученый Михаил Васильевич Ломоносов сказал:

«По многим доказательствам заключаю, что и в северных земных недрах пространно и богато царствует натура… Сие рассуждая и представляя себе то время, когда слоны и южных земель травы на севере выживались, не можем сомневаться, что могли произойти и алмазы, яхонты и другие драгоценные камни, а могут отыскиваться, как недавно, серебро и золото, коего предки наши не знали».

5.

Что же такое алмаз?

Человечеству он известен давно, несколько тысячелетий. И все это время, с самых древнейших времен, он не перестает привлекать к себе внимание.

Чем же этот прозрачный камень пленил умы и воображение людей? Можно сказать, что в первую очередь внешней красотой. Особенный, яркий блеск, солнечно яркая, разноцветная, как радуга, игра отражаемых лучей. Конечно, не он один может так «играть» отраженными лучами. Есть в природе немало и других великолепных камней, которые так же ярко сверкают. Однако именно алмаз занял главенствующие места среди всех прочих ценных самоцветов, став царем над царями. И тому немало способствовала таинственная загадочность и недоступность минерала, который упорно отстаивал свою самобытную независимость и исключительность. Он веками не сдавался и не поддавался ни глазу, ни руке шлифовальщика, ни сильнейшим реактивам химика, ни проницательно пытливому уму исследователя.

Кристалл, сама природа камня долгие времена представляла загадку. Что же он из себя представляет? На первых порах в древности предполагали, что алмазы по своему составу являются ближайшими родичами прозрачному горному хрусталю, кварцу. Но со временем ученые стали догадываться, что алмаз имеет особую, отличительную от других минералов, химическую основу. Обратили внимание на его «поведение». Он, например, удивительно стоек и не растворяется в сильных кислотах и их смесях, оставаясь как бы нечувствительным к ним. Но — удивительное дело! — легко разъедается и расплавляется в простой соде и калийной селитре. Не правда ли странно? С одной стороны, — предельно стойкий камень, которому все нипочем, а с другой — уязвимо нежный…

В средневековье во Флоренции, — а там уже была своя академия наук! — ученые проводили различные опыты с драгоценными камнями. Триста лет назад там произошло событие, которое попало в историю и таким образом положило начало научному знакомству человека со странными свойствами алмаза. Как-то в один из жарких дней с помощью увеличительного стекла навели на небольшой алмаз пучок солнечных лучей, собранных в фокусе. И алмаз необычно ярко засверкал. Ученые Аверани и Тарджиони позвали коллег, и все стали с удивлением рассматривать необычное явление. Потом опыт повторили в присутствии герцога Казимо III Медичи. На их глазах кристалл алмаза постепенно накаливался и к игре солнечных лучей прибавилось его собственное излучение. Ученые мужи, затаив дыхание, наблюдали редкое и весьма необычное зрелище. И вдруг все кончилось. На их глазах странная голубоватая дымка охватила светящийся кристалл и тут же исчезла, а вместе с дымкой испарился и сам камень. Ученые были поражены необычным результатом своего опыта: оказывается, алмаз — король всех драгоценных камней — может сгореть!

Опыты по сжиганию алмазов производил и русский ученый А. М. Карамышев. Вот как описывается это в старинной книге «Сочинение о драгоценных камнях», вышедшей в России в 1779 году:

«Г-н Обер-Бергмайстер Карамышев в лаборатории Его Превосходительства Карла Федоровича Круза, в присутствии некоторых любопытных мужей, в четверть часа сжег три алмаза нарочитой величины».

Можно только представить, какое впечатление на почтенную публику произвели результаты такого эксперимента. Опыты отдавали таинственностью — как-никак сгорал драгоценнейший из драгоценных камней…

Примерно в то же время такие же показательные, но, может быть, более театрализованные опыты проводил в Париже член королевской академии наук де ла Вуазье, которого обычно называют Лавуазье. Под его руководством инженер де Берньер сооружает прибор внушительных размеров: двояковыпуклая линза собрана из двух выпукловогнутых чечевиц диаметром 120 сантиметров. Тело линзы, пространство между чечевицами, заполнено спиртом. Все сооружение укреплено на раме. Рама опирается на подставку, которая прикреплена к массивной платформе. А для более точной фокусировки луча устанавливается еще одна, меньшая по размерам, линза.

Сохранились не только чертежи, но и подробнейшие протоколы, которые зафиксировали происходившее.

Собралась важная публика — покровители наук и искусства, высокопоставленные дамы. Все взволнованы, ждут чуда. И оно произошло.

Причудливое сооружение разворачивают к солнцу.

Служители двигают рычагами, регулируют винты. И в центре стола обозначился ослепительный кружок — пучок сфокусированных лучей.

И сюда начинают класть различные предметы. Помещают кусок песчаника, иными словами говоря, осколок обычного булыжника, каким вымощены парижские мостовые. Минут через шесть он накаляется, становится огненно-белым, не плавится и не разрушается.

Под луч кладут черный ружейный кремень. Кремень разлетается на куски. Потом на глазах почтенной публики плавят железные опилки. На подставку из песчаника кладут кусочек золота. Солнечные лучи превращают его в блестящую круглую каплю. Только благородная платина выдерживает такой сильный жар да еще кварц.

Но все эти опыты были лишь вступлением, своеобразным прологом к главному. И вот наступают долгожданные минуты. Служитель, по указанию Лавуазье, приносит сосуд, куда кладет кусочек фосфора. Он сгорает. Потом так же вспыхивает и сгорает обыкновенный древесный уголь.

Наступает очередь алмаза. На возвышении стола появляется колба, внутри ее в лучах солнца сверкает и переливается бриллиант. Зрители притихли. Лавуазье сам поднимается на помост и наводит сконцентрированный линзами солнечный луч на сосуд с отграненным кристаллом алмаза. Бриллиант вспыхивает ярким сиянием. И вдруг необычное сияние гаснет, окутываясь голубоватой дымкой. И исчезает на глазах публики. Исчезает и бриллиант. В колбе, кажется, ничего нет.

Всеобщее недоумение. Куда же он делся? Испарился?

А Лавуазье подходит к сосудам, тем самым, в которых сгорели фосфор, и древесный уголь, и алмаз. Вскрывает их, и зрители услышали тонкий свист воздуха, ворвавшегося в колбы. Такой же свист и в вскрытой колбе, где находился алмаз. Он, выходит, не исчез бесследно, а — сгорел! Точно так же, как только что сгорел фосфор и древесный уголь, поглотив часть находившегося в сосуде воздуха… Драгоценный из драгоценнейших, царь всех драгоценностей алмаз на глазах почтенной публики был низведен с царственных высот и опущен в скромное общество серы, фосфора и самого обычного древесного угля. Лавуазье наглядно доказал, что алмаз горит, как самое заурядное вещество. Иными словами, Лавуазье уравнял алмаз с древесным углем.

Конечно, в те времена ученый не мог определить то, что оставалось в колбе после сгорания алмаза, ибо в то время еще не умели отличать кислород от углекислого газа. Но это был один из крупных шагов к познанию тайны.

Через двадцать лет, а именно, в 1797 году, английский химик Смитсон Теннант повторил эти опыты, пытаясь дознаться: из чего же состоит алмаз? Для опыта он не пожалел бриллиант из своего перстня. Теннант тщательно взвесил кристалл, поместил его в золотую колбу, заполнил ее строго отмеренным количеством кислорода и наглухо запаял. И стал нагревать до накаливания. И алмаз исчез бесследно: Но Теннант не спешил. Он тщательно взвесил свою колбу — вес оставался неизменным. Но внутри вместо алмаза и кислорода оказался «связанный воздух», иными словами, углекислота. Ее количество оказалось равным весу исчезнувшего алмаза!

Следует заметить, что, еще задолго до Теннанта, подобное предположение высказал Исаак Ньютон. Еще в 1704 году в своей книге «Оптика» он писал о горючести алмаза. Великий ученый исследовал преломление лучей и составил таблицу, в которой указал величины отношений «преломляющей силы различных веществ к их плотности». Сопоставляя величины преломления масел и смол, Ньютон сделал смелый вывод, что алмаз — это «сгустившееся маслянистое вещество». Таким образом великий ученый угадал углеродную природу алмаза, хотя во времена Ньютона еще не существовало самого понятия и слова «углерод».

Прошли годы. И лишь в 1814 году англичанин Хемфри Дэви опытным путем подтвердил, что алмаз состоит из углерода. Как самые обыкновенные горючие вещества, уголь… И его химическая формула предельно проста — C. А в наше время ученые точно установили, что алмаз сгорает в струе чистого кислорода при 800 градусах. А если его нагревать без доступа воздуха до 2500 градусов, то алмаз превращается в графит.

Графит и алмаз в химическом отношении родные братья, ибо оба состоят из одного и того же вещества — углерода. Но физические свойства этих братьев весьма непохожи друг на друга. Здесь они — чужие.

Графит — черный, с металлическим отливом, весьма пластичный, жирный на ощупь материал, состоящий из крохотных шестиугольных чешуек. Он чрезвычайно легко и хорошо прилипает к металлам. Это его свойство используют и применяют для изготовления карандашей и смазок. Огромное количество графита используется на изготовление электродов, сопротивлений, щеток для электрических машин и для огнеупорных тиглей, ибо температура плавления графита достигает почти четырех тысяч градусов.

Алмаз, в отличие от графита, прозрачен, как вода, очень твердый и плотный. На нем ничто не может оставить царапины, а сам алмаз может резать, пилить, сверлить самые твердые вещества — металл, камень, стекло. Алмаз не проводит электрический ток и является совершеннейшим изолятором. Одним словом, физические свойства их настолько различны, что невольно отказываешься верить в родство графита и алмаза.

Естественно, напрашивается вопрос, в чем же причина такого резкого физического несходства при одновременном химическом родстве? Наука доказала, что различие между алмазом и графитом прячется внутри, в них самих. Оказалось, что атомы одного и того же углерода расположены совершенно по-разному в кристаллах графита и алмаза. Иная внутренняя структура — иные и физические свойства.

Но как проникнуть в тайну кристаллической структуры? В 1912 году немецкий физик Лауэ открыл явление интерференции рентгеновских лучей в кристаллах. Тем самым он установил волновую природу этих лучей и создал метод исследования кристаллов. Так появился в науке эффект Лауэ. Его суть состоит в том, что рентгеновские лучи, обладая большой жесткостью и малой длиной волны, проходя сквозь тела, вследствие интерференции, дают в некоторых направлениях максимальную интенсивность. По ее распределению можно судить о строении вещества. Открытие Лауэ имело огромное значение для исследователей.

Год спустя двое английских ученых, отец и сын Брэгги, используя эффект Лауэ, проникли с помощью рентгеновских лучей внутрь кристалла алмаза и, словно разведчики, добыли секретные данные о структуре этого драгоценного камня в виде рентгенограммы. Таким образом, благодаря лучам Рентгена удалось установить возможность определения подлинности алмаза. Ранее для этой цели химики использовали различные специальные тяжелые смеси — жидкость Туле, йодистый метилен и другие, которые помогали лишь определить удельный вес кристалла, но не давали свидетельства о его подлинности. Только с помощью рентгенограммы можно установить истинное лицо камня, подлинность алмаза.

6.

Февраль 1950 года выдался особенный, вьюжный и морозный. А у студентов-выпускников горячая пора — последние месяцы учебы. Диплом геолога-минералога почти в кармане. Оставался нерешенным лишь главный вопрос — куда пошлют, вернее, куда направят работать. Комиссия по распределению молодых специалистов должна заседать в ближайшее время.

И в те вьюжные февральские дни среди студентов пронесся слух, который взбудоражил всех «алмазников»: где-то на севере, в сибирской тайге, нашли алмазы, нашли много!.. Говорили люди знающие, им можно верить. В печати никаких сообщений, естественно, не было. В те годы поиски алмазов велись без широкой огласки.

Лариса долго стояла у окна и смотрела на заснеженную улицу, где метель наметала сугробы, а дворники спешили очистить тротуары, и мысленно видела такую же пургу в тайге… Новость ее взбудоражила. И подхлестнула — не опоздать бы! Найдут главные клады без ее участия. Сама того не зная, она уже сердцем привязывалась к далекому и неизвестному сибирскому краю.

У нее из головы не уходил рассказ писателя Ефремова «Алмазная трубка». Лариса его недавно прочитала, и он запал ей в душу. В предисловии говорилось, что рассказ «научно-фантастический». А воспринимался он как живая действительность, как описание реальных событий. Особенно ее поразило научно обоснованное сравнение Сибири с Африкой. Она даже выписала тот абзац в тетрадку:

«Средне-Сибирское и Южно-Африканское плоскогорья обладают поразительно сходным геологическим строением. Там и здесь на поверхность прорвались колоссальные извержения тяжелых глубинных пород… Извержения были одновременными и у нас и в Южной Африке, где они закончились мощными взрывами скопившихся на громадной глубине газов. Эти взрывы пробили в толще пород множество узких труб, являющихся месторождением алмазов».

Ей даже показалось, что писатель по образованию геолог, слишком уж пишет профессионально. Своими впечатлениями Лариса поделилась с профессором Кухаренко, с которым в последние годы учебы у нее установились дружеские отношения. Александр Александрович был известным минералогом, возглавлял кафедру. Его лекциями заслушивались студенты. Лариса бывала у него дома. Познакомилась с его женой, тоже геологом. Только Наталья Николаевна, к недоумению Ларисы, носила свою фамилию — Сарсадских. Был у них сын, старшеклассник, который чувствовал себя уже почти взрослым, хотя до получения паспорта ему надо было еще дожить.

— «Алмазная трубка» называется рассказ? Конечно, читал, — сказал Кухаренко и, помолчав, добавил: — Писатель не придумал ничего, я имею в виду геологию. Он просто повторил слова профессора Соболева из его научного труда, в котором он сравнивает геологические структуры Южной Африки и Сибири.

В тот момент Ларисе где-то в душе было чуточку обидно за писателя: не он сам нафантазировал, а взял из научной работы. А сейчас, когда пронеслась ошеломляющая новость о найденных в Сибири алмазах, Лариса как-то по иному взглянула на рассказ: он пророческий! И если правда, что нашли алмазные россыпи, то возможно, найдутся… сами трубки!

Все эти мысли проносились в ее голове, когда Лариса поднималась в квартиру профессора. Ларису встретила Наталья Николаевна, помогла веничком обмести снег с пальто.

— Ну и вьюжит сегодня, как где-нибудь в якутской тайге.

— А вы бывали там? — спросила Лариса с нескрываемым интересом.

— Приходилось, хотя радости там, скажу тебе, никакой. Не тайга, а сплошное редколесье.

— Вот бы меня туда распределили!

— Только изъяви желание. В Ленинграде остаться — вот это сложная задача. Ты к Алексан Санычу?

— Ага. Можно?

— Только ненадолго. У него своих дел на кафедре по самое горло, а тут его завалили диссертациями из других вузов, словно он один-единственный во всей геологии.

— Он и есть такой один-единственный! — сказала Лариса доверительно, словно сама Наталья Николаевна этого не знала.

— Ну, проходи, проходи, он рад тебе будет. А я чай приготовлю, наш, геологический, из смеси разных сортов.

Александр Александрович Кухаренко отложил дела, усадил студентку и, усевшись напротив, некоторое время молча рассматривал ее, потом нахмурился и многозначительно хмыкнул, Лариса сидела как на раскаленных углях, не зная, в чем же заключается недостаток в ее одежде.

— К роскоши привыкаем, к роскоши, — сказал профессор, и в его голосе звучали скорее нотки не осуждения, а беспокойства.

«Роскошью», как скоро выяснилось, были тонкие чулки и туфли на высоких каблуках.

— На улице вьюга, а она, видите ли, щеголяет. А ноги беречь надо, беречь! Они для геолога-поисковика, к сожалению, единственный вид передвижения. Вот так-то, милочка!

Но через несколько минут, когда Кухаренко стала известна причина визита старшекурсницы, он, к ее радости, не опроверг слухи насчет найденных в Сибири алмазов. Александр Александрович сказал, что это не слухи, не вымысел, а самая настоящая реальность.

— В середине января, когда вы сдавали последние экзамены на зимней сессии, меня пригласили в Москву на одно важное совещание. Там выступил с докладом и наш министр. Он и сообщил нам эту радостную новость.

— А где же нашли, если не секрет? — не утерпела Попугаева.

— В Якутии, на реке Вилюй, в среднем течении, в прошлый летний сезон. Там работали иркутские геологи, экспедиция Михаила Одинцова, а научное руководство возглавляет ученый Владимир Степанович Соболев, член-корреспондент Академии наук. Он из Львовского университета. — Александр Александрович говорил спокойно, словно речь шла о самых обыденных делах, а не об алмазах. — Партия Григория Файнштейна открыла приличную россыпь. Ее запасы сейчас изучаются. Министр сказал, что есть все основания надеяться, что эта сибирская россыпь окажется богаче, чем те, что сейчас разрабатываются на Западном Урале, в Пермской области.

Лариса слушала затаив дыхание. Она слышала о том, что сибиряки, главным образом иркутяне, ведут интенсивный поиск. Но ей почему-то казалось, что им далеко до уральцев, где поисковые работы ведутся планомерно еще с довоенных лет. И на практику студенты ездили в основном к уральцам. Там и кадры были солидные, люди именитые, с общепризнанными авторитетами. А удача пришла не к ним, а к сибирякам. У них — огромные малоизученные просторы, не то, что на Урале, где каждая речушка и гора сотни раз исхожены и обследованы геологами. Сибирская платформа, огромное плато между Енисеем и Леной, полна неразгаданных тайн. Слушая профессора, Лариса все больше и больше утверждалась в своем намерении распределиться именно в те края. И она спросила:

— А вы, Александр Александрович, туда не собираетесь в этот полевой сезон? Там же алмазы.

— К сожалению, у меня тут своих хлопот, как говорят, полон рот. У меня Кольский полуостров, как вы знаете. Да еще никто не ведает, где лучше, где крупнее удача. На Кольском, скажу вам, блестящие перспективы. Блестящие! — и, улыбнувшись, добавил: — А вот Наталья Николаевна, как мне известно, уже складывает вещички. Она утверждена начальником партии Центральной экспедиции.

Лариса знала, что Наталья Николаевна работала во Всесоюзном геологическом институте, где и была Центральная экспедиция. Лариса, словно ее подбросили пружиной, сорвалась с места и устремилась на кухню, где Наталья Николаевна устанавливала на поднос фарфоровые чашки с ароматным напитком.

— Это правда, Наталья Николаевна, что вы едете в Якутию начальником партии?

— Правда.

— Возьмите меня с собой, родненькая, очень прошу вас!

— Вопрос довольно сложный, — ответила с улыбкой Наталья Николаевна. — Посмотрим на твое поведение.

— Я буду паинькой.

— Но этого мало, тебе сначала надобно закончить обучение и получить диплом.

— А с дипломом возьмете?

— Конечно, Лариса, с большим удовольствием. Я давно к тебе присматриваюсь и думаю, что не ошиблась. Из тебя выйдет настоящий геолог.

— Ой, миленькая Наталья Николаевна! — Лариса обняла ее и стала целовать. — Спасибо вам!..

Информация к проблеме.

Кристалл алмаза, ограненный соответствующим образом, называется БРИЛЛИАНТОМ (от французского слова — блестящий). ОГРАНКА — технологический процесс обработки минералов с целью придания им определенной эстетической формы, достижения высокого светового эффекта и специфического для данного минерала блеска, а также устранения природных пороков — включений, трещин, выколов и др. Процесс огранки выполняется в две стадии: ШЛИФОВАНИЕ — съем основной массы минерала занесением на поверхность заготовки граней определенной формы; ПОЛИРОВАНИЕ — придание отшлифованным поверхностям зеркального блеска снятием рисок, оставшихся от шлифовки. Если выполнение операций раскалывания, распиливания и обдирки требуют больших знаний и опыта, то для операции огранки, кроме того, требуется художественный вкус. Огранка является самым сложным и ответственным процессом в технологии изготовления бриллиантов. Еще в древние времена индийские ювелиры установили, что шлифованием естественных граней кристалла можно значительно улучшить его товарный вид за счет усиления блеска. Таким образом, появилась первая разновидность простейшей огранки алмазов; у правильного кристалла стачивалась одна вершина до образования плоской площадки, затем эта площадка и естественные грани кристалла шлифовались и полировались. Такая простейшая форма огранки получила распространение в Азии, Северной Африке, а затем и в Европе. В 1456 году фламандец Луи Ван-Беркен применил для шлифовки алмаза алмазный же порошок. Хотя об этом способе писал еще Плиний, но фламандец не знал об этом. Алмазный порошок помог алмазу стать бриллиантом. В XVI веке появилась ромбовидная огранка, а в 1650 форма «розы». Бриллиант этой формы имеет плоское основание, а на верхнюю часть наносится двенадцать, двадцать четыре или тридцать две грани, которые сходятся к одной вершине. В зависимости от количества граней, бриллианты назывались «розами д’Аивер», «амстердамской розой», «розой рекупе», «коронованными розами»… Алмаз гранили и формой «гинду» — яйцо, разрезанное пополам. Появились огранки — клиновидная, кабошеном, ступенчатая, королевская… В течение 20 лет (1918—1938 гг.) многие ученые занимались вопросом вычисления рациональных пропорций бриллиантовой огранки. Оптимальную геометрию круглого бриллианта, которая обеспечивает наивысшую степень внешней красоты и игры бриллианта, рассчитал М. Толковский.. В настоящее время за рубежом форму огранки, предложенную М. Толковским, считают идеальной формой огранки классического бриллианта. Любые отклонения в геометрии бриллиантов от идеальной приводят к снижению его стоимости, которая определяется по сумме затрат, связанных с потерей массы бриллианта и затратами времени на переогранку бриллианта по параметрам идеальной огранки. (Из книги «Технология обработки алмазов в бриллианты») Для алмаза создана особая мера веса — КАРАТ (от одноименной арабской меры веса зерна). Долгое время в измерении веса карата оставался разнобой, английский карат был легче французского, а бразильский легче голландского и австрийского… Разница заключалась всего в нескольких миллиграммах, но когда взвешивались крупные камни или большие партии алмазов, то подобный разнобой был нежелателен. После долгих обсуждений в 1914 году был введен единый — метрический — карат: его вес 200 миллиграммов.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ.

1.

На исходе дня усталое и равнодушное солнце опускалось за гребень хребта, и прощальные блики пробегали по темно-зеленой, почти черной кроне низкорослых лиственниц, окрашивая белые стволы березок, они становились пунцовыми, румяно тлели и медленно тухли, как догорающие угли костра. Над взбухающей рекою стлался белесый и густой туман. От потемневшей воды тянуло сыростью и холодом. В тихих заводях тонким стеклом поблескивал ранний ледок, который за день не успевал оттаивать. За короткой осенью угадывалось суровое дыхание надвигающейся зимней стужи.

Лариса вот уже несколько часов подряд моет шлихи. Она работает с каким-то ожесточением и жаждой надежды. Она пересиливает себя, одолевая усталость. Руки от холодной воды покраснели, спина ноет. Голова гудит, искусанное комарами тело неприятно зудит, мешают сосредоточиться. А зачем, собственно, ей сосредоточиваться. И так все ясно как на ладошке. Сезон, на который возлагала столько надежд, ничего хорошего ей не принес. Одно сплошное разочарование. Ни одного даже самого маленького, даже крохотного кристаллика…

Нужно было возвращаться в лагерь. Время вышло. Проводник и рабочий ждут у костра, а в котелке сварена вкусная мясная похлебка. А она изголодалась, еще днем сгрызла остатки сухарей. И не раз пожалела о том, что еще в начале сезона уплела весь запас шоколада. Вот бы когда он пригодился! Но каждый сезон она не удерживается и съедает шоколад в первые же недели. Не может удержаться. Ничего с собой не может поделать. И каждый раз в конце сезона, особенно в последние дни, искренне сожалеет и сама себе дает слово, что в будущем году побережет шоколад, спрячет на дно рюкзака и не будет к нему притрагиваться, не будет о нем думать, словно его и вовсе у нее нет.

— Пора уходить, — сказала Лариса сама себе, смывая в мешочек намытые шлихи, в которых, казалось, ничто не напоминало о кристаллах, лишь мелкими песчинками алели гранаты. — Район обследовали.

Долина простиралась в вечернем свете, тихо окутываясь туманом. И Лариса вдруг впервые ощутила тоскливое одиночество в этом глухом, забытом людьми северном таежном крае. Сознание ее раздвоилось. Она ясно понимала, что стоит на берегу речки с противным названием Далдын у самого Полярного круга, ощущает под брезентовой курткой и под свитером холод. Стынут покрасневшие руки и ноги в давно промокших насквозь сапогах. И в то же самое время она понимала, даже более, осязала движение времени, чувствуя, как мимо нее, как сквозь нее движется поток жизни, бесконечно изменчивый и лукаво непостоянный. Его не ухватишь, не остановишь. Никакие правила и законы не властны над ним, потому что он вечен и бесконечен. И человек ничтожно слаб перед ним, слишком мал и бессилен… Но второй человек, поселившийся в ее сознании, никак не желал примириться, признаться в беспомощности. Он бунтовал. Он жаждал действия и перемен. И потому говорил тому, первому: «Нечего хандрить! Дисциплина нужна, особенно когда невезуха». То были не его слова. Он повторял слова Нашего Комиссара. И Попугаева невольно припомнила тяжелые фронтовые времена, когда казалось, уже не выбраться живыми из огневого пекла, и мысленно увидела улыбающееся, чуть скуластое, перепачканное пороховой гарью смуглое лицо Нашего Комиссара. Нашим Комиссаром бойцы называли замполита батареи капитана Ерасина. Зенитчики его любили, уважали и чуточку побаивались. Он был непререкаемым авторитетом. Одним словом, Нашим Комиссаром. Он всегда находился на самых тяжелых участках, рядом с бойцами. И Лариса невольно вспомнила его слова сейчас, когда стало невмоготу, а впереди — без просвета на радость: «Нечего хандрить! Дисциплина нужна, особенно когда невезуха. Чем крупнее неудача, тем строже внутренняя дисциплина. Не расслабляться, а бороться до конца! До победы!» Давно уже нет рядом бойцов батареи, давно она сняла военную гимнастерку, но почему-то всегда ей казалось, что Наш Комиссар находится где-то неподалеку, он в самую тяжелую минуту появится, встанет рядом, ободрит, поддержит. И смутная волна неясных ожиданий накатывалась на нее.

Солнечный свет, пробив туман, ожил на противоположном берегу. Редкие лиственницы имели форму флага, ветви росли только с одной, южной стороны, а вторая была голой, обожженная морозами и ветрами. Но сейчас, в лучах вечернего солнца, они казались гордыми знаменами Удачи, которая уже ждет где-то поблизости, что к ней надо сделать один-единственный, последний решающий шаг. Сделать простую грубую работу, преодолев грязь и усталость. У нее в запасе не только молоток, лупа, горный компас да промывочный лоток. У нее есть и упорство. И она добьется своего!

Осенний день умирал тихо и долго. Лариса мыла и мыла шлихи, пока окончательно не выбилась из сил.

Она держала в руках тяжелый лоток, но в нем опытным взглядом не увидела никакой радости. Хотелось одним махом выкинуть все в темные, как коричневый густой чай, воды Далдына. Но профессиональная привычка взяла верх. Лариса выкинула из лотка все лишнее и, поводя из стороны в сторону, осторожно процеживая, слила воду. На дне лотка густо алел крупный, с горошину, кристалл.

— Везет же мне, только не в ту сторону, — грустно сказала она. — Сплошняком одни гранаты… Одуреть от них можно.

В лагерь она вернулась поздно. Якут Семен безмятежно сидел у костра, вытянув ноги, и попыхивал трубкой. На его лице отражались веселые блики огня. Но в прищуре глаз таилось спокойствие уверенного в себе человека. Он еще издали ухом охотника услышал шаги и узнал свою начальницу. И потому, как она ступала тяжело и устало, понимал, что прошедший день не принес для нее желаемой радости. А женщина, если у нее нет радости, может терять мудрое спокойствие духа. В такие минуты лучше их не тревожить. И Семен смотрел на огонь костра и питался памятью прошлого, заново переживая давно ушедшие дни своей молодости.

Федор поспешил навстречу, помог снять тяжелый и сырой рюкзак, набитый ситцевыми мешочками с намытыми пробами.

— Что-то много наворочали, — понимающе оценил Федор, — Как только донесли.

— Много, конечно, да сплошное не то, — ответила Лариса и, словно оправдываясь, стала сетовать на высокую воду, что приходится брать пробы не с реки, а с берега, а там, конечно, никакого результата…

Федор понимающе поддакивал. Он уже давно ждал такого разговора. Рабочий привык понимать свою начальницу. И вслух сказал:

— Значит, баста.

— Баста, Федюня. Конец сезону. — Лариса произнесла эти слова как приговор, хотя они давно вертелись на кончике языка, и сама удивилась своему решению. Еще по дороге к лагерю подбадривала себя, вселяла призрачную надежду, хотя продолжать работу уже не имело смысла — начиналось осеннее половодье.

— Так завтра сворачиваем? — переспросил Федор.

— Да, свертываем домики — и в Шелогонцы, — сказала Лариса и пошла в свою палатку. — Наталья Николаевна, наверное, уже дожидается нас.

— В прошлый раз мы ее дожидались, — на всякий случай напомнил Белкин. — Неделю жили на одной муке, затирухе то есть.

Лариса, ничего не ответив, пошла в свою палатку.

Семен, прислушивавшийся к их разговору, оживился. Шелогонцы были его домом. Там ждет жена, сыновья, невестки, внуки… На душе у него было тихо и светло, он честно исполнил свой долг, согласно заключенному договору, записанному на бумаге, хотя ни писать, ни читать он не умел, но верил людям, которые умели на чистом, как заснеженная равнина, листе оставлять мудреные знаки, похожие на четкую вязь следов, которые он умел читать с раннего детства и никогда еще не ошибался.

Утром, после завтрака, двинулись в обратный путь.

2.

На шестой день вдали заметили дымок, который поднимался в небо тонкой струйкой, а в-скором времени, за поворотом реки, на плоском высоком берегу увидели палатки, а у малой воды — надувные резиновые лодки.

Осеннее половодье, хмурое и молчаливое, набирало силы. Река беспокойно плескалась в каменных косах, которые еще совсем недавно поднимали над водой свои серые спины.

У самого берега их встречала Сарсадских, начальник геологоразведки. Наталья Николаевна, по-девичьи стройная и подтянутая, выглядела значительно моложе своих лет. Трудный полевой сезон, казалось, не оставил на ней своих следов. Только ровно лег бронзовый загар да веселее стали смотреть темные угольки глаз. Она поправила привычно свои каштановые волосы и приветливо улыбнулась:

— Как успехи, Неля?

Неля было вторым именем Ларисы, еще в университете она любила себя так, называть. Друзья и подруги и теперь часто именовали ее этим именем.

— Без радости, — тихо ответила Попугаева и, глубоко вздохнув, опустила голову.

— Э-э, да ты авансом не горюй, не распускай нюни. — И тоном начальницы спросила: — Шлихи целые? Довезли, не утопили?

— Целые… Куда им деваться.

— Намыли вагон и маленькую тележку, — вставил слово Федор.

— Значит, жива надежда. В нашем деле главное — терпение. Просветим на рентгене, может, и вспыхнет голубой пламень, — сказала Наталья Николаевна и тут же спросила, меняя тему разговора: — Как у вас с продуктами?

— Мясо вяленое… Федор сохатого завалил.

— Тогда живем! У нас сплошное ничего, харч постный. Рыба, что наловим, да мука. Отощали совсем, — и провернулась к Федору: — Соскучилась по твоим галушкам. Бери в свои руки бразды правления кухней и готовь какое-нибудь вкусное объедение.

А после сытного обеда, когда рабочие и проводники готовились к отплытию и связывали снаряжение, Лариса развязала некоторые мешочки, показала намытые шлихи Наталье Николаевне.

— Понимаете, никаких алмазных признаков, — с горечью говорила Лариса, — даже спутников алмаза не обнаружила. Ни платины, ни платиновых металлов, которые хотя бы косвенно подтвердили правильность выбранного направления. Пусто, и все.

— У меня тоже не очень веселая картина, — призналась Наталья Николаевна, наводя крупное увеличительное стекло лупы на содержимое мешочка. — А там, на Вилюе, до дороге к алмазным россыпям встречали следы платины и платиновых металлов.

— Бесперспективный район у нас, и только. В Нюрбе, в штабе Амакинской экспедиции, там народ тертый. Не геологи, а волки зубастые. Знали, что нам выделяли. По принципу — на тебе боже, что мне негоже.

Наталья Николаевна, казалось, не слушала ее, а пристально разглядывала шлихи.

— Как много у тебя гранатов.

— А какой от них прок? — спросила грустно Попугаева.

— У меня тоже в пробах есть гранаты, только значительно мельче твоих.

— Остается нам только купить серебряные ложки, а можно и вилки.

— Для чего? — спросила Наталья Николаевна, не понимая, куда клонит Попугаева.

— Закажем у ювелира по гранатовому браслету, — грустно произнесла Лариса.

— Из материала заказчика, — в тон ей добавила Наталья Николаевна.

И обе рассмеялись. А что им еще оставалось делать? Тем более что в смехе, как любила утверждать Наталья Николаевна, есть хорошее лекарство от грусти.

Вскоре флотилия надувных лодок тронулась в путь. Желтое низкое солнце совсем уже не грело, а лишь слало ровный свет. Редкий лес продували ветра. Лиственницы роняли на землю лимонную хвою, а березы да осины — последнюю листву. Когда вышли на реку Марху, по ней уже плыло «сало», а по заводям и тихим местам крепко удерживался, припаявшись к берегу, острый ледок…

Через пару недель, когда добрались до Шелогонцев, повалил первый снег. С низких туч падали крупные белые хлопья, и они не таяли. Зима как бы примеряла свой холодный наряд. Но геологов она уже не страшила — они успели вовремя выбраться из таежной глухомани.

После двухмесячных скитаний и одиночества Шелогонцы казались крупным населенным пунктом с магазином и столовой, школой и почтой. Радостно было смотреть на людей. И на дома. Обычные деревянные срубы выглядели крепостями. Приятно дымили трубы. Спать можно в тепле, на кровати, даже на белых простынях. Одним словом, в человеческих условиях.

В Шелогонцах они застали несколько человек из Центральной экспедиции. Одним словом, своих коллег, ленинградцев. Работала и рентгеновская установка.

Наталья Николаевна и Лариса поспешили принести намытые пробы. Им, конечно, не терпелось поверить, прощупать лучом содержимое ситцевых мешочков. Затаив дыхание, обе женщины не отходили от аппарата.

Рентгенолог равнодушно-деловито клал и клал на подставку одну пробу за другой, просвечивал вдоль и поперек проникающим лучом и так же спокойно откладывал их в сторону, приговаривая:

— Давайте следующую партию…

И чем меньше оставалось мешочков, тем горестнее становилось на душе. Наталья Николаевна и Лариса уже наслышались разных счастливых новостей, которые поступали по радио из Нюрбы, из штаба Амакинской экспедиции — открыты новые россыпи, удачные находки, перспективные места… Обе женщины искренне порадовались и за Наталью Владимировну Кинд. Она тоже питерская, окончила Ленинградский университет, попала в «алмазную группу» Всесоюзного геологического института. Она уже третий год ходит в составе Амакинской экспедиции. Прошла Нижнюю Тунгуску, обследовала Вилюй. А вот сейчас ее маршрут по правому притоку Вилюя — речке Малая Ботуобия. По ней в 1950 году прошел Юрий Хабардин и сделал заключение, что алмазов нет… А у нее удача — на этой же реке нашла алмаз.

3.

И Лариса вспомнила разговор с Николаем Бобковым. Тем самым старшекурсником, который в день зачисления в университет гнал их в бомбоубежище. И здесь, в Нюрбе, дороги их сошлись. Впрочем, пути геологов, особенно алмазников, всегда перекрещиваются и сходятся. И все потому, что не так уж много в нашей стране районов, перспективных на прозрачные кристаллы.

Разговор произошел весною, перед выходом в «поле». Допоздна играли в волейбол. Николай сам расчищал площадку, разметил, перемазавшись мелом, раздобытым у снабженцев. Лариса помогала ему натягивать сетку. А потом сколачивались команды. Бобков в тот вечер был неутомим. Когда спустились сумерки и мяча почти не стало видать, они остались вдвоем, и Николай учил Ларису точному пасу, показывал, как лучше подавать… А когда спохватились, столовка оказалась закрытой, и они ужинали овощными консервами, тушенкой, поджаренной на сковородке в комнате общежития. Вот тогда-то он и сказал слова, запавшие ей в душу.

— Знаешь, мне кажется, что наша экспедиция не там ведет поиск, — задумчиво произнес он. — Где ищем алмазы? Только на левом берегу Вилюя. Все полагают, что источниками алмазов являются отложения трапповой магмы. И этих отщеплений много именно на левом берегу, на левых притоках. Но это, Лариса, не совсем так.

Попугаева, не скрывая удивления, посмотрела на Николая, словно видит его впервые. Усмехнулась над его «пророчеством». Ну что он может советовать, когда сам не открыл ни одной россыпи, а торчит в лаборатории, изучая уже найденные другими алмазы? Но ничего подобного не высказала. Не хотела спорить. Не хотела огорчать. Она лишь заметила:

— Знаешь, Николай, алмазы пока находят лишь на левых притоках. Ты это сам знаешь. И наиболее алмазоносными считаются те отложения, где много гальки и валунов.

— Однако там нет ни богатых россыпей, ни коренных месторождений. А ищем уже три года. Экспедиция мощная, целое крупное предприятие. Да рядом ведут поиски геологические партии многих центральных институтов.

— Но ведь правые притоки бесперспективны, — не утерпела Лариса. — Еще в пятидесятом году Юрий Хабардин прошел маршрут по Малой Ботуобии. А Григорий Файнштейн сделал отрицательные выводы. Ты сам читал его заключение — нет и намека на алмазы.

— А ты не допускаешь, что он ошибся?

— Ну, знаешь…

— Вот именно, знаю. И верю. Верю в свою правоту. Объективную правоту. Она рождена не вымыслом, не интуицией, а фактами. Чистыми фактами и математическим анализом. А меня никто не хочет слушать. — Николай говорил горячо, запальчиво, глотая концы слов, торопясь высказать свою идею.

За окном темнел поздний вечер. «В кино опоздала, — подумала Лариса, усаживаясь поудобнее. — А у Коли судьба трудная, надо пожалеть. Сидит целыми днями в лаборатории, уткнувшись в микроскоп. Разве через него увидишь перспективные россыпи? Мудрят они вдвоем с Михаилом Гневушевым, главным геологом, мудрят».

Она знала трудную судьбу Николая. Родился и вырос в деревне. Окончил Школу, как и она, с золотой медалью. С товарищем, таким же медалистом, подались в Ленинград, чтобы поступить в университет. Огромный город оглушил, и они растерялись. В шестнадцать лет впервые попали в недавнюю столицу. Как добраться? Советуют им: езжайте пятым трамваем. А где он? В какую сторону ехать?

Но все же нашли университет. Однако места есть только на горнообогатительное отделение. Другой парень согласился бы. Все ж таки принимают. Но Николай добрался к самому ректору и добился, чтобы зачислили именно на геологический факультет. И там «заболел» алмазами. Перед войной, в студенческие каникулы, побывал на Урале в экспедиции Александра Петровича Бурова, главного алмазника.

Но война спутала все мечты и планы жизни. Николай ушел добровольцем на фронт. Тяжелое время отступления. Прикрывая отход, он был ранен и попал в плен. Начал мыкаться по гитлеровским концлагерям. Несколько раз бежал и — неудачно. Ловили, избивали, засылали в еще более жестокий лагерь смерти. Весной сорок пятого все же он удачно совершает очередной побег — ночью переплыл большую реку. Стал пробираться к своим. На его глазах англо-американские войска «наступали» почти без сопротивления противника. Николай вместе с другими бежавшими товарищами выбежал из леса навстречу союзникам. А союзники тут же их взяли под охрану и запрятали в свой лагерь за колючей проволокой. Никакие объяснения не принимали в расчет. С ними, с русскими, вообще не хотели разговаривать: они пленные! Тогда Николай Бобков совершает побег и от союзников… Он не раз с горечью вспоминал о тех годах, как о самых кошмарных, бесполезно прожитых… И сейчас он спешил наверстать. Работал с упоением..

— Ты знаешь, Неля, я еще студентом увлекся идеями прославленного русского кристаллографа прошлого века Евграфа Федорова. Изучил его архив. Напечатал несколько своих статей, основываясь на его идее — математическом подходе к вопросам кристаллографии, — рассказывал Николай, постепенно успокаиваясь и как бы размышляя вслух. — И здесь, вместе с Михаилом Андреевичем Гневушевым, в лаборатории, целую зиму корпел над алмазами, найденными на Вилюе. Изучал их строгие формы, обрабатывал статистические данные о содержании кристаллов в россыпях, об их размерах. Применял методы современной математики, считал и пересчитывал данные. Тысячи алмазов прошли через мои руки. Понимаешь, в моих руках были факты, одни только факты. И математические выводы. И они заговорили. Убедительно и неопровержимо.

— О чем? — спросила Лариса, поддерживая огонь беседы.

— О самом главном, Помогли нам прийти к важным, очень важным выводам.

— Они не секретны?

— Я тебе уже сказал. Мы не там ведем поиски. И могу пояснить более подробно. — Николай встал и заходил по комнате. — Не там, понимаешь? Надо искать главные россыпи на правом берегу, на правых притоках. Математический анализ полностью опроверг бытующее мнение, что россыпи на среднем Вилюе снабжаются кристаллами из разных притоков, иными словами, из разных источников. А это не так! Кристаллографические исследования показали, что эти россыпи имеют какой-то один источник. Один, понимаешь!

— Может быть, ты скажешь, где он находится? — не утерпела Лариса.

— Скажу, — ответил Бобков. — Он, тот источник, находится где-то выше поселка Сюльдюкар и ниже порога Улахан-Хана. Почему там? Очень просто. Статистика найденных алмазов показывает, что чем дальше вниз по течению Вилюя, тем меньше находят в россыпях алмазов, а главное, они мельчают, заметно снижается их средний вес, Д это определяется закономерностью и подтверждает истину о том, что нет привноса кристаллов сбоку, из других источников.

— Так где же таинственный источник, сорящий алмазами?

— Давай посмотрим на карту. Выше Сюльдюкара в Вилюй впадают три крупных притока. Слева — Ахтаранда, а справа — Большая и Малая Ботуобия. Какая из них алмазоносная? Мне кажется, что надо исключить Ахтаранду. Там, где она впадает, алмазов мало. Надо начинать поиски с Малой Ботуобии. Найденные здесь поблизости алмазы имеют сравнительно небольшую окатанность. Они чистые и свежие. Понимаешь, что это значит? Где-то поблизости коренное месторождение.

Доводы Николая были убедительными. Их невозможно было опровергнуть. И Лариса уже не улыбалась. Она сердцем понимала его правоту. Но невольно напрашивался вопрос: почему же руководство экспедицией не внемлет таким доводам?

Словно понимая ее невысказанный вопрос, Николай вздохнул, похрустел костяшками пальцев, потом сказал:

— Направление и поиск определяют в столице. Там ученые, они спорят и не могут прийти к единому мнению. Разве мои доводы, по их мнению, доводы сопливого геолога, можно принимать в расчет? Но хорошо уже то, что Гневушев с большим трудом добился включить в план разведку на Малой Ботуобии. Правда, она намечена после обследования Ахтаранды. А ведь там главные запасы. Вспомнишь, Неля, мои слова и убедишься в моей правоте.

4.

И она действительно сейчас вспомнила тот разговор. Неужели Николай оказался прав? Не случайный ли кристалл попался в руки Кинд? Или он, найденный алмаз, первая ласточка крупной россыпи?.. Там наверняка наметят глубокую разведку.

Все эти мысли пронеслись у нее в голове, пока рентгенолог просвечивал намытые пробы. Она так задумалась, что даже не обратила внимание, когда тот спокойно и деловито произнес:

— Есть!

— Что есть? — не поняла Попугаева.

— Голубой свет.

— Значит, кристалл? — выдохнула Наталья Николаевна.

— Голубым сиянием светит лишь кристалл алмаза, — ответил рентгенолог.

— Ой, Наталья Николаевна! — Лариса повисла у нее на шее. — Какая радость!

Обе склонились над аппаратом. За смотровым стеклом светилась крохотная голубая звездочка. Алмаз вынули, отделили. Взвесили: ровно девять миллиграммов. Не роскошь, конечно. Скупой подарок природы. Но свой, найденный на своем участке. И с новым жаром вспыхнул огонь надежды. Может быть, в других… Работали несколько часов. Но в других шлихах ничего похожего не обнаружили. Стало до боли в сердце обидно. Трудились лето, как лошади. А что же? По сравнению с иными поисковыми партиями «улов» ленинградцев оказался весьма и весьма скромным.

— Даже домой ехать не хочется, — вздохнула Лариса. — Мотались целое лето, и оказалось все впустую… Какой неудачный сезон!..

Наталья Николаевна обняла ее за плечи, прижала к себе, как ребенка:

— Да, Неличка, видать, алмазные кольца нам не носить. Придется по твоему совету заказывать гранатовые браслеты.

И никто из них — ни Сарсадских, ни Попугаева даже в самых смелых фантастических мечтах не могли предположить, что их «неудачный» сезон скоро обернется настоящим «фартом», как говорят старатели, что в скромных ситцевых мешочках, которые они увезут в Ленинград, лежит разгадка великого секрета, разгадка тайного пути к коренным месторождениям. Но те дни еще ждали их впереди, и о них пока никто не знал.

5.

Там, в Шелогонцах, они еще не знали о том, что радость у Натальи Владимировны Кинд была горькой. Она нашла алмаз именно там, где предсказывал Николай Бобков. Но его уже не было в живых.

Он утонул. Произошел нелепый по своему трагизму случай. Сначала шло изучение устья Ахтаранды. Здесь уже работал отряд профессора П. Е. Оффмана из Академии наук СССР, обследуя трубку Эрринга. Профессору Оффману очень хотелось, чтобы эта так называемая трубка оказалась коренным месторождением алмазов. Здесь, у устья Ахтаранды, обнаружено уникальное скопление прекрасных кристаллов: зеленые гранаты — гроссуляры, и вилюиты, и ахтарандиты… Но по всем признакам то место было не трубкой, образованной взрывом. Но профессор Оффман пытался уверить, что это и есть настоящая кимберлитовая трубка. Геологи в шутку то место стали именовать «трубкой Оффмана». Однако настойчивый столичный профессор добился, чтобы в летний сезон здесь провели широкие поисковые работы. А план есть план, его надо выполнять. Вместе с отрядом Оффмана поиски вел и Бобков. Чуть выше по реке находились, москвичи во главе с Натальей Владимировной Кинд. Нужно было подтвердить или опровергнуть утверждение Оффмана. Люди Бобкова, работая от зари до зари, пробили девять канав и девять глубоких шурфов. Но никаких признаков алмазов и кимберлита не нашли… А время уходило, дорогое летнее время. Надо было еще обследовать устье речки Батар, притока Ахтаранды. Но туда не успели: в тайге возник огромный лесной пожар. Бобков-возглавил борьбу с огнем. Несколько дней вели неравный поединок. Рубили просеки, рыли канавы вокруг жилых бараков, пускали «встречный пал». В начале августа пошел спасительный сильный дождь и помог затушить огонь. Кинд и Бобков с навьюченными лошадьми тронулись в путь по свежему пожарищу. Дышать нечем. Падают подгоревшие лиственницы. Тлеет мох… Обследовали и реку Батар. И здесь никакой радости. С тяжелым сердцем возвращались назад.

— Надо скорее закругляться — и на Малую Ботуобию, — торопил всех Бобков. — Лето кончается, елки зеленые, теплые дни по пальцам пересчитать можно. Надо торопиться, чтобы хоть немного успеть сделать.

На счастье, в геологоразведку прилетел самолет ПО-2, доставил продукты. Кинд и Бобков сразу же вылетели на нем в Сюльдюкар. Там на вилюйской косе, ниже Сюльдюкара, работала крупная группа Журавлева. Небольшая обогатительная фабрика, более трехсот рабочих. Но запасы алмазов весьма небогатые.

— Журавлев будет заинтересован в моих планах, — размышлял Николай. — Он нам поможет снаряжением и переправит на Малую Ботуобию.

Журавлев, как и ожидали, сразу заинтересовался выводами Бобкова. Он даже признался, что запасы бедные, через год — второй здесь нечего будет делать и придется распускать рабочих, которых собрал и сколотил с таким трудом. Но вести самостоятельную разведку им категорически запрещено.

— А если найдете на Малой Ботуобии хоть одну россыпь, мы — живы!

Журавлев выделил снаряжение и продукты. Обещал перебросить в нужный район самолетом. Вылет назначили на 27 августа.

А за два дня до вылета Бобкова не стало. Он утонул, Переправляясь через Вилюй. Тело искали несколько дней…

По намеченному маршруту повела отряд Наталья Кинд. Испытанный проводник, «профессор тайги» Матвей Афанасьев знал эти места как свои пять пальцев. Навьючив лошадей, уложив палатки, резиновую лодку, продукты, двинулись прямиком через тайгу. Наталья Владимировна знала, что устье реки представляет собой узкую долину, прорытую водой в застывших лавах. Там нет террас, удобных для скопления алмазов. И Юрий Хабардин, проходивший здесь, ничего не обнаружил. Следовательно, наиболее перспективные места надо искать где-то ниже среднего течения. Туда и повел проводник небольшой отряд ближним путем через тайгу.

«Профессор тайги» вывел точно в намеченное место. Стояли последние теплые дни. Малая Ботуобия выглядела безобидной речухой. Но проводник пояснил, что Ботуобия по-эвенкийски обозначает «Большая вода». Видать, в весенние паводки река преображается.

Место для лагеря выбрали на покатом берегу, в долине, пробитой тысячелетней борьбой реки с твердыми породами. Где-то вверху по течению монотонно шумел порог. И здесь река течет быстро, унося песок и гравий. Россыпи здесь не могут быть.

Кинд внимательно осматривала долину. Пока развьючивали лошадей, ставили палатки, разжигали костер, чтобы приготовить ужин, Наталья Владимировна обследовала берега. Ее внимание привлек небольшой продолговатый островок, намытый посредине речки.

Захватив алюминиевую миску, которая принадлежала Бобкову, пошла вброд к островку. «Заодно и миску помою», — подумала Наталья Владимировна. Зачерпнула пробу, стала промывать. И глазам своим не поверила. На дне миски блестел алмаз! Чистейшей воды кристалл. Он весело искрился и отливал всеми цветами радуги.

Она смотрела на алмаз, улыбалась, а по щекам текли слезы… В блеске алмаза ей виделся веселый блеск глаз Николая Бобкова и слышались его слова: «Надо торопиться, чтобы хоть немного успеть сделать».

Сделать пришлось ей. И Арсению Панкратову, коллектору из партии Бобкова. Они за неделю, до наступления холодов, обследовали пятьдесят километров вниз по течению Малой Ботуобии, обнаружили перспективные места — намытые косы и острова, береговые отмели, где возможны образования россыпей, составили карту. Но детально обследовать эти самые перспективные места уже не успели. Однако этот короткий маршрут, завершающий летний полевой сезон, давал возможность сделать далеко идущие выводы. Он подтверждал предсказания Бобкова и убедительно опровергал господствовавшее несколько лет твердое убеждение в том, что правые притоки Вилюя — бесперспективные…

6.

В Нюрбу Лариса и Наталья Николаевна Сарсадских добрались самолетом. Здесь было несколько теплее. Листья на деревьях еще не полностью облетели. Приятно зеленела тайга, обступающая аэродром, над которым висело облако пыли. На аэродроме шла напряженная работа, как в столичном аэропорту — одни самолеты взлетали, другие — заходили на посадку. Штабелями лежали грузы — ящики, мешки, бочки… И сама Нюрба чем-то походила на город. Просторное село свободно располагалось на высоком берегу Вилюя. Геологи принесли заметное изменение в спокойном течении жизни старинного поселения. Появились новые улицы из сборных щитовых домов. Деловито запыхтела передвижная электростанция, и в домах вспыхнул электрический свет. На берегу, откуда открывался великолепный вид на таежные просторы, вырастало новое двухэтажное здание штаба экспедиции. Неподалеку достраивался просторный клуб.

Весна и осень — самые шумные времена в Нюрбе. Особенно осень. Весной — видна озабоченность и деловитость. Отряды геологов уходят в тайгу, улетают в далекие районы, уплывают на лодках и баржах. А осень — время подведения итогов и наслаждения радостями жизни. Фасонно бородатые или тщательно, до синевы, выбритые молодые люди, познав одиночество и бесприютность кочевой жизни, с жадностью набрасывались на очаги культуры — на газеты и журналы, смотрят по нескольку раз старые кинофильмы, весело и беззаботно тратят заработанные рубли в магазинах и столовых, заказывая самые вкусные местные блюда, и дорогие вина. Иными словами, живут по-праздничному.

Там, в тайге, не было ни отгулов, ни выходных. Некуда было сходить, негде истратить копейку. А здесь — почти городской комфорт. Просторный вместительный барак, именуемый гостиницей, превращался в эти осенние дни в шумный веселый пароход, который плыл в будущее. Отмечали успехи и удачи, веселились группами и шумными компаниями. Но все это было лишь прелюдией к главному торжеству — традиционному «вечеру полевиков».

Так повелось у геологов издавна: заканчивать летний сезон шумным общим праздником, который ставил своеобразную точку, подводил разделительную черту между прошлым, которое уже ушло в историю, и будущим, которое ждало впереди, отсчет времени которого начинался именно после «вечера полевиков».

После торжественного собрания устраивали общий ужин в поселковой столовой, в просторном продолговатом унылом зале с деревянными квадратными колоннами, подпирающими низкий потолок. Столовая служила главным местом встреч и расставаний, своеобразным почтовым пунктом. На колоннах и на стенах, в условленных местах, известных адресатам, часто оставляли деловые надписи, информационные, вроде: «Вася, я на Соколиной косе», «Серж, пятнадцатого умотали на Марху в 130-ю, догоняй», бытовые — «Ваня, не прозевай очередь на холодильник, меня не будет до ноября», лирические — «Сонечка, в конце сезона выделяют комнату, решайся!», философские — «Нигде нет счастья, а жизнь — сплошная мерзлота», и даже поэтические — «Далдын принес алтын, а на Вилюй — хоть смотри, хоть плюй»… Одним словом, общепитовская столовая являлась своеобразным общественным центром, куда забегали не только пропустить «сто пятьдесят» да поковырять вилкой в стереотипных, традиционных по всей стране котлетах с гарниром из переваренных макарон…

Но в день «вечера полевиков» поселковая столовая преображалась. Она закрывалась сразу же после обеда, и в зале начинали хозяйничать жены местных геологических начальников, расторопные техники и лаборантки, стараясь за несколько отпущенных им часов превратить это обшарпанное помещение в нечто похожее на банкетный зал. Украшали как могли и чем могли. На стенах появлялись приветственные лозунги, самодеятельные художники и юмористы на листах ватмана рисовали карикатуры, в которых, главным образом, доставалось терпеливым снабженцам и скупой на авансы бухгалтерии. А с вымытых абажуров, от стены до стены развешивались новогодние бумажные фонарики, разноцветные флажки и ленточки. К назначенному часу столы стояли встык, образуя гигантскую букву «П», а в углу — взятая со склада новая радиола и к ней — куча простых и долгоиграющих пластинок.

На «вечер полевиков» каждый надевал самое лучшее и праздничное, привезенное с Большой земли и таившееся в течение летних месяцев в чемоданах, сданных в камеру хранения, или приобретенное здесь, в закрытом спецмагазине, то бишь по разнарядке начальника, на складе экспедиции. Женщины, особенно местные «львицы», устраивали своеобразное соревнование, щеголяя вечерними и дорогими нарядами, туфлями, демонстрируя свои прелести, свой вкус и оклад мужа, помноженные на местные возможности и требования «крика моды».

Заштатный районный центр, о существовании которого еще пару лет тому назад никто не знал, кроме местного республиканского начальства, вдруг превратился в столицу алмазного края, а «вечер полевиков» — в главное торжество года. Побывать на празднике геологов у нюрбинцев считалось большой честью. И поэтому всегда, по заведенной Бондарем традиции, на вечер приглашались главные руководители райкома, райисполкома, председатели колхозов, местная интеллигенция. Незадолго до торжества стало известно, что прилетел Борисов, первый секретарь Якутского обкома, и он тоже примет участие в торжестве.

7.

В тесной комнате, что в конце барака, с одним окном, с двойными рамами, готовились к вечеру Кинд, Сарсадских и Попугаева. На троих — один чугунный дымящийся утюг с жаркими красными углями внутри, один стол, сбитый из неотесанных досок, покрытый старым байковым одеялом, одно небольшое зеркало, раскаленная электропечка на табуретке со щипцами для завивки волос да три железные койки с новыми, пахнущими складом, матрасами, а на них — раскрытые чемоданы с помятыми личными «тряпками». За окном, в репейнике, выкинутые за ненадобностью, отслужившие свой срок стоптанные сапоги, выгоревшие на солнце брезентухи, стеганые куртки, брюки…

Женщины спешили. Они опаздывали. Кинд прилетела лишь сегодня утром. Как водится — расспросы и вопросы.

А когда спохватились, времени на сборы, на подготовку к вечеру почти не оставалось. И началась спешка. Гладили платья, которые за летние месяцы основательно измялись в чемоданах, торопливо прихорашивались, завивали волосы, обычным черным карандашом из набора «Художник» старательно подводили брови, подкрашивали тушью ресницы, одним словом, делали то, что обычно делают нормальные женщины в нормальных условиях жизни. Но для них, пробывших месяцы в тайге, эти обычные «прихорашивания» превращались в проблемы — не так ложилась тушь, локоны волос завивались не в ту сторону, а платье почему-то стало убийственно свободным, хоть перешивай…

В дверь постучали. Женщины на мгновенье замерли, потом дружно и требовательно закричали:

— Нельзя! Нельзя!..

Лариса схватила с ближайшей койки платье Натальи Николаевны и спешно закрылась им. Она вышагивала в шелковой комбинации, тонких чулках и лакированных остроносых туфлях на высоченных каблуках. Схватив платье, умоляюще просила:

— Никого не пускайте!..

За дверью стоял Григорий Файнштейн. Его узнали по голосу. И по голосу угадали, что он уже слегка навеселе.

— Девочки, я пришел за вами!.. Опаздывать грешно.

— Сейчас, сейчас!

— Даю десять минут, потом вхожу без предупреждения.

8.

В сентябре дни короткие, ночи темные. Но природа позаботилась и украсила поселок в легкий белый наряд, присыпав дома и улицы свежим снегом. Морозец почти не чувствовался, он приятно бодрил. Со всех концов Нюрбы к поселковой столовой, к призывно ярко освещенным окнам спешили одиночки и группки людей. А навстречу им, усиленная динамиком, лилась джазовая музыка и модный французский певец, приятно гнусавя и картавя, на своем языке восхвалял Париж.

По неписаному закону на вечере не было ни, почетных, ни периферийных мест. Здесь все места и все участники были равны. И перед каждым стоял совершенно одинаковый прибор. На столах имелось все лучшее, что можно было раздобыть и привезти — дичь, рыба разных сортов, икра, отварное мясо, куры, заливные блюда, овощные салаты, фрукты, конфеты. И конечно, перед каждым прибором — бутылка коньяка, водки, портвейна, сухого грузинского вина и по скромной темной поллитровке воды «Нарзан». Сухое вино и «Нарзан» являлись роскошью для дальних таежных мест. Снабженцы постарались, доставка обошлась в копеечку, но какой вызвали всеобщий восторг эти бутылки, особенно с водой.

По заведенной традиции никто не притрагивался к еде и выпивке. Ждали первого тоста. Его произносил всегда начальник экспедиции Бондарь. Несколько слов, подводящих предварительный итог общих усилий и стараний. Бондарь сидел не в центре стола, а занял место в левом углу, откуда хорошо просматривался весь зал и в то же время не подчеркивалось его административное величие. Рядом с крупным начальником экспедиции разместился скромно одетый, при галстуке и белой рубашке, смуглолицый и симпатичного вида якут. Соседи по столу, местные руководители — секретарь райкома и председатель райисполкома, обращались к нему с подчеркнутой почтительностью. Присутствующие, особенно те, которые видели его впервые, поняли, что это и есть Борисов, первый секретарь обкома.

Михаил Нестерович взглядом патриарха оглядел столы, сказал «пора» и предложил налить рюмки. Потом встал, но без рюмки в руке и, нарушая традицию, сказал:

— Первый тост, первое слово скажет наш гость и хозяин, наш партийный вождь товарищ Борисов Семен Захарович.

Борисов говорил по-русски чисто, без акцента. Выступление его было коротким. Оно всем понравилось своей искренностью, мудростью и простотой. Семен Захарович, поздравляя геологов с большими заслуженными успехами, не замедлил упрекнуть за «самостийную» автономию: о находке на Вилюе, на территории Якутии, первого алмаза группой Григория Файнштейна якутский обком узнал через несколько месяцев, в октябре, от коллег из Иркутского обкома. Упрек был справедливым, тем более что по партийной линии геологические учреждения и предприятия подчинены местным организациям.

— Я виноват, — признался смущенный Файнштейн. — Перед Сунтарским райкомом уже извинялся…

— А я в тех Сунтарах еще до войны работал председателем райисполкома, — сказал Семен Захарович. — И хорошо знаю те места, где вы поиск ведете.

— До войны? — не удержалась Попугаева. — Простите, не верится. Сколько же вам лет?

— Сейчас сорок три исполнилось недавно, а в Сунтарах жил семнадцать лет назад. Простая арифметика, если интересно. Тогда на повестке дня стояли не алмазы, а борьба с туберкулезом, с трахомой… Укрупняли мелкие коллективные хозяйства, боролись за оседлый образ жизни. Из Украины и Молдавии вербовали добровольцев, чтобы они переезжали к нам жить и научили якутов выращивать овощи, вот эти — капусту, картофель, морковь… А сейчас, как вы знаете, у нас свои овощеводы, притом знаменитые, — Семен Борисович сделал паузу и поднял рюмку. — За окончание сезона и начало больших разведочных работ. За ваши несомненные успехи и наше содружество. За якутское территориальное геологическое управление!

Все выпили стоя и дружно, потому что держали налитые посудины. За столом никто не прислуживал. Это тоже была традиция. Каждый сам себе наливал сколько хотел и что хотел. Но обязан был соблюдать главный принцип — не переборщать, знать норму, а опьянев, тихо исчезать.

Новость, сказанная секретарем обкома насчет геологического управления, стала обсуждаться под стук ножей и вилок. Требовалось разъяснение и уточнение. До сего времени экспедиция подчинялась непосредственно Москве, министерству. Настала тишина, и все взгляды скрестились на Михаиле Нестеровиче. И он встал.

— Прошу налить, — произнес он своим властным низким голосом и отмел все сомнения. — Да, это так, как сказал Семен Захарович. Вернее, так будет в ближайшем будущем. Вопрос, поставленный обкомом, решается положительно. Родине нужны алмазы. Экспедиция расширяется, увеличивается фронт работ. Государство выделяет и деньги, и необходимые кадры. Но главная надежда на нас с вами, кто вынес на своих плечах груз полевого сезона. Ученые предсказали, вы подтвердили россыпями наличие алмазов. Остается сделать последний шаг — открыть коренное месторождение. Где оно, никто пока не знает. Но где-то здесь, возле нас. И это точно. Мой тост за будущее, за удачу!

За удачу пили стоя. Такова традиция. Каждый за свою — и за общую. Молча, чтобы не спугнуть птицу счастья. Многие не закусывали, нюхали хлеб, утирались рукавом, тыльной стороной ладони. У каждого свои отношения с удачей. Тут ничего не поделаешь. Начальству приходится терпеть. Геологи — народ самобытный, странный — сплав передовой науки и старозаветных суеверий.

Еще раз выпили стоя, но не чокаясь, за тех, кто не вернулся с «поля», за Николая Бобкова.

А потом — пошло. Тост за тостом. За геологов и геофизиков, за летчиков и оленеводов… На профсоюзном собрании или на ином каком, так в ораторах всегда ощущалась нехватка. А здесь — целая очередь желающих «сказать слово». Видимо, приятнее говорить под стук ножей и вилок. Общество распалось на группы, группы на столики. За каждым шумно говорили. Обсуждали и спорили. Надрывно и томно выводила слова песни иностранная певичка, и сладковатое трио играло медленный фокстрот. И все были довольны. Собой и соседом. Никаких особых различий, если не брать в расчет дальние маршруты и всякие истории, которые приключались иногда.

Празднество затянулось до рассвета. А когда над Вилюем еще стлался предрассветный туман, когда на востоке лишь появлялась легкая примета будущего дня, наступило время салюта. Тут никакие приказы и выговора не помогали. Традиция сохранялась, и салют устраивали из года в год. На высокий берег, неподалеку от штаба экспедиции, приходили с личным оружием и палили в небо. Из разных стволов. Из берданок и пистолетов, Добросовестно сжигали неизрасходованный боевой запас, отпущенный на полевой сезон. Прощались с прошлым и приветствовали маршруты будущего.

9.

А на рассвете, когда бледный день лишь начинал прогонять тьму, в барак, в комнату к трем подругам ввалилась лихая ватага тех, кого принято именовать в экспедиции «основоположниками». Они тарабанили рукоятками пистолетов и, как всегда по традиции, предъявили ультиматум:

— Открывайте, или…

Что именно подразумевалось под «или», было ясным. По голосу узнали Анатолия Горбунова. Своеобразная личность, начинавшая обрастать легендами. За плечами — фронт и дальние маршруты. Человек горячий и неумный.

— Дайте одеться, чертяки окаянные! — выкрикнула требовательно Кинд.

Женщины торопливо натягивали платья, чертыхаясь нехорошими словами. Повернули ключ. Но никто не ввалился. Выступил Григорий Файнштейн, главный заводила:

— Володька, заноси!

Молодой геолог Владимир Щукин, невысокий, коренастый, о котором говорили, что он брал призовые места в соревнованиях боксеров, и его закадычный друг якут Емельянов втащили ящик с темными бутылками, головки которых обвернуты серебристой фольгой.

— От нас вам! — произнес Григорий Файнштейн. — Если разрешите, мы с вами.

— Входите, что уж…

За Григорием вошел улыбчивый Юра Кудрявый, симпатяга, начинающий чуть лысеть, именно его со временем назовут «фантомасом». За ним Юра Хабардин, он хватил лишку, но держался. Скромно вошел высокий и плечистый Иван Галкин, поправляя на ходу галстук. Григорий Бойко и вместе с ним гость высокого роста — Андрей Александрович Гаврилов, северный сосед, руководитель заполярной Михайловской экспедиции. Попугаева слышала о нем, но видела впервые. У Гаврилова были тонкие черты лица, живой взгляд и загорелые руки. Даже не верилось, что у этого человека за плечами легендарные дела. Зимою, в самый разгар полярной ночи, перетащили тракторами из Жиганска на Лене в верховье заполярной реки Оленек целых пароход. На полпути застряли в тайге. Не растерялись, железный корпус разрубили топорами и дотащили до места. Здесь состыковали обе половины, сварили, установили отсадочные машинки и летом совершили тысячекилометровый маршрут, закончив его перед самым ледоставом у моря Лаптевых.

— Стаканы долой, — командовал Горбунов.

— Только полевые кружки, — велел Григорий.

И это тоже был своеобразный шик — пить шампанское из полевых кружек, из тех самых, в которых заваривали чай, варили на крохотном костре затируху, а приходилось, и съедобную кору, листья или коренья.

— Прошлого уже нет, он ушел, сезон полевой… — сказал Григорий. — Давайте за будущий. Он должен нам улыбнуться, черт возьми!

— За нашу дружбу и удачу!.. — сказала Попугаева.

— И за наших начальников, — вставил кто-то.

Но его тут же оборвали:

— За начальников пусть пьют подхалимы и подчиненные. За казенный счет и на официальном банкете.

— Так за нашу дружбу и удачу! — повторил Григорий.

Будущее, которое казалось далеким и пока не совсем ясным, но справедливым и радужно обнадеживающим, это будущее уже приходило светом нового дня. До великих открытий оставалось меньше года. Но никто об этом не знал, хотя верил своим сердцем. Легенды и сказания напишут о них потом.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.

1.

Немного истории и статистики.

Первый крупный алмаз в Южной Африке нашли дети поселенцев местных фермеров. По одним источникам это мальчуган, по другим — девочка. Их имена нигде не фигурируют. Дети играли на берегу реки Оранжевой около своего поселка, который находился в 70 километрах от городка Хопетауна. Вокруг поселка — безрадостная картина выжженных солнцем унылых песчаных степей. Единственным развлечением у детей были игры с разноцветными камешками, которых имелось в достатке на покатом берегу. Они набивали карманы блестящими кристаллами горного хрусталя, розовым сердоликом, бронзовой яшмой, кремовым халцедоном, ярко-красными зернами граната, пестрого агата… Наигравшись вволю, дети копили свои «ценности», несли домой разноцветные камешки. Родители, конечно, журили и, как водится, обычно выбрасывали ребячьи «сокровища» в мусорные кучи…

Весной 1867 года жена одного голландского фермера, некая госпожа Джекобс, выбрасывая очередную порцию принесенных детьми «богатств», обратила внимание на один прозрачный камешек, который уж очень красиво блестел в лучах солнца. Она и не подозревала, что держит в руках драгоценную находку.

Английский ученый Г. Ф. Вильям в своей книге, излагая историю открытия южноафриканских алмазов в аллювиальных отложениях (в россыпях), так повествует о дальнейшей судьбе алмаза.

Сверкающий камешек госпожа Джекобс показала соседу, фермеру Ван-Никерку. Тот заинтересовался крупным прозрачным камнем.

— Где нашли?

— А за обрывом, в речном песке.

Ван-Никерк попросил продать ему камешек.

— Продать? — удивилась женщина и, не раздумывая, протянула находку соседу. — Возьмите его задаром, если он вам так понравился.

Ван-Никерк, положив кристалл в карман, направился к себе домой, смутно догадываясь, что прозрачный камень, возможно, имеет какую-то ценность. О нем он вспомнил знойным летним днем, когда к поселку подкатил запряженный волами воз торговца мелкими товарами и охотника за страусами Джона О’Рейли, разбитного ирландца, которого все знали в округе. Ван-Никерк показал прозрачный камень странствующему купцу. Тот взял его и обещал выяснить, что это за кристалл и можно ли за него что-нибудь получить наличными.

Так алмаз попал в город. Но и здесь его долго не могли опознать. Самонадеянные городские лавочники охотно им любовались, но не давали за него и ломаного гроша. С точки зрения понимающих людей он не представлял никакой ценности. Многие упорно доказывали, что это всего-навсего обычный топаз.

Джон О’Рейли, возможно, выбросил бы злополучный прозрачный кристалл, если бы не случайная встреча с аптекарем. Тот, в свою очередь, свел Джона О’Рейли с местным чиновником Лоренцо Боуэсом, который, как ходили слухи, имел понятия в ценных камнях. Лоренцо заинтересовался камнем.

— Принеси-ка стекла, — повелел чиновник своему слуге.

Ему приносят стекло. Он царапает камнем, и по стеклу ложатся черточки.

— Действительно, это не топаз, — задумчиво произносит чиновник. — Похоже, кажется, на алмаз.

— Вы уж хватанули лишнее, — заявил аптекарь. — Тоже мне нашли алмаз… Топаз это, да и только! Хотите пари, а? Вам нравится моя новая шляпа, так я закладываю ее.

— Идет! — чиновник протянул руку. И все трое ударили по рукам.

Камень тут же положили в конверт и с первым почтовым фургоном отправили в Грахамстаун, где жил самый известный в колонии ученый то ли химик, то ли минералог некий В. Г. Атерстон.

В скором времени пришел ответ.

«Спешу поздравить Вас, — писал Атерстон чиновнику. — Присланный Вами камешек оказался алмазом в 21,5 карата; цена его 500 фунтов стерлингов; на этом камне перепортили все напильники. Там, где Вы его нашли, их, вероятно, много».

Алмаз был отправлен в Париж, на выставку. Там на него смотрели с интересом, как на уникальный чистый кристалл, но не более. Открытие алмазов в Африке почти никого не заинтересовало, ибо отдельные крупные камни находили и в других странах. Единичные находки — это еще не россыпи.

Но Ван-Никерк, получив приличный куш за первый алмаз, решил подзаработать на прозрачных камешках. Он стал интересоваться, нет ли в округе у кого-нибудь подобных камней. Вскоре к буру пришел негр-пастух и сказал, что его отец нашел чудесный камень, который светит, как солнце, и тверже, чем железный наконечник копья.

Торг длился не долго, и обе стороны остались вполне довольны сделкой. Старый негр долго не переставал удивляться беспечной щедрости белого человека, который за сущую «безделушку» отвалил целое состояние — стадо овец, десять волов и еще в придачу лошадь, — которое можно было оценить, по крайней мере, более двухсот пятидесяти фунтов стерлингов. Но негр удивился бы еще более, если бы узнал, что его щедрый «благодетель» отправился в город и за чудесный чистой воды кристалл алмаза весом в 83,5 карата получил 11 200 фунтов стерлингов. Но и пронырливый бур удивился бы в свою очередь, узнай о том, что «щедрая» фирма перепродала алмаз за 25 тысяч фунтов. Находка пастуха стала знаменитой, получившей поэтическое название «Звезда Южной Африки».

Вот тогда-то, летом 1868 года, все и началось. В Южной Африке есть алмазы! Эта весть молниеносно облетела весь мир. И вспыхнула неслыханная алмазная лихорадка, по своему безумию затмившая все, что было известно до тех дней. Ожили тихие берега ничем не примечательных рек Оранжевой и Вааль. Тысячи людей, бросив насиженные, обжитые места, устремлялись в далекие неведомые африканские края, где стоило лишь поковыряться в песке, чтобы стать миллионером. Но так красиво жизнь выглядела только в рекламах мгновенно возникших многочисленных алмазных кампаний: им нужны были дешевые рабочие руки. Но люди верили. Журнал «Даймонд филдс адвертайзен», выходивший в городе Кимберли, писал:

«Моряки бежали с кораблей, солдаты покидали армию. Полицейские бросали оружие и выпускали заключенных. Купцы убегали со своих процветающих торговых предприятий, а служащие — из своих контор. Фермеры оставляли свои стада на голодную смерть, и все наперегонки бежали к берегам рек Вааль и Оранжевой…».

По выжженной солнцем степи, к знаменитым рекам, извиваясь, протянулись многочисленные тропы, вытоптанные в траве тысячами ног и копыт, тысячами колес, а по бокам тех троп устрашающе белели кости людей и животных. Для доброй части искателей счастья дорога к алмазам стала дорогой к смерти… Но чужие смерти не пугали и не устрашали живых, ошалелых в жажде быстрой наживы. По берегам рек возникали легкие поселки, палаточные городки. Искатели счастья рыли и промывали песок и обнаруживали алмазы. Копали в другом месте и — бросали старое: в новом блестящих на солнце кристаллов оказывалось больше. За неделю наживали состояние, за вечер — пропивали, проигрывали и снова, осатанев, бешено копали и промывали тонны песка…

Как-то один из тех, кто промотался или проигрался, очнулся от перепоя с гудящей головой в тени какой-то глиняной хижины. Под ногой, в пыли, мешая дремать, находился какой-то камешек. Нехотя выгреб его, лениво взглянул и обомлел: то был алмаз. Хмель мгновенно улетел, Начал ковырять стену — там, в грубо наляпанной штукатурке, опять алмазы. Узнав об этом, жители Кимберли словно ошалели. Они кинулись разрушать свои дома и в развалинах стали отыскивать алмазы. Их примеру последовали фермеры в округе. Не пощадили и дом той фермы, с которой все началось. Его сломали до основания, разрушили и коровник, алмазы выбирали из глины, из которой были сделаны саманные кирпичи, которой обмазаны стены…

Алмазная лихорадка в Южной Африке взбудоражила и правительства многих крупных государств. Это был период, когда шла борьба за колонии, за раздел африканского материка между европейскими державами. Французские геологи Фуш и де Лоне пишут о том, как Англия, опередив соперников, прибрала к рукам богатые алмазами земли Южной Африки:

«Страна представляла до 1871 года свободное государство Оранжевое. Когда здесь были открыты алмазы, английские полицейские под предлогом наведения порядка прибыли в Кимберли и заменили флаг свободного государства английским флагом».

2.

Алмазный синдикат «Де Бирс», или Сверкающие слезы Африки.

Алмазный синдикат, или, как называют на западе, компания «Де Бирс консолидейтед майнз» и по сей день является главным хозяином южноафриканских алмазов. Она контролирует добычу, диктует цены на международном рынке. Создал эту мощную и чудовищную компанию англичанин Сесил Джон Родс.

На первых порах, несмотря на массовый наплыв людей и лихорадочные поиски, алмазов в Южной Африке было найдено не очень много. Драгоценные камни искали главным образом в россыпях по берегам рек, а не в коренных месторождениях. Впрочем, в те годы никто в мире, даже самые крупные специалисты и признанные ученые, и не подозревали о существовании коренных месторождений алмазов.

Это первое коренное месторождение нашли сами старатели. То ли правда, то ли нет, но, как пишут историки, в субботу 15 июля 1879 года по городу Кимберли распространился с быстротой молнии слух, что группа искателей обнаружила алмазы в земле, а не на берегу реки. На следующий день, в воскресенье, толпа искателей алмазов набросилась на небольшую площадку в несколько десятков метров и стала рыть землю. Она оказалась странно светлой, почти голубой, и в ней находили немало драгоценных камней. Продолжали рыть голубую глину все глубже и глубже, а алмазы не иссякали. Так появилась шахта «Колсбергские копи», из которой впоследствии образовалась «Биг хол» — «Большая дыра». Это и было первое знакомство людей с коренным месторождением алмазов. Оно напоминало огромное жерло, которое уходило куда-то в самое, нутро земного шара.

Известный чешский путешественник доктор Голуб, который в то время находился в Кимберли, написал в своей книге «Семь лет в Южной Африке»:

«Велико было число тех, кому счастье улыбалось и кто за короткое время составил себе состояние; однако больше было тех, кто потерял здесь все. Преобладающее большинство здесь опускалось морально, так как месторождения вскоре превратились в вертеп всяческих пороков».

Прошло несколько лет, и дело по добыче алмазов из «Большой дыры» стало на промышленную основу. В то время в Южной Африке насчитывалось множество фирм, которые вели разработки мелких алмазоносных участков. Но того, кому предстояло прибрать все эти копи и разработки к рукам, в Африке еще не было.

В 1873 году, в связи с экономическим кризисом, финансовое положение некоторых фирм резко ухудшилось. В это время и появился в Кимберли семнадцатилетний самоуверенный юноша по имени Сесил Джон Родс, прибывший в Африку из метрополии. Сын бедного священника, как и многие английские юноши, мечтал о славе и богатстве, о покорении «диких земель». Но он опоздал к началу, и почти все алмазоносные земли уже были расхватаны. Да к тому же он ничего не смыслил в горном деле. Родс на первых порах открыл захудалую лавчонку, занялся мелкой спекуляцией и перекупкой драгоценных краденых камней. Скопив деньжонки, он сам купил небольшой участок алмазоносной земли, нанял негров, дешевую рабочую силу, и занялся «бизнесом».

Не брезгуя ничем, этот молодой человек, лишенный, как пишут историки, «человеческих слабостей и привязанностей», действуя угрозами, подкупами, грабежом, шантажом, прибрал к рукам несколько десятков алмазоносных участков.

Вокруг него сгруппировались такие же ловкие дельцы, не гнушающиеся в борьбе с конкурентами никакими средствами. Вскоре они завладели и алмазным рудником на коренном месторождении Олд де Бирс, создав компанию «Де Бирс». Мелкие фирмы поглощались одна за другой. А если владельцы упорствовали и отказывались продавать свои копи или земли компании «Де Бирс», то их трупы вскоре обнаруживали на дне шахты или в реке… В 1889 году фирма «Де Бирс», словно прожорливая акула, проглотила своего главного конкурента — компанию «Барней Барнато», выплатив больше пяти миллионов фунтов стерлингов отступного. А к 1892 году в руках «Де Бирс», во главе которой стоял молодой Сесил Джон Родс, находились уже все алмазные разработки в районе Кимберли. Лавчонка Родса за два десятилетия превратилась в алмазный синдикат, который существует и до сих пор, контролируя четыре пятых всей добычи алмазов в капиталистическом мире… Сесил Джон Родс был первым президентом синдиката и неофициальным диктатором Южной Африки.

Сын бедного священника превратился в миллионера. Люди, которые его знали близко, говорили, что он достиг богатства и славы благодаря необычному сочетанию в одном человеке холодного расчета, прозорливого ума и невероятной подлости. Он прославился как «мастер» интриг, тонкого подлога, политических провокаций и неимоверной жестокости.

Создав свои вооруженные банды, Родс силой захватывает земли Мономотапа, истребляя негритянские племена. А английский парламент одобряет его захватнические действия и провозглашает земли Мономотапа британской провинцией Родса, ставшей «Родезией». А в скором времени Сесила Родса единогласно «избирают» премьер-министром Капской колонии, а она контролировала чуть ли не всю территорию Южной Африки.

В 1897 году нашли залежи алмазов в Трансваале, и позиции компании «Де Бирс» чуть пошатнулись. Бурские горнопромышленники создали свою компанию, которая бурно развила деятельность и по добыче алмазов вскоре стала перегонять хищную «Де Бирс». Не долго думая, Сесил Роде принимает решение вообще ликвидировать бурскую республику и посылает на захват Трансвааля свои вооруженные отряды. Так, в октябре 1899 года началась англо-бурская война, завершившаяся в 1902 году присоединением к Англии еще одной колонии.

Интересна история находок алмазов на побережье Южной Африки. В книге «В стране алмазов и золота» советский профессор Н. М. Федоровский пишет, что геолог доктор Моренский обследовал участок (где был обнаружен первый кристалл) и нашел в нем огромные скопления россыпных алмазов: на пространстве не больше величины среднего письменного стола было найдено алмазов на сумму около миллиона фунтов стерлингов. Я не могу ручаться за полную достоверность этих сведений, так как немедленно этот участок был закуплен компанией «Де Бирс», являющейся монопольной компанией по добыче алмазов в Южной Африке. Вся местность была окружена кордоном из военной стражи, и через несколько месяцев месторождение было объявлено выработанным.

— А на самом деле? — спросил кто-то из слушателей.

— На самом деле это неизвестно. Компания хорошо охраняет свои тайны. Во всяком случае, эта местность абсолютно закрыта для частной добычи.

Несколько лет тому назад одному французскому журналисту Жану Виллену удалось проникнуть в святая святых обогатительной фабрики одного из южноафриканских алмазных рудников. Вот как выглядят сегодня эти предприятия.

«Дубовая дверь со сложными запорами, — пишет журналист. — Кнопка звонка передает внутрь секретный опознавательный знак — пароль. Шаркающие шаги, позвякивание ключей. Мы в тесной клетушке: из-за стеклянной перегородки глазами кобры за нами следит охранник. Входная дверь снова захлопывается, щелкают ключи, и мое имя заносится в книгу. Ее относят к какому-то незримому контролеру, потом она возвращается, и перед вами раскрывается следующая дверь — к легендарным «гризи тейблз», столам, с покрытой жиром поверхностью. Решетки… Решетки… Решетки… А за ними наклонно поставленные, покрытые толстым слоем жира плоскости, по которым струятся, поплескивая, кристально чистые водопады. То тут, то там на «гризи тейблз» что-то блеснет в текущей воде, и алмаз застревает в клейком ложе. Люди, сопровождающие гостя, не скрывают волнения. Появляется пожилой человек в шерстяном пуловере без карманов, за которым наблюдает другой, еще более пожилой человек в жилете, уже с карманами. У первого в руках лопаточка. Он торжественно открывает двойной висячий замок на окованном медными обручами бочонке и не спеша начинает очищать «гризи тейблз» номер один. Осторожными движениями деревянного пинцета он отправляет алмазы в раскрытое горло бочонка. Так он собирает в течение дня около трех тысяч каратов. Триста процентов дивидентов ежегодно».

Многие тысячи негров разных племен (сэра, банда, байя, бубенго и другие), не имеющих своей письменности, трудятся сегодня на алмазных рудниках. Рабочие до конца смены заперты в душных и тесных шахтах. Охрана кругом такая, что ни в шахту, ни из шахты даже мышь не проскользнет. А после смены обязательно обыск, и на машинах рабочие доставляются в бараки, которые обнесены рядами колючей проволоки, словно зловещие гитлеровские концлагеря. По контракту рудокопы не имеют права покидать до конца срока найма территории, на которой находятся бараки. А если умрет, то и мертвый остается здесь, на кладбище за колючей оградой.

По сообщениям зарубежной печати, на некоторых алмазных рудниках установлена специальная шпионская телевизионная сеть, которая позволяет охране, оставаясь самой невидимой, следить за каждым движением рабочего в наиболее важных участках добычи и сортировки кристаллов. Иными словами, создана многоглазая и вездесущая телевизионная полиция.

Вооруженная охрана никого не подпускает близко к колючей проволоке. Она палит даже по птицам, которые случайно залетают на рудники: были случаи, когда птицы склевывали алмазы и, запрятав их в зобу, вылетали за пределы рудников. В зобу одного подстреленного голубя нашли 43 мелких алмаза общим весом в пять с половиной карата.

В этих современных концлагерях даже само слово «алмаз» невольно ассоциируется с понятием тяжелого труда и бесправия. Видимо, совершенно не случайно негры называют алмазы «слезами земли». В прозрачных и кристально чистых алмазах, сверкающих переливами огней, спрессованы невысказанное горе и застывшие слезы Черной Африки…

А созданная Сесилом Родсом компания «Де Бирс» процветает, получая сверхприбыли. Преемник Родса, глава компании Э. Оппенгеймер, отчитываясь на заседании акционеров в мае 1957 года, доложил, что чистая прибыль за минувший 1956 год составила 18,1 миллиона фунтов стерлингов, то есть она в три раза превысила акционерный капитал (6,1 миллиона фунтов стерлингов). Далее Э. Оппенгеймер сообщил, что из суммы нераспределенных прибылей в 46,9 миллиона фунтов стерлингов в резервный капитал перечисляется 20,3 миллиона фунтов стерлингов, то есть только за один 1956 год в официальный резервный фонд перечислена сумма, которая более чем в три раза превышает весь акционерный капитал. За этими огромными цифрами сверхприбылей пот и кровь народов Африки…

Немного хронологии и статистики.

Вплоть до середины XVIII века Индия являлась единственным поставщиком алмазов.

В начале X века драгоценные кристаллы обнаружили индийские эмигранты на острове Борнео (Индонезия).

Из Азии главный алмазодобывающий центр переносится в Южную Америку и с середины XVIII века становится основным поставщиком алмазов на международный рынок.

В Венесуэле, Боливии и Эквадоре добывается небольшое количество алмазов из россыпей.

В 1851 году найден первый алмаз на золото-оловянном руднике в Австралии, в штате Новый Южный Уэллс. Обнаружены были драгоценные камни и в других штатах — Квинсленд, Виктория и на острове Тасмания.

Со второй половины XIX века начинается алмазный век Южной Африки. В 1867 году найден первый алмаз.

В 1879 году открыто первое коренное месторождение алмазов. В 1897 году нашли алмазы в Трансваале.

В 1903 году — найдены алмазы в лесах Южной Родезии.

В 1907 году — обнаружены кристаллы в португальской колонии Анголе (центральная Африка) и в Бельгийском Конго.

В 1908 году оставшийся неизвестным негр нашел алмаз на побережье Атлантического океана в Юго-Западной Африке.

С 1913 года — случайные находки кристаллов в Танганьике и Либерии.

В 1919 году открыт еще один африканский источник алмазов — Золотой Берег.

В 1926 году появилась новая алмазная провинция и на западном берегу Капской земли.

В 1931 году обнаружены алмазы во Французской Экваториальной Африке, а первый кристалл был найден здесь в 1916 году.

В 1932 году появляется еще один крупный алмазодобывающий центр в Сьерра-Леоне, в Западной Африке.

Южная Африка выходит на первое место по добыче алмазов и поставки их на международный рынок.

Основную массу добычи, не только в Южной Африке, а и повсюду на земле, составляют мелкие алмазы, камни-пигмеи, весом в доли карата. А кристаллы крупные, своеобразные великаны, естественно, составляют редкость. Вполне понятно, что камни-гиганты весом сотни и тем более тысячи каратов — довольно редкостное исключение. Каждый из таких найденных алмазов хорошо известен. Им дают имена, у каждого своя «биография».

Южная Африка дала миру целую вереницу крупных и редкостных по красоте камней. Среди них и алмаз, который считают королем над королями, своеобразным чемпионом. Это кристалл «Кулинан». Вес его — 3106 каратов! Представьте себе алмаз длиною в десять, шириною в шесть с половиной и толщиной в пять сантиметров (величина куска доброго хозяйственного мыла), весом почти килограмм, чистейший, с голубовато-белым отливом.

Найден «Кулинан» 27 января 1905 года в районе города Претория. Алмаз был куплен за 150 тысяч фунтов стерлингов и подарен в 1907 году английскому королю Эдуарду VII. При огранке алмаз был разрезан на 105 частей, и из них отшлифованы бриллианты разного веса. Самый крупный из них, весом в 516,5 карата, получил название «Звезда Африки».

Кстати, в сокровищнице английских королей хранится много редкостных алмазов, среди них и «Великий Могол», который до открытия алмазов в Южной Африке считался самым крупным на земном шаре. Вес «Великого Могола» — 793,5 карата. Он был найден в Индии в 1304 году. После захвата Пенджаба англичанами, в 1849 году алмаз был похищен, конечно, оккупантами, ибо в скором времени он был преподнесен в подарок английской королеве Виктории. В 1862 году часть камня переогранили в плоский бриллиант весом 186,1 карата, который был вставлен в британскую корону и стал называться «Кохинур» («Гора света» по-индийски).

Совсем недавно, в апреле 1972 года, в Сьерра-Леоне (Западная Африка) найден кристалл весом в 969,8 карата! Ему дали имя «Звезда Сьерра-Леоне» и оценили почти в 12 миллионов долларов.

Современные некоронованные промышленные короли и банкиры ни в чем не уступают коронованным особам. Они тоже любят копить ценности. Алмаз «Джонкер», весом в 726 каратов, найденный в 1930 году в районе города Претория, был куплен нью-йоркским банкиром Гарри Уинстоном за 145 тысяч фунтов стерлингов.

Южноафриканские коренные месторождения алмазов, названные кимберлитовыми трубками, были первыми и — до недавнего времени — единственными на нашей планете.

А в Южной Африке, в пустынной области Карру, на обширном пространстве ровного плоскогорья было обнаружено около 250 кимберлитовых трубок. Диаметр их различен: от 800 метров до мелких в 25 метров. И опять загадка природы — алмазы находили далеко не в каждой из них.

Северная Америка.

Во второй половине XIX века находят алмазы в Северной Америке и Канаде. В главном алмазном районе США, в штате Арканзас с 1912 по 1961 год добыто всего 12 тысяч каратов алмазов.

В середине XX века мировая добыча алмазов составляла в год чуть более 20 миллионов каратов, что равно четырем тоннам (в 1955 году добыто 21,5 миллионов каратов). Рост добычи произошел главным образом за счет Бельгийского Конго и Юго-Западной Африки. Эти цифры являются наивысшими в добыче алмазов за всю предыдущую историю. Это объясняется расширением сферы применения алмазов в промышленности и накоплением их в качестве стратегического сырья в капиталистических странах и в первую очередь в США. А из общего количества добытых в 1955 году алмазов 17 миллионов каратов приходится на долю технических кристаллов.

Основная масса алмазов добывается в Африке, на долю которой приходилось в 1953 году 96 процентов вбей мировой добычи, а в 1954 году — 98 процентов.

Основным потребителем алмазов являются США. До 1940 года среднегодовое потребление алмазов составляло около 900 тысяч каратов, в 1950 году возросло до 13 миллионов каратов, а за первую половину 1956 года в США ввезли более девяти миллионов каратов. Из этих цифр ясно, что мировой алмазный рынок во многом зависит от спроса на кристаллы в США.

Леон Девис в статье «Экономическое и стратегическое значение алмазов, используемых в промышленности» (БИКИ № 41, 4.IV.1957 г.) писал:

«Для такой современной технически развитой страны, как США, значение технических алмазов не может быть переоценено… Если бы США отказались от импорта и ограничили у себя потребление алмазов, ПРОМЫШЛЕННЫЙ ПОТЕНЦИАЛ СТРАНЫ ЗА ОЧЕНЬ КОРОТКИЙ СРОК СНИЗИЛСЯ БЫ НАПОЛОВИНУ».

Информация к проблеме.

Еще одна «бриллиантовая» история. Французы гордятся алмазом «Регент». Этот драгоценный камень, весом более 400 карат, был обнаружен в 1701 году невольником в россыпях знаменитой Голконды в Индии. Раб сразу понял, какое богатство у него в руках, что камень может принести ему желанную свободу. Оглядевшись по сторонам, невольник схватил кирку и острым концом нанес удар себе под ребро. Хлынула кровь. Превозмогая боль, раб спрятал драгоценный камень в глубокой ране и перевязал себя грубой повязкой из листьев. Так он вынес алмаз с прииска. Теперь оставалось найти человека, который согласился бы купить камень, помочь получить свободу. Вскоре такой человек отыскался. Им оказался разбитной матрос с торгового английского корабля. Увидев алмаз, моряк готов был пойти на все, лишь бы заполучить драгоценность в свои руки. Он уже в мечтах видел себя капитаном, владельцем многих кораблей. Невольник и матрос быстро договорились. Тайком от капитана и вахтенных матрос провел раба на корабль и спрятал в трюме среди кип джута. А когда корабль вышел в открытый океан, матрос ночью спустился в трюм. Он принес еду невольнику и получил желанную награду. Заполучив алмаз, моряк задумал тут же скрыть следы своего внезапного обогащения. Улучив минуту, когда невольник склонился над миской, он выхватил кинжал и заколол недавнего раба. Океан поглотил жертву. Приплыв в Мадрас, матрос направился к английскому губернатору сэру Питту. Губернатор, не торгуясь, выложил матросу за редкостный камень 20 тысяч фунтов стерлингов. Но эти нежданно-негаданно свалившиеся на матроса деньги не принесли ему счастья. Он пустился в кутеж и вскоре промотал деньги по последнего пенса. С горя моряк покончил с собой, повесившись да корабельной рее. Сэр Питт в 1717 году продал алмаз французскому королевскому дому, регенту Франции герцогу Орлеанскому за три с половиной миллиона золотых франков. Герцог велел огранить алмаз. Так появился бриллиант «Регент». Он рождался в муках. Его шлифовали и полировали целых два года, при этом камень «похудел» на две трети своего веса. Но королевский двор убытка не понес, так как отдельные кусочки замечательного алмаза, отшлифованные, были проданы за большие деньги. Но в сокровищах королей алмаз пролежал недолго. Бриллиант был похищен шайкой ловких грабителей. Полиция напала на след, задержала их, но алмаза уже не обнаружила. Его успели переправить через границу в Германию и там сбыли берлинскому купцу. Через несколько лет купец продал бриллиант императору Франции Наполеону Бонапарту. Так алмаз вторично попал во Францию. Наполеон велел вправить бриллиант в эфес своей шпаги. Когда французская монархия была свергнута, императорские ценности пошли с молотка. За «Регент» выручили на аукционе шесть миллионов франков.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.

1.

Агафон Чохин шел по тайге, возвращался с охоты. Все вокруг родное и знакомое, словно он и не отлучался никуда, не уезжал на годы армейской службы. За спиною отцовская двустволка с резною щекою на ложе и фасонистыми курками, изображающими ноги копытного зверя. Ружья — фамильная гордость Чохиных. Перед самой войной Евстигней Чохин, отец Агафона, получил его в награду. В пожелтевшей районной газете, которую дед Матвей бережно сохраняет, написано, что Евстигнею Чохину по итогам сезона «как лучшему охотнику-стахановцу, вручена ценная награда в качестве ружья-двустволки». А на охоту он с ней так и не успел сходить, если не считать тех выстрелов, которые Евстигней сделал весною ради пробы оружия…

Дед Матвей лишь перед самым уходом на действительную службу разрешил Агафону сходить с тем заветным ружьем в тайгу. Хорошо била двустволка! Принес тогда Агафон и зайцев и глухарей, а в подарок деду — соболя. Подстрелил он его случайно. Зверек сам выскочил на охотника, и Агафон не упустил своего фарта. Все произошло в считанные мгновения. Перед глазами Агафона вверху, на кедраче, шевельнулось что-то темное, длинное и проворно перекинулось на соседнюю пихту, только белая пыль, словно сдунутая ветром, выдала зверя. И этого было достаточно Агафону. Он тут же вскинул ружье и выстрелил… Темный комок рухнул вниз, осыпая с веток снежную муку…

Агафон помнит и своего первого соболя. Тогда ему шел пятнадцатый год жизни. Любимым занятием стали охота и рыбалка. Агафон неплохо стрелял косачей, зайцев и всякую мелочь. Охотничья страсть захватила его целиком. Он мог, не зная устали, сутками бродить по тайге. Но в глазах старших, бывалых таежников, Агафон все еще не считался настоящим охотником, промысловиком. Бить без промаха считалось еще недостаточно. Нужен результат. Настоящим охотником признавался тот, кто положил медведя или добыл куницу, соболя. Высшим классом считался соболь.

Агафон бредил тайгой, и соболь был его заветной мечтой в те годы. Он даже во сне охотился на пушного зверя: попадал в глаз из ружья, загонял в сети и даже колол острогой, как рыбу в реке. В тех удивительных сновидениях удача сопутствовала Агафону на каждом шагу.

Но утром, стряхнув сладкий сон, Агафон не находил себе места, его охватывала глухая тоска и тихая злоба на свою судьбу. Он бродил по тайге, искал соболиные следы. Но соболи близ деревни не водились. Бывалые промысловики ежегодно уходили с первым снегом в таежные урманы и возвращались лишь спустя недели, принося с собой много белок, куниц и, хвастаясь, выставляли напоказ добытые соболиные шкурки. Как ни упрашивал Агафон деда, тот не брал его с собой.

— Рано тебе ишо, — говорил дед Матвей. — Сам скажу, когда время придет.

Но по его понятиям это время давно наступило, И выручил его школьный друг якут Захарий Данилов, Закарка, как он сам себя называл. У Закарки, как и у Агафона, отец не вернулся с фронта. Жил он вместе с дедом Кулунтарием. Еще осенью Кулунтарий обещал внуку, что возьмет с собой в тайгу. Закарка, по просьбе Агафона, сумел уговорить своего деда. И тот согласился взять обоих дружков на первый промысел.

Агафон готовился к походу тайно. Запасся загодя продовольствием, порохом. И лишь накануне выхода в тайгу открылся бабке. Та всплеснула руками, охнула, но остановить, удержать внука не посмела. Только пригрозила:

— Только посмей пропасть, остаться неживым в тайге, дед с тебя шкуру спустит! Выпорет до черноты тела!..

Якут Кулунтарий, как и дед Матвей, считался одним из первых охотников и слыл знатоком тайги. Лучше его никто не знал, где счастливые соболиные места, как выслеживать зверя и натаскивать собак. Он удивительно ловко подражал голосам птиц и зверей, умело ставил капканы и петли на звериных тропах.

Охотился он с допотопным шомпольным ружьем. То была фузея кустарной работы, которую Кулунтарий важно называл «мушкетом». Фузея была тяжелой, и дед говорил, что «фунтов двадцать потянет». Слава о ней гремела далеко по округе. Афоня знал, что важные городские охотники, приезжавшие изредка в таежные места, не раз предлагали за мушкет деду Кулунтарию немалые деньги, пытались выменять его на блестящие двустволки. Но дед неизменно отклонял назойливые домогательства.

Дед Кулунтарий был человеком особой породы. С добрым сердцем и широкой натурой. Соседи-кержаки, экономя боеприпасы, предпочитали для промысла мелкокалиберные ружья с крохотными зарядами пороха. Дед Кулунтарий, поучая внука, говорил, что на порохе «жадничать грешно», и отмеривал дробь и порох горстями. При стрельбе допотопный мушкет отдавал крепко. Пороховые газы прорывались в казенную часть. Правое плечо у деда всегда было в синяках. В редкой бороденке светились рыжие подпалины от ожогов, но старый промысловик не обращал на такие мелочи внимания.

Выстрел из того мушкета получался не сразу. Тяжелый курок бил по пистону, в капсюле слышалось шипение, мушкет волнообразно покачивался вверх и вниз, а через мгновение из дула вылетал сноп огня, оглушительно потрясая воздух.

И из такого допотопного ружья дед Кулунтарий умудрялся на промысле добывать больше всех пушного зверя. Оно било безотказно, и старый якут полностью полагался на свое оружие. Выйдет, бывало, на птицу, мушкет заряжен мелкой дробью, а в тайге нежданно столкнется лицом к лицу с медведем. «Сам попался, я не виноват», — скажет про себя старый якут и, не разряжая мушкета, дошлет в ствол поверх дроби свинцовую пулю, поднимет приклад и прижмет к плечу. Гулкое эхо повторит грохот выстрела, а зверь замертво падет на землю.

Афоня помнит, как они, тяжело нагруженные сухарями и боеприпасами, шли по тайге трое суток. Наконец под вечер на склоне горы увидели охотничью избушку, занесенную снегом чуть ли не под крышу. Собаки с радостным лаем поспешили к жилью. Избушку когда-то давно построил Кулунтарий. Неподалеку протекала замерзшая река, вокруг высились ели, лиственницы, кедры. Пушистый снег окутал деревья причудливыми узорами.

На всю дальнейшую жизнь запомнилась первая ночь в охотничьей избушке, срубленной из грубо отесанных лиственниц. Весело потрескивали в камельке дрова. Пламя бросало яркие отблески на стены и потолок. Дед Кулунтарий готовил немудреный ужин и тихим голосом рассказывал о повадках красного зверя, посвящая в охотничьи тайны.

Утром, едва рассвело, принялись за работу. Помогали деду нести снасти и учились ставить капки, поставушки. А после взяли ружья и двинулись в тайгу. Широкие лыжи, обшитые мехом, бесшумно скользили по снегу. Вокруг простирались необозримые таежные просторы. Шли как в сказке. Вдруг почти из-под лыж, веером разбрызгивая снег, выпорхнула тетеревиная стая. Птиц было несколько десятков. Они взлетели разом, и треск крыльев поразил ребят. Они застыли с разинутыми ртами. Но дед Кулунтарий успел выстрелить из своей фузеи. Два матерых черныша распластались на снегу.

— Похлебка будя вкусная, — сказал дед, дуя на перышки, чтобы определить, жирна ли птица. — Хорошо осенью гуляла, много кушала. — А потом повернулся к ребятам: — Пошто не палили?

— Зевнули малость, — сознался Афоня, не поднимая глаз.

— В тайге зевать никак нельзя, — наставительно заметил Кулунтарий.

Первые дни на соболевке не везло. И крупный зверь не попадался, он куда-то переместился. Стреляли белок. Дед Кулунтарий, пальнув из фузеи, поднимал белку, приговаривая:

— Не ты моя первая, не ты и последняя.

Тайны глухого урмана постепенно раскрывались перед молодыми охотниками. Все было ново и интересно. К вечеру, уставшие и голодные, возвращались к избушке. Дед Кулунтарий подсчитывал трофеи, учил сноровисто снимать шкурки и вытягивать их на правиле. Но ни белки, ни колонки, ни даже горностаи не радовали ребят. Они ждали соболя. Каждое утро, надевая лыжи, верили, что на сей раз обязательно повезет. А Закарка даже тихо упрашивал тайгу:

— Матушка добрая, не прячь сегодня красного зверя.

Тайга хранила молчание. И все ж повезло. Приближался вечер. Зимнее солнце скупо освещало тайгу. Длинные голубые тени перечертили пухлые снега. И вдруг собаки круто повернули и с лаем понеслись по увалу. Дед Кулунтарий остановился, снял лохматую шапку, и широкая улыбка расплылась на его скуластом темном лице, топорща заиндевелые усы. Он тихо, словно боясь, как бы не подслушали, произнес:

— Пошли по красному.

Афоня многозначительно переглянулся с Закаркой. Свернули на собачий след. Дед, с пудовыми сетями за плечами, летел впереди как на крыльях. Ребята еле поспевали за ним. Переваливались через толстые валежины, ныряли в лога, пробегали пади, взбирались по обледенелым кручам. А впереди, удаляясь все дальше и дальше, слышался радостный собачий лай.

Часа через два, когда уже казалось, что им никогда не догнать собак, когда молодые охотники окончательно выбились из сил и стали отставать от деда, собаки наконец «посадили» зверя. Лай стал спокойнее и увереннее.

Соболь обосновался на высоченной пихте. Уставшие собаки присели под деревом, задрав острые морды вверх, и отрывисто тявкали. Их красные языки пылали на морозе, а с желтых клыков падала на снег пена. Вверху чуть слышно ворчал соболь.

Дед подал знак и осторожно повел ребят к пихте. Короткий зимний день кончился. Надвигалась морозная ночь. Над тайгой всходила луна, заливая округу матовым серебристым светом. При луне брать зверя несподручно. Можно промахнуться.

— Будем сторожить, — сказал дед и начал расстанавливать вокруг пихты тенета.

Афоня с Закаркой закрепляли подпорки. Мороз крепчал.

— До зари он не тронется с места. Такой у него характер, — пояснял дед шепотом. — А если стронется, то собаки враз почуют и упредят.

Неподалеку нашли сухостойную лиственницу, срубили ее. Оттоптали снег, развели костер. Было градусов под сорок, но никто не мерз. Костер согревал, как печь. Только дед Кулунтарий, озаренный отблесками костра, кряхтел и фыркал:

— Эх, воха-растереха, как я маху дал. Завсегда чайник клал в пестерь, а вот ноне забыл. Чайку бы испить, да нешто в ладони вскипятишь…

А на рассвете, с шестами в руках, подошли к пихте. Собаки остались по ту сторону тенет.

А соболь уже находился внизу. Он метнулся к деду, чудом увернулся от удара и пулей полетел на Агафона. Но тот не зевал. На лету сшиб зверя шестом и, ловко схватив за хвост, поднял Вверх. Голова Афони кружилась от счастья и удачи:

— Есть добыча!

— Счастливый ты, — сказал без зависти Закарка.

Зверь оказался крупный. Черная шерсть отливала веселой искрой. Собаки рвались в тенета. Дед Кулунтарий подошел к Афоне. Взял вздрагивающего последним трепетанием зверя, оглядел и сказал:

— С полем тебя, Афоня! — и восхищенно добавил: — Аскырь! Самец будет… Матерущий!

2.

И сейчас Захарий Данилов помог Агафону определить дальнейшую свою судьбу. Встретились они случайно. Захарий привез деду Кулунтарию порох и подарки. И Агафон заглянул к старому якуту охотнику.

— У меня в доме праздник, — говорил на радостях Кулунтарий и велел своей старухе готовить добрую закуску.

Вскоре на столе появились якутские и сибирские кушанья: суп из оленины с сухарями, пельмени, жареные на медвежьем сале, серебристая, аккуратно уложенная на тарелке сибирская плотва.

Дед Кулунтарий расспрашивал Агафона о службе, о далеких городах. Агафон, в свою очередь, порадовался успехам Захария, который за эти годы успел окончить годичные курсы при геологоразведочном техникуме и теперь работает старшим коллектором.

— Идем к нам, Афоня, — предложил Захарий и по секрету сообщил другу, что геологи ведут поиски драгоценных камней.

— Экспедиция, понимаешь, как завод. Машины разные, дизеля. Даже рентген имеется. Не пожалеешь!

— А рентген зачем? — удивился Афоня. — Больница у вас, что ли?

— Да нет же… Рентгеном просвечивают намытые пробы, шлихами они называются. Ну, песок и галька, что после промывки остаются в осадочной машине… Увидишь сам.

Дед Матвей попытался было отговорить внука, хотел удержать того в деревне. Подарил отцовское заветное двуствольное ружье. Но и двустволка не распалила охотничьего задора в сердце Агафона. Ему было тоскливо и одиноко здесь, где уже не жила Танька Сербиянка. Да и вернется ли она когда-нибудь? Нужен ли ей он, обыкновенный деревенский парень? До Афони доходили разные слухи, а подружки между прочим говорили, что в том далеком городе за Танькой Сербиянкой увивается какой-то отчаянный летчик…

Той же осенью, еще до первого снега, до наступления холодов, Агафон Чохин был зачислен на работу в геологоразведочную партию Журавлева, которая вела поиски алмазов на косах Вилюя под Сюльдюкаром. Захарий Данилов представил друга в лучшем виде, да и сам Семен Максимович Журавлев хорошо знал, какую ценность представляют такие парни, выросшие в этих краях и знающие таежные урманы с детства. Тем более что в его крупной группе добрую часть составляли люди пришлые, главным образом завербованные в центральных областях. Этих объединяла жажда заработка и легкой жизни.

Особняком держались местные парни, особенно демобилизованные. Ядро у них составляли комсомольцы. От недавней военной службы у них осталась любовь к дисциплине, подчеркнутая аккуратность в одежде и та неторопливая деловитая серьезность, которая отличает людей, привыкших к ответственности и требованиям долга.

И все остальные, даже самые отпетые, бывшие блатные лагерники, держали с демобилизованными ухо востро, прислушивались к их словам, старались не отстать в работе. Боялись уронить на себя хоть малейшую тень, не то те отвернутся с молчаливым презрением. Ничего не сделают, ничего не скажут, но будешь смотреть им в глаза, а увидишь — спины. Горе тому, кто увидит спины в тайге.

Агафон Чохин как-то сразу вошел в их трудную семью. Правда, Агафон уступал своим новым друзьям в острословии, потому что не обладал, как все сильные люди, резвой находчивостью, необходимой при постоянном общении с языкатыми балагурами. Но всем нравилась его внешняя неторопливость. Агафон обязательно доводил до конца любую работу, пусть делал ее не спеша, зато добротно, накрепко, по-сибирски.

А поиски алмазов не прекращались и зимой. Геологи использовали и лютый мороз: вымораживали на реке до самого дна алмазоносные косы. Пробивали специальные канавы. Работа трудная и сложная. Ведется в несколько этапов. Сначала пробивают лед до самой воды. А когда вода и здесь замерзнет, лед ломают глубже. И так, слой за слоем, снимают лед до самого дна. А дальше — бьют шурфы на дне, берут пробы. И все работы ведутся вручную при лютом морозе, который частенько доходил до пятидесяти градусов. Тут нужна и выдержка и выносливость, помноженные на мужество. Нередко случалось, что проморозят до дна большое количество шурфов. Несколько недель берут успешно со дна пробы. Но чуть недосмотрят, не уследят — лед-то трескается, и в щелку потечет струйка. Не успеешь оглянуться, как река прорвет заслон и выльется наружу, затопит шурфы, образует сплошную наледь… И тогда — все начинай сначала.

3.

А в редкие дни отдыха Агафон уходил в тайгу. Она его манила в тишину и одиночество. Зимой тайга особенная. В сказочном снежном убранстве стынут деревья. Даже после приезда геологов не исчезли с этих мест заячьи и лисьи следы. Белоснежные куропатки, не боясь людей, не обращали, казалось, никакого внимания на шумную работающую технику, перелетали белыми комочками с одного берега Вилюя на другой. Лишь чуткие глухари да пугливые тетерева улетали в таежные урманы, облюбовывали себе глухие чащобы и там чувствовали себя привольно и спокойно. Да осторожные таежные великаны красавцы лоси обходили стороной давно знакомые места, пугаясь чужих звуков и запахов.

Тайга что дом родной, если с детства к ней привыкнешь, научишься понимать ее жизнь. Агафона тянуло к себе железо, он понимал душу машины, но тайга оставалась родной и близкой, такой же необходимой, как вода и воздух.

Зимний день короток, и серые сумерки окутывали тихие места, густея в распадках и чащобах. Агафон не спеша шел назад, к поселку геологов. Всходила полная луна, похожая на огромный медный начищенный поднос, заливая все вокруг бледным опаловым светом, протягивая длинные синие тени. Крепчал мороз, и, казалось, густела тишина.

Взгляд Агафона остановился на крупных следах. Широкие копыта проложили ровную цепочку. След ясный и свежий. «Прошел лось», — определил Чохин. Вдруг сердце таежника дрогнуло: рядом со следом лося пролег след злейшего лосиного зверя — волка. Агафон насторожился. Вот здесь лось останавливался. Отсюда пошел широкой размашистой рысью. А волк, срезая расстояние, пошел наперерез. Агафон поправил двустволку. Отсюда волк начинал погоню. По вмятинам лап было видно, что зверь крупный, матерый. Совсем недавно здесь разыгрывалась очередная лесная драма.

Агафон шел по следам. Они вывели на пригорок, и перед ним открылась широкая поляна. Луна поднималась все выше в звездное морозное небо. На другом конце поляны Агафон заметил какую-то темную тушу. «Зарезал лося!» — мелькнуло в голове Чохина, и он шагнул на поляну.

Пухкий снег вытоптан и заслежен. В центре поляны сплошной круг лосиных копыт. Животное оборонялось, топталось на месте, видимо успевая поворачиваться головой к зверю, выставляя острые рога. А рядом, замыкая внутрь лосиные следы, шел широкий круг упругих волчьих лап. Так они кружили долго. В одном месте следы сошлись глубокими ямами в снегу. «Да, видать, шибко дрались», — думал Агафон. Жалость, смешанная с едкой горечью, заполняла его сердце. Ему было жаль лося.

Агафон подошел ближе и застыл на месте, не веря своим глазам: в измятом копытами снегу лежал с распоротым брюхом крупный волк. Такого еще ему видеть не приходилось. Он радовался победе лося, словно своей собственной. Агафон обошел всю поляну. Вот здесь волк напал. Видимо, матерый не рассчитал прыжок или промахнулся. Вцепился, но не в горло. Капли крови на снегу. Лось протащил его на себе, потом изловчился и поддел на рога.

Агафон отыскал и выходящие с поляны следы лося. Они лежали неровно, выдавая усталость. Изредка по снегу темнели небольшие пятна крови. «Искусал все ж его матерый».

Охотник поднял волка и, взвалив на плечи, двинулся домой. Не пропадать же добыче. «Шкуру сдеру, выделаю и подарю Семену Максимовичу, — решил Агафон, — человек он хороший и понятливый». И еще думал он по дороге, что Юрий, сын Журавлева, тоже парень стоящий, надо будет как-нибудь взять с собой в тайгу, на охоту.

4.

У Журавлева не выходила из головы та неприметная речка Малая Ботуобия, на которой осенью Наталья Кинд нашла алмаз. У него в столе лежала выписка из ее отчета:

«При промывке шлиха № 409 из русловой отмели (кома № 1, названная «Находка») найден кристалл алмаза весом в 9 миллиграммов».

Семен Максимович держал в руках тот кристалл. Чистый, словно вымытое стеклышко, грани четкие, без стертостей, без отметин. Он все время стоял у него перед глазами. И наводил на размышления. Опытный геолог понимал, что кристалл такой чистоты, без следов шлифовки водой, галькой, без «проволочки» по дну мог быть лишь неподалеку от главного месторождения или россыпи. Следовательно, поисковые работы необходимо вести в том направлении. Малая Ботуобия подала первую весточку, намекнула о своих несметных сокровищах. Тут и раздумывать нечего, всем все ясно! Но начальству экспедиции, которое находится в Нюрбе за сотни километров отсюда, почему-то не ясно, оно не понимает или не хочет понимать его доводы. И даже его подчиненный, главный геолог, упрямо твердил: «Нам не положено, нам не запланировано… Нам категорически запрещено самостоятельно вести поисковые работы». И всякий раз ссылался на недавний строгий приказ, запрещающий отклонения от технического проекта.

Семен Максимович еще совсем недавно занимался разведкой золота. Методика поиска благородного металла отработана до мельчайших деталей. А здесь, у алмазников, много неясности и тумана. Ученые еще не пришли к единому мнению, спорят о происхождении сибирских алмазов. Нет и четкой, научно обоснованной, проверенной на практике, системы разведки. И в то же время ставят препятствия творческой инициативе на местах. А здесь виднее. Здесь перед ним, как перед начальником партии, встают серьезные вопросы. Почему, например, ниже впадения Малой Ботуобии встречается много кристаллов, а выше по Вилюю их почти нет. Почему бы, например, не организовать поиски и на самом притоке Вилюя, на этой самой Малой Ботуобии? Ему все время давали понять, что, мол, поиски алмазов это совсем не то, что разведка золота. А Семену Максимовичу почему-то такие доводы казались не очень убедительными. Ему верилось, что алмазные россыпи чем-то похожи на золотоносные, что и образуются они как-то сходно. И это рождало внутреннюю убежденность.

И Журавлев отважился на риск. В ноябре, когда морозы еще не вошли в полную силу, он направил бригаду рабочих на Малую Ботуобию. Речка своенравная. Там, где она впадает в Вилюй, не имеет поймы. Берега крепкие. А выше, где указывала Кинд, имеются места, на которых возможны россыпи.

— Я в вашей авантюре не участвую, — заявил главный геолог, отказываясь подписать задание.

— Мы же здесь работаем, по сути, вхолостую. Верно?

— Да, алмазов мало. Но честно выполняем плановое задание.

— Мы с тобой не машины, а люди. И на плечах есть эта штука с думающим центром, — Семен Максимович постучал пальцем по лбу. — Государству нужны не пустые тонны, не цифры, а сам результат, ради чего затрачиваются громадные деньги. Мы с тобой, между прочим, еще и перед партией несем ответственность. Перед совестью народа!

— Вот об этом я и не забываю, Семен Максимович. Никак не хочется мне за пустую самодеятельность получать выговор да еще по партийной линии.

Приказать ему Журавлев не мог. Главный геолог, спрятавшись за пункты приказа и планового задания, словно за бетонную стену, оставался неуязвимым. Делал, как говорится, шаг в сторону. И Журавлеву ничего не оставалось, как взять всю ответственность на себя:

— Приказа не отменяю. Пусть для начала возьмут для пробы сто кубов. Если алмазы найдем, то все расходы оправдаются.

— А если нет? — в голосе неприкрытая насмешка истинного «алмазника» над «золотарем». — Ведь и здесь их почти нет?

— Буду отвечать персонально я сам.

— А расход? Списывать? За чей счет прикажете?

Журавлев посмотрел на своего старшего геолога, в его холодные и светлые глаза. И ответил как можно спокойнее, словно речь идет о каких-то копейках:

— Кто заказывает музыку, тот и несет расходы. Списывать не будем. Оплата всей проделанной работы пойдет за мой счет.

Бригада уехала. Вышла в заданный район на Малой Ботуобии, где появляется первая пойма, со старицами и излучинами. На первой же косе взяли пробы. Несмотря на морозы, бригада потрудилась на славу. Вынули около ста кубометров песка.

Он лежал кучами на берегу. Оставалось сделать главное: его необходимо обогатить, проверить на алмазоносность. Если сейчас, до наступления весенних паводков, песок не промыть, не проверить, то с первым же бурным потоком все сто кубов будут смыты. У Журавлева из головы не выходили эти сто кубов. Но как их обогатить? Не перевозить же туда тяжелую технику, да и начальство не разрешит никогда. Остается одно: старый старательный способ — обогащать в ручную, промывать с помощью обычного лотка.

На такое дело можно послать только самых надежных и опытных. Крепких телом и духом. Работать-то им придется в брезентовой палатке, почти под открытым небом. Предприятие весьма рискованное. Человеческого жилья и за сотню километров поблизости не сыщешь. Надежда лишь на самих себя.

После некоторого раздумья Семен. Максимович пригласил к себе в кабинет молодого мастера Черниченко, который себя зарекомендовал дельным и знающим специалистом, побывал в дальних походах, своего сына Юрия, таежника Агафона Чохина и еще двоих рабочих, из демобилизованных. Объяснил им положение и спросил:

— Что посоветуете? Как быть?

Черниченко поскреб затылок, прикидывая трудности и свои возможности, потом твердо сказал:

— Не пропадать же добру. Надо промывать.

Его поддержали рабочие и Юрий.

— Надо, конечно, надо.

— Возьметесь? — Журавлев прямо поставил вопрос.

Ответил за всех мастер, словно дело идет о небольшой прогулке.

— Пиши приказ, начальник. Там оно, конечно, не мед будет, но и тут не особенно слаще. Согласие свое даем!

Через несколько дней, солнечным утром, нагрузив сани и навьючив оленей, небольшой отряд направился к Малой Ботуобии. Вел их проводник Афанасьев, который осенью сопровождал Наталию Кинд.

Информация к проблеме.

1. Много легенд и сказок сложилось вокруг знаменитого алмаза «Орлов». Этот прекрасный камень необычайной чистоты, с легким зеленовато-голубым оттенком, своей формой напоминающий большую розу, был найден в начале XVII века в богатых россыпях Голконды в Индии. Его первоначальная масса было около 400 карат (80 граммов). Но он представлял осколок более крупного алмаза. По указанию Шах-Джехана кристалл был огранен мастером Гортензия Боргис Венецианским в виде индийской розы, но не очень удачно, из-за чего камень потерял много в массе и после огранки его вес был 189,62 карата. Этот великолепный, редкой чистоты бриллиант, как гласит легенда, сиял в глазу индийского божества. После захвата Дели персидским шахом Надиром этот алмаз стал украшением трона и носил название «Дерианур», что в переводе означает «Море света». Далее в биографии камня наступает провал. Алмаз похитили, и он переходил из рук в руки, пока не попал к армянину Григорию Сафрасу, который в 1767 году положил бриллиант в Амстердамский банк. В 1772 году он продал этот бриллиант племяннику своей жены, придворному ювелиру Ивану Лазареву, который в 1773 году перепродал его фавориту Екатерины II графу Орлову. В том же году Орлов преподнес его царице в день имении. Впоследствии бриллиант был впаян в серебряную оправу и украшал скипетр русских императоров. В настоящее время бриллиант хранится в Алмазном фонде СССР. 2. Алмаз, наряду с золотом, считался символом богатства. Даже маленькие алмазы стоят в 200—300 раз дороже равных им по весу драгоценных металлов — платины и золота, а большие камни по своей цене совершенно несравнимы со стоимостью других крупных самоцветов. 3. Темна и запутана биография знаменитого алмаза «Шах». В описи драгоценностей бывшего царского Кабинета за 1898 год об этом бриллианте записано следующее: «Солитер Хозрев-Мирза неправильной фациты — 86,5 карата. Поднесен в 1829 году персидским принцем Хозрев-Мирзой и доставлен для хранения от г. Министра императорского двора при письме за № 3802». За этой бесстрастной канцелярской бумагой — кровавая трагедия. На алмазе алмазной пылью выгравированы три надписи, датированные в персидском летоисчислении. Надписи прочтены и объяснены профессором С. Ф. Ольденбургом. Самая старая надпись: «Бурхан-Низам-Шах второй, 1000 г.» (правитель провинции Ахмаднагар, 1591 г.). После завоевания Центральной Индии Великими Моголами алмаз попал к ним. Вторая надпись: «Сын Джехангир-Шаха Джехан-Шах, 1051 г.» (один из Великих Моголов, 1641 г.). Затем история камня теряется. Третья надпись: «Владыка Каджар-Али-Шах султан, 1242 г.» (шах персидский, 1824 г.). Тридцатого января 1829 года в Тегеране был убит русский посол — знаменитый писатель А. С. Грибоедов. Чтобы умилостивить русского царя Николая I, сын Аббаса-Мирзы принц Хозрев-Мирза во главе специальной миссии доставил в Петербург ценный подарок — бриллиант «Шах». Так один правитель расплатился драгоценным камнем с другим царем, за бесценную жизнь поэта.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ.

1.

А за тысячи километров от Вилюя, в Ленинграде, произошло важное научное открытие. Оно резко повысило перспективу алмазоносности Сибири. Открытие сделал профессор Александр Александрович Кухаренко.

Летний полевой сезон для него закончился весьма благоприятно. Экспедиция на Кольский полуостров, которую возглавлял Кухаренко, прошла успешно. Результаты радовали и обнадеживали. Там, где Кухаренко и предполагал, обнаружили крохотные кристаллики алмаза. Вывод, конечно, напрашивался сам собой: вырисовывалась еще одна алмазоносная провинция. И не где-нибудь за тридевять земель, а рядом с промышленными районами страны, в Европейской части. Необходимо лишь приложить усилия.

Профессор долго и тщательно работал над своим научным отчетом, снабдив его выверенными картами, составленными на основе анализа взятых проб, приложив и много иных документов, химических и петрографических исследований. Получился серьезный научный труд коллектива кафедры, во главе которой стоял профессор Кухаренко. И вполне естественно, что в потоке своих дел, когда надо было не только сопоставить, но и обдумать, осмыслить и сделать верные предположения, дать направление будущим работам, Александр Александрович как-то не особенно глубоко вникал в камеральную обработку полевых материалов своей жены и ее молодой сотрудницы Ларисы Попугаевой. Тем более что дела у них идут блестяще — на Вилюе и его притоках находят все новые и новые алмазоносные россыпи. Успех сибиряков радовал и где-то в глубине души, а об этом он и сам себе не сознавался, успех сибиряков настораживал. Они опережали его по всем статьям. На Сибирской платформе открыта алмазоносная провинция. Предвидение его друга профессора Соболева сбывалось. А чужой успех не всегда приносит радость. Он лишь подхлестывает, заставляет действовать более решительно, особенно если имеются собственные обнадеживающие основы. Ближайшее будущее должно определить истинного победителя. Время — самый объективный судья.

За окном стояла мерзкая погода. Ртутный столбик термометра поднялся до нуля. Снег растаял, растоптанный прохожими, превратился в жидкую грязь. С карнизов свисают длинные сосульки. Дворники, забравшись на крыши, лопатами счищают остатки снега, сбивают палками ледяные наросты. А с Финского залива течет густой, как молоко, насыщенный влагой туман.

— Да, погодка, — в который раз задумчиво произносил Александр Александрович, тоскуя по доброму бодрящему морозцу, хрустящему под ногами снегу и ослепительно яркому зимнему солнцу.

Профессор только что пришел из тесных комнат, где находились фонды Геологического музея. Там он долго, и тщательно рассматривал редкостные образцы — небольшие кусочки настоящего кимберлита. Их привезли еще до войны из далекой Южной Африки. Из шахты, где добывают алмазы. Образцы коренной породы месторождения: знаменитый кимберлит. Голубовато-зеленый, прочный, словно кремень с многочисленными вкраплениями… Знаменитая «голубая глина». Мечта геологов-алмазников. Но кимберлитовые трубки, к сожалению, до последнего времени нигде, кроме Южной Африки, не обнаруживали. И казалось, не обнаружат. Многим ученым, особенно английским, хотелось, а они такое утверждали в своих работах, что южноафриканские алмазоносные трубки — уникальное явление природы. Но совсем недавно была найдена первая кимберлитовая трубка в Индии…

Александр Александрович внимательно изучал литературу, следил за геологической наукой в других странах, за работой его коллег. А те приходили к выводу, что индийское месторождение, кимберлитовая трубка почти идентичны южноафриканским. Следовательно, и в других районах земного шара возможны такие коренные месторождения. Поэтому-то Александр Александрович так тщательно изучал образцы, привезенные из знойной Африки. В душе теплилась надежда, что и у нас, в России, будут обнаружены подобные коренные месторождения, свои кимберлитовые трубки. И хотелось, чтобы нашли их не где-нибудь, а на Кольском, где он ведет научный поиск….

С такими мыслями он вернулся в свой кабинет. А дальше у него голова пошла кругом. Открытие всегда приходит нежданно, хотя его ждут давно. Так было и на сей раз. Обычная закономерность. Александр Александрович хотел переложить на другое место небольшую коробочку, в которой лежали густо-алые гранаты, привезенные Попугаевой из Якутии. Коробочка ему мешала. Он вынул ее из ящика письменного стола. Хотел было сунуть в шкаф, который стоял рядом у Стены. Но на какое-то мгновение задержал в руке. Захотелось еще раз взглянуть на странные кристаллы. Все равно ими ему придется в ближайшее время заняться. Наталья Николаевна уже спрашивала: «Что же они привезли из экспедиции?».

Александр Александрович открыл крышку, взглянул ради любопытства и обомлел. На дне картонки лежали удивительно знакомые красные кристаллы. По цвету, по форме… Кажется, точно такие он видел совсем недавно. Примерно час назад. В тех самых образцах южноафриканского кимберлита… Там было много подобных красных вкраплений — пиропов.

— Не может быть… Не может быть, — зашептал профессор, словно боялся спугнуть то, что ему только что показалось.

Он схватил крупную лупу. Под увеличительным стеклом ясно просматривались красные камешки. Александр Александрович еще и еще раз тщательно осматривал грани. И чем больше он смотрел, тем яснее становилась простая мысль, что эти гранаты не обкатаны, неотшлифованы веками водой и галькой… Нет, они — оплавленные!.. Это — пиропы!..

— Неужели?.. Не может быть… — профессор не решался вслух произнести то слово, которое уже вертелось в голове.

Нужно проверить. Немедленно проверить. Сопоставить с теми, из настоящего кимберлита. Произвести химический анализ. В голове рождались многочисленные задачи, которые необходимо решить, чтобы установить родство.

Работники фонда Геологического музея были крайне удивлены, когда снова увидели профессора Кухаренко. Но еще больше удивились, когда Александр Александрович попросил именно те образцы кимберлита, которые он изучал буквально час тому назад.

У окна, за широким столом, с помощью микроскопа рассматривал какие-то образцы известный минералог Иван Иванович Краснов. Он дружески улыбнулся:

— Что-нибудь забыл здесь, Александр Александрович?

— Лучше не спрашивай, а помоги, — Кухаренко положил на стол кусок кимберлита. — Надо осторожно выковырять парочку пиропов.

— Образцы музея, как мне известно, неприкосновенны… — начал было Краснов и осекся, ибо по взволнованному лицу профессора-алмазника понял, что случилось что-то важное.

Краснов помог вылущить из кимберлита пару овальных густо-красных африканских пиропов. Кухаренко, завернув их в бумажку, поспешил к себе в кабинет.

И здесь Александр Александрович совершил оплошность. Она поторопился. Он на чистый лист бумаги, на котором находились гранаты, привезенные Попугаевой, выложил вынутые из кимберлита два африканских пиропа. И они затерялись. Они пропали! Нет, они никуда не исчезли. На листе бумаги просто увеличилось число камней на две штуки. И не больше, Но вот отличить, какие красные камни из кимберлита, из Южной Африки, а какие найдены Ларисой Попугаевой в Якутии, этого Александр Александрович не мог, ибо их отличить было нельзя. Камни, словно братья-близнецы, были удивительно похожими друг на друга. Сколько Кухаренко ни изучал их, даже под микроскопом, кристаллы оказывались идентичными: одинаково округлыми, оплавленными. Значит, и те и другие родились в самой магме при извержении!

Александр Александрович не спешил с выводом. Он сдерживал себя. Сдерживал рвущуюся наружу радость. Подумать только, его ученица Лариса Попугаева, по сути еще девчонка, едва оперившийся геолог, нашла не только подтверждение великой гипотезы о сходстве Южно-Африканской и Сибирской платформы, а обнаружила сама ключ, к разгадке великой тайны коренных месторождений алмазов, ключ, которым можно открыть кладовые природы!

Кухаренко сам засел за сравнительные исследования, по его заказам произвели химические и другие лабораторные анализы, пока наконец с суммой фактов он смог утвердительно сказать самому себе: красные кристаллы Ларисы Попугаевой это действительно гранаты, но особенные, несколько необычные красные магнезиальные гранаты, которые принято называть пиропами. А пиропы считаются «молочными братьями» алмаза. Пиропы часто встречаются в кимберлитовых трубках.

Кухаренко ходил по кабинету и успокаивал сам себя. Конечно, про то, что пиропы имеются в кимберлитовых трубках, знает каждый геолог. Конечно, тут и ошибиться не трудно. У гранатов имеется много разновидностей. А пироп как две капли воды похож на обычный обкатанный гранат. Но самое главное заключалось в том, что до сего времени ни один из советских геологов-разведчиков алмазов в Якутии, да и не только в Якутии, никогда не держал в руках настоящего пиропа, не видел его. Пиропы встречаются в кимберлитах, в коренных месторождениях алмазов. А кимберлитовые трубки еще никогда не находили на территории нашей страны. Следовательно, никто не находил и пиропы. И густо-алые кристаллы, найденные Ларисой Попугаевой и Натальей Николаевной Сарсадских летом прошлого, 1953 года на Далдыне, были первыми пиропами в нашей стране.

2.

Камеральные работы подходили к концу. Попугаева заканчивала составление шлиховой карты своего района. Обработаны последние пробы, вынутые из ситцевых мешочков. Ничего неожиданного. Все как и обычно. Растаяли последние надежды. Никаких алмазов, даже самых крошечных. Верховье Мархи — явно не алмазоносное. Об этом оставалось записать в заключительной части своего отчета. Было чуточку грустно и даже обидно за невезучий летний сезон. Месяцами бродили по тайге, работали, не разгибая спины, питаясь надеждой. И сейчас, анализируя привезенные пробы, приходится сознавать и делать выводы явно не те, какие хотелось.

— Лариса Анатольевна, вас к телефону!

Попугаева взяла трубку. Знакомый голос профессора Кухаренко:

— Вы можете зайти? У меня есть для вас приятная новость.

— Ну, только если приятная, — отозвалась Попугаева. — Обязательно, Алексан Саныч!

Именно с этого момента, с телефонного звонка судьба Попугаевой сделала крутой вираж, и жизнь ее стремительно понеслась вперед, словно в сказочном сне, наращивая скорость и нагнетая события, хотя сама Попугаева в эти минуты еще ничего не знала, не предполагала о своем будущем месте в истории геологии. Она была просто удивлена, когда, переступив порог квартиры Кухаренко, увидела празднично накрытый стол. Много знакомых, геологов и преподавателей. Попугаева невольно обратила внимание, что именно с ее появлением все оживились.

— С праздником, Лариса Анатольевна! — профессор Кухаренко с улыбкой встречал гостью. — Рады вас приветствовать!

Лариса растерялась:

— А по какому поводу у вас торжество?

— В честь вас, Лариса Анатольевна!

— Ну, не шутите, Алексан Саныч… Никакого праздника у меня нет. Да и сезон, как говорят, отдалдынила впустую…

Хлопнула пробка шампанского. Попугаевой протягивают бокал с пенистой влагой:

— Примите наши искренние поздравления, Лариса Анатольевна!

И Наталья Николаевна, заметно потяжелевшая, она ждала ребенка, присоединилась к мужчинам, тянет свой бокал:

— Ларисочка, у нас такое счастье! Такое открытие!..

Попугаева под давлением окружающих выпила бокал, а потом встала, вздохнула и взмолилась:

— Ничего не понимаю… Объясните хоть толком!

Известные геологи, «матерые волки», доки по части минералогии Шестопалов, Краснов и сам Кухаренко жмут ей руки, поздравляют.

— За что?! Чем я заслужила ваше внимание?..

Александр Александрович, взяв под руку, подвел к столу.

— А не припомните ли вы, Лариса Анатольевна, какой красный минерал вы нашли на Далдыне?

— Ничего особенного… Так, обычный гранат. — Попугаева вздохнула, не понимая, для чего вздумали вспоминать террасные камешки.

— А вы можете их опознать? — спросил Иван Иванович Краснов.

— Могу, — уверенно ответила Попугаева.

— Извольте определить, — Александр Александрович поднял салфетку, и на пирожковой фарфоровой тарелке лежали знакомые густо-красные камешки овальной формы. — Ваши?

— Ну, что за розыгрыш, Алексан Саныч? — Попугаева пожала недоуменно плечами. — Конечно, мои!

— А эти? — Кухаренко положил на соседнюю тарелочку два темно-алых кристалла.

— Тоже мои.

— Вы уверены? Посмотрите внимательнее? — в голосе Шестопалова звучали странные нотки, словно она сдавала ему экзамен. — Возьмите лупу, проверьте. Подумайте.

— Ну, за кого вы меня принимаете? — не утерпела Попугаева. — Что я, и так не вижу? Да я их, если хотите знать, своими руками со дна доставала. Могу адрес местожительства этих гранат сообщить, хотите?

— Любопытно узнать.

— Северный приток Мархи река Далдын, коса на правом берегу, — начала запальчиво Попугаева, но ее остановил Кухаренко.

— Не надо, Лариса Анатольевна. Вы ошибаетесь. Эти кристаллы не якутские. Они привезены из Южной Африки. Вынуты из куска кимберлита.

— Из Южной Африки! — Попугаева не поверила.

— Да, из Южной Африки, — и торжественно добавил: — Это не гранаты, как вы предполагаете, а самые разнастоящие пиропы.

Лица окружающих были очень серьезны и сосредоточенны. Они, видимо, ждали, что она скажет, увидев кристаллы. У Ларисы от неожиданной радости подкосились ноги. Она села на стул. Потерла ладонью лоб, собираясь с мыслями. И тихо переспросила:

— Пиропы?!

— Да. Пиропы. Они не обкатаны, а оплавлены. Ваши якутские кристаллы тоже пиропы. Они также не обкатаны, а оплавлены. Можете на нас положиться, мы это проверили.

Лариса сидела с расширенными глазами. Потрогала ласково пальцем свои камешки, ставшие вдруг иными, более ценными и важными. И в памяти ее всплыли страницы из книги Н. М. Федоровского «В краю алмазов и золота», которую возила с собой на фронте в вещевом мешке. Именно в ней она впервые узнала об этом слове. Федоровский описывал кимберлит, знаменитую «голубую глину», и те включения, которые там встречались. Известный минералог говорил именно о пиропах. Как же она забыла об этом? И Попугаева еще раз спросила:

— Значит, пиропы? Да?

— Да, они самые.

Попугаева сжала голову кулаками, закрыла глаза, потом вдруг вскочила. На глазах заблестели слезы. Она засмеялась счастливо и звонко. Радость была нежданной и огромной.

— Ой, миленькие! Ой, родненькие! Выходит, мои камешки побывали в самой магме при извержении, да? Выходит, они были вымыты потоками воды из самого коренного тела?.. Значит… Значит, там где-то рядом… есть кимберлитовая трубка?!

На следующий день заказывали телефонный разговор с Москвой. Звонили в министерство и в трест, самому главному алмазнику страны Александру Петровичу Бурову. Просили разрешения на новую экспедицию. Доказывали необходимость повторных поисковых работ в том же районе Далдына для обнаруживания коренных пород, которые содержат пиропы.

Буров не сразу дал согласие. Планы на летний сезон давно утверждены, финансы распределены. Где брать деньги на поездку? Но Буров оставался Буровым. Он нашел-таки выход из положения, выкроил необходимые средства. Часть расходов взяла на себя Центральная экспедиция. А предоставить нужное снаряжение и продовольствие поручили Амакинской экспедиции. Не нашли средств лишь для оплаты проводникам.

— Обойдемся и без проводников, — сказала Попугаева, — район хорошо знаком.

Не могла лететь в Якутию и Наталья Николаевна. Она готовилась стать матерью. Она сказала перед отлетом:

— Искренне завидую тебе, Неля, и искренне желаю удачи!

Маленькая группа состояла всего из двух человек: Попугаева и рабочий Федор Белкин. В середине мая они вылетели в Якутию.

3.

Неприятности у Журавлева начались с утра. На вечер было назначено партийное собрание. Из районного центра Сунтары приехал первый секретарь райкома Веревкин, и свое руководство пожаловало — начальник экспедиции Бондарь, а с ним целая свита. Григорий Файнштейн по старой дружбе успел шепнуть: «Жди головомойки, накапали на тебя подчиненные». Семен Михайлович и сам догадался, что в экспедиции уже знают о внеплановых работах на Малой Ботуобии.

Надо же было так случиться, что именно в этот же день, буквально на глазах высокого начальства, возвратилась бригада с Малой Ботуобии. День выдался солнечный и морозный. И возвращающихся хорошо было видно издалека. Они устало шагали за тяжело нагруженными нартами. Бондарь стоял у окна и, показывая пальцем на отряд, спросил:

— Твои люди?

— Да, мои, — ответил Журавлев, чертыхаясь про себя на Черниченко и на остальных за то, что черт дернул их именно сегодня подойти к поселку, а не раньше или позже. Он лишь мельком взглянул на сына, на его тяжелую походку уставшего до предела человека, отмечая про себя, что Юрий, слава богу, жив, по всему видать, не обморозился и выдюжил в тех несносных условиях работы под открытым небом.

— Они что же, с ближайшей косы пески везут? — в голосе Михаила Нестеровича звучала скрытая издевка. — Ползут, как тараканы.

— Нет, издалека, — признался Журавлев, другого он ничего не мог сказать, ибо каждому было видно, что бригада, проделав дальний зимний переход, идет из последних сил.

— Согласно техническому проекту, утвержденному в главке? — продолжал бить словами Бондарь.

— Нет, моя личная инициатива, — Журавлев сделал акцент на слове «личная».

— Что ж, лично и придется отвечать. За все. И за это, — Бондарь ткнул пальцем в окно, где двигались нагруженные нарты, а потом положил ладонь на папку с отчетами. — И за это. По всем статьям! За все плановые и неплановые работы. Государство выделяет деньги, большие деньги для проведения определенных работ согласно утвержденному техническому проекту, а не на самодеятельность.

И он стал распекать Журавлева, который стоял, опустив голову, лишь багровеющая шея выдавала его внутреннее состояние. А Бондарь хлестал и хлестал словами. Особенно за невыполнение плана по вывозке песков, за недобытые кубометры, которые остались на дне реки. На прошлой неделе Вилюй прорвал лед и затопил пробитые с большим трудом две канавы. Их проложили не совсем удачно — неподалеку от переката. С одной стороны, это сокращало объем работ — до дна не так глубоко, но с другой — увеличилась опасность прорыва воды. Принятые меры предосторожности, сооруженные защитные ледяные валы не спасли положение. Коварная вода просочилась по дну и пошла снизу вверх. Канавы пришлось бить заново.

— У него, понимаете, мало своих песков, так он гоняет людей, везет их за сотни километров, — не унимался начальник экспедиции. — Страна ждет от нас алмазы, ждет результат опробования, чтобы, может быть, в этих местах налаживать промышленные разработки россыпей, а товарищ Журавлев, видите ли, наплевательски относится к плановому заданию и проявляет личную инициативу. Ему, оказывается, виднее, где нужно брать пески и добывать алмазы.

За Журавлева вступился секретарь Сунтарского райкома. Веревкин сослался на разговор с обкомом, с самим Семеном Захаровичем Борисовым, который просил поддержать начинания Журавлева.

— Мы, конечно, понимаем, что государство отпускает щедрые деньги на поиски алмазов. Государству нужно знать результат, а не пустое выполнение плана. Алмазов, как вы знаете, Михаил Нестерович, здесь мало. Очень мало. Много труда, много средств, а отдача пока крохотная. Единицы кристаллов. И я, как партийный руководитель, понимаю озабоченность Журавлева, его хорошее стремление. Он думает о будущем, о завтрашнем дне. Если алмазов здесь нет, то работы придется закрывать. А если они найдутся поблизости, то людей придется лишь перебазировать. А на Малой Ботуобии, как известно райкому, в прошлую осень нашли один кристалл.

— Эх, дорогой товарищ секретарь райкома, одна ласточка еще не делает весны. Единичные находки имеются чуть ли не по всему Вилюю. — Бондарь не привык к возражениям, но с партийным руководителем разговаривал сдержанно. У Бондаря были свои заботы. План работы всей экспедиции выполнялся еле-еле. А главное — не росло количество добытых камней. Алмазов было мало. Перед поездкой сюда, к Журавлеву, Бондарь побывал в Якутске, отчитывался на бюро обкома партии. Там спрашивали с него. И тоже по всем статьям. Стране нужны алмазы. Много алмазов. Приобретать их за границей стало почти невозможно. Американское правительство внесло алмазы в список стратегического сырья. А Южная Африка, основной поставщик кристаллов, целиком находится под властью американцев и англичан. Отечественная промышленность задыхается от нехватки технических алмазов. Вполне естественно, что правительство и плановые органы возлагают надежду на геологов. В Якутии обнадеживающие перспективы. Но дальше «обнадеживающих перспектив» дело пока не пошло. На бюро обкома первый секретарь Семен Захарович Борисов так и сказал. И потребовал от коммунистов Амакинской экспедиции активизации и мобилизации сил для быстрейшего решения главного вопроса — определения хотя бы одной по-настоящему промышленной россыпи.

Обо всем этом Бондарь сказал в своем выступлении и вечером на партийном собрании. Оно состоялось в столовой, которая по вечерам превращалась в клуб. Сдвинули столы, установили скамейки. Никто не отважился вступиться за Журавлева. Дела у изыскателей, как ни крути, не на должной высоте, особенно с выполнением технического проекта. Все валили в одну кучу. И невыполнение плана проходки канав, и технику безопасности, и недобытые, недостающие кубометры, и невывезенные с ближайших кос тонны песка, и, конечно, внеплановые работы по разведке, самодеятельный маршрут на Малую Ботуобию… Досталось и начальнику, и инженеру, заодно и главному геологу, который допустил внеплановые разведки, категорически запрещенные приказом треста…

А поздно вечером, за общим ужином, когда немного улеглись страсти, а Бондарь и секретарь райкома дали кучу советов «по исправлению недостатков», в комнату вошел заспанный сын Юрий. Он только что поднялся. Как только добрался до теплой комнаты, повалился спать. И не только он, каждый член бригады отсыпался за все недели работы и похода. Как они там обогащали пески при морозе в полсотни градусов, это известно только им самим.

Юрий, умытый, побритый, скромно вошел и, отказавшись от рюмки спирта, улыбнулся отцу.

— Подарок тебе привез, — и протянул бумажный пакетик.

Журавлев в присутствии всех развернул бумагу. На ней, солнечно отражая свет электрической лампочки, блестел небольшой чистый кристалл алмаза.

— Откуда? — спросил Бондарь..

— Оттуда, — ответил Юрий.

— Сам нашел? — спросил отец.

— Нет, Афоня… При промывке.

— Один, алмаз еще ничего не значит, — сказал Бондарь. — Он мог там оказаться и случайно. Принесла утка в зобу или какая другая птица.

Журавлев тут же подозвал старшего геолога Юрия Кудрявого и велел срочно затапливать печь, чтобы в тепле рентгеновским аппаратом и «просмотреть» привезенные концентраты.

Утром высокое начальство отбыло. Бондарь не стал дожидаться итогов просвечивания обогащенных песков, тем более что их привезли не один мешок. У секретаря райкома своих дел много. Остался лишь Григорий Файнштейн. Он должен ехать с проверкой в соседнюю партию.

— В общем, Семен Максимович, плакала твоя зарплата на ближайшие три месяца, — сочувственно произнес Григорий Файнштейн. — Дернул тебя леший за ногу, что ли? Бондарь от своего приказа не отступит. За внеплановые работы получит с тебя до последней копейки.

— Чувствую нутром, что там что-то есть, — оправдывался Журавлев, раскрывая пачку папирос. — И Бобков Коля доказывал очень убедительно, и Гневушев. А Кинд нашла же там кристалл.

— Бобков парень был хороший, грешно ругать мертвых. Но пойми, дурья голова, что он алмазов-то по-настоящему не нюхал. Теоретик! В кабинете за микроскопом решил главную задачу направления поиска. Тайгу как следует не знал, лотка держать правильно не умел, а нет же, поучал нас, да и не только нас, а и маститых мамонтов геологии, алмазных зубров.

Журавлев хотел было возразить, вступиться за Бобкова, но не успел. В приемной послышался какой-то шум. Дверь распахнулась, и в кабинет не вошел, а вбежал Юрий Кудрявый. В мохнатой шайке и меховом полушубке. За ним по вымытому деревянному полу ложился мокрый след.

— Вот смотрите! Вот они! Родные!.. Желанные!..

На протянутой широкой жесткой ладони лежали три кристалла.

— Где взял? — Журавлев не спросил, а выкрикнул от радости.

— Там, у рентгенологов. Обнаружили в песках. В первой же пробе.

Григорий Файнштейн вскочил. Он обнимал, целовал каждого, поздравлял с удачей. И все вместе, схватив только шапки, побежали к избе, где находился рентгеновский аппарат.

Но в других пробах алмазы не обнаруживались. Радость тихо гасла. Пришел посыльный и сказал, что самолет готов к вылету. Файнштейну пришлось попрощаться: надо было уезжать.

— Если что еще появится, мне сразу дайте знать по радио, — Файнштейн положил руку на плечо Журавлеву. — Думаю, что твоя зарплата при тебе останется. Как говорят, победителей не судят.

А победа действительно была. На следующий день из песков извлекли неслыханный в здешних местах «улов» — сразу девятнадцать кристаллов! Все — чистые, один лучше другого. А дальше — еще больше. Почти в каждом «просматривании» вспыхивал радостный голубой обворожительный свет.

Около избы толпилась чуть ли не вся партия. Мастер Черниченко, Юрий, Агафон и все члены бригады ходили именинниками. Трудности, которые им пришлось пережить, отодвинулись куда-то в небытие, обволоклись голубой дымкой и теперь казались пустячными по сравнению с той удачей, которая им выпала. Вся комплексная партия, насчитывающая более трехсот человек, с дизелями, отсадными машинами, рентгеновскими аппаратами и другими умными приборами за целое лето напряженного труда не извлекла столько алмазов, сколько крохотная бригада во главе с Черниченко.

Старший коллектор Захарий Данилов помогал рентгенологам и выполнял свою основную работу. Он заворачивал каждый кристалл алмаза в двойной пакет, ставил порядковый номер, когда и где найден, из какой пробы извлечен. Попутно он записывал в отдельную опись и спутники, которые обнаружены рядом с алмазом.

— Алмаз! — уже не восторженно, а спокойно деловито выкрикивал слегка охрипший за эти дни рентгенолог, вынимая очередной кристалл. — Еще алмаз!

На третий день, когда «просветили» все привезенные с Малой Ботуобии пробы, еще раз пересчитали кристаллы, хотя каждый знал общее число: шестьдесят девять алмазов! Такого успеха еще нигде и никогда не было ни в Якутии, ни в других краях по всей стране. В Нюрбу, в штаб Амакинской экспедиции, в Якутск, в обком партии, в Москву, в Министерство геологии полетели кодированные радиотелеграммы. Новость потрясала. Из Москвы от министра, обычно скупого на похвалы, пришла правительственная поздравительная:

«Ваши результаты восхитительны».

Информация к проблеме.

Крупные камни составляют ничтожный процент в мировой добыче алмазов. На десять тысяч камней редко приходится одни алмаз весом свыше 20 каратов. Средняя величина добываемых камней 0,1—0,2 карата. Поэтому цены на бриллианты остаются очень высокими. В 1964 году добыча золота составила во всем мире 2130 тонн — целый состав из 43 большегрузных вагонов. А алмазов в том же году извлечено 32 миллиона каратов — они уместятся в кузове шеститонного самосвала. Однако содержание самосвала в 16 раз дороже всего состава с золотом! Ни один кристаллик этого вещества, как бы некрасив он ни был, не пропадает в руках человека. Академик А. Е. Ферсман В наши дни алмаз стал камнем-работником, несокрушимым королем индустрии. С приходом этого драгоценного камня в цехи промышленных предприятий резко возросли скорости резания металлов, особенно новых, различных сплавов. Стало возможным внедрение в заводскую практику точного шлифования, доводки деталей. И алмаз стал подлинным королем не только минералогического, но и индустриального царства. У него появились вполне заслуженные различные высокие титулы: император Твердости, король Бурения, самодержец Точности, царь Скорости, светлейший князь Качества, принц Надежности, и прочая, и прочая, и прочая… Алмаз стал одним из важнейших признаков экономического могущества страны. Г. И. Мишкевич. «Его величество алмаз». Алмазы нужны везде: машиностроителям, геологам, в лабораториях ученых. Король драгоценных камней стал не только символом богатства, но и технического прогресса. Академик Л. Ф. Верещагин Тайны природы не угадывают, а раскрывают ценой огромного труда, неутомимой черновой работы. Академик И. М. Губкин

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ.

1.

В Нюрбе, в «столице искателей алмазов», как ее называли меж собой геологи, весна только начиналась. Таял снег, на проталинах показывалась изумрудно-яркая первая зелень. Почки на деревьях набухали, готовясь взорваться зеленым пламенем листвы. После Ленинграда, где весна набрала силы, где было тепло и деревья оделись в зеленый наряд, а на клумбах расцветали тюльпаны, нарциссы и другие ранние цветы, в Якутии, казалось, природа жила ожиданием прихода праздника — короткого лета. Закоржавелый крупнозернистый пористый снег, затвердевший ночью, похрустывал под ногами. Ослепительно яркое солнце поднималось все выше, и лучи его лишь начинали набирать будущую знойную силу.

И Попугаева жила будущим. Она радовалась всему окружающему миру. Этот захолустный районный центр стал родным и близким, словно он был ее родиной. В мыслях она уже видела его иным, с широкими улицами и каменными домами. И она жаждала своим трудом и терпением приблизить то будущее. Лариса прилетела сюда с великой верой в успех.

Но и в штабе экспедиции ее встретили прохладно, если не сказать холодно, как и окружающая суровая природа. Амакинцы жили своими заботами, своими грядущими радостями. В кабинете начальника экспедиции было натоплено и накурено. В широкие окна открывался великолепный вид на бескрайние таежные просторы, которые начинались на той, низкой стороне Вилюя и уходили, простираясь и тая в голубой дымке, за горизонт.

— С прибытием, — Бондарь вежливо пожал руку, усадил на стул и сразу приступил к делу. — Телеграммы и приказы поступили, но особого внимания, извините, оказать не имею возможности. У нас свои собственные планы и свои богатые перспективы, которые обнаружились совсем недавно.

— Да, я знаю. Рада за вас, — ответила Попугаева.

За те несколько часов, пока она находится в Нюрбе, уже несколько раз самые различные люди восторженно рассказывали о величайших, по их мнению, находках на Малой Ботуобии. И Лариса каждый раз невольно припоминала высокого худощавого старшекурсника, ставшего геологическим пророком, Николая Бобкова, утонувшего в холодных водах Вилюя. Алмазы находят именно там, где он и предполагал. И те же самые люди, хаявшие его предсказания, возносят ему, уже давно не живому, похвалу и почесть, которые теперь совсем не нужны. Сказал несколько дежурно проникновенных слов в адрес Бобкова и Бондарь.

— Сейчас, сами понимаете, мы делаем акцент именно на правые притоки Вилюя. Там в перспективе необычайно богатые россыпи. А к северу несколько охладели. Но вам поможем. Именно вам, Лариса Анатольевна.

— Чем же я заслужила такое внимание с вашей стороны?

— Вы мне лично нравитесь. Как геолог и как женщина. — Бондарь говорил, глядя ей в глаза, убежденный в своей неотразимости, в своей безнаказанности. — А я здесь главный и единственный хозяин.

— А если я вам залеплю пощечину?

— Выкину в окно. Схвачу и выкину, — тоже с улыбочкой ответил Бондарь.

Лариса окинула оценивающе крупную фигуру. Да, такой может и выкинуть.

— Тогда оставим этот разговор. Мне не хочется наносить ущерб хозяйству экспедиции, бить дорогостоящее и завезенное издалека оконное стекло.

— Умница! Сразу видать характер. Мне такие ужасно нравятся, которые с характером. Здесь такие нужны. Я построил целый город в дикой тайге, а сам скоро одичаю и омедведюсь. Некому взбудоражить кровь.

«Петух, — подумала о нем Попугаева. — Петух! С солдафонскими манерами. И медвежьей галантностью. Избави бог от ухаживания начальства». И вслух сказала:

— Давайте оставим этот разговор, который мне крайне неприятен. Давайте перейдем к делу. Согласно заявке Центральной экспедиции, а об этом вам телеграфировали из министерства, из треста, мне необходимо получить дополнительное снаряжение, продовольствие, а главное — проводников.

— Вынужден вас, к личному сожалению, несколько огорчить. Проводников выделить не можем. У нас нет на них средств. Трест не перечислил, а Центральная экспедиция оплатила лишь продовольствие и самолет.

— Выходит, остаюсь без проводника?

— Если вы согласны ехать вдвоем, вместе с рабочим, в район, который вам, как мне сообщали, хорошо известен по прошлому лету, то тогда мы договорились. А если нет, то будем запрашивать Москву и ждать ответа и перечислений средств.

Бондарь видел крупной глыбой, как монумент, который ни словами, ни чувствами не пронять.

Попугаева не раздумывала. Выбора у нее не было. Не откладывать же поиск на месяцы, когда сезон почти наступил. И она ответила утвердительно:

— Хорошо, я согласна. Полетим вдвоем с рабочим.

— Чем еще могу быть полезным?

— С моей отправкой решено. Теперь второй вопрос. Важный! О научном открытии. Когда и где я смогу сделать сообщение?

— Не надо громких слов, Лариса Анатольевна! Научное открытие!.. За время существования экспедиции знаете сколько ученых мужей забивали голову нам, практикам, своими так называемыми открытиями, а? Пальцев на руках и ногах не хватит, чтобы пересчитать их.

— Вы, Михаил Нестерович, остаетесь самим собой. Вы, видимо, не помните из учебника слова гениального итальянца Леонардо да Винчи, который говорил так: увлекаться практикой без науки — то же самое, что плыть на корабле без руля и компаса. Но что вам эти слова! Я и не сомневалась, что вы станете возражать научно обоснованному поиску и костенеть в своих местных партизанских методах. Впрочем, и методом это назвать нельзя, ибо он дремучий, как тайга, и устарел еще со времен Ивана Грозного. Вы ищете алмазы по алмазам!

— Не надо так, Лариса Анатольевна. — Бондарь закурил, выпустил струю дыма. — Вам хорошо известно, что мы ведем государственную геологическую съемку и попутно поиск алмазов. И не по дремучему методу, как вы сказали, а по разработке и указанию того самого человека, который частично взял финансирование вашей сверхновой методы!

— Вы говорите о Бурове?

— Именно о нем, об Александре Петровиче. Он занимается алмазами с тех времен, когда вы еще изволили пешком под стол ходить. И Буров доказал на практике, что в нашей стране алмазы ищут лишь по алмазам. А не по вашим, простите, заграничным африканским пиропам.

— Ну, знаете… Профессор Кухаренко провел целый комплекс лабораторных исследований и доказал тождество!

— Может быть. Я не оспариваю предположение профессора Кухаренко. Нисколько! Но, как вам известно, красные гранаты, пиропы, как вы утверждаете, встречаются здесь довольно часто. Но они еще никого не привели к открытию даже бедной россыпи. У вас там, на Далдыне, разве обнаружены россыпи? Нет? А на Малой Ботуобии они есть. И их нашли по алмазам. Кристалл алмаза, найденный Кинд, привел к россыпи, — Бондарь сделал паузу, а потом нехотя произнес: — Но мы выполним и этот пункт договора, который строго определяет наши отношения.

Через несколько дней, накануне традиционного весеннего партийно-хозяйственного актива, Попугаева увидела в коридоре штаба экспедиции большой лист ватмана, на котором оповещалось о месте и часе открытия геологического форума. Среди выступающих была обозначена и ее фамилия.

«Надо готовиться!» — подумала Лариса и поспешила к себе в комнату, в барак, считавшийся гостиницей, который геологи в шутку назвали «Золотой клоп». Текст выступления она привезла с собой. Он был написан еще в Ленинграде и просмотрен профессором Кухаренко. Привезла она и образцы пиропов. Но женщина остается женщиной, для нее немаловажно и такое обстоятельство, как она будет выглядеть. Ведь на нее будут смотреть сразу десятки пар глаз, в том числе и женских, умеющих по достоинству оценить или очернить все — начиная от губной помады и прически до каблуков туфель.

А тут еще Жучка. Прибившаяся к ней собака еще в прошлом году. Помесь дворняжки с лайкой. Рыжая, пушистая, уши торчком. Как она обрадовалась Попугаевой! Прыгала, лизалась, радостно лаяла. Лариса обнимала ее, целовала в черный носик, угощала шоколадными конфетами. И надо же было случиться несчастью — Жучка нечаянно зацепила французский тонкий капроновый чулок. И он тут же на глазах пополз. Зашивать? Но шов будет виден за километр. А в здешних магазинах, естественно, таких чулок нет… Лариса бросилась на кровать, обняла подушку и беззвучно заплакала.

Спохватилась, когда за дощатой перегородкой услышала голоса соседей, вернувшихся с работы. В комнате стоял полумрак. Наступал вечер. Попугаева взглянула на часы и обомлела — до начала актива меньше часа! Начала лихорадочно собираться…

Партийно-хозяйственный актив проходил в местной школе. Клуб еще достраивали. Она пришла к самому началу, когда за стол президиума уже садились ведущие специалисты, прибывшие из Москвы, Новосибирска и из Иркутска ученые, секретарь обкома Борисов, местные партийные и советские руководители.

Секретарь обкома выступил первым. Он отметил достижения геологоразведчиков, вскрыл недостатки в работе и напомнил, что добытых алмазов еще явно недостаточно, что этого ценного технического и стратегического сырья явно не хватает отечественной промышленности и государству приходится затрачивать огромные средства на их приобретение за рубежом. Борисов от имени партии и правительства обратился к геологам с настоятельной просьбой — решить в ближайшее время важную государственную задачу, приложить максимум усилий и открыть промышленные россыпи, добраться до коренных месторождений и таким образом обеспечить рост экономического и технического могущества нашей страны.

Прения шли бурно.

Представители науки, каждый на свой лад и в силу темперамента отстаивал свою точку зрения. В общем, как и в прошлые годы, мнения разделились. На Сибирской платформе обнаружены россыпи. Если есть «дети», то где-то поблизости должна находиться и «мать». Но где ее искать? Одна часть исследователей утверждала, что первоисточники алмазов, то есть изверженные алмазоносные породы, расположены в пределах самой Сибирской платформы. Другая группа ученых доказывала, что коренные месторождения находятся за пределами Сибирской, платформы. Они теоретически обосновывали то, что сама Сибирская платформа есть область накопления обломочного материала, в том числе и алмазоносного, который был снесен при разрушении с ближайших гор, например, с Витимо-Патомского нагорья. Оттуда принесены и алмазы в долины рек.

Геологи-практики больше всего внимания уделяли вопросам поисков кристаллов на Малой Ботуобии. Обильные находки алмазов в том районе будоражили воображение и разжигали азарт. Героями были и Кинд, и Журавлев, и не раз вспоминали добрыми словами Бобкова, ходил в именинниках и его друг и соратник Гневушев. Написанная ими совместно еще в прошлую зиму работа «О возможных коренных источниках сибирских алмазов» получила новое звучание и конкретное подтверждение.

В зале становилось шумно. Председательствующий постучал карандашом по графину, призывая к порядку, и объявил:

— Слово имеет Лариса Анатольевна Попугаева, Ленинград.

Услышав свою фамилию, Лариса растерялась. Она ждала этого момента, но он пришел нежданно. Сжав тетрадку, свернутую трубочкой, она направилась к трибуне. Из президиума ей подмигнул Файнштейн и тихо подбодрил:

— Давай, Неля, выкладывай.

А у нее во рту пересохло, язык одеревенел. Она глотнула воздух и произнесла первую фразу. О постоянных спутниках алмазов. Об южно-африканских месторождениях. О включениях в кимберлит, о пиропах. В зале наступила тишина. Слушали. Одни с вниманием, другие с нескрываемым интересом. Голос ее окреп, она уже увлеклась и держалась свободнее. Попугаева говорила о работе ленинградских ученых во главе с профессором Кухаренко, обнаруживших тождество африканских и местных, далдынских, пиропов. О том, что новый метод «пироповой съемки» научно обоснован. Как всякое гениальное, он оказался удивительно прост. Обнаружив в россыпях песка и галечника пиропы, надо идти по ним, как по верной дороге, к коренному месторождению. В самом деле, зачем такая мощная геологическая экспедиция, как Амакинская, топчется на Тунгуске и Вилюе, на этих крупных реках, и старым, дедовским способом, как примитивные старательские артели, сотни людей моют песок в надежде на удачу? Известно, что сильные течения рек уносят породу далеко, да и оседает она главным образом в середине русла, а не у берегов. Выход напрашивается только один: надо брать пробы в притоках, в мелких речках и ключах. Они стекают с водораздела и пиропами, как красным пунктиром на карте, скорее укажут путь к коренному месторождению.

Сообщение Попугаевой о новом методе поисков алмазов, о методе «пироповой съемки», и обоснованное доказательство этого нового метода было подобно революции в с годами устоявшемся и привычном деле поисков драгоценных камней.

Сообщение Попугаевой воспринималось по-разному. Каждый на свой лад. Забронзовевшие алмазные зубры слушали без особого интереса. Они больше привыкли доверять не словам, а результатам. Гранаты, которые, оказывается, и есть пиропы, встречаются чуть ли не по всему бассейну Вилюя. Это тысячи квадратных километров, где свободно разместятся многие государства Западной Европы. Так где же прикажете искать коренное тело? Молодежь, еще не оправившаяся от институтских привычек воспринимать доводы на веру, без проверки на практике, встретила слова Попугаевой восторженно. А среднее поколение геологов задумалось. В словах ленинградки, вероятно, есть какой-то резон. Особенно задумались те, которые еще недавно искали золото. Там благородный металл ищут по его верным спутникам. Может, и у алмаза есть родичи по трубке?

И все же выступление Попугаевой об открытии пиропов в Якутии произвело сильное впечатление. Несколько дней о нем только и говорили. Руководители отрядов и поисковых партий заново пересматривали свои дневники, записи, поднимали прошлогодние и позапрошлогодние отчеты. Все, даже те, кто и не поверил в новый метод, старательно перечитывали свои полевые дневники и искали в них какие-нибудь упоминания о рубиново-красных минералах. Никто, оказывается, до этого дня не знал о великолепных свойствах пиропа, никто раньше не обращал внимания на эти камешки, похожие на застывшие капельки крови. В тот же вечер даже сам Гневушев велел принести из библиотеки книги и учебники и стал вчитываться в те страницы, где упоминалось о кимберлитах, о встречающихся в них минеральных включениях.

Странное дело. Геологи словно прозрели. Эти гранаты, оказывается, лезли им в глаза, они встречались им повсюду — и в реках, и в ручьях, и в высохших старых руслах… Но каждый раз они почему-то проходили мимо них. Придирчивые и дотошные минералоги также не останавливались на них, не интересовались их мастью, их внешностью, списывая в общую кучу, под одну рубрику — «гранаты». А гранаты-то бывают разные. От бледно-желтого и бледно-розового альмандита до густо-малинового с фиолетовым отливом пиропа. Одни гранаты обкатаны водой на речном дне, а другие — оплавлены в жерле, в раскаленной магме и вынесены на поверхность из нутра уже округлыми… И по всей вероятности, по аналогии с Южной Африкой, вынесены вместе с алмазами, вернее, в породе, содержащей пиропы и алмазы. Но пиропов значительно больше, в несколько тысяч раз больше, чем драгоценных прозрачных кристаллов, следовательно, они и встречаются чаще. Пиропы, словно путеводная нить, могут привести к коренному телу, к месторождению алмазов.

Геологи экспедиции готовились к выходу в поле, имея в руках, словно компас, сведения о верном спутнике драгоценного камня. Ларису засыпали вопросами. Ей не давали прохода. Останавливали в столовой, в конторе экспедиции, на улице, приходили в комнату гостиницы и показывали округлые гранаты, намытые в прошлые сезоны, спрашивая с надеждой:

— Взгляните, пожалуйста, это не пиропы?

Чаще всего, посмотрев через увеличительное стекло лупы, она отвечала утвердительно:

— Да, это и есть пиропы.

Юрий Хабардин пришел вместе с якутом Давыдовым, старшим коллектором в партии Журавлева, и высыпал, на стол перед Попугаевой из ситцевого мешочка целую пригоршню густо-алых камешков.

— Намыли в пробах, взятых на Малой Ботуобии. Это они и есть пиропы?

— Они самые, — ответила Попугаева. — Где-то там коренное месторождение.

— От нас оно теперь не уйдет, найдем!

Но находились и другие геологи. Они смотрели на нее как на чудачку. А однажды поздним вечером она услышала за спиною ядовитый шепоток:

— Посмотрите на эту дуреху! Выболтала такую тайну, какой цены нет. Дает же судьба в руки чудачкам главные секреты природы!

Попугаева лишь улыбнулась. Да, она не умеет быть скупой. Такая уж у нее натура, такой открытый характер. С детских пионерских лет она привыкла общественное ставить выше личного. Истории и государству не важно, кто именно отыщет кимберлитовую трубку, алмазное месторождение. Важно, чтоб отыскали как можно скорее. Алмазы должны служить социализму.

У всех геологов Амакинской экспедиции оказались равные шансы на успех.

2.

Партии и отряды улетали один за другим. Полевой сезон начался. В первую очередь уходили по своим маршрутам те, чей путь лежал на юг. В той стороне лето наступало чуть раньше. А маленькому отряду Попугаевой лететь на север, к Полярному кругу. Там, в верховьях реки, еще не сошел паводок, там стоит высокая вода.

Наконец пришла и их пора. Самолет АН-2, или как его ласково называли геологи «Антон», загрузили с вечера. А на рассвете, когда еще только бледный свет будущего дня размывал остатки ночи, летчик Виктор Новиков, взлетев с аэродрома Амакинской экспедиции, взял курс на северо-запад. В самолете, рядом с грузами, разместились Попугаева, Белкин и рыжая собака.

Часа через три оглушительного гула мотора и вибрации в бесконечной тайге показались места, где Попугаева работала в прошлом году. Лариса Анатольевна дала знак летчику — надо садиться.

Пилот снизил самолет, и они полетели вдоль небольшой речки, выбирая место для посадки. И вот наконец подходящая галечная коса, намытая Далдыном. Самолет удачно приземлился. Гул мотора смолк. Пассажиры выбрались и увидели, что «Антон» стоит одним колесом на гальке песчаной косы, а другим в воде. Попугаева с восхищением посмотрела на летчика:

— Ас, да и только!

— Давайте выгружаться, мне сегодня еще одну группу надо забрасывать в тайгу, — ответил пилот. — Я буду подавать, а вы снизу берите.

Потом они втроем разворачивали «Антон». Потом вдвоем с Федором, уцепившись руками за фюзеляж неприхотливой рукотворной птицы, упирались, тянули изо всех сил, давая ей возможность, оставаясь на месте, развить необходимое число оборотов винта. Вот она задрожала, тронулась с места. Еще минута — и самолет взмывает над зелеными просторами тайги.

Пилот на прощанье покачал крыльями самолета. Рокот мотора, постепенно смолк, лишь в безоблачном ясном небе долго была видна удаляющаяся темная точка… Жучка, робко поджав хвост, тихо поскуливала и жалась к людям. Собака чувствовала одиночество.

— Вот мы и одни остались, — сказал глухо Федор, словно сожалея о том, что вылетел в такую глушь. — Тайга кругом, да и только.

Вокруг, в какую сторону ни подайся, на сотни километров не сыщешь человеческого жилья. Даже охотничьих зимовий не встретишь. В здешних местах зимой не охотятся. Тайга жидкая, зверя ценного почти не найдешь. Привольно лишь птицам да всяким мелким лесным жителям. Правда, Попугаеву предупреждали, что при облете этого района летчики видели оленей и медведей. А встреча с косолапым не особенно желательна. На карте, которую ей дали в штабе экспедиции, помечены пункты ближайшего жилья. Если плыть вниз по реке, Попугаевой был знаком этот путь, можно добраться до Шелогонцев. Там в прошлом году они жили с Сарсадских. А если продвигаться вверх, через водораздел, через тайгу, можно выйти к реке Алакит, по которой спуститься дальше на север и добраться до крошечного поселка Яролиня на реке Оленек, где расположился штаб северных соседей Михайловской Заполярной экспедиции. Гаврилова, начальника той экспедиции, Попугаева знала. Высокий, приветливый. В прошлом году на «вечере полевиков», вернее, уже на рассвете, он даже пил шампанское в их женской комнате. В Яролине же находилась и полевая база Центральной экспедиции. Одним словом, там были свои, ленинградцы.

Монотонно шумит река на перекатах, где-то деловито крякали утки. Жизнь тайги шла своим чередом.

— Что ж, надо двигаться вперед, — сказала Лариса Анатольевна и начала распаковывать резиновые надувные лодки.

Федор молча ей помогал. Он действовал ловко, сноровисто. Накачал воздух. Привязал на каждую лодку немудреное снаряжение, запас продуктов.

— Можно и трогаться в путь-дорожку.

Жучка жадно принюхивалась к следам самолета, оставшимся на косе, и все тихо повизгивала.

— Ну, что ты, дуреха, скулеж разводишь! — Попугаева ласково потрепала собаку по холке. — Посмотри, какое раздолье кругом, а?

— Пес, а тож понятие имеет насчет нашего положения, — сказал Федор и добавил: — Видать, в тайгу не брали, без привычки, выходит.

К вечеру они продвинулись на несколько километров вверх по течению. Тянули на бечеве лодки, нагруженные снаряжением и продовольствием. Вода еще стояла высокая. Шли по вязкому размытому берегу.

— Привал надо бы сделать и к ночевке готовиться, — сказал Федор, шедший впереди и тянувший большую лодку.

— Вон за тем поворотом будем искать подходящее место, — согласилась Попугаева.

А за поворотом вдруг вдали показалась огромная длинная спина косы, выступающая покато из потока воды. До нее было порядочное расстояние, но все ж дотянули лодки. Благо еще, что световой день казался бесконечным. Прошло уже много часов, как они бредут по берегу, а солнце хоть и низко, а все ж висит над тайгой, посылает блеклые желтые стрелы лучей.

— Разбивай лагерь, Федор Алексеевич. Переждем здесь, пока вода не спадет, — сказала Попугаева, вытягивая на плотную галечную косу свою лодку.

— Место не так, чтобы очень, но и не очень, чтоб уж совсем очень, — шутливо заключил рабочий, оглядывая берег и подступающую редкую тайгу.

— Не вековать нам тут, — Попугаева сбросила с плеч ватник, взяла широкую чашку, заменяющую ей лоток. — Тебе сегодня готовить ужин, а я на первую промывку.

— Ну, коли мне ужин стряпать, то извольте ждать. Не примет душа и желудок в первый день казенную тушенку, — отозвался Белкин, вынимая тонкую сеть, — уха у нас будет, Лариса свет батюшкова, рыба сама в котелок просится.

— Действуй, Федюня!

— А вам, как говорят, ни пуха ни пера!

— К черту! — весело крикнула Попугаева.

Наступавший то ли поздний вечер, то ли раннее утро — а в те длинные летние дни одна заря другую стережет и подгоняет, — приглушал краски. Вдали белесый туман выполз из речной долины и пластался над водой, над землею. Из него, как из ваты, странно островками темнели верхушки кустов и кроны деревьев. От реки несло сыростью, пахло прелью и свежей листвой, смолистой хвоей и еще чем-то неуловимым. Гулкую глухую тишину нарушала тихим говором река, тянувшая монотонную песенку.

На косе, едва Попугаева подошла к краю воды, возле бокастого валуна, за корягой, она увидела до боли знакомые красные зерна пиропов. Они приветливо светились среди крупного песка и намытого галечника крохотными малиновыми цветочками. Их было очень много, словно кто-то высыпал из кармана.

— Федор!.. Федюня!!

Рабочий, оставив сеть, прибежал на зов. Попугаева протянула руку, указывая на нежданную находку.

— Ух ты!.. Сколько их! — воскликнул тот. — Это ж надо!

Они несколько минут, затаив дыхание, стояли молча и рассматривали пиропы, поблескивавшие красными звездочками. Потом выбирали самые крупные, самые лучшие. Пока совсем не опустилась светлая северная ночь.

Ужинали холодной тушенкой и сухарями, не дожидаясь, пока на костре закипит чайник. И усталости почти не чувствовали. Еще бы! Первый день и первый успех. Он радовал, он обнадеживал. И какими смешными казались теперь им прошлогодние горести, когда они встречали такие «никчемные» красные камешки… Теперь же они вселяли счастливую радость. Они как бы говорили на своем языке, понятном теперь Попугаевой, что знают большие секреты природы, знают дорожку к ее кладовым…

3.

Утром, пока Федор готовил на завтрак обещанную еще вчера уху, а наловил рыбы он в один раз забросив сеть, Попугаева внимательно изучала косу и берега. Коса образовалась у слияния двух речушек. Надо решить, в какую сторону им подаваться. Которая из двух рек принесла пиропы?

Попугаева, свистнув Жучку, пошла по одной речке. «Разведаю путь, пока уха сварится», — решила Лариса Анатольевна. Шагалось легко, утро выдалось свежим и солнечным. Даже тучи комарья и гнуса, которые неотступно следовали за ней густым роем, не раздражали. В километре от лагеря в речку впадал ручей.

— Начнем брать пробы выше ручья, — вслух решила Попугаева. — Будут пиропы, пойдем дальше. Нет — свернем в ручей и там опробуем.

Взять пробу — это значит задержаться на этом месте дня на три. Надо промыть несколько кубометров песка. Таков порядок в работе, исключающий всякую случайность. В поиске главное — терпение. Взял направление и веди его до конца, до самого истока. Собирай намытые пробы, записывай в полевой дневник наблюдения и наноси отметки на карту. Исследовав речку до истока, можешь браться за притоки. И опять же сразу вверх. Работенка нудная и однообразная, если, конечно, не чувствуешь сердцем природу, не понимаешь немую душу камня, не умеешь читать язык минералов.

Стукнет поисковик своим геологическим молотком, расколет обычную на вид гальку, до блеска отполированную водой, и в разломе раскрываются древние тайны природы, что скрыты от людей, незнакомых с минералогической наукой. Каждый камень, галька, каждый слой горной породы представляется опытному глазу Попугаевой как частичный результат, как свидетельское показание о тех далеких процессах, которые происходили здесь, в этих краях, в древние геологические времена, когда извергались вулканы и потоки магмы прорывали затвердевшую земную толщу, раскаленными огненными реками стекали в долины и разломы. Она отчетливо в мыслях представляла себе те условия и понимала процессы образования и отложения тех или иных минералов. И среди них надо отыскивать те, которые ведут к заветной цели.

Проба оказалась положительной — в первой же промывке обнаружились алые зернышки пиропов. «Правильно выбрали направление», — с удовольствием отметила Попугаева, записывая результаты в дневник.

День за днем, с утра и до вечера, до захода солнца потянулась однообразная и тяжелая, работа. Надо перелопатить, перемыть кубометры песка. А знойная духота лета усиливалась, паркая влажность повисала в воздухе, дышать становилось нечем. Ни ветерка, ни даже спасительной тучки.

Пробы брали через каждые четыреста — пятьсот метров. Переносили палатку, обосновывались. И всюду находили желанные красные камешки. Они ободряли и вселяли надежду. Надежду на удачу. Они не свернут, не собьются с пути. Красный пунктир из пиропов вел все дальше и дальше. Куда же он приведет?

К концу второй недели послышался ровный и родной рокот самолета. Федор распрямил спину, вытер пот со лба и улыбнулся опухшими, искусанными комарьем и мошкой губами.

— Летит!.. Летит! Самолет! — и с надеждой добавил: — К нам, что ли?

Попугаева тоже оставила промывку. Вышла из реки на террасу. Задрав голову вверх, смотрела на знакомый зеленый самолет, на «Антона», который делал разворот и снижался, заходя на посадку.

Лариса и рабочий, бросив работу, побежали встречать гостей. Из самолета первым ступил на землю, вернее, спрыгнул Бондарь, за ним Краснов, который, как потом выяснилось, вчера прилетел из Ленинграда, а следом — Борисов, первый секретарь обкома.

— Как результат? — Бондарь первым жал руку, крепко, по-мужски.

— Движемся по тропке, — ответила Попугаева, торопливо поправляя пальцами непослушные волосы. — Пиропов много.

— Это хорошо!

Летчик выгружал из самолета картонные ящики с продуктами. Бросились в глаза свежие зеленые огурцы и белесый кочан капусты.

— Вез от самого Питера, — сказал Краснов, показывая на зелень. — У нас там ее много.

— И у нас будет, — вставил Борисов. — Будут свои овощи, товарищи алмазники!

Попугаева и Белкин рады были гостям. Конечно, они понимали, что начальство пожаловало неспроста. Конечно же им не терпится узнать, как же идет поиск, к чему привела пироповая дорожка.

Краснов и Бондарь, вынув лупы, тщательно рассматривали намытые образцы.

— Лариса, а ведь и это близкий родич алмаза. — Иван Иванович Краснов выделил из общей массы намытых минералов темные, почти черные округлые камешки. — Вернее, утробный брат его. Это ильменит. Он также встречается в коренном теле, в кимберлите.

— Выходит, здесь два алмазных спутника? — спросил Борисов, тоже наклоняясь над листом бумаги, на который положили черные камешки. — Ильменитами они называются?

— Ильменитами, — сказал Бондарь уверенно, словно именно он намыл их. — Два спутника уже могут дать нам гарантию.

— Очень может быть, — Иван Иванович Краснов повернул камешки к солнцу. — Оплавленные. Ильменит и не так прочен, как пироп.

На обед варили уху, хотя Лариса настаивала, чтоб сготовили борща. Краснову и Бондарю хотелось порыбачить. Но удача сопутствовала секретарю обкома. Борисов в тихой заводи обнаружил тайменя, который дремал в теплой воде.

— У Натальи Николаевны родилась дочь. Еленой назвали, — сообщал Иван Иванович ленинградские новости. — А сам Кухаренко на Кольском, прилетал лишь на несколько дней.

Бондарь рассказал, что в группе Кинд, на Малой Ботуобии, сплошные пиропы. А Малая Ботуобия — речка довольно длинная. Если брать пробы по установленным нормам, то за одно лето ее не пройти. Смелый метод предложил геолог Юрий Кудрявый. Он математически высчитал и доказал, что на этой реке объем промывки песков можно сократить в десять раз. Иначе говоря, на первых порах нет надобности промывать всю «предварительную пробу», обязательные триста кубометров песка. Можно ограничиться и малым.

— Понимаете, сразу объем работ сократился примерно в десять раз. Тут и экономия средств и сил, а главное, выигрыш времени. За летний сезон пройдут они всю реку и определят места, где находятся россыпи алмаза.

— А у нас пока ни одного кристалла, — грустно сказала Попугаева.

— Они будут! Обязательно будут, вспомните мои слова, — в голосе Борисова звучала такая уверенность, словно он хорошо знал сокровища якутской земли и верил в ее возможности:

— Речуха тянется еще километров на десять. Петляет, извивается. Думаю, что к концу месяца доберемся до истока, — сказала Попугаева, как бы отчитываясь и проверяя свои планы.

— В притоки не сворачивай, — посоветовал Краснов, — двигайся по главному направлению. У тебя очень перспективное направление.

— Я так и думала.

После обеда, развернув на косе «Антона», гости улетели. Только, еще до вечера держался в воздухе запах бензина и выхлопных газов. Воздух, казалось, застыл в знойном мареве.

И снова — однообразная работа. С рассвета и до захода солнца. С коротким перерывом на обед. Неделя проходила за неделей. Намытые пиропы уже так не радовали, как вначале. По всему было видно, что впереди — болото. Огромное и непролазное. Оттуда уже доносился запах вечного гниения и распада.

Пироповая тропа завела в тупик. Она нежданно оборвалась перед самым болотом. Красные кристаллы исчезли. А болото лежало на огромном пространстве, покрытое зеленоватой дымкой испарений. Ни на лодке, ни пешком по нему не пройти. И не обойти даже за неделю. Редкий лес лишь обозначал далекие размытые края. Из болота, из-под мха мелким и неясным ручейком начиналась река.

— Придется вернуться немного назад, — решила Попугаева, оглядывая глухие и безрадостные места. — Забрели мы с тобой…

Федор развел костер. Ловить рыбу уже не было сил. Да и была ли она в этих ручейках? Сварили кулеш, крутую пшенную кашу. Запивали чаем, пахнущим дымом.

Попугаева долго сидела у костра, смотрела на тлеющие угли и думала, думала. Как же так? В чем же дело? Ведь по элементарной логике пиропы должны были привести к заветной «голубой глине», к коренному телу. А вывели они к болоту и пропали. Их нигде нет. Вокруг один известняк, обычная осадочная порода. Кимберлитом здесь и не пахнет.

Она сжала кулаками виски. Лето почти на исходе. Большую часть ценного времени потратили на эту речуху, облазили все берега, дробили известняковые плиты, промывали десятки кубометров песка, брали пробу и с берегов, и со дна. А речка Кен-Юрях обманула, безмолвно обвела и утопила в смрадном болоте светлую надежду и мечту. Было отчего прийти и в отчаяние и поверить в неудачу. Усталость последних недель навалилась на плечи. Тихо ломало поясницу, ныли натруженные, исцарапанные, распухшие руки. Она грустно смотрела на свои огрубевшие ладони, покрытые затвердевшими мозолями, на обломанные ногти. А зимою она ухаживала за своими руками, смазывала на ночь кремом. Ногти подстригала, точила пилочкой, покрывала алым лаком… На душе было тоскливо и обидно. Жалеть себя она не умела. Ей было просто обидно, что ничего путного не получилось. Может быть, и прав «алмазный мамонт» Буров, который утверждал, что у нас алмазы надо искать по алмазам. Там, на Малой Ботуобии, кажется, так и получается. А у нас — сплошные нулевые результаты. Сибирь — это не Южная Африка, сходства, видимо, очень мало. А может, и никакого. Вот и верные спутники, красные камешки, — она сама видела, что они тождественны тем, вынутым из настоящего кимберлита, — здесь, в Сибири, подвели. Привели в болото. В эти минуты хотелось ей, в тоскливом отчаянье, на все махнуть рукой, плюнуть, бросить и, если б только подвернулся попутный самолет, умчаться подальше от болота, от тайги, от Сибири…

И в такие безысходные минуты она как бы слышала за своей спиною негромкие слова Нашего Комиссара. И тихо успокаивалась. Стыдно было за самое себя, за «растрепанные нервы»… Дело надо доводить до конца. И Лариса сама приказывала себе «не распускать нюни».

В те минуты Попугаева просто не знала, да и не могла еще знать, что кимберлитовая трубка находится рядом, что она почти ее отыскала. Но коренное тело не имело выхода на поверхность, его скрывали пласты разных наносов. Нужно было бить шурфы, рыть закопушки, и тогда наверняка бы открыли месторождение, вынули заветную «голубую глину» с алмазами… Но это сделают другие люди, которые придут сюда на будущее лето.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ.

1.

Утро вечера мудренее. Утром появились и силы и уверенность. Погрузили на лодки имущество и двинулись в обратный путь, вниз. Крутое русло постепенно выпрямлялось, речка становилась шире, течение не таким стремительным. Да и берега оживлялись. К самой воде сбегали робкие северные березки, трепетные осинки, задумчивые ели и лиственницы. Среди кустов можжевельника призывно краснела брусника, синими каплями, покрытыми сизым налетом, темнела сочная голубика, и, конечно, в изобилии еще не созревшей, розовеющей клюквы… Северная природа расставляла свои дары.

Наконец доплыли до первого притока. Говорливый ручей вливался напористо, неся в реку свои воды.

— Стоп! Привал, — подала команду Попугаева. — Причаливай.

— Опять все сначала, — проворчал Федор, вытаскивая лодки на пологий берег. — Хоть один выходной сделать надо, Лариса свет батьковна! По закону положено и записано в договоре, что выходные дни будут.

— Конечно, будут, Федюня, а как же без них! — отозвалась Попугаева. — Только найдем заветное, отыщем «голубую глину»… Будет у нас праздник!

— Век ее не отыщешь в тутошней глухомани. А помывка даже на фронте солдату полагалась, не то что в мирное время.

— Сегодня какое число?

— Седни по моему счету выходит как раз девятое августа.

— Кончается сезон. Времени в обрез осталось.

— Так завтра выходной делаем? — не унимался рабочий.

— Нет, разве можно! Завтра с утра пойдем по ручью вверх.

И с наступлением нового дня начали обследовать новый приток. Пошли по берегу. Метров через двести взяли первую пробу. В лотке Федора заалели пиропы.

— Фу, и тут они, растреклятые, — выругался рабочий.

— Не ругайся, здесь, может, доберемся к фарту.

— А ну его к лешему!

— Ну и ну! А еще, говорил, в артиллерии служил. Там же всегда порядок и дисциплина.

Попугаева разговаривала с рабочим, а сама думала. Кажется, опять появилась надежда. Кажется, что где-то рядом прячется Удача. Лариса это чувствовала сердцем. Так ощущала она иногда близость человека, хотя его и не было рядом, но он все же находился где-то неподалеку, У Попугаевой зрела какая-то необычная уверенность. Она идет по верному пути! И ее беспокоило лишь одно: только бы не просмотреть, не пройти мимо. Хотя она и ни разу не видела и даже не знала, как же выглядит эта самая кимберлитовая трубка. И Попугаева решилась на крайность: обследовать в районе каждую пядь земли. Другого выхода она не видела. И вслух сказала:

— Расстояние между пробами отменяется. Будем осматривать каждый метр.

— Что? — Федор сделал вид, что не расслышал.

— Будем осматривать каждый метр.

Федор с откровенным удивлением посмотрел на Попугаеву. Ему казалось, что начальница «перегибает палку». Заставляет делать то, что еще никто ни разу не заставлял его делать здесь, на Севере. И вслух выразил свое недовольство:

— Что ж это, а? Ползком, выходит, да? Животом утюжить землю?

Но Попугаева оставалась непреклонной. И необычно требовательной. Словно ее подменили, вместо привычной Ларисы Анатольевны вдруг появилась иная начальница, резкая и жесткая.

— Может быть, и животом.

И первая стала осматривать каждую пядь. Сбивала в кровь колени, локти. Через каждые десять — пятнадцать метров землю долбили кайлом. Переворачивали камни. Далеко ли таким способом можно продвинуться за день? На полтора-два километра, не больше. Но какое-то чутье подсказывало ей, что именно здесь надо быть наиболее внимательной, что только так, метр за метром, можно приблизиться к тому, что давно стало заветной Мечтой.

— Да, работенку придумала, — ворчал вечером у костра Федор. — Дома никто не поверит, когда рассказывать буду.

В костре потрескивали сухие ветки лиственницы. Дым отгонял гнус и комарье. Светлые ночи стали заметно прохладными. Рабочий ушел, и слышно было, как он рубит сушняк. Теперь почти каждую ночь он зажигает свой костер из бревен. Огонь несет тепло даже через стенки палатки.

Попугаева расстелила на коленях карту, ее она знала почти наизусть. Речка, по которой они движутся, сверху похожа на большое ветвистое дерево без листвы. Каждая веточка — приток. А каждый приток упирается в свое болото. А где-то именно здесь и таится коренное тело. Но где? Как угадать направление? Осталось мало времени, скоро начнутся осенние паводки, а там осень, зима… И опять месяцы ожидания, месяцы надежд.

2.

К девятнадцатому августа вышли к ручью, который впадал справа в речку. Он был некогда полноводным, а сейчас почти пересох. Прозрачная холодная вода быстро перекатывалась по крупным валунам, растекалась мелкими заводями и спешила вниз по проторенному веками руслу, промытому в плотной породе.

День выдался не жаркий. По небу ползли тучи, и порывы ветерка несли прохладу. В зелени берез и осинок, появились признаки надвигающейся осени. Первые желтые листья. Они, как ранняя седина, предсказывали скорые холода.

Попугаева устало присела на поваленное высохшее дерево. Задумалась. Куда идти? По реке или свернуть в ручей? А руки машинально работали. Геологический молоток колол одну крупную гальку за другой. Вдруг ее взгляд сосредоточился на разломе. Он был необычен. Густо-зеленого цвета.

Попугаева подняла расколотую гальку. На пестрой поверхности отчетливо краснел ярко-алый пироп. Такого еще, ни разу не попадалось — пироп в породе. Может быть, в коренном теле? Может быть, она держала в руках кимберлит, свой, отечественный, сибирский?

— Федюня! Скорей!

Федор прибежал. Она протянула ему гальку.

— Видишь! Кимберлит, кажется.

Тот устало вздохнул:

— А, опять пироп. А я думал, алмаз…

Попугаева спрятала находку в рюкзак.

— Будут и алмазы!

— Я не возражаю, может, и будут. А вот обеда пока еще нет. И надоела каша, надоела затируха. Тушенка уже давно кончилась, вся вышла.. Так что, дорогая начальница, ты пока пошевели мозгами, а я хоть рыбки наловлю, а?

— Лови, — согласилась Попугаева.

А сама привычно зачерпнула грунт и начала промывать, На дне чашки среди привычных алых пиропов и черных ильменитов неожиданно солнечно полыхнул кристалл алмаза. Лариса зажмурила глаза, потом осторожно открыла их. На дне чашки сверкал алмаз. Чистый, прозрачный, с четкими ровными гранями. И она не выдержала. Нет, не закричала радостно, не позвала рабочего, Попугаева беззвучно заплакала. Слезы текли по ее щекам, искусанным и опухшим, обожженным солнцем и ветрами, а губы растягивались в улыбку, и она одними ими повторяла:

— Мой! Мой! Первый!.. Наконец-то!..

Она не слышала, как сзади подошел Федор. Он издали заметил, что начальница стоит и держит в руках чашку. Стоит и держит. Так не бывало. На нее не похоже. Значит, что-то нашла. Важное.

— Есть? — чуть слышно спросил он.

— Ага…

Федор положил кристалл на свою загрубелую коричневую ладонь. Алмаз засиял еще больше.

— Ишь, шельма, играет как!

Федору ловить рыбу расхотелось. Теперь и он загорелся жаждой поиска. Как в первые дни похода. Перекусили сухарями, запивая водой из ручья.

— Так в какую сторону двинемся?

Попугаева все смотрела и смотрела на высокие берега, на реку, на впадающий ручей. И размышляла. Надо решаться. Если двигаться тем же способом, то и за неделю не осмотрят. Нет, надо не так. Иначе. Но как? Что же придумать? Но что? «Думай, думай, — говорила она сама себе. — Оценивай обстановку и думай».

— Давай рискнем, — сказала Лариса Анатольевна вслух. — Сначала двинемся, по реке. Ну, скажем, с километр, полтора. И посмотрим. Если есть пиропы, заметим место и возвратимся назад.

— Для чего же?

— Проверим ручей. Он не так велик, как кажется.

Пошли по реке. Тщательно осматривали берега и косы. Изредка попадались пиропы. Они лежали прямо на отмелях, одиноко алея среди серости гальки. Примерно через километр сделали привал и начали работу. Опять пиропы и отдельные ильмениты. Перекусили затирухой, которую приготовил в котелке Федор. И снова за дело. Перед вечером, промывая шлихи, Федор неожиданно обнаружил странный камень. Черные и красные кристаллы в какой-то густо-зеленой породе. Понес Попугаевой.

— Что это?

Она взглянула и обомлела. Федор держал на распухшей от холодной воды коричневой ладони заветный минерал. Тот самый, который Лариса видела лишь в Геологическом музее да у профессора Кухаренко. Она глотнула воздух. Неужели? Теплая волна поплыла по всему уставшему телу.

— Где намыл? — спросила она, не отвечая.

— Вона на той косе, рядом, — Федор небрежно подбросил кимберлит на ладони.

— Это и есть та главная, коренная порода… Из месторождения, — тихо выдохнула Попугаева.

Федор остолбенел. От неожиданности у него вытянулось лицо. Он посмотрел на Попугаеву, потом на обломок густо-зеленого камня, нафаршированного алыми пиропами. И уже с осторожностью протянул находку Попугаевой.

— Он, минерал этот, неужто… из самой трубки?

— Да. Из трубки. И не обкатан, а слегка покарябан. Выходит, он не принесен издалека. Он у себя дома, — Попугаева рассуждала вслух. — И трубка где-то рядом. Понимаешь?

Федор стал бить шурфы. Вырыл несколько ям. Копал до тех пор, пока лопата не начинала звенеть, наткнувшись на затвердевшую в камень вечную мерзлоту. Но нигде больше такого обломка не встретил. Попадались одни алые пиропы и черные ильмениты, да еще бледно-зеленые оливины.

Попугаевой стало ясно, что тот кусок породы был вымыт водой из какого-то иного места.

— Пойдем дальше вверх по реке? — спросил Федор.

— Нет, вернемся назад, к устью ручья. Проверим теперь его.

У нее созревала догадка. Она начинала понимать скрытые движения природы. Если и по ручью появятся пиропы и куски породы, то… Лариса пристально осмотрела вздымающуюся круто вверх гору, водораздел между рекой и ручьем. Может быть, там, на вершине? Удача притаилась где-то рядом, лукаво подсматривает и помалкивает.

К вечеру они вернулись по реке к ручью и заночевали. Ночью их подняла Жучка. Она яростно лаяла и жалась в палатку. Федор схватил ружье и взвел курок. По склону, в кустах, кто-то сопел и двигался, ломая ветви. То ли олень, то ли медведь. В темноте не разберешь. Но стрелять не стал. Положил в костер толстые сучья, придвинул бревна сушняка. Огонь запылал ярче, а тени вокруг стали еще гуще. До рассвета так и не уснули. А утром Федор подстрелил глухаря. Петух сидел неподалеку на дереве.

— Жирный, наел сала, — Федор ловко разделал птицу.

Больше всех радовалась Жучка. Она истосковалась по свежему мясу. Ей достались голова, крылья и внутренности. Насытившись раньше хозяев, которые ждали пока сварится глухарь в котле, Жучка свернулась клубком и уснула подле костра, навострив свои маленькие ушки.

— В сытом теле здоровый дух, — пошутил Федор. — Теперь и можно трудиться на славу.

Двинулись вверх по ручью. Не шли, а почти ползли. Брали пробы через двести метров. Всюду были алые зерна пиропов. Потом километра через два вдруг они кончились. И ручей выводил их на водораздел. На болото.

Федор совсем расстроился. И здесь такая же неудача, как на Кен-Юряхе. Куда ж подаваться им, в какую сторону двигаться? Он хмуро смотрел на свою начальницу и ничего не понимал. Та нисколько не расстраивалась, не печалилась. Нет, она была совсем не такой, как там, на Кен-Юряхе. Она даже улыбалась. И Федор не выдержал, спросил:

— Куда ж нам теперь, а?

— Туда, — Попугаева показала рукой на сопку, на водораздел.

— В гору?

— В гору.

Лариса пришла к убеждению, что и пиропы, и другие спутники, в том числе и те обломки коренной породы, которые им попадались, смыты оттуда вниз. А если это так, надо подниматься вверх и тщательно обследовать каждую пядь.

Идти вверх нелегко. Продирались сквозь заросли кустарника, скользили по мокрому мху, вязли в нем. Стал тихо накрапывать дождь. Наконец добрались до вершины. В нос ударил гнилостный болотный смрад. То там, то здесь среди болота одиноко торчали истерзанные морозами и ветрами ели и лиственницы, похожие на зеленые флаги. Ветки у них росли лишь с одной, южной стороны. Кое-где высились нагромождения известняковых плит. Ближе к краю, возле трех лиственниц, стояли пирамидой несколько шестов, связанных в вершине. Временное пристанище якутов охотников. Неподалеку, прорезая болото, тянулась звериная тропа.

— А теперь в какую сторону топать? — уныло спросил Федор и уселся на широкую плиту известняка.

Быстро смеркалось. Надвигалась ночь. Холодная и сырая. Мелкий дождь не унимался, словно кто-то там на небе сеял из мелкого сита воду.

— Разводи костер, — предложила Попугаева.

На плите известняка нехотя запылали ветки. Костер не столько горел, сколько дымил. И это радовало, дым отгонял надоедливую мошку и тучи комарья.

Поужинали куском сахара, поделившись сладостью и с собакой.

Сушили обувь и ватники. Грелись у огня. Потом улеглись на плите известняка. Где-то на болоте шумно вздыхал лось. А внизу, из долины, доносились крики совы. Окружающий мир жил обычно и привычно, как и тысячелетия назад.

На рассвете над болотом поплыл густой туман. Но вот встало солнце и пробило лучами белесую мглу, развеяло, разорвало на клочья туман и осветило болото, кочки, деревья живым светом. Жучка, потягиваясь, выгибала спину. Собака тоже радовалась теплу и солнцу.

Лариса оглядывала даль, намечала путь. Ей хотелось пересечь водораздел и выйти к тому краю сопки, чтобы увидеть реку. И вдруг, взглянув под ноги, обомлела. Не поверила своим глазам. Не сон ли это? Попугаева зажмурилась и, боясь пошевелиться, боясь спугнуть то, что увидела у себя под ногами, снова посмотрела вниз. Камень никуда не делся. Вернее, выступ камня. И она тихо вскрикнула:

— Ой! Неужели?.. Федюня-я! Голубая-я гли-и-на-а!!

Рядом с известняковой плитой, из-под мха выглядывал обветренный тысячелетиями кусок зеленовато-голубой породы, весь облепленный сочно-алыми пиропами, бледно-зеленоватыми оливинами и черными точками ильменита…

— Давай лопату! Надо копать!..

Орудовали лопатой и геологическим молотком. Подрубили толстый пласт мха и сняли его, как одеяло. А под ним все было зелено-голубым, в красных и черных зернах. Красных было больше. Они приятно светились, словно рассыпанные угольки непогасшего костра. И грели душу.

— Вот она, основная порода… Коренное тело.

Попугаева стояла ногами, боясь сдвинуться с места, на таинственной голубой глине, на кимберлите, что родилась миллионы лет назад. Отечественная кимберлитовая трубка!.. Она первой стояла на ней, первой держала в руках загадочную породу, на поиски которой отдано столько сил, средств и жизней.

— Алмаз, — не выкрикнул, а деловито произнес Федор, словно они ему попадались ежедневно.

У него в руке, в разломе ноздреватой голубой глины, среди алых пиропов искристо сверкал в утренних лучах солнца прозрачно чистый кристалл драгоценного камня.

Это произошло 21 августа 1954 года.

3.

До позднего вечера они резали мох, копали неглубокие шурфы, добираясь до голубой земли. Цепочка закопушек пролегла поперек сопки. Начиналась она от известнякового края, шла по болоту, пока не уперлась снова в берег известняка. Попугаева измерила шагами — выходило больше полкилометра. На другой день проложили закопушки поперек. И опять примерно такое же расстояние. Потом стали оконтуривать жерло трубы, обозначая и исследуя края выхода на поверхность застывшей магмы.

Оба вымотались из сил, изголодались. Питались затирухой и сухарями. Но продолжали работать. Объемистые рюкзаки набивали образцами. Шатаясь под их тяжестью, сносили вниз, к лагерю.

— Надо еще, Федюня, надо. Им, образцам, цены нет, понимаешь?

И Федор понимал. Снова и снова шел вверх к трубке.

Попугаева не спешила покидать месторождение. Она, не сходя с трубки, продолжает поиски. Рылась в голубой измельченной глине магнитом. К полированной поверхности пристало несколько крупинок. Выходит, в породе имеется и магнетит. А это значит, что кимберлитовые трубки можно искать и геофизическим методом. Это новое открытие.

Потом она отмечает на аэрофотоснимке, на котором заснят бассейн Далдына и служившем ей картой местности, круглое пятно. Летчик в свое время сфотографировал жерло трубки. Попугаева уходит на десятки километров в тайгу и потом, по компасу, по азимуту, возвращается прямо на это пятно, на трубку. Повторяет несколько раз свой опыт. Итог — один и тот же. Она ни разу не ошиблась. Значит, возможна и расшифровка аэрофотоснимков, нахождение по ним подобных трубок. Это еще одно открытие.

А осень подстегивает. Стало холодно. По утрам выпадал иней и жухла трава. Дни стали короче, и на небе стали вспыхивать первые звезды. Они светились алмазами.

— Лариса свет батьковна, что хошь делай, а пора, — сказал Федор угрюмо и решительно, — пора назад, к теплу и дому.

Попугаева сама понимала, что медлить нельзя, что север шутить не любит, что у нее в запасе остались считанные деньки. Она оглядела невзрачное болото, над которым стлался туман, на горбатые кочки, на редкие деревца. Пахло прелью и тиной. Из долины доносились птичьи голоса. Где-то далеко подавал голос чем-то недовольный зверь, и Жучка, тихо урча и дыбя шерсть, жалась к ногам. Окружающий мир жил своей привычной жизнью по давно заведенному порядку, как сотни, как тысячи лет назад. И Лариса остро почувствовала свое одиночество и еще затяжную усталость.

— Да, пора уходить, — сказала она, к радости Федора. — Только надо метку оставить.

— За энтим дело не станет, — ответил Федор.

— Сделай затес, — Попугаева показала на крупную высокую пихту, что росла неподалеку. — Надо назвать трубку.

— Счас будет готово. — Федор взмахнул топором, и на темном стволе дерева забелел свежий затес.

Попугаева задумалась. На вечернем небе робко засветилась первая звездочка. Лариса задумчиво смотрела на далекий свет одинокой зарницы, и ей на мгновение показалось, что звездочка эта из тех, из победного салюта сорок пятого года, которая чудом дольше всех задержалась в небе и торжественно светилась великой радостью. Лариса ей улыбнулась, как знакомой. И вслух произнесла:

— Как считаешь, Федюня, если назовем «Зарница»? Подойдет?

Федор опустил топор. Пошевелил губами, улыбнулся скупо, словно мысленно повторял про себя, ощупывая название, и согласился:

— А почему же нет? Доброе имя. Она, трубка алмазная то есть, и есть самая разнастоящая зарница. Как первая звезда! И другие засветят потом.

— Да, ты прав. Она как первая звезда.

И на белом срезе Попугаева вывела химическим карандашом крупными синими буквами надпись:

«Кимберлитовая трубка «Зарница».

Потом написала название своей экспедиции, вывела свою фамилию и Федора, поставила дату «21 августа 1954 года».

А под плитой известняка, обозначив место камнями, уложила консервную банку, в которой спрятана записка с кратким деловым текстом. Завещание тем, кто придет сюда после нее.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ.

1.

Обратный путь был нелегким. Больше двух недель плыли по реке, добираясь до Шелогонцев. Лариса измучилась в бесконечных страхах и переживаниях. Тяжело нагруженная надувная резиновая лодка еле держалась на плаву, и льдисто-холодные волны плескали через борт, застывая на рюкзаках и мешках тонкой наледью. А у самых берегов поблескивала кромка льда, грозя проколоть толстую потертую резину, выпустить воздух и пустить на дно немудреную лодку, а вместе с нею и редкие образцы уникальной зеленовато-голубой глины, напичканные алыми пиропами, зелеными оливинами и, главное, прозрачными зернами алмазов…

Низкое желтое солнце уже не грело, а только слало на землю ровный свет, похожий на прощальный привет. Солнце готовилось к уходу на зимний долгий отдых и печально смотрело на живую угасающую природу. Где-то далеко горела тайга, и смрадное дыхание доносилось сюда, в речную долину, затяжными порывами ветра, пугая неизвестностью будущего и вселяя страх. Природа, казалось, не хотела выпускать их, дерзких людей, из своей глухомани, не хотела, чтобы тайна тысячелетии была раскрыта и перестала существовать.

Обратный путь казался бесконечно долгим, и Лариса с облегчением вздохнула, когда вдали, за поворотом реки, увидела над лесом струйки дыма и знакомо запахло человечьим жильем, домашним теплом и немудреным таежным уютом. Федор, отталкивая багром тяжело нагруженную лодку от берега, от острых как нож краев первого льда, хрипло и весело выдохнул:

— Доплыли! Мать честная, доплыли!

В Шелогонцах они не задержались, пробыли всего пару дней. Но отдыхать было некогда. В Шелогонцах геологов уже не оказалось. Лариса первым делом направилась на почту. Молодой белобрысый парень удивленно посмотрел на Попугаеву, когда она протянула ему лист бумаги с кратким текстом.

— Передайте по радио в Нюрбу, Бондарю.

— Тут не очень понятно, — радист прочел вслух: — «Нашли вечную стоянку оленей. Срочно высылайте самолет за образцами». Как понимать это? Неужто самолетом повезете олешек?

— Там поймут.

В Нюрбе поняли сразу и не поверили. Не поверили насчет трубки. Но «олени» приняли как должное. Бондарь сердечно поздравил с успехом, со «стадом» и сообщал, что «свободного борта сегодня нет, а завтра вылетает самолет с грузом в Михайловскую экспедицию и попутно заберет вас».

— Что ж, это хорошо, день на сборы есть, — сказала Попугаева и подумала о том, что Бондарь остался Бондарем, поэкономил даже здесь, не стал жечь бензин, гонять свой самолет, а использовал попутный, да притом северного соседа. И еще вспомнила, как в прошлую осень, на «вечере полевиков», она впервые увидела северного соседа, начальника заполярной Михайловской экспедиции Андрея Александровича Гаврилова. Ей запомнились его высокий рост, тонкие черты лица; живой взгляд и загорелые крепкие руки. И чисто по-женски подумала: узнает ли он ее?

2.

Гаврилов узнал. И даже больше — он смутился. Это было видно по его застенчиво-радостной улыбке и вспыхнувшим звездочкам в глазах. И Ларисе стало приятно, она снова почувствовала себя женщиной, притом не только молодой, но и привлекательной, умеющей нравиться.

— Вот это сюрприз! Вот это сюрприз! — повторял Андрей Александрович, дружески обеими руками пожимая ее плотную маленькую руку. — Мы всегда рады гостям, тем более милым ленинградцам! Не ожидал, что Бондарь так расщедрится.

— Я случайно, вернее, попутным рейсом… А еще вернее, так летчику удобнее. Чтоб на обратном пути не делать лишней посадки, — она не отнимала своих рук, чувствуя тепло его ладоней.

— Значит, Лариса… Вы разрешите так вас называть? — спросил Гаврилов, и в его голосе был намек на то, что именно так по имени ее называли в то веселое, праздничное утро, когда пили из полевых кружек в их комнатушке традиционное шампанское, и, уловив в ее глазах согласие, продолжал: — Значит, Лариса, вы к нам ненадолго?

— Это зависит не от меня, — почему-то выпалила она, хотя намеревалась сказать, что очень торопится, что надо как можно быстрее добраться до Нюрбы, — а от командира корабля.

— Ну, этот вопрос мы мигом уладим, — сказал Гаврилов.

— Ничего не выйдет, шеф, хотя мы с полным удовольствием и загостили бы, — отозвался летчик. — Скорее разгружайте, и мы тут же махнем назад. В тайге пожары. Надо вывозить людей.

— Но подзаправиться-то можно? Обед у нас праздничный. Гусей настреляли и тайменя выловили, — сказал Гаврилов и добавил, что в запасе у них еще кое-что имеется для торжественных случаев.

— Так у нас и есть самое торжество, праздник настоящий! — выпалил Федор Белкин и под строгим взглядом Попугаевой сразу осекся, вспомнив ее строгий наказ о находках, вернее, об открытии кимберлитовой трубки не трепаться, пока она не доложит по инстанциям как положено.

— Ну, договаривай, какое у вас торжество? — Андрей Александрович повернулся к Федору, смущенно топтавшемуся на месте. — День рождения? У начальницы? Да?

— Не, совсем нет… Другое.

— Удачный у нас сезон получился, — сказала Попугаева. — Очень удачный.

— «Оленей» встретили? — условным кодом спросил Гаврилов.

Попугаева заколебалась. Говорить или не говорить? В их работе слишком много всего. Вспомнила ответ Бондаря, который не поверил ее радиограмме. Перед глазами встали пункты и параграфы наставлений и инструкций. И еще подумала, что перед ней не рядовой геолог, а начальник экспедиции, по чину равный Бондарю. Да и нашла она кимберлитовую трубку почти на самой границе, на линии раздела владений двух соседних экспедиций. Какие тут могут быть секреты? Все равно Гаврилов не сегодня, так завтра узнает. От других. Из официальных источников. И она, Лариса, будет не очень приятно чувствовать себя в будущих встречах с Гавриловым, который к ней с чуткостью и вниманием относится, совсем не так, как самоуверенный Бондарь. И она решилась:

— Да, нашли. Только не «стадо», а настоящую «стоянку».

«Стоянок» еще никто и никогда не находил. Ни здесь, ни в других районах страны, Гаврилов это хорошо знал. И тоже позволил себе усомниться. Поэтому и уточнил, как говорят, открытым текстом:

— Промышленная россыпь?

— Конечно, промышленная. Только не россыпь, а «стоянка», — ответила Попугаева, читая в глазах Гаврилова и удивление, и радость, и открытое восхищение.

— Не может быть!

— Может, Андрей Александрович!

— Своя, отечественная?

— Да, своя. Первая отечественная «стоянка»! — она хотела сказать «трубка», но удержалась и произнесла условное слово «стоянка».

— Так это ж действительно сегодня праздник у нас! Великое торжество! — Гаврилов радовался искренне и открыто. — Поздравляю! От всей души и сердца поздравляю! Тут и поцеловать не трех!

Он обхватил Попугаеву, привлек к себе, обнял крепко и поцеловал. Потом еще раз и еще. Не разнимая рук, произнес:

— По-русски… Трижды! Примите наши радость и восхищение!

— Спасибо, Андрей Александрович, — Попугаева высвободилась из его дружеских объятий и велела Федору взять ее рюкзак с образцами, где лежали самые лучшие, вынутые из кимберлитовой трубки.

— Идемте ко мне, — сказал Гаврилов.

В кабинете Гаврилова, не таком просторном, как у Бондаря, но светлом и уютном, Лариса поставила свой потертый тяжелый рюкзак на письменный стол, развязала засаленные тесемки. Вынула увесистый кусок кимберлита, густо нафаршированного алыми пиропами, зеленоватыми оливинами и черными горошинами ильменита, среди которых, как льдинки, как осколки толстого стекла, остро поблескивая гранями, выделялись два прозрачных чистых кристалла.

Гаврилов смотрел молча, изучающе внимательно и радостно-удивленно, потом взял осторожно на свою широкую ладонь образец.

— Это и есть… — он сделал паузу, — это и есть знаменитый кимберлит?

— Да, он самый. Из трубки.

— Даже не верится.

— И мне тоже все еще не верится, — откровенно призналась Лариса.

— Спасибо вам, — сказал Гаврилов и, не выпуская из рук кимберлита, повторил: — Спасибо вам! У меня исторический день сегодня: ведь я, по-существу, третий человек в мире, после вас двоих, конечно, который держит в руках советский кимберлит!

— Да, третий, — подтвердила Попугаева.

— Вы нам оставите хоть маленький образец? — спросил с надеждой в голосе Гаврилов.

— Не могу, сами понимаете, — ответила Попугаева. — Сначала должна отчитаться.

— Понимаю, понимаю, — произнес Гаврилов и попросил: — Но нашим геологам хоть покажете?

— Покажу.

Потом в кабинете было столпотворение. И тишина. Попугаева коротко рассказала о своем открытии коренного месторождения. Показывала образцы. И опять шумные поздравления. Они продолжились за наспех устроенным праздничным столом, на котором появилось все лучшее из сохранившихся запасов на складе экспедиции. Рядом с жареной рыбой и гусятиной стояли глубокие миски с черной и красной икрой, раскрытые банки с крабами, шпротами, сардинами, маринованными огурцами, сливами, бутылки с коньяком и шампанским, и отдельно, на тарелке, зеленел, чем-то напоминая кимберлит, нерезаный темно-зеленый арбуз, доставленный сюда летчиками.

Лариса была счастлива, приятно кружилась голова от шампанского, она улыбалась и радостно думала о будущем. Она и не предполагала, что этот праздничный, собранный на скорую руку обед и будет самым торжественным праздником по случаю великого открытия, самым радостным и искренним.

На прощание Андрей Александрович, распорядился, по случаю исторического торжества, загрузить в самолет ящик с шампанским.

— И не возражайте! — прощаясь, сказал он Попугаевой. — Это наш скромный подарок, награда, если хотите. А цветы и музыка ждут вас впереди.

3.

Через несколько часов тряски в самолете приземлились в Нюрбе. Здесь их ждали. Встреча была более сухой, официальной. Но Попугаева не обратила особого внимания на формальный прием, хотя где-то в душе и была немного удивлена. Пророчество Гаврилова не сбылось: ни цветов, ни музыки. Впрочем, она их и не ждала, они, как Лариса надеялась, никуда от нее не денутся. Ящик с шампанским Попугаева велела не выгружать, отдала летчикам:

— Это от нас вам, от всей души.

Среди встречавших Бондаря не было. И геологов не было. Один хозяйственник да личный шофер Бондаря. Хозяйственник сухо сказал:

— Давайте поторапливайтесь, Михаил Нестерович ждет.

Тяжелые рюкзаки и брезентовые мешки погрузили на открытый «газик». Рослый хмурый хозяйственник, усадив Ларису рядом с водителем, сам вместе с Федором расположился на каменных рюкзаках, словно ему доверили охранять их и беречь.

Она не ошиблась. Так оно и произошло, когда, поднимая пыль, «газик», круто развернувшись, лихо остановился у подъезда нового двухэтажного здания конторы. Хозяйственник и двое работяг не позволили ни ей, ни Федору даже притронуться к мешкам и рюкзакам, сами понесли их наверх, на второй этаж, к начальству.

Федора задержали в приемной Бондаря, а Попугаеву пригласили войти, угодливо распахнув перед ней дверь:

— Михаил Нестерович ждет.

Рослый хозяйственник, угодливо улыбаясь, удалился. Попугаева обратила внимание, что ни рюкзаков, ни мешков в кабинете не было. Немного растерялась. Как же она будет докладывать? Надо же показывать образцы.

— Проходите, Лариса Анатольевна, — сказал Бондарь сухо, вместо приветствия, и жестом указал на кожаное кресло рядом с письменным столом. — Садитесь.

Попугаева сразу насторожилась. В кабинете никого, кроме них, не было. Нет, не такого приема она ждала. Слишком официально. Неужели Бондарь до сих пор не верит, что она разведала настоящую кимберлитовую трубку?

— О вашем открытии коренного месторождения алмазов мне известно, — сказал Михаил Нестерович, и в его голосе она уловила металлические нотки начальника, хозяина положения, убежденного в своей правоте и безнаказанности.

Попугаева растерялась. Она почуяла опасность, и эта опасность исходила от начальника экспедиции. О его связях в верхах Попугаева знала от людей, которым можно верить вполне. И почувствовала себя беззащитной и одинокой.

— Не будем развозить канитель, — сказал Бондарь и протянул ей лист бумаги. — Берите ручку и лишите заявление.

— О чем?

— О приеме на работу.

— Так я ж работаю, на службе то есть… В Ленинграде, вам же известно, Михаил Нестерович, — сказала Попугаева, понимая, куда тот клонит.

— На чьей территории разведку вела? На моей. Так и работать должна в моем коллективе, — он перешел на «ты». — Если, конечно, хочешь остаться первооткрывательницей.

Михаил Нестерович не кричал, даже не повышал голоса, но слова и тон, каким они были сказаны, да еще сухой, острый блеск в глазах, безжалостно колющий, отмели всякую надежду на благополучный исход. Где-то в глубине души она понимала Бондаря и его отчаянную решительность, ибо и ему, и, всему их коллективу было, несомненно, обидно до горечи, что они десятилетия потратили на поиски, на разведку и остались при своих интересах, а удача улыбнулась человеку пришлому, со стороны. И Попугаева по-настоящему испугалась, дрогнула, когда Бондарь заявил открыто, что все документы, полевые дневники и, главное, привезенные ею образцы конфискованы, лежат в надежном месте и если она не согласна вступить в их рабочий коллектив, то завтра же, именно завтра же, в тот район Кун-Юряха полетит самолет с нужным геологом из его экспедиции, человеком верным и надежным, срубят там ее лиственницу к чертовой матери, уберут все следы и первооткрывателем станет другой, свой, а не она, пришлая и чужая. Славу и законные награды экспедиция не желает делить ни с каким Ленинградом. Он так и сказал — «ни с каким».

— Об открытии знает Гаврилов. — Попугаева пыталась защититься. — Знают в его экспедиции.

Она хваталась за соломинку. И очень пожалела, что не уступила просьбе Андрея Александровича, что осталась непреклонной и не оставила им ни одного образца кимберлита. Ох как пожалела! Но прошлого не вернуть. Сама себя, выходит, наказала.

— Нет больше Гаврилова, — сказал Бондарь. — Кончилась его песня.

И протянул ей радиограмму из столицы. Попугаева прочитала и поняла ход Бондаря. Пока она летала к Гаврилову и обратно, за эти сутки многое изменилось, конечно, не без участия Бондаря. В радиотелеграмме сообщалось, что северная Михайловская экспедиция, в целях более успешных решений геологоразведочных задач и экономии средств, объединяется с Амакинской, штаб ликвидируется, оборудование и кадры поступают в распоряжение Бондаря, а Гаврилов срочно вызывается в центр.

— Пиши, милочка, пока дядя добрый, пока не передумал, — Бондарь с улыбочкой протянул ей ручку, предварительно обмакнув в чернильницу. — Пиши заявление.

И она, под его диктовку, стала выводить буквы. Слезы сами потекли из глаз и, оставляя след на щеках, падали на бумагу, размазывая чернила. А что она могла сделать? Попугаева и не предполагала, каким кошмаром обернутся для нее эти минуты слабости, сколько обиды, желчи, затяжной неприязни и горечи ждут ее в долгие годы будущей жизни…

— Молодчина, есть характер.

Бондарь на заявлении наложил резолюцию и, довольный, спрятал бумагу в ящик, мысленно восторгаясь собой и прикрепляя к лацкану пиджака Золотые Звезды, лауреатские знаки и высокие награды. Но и он глубоко ошибался в своих расчетах. Ровно через пару лет, когда будут награждать геологоразведчиков, Бондарь, без лоска и показной уверенности, после бюро обкома, не станет возвращаться из Якутска в Нюрбу, а торопливо махнет на аэродром и с первым же самолетом улетит навсегда из алмазного края…

Но до того будущего времени нужно было еще дожить. А в те часы Бондарь чувствовал себя победителем и спешил закрепить успех.

Быстро набросал приказ, и радист центральной базы Амакинской экспедиции передавал срочное сообщение:

«Всем! Всем! Начальникам партий и отрядов! Геолог Лариса Попугаева открыла первую в Советском Союзе кимберлитовую трубку! Ищите по пиропам! Ищите по пиропам!».

Информация к проблеме.

Метод «пироповой съемки», который впоследствии стали называть «методом Попугаевой», получил право на жизнь. Его взяли на вооружение геологи-поисковики. В 1955 году Юрий Хабардин на Малой Ботуобии по пироповой тропе выходит к алмазоносной трубке «Мир». А у Полярного круга двумя днями позже, по методу Попугаевой, молодой геолог Владимир Щукин обнаруживает третью кимберлитовую трубку, названную им «Удачная». В тот же сезон Щукин находит еще две трубки… В бассейне Вилюя, в Западной Якутии, геологи разведали по методу «пироповой съемки» россыпи и коренные месторождения. (Из газет) В марте 1956 года с трибуны XX съезда Коммунистической партии Советского Союза прозвучали слова, потрясшие мировую экономику: в Восточной Сибири, на якутской земле, найдены алмазоносные месторождения. Алмаз начал служить социализму. (Из газет) 22 апреля 1957 года геологам, внесшим наибольший вклад в дело открытия якутских алмазных месторождений — А. П. Бурову, В. В. Белову, Г. Х. Файнштейну, В. Н. Щукину, Ю. И. Хабардину, Р. К. Юркевичу, — была присуждена Ленинская премия. Большая группа работников Амакинской экспедиции награждена орденами и медалями. («Утро алмазного края») Прошло лишь десять лет с того времени, когда зимою 1957 года в безлюдный и суровый край, в район алмазной трубки «Мир», пришли пешком через буреломы и мари первые работники треста «Якуталмаз». В необычайно трудных условиях в короткие сроки в безлюдной тайге возникли карьеры, фабрики, драги, сотни километров автомобильных дорог и высоковольтных линий электропередач, авиапорты и автобазы, плотины и водохранилища, электростанции и Вилюйская ГЭС, вырос город Мирный и поселки. Создана отечественная алмазодобывающая промышленность. (Газета «Социалистическая Якутия», 1967 г.)

ОТКРЫТИЕ ВЕКА.

Несмотря на свою необычность, судьбы главных героев не выдуманы, они взяты из жизни. В основе повести — сложные жизненные пути Героя Социалистического Труда, лауреата Ленинской премии Ю. Г. Эрвье и Героя Социалистического Труда, лауреата Ленинской премии Фармана Курбан-оглы Салманова.

В работе над повестью автор широко использовал архивные документы и многочисленные воспоминания участников открытия запасов нефти и газа в Западной Сибири.

Автор признателен министру строительства предприятий нефтяной и газовой промышленности СССР тов. Щербине Б. Е., министру геологии РСФСР тов. Ровнину Л. И., первому секретарю Тюменского обкома КПСС тов. Богомякову Г. П., геологам, журналистам за большую помощь в сборе материалов.

И все-таки повесть нельзя считать сугубо документальной, поскольку автор стремился не к соблюдению биографической точности, а к созданию художественных образов.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

1.

Новенькая, вышедшая в свой первый рейс нефтеналивная самоходная баржа, или, как ее числили по документам пароходства, «НС-1», стояла третий час у причала Ханты-Мансийска и невольно притягивала к себе взгляды прохожих. Пожилые речники и степенные рыбаки, повидавшие на своем веку много всяких судов, окидывали понимающим взглядом необычный корпус из стальных листов, своеобразную оснастку баржи. Даже лощеные матросы с пассажирского теплохода и те с тайной завистью поглядывали на самоходку, на непривычную спецодежду команды. А пронырливые мальчишки, успевшие побывать на палубе баржи, разнесли по городу новость: «Самоходка идет за первой нефтью!».

Эту новость под большим секретом им выдал помощник рулевого, практикант Александр Чекашов, которого дружки по мореходному училищу звали просто Санька Чекаш. В свои неполные шестнадцать лет он просто не мог хранить такую тайну. Впрочем, и тайны-то особой не было, ибо каждый шевелящий мозгами понимал, глядя на баржу, для каких грузов она предназначена.

Санька хотел казаться солидным, он хмурил белесые брови, выгоревшие на солнце и морозе, старался не делать резких движений и, подражая первому штурману, рыжеусому здоровяку Ивану Терентьевичу, ходил по дощатому настилу причала вразвалочку и топырил в стороны острые локти. А на его округлом, слегка скуластом лице, обильно усыпанном веснушками, в его светлых голубых глазах светились неподдельная радость и мальчишеская гордость.

Санька, как и большинство членов команды, старался далеко не отлучаться от самоходки. Он даже не пошел в город, который возвышался на взгорье и был чем-то похож на Тобольск, если, конечно, не брать в расчет кремль. Правда, Иван Терентьевич утверждал, что Ханты-Мансийск чище и в нем больше порядку, чем в Тобольске, хотя тот и был в давние времена столицею всей Сибири. Да и люди, по его мнению, тут более спокойные и рассудительные. Санька не спорил с первым штурманом, однако и не соглашался с ним. У Чекаша имелось свое мнение и насчет красоты, и насчет городского населения. Санька до четырнадцати лет жил в Тобольске, любил этот город, гордился его историей и считал красивее областного центра, в который переехали его родители. Что уж тут говорить о каком-то Ханты-Мансийске, если он и городом-то стал называться совсем недавно…

Санька не спеша шагал по причалу, останавливался возле моряков, прислушиваясь к разговорам.

— Говорили, что мы первыми пойдем за нефтью, а в Усть-Юган уже ушел «Ермак».

— Не может быть!

— Утром, говорят, здесь заправлялся.

— Иди ты!..

— Вот те на!.. «Ермак» пойдет флагманом.

У Саньки от этих слов похолодело внутри. Как же так? Почему не мы? Про самоходку в газетах писали, что она будет первой в сибирском нефтеналивном флоте. На судостроительном заводе рабочие трудились в три смены, спешили закончить корабль к намеченному сроку. Это был первенец завода, подарок трудового коллектива. С открытием сибирской нефти судостроители переоборудовали верфи, приступили к сооружению целого флота для перевозки «черного золота»… Санька помнит, как они осматривали свою самоходку, которая стояла у причала, отливая на солнце серебром окраски. Сварщики еще приваривали какие-то трубы, электрики тянули проводку. А команду уже вели по кораблю, знакомя с внутренним устройством, с оборудованием для нефтяной навигации. Потом изучали схему расположения танков, учились быстро перекрывать вентили, чтобы жидкость равномерно заполняла баржу, чтоб не было крена в одну сторону. Осваивали газоанализаторы, специальные закрытые фонари. Тренировались по «задымлению» танков, чтобы внутри каждого был определенный процент углекислого газа; тогда уменьшается опасность воспламенения, взрыва нефти. На занятиях по технике безопасности морякам рассказывали о том, как из-за чьей-то небрежности и беспечности бывали взрывы в танках нефтеналивных судов, вспыхивали пожары. И тогда кто-то из команды сказал, что самоходка вроде пороховой бочки. Работа на таком корабле весьма рискованная. А Санька с детства любил риск, и ему по душе такая жизнь, полная опасности… Он видел по лицам матросов, что им служба нравится. Все недели до выхода в рейс команда жила счастливым ожиданием предстоящего похода. И вдруг такое!..

Тут на причале появился Иван Терентьевич. Он ходил в город. Санька метнулся навстречу штурману:

— Когда отплываем?

— Погодь, надо сперва бензин слить.

Самоходка привезла сюда, в Ханты-Мансийск, бензин. Его перекачивали в объемистые резервуары, которые возвышались металлическими серебристыми пузырями неподалеку от берега.

— Уже заканчивают, Иван Терентьевич.

— Сейчас придет капитан и даст команду.

— Значит, Иван Терентьевич, мы будем первыми? — Санька выпалил свой главный вопрос быстро и настороженно.

— Возможно, мы, возможно, и другие. Вопрос еще окончательно не решен, и потому наш капитан в окружкоме партии находится, там прямая связь с обкомом.

— А тут треп идет, что «Ермак» уже ушел и он будет флагманом в караване.

— Что ушел, знаю. А будет ли он флагманом каравана, — пока еще вопрос. Понятно, салажонок?

— Понятно! — бодро ответил Санька.

Чекаш снова повеселел. Если вопрос еще не решен, а капитан Лукин в окружкоме, то все может повернуться самым лучшим образом. Капитан сумеет постоять за судно!

Причалы Ханты-Мансийска, как и все причалы северных рек в первые дни навигации, завалены различными грузами: ящиками, контейнерами, мешками, бочками, деталями сборных домов, штабелями досок и бревен, разобранными машинами, трубами, деталями буровых вышек… Тут же вагончики для жилья, новенькие транспортеры, грузовики. Одни грузы под навесом, другие укрыты брезентом, и возле них расхаживают сторожа, а третьи лежат под открытым небом, и по ним лазят местные мальчишки, играют в прятки. Санька с большой охотой присоединился бы к ним, однако на нем спецодежда, и она обязывает держаться подобающим образом.

Они на самоходке идут за первой нефтью! Значит, они вроде бы тоже первооткрыватели, подумал Санька. Но им все же легче, чем геологам-разведчикам, которые нашли здесь нефть. И Санька вспомнил вчерашний спор в кают-компании.

В газетах было напечатано о присуждении Ленинских премий ученым-геологам. Лауреатами стали начальник геологоразведочной партии, крупные специалисты из Москвы и области. В этот вечер Санька впервые услыхал имя Фармана Далманова. Кто-то из ребят удивился, что этого самого Фармана (видно, нерусский, подумал тогда Санька) не оказалось среди награжденных. А он, якобы, и есть самый первый разведчик нефти в этих краях. Ребята спорили до хрипоты, пока на шум не пришел капитан Лукин. Он сказал так: «На фронте тоже не сразу награду героям вручали. Но она, награда, и через много лет найдет своего хозяина». И команда сразу утихла, потому что каждый знал, что орден Ленина за оборону Севастополя капитан Лукин получил совсем недавно, в прошлом, шестьдесят третьем году, как раз в День Победы…

— Молодой человека! Молодой человека!

Санька остановился, оглянулся. Увидел старика манси. Плосколицое морщинистое лицо, продубленное ветрами и морозами; седые усы, пожелтевшие от табачного дыма. Широкоскулый, низкорослый. Он вынул трубку изо рта и показал на самоходку:

— Молодой человека, ты будешь с той красивый пароход?

— Да, дед.

— А что будешь возить на такой пароход?

— Нефть. Понимаешь? Из нее керосин делать будут.

— Моя все понимай! Много керосина очень хорошо!..

Капитан пришел под вечер, когда солнце огненным шаром опускалось над тайгой и розоватые блики легли на гладь Иртыша, на прибрежные постройки, наспех сбитые бараки, складские навесы, на лодки и корабли, и все сразу получило новую окраску, празднично яркую, а далекий плес золотисто светлел, и над ним пушились светло-зеленые заросли, тянулись вверх шапки мохнатых сосен и тонких берез.

Капитан шел, и издали было видно, что он улыбался, и эта улыбка на его медном от загара лице, его светящиеся радостью глаза отвечали на немой вопрос команды. Санька, опережая других, побежал навстречу.

— Нам доверили. Пойдем первыми! — Лукин произнес слова, которые с надеждой ждали моряки, и повернулся к штурману. — Бензин слили?

— Час назад.

— Все в сборе? — капитан снял фуражку, вытер носовым платком вспотевший лоб.

— Так точно!

— Тогда по местам.

Долгий торжественный гудок оглушил причалы и окрестные чащобы. Самоходка, деловито пофыркивая, медленно отчалила, постепенно убыстряла ход, а за кормой на потемневшей воде стлался серебристый след.

Город уплывал назад, в дымчатые голубые сумерки. На высоком мысу еще светлели дома, в которых то там, то здесь вспыхивали желтым светом окна. Из тонкой трубы рыбзавода тянулся темный шлейф дыма. А самоходка шла дальше по широкому устью Иртыша. Мимо проплывали группы деревьев, стоявшие из-за разлива в воде, и, как бы провожая баржу, чуть шевелили ветвями. По берегу широко шагали телеграфные столбы.

Самоходка, описав большую дугу, заходила навстречу сильному течению Оби, главной сибирской реки. Санька стоял зачарованный, схватившись руками за бортик. Перед ним открывалась неоглядная даль, которая невольно покоряла своей невиданной ширью и неторопливой мощью. Обские воды были значительно темнее по сравнению с иртышскими, буро-рыжими от торфяника. Сильная прозрачная струя быстро таяла в темных водах, лишь слегка, как казалось Саньке, высветляя их.

Вдали по правобережью зеленым плоским горбом тянулась дремучая таежная гряда, чем-то напоминая косматую спину медведя, хозяина здешних мест. Она как бы сторожила Ханты-Мансийск. Санька подставлял легкому ветру разгоряченное лицо и ощущал, как воздушные упругие руки гладили шершавую кожу, трепали белесый чуб, шевелили воротником форменки.

— Любуешься?

Рядом с Санькой встал пожилой дизелист, дядя Ипат.

— Ага. Красотища какая!

— Ты впервой тут?

— Впервой! — признался Чекаш.

— Счастливый ты! В первый рейс, и за таким грузом. На всю жизнь память. Я вот, ежели с самого начала брать, пятый десяток при корабельной машине… При разных погодах приходилось ходить по Иртышу и Оби, на старых галошах и новых паровиках… Всякого насмотрелся, навидался, было и такое, что и вспомнить противно. Но каждый раз, как выходим с Иртыша на Обь-матушку, все обиды забываешь, сердце отчего-то обмирает, и весь как бы наполняюсь музыкой, словно в праздничный день. Тут мы с тобой, если с понятием подходить, посередине России плывем… А кругом, на сотни верст, нехоженая тайга, до самой полярной тундры лежит-простирается. Медвежье царство. Сколько там богатства разного на земле и под землею ждет не дождется человека!..

Санька слушал дядю Ипата, поддакивал, соглашался и во все глаза смотрел на первобытно-могучие воды, которые широким морем текли в мировой океан. Смотрит не насмотрится, дышит свежим воздухом, настоянным на травах и смолистой хвое, и не надышится. А вокруг в этот почти полуночный час светлынь ясная от раскрытого неба, от водной глади, от розового свечения на открытых плесах и заливных лугах. Лишь у крутого правобережья, под тенью горба той таежной гряды вода казалась атласно черной.

А пожилой моторист рассказывал о жизни на реке, о рыбах и охотниках, издавна промышляющих в здешних местах, о хантах и манси. В его рассказе мелькали названия поселков и разных прибрежных мест, а то и просто отдельных юрт: Тегенские, Лапорские, Тугор-Цурские, Медянские, Ханы-Мужи, Кармас-Поел, Тут-Вож, Шварские… Одни поселения только летние, другие — зимние. Санька слушал и смотрел в далекие берега, где зеленоволосые березки, как девчонки, задрав подола юбок, вошли в воду и застыли. Ни огонька, ни избушки, ни юрты. Темная кромка таежных дебрей, глухомань…

— Чекашов, к капитану!

Санька встрепенулся, одернул форменку и пружинистым шагом поспешил к командиру самоходки, стараясь на ходу угадать причину внезапного вызова. Зазря капитан в такой поздний час кликать не станет.

В капитанской каюте Чекашов увидел второго штурмана. Заметив Саньку, капитан жестом пригласил его подойти поближе и продолжал:

— За нами вслед вышли восемь самоходок, да четыре баржи толкают буксиры. А мы — первые! Как оркестр в праздничной колонне… Доверие нам большое, подкачать никак невозможно. Верно, ребята?

— Верно, Николай Петрович!

— Так вот я вас и вызвал, как редколлегию стенгазеты. Дело серьезное. В Усть-Юган начальство прибудет, корреспонденты, кинохроника… Представляете? И мы подходим к причалу этаким утюгом… Праздник-то не только у нефтяников, а по всей Сибири. И наша самоходка должна иметь вид соответствующий. Вот и говорю вам, ребята, надо лозунг нарисовать.

— А какой?

— Ясное дело, о нефти. Освобождаю от вахты, — топайте, думайте, действуйте!

Лозунг придумали скоро. Капитану он понравился. Короткий и емкий, в трех словах — вся мысль. Но на чем писать? Чем писать? У второго штурмана, как редактора стенгазеты, было три листа чистой бумаги. Но бумага, даже плотная, все равно остается бумагой. Первый же порыв ветра ее сорвет… А у Саньки имелись лишь акварельные краски. Разве ими нарисуешь?..

Николай Хлянин притащил две банки сурика, густотертой красной масляной краски.

— Берите, краска что надо!

Станислав, второй штурман, предложил использовать обыкновенные простыни:

— Знаешь, на белом фоне такие буквы издалека и слепой увидит!

— Ты голова! Пошли к капитану.

Николай Петрович тут же приказал выдать три новые простыни. Расположились в красном уголке и принялись выводить аршинные буквы. Станислав чертил их с помощью, карандаша и линейки, а Чекашов разрисовывал суриком. Когда краска просохла, простыни вынесли на палубу. Укрепили их на капитанской рубке, и самоходка сразу преобразилась, приобрела праздничный вид. Огромные алые буквы соединялись в торжественно призывные слова:

«ДАЕШЬ СИБИРСКУЮ НЕФТЬ!».

2.

Фарман Курбан-оглы Далманов летел на праздник в Усть-Юган сам. Его никто не звал, никто не приглашал. На его имя не слали телеграммы, не отправили пригласительного билета, даже не сообщили по рации о торжестве по случаю отправки первого танкера с промышленной нефтью.

О том, что такой праздник готовится, Далманов знал. Из таежной глухомани, где он создавал новый поселок и разбуривал землю, пристально и с щемящей болью в сердце следил за всем, что происходило в Усть-Югане. Газеты и радио сообщали подробности и афишировали предстоящее торжество, которое называли «историческим днем в судьбе Западной Сибири»…

Далманов не собирался лететь в Усть-Юган. Он не хотел быть незваным гостем на том пиру… Усть-Юган был сладким бальзамом и одновременно незаживающей раной в душе Фармана. Гордостью и горем. Здесь он познал самую большую радость, какая только может выпасть на долю геолога, и здесь же испил полную чашу горечи. Взлет и падение в пустоту. И снова — медленный подъем. Ох, сколько раз в отчаянии хотелось все бросить, послать к чертям и тайгу с ее смрадными испарениями, незамерзающими болотами, и буровые с их несмолкаемым грохотом, махнуть рукою на безрадостную жизнь, а заодно и на все местное геологическое начальство во главе с самим папой Юрой, хитрым и умным. Бросить да податься в большие теплые города, где работенка ему всегда будет обеспечена… Но усть-юганские дебри держали его сердце какой-то неведомой силой, побороть которую он так и не смог. И Фарман выдержал, выстоял наперекор всему, как тот старый кедр, что стоит на крутом берегу Оби, исхлестанный молниями и бурями, крепко вцепившись корнями в мерзлую землю.

Кедр — дерево, ему не так тяжело, как человеку. Человека изнутри мысли точат, да житейские бури швыряют посильнее штормовых порывов. Скомкают человека и понесут, как бумажку, как жухлый листок… В прошлом году Фарман чуть было не сорвался. Когда был напечатан Указ о награждении «за успехи, достигнутые в развитии геологоразведочных работ, за открытие и разведку месторождений полезных ископаемых». Заперся в своей холостяцкой квартире. Сдерживая волнение, по буквам перечел Указ, каждую фамилию, хотя знал, что своей там не встретит. Секретарь райкома загодя предупреждал. «Тебя в список даже не включали, так на бюро решили, — откровенно говорил Бахинин. — Сам понимаешь, у тебя сплошные выговоры, как черные хвосты в биографии. И по партийной линии, и по служебной. Да еще и развод…» Тогда Фарман лишь скупо улыбнулся в ответ. Что он мог ответить? Не включили так не включили. А вот сейчас захлестнула обида. Среди награжденных и секретарь райкома. Медалью «За трудовую доблесть».

«Поздравляю, Василий Павлович, с наградой!» — Фарман мысленно увидел перед собой сухое лицо Бахинина. — У вас анкета чистенькая. Ни выговоров, ни разводов!».

Открыл шкаф, вынул литровую бутылку со спиртом. Поискал невидящими глазами стакан. Ему показалось, что свет на земле померк и внезапно угасло солнце, потому стало вокруг темно и глухо. Стакана нигде не было. Тогда он впопыхах и с обиды сделал два глотка из горлышка и задохнулся. Согнувшись, пошел по своей тесной комнате. Нет, недодумать ему те главные мысли, которые человек всегда откладывает на «потом», занятый ежедневными заботами и надеясь прожить долго и все дела переделать. Он раздавлен, унижен.

Только Фарман недолго пробыл в таком состоянии. Внутри у него жил еще один человек, настойчивый и беспокойный. И он снова возвысился в своей природной силе, чтобы рассмотреть истину жизни, пробиться к правде и существовать согласно с ней.

…Транспортный самолет ровно гудел моторами, и внизу, в голубоватой дымке, насколько можно было охватить глазом через иллюминатор, простиралась необъятная усть-юганская тайга. Она стояла по колено в вешней воде. Ручейки, пересыхающие летом, сейчас превратились в реки, а реки и озера — в моря. Вдали, где просматривался дымно-голубой горизонт, широкой полосой блестела в лучах солнца разлившаяся Обь. Сейчас она кажется привычной, а тогда, в первую весну…

— Фарман Курбанович, слегка повернитесь.

— Что? — Далманов отрывается от иллюминатора.

— Нет, нет! Сидите!.. Только слегка повернитесь, чтобы оператор смог снять задумчивый профиль.

— Может, не надо, а?

— Мы по сценарию. Кадр в самолете.

Московский журналист и операторы Центрального телевидения нежданно-негаданно нагрянули вчера. Свалились как снег на голову. Аэрофлот им спецрейс устроил. Они и взбудоражили ровное течение жизни Далманова. Ровное, конечно, в относительном понятии. В какой-то степени налаженное, но все такое же бурное и с неожиданными вывертами, обычными для геологов. Журналиста Далманов знал, они встречались несколько раз. Это был спецкор центральной газеты Виктор Шанин, человек среднего возраста, общительный, на вид слегка флегматичный. Он редко пользовался записной книжкой, любил слушать и смотреть. Но Далманов по личному опыту знал, что глаза у Виктора — словно киноаппарат, а уши, вернее память, — что магнитофон: каждую мелочь запомнит и потом использует в статье.

Вместе с Шаниным прилетели длинноволосый режиссер и двое молодых усатых операторов Центрального телевидения. У них был текст сценария, утвержденного в Москве, согласно которому нужно было снять кадры в поселке геологов, показать жизнь таежных первопроходцев, а затем главное событие — промышленную эксплуатацию скважин Усть-Югана, митинг, наполнение первого танкера. Намечены интервью со знатными нефтяниками, учеными, партийными руководителями…

Что поделаешь, у них, у телевизионщиков, такая работа. Спорить с ними трудно, особенно когда приезжают со сценарием, утвержденным в верхах. Далманов знал, что сценарий, пока его утвердят и дадут добро на съемку, проходит десятки рук и глаз. Точно так же, как и у них, у геологов, определяется точка опорного или разведочного бурения…

— Фарман Курбанович, весь наш экипаж поздравляет тебя… От всего сердца! По-сибирски…

К Далманову шел крупный и слегка грузный командир самолета Касьян Емельянович Бочков, которого по всему Приобью геологи и топографы, таежные бродяги ласково называли Емельянычем. Его любили за отчаянность, за умение летать при любой погоде, за то, что первым прокладывал воздушные трассы в самые дикие таежные уголки, садился и взлетал буквально с «пятачка»…

— Ты всю эту кашу в Усть-Югане заварил, чертяка черноусый!.. Пробуривал до сердцевины, до нефти. Помнишь, мало кто тогда верил, а? А сейчас? Едрена-мать, первые караваны с промышленной нефтью. Оживил край!..

— Э-э, Емельяныч, друг любезный… Не надо!

— Ты брось! Я сам знаю, когда надо, а когда не надо. Дай я тебя, черта упрямого, расцелую! По-русски, в честь праздника!..

Он заграбастал своими крепкими медвежьими руками худощавого Фармана и трижды поцеловал.

— Ты, брат, хоть родом и кавказец, но душою наш, сибиряк!.. По такому случаю и пропустить чарку не грех. Не маши рукой, все знаю… Главный праздник будет на земле, но мне на том банкете не бывать, потому как работа наша такая… — В его руках появилась бутылка шампанского.

Далманов удивленно посмотрел на бутылку с серебристой головкой, и в его темных грустных глазах промелькнули веселые искорки:

— Сухое? Шампанское? Как же так, Емельяныч? Ты же никогда такую воду в рот не брал. Даже когда наш первый фонтан ударил, помнишь?.. Попросил спирту?..

— Не спешите открывать! Застыньте так! — крикнул режиссер и жестами давал команду оператору заснять сцену с шампанским. — Какой кадр будет! Поздравление в воздухе!

— Вишь, что ты натворил, — хмурился летчик. — Даже выпить запросто не дадут.

— Э-э, стоит ли спорить?

Далманов хотел было добавить, что, мол, мне в свое время бурить не давали, где нужно, а потом даже спасибо никто не сказал, и теперь лечу на праздник незваным гостем, но только глухо причмокнул. Да, как и семь лет тому назад. Тогда они, геологи, тоже явились в Усть-Юган незваными гостями.

ГЛАВА ВТОРАЯ.

1.

Семь лет назад он, Далманов, двадцативосьмилетний начальник геологоразведочной партии, полный надежд и веры в удачу, отправлялся штурмовать недра усть-юганской тайги.

А произошло это так.

После окончания института Фарман третий год работал на юге Сибири, в экспедиции разведочного бурения. Молодого энергичного геолога назначили начальником партии.

Заканчивался очередной летний сезон, который опять не принес ничего утешительного — нефтью в Кузбассе и не пахло. Сначала разбуривали Воскресенскую площадь, потом — Нижнегрязненскую. Ученые доказывали — где-то здесь должна быть нефть, должно быть скопление газа. Они приезжали на буровые, были в управлении, ораторствовали на совещаниях и выступали в печати, устно и письменно доказывая, что в недрах Кузбасса есть необходимые условия для образования нефти. Эти уверения были похожи на чудотворный бальзам, который ложился на старую рану. Кузбассу, Уралу, да и всей неоглядной Сибири нужны были своя нефть и свой газ. Государство щедро выделяло миллионы рублей на изыскательские работы, отрывая их от других насущных нужд. Нефть в Сибири была нужна, как хлеб, как воздух!

Но ее не находили. Бурили одну глубокую скважину за другой — и напрасно. Радужные прогнозы и предположения безжалостно опровергало обычное рабочее долото. Вынутые из тысячеметровой глубины пробы грунта, как говорится, нефтью и не пахли…

А далеко на севере, на Обском севере, в районе Березова еще три года тому назад ударил первый фонтан газа. Он бушевал почти год, пока его, наконец, не удалось задавить. Там, на севере, идут интенсивные поиски. А здесь что? Напрасная трата сил и времени. Фарман считал, что ему страшно не повезло в жизни, ибо еще на институтской скамье мечтал о своей нефти…

И Далманов не находил себе места. Худощавый, слегка похрамывающий (травма на футбольном поле еще давала о себе знать), с копной черных, слегка вьющихся волос, порывистый в движениях и стремительно-торопливый в речи, он и работал как одержимый. Дневал и ночевал на буровой, горячо переживал каждую неудачу.

Фарман — потомственный нефтяник. И отец его, и дед, и прадед добывали топливо на промыслах Баку, да и сам он начинал трудовой путь на буровой, работая коллектором в экспедиции. А институт был потом. И вот он, впитавший с пеленок вкус и запах нефти, внутренним чутьем догадывался, чувствовал, что у него под ногами никаких залежей нет, что они топчутся на пустом месте. И пробы, взятые из разных мест, доказывали бесполезность усилий.

Фарман не мог молчать, слепо выполняя указания начальства. Не мог молчать как специалист. Как коммунист. Его недавно приняли в ряды ленинской партии, членами которой были старшие братья, отец, дед… Дед Залман Далманов еще до революции вел нелегальную работу на нефтяных промыслах, участвовал в знаменитых бакинских забастовках, отбывал ссылку в Сибири…

И Фарман доказывал, опровергал прогнозы, спорил, имея в руках веские доказательства из нутра Земли. Вступал в конфликт с вышестоящим руководством, горячо атаковал начальника управления:

— Зачем бурить пустые дыры?

— Позвольте, как это — пустые? — округлое улыбчивое лицо начальника управления стало хмурым.

— Нету здесь большой нефти.

Георгии Петрович Казаминов не привык к критическим замечаниям. Тем более не желал выслушивать их от Далманова, у которого на губах еще институтское молоко не обсохло. Он так и подумал: «институтское молоко». И вслух произнес тоном, не допускающим возражения:

— Кузбасскому промышленному району нужна нефть. И газ. Так что не в бирюльки мы здесь с вами играем, а выполняем государственный план.

— План тоже составляют люди! Надо им подсказать, надо убедить. Вот керны, вынутые из разных глубин, вот анализы, — Фарман горячился, не пугаясь хмурости начальства, выпаливал фразы с быстротой пулеметной очереди. — Здесь, пожалуйста, только крупные нарушения структуры, сложный геологический разрез… Где антиклинали?.. Нет антиклиналей. Нет! Одни моноклинали есть, и нефти нет[1]…

— Стоп, молодой человек! Вы зачем сюда приехали?

— Как зачем? — Фарман удивленно смотрит на Казаминова. — По направлению приехал, работать приехал.

— В партию приняли? — начальник управления постукивал сломанным карандашом по столу.

— Приняли!.. Спасибо за доверие.

— План бурения реальный? — в голосе начальника — инспекторские нотки.

— Конечно, товарищ начальник! Совсем реальный.

— И работайте, трудитесь себе и нам на здоровье. Не осложняйте отношения. Не надо! Вы молодой, Курбан Фарманович…

— Наоборот, товарищ начальник. Фарман — меня звать, а отца — Курбаном.

— Так я и говорю, что вы, Фарман Курбанович, еще молодой руководитель, очень даже молодой. Вам расти надо. Расти! Ума и опыта набираться. А вы со своими возражениями лезете. Против кого? Против мнения ученых. Вы понимаете, с кем спорите?

— Почему спорить? Зачем спорить, когда совсем ясно? Вот смотрите анализы структур…

— Кто здесь командир производства? — не сдержался Казаминов. — Кто, я вас спрашиваю?

— Вы… Вы, Георгий Петрович!

— Тогда, будьте любезны, выполняйте мои указания! И все. На этом разговор окончим. — И добавил: — А личные соображения выскажете своей жене.

2.

Но Фарман Далманов не унимался. Он не мог слепо подчиняться приказам. Не мог. Такая у него натура. Он хотел верить в свое дело, ибо без нее, без веры в то, что каждый пройденный метр скважины принесет что-то новое, приблизит к открытию, никогда не будет успеха, а труд из творческого поиска превратится в тяжкую повинность. Геологическая разведка немыслима без внутреннего горения, без устремления. А если разведчик, тем более руководитель, не верит, что найдет подземный клад, то как он увлечет рабочий коллектив? Как будет смотреть в глаза буровикам, в глаза тем людям, которые ему подчинены? Что им ответит на невысказанный вопрос о бессмысленности поискового бурения в данной местности?

И опять пробы. И опять только отрицательные… Далманов не спал ночами, досконально изучая геофизические карты, сопоставляя лабораторные данные. На его рабочем столе появились геологические карты других районов, испещренные разноцветными параболами, кругами, спиралями… Чем больше изучал и сопоставлял, тем сильнее крепла уверенность в своей правоте. Нефть надо искать не на юге Западно-Сибирской низменности, а значительно севернее. В среднем Приобье, в непроходимых дебрях усть-юганской тайги…

Все эти свои сомнения и соображения Фарман Далманов и выпалил с трибуны на областном совещании геологов Сибирского управления:

— Скажите, пожалуйста, зачем мы зря бурим в Кузбассе? Кому нужен этот бег на месте, который государству обходится в миллионы рублей?.. Из года в год одно и тоже, одни пустые пробы достаем из глубины… Давайте, пожалуйста, разберемся по-хозяйски. У каждого из нас есть этот аппарат, который глазами называется, и собственный круглый шарик с электронным устройством, который умеет считать и анализировать. — Далманов постучал пальцами по лбу. — Что мы имеем на Кузбасской площади?.. Крупные нарушения структуры… Вместо антиклиналей вырисовываются крупные моноклинали. Как это понимать?.. Очень просто понимать. Даже слепому видно. Я, конечно, не исключаю возможности, что когда-нибудь пробурим до нефтяной залежи, только она будет совсем не богатой, не промышленного значения. Но я, как коммунист, не могу стоять в стороне и спокойно наблюдать…

Несколько геологов, правда робко, с оговорками, поддержали горячее выступление молодого начальника разведочной партии. Потом на трибуну поднялся начальник управления. Не спеша налил из графина воду, сделал глоток и, улыбнувшись, сказал, обращаясь к Далманову:

— Спасибо, Фарман Курбанович, что вы нам напомнили о своей партийности, о принадлежности к большевикам. А мы кто, по-вашему? — он широким жестом указал на зал.

В зале раздался приглушенный смешок. Казаминов, разрядив обстановку, начал издалека, обобщил выступления геологов, подвел итоги за минувшее полугодие. Одних руководителей пожурил, других похвалил. Не заглядывая в бумажку, он называл метраж проходки, фамилии мастеров, сыпал цифрами и процентами… Речь текла ровно и уверенно. Георгий Петрович верил в свое дело, в свою правоту.

— А что касается страстного выступления нашего молодого начальника партии товарища Далманова, то мне хочется сказать следующее: меня радуют его энтузиазм и жажда познаний, стремление к анализу и обобщениям. В его лице мы имеем хорошего думающего специалиста! — Казаминов сделал паузу, чтобы каждое его слово попало точно в цель, и продолжал: — Но, к сожалению, Фарман Курбанович не возглавляет на сегодняшний день научно-исследовательский институт, не состоит членом Академии наук, не имеет, к сожалению, даже ученой степени кандидата… Со временем, конечно, Далманов может стать и профессором, ученым… Со временем! А сейчас сердечно рекомендуем вам, товарищ Далманов, серьезно заняться тем обширным хозяйством, которое вам доверили. Наладить работу разведочной партии, спаять коллектив, укрепить дисциплину и, главное, повысить производительность.

И считая вопрос исчерпанным, Казаминов начал говорить об итогах совещания, которое проходило в Москве, о докладе министра геологии и принятом решении. Все насторожились. Тут вопрос касался каждого. В последнее время министр неоднократно указывал на неэффективность поисков нефти и газа, в том числе и на юге Западной Сибири, приводил растущие цифры затрат… Сибири нужна своя нефть, свой природный газ. До каких пор его будут возить издалека, загружая водный и железнодорожный транспорт? Министр потребовал мобилизации всех сил, ликвидации простоев, умелого использования техники, наращивания объемов глубокого бурения, ввода в разведку новых площадей…

3.

После совещания Георгий Петрович пригласил к себе Далманова, Усадил в кожаное кресло, сам сел рядом. Вел себя так, словно между ними ничего не было, никаких противоречий..

— Вот ознакомьтесь, дорогой Фарман, с этим документиком, — Казаминов протянул папку. — Это копия письма доктора наук Коробина, которое он посылал в Совет Министров.

Далманов пробежал глазами заголовок: «О необходимости развития геологических исследований в Сибири», тут же углубился в чтение. Что же пишет известный ученый?

«В свое время, как известно, Совет Министров обязал Министерство геологии широко развернуть поиски нефти в Сибири. Хотя с тех пор прошло около четырех лет, никаких ощутимых результатов не имеется, работы по поискам нефти развернуты слабо, а план бурения по Западно-Сибирской нефтяной экспедиции выполнен всего лишь на 30 процентов. Важнейшей задачей Министерства геологии является открытие нефтяных месторождений в культурной полосе Западной Сибири, в районах промышленного развития, но наиболее удаленных от нефтепромышленных центров СССР. Между тем Министерство геологии развивает работы в первую очередь не в культурной Западной Сибири (Новосибирская, Кемеровская, Томская области, юг Красноярского края), а в Восточном Приуралье, т. е. в районах, наиболее близких к уже эксплуатируемым месторождениям. Такое положение тем более недопустимо, что общая геологическая обстановка мало благоприятствует для указанных выше центральных районов Сибири».

— А теперь вот здесь, — Казаминов показал пальцем на середину страницы. — Здесь о вашем севере сказано.

Далманов стал читать, и каждая фраза, как отработанный годами тренировок боксерский удар, била точно, безжалостно и по самому больному месту:

«Значительная часть людских и материальных ресурсов Министерства геологии намечена на поиски нефти в северных малообжитых труднодоступных и малоперспективных районах Сибири. Даже в том случае, если здесь и будут найдены месторождения нефти, их изучение и освоение и тем более эксплуатация будут связаны с большими, ничем не оправданными трудностями».

— Да-а, — протянул Далманов. — Сильно!

— Ну, что теперь скажете?

Фарман грустно пожал плечами. А что он, собственно, может сказать? Вера его не поколебалась, даже дай ему Казаминов десять подобных документов. Спорить же с таким ученым мэтром, каким является Коробин, ему нет смысла, ибо тот раздавит Фармана, как букашку, даже фамилию не спросит. Фарман только указал на дату письма:

— Шесть лет прошло.

— Такие документы не стареют. На его основании министерством разработаны планы поисковых работ, опорных и разведочных скважин, определена стратегия поисков, отпущены средства. Те самые средства, которые мы с вами, Фарман Курбанович, призваны освоить.

— А тем временем на севере в Березове нашли газ.

— Пусть в Березове будет газ, а у нас, товарищ Далманов, Кузбасс! — произнес в рифму Георгий Петрович и, оставшись довольным своим экспромтом, добавил: — Там еще неизвестно, чем дело кончится. А если вы найдете нефть здесь, то вам при жизни памятник поставят! Вы на главном стратегическом направлении ведете поиск.

Он проводил Далманова до двери кабинета, дружески похлопав его по плечу:

— Нравишься ты мне горячностью своей! Молодость напоминаешь. Я ведь тоже не лыком шит. А нервы береги, они раз человеку даются. Растратишь преждевременно, никто не одолжит… Так-то, Фарман Курбанович! Давай руку!

Далманов был обезоружен откровенностью и прямотой начальника управления. Работа есть работа, с какого бока на нее ни смотри. На Казаминова давят сверху, он спрашивает с подчиненных. План разведочных работ утверждается не в этом кабинете…

— Если что сказал резко с трибуны, так я хотел, чтоб лучше для дела, а вас совсем не имел в виду. Извините, пожалуйста. У меня в сердце настоящий костер, — Далманов пожал протянутую руку.

— А что на главном направлении, не забывай!

4.

Проводив Далманова, Казаминов грузно уселся в кресло, и пружины простонали под тяжестью. Открыл папку с надписью «срочное». Скользнул взглядом по кипе бумаг, которые надо читать, вникать в суть, решать… И снова закрыл. Вынул папиросу, нервно размял в пальцах. «Жизнь какая неровная… Только наладил все, развернул широко, поддержка со всех сторон. И наука, и партийное руководство, и министерство… Так на тебе! — является молокосос с дипломом и начинает тыкать бесплодностью. — Казаминов раздраженно чиркнул спичкой, спичка сломалась, он отшвырнул коробок. — Хорошо еще, что никого из вышестоящих на совещании не было. Они любят прислушиваться к инициативе с мест».

— К вам можно, Георгий Петрович? — в дверях застыла секретарша. — Там трое дожидаются.

— Сегодня никого. Занят! — Потом быстро добавил: — Кадровика ко мне.

Казаминов несколько минут сидел, уставившись в одну точку. Раздражение не проходило. Тогда он стал рассматривать карту, что висела на стене, геологическую карту Западной Сибири. Взгляд заскользил по семьдесят второму меридиану, служившему своеобразной границей. У геологов свои владения, они не совпадают с административным делением. К западу от семьдесят второго градуса раскинулись хозяйства Обь-Иртышского геологического управления, а к востоку бурили землю сибирцы. Соседи активно ведут поиск на юге, вдоль транссибирской железнодорожной магистрали. Но они не забывают и о севере. В Березове наткнулись на газ. Фонтан шуму наделал на всю страну. Печать, радио, телевидение… Сенсация! Теперь ждут нефть. Правда, ученые пока пожимают плечами: «Чистая случайность», «Локальный участок»… Да и в министерстве Казаминов слышал, как высказывался один очень ответственный товарищ: «Какая там нефть? Фантазия! Нефть существует лишь в голове Эревьена»…

И все же где-то в тайниках души, не сознаваясь самому себе, Казаминов завидовал удачливому соседу, главе Обь-Иртышского управления с нерусской фамилией Эревьен. Говорят, он из французов, еще в прошлом веке попавших в Россию.

Казаминов оглядел восточную часть от разделительного градуса, свой север. Что там есть?.. Карта чистая. Обь-юганская тайга пока нетронутая. Партия геофизиков, и только. Правда, южнее есть партии, экспедиции… По Омской, Новосибирской, Томской областям… Взгляд снова заскользил вверх, на север, где широкой голубой лентой текла Обь. «Надо и нам хотя бы одну разведочную партию перебросить туда, возможности есть, — подумал Казаминов. — Только кого пошлешь?».

— Вы меня звали, Георгий Петрович? — бесшумно в кабинет вкатился начальник отдела кадров, невысокий, бритоголовый.

— Да. Нужен начальник партии для работы на севере.

— Подберем, Георгий Петрович, подберем.

— Только не затягивай. Может быть, еще в этом сезоне командируем.

— Бу сделано! — кадровик, блеснув лысиной, попятился к двери.

Георгий Петрович снова уставился на карту. Все на ней указано: возвышенности, впадины, структуры… Все отмечено, зафиксировано, обозначено особым цветом. Не указано только главное! где же она, нефть, где подземные кладовые? Где?..

Казаминов потер лоб ладонью. А кто знает, где она прячется? Не так-то просто ответить, не просто. Что там, в глубине? Идет игра втемную. На ощупь. Даже всемогущая современная наука говорит лишь предположительно. У каждого ученого свое мнение, свой взгляд.

У Казаминова также был свой взгляд на науку. Он ценил людей с высокими научными званиями, всегда охотно принимал их, создавал наилучшие условия в поисковых партиях, какие только возможны, устраивал пикники, выезды на рыбалку, на охоту… В дальних командировках его всегда сопровождали люди науки — доктор, профессор или кандидат, Деятели науки, конечно, не оставались неблагодарными и в своих статьях, выступлениях обязательно указывали, что: им «активно помогал пополнить материалы известный геолог Казаминов», «основываясь на данных экспедиции, где начальником тов. Казаминов…», «практика работы, особенно в экспедиции Г. П. Казаминова…». Пусть все знают, особенно начальство, что Казаминов не зря ест хлеб, что он на своем горбу несет тяжесть изыскательских работ да еще активно способствует развитию отечественной науки.

В практической деятельности Георгий Петрович тоже прислушивался к рекомендациям ученых, расценивая их, как он выражался, с партийных позиций. В его понимании это значило: как на партсобрании — меньшинство подчиняется большинству. Принцип простой и деловой. Ученые меж собой спорят, критикуют друг друга, воюют. Одни доказывают, что нефть надо искать на юге Западно-Сибирской низменности, другие, наоборот, что именно на севере таятся залежи… Но никто не может сказать, где именно. Все — лишь предположительно. Казаминов видит главное: тех, кто отстаивает север, — единицы. Считанные единицы. Покойный академик Губкин да местный эрудит Никита Ростовщиков, который недавно защитил докторскую. Защищал в Ленинграде, и знающие люди говорили, что защитился еле-еле, со скрипом. Сделали, ясное дело, скидку на периферию… Ну, а тех ученых мужей, которые стоят за южные районы, тех много. Против академика Губкина встает не менее могучий академик Шатский да доктор наук Коробин, не говоря о целой когорте кандидатов. Недавно Казаминов знакомился с работой саратовского ученого Назарковского. Дельный и прозорливый мужик! Ухватился он за главное. Нефть-то создается на биологической массе. Конечно, давление, температура, время… Но на биомассе? Так вот он, Назарковский, даже карту составил древних морей, в которых биомасса могла накопляться, и по найденным ископаемым определил границы возможных залежей нефти. Назарковский — мужик энергичный, пробивной, записку серьезную составил и направил ее в ЦК партии, требуя отменить напрасные затраты на бесперспективные поиски нефти в северных районах, ибо там, в суровых климатических условиях, никакая биомасса накапливаться не могла. А против науки не попрешь…

Раздался приглушенный телефонный звонок. Казаминов снял трубку и узнал голос начальника отдела кадров.

— Есть отличная кандидатура! Молодой, энергичный, с высшим образованием.

— Партийный?

— Да, член партии.

— Гм… Кто же это?

— Фарман Далманов.

— Вы что? — раздраженно и зло выдавил Казаминов. — Думаете?..

О Фармане Далманове он и сам думал. Неплохо бы отослать критикана куда-нибудь подальше. Но сейчас не время. Свежа еще память о совещании. Надо повременить. Потому Казаминов так неприязненно и встретил предложение кадровика.

— Георгий Петрович, я на полном основании.

— Какое еще там основание?

— У Далманова диплом…

— И у других есть дипломы.

— Да выслушайте меня, ради бога! Я со всей серьезностью. У Далманова диплом о Севере. Так и называется «Геологическое строение и нефтегазоносность среднего течения Оби». Практику проходил где-то там, в личном деле сказано.

— Ах, вот оно что! — совсем иным тоном произнес Казаминов. — Интересно. Диплом, говоришь? Среднего течения Оби?

Георгий Петрович улыбнулся. Лучшей кандидатуры, пожалуй, не найдешь. Практику проходил на Севере, диплом о Севере. Теперь во главе разведывательной партии, будьте любезны, примените на практике свои теоретические предположения.

— Надо подумать, — заключил Казаминов. — Кандидатура неплохая. Но на одной этой не останавливайтесь. Подберите еще двоих-троих. И вызовите их ко мне, — он полистал листки настольного календаря, — этак недельки через две. Да, через пару недель, пока финансисты подобьют смету расходов… Договорились!

Все, кажется, складывается удачно. Георгий Петрович с удовольствием закурил. Кадровик у него с головой, читает мысли на расстояний. Понимает с полунамека. И не придерешься: молодым везде у нас дорога, даже на Север… А Север шутить не любит. Люди быстро там остывают, особенно не в меру горячие и семейные. Жены помогают.

«Ну, а если ему выпадает там удача? Разбурит нефтеносный свод? — Казаминов улыбнулся. — Теоретически это допускается. Но даже и тогда его успех принадлежит нашему геологическому управлению. Как писал в свое время гениальный Маяковский, «разделим поровну курицу славы».

Казаминов потер самодовольно ладони. Руководитель должен быть мудрым и дальновидным.

5.

Поздно вечером, покончив с текущими делами, Казаминов остался в своем кабинете и, открыв нижний ящик правой тумбы письменного стола, вынул объемистую темную папку. В ней он хранит важные документы и материалы своей будущей кандидатской диссертации. Собирает он их не год и не два. Георгий Петрович лелеял розовую мечту: выбиться в крупные ученые. Если только подфартит, если только пробьется нефтяной фонтан в его подведомственных изыскательных партиях, то тогда он будет на коне. На белом коне!

Полистав страницы, Казаминов остановился на статье академика Н. С. Шатского, что была написана еще четверть века тому назад, сразу же после фанатичного выступления Губкина на выездной сессии Академии наук, когда тот предлагал поставить вопрос «о поисках нефти на восточном склоне Урала». Академик Шатский умно и тактично, не споря и не полемизируя, опроверг мнение ныне покойного Ивана Михайловича, положив его, как говорится, на обе лопатки.

Казаминов осторожно и благоговейно листал пожелтевшие страницы старого журнала «Нефтяное хозяйство». Статья была показательна во всех отношениях. Как надо опровергать доводы. Как надо оспаривать, даже не называя имени главного соперника, Как надо утверждать свое мнение. Культурно, без нажима.

Георгий Петрович с удовольствием углубился в чтение статьи академика Шатского.

«Три года назад академик А. Д. Архангельский в статье («Где и как искать новые нефтеносные области в СССР», журнал «Нефтяное хозяйство», 1929 г., № 6) о поисках новых нефтеносных районов в СССР поставил вопрос о необходимости ознакомления с битуминозными известняками Сибирской платформы как с возможными нефтепроизводящими породами и отметил, что систематические изыскания нефти на этой территории еще преждевременны».

Вот как, со всего размаху и по самому больному месту. Оказывается, приоритет не за Губкиным, еще до него академик. Архангельский выступал. Поставил вопрос об изучении и сам же предупреждал, что изыскания преждевременны. Казаминов зажег погасшую папиросу, затянулся. А дальше как!

«Если это было правильно тогда, то в настоящее время быстрая индустриализация востока Союза требует иного подхода к проблеме нефтеносности Сибири… Насколько мне известно, предполагаемая статья представляет первую попытку анализа Сибири с точки зрения ее нефтеносности и первый опыт обоснования организации систематических поисков нефти на ее территории. Ее целью является наметить возможные нефтяные районы и дать им первоначальную геологическую оценку. Предлагаемые выводы слишком общи и схематичны, так как они базируются на весьма ничтожном материале. Вследствие слабой изученности геологии Сибири они могут считаться только предварительными, требующими дальнейшей разработки и дополнений».

Казаминов выпустил через нос струю дыма. Академик Губкин выступал на сессии, а мудрый Шатский в печати застолбил свой приоритет: статья представляет первую попытку анализа Сибири, первый опыт обоснования поисков нефти. И как скромно: ничтожные материалы, слабая изученность, требуется дальнейшая разработка…

Георгий Петрович углубился в чтение первого раздела статьи — «Признаки нефти в Сибири».

«В Сибири известно очень мало несомненных выходов нефти и других битумов, зато весьма многочисленны непроверенные указания на нефтепроявления. Последние известны на всем пространстве от Тихого океана до Урала, Здесь приводится только краткий список сведений о внешних нефтепроявлениях, с некоторыми критическими замечаниями об их достоверности и значении».

Шатский берет шире — не только один восточный Урал, а сразу всю Сибирь. Глобально. Казаминов перелистал страницы, в которых академик рассматривает другие районы, и остановился на Западно-Сибирском крае, на пункте 16:

«Особняком стоят указания местного населения на нефть в районе горизонтально лежащих пресноводных неогеновых и послетретичных отложений в пределах Западно-Сибирской низменности, например, в Крутинском районе, в Омском районе, в Кулундинской степи и т. д. В ряде поверхностных случаев эти признаки, обычно в виде указаний на воду с запахом керосина, не подтверждались при ближайшем исследовании района (1930 г., Жукова Л. Н.). Уральская область в пределах Сибири. Есть одно указание на нефть в районе Шадринска и Ялуторовска. Осмотр этого пункта и химические анализы проб не подтвердили наличия нефти. Описанными примерами сведения о признаках нефтеносности в Сибири далеко не ограничиваются: в архивах геологоразведочных организаций как Союзнефти, так и Союзгеологоразведки есть много и других указаний на нефть… Приведенные случаи, однако, являются наиболее характерными. Они показывают, что большинство сведений о нефти на интересующей нас территории ложны, ошибочны: с одной стороны, «нефтеискатели», как это часто бывает, смешивали с нефтью железистые пленки на поверхности застойных вод или густой настой бурого цвета гуминовых веществ в многочисленных калтусах (болотах) края; к последним случаям, например, относятся несомненно некоторые указания на нефть в Иданском районе Уссурийского края и лично известный мне выход нефти в верховьях р. Итанцы, около озера Колок, в Бурят-Монгольской республике. В целом ряде случаев в «признаках нефти» повинны или змеи, или, как это удалось выяснить В. Д. Ряданову, бакланы и даже лиственничные смолы из срубов термальных сероводородных источников. С другой стороны, как, например, на Алтае или около озера Иман в Дальневосточном крае, слухи о нефти, по крайней мере для некоторых районов, возникли в результате жульнических проделок со спекулятивными целями. За редким исключением, все подобные случаи имели место в дореволюционное время, но они еще живы в памяти местного населения и поэтому являются источником и современных сведений о «богатейших» нефтяных районах в отдаленных, малопосещаемых частях Сибири. Приведенные данные показывают также на то, что несомненные нефтепроявления и наиболее достоверные указания на признаки нефти сосредоточиваются в трех районах: 1. — в Байкальском районе; 2. — по правым притокам среднего течения реки Лены и в бассейне нижнего течения реки Вилюя и 3. — в Минусинском районе и, может быть, рядом по окраинам Кузнецкой котловины».

Казаминов несколько раз перечел о последнем, третьем районе, мысленно выделяя слова «по окраинам Кузнецкой котловины». Это как раз те земли, где сейчас бурят его разведочные партии. На них вся надежда. Туда, в Кузнецкий бассейн, брошены главные силы экспедиции — и лучшая техника и более опытные кадры.

Академик далее писал:

«Таким образом, несмотря на огромную площадь, территория Сибири обладает совершенно ничтожными по количеству и, за исключением Байкала, чрезвычайно слабыми по интенсивности нефтепроявлениями. Это может зависеть от трех причин. Во-первых, от совершенно недостаточной исследованности края, не более 7—10 % площади которого в той или иной степени освещено геологической съемкой, остальная же площадь или совершенно не изучена, или пересечена только редкими маршрутами, во время которых исследователь не мог собрать исчерпывающих, даже расспросных сведений о полезных ископаемых в условиях слабой населенности или полного безлюдья. Не надо переоценивать только вышеуказанного обстоятельства, так как в Сибири сведения о всех более или менее интересных событиях, открытиях, находках передаются с чрезвычайной быстротой и, конечно, открытие интенсивных выходов сделалось бы скоро известным».

Казаминов в который раз с улыбкой вспомнил о своей первой экспедиции в Нарымский север. Продвигались верхом на лошадях. По бездорожью, по глухомани. Каково же было его удивление, когда в первом же небольшом селении их встретили и почти безошибочно назвали по именам. Молва о людях из Москвы, которые ищут подземные «клады», птицей летела по непроходимым болотам и глухой тайге, намного опережая отряд…

«Во-вторых, это может зависеть от того, что Сибирь действительно бедна нефтью. Такое предположение, по-видимому, в значительной степени правильно, но только неверно часто высказываемое мнение о полном отсутствии нефти в Сибири. Имеющиеся геологические данные дают достаточные основания утверждать обратное; конечно, только разведки покажут, какое практическое значение имеют возможные сибирские месторождения. Наконец, в-третьих, в смысле нефтепроявлений мы не можем сравнивать Сибирь с такими районами, как Кавказ, Средняя Азия, Приуралье. Громадная часть Сибири-представляет собой область распространения вечной мерзлоты, — в северной части сплошной, достигающей местами до 100 и, может быть, даже 150 м глубиной; в южной — представляющей сложную мозаику участков таликов среди мерзлой почвы или, наоборот, отдельных островов вечной мерзлоты среди талых пространств. Мы знаем, что целая серия нефтей застывает при высокой температуре: температура застывания, например, некоторых грозненских нефтей достигает 6 градусов и даже 0 градусов; есть нефти, застывающие при более высоких температурах (до +6), поэтому вечная мерзлота в ряде случаев может препятствовать высачиванию нефти на поверхность и тем самым лишать нас одного из существенных признаков при поисках нефтеносных месторождений. Если изложенная мысль правильная, то вечная мерзлота для севера Сибири может являться одной из причин бедности этого края естественными выходами нефти».

Казаминов еще раз перечел последний абзац. Вечная мерзлота, действительно, штука серьезная. А нефть застывает почти при плюсовой температуре. Загустеет, как асфальт. Даже если ее и найти, то как достать? По трубам она не пойдет… Делать карьеры, рыть шахты? Слишком дорого обойдется. Да-а!..

Георгий Петрович стал читать дальше. Вторая часть статьи называлась «Геологическая структура и возможные нефтяные районы Сибири».

«Систематические поиски нефтяных месторождений в Сибири не могут основываться только на тех незначительных сведениях о признаках нефти, о которых мы только что говорили. Они должны базироваться и на общем геологическом строении всей территории, ее структуре и литологическом составе слагающих ее пород. Одной из основных и, пожалуй, наиболее важной предпосылкой для поисков нефти, для направления поисковых работ являются известные закономерности в распространении нефтяных признаков и месторождений в зависимости от геологического строения, с одной стороны, и, с другой, наши рабочие гипотезы об условиях образования нефти в земной коре. В Сибири при весьма слабой изученности ее геологии для выяснения нефтяных возможностей края, как мне кажется, нельзя основываться на каком-нибудь одном из распространенных предположений о происхождении нефти, так как в противном случае мы можем сузить нашу задачу, тем более, что весьма вероятно, что нефть в земной коре образуется в различных условиях и различными путями…».

А Губкин что утверждал? Казаминов знал наизусть высказывание академика:

«На восточном склоне Урала угольная фация юры по направлению к востоку, то есть немного дальше береговой линии, где происходило накопление осадков, где отложились угленосные свиты, — угольная фация заменяется нефтеносной».

Эту теорию Шатский тоже опроверг мягко, сказав, что нефть могла образовываться различными путями и потому, мол, не стоит придерживаться одного распространенного предположения. Именно «распространенного». Намекая на выступления Губкина в центральной прессе.

«Сибирская платформа, не испытавшая сильной складчатости с камбрийского времени, окружена со всех сторон молодыми складчатыми зонами. В смысле нефтяных возможностей Западно-Сибирской низменности необходимо рассмотреть отдельно как толщи палеозоя, так и ряд покрывающих их более молодых осадков. Несомненные отсутствия скоплений нефти в центральной и восточной полосе Урала и во всей южной палеозойской полосе Тургайского прогиба до Селаира указывают на полную неблагонадежность в этом отношении и палеозойских толщ, залегающих в основании осадочной серии низменности на огромных пространствах, примыкающих к древним хребтам. Не так категоричны должны быть заключения по отношению к восточной части низменности. В самом деле, если в Минусинском районе, или в Кузнецком бассейне, или по западной окраине Сибирской платформы будут найдены нефтяные месторождения, о возможности которых указывалось выше, то не будет исключена возможность отыскания таких же нефтеносных участков и на площади восточной части низменности под молодыми осадочными породами».

Казаминов закурил новую папиросу. Академик снова утвердительно говорит о Кузбассе. Значит, были предпосылки, была уверенность. Нам надо лишь доказать правоту его научного предвидения. А вот к северу он безжалостен.

«Из последней в смысле возможной нефтеносности мы должны совершенно исключить толщу, иногда довольно мощную, четвертичных отложений, сложенных осадками бореальной трансгрессии, мореной и обширными аллювиальными и озерными песчаными накоплениями. Третичные породы, и особенно верхние юрские и меловые, представлены и по склону Урала и по окраине Таймыра, а также и в районе среднего течения Оби типичными эпиконтинентальными осадками, глауконитовыми песками, глинами, нахождение первичной нефти в которых, по аналогии с соответствующими породами русской платформы, исключается».

— Та-ак, исключается, — сказал сам себе Казаминов, перечитывая, строчки статьи. — Исключается в районе среднего течения Оби. Как раз то, что и требовалось доказать… Нет, нет, доказывать надо практикой!

Георгий Петрович погасил папиросу, раздавив ее пальцами в массивной мраморной пепельнице. Сизый дымок чем-то напоминал тощий костер в суровой тайге на лютом морозе. Казаминов хорошо знал, что такое тайга. Испытал на собственной шкуре. А Далманов, наверняка, побывал в тех краях в летнее время, почти курортное, если, конечно, не считать мошкары да слепней. Писал диплом. И кто ему только мог подсунуть такую «актуальнейшую» темку? Любопытная ситуация! Как он там назвал свой диплом?.. Возможности… Ага, вот записал. Нет, сразу быка за рога, определенно: «нефтегазоносность среднего течения Оби». Пришел, увидел и… Впрочем, точки над «и» поставит жизнь. Иногда очень полезно для молодых ткнуть их, как слепых кутят, носом в то, от чего отворачиваются.

— Четверть века назад написано, а как звучит современно! Что значит настоящая наука.

Казаминов смотрел на пожелтевшие страницы, и ему казалось, что в кабинете находится академик Шатский, звучит его спокойный, мягкий и в то же время очень уверенный голос, голос человека-борца, привыкшего вести научные споры и умеющего доказывать свою точку зрения, уверенного в своих силах и своей правоте.

В кабинете сизым облаком плавал табачный дым. В пепельнице полно окурков. Но Георгий Петрович не чувствовал усталости, хотя день прошел напряженно и сложно.

Взгляд его снова остановился на карте, на среднем течении Оби. Широкая голубая лента реки, разбитая протоками, катила волны к северу. Глухая, как ее именуют, черная тайга Усть-Югана. Гиблая низина, над которой густыми туманами висят испарения непроходимых болот. Тяжелый запах гниения, разложения, застойной воды… И тучи мошки, комарья, слепней… У Казаминова снова перед глазами встала жуткая картина, врезавшаяся в его память. Это было несколько лет назад, во время экспедиции. Его разбудили на рассвете тревожные голоса товарищей по походу. Казаминов высунулся из палатки и обомлел. На поляну, где геологи разбили лагерь, из густого тумана, окутавшего тайгу, вышла полуживая, истощенная лошадь. Она шла и качалась. Кожа на боках и спине исчезла, она осталась лишь местами, а вместо нее виднелось красное мясо… А вокруг лошади серой тучей носились мошка, слепни и тяжелые оводы…

Животное шло, медленно передвигая дрожащие ноги. Видимо, из последних сил. Вытянув голову, лошадь таращила подслеповатые кровоточащие глаза, жадно принюхиваясь. Она шла на запах костра, шла к людям. Она, наверное, отбилась и долгое время блуждала по тайге. Пища была под ногами, но ее донимал гнус. Эта маленькая крылатая тварь не дает покоя ни днем, ни ночью… Лошадь измучилась в бесконечной борьбе, и жизнь еле теплилась в ее обнаженном кровоточащем теле.

Выйдя на поляну, она остановилась, тяжело повела боками и, глядя на людей, пронзительно и жалобно заржала…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

1.

— Открывайте шампанское! — скомандовал оператор, и черный глазок кинокамеры был направлен на Бочкова. — Ближе бокалы!

Емельяныч сдернул фольгу, раскрутил проволоку, держащую пробку. Далманов, бортмеханик, журналист Шанин и режиссер телестудии сдвинули стаканы.

— А пробкой обшивку не продырявим? — режиссер кивком головы показал на потолок самолета.

— Выдержит! Северный вариант, — с нескрываемой гордостью произнес бортмеханик.

Пробка вылетела вверх, шипучая пенистая струя вырвалась из темной бутылки.

— Мне тоже наполните! — крикнул оператор, стрекоча кинокамерой.

Отсняв кадры, все уселись вокруг фанерного ящика, ставшего столом. На разостланной газете появились ломти хлеба, куски сала, колбаса, полголовки голландского сыра, пучок зеленого лука. Василий Шанин вынул из чемодана бутылку коньяка.

— С праздником тебя, Фарман! Из Москвы вез в подарок.

Самолет деловито гудел моторами, и его тень бесшумно скользила по глухим таежным урманам, березовым колкам, голубоглазым озерам, буеракам и косогорам, бесконечным болотам, мелким и крупным речушкам…

— Сколько осталось до Усть-Югана? — спросил режиссер, отрезая перочинным ножом кусок сыра.

— Минут сорок чистого полета.

— Что значит чистого?

— Когда без посадки, — пояснил командир корабля. — А что? Разве посадка ожидается? — в один голос заволновались оператор и режиссер.

— Мы на Севере. Летишь на час, а еды бери на неделю, — усмехнулся бортмеханик.

— Смотрите, что это? — длинноволосый режиссер, сидевший ближе всех к иллюминатору, показал рукой. — Вон летят!

— Где? Где?

— Вперед и слева… Белые птицы.

— Это лебедушки, — пояснил Емельяныч, взглянув в круглое окошко. — Подались в родные места, на гнездовья.

Крупные белые птицы летели легко, свободно, не спеша взмахивая своими сильными крыльями. Они, казалось, не обращали внимания на шумную железную птицу, которая двигалась по воздуху параллельным курсом.

— Красиво летят, — произнес режиссер. — Первый раз вижу вот так близко и в небе.

Далманов тоже загляделся на лебедей.

Белые красавцы невольно напомнили ему далекие годы босоногого детства. Как давно это было!.. Фарман смотрел в иллюминатор, на лебедей, а мысли его уносились назад, в родной Азербайджан…

2.

О Севере он знал с детства. С самого раннего детства, едва научившись самостоятельно передвигаться и лепетать первые слова, Фарман уже был наслышан о Севере, о тайге. Его бабушка, «баба Кава», как ее называл Фарман, была северянка. Кондовая сибирячка, голубоглазая и статная Клавдия, дочь рыболова и охотника Василия Петрова, случайно встретила и полюбила на всю жизнь озорного, смуглолицего и бедового южанина с таинственным именем Заман, который был сослан в сибирские края за выступления против законного царя в далеком городе Баку. Она слабо разбиралась в политике, но чутким сердцем догадывалась, что, видать, больно крепко насолил царским прислужникам этот смуглолицый весельчак, ежели его задарма провезли через всю матушку-Россию, в дикие, таежные места… Лишь потом, спустя годы, когда Заман Далманов был освобожден и вернулся вместе с женой-сибирячкой на родину, Клавдия узнала о великой забастовке нефтяников, о знаменитой первомайской демонстрации, где в первых рядах шествовал большевик Заман…

Бабушка пестовала внука, пела над его колыбелью протяжные сибирские песни, рассказывала дивные сказки о жителях тайги, о буром медведе — хозяине черных урманов, о реках, полных рыбы, о птицах. Каждую весну, провожая взглядом стаи перелетных птиц, которые после зимовки в южных краях стремились в родные северные просторы, Клавдия вытирала набегавшие слезы концом платка и грустно вздыхала:

— Пошли-полетели, милые, на родину…

И Фарман, задрав голову, следил за выражением морщинистого дорогого лица, детским, отзывчивым сердцем понимал состояние «бабы Кавы», обеими руками держался за ее подол и молил:

— Не надо, баба Кава!.. Не лети!..

Бабушка тяжело вздыхала и гладила шершавой ладонью непокорные смоляные волосы внука.

— Останусь, милый… Куды ж мне без тебя?..

Весенний перелет птиц на Север навсегда оставил грустный след в сердце Фармана, в жилах которого доброй струей пульсировала сибирская кровь. Каждую весну чумазый, до черноты загорелый подросток, знавший все ходы и выходы на буровой вышке, забирался в укромные места где-нибудь на склоне горы или на развесистой шелковице и оттуда завороженным взглядом следил за косяками уток, стаями гусей, журавлей, которые улетали на Север… Вслушивался в журавлиный клич, тревожный и радостный, и замирал от волнения. Может быть, то было прощание с теплыми местами? Фарман знал, что журавлиная родина далеко на Севере, а здесь они только зимуют. Даже гнезд себе не вьют. Летят они высоко в небе, курлычут, шлют прощальный привет камышовым зарослям, тихим заливам… Но особенно волновали Фармана лебеди. Снежно-белые, вытянув стрелой шеи, сильные, они, казалось, плыли по воздуху, чуть пошевеливая могучими крыльями.

И каждый раз, завидев лебедей, Фарман вспоминал рассказы бабушки об этих удивительных птицах, которые, как люди, подолгу живут парами, об их необычайной верности в любви. Лебеди так привязаны друг к другу, что если один из них почему-либо погибнет, то другой не может пережить этой утраты. Овдовевший лебедь поднимается высоко в синее небо, поет там свою последнюю, прощальную песню и, сложив крылья, бросается камнем вниз, разбиваясь оземь…

Бабушка говорила, как один молодой охотник не поверил таким легендам о белокрылых красавцах и решил испытать их, самолично услышать прощальную песню. Забрался он в глухомань, в места лебединых гнездовий и, выбрав удобный момент, подстрелил одного лебедя.

Раненная насмерть огромная белая птица падала молча. Охотник бросился к лебедю, склонился над поверженной, но еще живой птицей и стал ждать предсмертной песни.

Но так никто и не знает, дождался он или нет. Лебединая стая вдруг круто повернула и разом, всем скопом, налетела на охотника, на незадачливого любителя песен, и начала бить его крыльями, яростно клевать тяжелыми клювами, пока не забила его до смерти…

Когда эту историю Фарман рассказал в школе на уроке зоологии, то учительница пояснила:

— Вся эта легенда, конечно, маловероятна. Однако, ребята, верно то, что лебедь — птица сильная. Ударом крыла она может сбить человека с ног, особенно если нападет неожиданно…

Приходили новые весны, отмеряя время жизни Фармана. Мечта о Севере уплыла и растаяла, как туман. Фарман вытянулся, окреп, раздался в плечах. На симпатичного парня заглядывались девушки. А Фарман, казалось, не обращал на них никакого внимания. Он позабыл обо всем на свете. Его страстью стал футбол. Играл в юношеской команде, потом в сборной городка нефтяников. Окончив школу с серебряной медалью, подался на нефтепромыслы, где тогда трудились многие игроки сборной. Отец не возражал: трудовой коллектив воспитает. Команда успешно выступала на первенстве республики… Фарман Далманов выделялся. О нем, о неутомимом левом крае, стали говорить как о растущем мастере. Фарман отлично владел мячом, мог бить с лета, с полулета, с ходу, с поворота, мог сделать финт, обманным движением сбить с толку настырного и осторожного защитника, обвести, сделать стремительный рывок с мячом. В газетных отчетах стало мелькать имя молодого Далманова.

3.

В этот период и произошли две встречи, которые изменили дальнейшую жизнь Фармана. Одна — как радужный всплеск, как бурный водоворот, увлекла его на три стремительно пролетевших года, о которых он с гордостью и щемящей болью в сердце будет вспоминать потом, в далеких экспедициях. А вторая — определила судьбу на всю жизнь, став стержнем и содержанием существования. Но тогда Фарман этого, разумеется, не знал. Он был убежден совсем в обратном. Футбольный мяч стал для него ярче солнца.

Первая встреча произошла на стадионе, когда запыленный и усталый Фарман с грустью уходил с футбольного поля. Команда потерпела поражение. Фарман спешил в раздевалку, чтобы скорее снять прилипшую грязную футболку, сбросить отяжелевшие бутсы и встать под теплые струйки душа, смыть горечь обиды вместе с потом и грязью…

— Фарман, можно на минутку?

Далманов нехотя остановился, шагнул к трибунам. Мысленно чертыхнулся — настырные болельщики даже помыться не дадут человеку! — и обомлел. Перед Фарманом на скамейке сидел пожилой человек в модном сером костюме со значком заслуженного мастера спорта СССР. Этого человека Фарман хорошо знал, хотя они не были знакомы и никогда не встречались. Сколько молодых футболистов мечтали и жаждали, чтобы на них обратил свое внимание этот пожилой, но еще подвижный и крепкий смуглолицый человек! То был Исламов, тренер команды мастеров бакинского «Нефтяника».

— Я слушаю… я вас слушаю… — пролепетал Фарман непослушным языком.

— Мне, Фарман, понравилась твоя игра, — произнес тренер таким тоном, словно они давно были знакомы и сейчас обсуждают очередную тренировку.

— Рахмет, спасибо… — У Далманова кровь толчками побежала по жилам, обдавая всего вспыхнувшим огнем.

— Нам надо поговорить.

— Я… я готов.

— Может быть, сходишь в раздевалку и приведешь себя в порядок, а?

— Да, конечно… Я сейчас, быстро!

Весть о том, что Фармана ждет Исламов, мгновенно облетела раздевалку. Одни смотрели на него с откровенной завистью, другие делали вид, что им все равно, третьи хмурились. Хмурился и капитан команды, помощник бурильщика долговязый Ильгам Аскеров. Он мылся под душем и говорил так, чтобы слышали все:

— Только-только успели сколотить приличную команду, так сразу же купец появился. Сами растить футболистов не хотят, все на готовенькое метят.

— Ты не прав, Ильгам! — отрезал вратарь, которого в команде называли дядя Володя, потому как в свои тридцать пять он был старше всех футболистов.

— А кто недавно пекся о коллективизме, не ты ли? Кто помогал Фарману устраиваться на буровую? — не унимался Аскеров. — А теперь вдруг по-другому запел… Может быть, ждешь, что и тебя пригласят в «Нефтяник»? Напрасные старания!..

— Успокойся, капитан!.. Здесь совсем иное дело. «Нефтяник» представляет нашу республику на союзных состязаниях в высшей лиге. Неужели тебя не волнует честь Азербайджана, неужели тебе все равно, кто будет представлять нас на зеленом поле стадиона? Надо радоваться, что именно из нашего коллектива идет пополнение в команду мастеров.

Фарман торопливо мылся и мысленно поблагодарил дядю Володю. За такт и справедливые слова. Фарман чувствовал себя виноватым перед товарищами по работе, по команде. И в то же время радость захлестывала и окрыляла. Там, за раздевалкой, его ждет сам Исламов!

Они ходили потом по узким тенистым улицам, напоенным ароматами налившихся яблок и зреющего винограда, душистых персиков и нежного инжира. Вокруг в каждом дворе за глиняным забором были сады и виноградники. А чуть в стороне маячили ажурные буровые вышки. И ветерок доносил сладковатый запах сырой нефти. Все — земля городка, дома и улицы, казалось, насквозь пропитались жгучим солнцем и запахами вина и нефти.

— Способности у тебя, Фарман, конечно, есть. Я видел твою игру. Ты вынослив, резок, хорошо видишь поле. И, главное, у тебя врожденное чувство мяча. Это никакими тренировками не воспитаешь, такое дается от аллаха, — голос тренера лился журчащим сладким ручейком. — А вот техника у тебя слабовата, от уличных команд… Надо шлифовать, отрабатывать каждый прием… И вырабатывать свой почерк, свою индивидуальность. А ты что делаешь? Копируешь всех известных мастеров… У тебя пока нет своего лица, а есть сплошной винегрет. Придется долго и упорно работать, прежде чем можно будет тебя выпустить на поле.

— Я согласен. На все согласен! — Фарман спешил заверить, что он будет тренироваться от зари до зари, не жалея себя, выполнять любые указания.

— Сначала возьмем в дублирующий состав, да и то в запас. А там дальше посмотрим, все будет зависеть от тебя.

— Рахмет, спасибо. Я согласен, — срывающимся голосом говорил Фарман.

— А какое у тебя образование?

— Десятилетка. Школу окончил с серебряной медалью.

— Так это же хорошо! В институт поможем устроиться. Будешь играть и учиться. У нас многие футболисты учатся. Условия создадим.

Перед Фарманом открывался путь в большой спорт. Он чувствовал себя на седьмом небе. Казалось, жизненная судьба решена раз и навсегда, окончательно и бесповоротно. Футбол выведет его в люди.

Однако дома, к удивлению Фармана, эту новость встретили без особого энтузиазма. Мать горестно всплеснула руками. На ее исхудавшем и усталом лице застыло тревожное выражение. Она уже давно не могла сладить, со средним сыном, который как-то незаметно стал взрослым и ожесточенно самостоятельным. Не в пример старшему, Гафуру, который и в двадцать два года, будучи студентом консерватории, по-прежнему советовался с матерью по каждому пустяку, Фарман где-то с пятнадцати лет привык отрывисто отвечать на вопросы и расспросы коротким словом «нормально». Мать лишь по интонации, с какой было произнесено слово, догадывалась о радостях или огорчениях. Что же касается своих планов, то он лишь ставил мать в известность. Так произошло и теперь.

За ужином, вернее за поздним обедом, потому что заждались именно его, Фармана, он сообщил о своем решении коротко и нарочито спокойно, словно речь шла о пустяковом деле, вроде поездки в туристский лагерь.

— Куда, куда? — переспросил Гафур, ставя стакан с чаем на стол и поднимая глаза на брата, словно впервые видел его.

— В Баку. В команду мастеров.

— Значит, решил стать футболистом?

— По-твоему, футболист не человек? — вспыхнул Фарман.

— Почему же?. Всякое бывает. Как гласит пословица, у матери было три сына. Двое умных, а третий — физ-куль-тур-ник!

— Ну, знаешь! — Фарман порывисто встал. — Ты еще будешь гордиться братом футболистом! Когда меня возьмут в основной состав… Когда по телеку будут транслировать очередной матч «Нефтяника»… Вся республика будет следить за нами!.. И за мной! Вот! А ты… Ты и через два года не удостоишься пропеть по телеку или радио… Да транслировать будут по второй программе, потому как по первой идет передача футбольного матча!..

— Фарман, перестань! — мать встала между братьями. — Отец за такое не помилует. Вот только придет со смены.

— Ты, возможно, прав, через два года так может быть, — ответил Гафур, не повышая тона. — Меня будут называть братом знаменитого футболиста… Но через десять лет, когда ты уже не будешь гонять по полю мяч, может быть, сходишь в оперный театр, послушаешь, прикоснешься к искусству. Будут тогда у меня и сольные концерты. И радио и телек. А тебя станут именовать братом артиста Гафура Далманова, солиста оперного, государственного…

— Лучше, братуха, московского Большого! Идет? — в голосе Фармана уже не звучало раздражение.

Сестер дома не было, гостили у родственников. Один лишь младший братишка, восьмилетний Заман, названный так в честь деда, смотрел восхищенно на Фармана: он будет играть в команде мастеров! Вот это да!.. Заман сможет бесплатно ходить на стадион. Все мальчишки в округе станут ему завидовать. Заман во время игры будет находиться за футбольными воротами, чтобы подавать мячи. И его, может быть, тоже покажут по телевизору. Все ребята будут пальцами показывать на экран: «Смотрите, смотрите! Мяч подает вратарю наш Заман!».

Фарману тоже всю ночь снился один сплошной калейдоскопически-радужный сон, чем-то похожий на многосерийный приключенческий фильм, в котором он, безусловно, играл главную роль. Во сне он совершал спортивные подвиги на зеленом поле, забивал решающие голы, выезжал в заграничное турне, участвовал в составе сборной Советского Союза на Олимпийских играх… Его боготворили болельщики, незнакомые девушки спешили брать автографы, журналисты досаждали расспросами, фотографы спешили запечатлеть известного мастера кожаного мяча…

Фарман проснулся оттого, что кто-то бесцеремонно его тормошил за плечо. Он нехотя открыл глаза. Красивый сон мгновенно исчез. Перед кроватью стоял отец.

— Пора вставать!

Отец был в своей темно-синей куртке, в которой обычно ходил на работу. Там, на буровой, он надевал специальную робу. Фарман где-то внутри ощутил неприятный холодок и зябко повел плечами. «Мать уже все передала», — мелькнуло в голове. На загорелом до бронзовой темноты лице отца угрожающе топорщились усы. Фарман впервые заметил, что в черных усах забелела седина.

— Оказывается, в нашем доме появились новости. Рассказывай, сынок.

Фарман сбивчиво передал о встрече с тренером бакинской команды мастеров, о своей мечте и желании стать футболистом, не забыл напомнить о словах, написанных о его «несомненных способностях» в районной газете… И о том, что он поступит в институт. Будет играть и учиться. Фарман говорил быстро, глотая концы слов, торопился выложить, высказать сразу все, боясь, как бы отец решительным возражением не поставил крест на розовые мечты. С отцом шутки были плохи. Он лишь один раз принимал решение, и спорить с ним было бесполезно.

Курбан, не перебивая, выслушал сына. Потом, потеребив ус, сказал:

— Приказывать тебе не могу, — видит аллах, ты уже вырос. Паспорт получил, в голосовании участвуешь как гражданин равноправный. Самостоятельным стал! А вот совет дать обязан.

Отец положил ладонь на плечо сына.

— Насчет футбола ничего не скажу. Сам выбрал себе. Только запомни, сын, что это совсем не специальность для серьезного мужчины. Она кормить всю жизнь не будет. А вот то, что надумал поступать в институт, одобряю. Правильно надумал.

Фарман облегченно вздохнул. Радостно улыбнулся и положил свои ладони на руку отца, прижался к ней щекою. Руки отца пахли солнцем и нефтью.

4.

А примерно через полмесяца состоялась вторая встреча, которая действительно и решила судьбу Фармана Далманова, хотя он об этом и не подозревал. А если бы кто-нибудь тогда предсказал ему будущее геолога-разведчика, то Фарман весело рассмеялся бы и ни за что не поверил… Причем здесь геология, какие-то далекие таежные экспедиции, когда его ждет захлестывающий азарт футбольных матчей на переполненных стадионах в лучших городах страны, слава и почет, бурная и напряженная жизнь, насыщенная тренировками и состязаниями? Тут даже сравнивать нечего. А что касается института, то ему почти все равно, куда поступать, лишь бы где-нибудь учиться. Экзамены его не страшат, у Фармана Далманова серебряная медаль да плюс ходатайство спорткомитета, как обещал тренер команды… Именно так думал Фарман, когда на буровой беседовал с профессором Ардашевичем.

Ардашевич был известным ученым, доктором геолого-минералогических наук, возглавлял кафедру в Бакинском индустриальном институте. Фарман слышал не раз от рабочих, что профессор присутствовал при закладке буровой и обещал приехать, чтобы лично познакомиться с вынутыми пробами грунта.

Когда Ардашевич появился на буровой, то Фарман, если говорить откровенно, не обратил на него особого внимания. На буровую часто приезжало всякое начальство. Ардашевич внешне тоже смахивал на какого-нибудь инженера из главка. Невысокий, кряжистый, с объемистым желтым портфелем, в который, по мнению Фармана, свободно можно уложить всю форму футболиста, включая бутсы и щитки. Лицо как лицо, слегка полноватое, в меру загорелое. Было видно, что человек интеллигентный, что он уже достиг того возраста, когда ни лишний десяток морщин у глаз, ни лишняя складка на подбородке не вносили особых изменений в его внешность. А если и появлялась седина в усах и клинышке бородки, если спина становилась чуть более сутулой, так это скорее всего от сидячего образа жизни…

— Смотри, наш профессор приехал! — помощник бурильщика Ильгам показал на Ардашевича.

Фарман оживился. Вон он какой, профессор!

— А я думал, что из главка инженер.

— Ишак тоже думал.

Ардашевич о чем-то беседовал с мастером, потом к ним подбежал геолог, на ходу поправляя сбившийся галстук. О чем они там разговаривали, Фарман не слышал. Гудели дизеля, да еще неподалеку от буровой вдруг стал кричать ишак. Бывает же такое! Ишак кричал надрывно, и в его голосе, высоком и сильном, сквозила такая глубокая грусть, словно он остался на свете круглым сиротой и сейчас выплакивает свою неутешную печаль… Фарман швырнул в него подвернувшийся комок глины, и ишак, обиженно махнув хвостом, отошел от буровой, продолжая выводить с придыхом свои тоскливые «и-а!».

Профессор обошел буровую, здороваясь с рабочими; многих он знал по именам. Обратил внимание и на молодого коллектора Фармана Далманова. Фарман еще издали услышал, как о нем с похвалой отозвался мастер.

— Парень классно играет в футбол, Владимир Константинович, его от нас забирают в команду «Нефтяник». Растим кадры и по этой линии.

Профессор поинтересовался, какое образование у будущей звезды футбола. Узнав, что парень окончил десятилетку с серебряной медалью, удивился:

— Почему же он не поступает в институт?

— Футболом, говорю, увлекся.

— Одно другому не мешает. Для геолога даже очень хорошо, когда он дружит со спортом. Как фамилия парня? На лицо вроде знакомый.

— В отца он. Сын бурового мастера Далманова.

— Да, да, похож… Отца я давно знаю, хотя видимся редко. И деда помню. Отличные нефтяники!

Ардашевич подошел к Фарману. И здесь состоялся тот памятный короткий разговор. Профессор предложил ему подавать документы на геологический факультет.

— Геологии нужны люди, сильные духом и телом.

— Можно и на геологический, — согласился Фарман, удивляясь своей развязности. — Почему бы и не поступить?

— Вот именно, почему и не поступить, — повторил профессор, словно бы не замечая мальчишеской бравады.

Ардашевич вынул записную книжку, написал в ней адрес института и номер своего служебного телефона, вырвал листок и подал Фарману:

— Как прибудешь в Баку, сразу заходи. Только не опаздывай, последний срок приема документов в нашем институте — первое августа.

5.

В конце июля Фарман вместе с Гафуром прибыл в столицу республики. Его одного родители просто не пустили в такую важную поездку. Мать настояла, чтобы с Фарманом отправился старший брат, который уже второй год учился в консерватории и снимал комнату у дальних родственников.

В индустриальный институт Фарман поступил легко, без вступительных экзаменов, пройдя лишь собеседование. Сыграли свою роль серебряная медаль и характеристика с работы. Будущий студент уже имел производственную практику по избранной специальности.

А вот с футболом дело оказалось значительно сложнее. В центральном совете спортивного общества «Нефтяник» Фарман был буквально ошарашен, когда встретил там еще троих парней, прибывших из разных городов поступать в дублирующий состав команды мастеров, как и Фарман, по «личному приглашению тренера». Здесь же выяснилось, что они не единственные приглашенные. Уже живут в гостиницах и у родственников полтора десятка молодых футболистов, а кроме них еще примерно столько же, если не больше, жаждущих поступить в дублирующий молодежный состав, претендентов из местных бакинских клубов и различных команд. И все они оспаривают одно-единственное вакантное место…

Фарман мысленно сравнивал себя, тощего и жилистого, с атлетическими фигурами других соискателей футбольного счастья, и это сравнение было явно не в его пользу. Тем более, что на рубашках и костюмах у большинства из соискателей поблескивал значок первого спортивного разряда, а у Далманова имелся лишь второй…

До позднего вечера Фарман проторчал на столичном стадионе, горестно сознавая, что ему никогда не выйти на это зеленое поле в те минуты, когда трибуны переполнены зрителями. Он злился на себя, на свою доверчивость, на тренера, который даже не обмолвился, что право на зачисление в команду надо оспаривать в жесткой конкуренции…

К себе в комнату вернулся поздно и был рад, что не застал старшего брата. Гафур оставил на столе записку, в которой сообщал, что он ждал Фармана, чтобы вместе сходить в театр и посмотреть балет «Лебединое озеро», что у него две контрамарки, однако не дождался и вынужден отправиться в одиночестве. «Да, мне только балета еще не хватает», — подумал футболист.

Фарман быстро разделся и, выключив свет, улегся на раскладушку. Его душили обида и злость. На себя, на всех… Жизнь поворачивалась к нему оборотной стороной, явно не привлекательной и безжалостно суровой. По своей наивности и житейской неопытности Фарман даже не предполагал, что в мире всегда идет борьба за место под солнцем, даже если это солнце представляется в виде футбольного мяча. То было его первое столкновение с прозой действительности, и отнюдь не последнее. Борьба за существование, о которой он знал по книгам своего любимого писателя Джека Лондона, из школьных учебников, оказывается, думал он, подстерегает и его на первых же самостоятельных шагах. А он, выросший в дружной рабочей семье, в небольшом районном городке, был по натуре робким, впечатлительным и стеснительным, не умел еще постоять за себя, отстоять свое право и показать себя с лучшей, более выгодной стороны. Своеволие он проявлял лишь дома, да и то с младшими, и был резок с матерью.

До сегодняшнего дня все ему давалось легко и просто. Учился прилежно, хотя нельзя сказать, чтобы он проводил дни и ночи за учебниками. Просто у него от природы были цепкая память и ясный ум. И на футбольном поле не знал себе равных, хотя каждый мальчишка в их городке был заядлым футболистом. Но среди сверстников, да и не только сверстников, Далманов выделялся. Потому и приглашение в бакинскую команду он скорее принял как должное, как само собой разумеющееся, а не как билет на конкурсный экзамен, где соберутся равные ему и не менее достойные.

Утром принесли телеграмму. Родители поздравляли Фармана с поступлением в институт.

«Хорошо хоть туда приняли», — невесело подумал Фарман, отправляясь на стадион.

На стадионе, как явствовало из объявления, должны состояться отборочные состязания кандидатов в дублирующий состав.

Состязания, к удивлению Фармана, растянулись на три дня. Сначала всех их придирчиво и дотошно осматривали медики. Они измеряли пульс, давление, слушали сердце, потом заставляли делать пробежки, приседать, подпрыгивать, и опять — пульс, давление, сердце. Стоя, лежа… Допытывались о перенесенных в детстве болезнях, нудно и долго расспрашивали о травмах, просвечивали рентгеном, брали кровь на анализы… Записывали в карточки показания динамометра, реакцию на сообразительность, на быстроту и объем внимания…

А на следующий день кандидатов, допущенных врачами, пригласили на стадион. Начался отбор. Это были настоящие соревнования. С судьями. Они фиксировали на секундомерах скорость, измеряли прыжки в длину и в высоту, дальность броска футбольного мяча. Особенно много пришлось бегать. Короткие дистанции, длинные, с места, с ходу, с поворотами… Лишь затем пошли упражнения с мячом. Сложность нарастала с каждым новым заданием.

Фарман начал состязания без особого энтузиазма, даже несколько расслабленно. Он уже смирился с мыслью, что ему не одолеть такой мощный заслон конкурентов, не пробиться к заветному месту в команде мастеров, и, махнув на все рукой, чувствовал себя свободно и раскованно. Почему бы ему и не пробежать? Почему бы и не прыгнуть? Даже интересно попробовать свои силы, потягаться с теми, кто живет в столице и носит значок перворазрядника. А соревнования увлекают, и характер у Фармана настырный. Быть в числе последних не хотелось, тем более что после первых же стартов он понял, что вполне может «тягаться на равных». Дальше — больше, и, загоревшись, он рвался к победе. Далманов оказался первым в рывке с места, вошел в лидирующую тройку на короткой дистанции и в беге с поворотами. А когда начались зачетные упражнения с футбольным мячом, то здесь Фарман, как говорится, многим утер нос. Он великолепно пробил по воротам, снайперски попадая в заданный участок — в «девятку», под перекладину, в дальний нижний угол, и набрал больше всех зачетных очков. Бил с места, с ходу, с подачи, с поворота… Показал свое умение владеть мячом, принимая его на грудь, останавливая ногой, делая с мячом стремительные рывки, обводил расставленные фигуры, а потом и защитников, стремящихся отобрать мяч… А мяч, подчиняясь лишь воле Фармана, казалось, каким-то немыслимым образом держался у его ног. Тренер, любуясь со стороны действиями Далманова, пусть порой и не совсем грамотными с точки зрения высокой техники, однако вполне рациональными и своеобразными, удовлетворительно хмыкал — у этого неутомимого худощавого парня с шапкой черных волос, казалось, в бутсах спрятан магнит, который притягивает к себе и держит непослушный жесткий мяч…

А потом, после всех специальных упражнений, претендентов разбили на две команды, и они, уже в игровых условиях, показывали свое умение — чувство коллективизма, правильное понимание игровой ситуации, выбор места для атаки, перемещения по полю, пас мяча товарищу, обводка, дриблинг, штурм ворот… Обо всем этом парни, может быть, и не знали, увлеченные игрой, однако придирчивые судьи и специалисты, усевшиеся на трибунах, в карточках регистрировали каждое действие футболистов.

После игры Фарман еще долго резвился с мячом, не торопясь уходить. Кто знает, когда еще ему удастся побывать на столичном стадионе и поиграть на таком ухоженном поле. А потом, вымывшись под душем, оделся и ушел, не интересуясь результатами состязаний и не завидуя тому счастливчику, которому улыбнулось счастье…

Фарман даже не предполагал, что таким счастливчиком оказался именно он!

Строгая комиссия, подсчитав очки, после тщательного, всестороннего обсуждения, остановила на нем свой выбор. Об этом Далманов узнал через три дня, когда его наконец разыскал через адресное бюро тренер Исламов. Он вручил удивленному Фарману копию приказа, где значилось, что его зачисляют игроком в дублирующий состав команды мастеров.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

1.

Сирена взвыла неожиданно, и ее властный звук пронизал, казалось, всю самоходку.

— У — у — у! — неслось в белесом сумраке рассвета над обской гладью. — Пожарная тревога!

Санька крепко спал на своей койке, раскинув босые загорелые ноги и задрав кверху подбородок. Отстояв вахту, он сменился в полночь, ровно в двадцать четыре ноль-ноль, и на полном законном основании дрыхнул до завтрака. Но сквозь сон, сквозь неплотно прикрытые веки он чувствовал какое-то смутное беспокойство, ему казалось, что наступило утро и встает, поднимаясь из-за обского простора, огромное огненно-розовое солнце. А над его ухом, обдавая теплым дыханием, ревет невесть откуда взявшийся медведь, он толкает его лапой и ревет протяжным надрывом, и от его голоса все сотрясается, вокруг…

Санька повернулся на бок, еще окончательно не проснувшись, а красные лучи солнца пробрались сквозь выгоревшие ресницы и защекотали зрачки. Рев неожиданно оборвался, и в наступившей тишине ему послышались крики, топот…

— Пожарная тревога!..

Секунду-другую Санька лежал не двигаясь, медленно соображая, стряхивая туманную пелену сна. Солнце действительно вставало, и его лучи влетали в распахнутый иллюминатор, высветляя розовым зайчиком койку и подушку. Санька зажмурился, вставать ему очень не хотелось, тело не слушалось… Но вдруг до его сознания дошел смысл коротких отрывистых слов, выскакивавших из репродуктора:

— Пожарная тревога!..

Рывком натянул одежду, ноги — в сапоги. Выскочил в коридор, на ходу непослушными пальцами застегивая пуговицы брезентовой робы. Переборки каюты вибрировали от гула машины, ровного и монотонного, как гул крови в его ушах. Впереди Саньки бежал дизелист, топая тяжелыми ботинками. Сзади напирали другие члены команды…

— Давай, давай! Поторапливайся!

Выскочив на палубу, Санька бросился к пожарному шлангу, который лежал в ящике, свернутый серой прорезиненной змеей.

— Пожар в форпике! — слышался голос первого помощника.

Форпик — носовой трюм. Один конец серой кишки уже потащили к пожарному крану. Одного шланга, конечно, до носовой части не хватает. Санька торопливо соединил концы, защелкнул замок и побежал вперед, помогая тащить шланг. Бросок. Еще один. Снова наращивает концы…

— Давай, давай!

Впереди, где цепной ящик, полыхает оранжевое пламя, языки огня взлетают вверх, и в чистоту утреннего неба густыми-космами валит черный едкий дым…

К месту пожара спешат моряки с лопатами, баграми, огнетушителями… С шипеньем вырвалась белопенная струя, ударила в пламя, приглушила, сбила… Только черный дым стлался над палубой, затрудняя дыхание…

— Отбой!..

Санька, вытирая рукавом со лба пот, приблизился к цепному ящику. И брови сами поползли вверх. Рядом с ящиком, к удивлению практиканта, лежал лист кровельной жести, загнутый по краям, а в нем — полуобгорелые куски старой автопокрышки, обугленные доски, скрюченный рваный кирзовый сапог… Останки «пожара» тихо дымили. Тревога была учебной.

За спиной послышался смех. Санька оглянулся и тоже заулыбался. Моряки столпились вокруг Николая Хлянина. Тот во время тревоги мылся в душе. Волосы ссохлись, ошметки мыла на спине, плечах… Он выскочил как был, едва натянув поверх намыленного тела штаны, и — на свое место. У каждого члена экипажа было свое, указанное, в расписании место в случае пожара…

— А вы на себя поглазейте, — огрызнулся Хлянин. — Вона Пашка Зякин штаны задом наперед натянул…

Пашка Зякин, рослый детина, переодевался тут же на палубе, ругая портных, которые так сшили брезентовые штаны, что на ощупь не определишь, где перед, где зад…

— А ты пуговки на мотне нашей, — советовали ему:

— Ужо я тебе на язык пришью, — отзывался Пашка.

После завтрака состоялось общее собрание, на котором капитан подводил итоги пожарной тревоги. Раскрыв блокнот, Лукин называл тех, кто из команды отличился при тушении «пожара». Именинники делали на лице равнодушную мину, чувствуя на себе взгляды товарищей. Потом капитан похвалил всю команду — тревога не вызвала паники, замешательства.

— А все же, товарищи, даже тройки мы с вами не заслужили, — сказал в заключение капитан. — На сборы, включая подъем и выход на свои боевые места, команде потребовалось семь минут тридцать восемь секунд. За это время корабль превратился бы в огненный факел. И каждый из нас корчился бы в адском пламени… Да!.. Так что надо пересмотреть темпы. Проведем еще несколько тренировок. Придется тем, кто служил на флоте или в армии, вспомнить навыки боевых тревог. Ну, а тем, кто не служил еще, поучиться сноровке и быстроте…

Каждый обсуждал тревогу на свой лад. Гореть в нефтяном адском пламени никому, естественно, не хотелось. Попутно вспоминали о разных пожарах на кораблях и на земле. О боевых проверочных тревогах. О фронте…

Дядя Ипат, примостившись на корме, ловил на удочку рыбу. Рядом в цинковом ведерке плескалось несколько чебаков и крупных карасей. Санька расположился рядом, разделся до трусов. Почему бы не позагорать, когда есть время… От нагретого стального корпуса исходило тепло.

— Фу, сатана, — проворчал дядя Ипат, — сожрала наживку! Сожрала, а крючок не глотнула! Ну и рыба пошла, прямо образованная.

— Дядя Ипат, сказывают, что нефть-то еще до войны тут находили.

— Искали, да не находили.

— В Усть-Югане? — оживился Санька.

Он еще в училище слышал, что перед войной чуть было не докопались до нефти в Усть-Югане.

— А где ж еще? Край-то какой — глазом не охватишь, за неделю не объедешь. Годков за пять, а может и более, до войны дело было. А кашу ту заварил техник наш, Косолапов по фамилии. Где он сейчас, не ведаю. Говорят, как на войну ушел, так с тех пор и ни слуху о нем.

— Ты про нефть, дядь Ипат!

— Ага… Как-то на Оби в Усть-Югане рыбачили и вытащили сеткою со дна травинки, а они, понимаешь, все в мазуте. Как есть! Будто, кто нарочно вымазал. Привезли их в деревню. Старики нюхают траву, хмурятся. Дескать, хозяин воды серчает, черные метки ставит. А где метки те поставит, там рыба не табунится. А техник Косолапов обрадовался очень. Это ж, говорит, важное дело, свои мазут и керосин будут, не придется возить за тыщи верст. Взял он ту траву, завернул в бумагу да с нарочным отправил в райком к секретарю партийному, да еще самолично махнул в те места, где травку вынули, оглядел и письмо накатал. В Москву, значит… Есть! — дядя Ипат выхватил из воды леску, и на конце затрепыхалась щука. — Ишь, дура, сама в казан напоролась!.. — А дальше что было?

— Теперь и щука стала рыбою. Ранее, парень, в этих местах так говорили: «Рыбы нету, одна щука осталась».

— Дальше, спрашиваю, что же было?

— На другой год понаехали московские геологи, старшим начальником у них был Васильев. Видный мужчина, кровь с молоком. Он потом не один год нефть искал. До сих пор метка стоит; вроде памятника тем годам. Проезжать будем — покажу.

— И землю бурили?

— Буравили… Серьезная работа намечалась. Вся округа говорила, что керосин ищут. Только, как я теперь понимаю, у них до глубины настоящей не доходило, мотор слабоват был… Газета наша тогда «Колхозник» называлась, много писала про тех геологов, про Васильева. А потом война, и всех забрали под чистую…

Санька, лежа на спине, следил за белыми облаками, которые тихо плыли по синеве неба. Облака причудливо меняли очертания, образуя что-то похожее на старинные замки с башнями…

— Дядь Ипат, как думаешь, жив тот Васильев или нет?

— А кто его знает… Так думаю: кабы жив был, отозвался. Про Усть-Юган ныне вся Россия знает.

2.

О геологе Васильеве и о поисках нефти в усть-юганской тайге знал и Фарман Далманов, знал от профессора Ардашевича. Тот, оказывается, еще в конце тридцатых годов работал в геологоразведочной экспедиции, обследовавшей юг Западно-Сибирской низменности.

Беседа произошла в кабинете профессора перед поездкой Далманова на преддипломную практику.

Далманов приковылял в институт, опираясь на палочку. Он только что вышел из больницы, где пролежал почти месяц с левой ногой в гипсе! Все его однокурсники давным-давно разъехались на практику. Одним удалось устроиться на местных нефтепромыслах, и их считали счастливчиками. Баку — рядом, в выходной можно приехать и погулять. Море и пляж под боком… Другие отправились в Закавказье, — тоже близко. Третьи двинулись на Украину, в Карпаты, Башкирию, Поволжье… Даже знойный Красноводск был занят. Оставались только бескрайние сибирские просторы от Урала и до самого Сахалина. Выбирай — не хочу!

«Дед Заман отбывал ссылку в Сибири за участие в стачке. А меня за что туда направляют?» — рассерженно думал Фарман, шагая по институтскому коридору. Он шел с твердым намерением отказаться от направления, мысленно уже спорил с профессором, держа в запасе имена высоких покровителей футбольной команды.

Фарман и так был обижен судьбой. Его стремительная футбольная карьера неожиданно оборвалась в самый разгар сезона, в самый неподходящий момент. Серьезная травма левой ноги вывела его из игры, и, кажется, надолго…

А как удачно все складывалось! Проиграв один сезон в дублирующем составе, Далманов блестяще проявил себя, и уже на следующий год его перевели в основной состав, правда, пока запасным. Но на скамье запасных он не засиделся. В матче с киевскими динамовцами, а игра проходила в столице Украины и транслировалась по телевидению на всю страну, в самом конце второго тайма получил травму Гусейн-заде, левой полусредний. Счет был два-ноль в пользу динамовцев, матч уже можно было считать проигранным, ибо в оставшиеся минуты… Сами понимаете..

И тут падает Гусейн-заде, сбитый динамовским защитником. Судья назначает штрафной. Тренер бакинцев в эти оставшиеся минуты и решил выпустить Далманова — надо же когда-нибудь попробовать парня в серьезной игре!.. Счастливый Фарман с номером «18» на спине выбежал на поле и, заняв удобную позицию, поднятой рукой попросил у товарищей мяч. Никто не возражал, потому как измотались в игре.

В эти последние минуты и произошло то, о чем потом долго говорили, писали… Бакинский защитник пробил штрафной на устремленного вперед Далманова. Фарман принял его в прыжке, перевел себе на ноги и, бурно наращивая скорость, устремился к штрафной площадке. Ему наперерез бросился защитник динамовцев, рослый и сильный, который, словно танк, мог смять Фармана. Однако Далманов ложным движением вправо обманул киевлянина, и мяч прошел вместе с тощим и смуглым, никому не известным парнем.

На пути Фармана стал второй защитник, и, пересекая поле, бежал капитан динамовцев. Ни тот, ни другой не успели на какие-то доли секунды. Далманов красиво перекинул мяч через второго защитника и, пока тот разворачивался, уже был за его спиной, выходя один на один с вратарем. И с ходу, не сбавляя скорости, Фарман, как это он не раз делал, еще в уличной команде, взмахнул широко правой, имитируя удар по мячу. Вратарь, приняв жест за чистую монету, бросился в дальний угол. Фарман в следующее мгновение, когда рядом уже выросла фигура динамовца, несильным ударом левой послал кожаный шарик в пустые ворота.

Трибуны взорвались ревом и свистом. Фармана тискали, поздравляли, обнимали, а болельщики продолжали неистовствовать. Киевляне не любят, чтобы на их поле забивали мячи родной команде. Впрочем, этого не любят и в других городах.

Динамовцы начали с центра. Игра обострилась, словно у футболистов появилось второе дыхание. Киевляне предприняли длительный штурм ворот гостей, однако буквально на последней минуте динамовцы были вынуждены снова вынимать мяч из собственных ворот. Лидером стремительной контратаки вновь оказался Фарман Далманов. Он оттянул на себя защитников и потом точно послал мяч вдаль, к штрафной площадке, к набегавшему сбоку бакинскому форварду…

Ничейный счет вполне устраивал бакинцев. Они улетели домой, отобрав одно очко у киевских динамовцев, у одной из сильнейших команд страны. А Фарман Далманов прочно прописался в основном составе «Нефтяника».

В Баку Фармана встречали как героя. О нем были написаны очерки в спортивной и молодежных газетах, его имя замелькало в отчетах о футбольных матчах на первенство страны, его фотографии публиковались в азербайджанских журналах… Студенты института сразу стали называть его «наш Фарман». Да и не только студенты.

Два сезона успешно выступал Фарман Далманов на различных стадионах страны, защищая спортивную честь республики. Время было уплотнено до предела — игры, тренировки, учеба… Известность навалилась сразу. Его узнавали на улице, останавливали незнакомые люди, приглашали на свадьбы, банкеты…

Именно в это время Фарман понял ту истину, что все люди делятся на группы: на тех, которые обожают футбол, и тех, которые к нему, мягко говоря, равнодушны… К числу вторых относился и профессор Ардашевич. Владимир Константинович был влюблен в свою геологию. Он, невзирая на спортивные заслуги студента, требовал от него выполнения учебной программы. И Фарману приходилось выкручиваться, выкраивая часы для подготовки курсовых, для сдачи зачетов…

Жизнь катилась стремительно, но, казалось, по верному пути. И вдруг все полетело кувырком… Серьезная травма левой ноги. Гипс. Больница. Тишина палаты. Есть время, чтобы хорошенько подумать и о прошлом и о будущем.

Травму Далманов получил на своем стадионе во время игры с теми же киевскими динамовцами. Ирония судьбы!

— Доктор, только правду, — умолял Фарман. — Смогу ли я потом играть?

— Потом, возможно, но только не в ближайшее время.

Хирург тоже был заядлым болельщиком футбола, однако одного этого недостаточно, чтобы мгновенно срастить порванные сухожилия и ликвидировать перелом. Тренеру Исламову он сказал более откровенно:

— Тренироваться сможет не раньше, чем через год. Да и то под большим вопросом.

Далманова посещали игроки команды, рассказывая о новостях, о матчах. Болельщики засыпали палату фруктами, сладостями, цветами. Однако с каждым днем их становилось все меньше, и Фарман отчетливее сознавал, что он невольно отдаляется от футбольной жизни. Болезнь и спорт — понятия несовместимые.

Лежа на койке с закрытыми глазами, Фарман обдумывал свое положение. Ему уже за двадцать, а специальности еще нет никакой. Вспомнил слова отца, сказанные три года назад: «Футбол не специальность для серьезного мужчины. Он кормить не будет». Что ж, старый буровой мастер оказался прав. Он много повидал и умеет понять стержень жизни. Фарман лишь здесь, в больнице, впервые согласился со словами отца. Футбол оказался красивым мимолетным эпизодом, но не обеспечил будущего. Вдобавок забрал здоровье…

Единственным спасением оставался институт, который он почти закончил. Как хорошо, что не бросил учебу! Многие подтрунивали над ним, когда Фарман корпел над конспектами, чертежами, курсовыми работами.

— Бросай! На кой черт тебе геология, и так проживешь! А сойдешь с поля, пойдешь тренером. Футбол захватывает на всю жизнь!

Но он не поддавался на уговоры. Их в команде было трое — студентов, которые держались за свои институты. Их даже называли «братством обреченных», потому что, когда другие футболисты шли в кино, в театр или на прогулку, эти трое оставались в номере гостиницы и обкладывались книгами, конспектами…

Фарман выписался досрочно, едва только сняли гипс и он начал ходить.

— Мне надо ехать на практику, а не валяться в постели, — объяснял он врачу. — Диплом писать.

Профессор Ардашевич, взглянув на прихрамывающего дипломника, на его повзрослевшее лицо, понял, что одна страсть в сердце неугомонного Фармана погасла, и, кажется, навсегда… Профессор был однолюб и не мог смириться с тем, что у Далманова страсть к футболу брала верх над геологией. А геология, по мнению профессора, это такая строгая и капризная красавица, которая не терпит соперниц, и свое сердце ей следует отдавать без остатка, ибо без этой преданности геолог в далеких поисковых экспедициях будет обречен на безысходную тоску, будет чувствовать себя не первопроходцем и открывателем, а неудачником, обделенным судьбой. Профессия тогда не окрыляет человека, а тяжелыми гирями виснет на ногах. И вид озадаченного Фармана лишь крепил решимость профессора. Что говорить, это он сам наметил Далманову поездку в Сибирь. «Если Фарман настоящий геолог, то Север увлечет его своими нераскрытыми возможностями, — рассуждал Ардашевич. — Ну, а если нет, то на том и поставим крест. Зачем профессия, не приносящая радости? Станет футбольным тренером…».

Профессор по одному виду Далманова понял, с какой целью тот пришел, и потому встретил его холодновато:

— Все давно разъехались на практику, а наш знаменитый Фарман прохлаждается.

— Так не по своей вине, Владимир Константинович…

— Ломать конечности особого ума не требуется.

— Так что я, по-вашему, нарочно?

— Меня эта сторона дела не интересует. Факт налицо. — Ардашевич, взглянув на часы, встал и вышел из-за стола. — Извини, Далманов, мне некогда: заседание ученого совета. А просьбу твою удовлетворить не могу.

— Вы же не знаете, о чем я хочу вас просить?

— Представь себе, читаю мысли на расстоянии, — профессор подошел к книжному шкафу, вынул тощую потертую папку. — А я тебе тут кое-какие материалы подготовил, думал, пригодятся. Я перед войной был в Западной Сибири, только в южных районах.

Владимир Константинович провел ладонью по папке, немного помолчал, видимо вспоминая о прошлом. Потом сказал скорее самому себе, чем Далманову:

— Думал сам когда-нибудь… Только окрепну после ранения… А время не ждет. Чем дальше, тем сложнее… Вот так-то, Фарман!

Далманов потом часто вспоминал об этих минутах в кабинете профессора, вспоминал каждую фразу. Однако за их простотой и доверительностью не увидел ничего такого, что действительно могло бы всколыхнуть и зажечь, заставить его по-иному посмотреть на поездку в северные края. Ничего особенного. Но факт остается фактом, что именно отсюда, из кабинета Ардашевича, он вышел с твердым намерением ехать в Сибирь. То ли его обезоружила откровенность профессора, его неосуществленная мечта исследовать недра глухой тайги; то ли самому Фарману вдруг ни с того ни с сего захотелось уехать куда-нибудь из шумного Баку, из республики, где чуть ли не каждый встречный выражает сочувствие и сожаление, уехать хоть на короткое время туда, где его никто не знает как футболиста…

— Это даже материалом назвать нельзя, просто заметки, — сказал профессор, вручая серую потертую папку Далманову.

— Ваши наблюдения?

— Нет, не мои. Кое-что о геологе Васильеве. Он бродил в усть-юганской тайге.

3.

Но более подробно о геологе Васильеве, вернее о его работе, Далманов узнал на месте, когда прибыл в Колпашево, небольшой городок на Оби, расположенный значительно южнее Усть-Югана. Здесь находилась разведывательная буровая партия Сибирского управления. Колпашево — это уже Нарымский север, самая дальняя точка, отмеченная на карте Казаминова. Суровая таежная глухомань, куда геологи лишь прицеливались, где делали пробные шаги, ставили первые вышки опорного бурения.

Нарымский север был знаком Фарману по рассказам дедушки Замана и воспоминаниям «бабы Кавы». Ехал сюда Фарман и поездом, и плыл на пароходе. Мысленно представлял себе дикие, безлюдные места, где жизнь человека каждую минуту подвергается опасности… А городок на Оби оказался на удивление приятным и по-своему даже красивым. Дома стояли добротные, крепко сбитые, построенные из массивных бревен; над каждым окошком и крыльцом — резные наличники. Обратил внимание на старинное здание из красного кирпича — средняя школа. Мальчишки и девчонки — в ученической форме, которую и он носил вроде недавно. За школой, к центру, магазины с привычными вывесками «Хлеб», «Промтовары», «Продовольственный»… Универмаг в в двухэтажном деревянном здании, Дом культуры, кинотеатр. Вдоль улиц по обеим сторонам дощатые тротуары. Крупные плахи лежали в два-три ряда. «Дерева тут не жалеют, — подумал Фарман, выстукивая подковками каблуков, — а у нас в Азербайджане каждая доска на учете».

Никто Далманова здесь не знал, его футбольная слава сюда не долетала, и потому на его прихрамывание не обратили особого внимания; мало ли где можно покалечить ногу… Лишь на буровой в обеденный перерыв рабочие поинтересовались между прочим. Узнав про футбол, старый мастер выплюнул, самокрутку, изрек:

— Дурацкая игра. Не только ноги, и голову сломать можно!

Да еще в районной библиотеке обратили внимание сотрудники, вернее одна сотрудница. Голубоглазая, уверенная в себе, как и все сибирячки, неторопливая в движениях. И говорила нараспев, округляя каждое слово. Потом Фарман узнал: многие парни ухлестывали за ней еще в школьные годы, когда Екатерина участвовала в художественной самодеятельности. Но библиотекарше приглянулся этот смуглолицый заезжий геолог. Он часами сидел в читальном зале, казалось, совершенно не обращая внимания на Екатерину, листая старые подшивки газет и журналов, главным образом технических, и старательно что-то записывал в свою толстую клеенчатую тетрадь.

В маленьких городах люди живут открыто, словно горошины на ладони; любая новость быстро становится известной. А Екатерина не скрывала своей симпатии, охотно выполняя самую пустяковую просьбу Фармана. Он был чем-то похож на ее любимого индийского киноактера Раджа Капура. Двухсерийный фильм «Бродяга» она смотрела три раза подряд. И становилось празднично на душе, когда в продолговатых карих глазах геолога вдруг вспыхивали огоньки, словно маленькие солнышки в глубине темного колодца, зовущие и манящие. Екатерина давно мечтала иметь другом жизни образованного человека. В городе о геологах только и разговору, что они «крепко зашибают», «деньгу гребут лопатами». А еще она была наслышана, что нерусские мужья своих жен «на руках носят». Совершенно случайно подвернулась подшивка молодежного журнала, выходящего в далеком Баку, и на одной из страниц Екатерина с удивлением увидела фотографию смуглолицего геолога или, может быть, его брата, потому как тот был в форме футболиста. Прочитав очерк, она вынула из картотеки абонемент геолога и ахнула: он! Фарман Далманов! Студент-выпускник Бакинского индустриального института… У нее сердце запрыгало, словно пойманная птица. Такой молодой, и уже знаменитый!

Сама судьба шла ей навстречу. И весьма скоро в Колпашево смуглолицего парня за глаза стали называть «симпатией Екатерины», а то и просто «Катькин жених».

А он самозабвенно работал. Штудировал документацию на буровой, перерисовывал схемы, геологические карты, жадно познавал сложный механизм человеческих отношений, жизнь геологической партии. Пришла пора на практике применять свои инженерные знания; копался в машине, брал образцы проб, делал анализы в лаборатории.

Север постепенно притягивал, открывал и прятал свои тайны. Фарману не хватало времени, но он все же выкраивал часы и уходил в библиотеку. Там его ждали. Екатерина доставала подшивки газет, приносила из местного архива сохранившиеся документы. Выписывала из областного библиотечного фонда все, что можно было выписать.

Страсть к знаниям стала новым органическим чувством Фармана, таким же нетерпеливым, острым и богатым, как зрение или любовь. Водоворот давних событий увлек его. Он с волнением листал пожелтевшие от времени газетные страницы. Папка профессора с записками о геологе Васильеве пополнялась новыми материалами. Теперь Фарман знал подробности. Оказывается, еще в 1932 году была сделана заявка на выход нефти в Усть-Югане техником-керамиком Косолаповым. А через два года в областной газете «Советский Север» на основании материалов того же Косолапова писалось, что.

«у селения Юган каждые 5—15 минут со дна реки выбрасывается клубок темной жидкости, принимавший в первые мгновения форму выпуклого кверху полушария, затем расплывавшегося по поверхности».

Для проверки заявок о нефтяных выходах трест «Востокнефть» командировал в Усть-Юган геолога Васильева. В номере газеты от 20 июля 1934 года появилась краткая информация:

«Телеграмма геолога Васильева. Указания о выходе нефти на Югане подтвердились. Необходимы детальные геологоразведочные работы».

Вскоре, трестом «Востокнефть» была послана специальная геологическая партия во главе с Васильевым, которая кроме проверки произвела и необходимые первичные исследования. Результаты этих работ Фарман тщательно переписал:

«На реке Большой Юган, в 50 м от устья, происходит всплывание со дна реки маслянистой жидкости, которая на поверхности образует прекрасно ирризирующую пленку, типичную для нефти. При раскапывании дна реки в данном месте выделение жидкости резко усилилось в форме массового проявления пятен подобной же пленки различной величины и формы. Раскапыванием дна реки вдоль берега было обнаружено всплывание таких пятен на протяжении до четырехсот метров, правда, в значительно меньших размерах как по величине, так и по количеству их. В этих же местах колхозники на рыбной ловле вынули сетями пучок травы, пропитанной маслянистой, блестящей темной жидкостью с характерным запахом мазута. Необходимо иметь в виду, что заявка впервые сделана два года тому назад, а катера и моторные лодки к данному месту подходят только в весеннее время в большую воду; раскапывание дна реки посторонних предметов не обнаружило; установок, работающих на нефти, нет и не было; и, наконец, население не помнит случая какой-нибудь аварии, связанной с нефтью, в то время как пленку они наблюдают уже давно. Имея в виду все это, мы должны считать данный выход нефти выходом естественным, ибо случайностью объяснить наблюдаемое явление не представляется возможным. Интересно отметить, что, по сообщению жителей селения Ургут, летом 1931 года наблюдалось появление волны, идущей с очень большой скоростью против течения, которая сорвала лодки с привязи и утащила их вверх по течению. Это явление они объясняют небольшим землетрясением, хотя непосредственного толчка они не ощущали. Характерно, что именно в 1932 году, по заявлению Косолапова, наблюдалось наиболее энергичное выделение нефти, причем набрать бутыль ее не представляло трудности (техник Косолапов к моменту нашего приезда на месте выхода нефти не был больше года). Если бы это было так, то было бы легко объяснить неинтенсивность нефтепроявлений в настоящее время. Но так это или нет, проверить не представляется возможным, хотя подобное объяснение и является весьма заманчивым».

А все же Васильев, кажется, был прав. Появление пленки связано с какими-то подземными процессами. К такому выводу пришел Фарман, когда познакомился с другим документом. Оказывается, за двадцать лет до Васильева в этих местах тоже наблюдали интенсивный выход нефтепродуктов. В том документе значилось, что на реке показалась керосиновая пленка, что.

«по заявлению жителей деревни сюда летом 1913 года приезжал из Омска некий Пуртов и с ним еще два человека. Они брали пробы и отправили их в Тобольск и Омск. Спустя две недели было организовано бурение, доведенное до тридцати трех аршин. Буровые рабочие, работавшие у Пуртова, рассказывали, что с глубины через устье скважины переливала вода, на поверхности которой наблюдалась маслянистая пленка, похожая на керосин. Бурение, начатое в 1913 году, в следующем году не продолжалось из-за начавшейся войны».

Бурение в те годы стоило немалых денег. Очевидно, накопленных к тому времени геологических данных было вполне достаточно, чтобы предположить нефтеносность района и возможную прибыль от разработок месторождения. Промышленники и купцы денег на ветер, не швыряли. И как бы в подтверждение мыслей Далманова, ему попалась на глаза заметка в газете «Тобольские губернские ведомости» от 4 октября 1911 года со следующим сообщением:

«Тобольское управление государственными имуществами объявляет, что на основании статьи 566 и примечания к статье 599, т. VII Устава Горного издания 1893 года, выдано товариществу «Пономаренко и К°» от 22 сентября 1911 года за 11591 дозволительное свидетельство на право производства в течение двух лет, считая со дня выдачи свидетельства, разведок нефти в пределах заявленной упомянутым товариществом в прошении от 30-го июля 1911 года местности, в районе Тобольского уезда, Нарымской волости, на Перевесной Гриве, примыкающей с восточной стороны к горе Ближний Чугас и отстоящей от юрт Цингалинских на юго-запад приблизительно на 6 верст. Для разведок предоставляется площадь пространством тридцать семь с половиной (37¹/₂) десятин; причем на основании статьи 560 приведенного выше закона упомянутая местность признается занятою, и другие промышленники не имеют права производить поиски и ставить столбы в указанном пространстве».

Есть над чем задуматься, пораскинуть мозгами. Можно предположить, на какие крупные затраты по тем временам пошло «товарищество Пономаренко», чтобы доставить в эти труднопроходимые таежные дебри бурильное оборудование… Но что им помешало добраться до нефтеносного пласта? Вспыхнувшая мировая война, а потом — революция.

Прошло два десятилетия, и примерно в тех же местах люди снова увидели нефтяную пленку на реке. Материалы геолога Васильева весьма красноречивы.

В декабре 1934 года в Москве состоялась конференция геологов Западной Сибири под председательством академика Губкина. В отчетах о конференции сказано, что на ней выступил геолог Васильев В. Г. с обширным докладом о месторождениях нефти. Экспедиция, возглавляемая им, установила, что.

«обнаруженные места выхода нефти являются естественными и что геологическое строение слоев земли соответствует условиям, при которых наличие нефти возможно!.. На основании летних изысканий экспедиции т. Васильева и вслед за тем положительной оценки этих изысканий академиком Губкиным Главнефть отпустила тресту «Востокнефть» 150 000 руб. на организацию двух зимних геологоразведочных экспедиций…».

Состоялась ли та экспедиция? Фарман снова углубился в старые пыльные подшивки. Местные журналисты не должны пропустить такого события. И точно, не упустили. В газете «Омская правда» 27 января 1935 года помещена информация:

«Уфа, 26 января. Трест «Востокнефть» комплектует и готовит к отправке большую геологоразведочную экспедицию. Цель экспедиции — выявить характер выходов нефти, обнаруженных вдоль рек Большой Юган и Белой. Из Уфы отправляются восемь руководящих и технических работников во главе с начальником экспедиции геологом Васильевым В. Г. На работу экспедиции «Востокнефтью» отпущено 150 тыс. рублей, уже заказывается оборудование и снаряжение…».

А как проходила сама работа экспедиции? Что было сделано? Какой глубины достигли? Фарман снова и снова листает подшивки областных, районных газет. Наиболее подробно освещали деятельность экспедиции журналисты районной газеты «Колхозник». В номере за 5 марта чуть ли не вся первая полоса отведена двум важным тогда событиям — районной партконференции и геологам. В информации «Что принесла экспедиция и что будет сделано» написано:

«…2 ручных буровых комплекта (станков); 1 буровой мелкий комплект (щуповой); полевая химическая лаборатория. Будет пробурено несколько скважин общим метражом 400 метров. Возможна проходка одной скважины до 100 метров. Весь извлеченный грунт будет обрабатываться в лаборатории…».

Фарман читал и грустно улыбался. Тратились большие средства, люди стремились порадовать Отчизну, не считаясь с трудностями и лишениями. А техника? Достижением считалось пробурить хоть одну скважину глубиною всего 100 метров… А надо в десять, в двадцать раз глубже! Но тогда о глубоком бурении в Усть-Югане могли только мечтать… В Азербайджане, на Апшеронском полуострове уже бурили тысячеметровые скважины, но оборудование было слишком громоздким и тяжелым. Как его доставить в таежную глухомань? На баржах, конечно, можно бы довезти, а дальше? Как выгрузить на берег без подъемного крана? И сейчас, когда буровые станки мощнее и намного легче, проблема транспортировки остается одной из самых сложных…

А стране нужна нефть. Шла индустриализация Советской страны. В столичной газете «Индустрия» 14 октября 1939 года помещена большая статья инженера-геолога Г. Е. Рябухина «Поиски сибирской нефти», в которой сказано, что.

«у геологов имеются новые данные о геологической связи между районами «второго Баку», расположенными на западном склоне Урала, и районами к востоку от Урала… Западно-Сибирская низменность по своему геологическому строению стоит совершенно обособленно среди отечественных и мировых нефтяных районов. Лишь до некоторой степени она имеет сходство с синхроничными образованиями Техаса в-Соединенных Штатах Америки, где известны промышленные месторождения. Но строение Западно-Сибирской платформы гораздо более разнообразно. Здесь возможен целый ряд районов, нефтеносность которых будет связана с различными структурами. Геофизические исследования в прошлом году в некоторых районах показывают, что некоторые осадочные породы образуют очень спокойные пологие структуры, похожие на пологие складки районов «Второго Баку». Поиски нефти на безграничных равнинах Восточного Урала и Западной Сибири, немногим уступающих по площади европейской части СССР, имеют сейчас огромное значение… Главгеология Наркомтопа СССР организует сейчас под руководством геолога А. М. Шайдерова мощную комплексную геофизическую экспедицию в Западную Сибирь. Перед ней поставлена очень серьезная и ответственная задача — подготовить в 1940 году районы и точки для глубокого роторного бурения скважин на нефть. Экспедиция должна произвести исследования на громадной территории в 500 тысяч квадратных километров… Эта экспедиция по объему работ не имеет себе равных в истории нефтяных разведок как у нас, так и за границей. Все свои основные геофизические работы она будет проводить в суровых сибирских зимних условиях. Экспедиция использует все виды транспорта, как механического — вездеходы, автомашины, катера, самолеты, так и гужевого — в ее распоряжении, кроме лошадей, будет около 1000 оленей. Десять походных радиостанций будут поддерживать двухстороннюю связь отдельных партий и отрядов друг с другом и руководством экспедиции. Ряд учреждений — Главная геофизическая обсерватория в Ленинграде, Главное управление геодезии и картографии при СНК СССР и другие — выразили желание помочь Сибирской экспедиции. Большую помощь экспедиции в части транспорта и снабжении на месте должны оказать челябинские, омские, новосибирские партийные и советские областные и местные организации. К поискам нефти необходимо широко привлечь местное население, которое очень часто может указать признаки нефти в самых сокровенных местах гор, тайги, болот. Размах работы экспедиции вытекает из решения XVIII съезда ВКП(б) о необходимости поисков нефти в Сибири».

Читая статьи, информации в газетах предвоенных лет, Далманов отчетливо видит, как нужна была государству нефть в Западной Сибири. Даже начавшаяся Великая Отечественная война не остановила разведочного бурения и поисков. Лишь в трудный 1942 год, когда на фронте решалась судьба Страны Советов, когда немецкие танки вырвались к Волге и в Сталинграде началась великая битва, разведочные работы в Западной Сибири были законсервированы, а Западно-Сибирский геологоразведочный трест и Западно-Сибирская экспедиция Наркомнефти были ликвидированы…

4.

Вывод напрашивался сам собой. В Усть-Югане, в среднем течении Оби, где в нее впадает Большой Юган, надо искать нефтяные пласты. В том, что они там затаились и ждут своего часа, Фарман уже не сомневался. Слишком очевидны были факты. Ему и самому удалось проверить и частично исследовать правый высокий берег. Он видел по характеру разреза четкие пласты глин серого цвета, на них налегает песчанистая толща, в нижней части которой просматриваются тонкие прослойки лигнита, еще молодого угля. Двигаясь вверх по течению, Фарман обратил внимание и на то, что толща серых глин постепенно обогащается органическими материалами, превращаясь в толщу совершенно черных глин, природа которых пока еще не ясна. Однако вполне можно предположить, что черные глины перейдут в типичные битуминозные глины. У себя в Азербайджане он с детства насмотрелся на открытые выходы битумов.

Бросились в глаза заметные изгибы и даже смещения пластов. Значит, и там, в глубине, слои пород смяты в складке, нарушены, А в работах некоторых весьма авторитетных ученых-геологов Фарман читал, что в Западно-Сибирской низменности, как правило, молодые третичные отложения залегают спокойно и полого, и это давало им право утверждать о безнадежности и бесперспективности поисков нефти в этих краях. А если есть изгибы и разломы, следовательно, можно ожидать и своеобразные ловушки, в которых затаилась нефть!

Дважды мировая война помешала российскому человеку проникнуть в подземные кладовые Сибири. Топтались почти у самой цели, чувствуя подошвами ног смоляную упругость нефти, скрытую толщей пород. Но теперь-то, кажется, наступило время пробурить скважины и добраться, наконец, до «черного золота»!

Фарман ходил нервно возбужденный, осознавая заново смысл своей жизни на земле. Он увидел цель, и она, словно далекий маяк, давала направление всему дальнейшему существованию, наполняла жизнь борьбой и стремлением.

После глубокого раздумья Фарман, словно делая первый шаг к далекой заветной цели, вывел на чистом листе бумаги название своей дипломной работы, название утверждающее и бескомпромиссное:

«Геологическое строение и нефтегазоносность среднего течения Оби».

Он понимал, хотя и был еще очень молод и горяч, что уже одним таким названием своего диплома вступает в серьезные противоречия с признанными авторитетами сегодняшней геологической науки. Но в жизни есть такие идеи, которые силой своей правды сами захватывают человека и командуют его головой, хочет он того или нет — все едино. Они, как любовь, от которой никуда не спрятаться и не отмахнуться.

Домой Фарман уезжал веселым, полным надежд и хищной радости, с созревающей мыслью, что он не очень надолго покидает полюбившиеся ему таежные края, что скоро вернется полноправным дипломированным инженером-геологом и разбурит землю до самого сокровенного нутра, отыщет там главные несметные сокровища «черной» тайги.

Уезжал не один. Вместе с ним ехала в теплые края к синему Каспийскому морю и голубоглазая Екатерина. Фарман, как и дед Заман, вез в Баку жену-сибирячку.

ГЛАВА ПЯТАЯ.

1.

Для участия в торжестве, посвященном открытию нефтяной реки и передаче Омскому нефтеперерабатывающему заводу первых тонн «черного золота», добытого в Усть-Югане, скорым поездом в Омск выехала делегация Обь-Иртышской области. По поручению обкома партии делегацию возглавил начальник Обь-Иртышского геологоразведочного управления Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской премии Юрий Юрьевич Эревьен, которого хорошо знали от Урала на восток по всей глухомани беспредельной Западно-Сибирской низменности и на север до самых берегов Ледовитого океана. Вездесущие журналисты окрестили его, главного энтузиаста и организатора разведок на гигантских просторах Обь-Иртышья, романтическим титулом: «Человек-легенда Сибири», а работяги-геологи, настырные геофизики, бродяги-топографы, неутомимые буровики, отчаянные летчики и речники, скупые снабженцы и добродушные рыбаки и многие другие люди разных и нужных на Севере профессий, так или иначе связанных с геологией, ласково и уважительно называли его «папа Юра».

Внешне Юрий Юрьевич нисколько не напоминал кабинетного руководителя, отца огромного семейства, насчитывающего не одну тысячу человек, большинство из которых он знал лично, знал в лицо и по имени, имел четкое представление об их деловых качествах и особенностях характера. Внешне Эревьен скорее всего напоминал отставного офицера, прокочевавшего всю жизнь по далеким гарнизонам, привыкшего к немудреным полевым условиям, к сложной и напряженной боевой жизни, обветренный всеми ветрами, прокаленный жгучими морозами и прожаренный солнцем до самых костей. Выше среднего роста, поджарый, смуглолицый, крутобровый, он в свои пятьдесят с хвостиком был завидно силен, вынослив и подвижен. Беспокойная жизнь геолога оставила на его лице неизгладимые следы бессонных ночей и перенапряжений, борьбы и побед, безвозвратных потерь и риска, когда на карту было поставлено все. Эти следы легли волнистыми бороздами морщин и щедрой проседью в густых волосах, как бы подчеркивая его вдумчивую и решительную натуру.

Эревьен остался один в купе и, не зажигая света, задумчиво смотрел в вагонное стекло, за которым проплывали кварталы города, ставшего навсегда дорогим и близким. Поезд постепенно убыстрял ход, а новостройки все тянулись и тянулись. Светились окнами многоэтажные дома, дымили трубы промышленных предприятий, и взметнулись строительные краны, которые гигантскими железными руками слали ему прощальный привет… Эревьен мог бы с полным основанием и без ложной скромности сказать, что именно благодаря его энергичной устремленности, неизмеримому труду длиною в двенадцать лет, непоколебимой уверенности в своей правоте этот, когда-то заурядный, областной город получил свое второе рождение и мировую известность как центр нефтяного Сибирского края. Но Юрий Юрьевич никогда так не говорил и даже мысленно не смел подумать, потому что никогда не считал себя пупом земли, а лишь частицей большого человеческого коллектива, рядовым армии коммунистов. Нет, он не был лишен тщеславия, однако оно никогда не застилало дурманящим туманом мозги, и мысли его всегда имели четкую конкретность.

Он стоял у окна и смотрел на проплывающий город, будто пожилой воин, покоривший его, и на обветренном строгом лице старого геолога, счастливого потомка смелых бродяг земного шара, блуждала то ли полуулыбка, то ли полуразмышление… Двенадцать лет прошло с того дня, когда Эревьен, с направлением в кармане, впервые ступил на сибирскую землю. Это сказать легко — двенадцать-лет… Легче было погибнуть десятки раз за эти годы, переделать биографию, отчаявшись, сорваться, махнуть на все рукой — а пропади пропадом! — и уехать, как делали некоторые, в благодатные обжитые края, нырнуть в спокойное течение жизни… Попробуй пересказать, описать стремительную круговерть этих двенадцати лет, со всеми ушибами и шишками, крохоборством деляг, размахом риска и строительства, отчаяния и редкого покоя. Счастливая убежденность в правоте своего дела помогала преодолевать убийственные насмешки обывателей, ехидные улыбки скептиков.

Теперь будто бы все позади, как и лучшие годы отпущенной ему жизни. Юрий Юрьевич смотрел в оконное стекло на свое отражение и видел себя совсем юным, без седины, без морщин, без наград, полнолицым и широкобровым, в самом начале того пути, который пришлось мерить своими шагами. Поезд мчал его вперед — к славному торжеству надежд, а мысли улетали глубоко, назад — в глухоту памяти, в давно прожитые и пережитые годы. Так уж случается, что в дороге пожилые люди часто погружаются в воспоминания, оглядываются на свое прошлое, а молодежь безоглядно мечтает о будущем.

Вспомнилась ему далекая поездка в юности, на крышах вагонов, когда он пытался убежать от самого себя, переделать биографию и успокоить сердце. С чего же тогда началось? С банальной истории, если смотреть на нее с вершин прожитых лет, с обычной безответной мальчишеской любви. От тех далеких, давно прожитых переживаний осталась в его взгляде легкая грустинка да памятная зарубка на душе. Может быть, не только от любви. Были и другие причины. Были. Горечь воспоминаний мутным слоем несправедливости таится в памяти. Так что побег от самого себя имел свои причины и начался он задолго до того, как Юрка Эревьен махнул ветреным ноябрьским днем из Тбилиси на крыше товарняка, идущего к Баку, в далекую и романтическую Среднюю Азию, где находятся древние города Самарканд, Бухара, Хива…

Он хорошо помнит ту первую ночь одиночества и полной свободы, проведенную под перестук колес на вздрагивающей крыше вагона. Тогда Юрка смотрел только вперед, в искрящееся будущее, начисто отрезав короткое прошлое.

Сейчас он понимает мудрую суровость тех далеких, лет, когда на обломках старой империи, буйно расцветали силы угнетенного класса, создающего век социализма и индустриализации. Юрий тоже хотел строить, у него были крепкие руки и светлая голова. Он рвался к знаниям и свету, потому что мозг его жаждал духовной пищи, как тело жаждало хлеба. Юрка тоже хотел петь вместе со всеми про то, как новый мир построим, но на его пути вставали баррикадами разные узаконенные положения для отпрысков старого мира, которым надлежало замаливать трудом своих рук прошлое всех ушедших в небытие поколений. Юрка Эревьен тоже был отпрыском. Родители его происходили не от сохи и не от станка. Рабочий люд перед ними снимал картуз и говорил «господин механик». Дед и бабка приехали в конце прошлого века в Россию из Франции. Специалисты по машинам тогда были в большом почете. Их не хватало везде. В России особенно, потому как проснувшаяся страна спешно обзаводилась промышленностью. Отец Юрки тоже работал механиком до великих дней революции…

Это сейчас, в наши дни, таких людей именуют «техническая интеллигенция». И трудовые династии приветствуются. Династии инженеров, летчиков, рабочих, медиков… О Фармане Далманове (надо же было судьбе скрестить их пути на жизненной дороге!) с умилением, например, пишут, что он «нефтяник в третьем поколении», потомственный нефтедобытчик… А ученые говорят о принципах наследственности, о генах, носителях информации… Наука стала объяснять то, что люди знали раньше опытом жизни. Из поколения в поколение, оказывается, передается важная информация, предрасполагающая к быстрому освоению и достижению мастерства.

Но в те годы его молодости быть сыном интеллигента, пусть даже технического, да еще дореволюционного интеллигента, означало в некотором смысле «враждебное происхождение», приравнивалось чуть ли не к буржуазии и дворянству, к обломкам рухнувшей империи. Что было, то было. Юрка Эревьен всеми силами старался шагать в ногу со временем, быть нужным обществу, полезным своей социалистической Родине. Он пошел на мыловаренный завод и к восемнадцати годам уже был подмастерьем у мыловара, постигнув секреты бытовой химии. Однако быть мыловаром всю дальнейшую жизнь Юрка не собирался. А тут еще это неразделенное чувство…

Ехал на крышах вагонов, в тамбурах, на открытых площадках. Плыл на старой барже через Каспий и снова по железной дороге через пустыню, а потом по Амударье его везла тихоходная посудина… Обосновался Юрка в Ургенче, что почти рядом с древней Хивой.

2.

Средняя Азия оставила в памяти неприязнь к знойному, испепеляющему солнцу и любовь к сочным ароматным дыням.

Работать устроился на хлопкоочистительном заводе. Хлопок только с виду кажется легким и пушистым, как проплывающие облака. Но когда это облако встает снежно-белой горой и ты должен его перекинуть, то к концу смены рябит в глазах, а поясница и руки деревенеют. Хотя работенка, на первый взгляд, не тяжелая: швыряй вилами груды бело-пушистого хлопка в черную сопящую пасть всасывающей трубы…

Работали вдвоем. Напарником был сам бригадир участка — хамовитый коренастый мужик лет тридцати по имени Муса, с рябым плоским лицом и глубоко посаженными маленькими острыми глазками. Муса без стеснения перекладывал самую тяжелую работу на Юркины плечи. Сам обычно занимал выгодное положение у трубы, а Юрка должен был издали перебрасывать вилами кипы сырца…

— Якши джигит! Сила много! — говорил он, хлопая Юрку по плечам. — Давай, давай!

Муса дважды — задолго до перерыва на обед и перед концом смены, уходил, оставляя Юрку одного:

— Давай, давай, джигит! Работай немножко. Я пойду чай-пой делать.

И, вытерев полой старого грязного халата потное лицо, отправлялся в чайхану, что располагалась в глубине заводского двора, где протекал неширокий арык, и имела выход на улицу. В чайхане с рассвета до позднего вечера приятно шипел пятиведерный медный самовар, вокруг которого теснились округлые фаянсовые чайники и стопками лежали разнокалиберные пиалы. Рядом с чайханой помещалась столовая — «ошхона». Юрка помнил грузинские столовые, где готовилось множество разнообразных национальных блюд — дорогих и дешевых, но всегда аппетитно ароматных и вкусных, щедро приправленных зеленью и перцем. В «ошхоне» тоже готовили национальные узбекские блюда: рисовый суп мастава, лагман, длинную лапшу, маленькие пельмени, которые назывались чучвара, и плов. Да еще в огромном черном котле, под которым постоянно горел огонь, в кипящем хлопковом масле румянились куски рыбы, главным образом свежевыловленных сомов. Хорезмийцы, как узнал любознательный Юрка, в отличие от других узбеков, охотно ели рыбу. Они даже в плов иногда клали рыбу вместо традиционной баранины. А неподалеку от завода, на противоположной стороне улицы, находился базар. Продавцы располагались прямо на земле, выставляя в огромных плетеных корзинах виноград, яблоки, айву, гранаты, инжир. Инжир здесь, к удивлению Юрки, укладывали в плоских корзинах плотными рядами, срезав предварительно верхушку вместе с хвостиком, обнажив таким образом мелкие зернышки, которые мальчики, смеясь, называли «клубком червей». Ряды инжира перекладывали виноградными листьями. Он лежал почти спрессованный, сдавленный, пустив слегка сок, отчего казался янтарно-прозрачным. Здесь же громоздились горы арбузов и дынь, знаменитых хорезмских и чарджоуских дынь, слава о которых идет по всей Средней Азии.

Муса, надо отдать ему должное, взваливая работу на Юрку, никогда не забывал о нем. Бригадир любил хорошо поесть. Сам умел великолепно готовить и охотно посвящал молодого напарника по работе в секреты восточной кухни, учил тонко стругать лук, резать соломкой морковь для плова, варить рис красным и янтарно-желтым, с изюмом, с айвой, с чесноком…

В рабочие часы Муса отправлялся на базар, заготовлял продукты и выбирал дыню. Выбирать он умел мастерски. Возьмет в руки, качнет, окинет глазом, прикинет на вес, похлопает заскорузлой ладонью и определит точно: красномясая или ананасная, белая сочная, но безвкусная; или бросит коротко — «мед».

К восточным блюдам, которые готовил Муса, Юрка так и не пристрастился, но зато на всю жизнь усвоил умение выбирать и ценить дыни.

Насытившись, Муса поудобнее располагался на кошме. Поджав под себя ноги, разливал по пиалам зеленый чай: Отхлебывая горячий напиток мелкими глотками, Муса начинал рассказывать о своей жизни, о Фергане и Ташкенте, Самарканде и Термезе, Мары и Бухаре и других городах и кишлаках, где ему довелось побывать, поменять кучу профессий, ни одну из которых он до конца не освоил и не полюбил…

Кем только не был Муса — продавцом лепешек и водоносом, погонщиком верблюдов и сборщиком хлопка, плотником и кожевником, арбакешем и подмастерьем у сапожника, работал на добыче газганского мрамора и под Бухарой был землекопом у московских археологов…. Больше половины намеченного срока прожито, а дела настоящего нет в руках.

Слушая красочные рассказы Мусы о его хождениях по земле, Юрка вдруг неожиданно понял пустоту такой жизни, печаль суетливого существования, когда нет устремлений, мечты. Как говорят в Грузии, гора высокой кажется только снизу: не топчись на месте, двигайся вверх и доберешься до вершины, взглянешь на мир глазами орла. У каждого есть своя вершина, не обходи ее.

Много разных дум переворошил в своей голове Юрка. И сидя вечерами на пологом берегу беспокойной Аму, торопливо несущей свои мутные воды к далекому Аралу, и в часы бесконечной работы под палящим солнцем. Думал об идее своей жизни и старался найти применение нераскрытым силам.

Таяли на глазах горы хлопка-сырца, исчезая в прожорливой пасти. Липкий пот щипал глаза, оставлял грязные следы на пропыленном лице, на загоревшем до коричневой густоты молодом крепком теле. В горле постоянно першило от сухости, а на волосах, на бровях и ресницах оседали белые ворсистые пылинки ваты…

Как-то взглянул Юрка в обеденный перерыв на свое отражение в маленьком осколке зеркала, и почему-то на миг представилось ему, что на ресницах не хлопок, а пушинки снега и морозный иней… Щемящей тоской сдавило сердце, и он остро почувствовал свое одинокое существование. Таких морозов, чтобы изморозь оседала на бровях, Юрка отродясь не пробовал. Но у него в кармане хранилось письмо от товарища, которое пришло с месяц назад. В нем, между прочим, сообщалась новость, что предмет его тайного обожания находится в Ленинграде и, кажется, собирается выйти замуж… Юрку неудержимо потянуло в Ленинград. Нужно было начинать делать свое будущее.

3.

Ленинград поразил красотой и фантазией, четкостью линий и роскошью зданий. На Юркино счастье стояли теплые осенние дни. Теплые для ленинградцев, ибо Юрка прибыл из краев, где в сентябре буйствовало летнее пекло, и потому сразу ощутил прохладу, натянул на плечи куртку. Ходил, глазел, восхищался. Острые Юркины глаза как-то сразу выделили три главных цвета города, создававшие ему колорит и своеобразие, — блекло-голубой цвет, зеленый и серый. Блекло-голубой — это северное небо. Зеленый — парки, скверы, деревья вдоль улиц. А серый — Нева, камень, гранит…

Юрка ходил и внутренне улыбался от удовольствия видеть такой город, где произошла революция и укрепилась правильная мысль всеобщего богатства и равноправия. Ему казалось, что наконец наступает время, когда хлеба и еды будет столько же, сколько воздуха и воды на земле. Своим молодым восторженным разумом он верил в приближение новой эпохи, потому как руки человека уже освобождены от цепей, а душа от унижения, и здесь, на шестой части земной планеты, рабочие люди начали воодушевленно и по своему разумению лепить новый мир. Юрка Эревьен тоже хотел приложить и свои силы к напряженным усилиям общества, готов был терпеть неудобства и материальные лишения, откладывая личное благополучие до грядущего завтра. В сердце у него было много нерастраченных сил и радости.

Деньги, заработанные на хлопкоочистительном заводе, как-то слишком быстро утекали из кармана. Попытки встретить предмет своей мальчишеской любви ни к чему не привели, ибо разыскать человека в таком огромном городе, не зная адреса, оказалось делом безнадежным. К тому же недавняя государственная столица, со всем своим блеском и водоворотом жизни, оглушила и увлекла доверчивого провинциала. Перед ним открылись, словно двери в храмы, безграничные возможности. Только выбирай! Юрка Эревьен выбрал Горный институт.

Почему именно горный, а не какой-нибудь другой? На такой вопрос не так-то легко ответить. Возможно, потому, что посетил минералогический музей. Повеяло чем-то родным от разложенных под стеклом образцов горных пород, вспоминались дни детства, походы по окрестностям Тбилиси. Целыми днями пропадали на озере Лиси. И всюду Юрка не проходил мимо интересной ракушки, набивал карманы красивыми камешками, крохотными остатками окаменелых деревьев…

С робостью открыл он массивные двери института и поднялся по широкой лестнице. Навстречу шли уверенные парни и девушки, уже ставшие студентами. Девушки бросали на него быстрые взгляды, отмечая и ладную фигуру, и сосредоточенное лицо удивительно правильной формы, да к тому же покрытое темным загаром. Парни бесцеремонно разглядывали провинциала. О том, что Юрка был из провинции, свидетельствовал его наряд. Но Эревьен от волнения никого и ничего не замечал.

В приемной комиссии его встретили, можно сказать, без особого энтузиазма. Два дня держали документы, потом вернули. Вернул их молодой самоуверенный человек. Эревьен на всю жизнь запомнил безразлично холодный свет в слегка выпуклых глазах и равнодушную ухмылку розовых губ.

— Прием закончен, вы опоздали. Ровно на неделю опоздали. Исключения сделать, к сожалению, не можем.

Юрка смотрел в эти холодные глаза с тайной надеждой растопить лед и вызвать сочувствие.

— Я же не нарочно опоздал… Войдите в мое положение. Ехал, плыл то есть, сначала по Аму-Дарье… А как ходят пароходы? Никакого расписания. Добрался до железной дороги, и еще неделю поездом…

— Я же человеческим языком объяснил вам, что прием закончен! Никакого исключения сделать не можем. Были бы вы представителем нацменьшинства, скажем киргизом, узбеком, — тогда другое дело. А вы француз.

— Ну и что? — Юрка недоуменно пожал плечами. — Все нации равны… Какая разница?

— Очень даже большая! — перебил молодой человек из комиссии. — Вы представляете нацию, которая веками угнетала малые народы. А мы исправляем вековые несправедливости и даем угнетенным дорогу к знаниям. — И закончил: — А вы приходите через год, и обязательно с направлением профсоюза.

Юрка Эревьен возвращался вниз по широкой лестнице с черепками разбитых надежд, опустошенный. Закрывая за собой массивные двери, Юрка как бы отрезал от себя ненаступившее будущее. Он привык переживать и терпеть.

Но человек, пристально заглядывающий в завтра, не может увидеть за туманом непрожитых дней того, что его впереди ожидает. Разве мог тогда обескураженный Эревьен предположить, что через четверть века эти самые массивные двери будут перед ним открывать главные люди института, титулованные и знаменитые ученые, ласково улыбаться, жать руку, угощать коньяком и считать высокой честью быть с ним лично знакомым? Что в своих многотомных исследованиях, пухлых трактатах они будут неоднократно ссылаться на него, делать обобщения и выводы, основываясь на его практической деятельности?..

Юрий Юрьевич все так же смотрит в окно вагона, задумчиво двигает густыми черными бровями, и в глубине глаз таится печально-добродушная усмешка. Сейчас, когда столько пережито и, можно сказать, пройдена главная часть жизненной дороги, предназначенной одному человеку, можно философствовать и оглядываться назад. Жизнь научила многому. Выработался свой взгляд и своя мера. Пропало и навсегда исчезло восторженно-наивное умиление каждым представителем науки. Теперь-то он хорошо знает, что ученый ученому рознь. А в геологии особенно.

Геология — штука капризная и, как говорится, задачка со многими неизвестными и сплошными затемнениями. Она стоит особняком среди иных технических наук. Математики, физики, химики главную работу делают в лабораториях, за письменным столом. А в геологии наоборот: главной научной лабораторией является полевая партия, где с помощью долота просматривается и прощупывается земная толща. Только заглянув внутрь, вынув образцы пород, можно с уверенностью говорить и о строении, и о породах, пластах…. Все же остальное похоже на гадание. В том числе и в теоретических предположениях. Для того, чтобы предсказать возможные залежи нефти и газа в любом месте планеты, не требуется гениального дара предвидения. Для этого вполне достаточно иметь под руками мелкомасштабную геологическую карту местности, внимательно ее «прочитать», изучить. И все. Там, где отмечены впадины, видны межгорные и предгорные прогибания слоев, разломы, сдвиги, которые заполнены осадочными породами, там теоретически вполне можно предполагать наличие нефтеносных или газоносных месторождений.

Юрий Юрьевич хорошо помнит, как одиннадцать лет назад, когда он возглавлял одну из южных партий и на Ерофеевской площади нашли первую нефть, в экспедицию неудержимым потоком хлынули представители. Живая нефть за Уралом — а скважина давала всего каких-нибудь сорок — пятьдесят литров в сутки! — словно гигантский магнит притягивала к себе ученых, будоражила умы и толкала к активным действиям. Вокруг этих первых зауральских литров нефти возник невероятный бум. Кто только не приезжал! Члены-корреспонденты, профессора, кандидаты, аспиранты. Ехали, как правило, не одни. Везли с собой научных сотрудников, лаборантов, машинисток, чертежниц. Занимали гостиницы, нанимали частные квартиры, разбивали палаточные лагеря… И кипела «работа» — зачитывались до дыр отчеты, добросовестно переписывались материалы технической документации, копировались рабочие карты каротажные диаграммы, списывались данные лабораторных анализов… Потом появлялись на свет пухлые научные труды. В них добросовестно обобщались данные изыскательских работ. Работ, которые действительно производились. Но только давно. Следовательно, рекомендации, вытекавшие из обобщений, устарели, отстали от жизни. Они отстали на два-три года, и для науки это немалый срок. Надобность в тех рекомендациях уже отпадала… Но труд выполнен по всем канонам и требованиям. Его читают, рецензируют, обсуждают. В конце концов, пройдя через все инстанции, он выходит на финишную прямую, и автору присуждается ученая степень. А за что? Пользы-то от этого «труда» геологам-практикам нет никакой. Но эта сторона дела почему-то замалчивается. Через какое-то время «труд» выходит отдельной книгой, к автору, вместе с желанной ученой степенью, приходит солидное положение и весьма солидная зарплата…

Сколько таких келейных ученых, выросших в теплицах при кафедрах, в оранжерейных условиях исследовательских институтов, повидал Юрий Юрьевич. Нет числа им!

«Могут подумать, что Эревьен вообще против науки, — грустная улыбка скользнула в уголках его губ. — Могут! Сам, скажут, не выбился, не остепенился в свое время, а теперь злобствует. Есть, мол, такая порода старых ворчунов».

Нет, Юрий Юрьевич за науку. За действенную науку, идущую рядом с практикой. Он готов сотни раз повторять, что только тот геолог, который вкалывал на буровой, вел поисковые работы своими руками, щупал свежие пробы, который на основе самостоятельно добытых и проверенных фактов писал свою диссертацию, — только такой соискатель достоин ученого звания. Его обобщения и рекомендации, как правило, весьма актуальны и имеют для производственников большое значение. Такой специалист, если, и уйдет в институт, всегда будет остро ощущать дыхание жизни, держать связь с производством.

Юрий Юрьевич может назвать десятки имен, от академиков до кандидатов наук, тесно связанных с поисковыми партиями и экспедициями; их теоретические разработки, смелые рекомендации помогали и помогают двигать вперед общее дело, имя которому — геология.

Даже Фармана Далманова, несмотря на всю сложность и запутанность их личных отношений, вернее его кандидатскую диссертацию, Эревьен признает и ценит выше иных маститых и титулованных. Что поделаешь! Далманов написал труд на основе своих исключительных открытий. Разбуренные им нефтяные пласты, гигантские запасы которых еще изучаются и подсчитываются, мощными фонтанами опрокинули не одну фундаментальную теорию, перечеркнули укоренившиеся мнения, столкнули с пьедестала дутые авторитеты.

Впрочем, если быть откровенным до конца, разговор о Далманове — это особый разговор. Эревьен все еще как следует не разобрался в его противоречивой и импульсивной натуре, не может твердо сказать, что же в нем главное — гениальная интуиция, дар предвидения или прямолинейное упрямство себялюбивого кавказца, несдержанного и резкого, отчаянно защищавшего свою самостоятельность?

Юрий Юрьевич остановил себя, прервал бег мыслей. Думать о Далманове он не желал. Пора спать!

ГЛАВА ШЕСТАЯ.

1.

Для того, чтобы все это свершилось и Юрка Эревьен из неудачника, битого и трепанного жизнью, превратился в очень известного и уважаемого специалиста-геолога, он должен был в те печальные для него сентябрьские ленинградские дни встретить на своем пути разбитного прораба из разведочной партии, который с улыбкой смотрел на окружающий мир. Прораб вербовал рабочих в свою партию. Она располагалась на юге Украины под Мелитополем, где бурили землю с надеждой найти газоносный пласт.

Они встретились в студенческой столовой. Прораб заглянул туда не случайно. Он имел задание найти одного-двух грамотных парней. Хорошо бы из студентов.

Юрка Эревьен, бережно расходуя оставшиеся копейки, зашел подкрепить свои силы. Заказав два стакана чая, он придвинул к себе тарелку с нарезанным хлебом. Прораб наметанным глазом окинул крепкую фигуру парня, до бронзовой черноты прокаленного солнцем. Видно, привык трудиться под открытым небом. Прораб подошел к столику.

— Не возражаешь?

— Садитесь.

— Мерси, как говорят на Украине, — прораб деловито расположился на стуле и, подмигнув Юрке, сочувственно спросил: — Туго?

— Что туго? — Эревьен поставил на стол стакан с чаем.

— С грошами, говорю, туго?

— Ага, — признался Юрка и покраснел.

— Не тушуйся, — дело поправимое.

Прораб заказал, обед на двоих и на столе появилось все самое вкусное, что имелось в скромной студенческое столовой. Угощая изголодавшегося Юрку, рассказал несколько баек из жизни полевой партии, незаметно выспрашивал:

— Студент?

Юрка, с набитым ртом, отрицательно мотнул головой.

— Вытурили? — допытывался прораб.

— Нет, не приняли…

Подкрепившись, Эревьен коротко рассказал о своих мытарствах. Прораб весело присвистнул и сказал слова, в правоте которых потом Эревьен убеждался не раз.

— Если хочешь знать, геология начинается не там, — ткнул пальцем в потолок, на верхние этажи, где располагались аудитории института. — А там, далеко отсюда! В полевой партии!

И прораб махнул рукой в сторону окна, показывая на ближайшие просторы планеты.

— Поработаешь год, разберешься что к чему, поймешь геологию из нутра. А там видно будет. Захочешь учиться — тебе направление и характеристику, в институт примут с распростертыми объятиями…

Тогда, покидая Ленинград с чувством легкой печали и сожаления, Юрка еще не предполагал, что сделанный им выбор — окончательный, что именно в геологической партии и найдет он свое призвание.

2.

Буровую вышку Юрка увидел в конце дня. Она одиноко возвышалась вдали над горизонтом.

— Ото и е буровая, — сказал возница. — Гул от нее, скаженной, идэ на сто верст.

Солнце клонилось к закату, а зной, казалось, усиливался. Воздух был раскален, словно с неба жег огонь «Как в Азии, припекает», — подумал Юрка.

Вышка стояла на пустыре, выжженном солнцем. Ни днем, ни ночью не прекращался грохот. Напряженно гудели моторы, скрежетала лебедка, на блоках и барабанах скрипел отшлифованный до зеркального блеска трос. С гулом вращался стальной круг над скважиной, который, как позже узнал Юрка, называется ротором. У механизмов деловито сновали рабочие. Обнаженные по пояс, загорелые до черноты, вымазанные. На головах у них выгоревшие кепки, на ладонях — брезентовые рукавицы. От железа, нагретого солнцем и моторами, исходил палящий жар. Пахло моторным газом, горелым маслом. От грохота, от жары и духоты першило в горле и начинало стучать в висках. Но буровики работали сноровисто, словно заведенные.

Да, вот как человек заглядывает в таинственное нутро планеты! Гигантский стальной бурав из свинченных труб сверлил землю на глубине более тысячи метров. От его мощного вращения сотрясалась махина железной вышки, мелко дрожала опалубка и тяжелый густой гул распространялся по степи…

— Ну как, нравится?

Перед Юркой стоял начальник вахты, пожилой кряжистый украинец с седыми запорожскими усами.

— Здорово! — выпалил Юрка, стараясь перекричать грохот машин.

— Сегодня смотри и знакомьсь, а завтра — за дело.

Так началась Юркина жизнь на буровой. Старательный и внимательный, с цепкой памятью и крепкими руками, он довольно быстро освоил навыки подсобного рабочего. А потом, постепенно, приобретал одну профессию за другой, продвигаясь к званию бурового мастера. Машины он любил и понимал, ибо о детских лет привык слушать голос мотора и общаться с железом. Юрке не терпелось поскорее узнать секреты мастерства, научиться по звуку понимать буровой станок, состояние долота на большой глубине…

Время помчалось стремительно, словно конь, которого хлестнули кнутом. Началась кочевая жизнь рабочего геологической партии. Искал газ, искал нефть, железную руду, бурый уголь… Приазовье, Кривой Рог, Чернигов, Кировоград, Кременчуг…

Учиться он все же поехал, только не сразу, а через четыре года. Его послали на двухгодичные высшие инженерные курсы. Эревьен закончил учебу с отличием и получил диплом инженера — геолога-разведчика.

И снова — юг Украины. Поиски нефти и газа…

Молодой специалист отлично знал и любил свое дело. Мог заменить рабочего на любом участке, и это умение трудиться, не чураясь никакой работы, не считаясь со временем, рождало уважение и признание коллектива.

Впрочем, не только коллектива, но и отдельных личностей. Женского пола, разумеется. Девушки и молодые женщины не упускали случая, чтобы обратить на себя внимание. Такой симпатичный и — холостой! Но инженер-геолог оставался просто требовательным начальником, ничего не замечал, никого не отмечал. Кто-то даже пустил слух, что «инженеру вовсе не нужна женская особа, он вполне обходится близостью с машинами».

Но всему свое время. Пришла любовь и к нему. Нежданно-негаданно.

Думал ли Юрий, отправляясь на своем мотоцикле в соседнюю поисковую партию, что эта поездка круто изменит судьбу и осветит радостью жизнь? Впрочем, никто не знает, где именно встретит свое счастье. Эревьен повез с собой две стеклянные банки, в которые положил образцы породы. У соседей имелась лаборатория.

Встретила его новая молодая лаборантка. И обожгла взглядом сердце геолога. Если бы Юрия тогда спросили, какая она из себя, он не смог бы сказать ничего вразумительного. Запали в памяти одни большие глаза, опушенные густыми ресницами, и крылатые брови. Глаза излучали свет, от которого становилось тепло и хорошо на душе.

Лаборантка, насыпав пробного грунта в чистую пробирку, уселась за свой стол, уставленный приборами. Юрий скромно присел на край табуретки, не сводя с лаборантки взгляда, смотрел, как она делает анализ, и, по сути, ничего не видел…

Потом он бешено гнал мотоцикл по пыльной дороге, колесил по окрестностям, изъездил ближайшие поля и перелески, не спешил вернуться в свою партию. Встречный ветер дул в лицо, забирался под рубаху, но не мог остудить жара внутри. Куда бы Юрий ни смотрел, всюду виделись ее лучистые глаза.

Подкатив к реке, он долго плескался в прохладной воде, торопливо отмерял саженками расстояние от одного берега до другого. Но и вода не приносила успокоения. Чувство, ранее совсем незнакомое ему, охватило и понесло в неведомый радостный край жизни. Юрий улыбался реке, прибрежным камышам, покатому берегу, одинокой иве, опустившей свои зеленые косы до самой воды, всему окружающему миру. Потому что отовсюду на него смотрели ее глаза. Глаза девушки, имени которой он даже не знал.

Не ведал и того, что едва он погнал назад на своем мотоцикле, эта самая девушка бросилась к окну и долго смотрела на дорогу, на которой оседала пыль от колес…

Два сердца, того не ведая, забились в одном согласном ритме.

3.

Осенью справляли свадьбу. Шумную и веселую. Лаборантка Оксана, дочь колхозного кузнеца Василия, сменила свою украинскою фамилию на французскую и стала женою инженера-геолога.

Но женитьба не принесла оседлости. И с рождением сына молодые продолжали, кочевать. Жили на частных квартирах, в построенных наспех бараках, понимая важность своей работы. Советская страна спешно создавала свою индустрию, и ей требовались новые месторождения железных руд, угля, нефти, газа. А когда человек сознает себя участником великих дел, то его работа, какой бы тяжелой она ни была, становится радостью.

Молодость запальчива и упряма, особенно если она убеждена в своей правоте, потому что ищет новых путей и готова к сегодняшним неудобствам ради приближения завтрашних успехов. Молодость на жизнь смотрит критическим взглядом, и, свободная от груза укоренившихся методов, которые в свое время тоже были новыми, а с годами устарели, она остро видит недостатки и в меру своих сил и способностей пытается внести изменения в отлаженный годами производственный ритм, для ускорения конечного результата и лучшей пользы.

Но главный инженер треста, лысый и худой, отмерявший последние годы своей жизненной тропы, чурался нововведений. Зачем они, когда и так все отлажено, когда методы поисков проверены десятками лет бурения? Он ни о чем не хотел говорить, требовал только одного — выполнения плана, смотрел лишь на цифры процентов.

А когда схлестываются две стихии, одной из них приходится отступать. Деловой спор перешел в затяжной конфликт, вызвавший обоюдное непримирение. Оба оказались с характерами. Но бороться и отстаивать свои убеждения Юрию было трудно — слишком неравны оказались условия сторон. Соперник занимал по службе ступеньку выше, был начальством. А как говорит практика жизни, которую Юрий только постигал, прав оказывается всегда тот, у кого больше прав.

И Эревьен вынужден был уйти из геологии.

В те годы много инженеров-геологов работало в проектных организациях, водном и коммунальном хозяйстве, отраслевых министерствах. Коммунальный трест с радостью принял молодого геолога, имеющего опыт работы. Эревьена уже знали и ценили. От поисков газа и нефти он перешел к бурению артезианских скважин, к поискам пресной воды. Бурил колодцы в Николаеве, Тирасполе, Одессе… Конечно, оборудование не то, что при глубоком бурении. И метраж проходок иной. Юрий, может быть, не раз чертыхался про себя, но дело есть дело.

4.

Великая война ворвалась в мирную жизнь, отогнав своей большой опасностью все мелкие обиды и печали. Немецкие танки топтали гусеницами густую украинскую пшеницу, огненный вал катился к Одессе.

Эревьен успел отправить на Восток жену и сынишку, посадив их в последний товарный эшелон. А сам отказался от брони, чем огорчил прямое начальство, и пошел добровольцем в отдельный отряд глубокого бурения, созданный при штабе Южного фронта.

В отряде подобрались опытные буровики, привыкшие искать нефть, газ, железную руду, каменный уголь. А штаб фронта поставил задачу:

— Армии нужна вода. Достаньте ее из-под земли поскорее!

И вот тут-то пригодился опыт Юрия Эревьена. Он знал, как и где бурить, чтобы найти пресную воду.

Сначала встречались и среди штабных офицеров такие ретивые, что смотрели на отряд косо: тыловые кроты прячутся от огня. Но когда фашисты тяжелой подковой блокады охватили Одессу, прижали к морю, сказалась нехватка питьевой воды. И совсем худо стало, когда гитлеровцы захватили Беляевский водопровод. Вся надежда возлагалась на буровиков. Днем и ночью, под бомбежкой и артиллерийскими обстрелами, гидросаперы спешно бурили артезианские скважины. Город и фронт получали воду. Горожанам ее отпускали по карточкам — по полведра на человека в сутки…

В Одессе Юрий оставался до самых последних дней обороны. Потом был приказ, и ночью разбирали вышки, оборудование, машины и грузили на тихоходный транспортник. От отряда остались считанные единицы — кто погиб, кто ранен.

— Не корабль, а походная братская могила, — кто-то грустно пошутил. — Кругом одно железо, сплошные неплавучие средства…

Но тихоходный транспорт оказался везучим. Или, может быть, судьба хранила Юрия Эревьена и других буровиков для счастливого будущего, о котором они тогда и не мечтали? Как бы то ни было, а старый пароходишко пересек Черное море, выдержал наскоки «юнкерсов» и «мессеров» и, с дырами и пробоинами, почти черпая воду опустившимися бортами, прибыл в Новороссийск.

Война шла, и главные сражения были еще впереди. Знойным летом сорок второго года, прорвав фронт под Харьковом, гитлеровцы лавиной прокатились по югу страны, по Сальским степям, вышли к предгорьям Кавказа. В выжженных солнцем долинах и плоскогорьях под Моздоком воды не имелось. У кого была пресная вода — тот и держал фронт.

Юрий Эревьен, офицер и коммунист, штабом фронта был назначен командиром особого отряда глубокого бурения. Вывезенное из осажденной Одессы оборудование снова служило армии. Взметнулись ажурные вышки, глухо зарокотали дизеля, приводя в движение буровые станки. Артезианские скважины давали чистую и холодную воду. Ее возили на передовую в резиновых баках.

Немецкие самолеты-разведчики скоро засекли буровые вышки и, естественно, разгадали их назначение. Начались ожесточенные бомбежки. Гибли люди, выходило из строя оборудование. Но оставшиеся в живых продолжали углублять скважины. Вода в то знойное лето ценилась наравне с боеприпасами…

Юрий Эревьен, несколько раз раненный, дважды контуженный, осунувшийся и почерневший, не покидал своего поста командира, несмотря на требование врача; во всем отряде он остался единственным инженером.

А потом началось наступление. Эревьен уже командовал саперным батальоном. И путь, который он проделал на пароходе из Одессы до Новороссийска, теперь пришлось пройти в обратном направлении, но уже по суше, отмеряя километры отвоеванной родной земли.

В конце сорок четвертого комбата демобилизовали — страна возвращала специалистов к мирному труду. Эревьен получает приказ возглавить геологоразведочную экспедицию в освобожденной Молдавии. Снова любимое дело, по которому стосковалось сердце: поиски нефти и газа.

Это произошло в августе 1952 года. Разведочные экспедиции, бурившие в Молдавии, Министерством геологии были переданы Министерству нефтяной промышленности. В Молдавии нашли небольшую нефть, и промысловикам поручалось доводить дело до конца. Министерство геологии сохранило за собой право перевода своих кадров в другие районы страны. Юрий Юрьевич Эревьен был срочно вызван в Москву.

Он хорошо помнит тот солнечный погожий день, когда вошел в просторный кабинет начальника Главнефтегеологии. Разговор был откровенным.

— Нам хотелось, чтобы вы остались в системе геологии.

Эревьен и сам этого хотел. Было время, когда его вынудили уйти, но он снова вернулся. Как ему казалось, навсегда. Однако жизнь переменчива. И — надо решать, Теперь его просят остаться.

— Намечается грандиозный размах работ. Центральный Комитет партии предложил министерству развернуть широкий фронт поисков полезных ископаемых на гигантских просторах от Урала и до самого Тихого океана. В первую очередь разведку нефти и газа…

Юрий Юрьевич взглянул на карту страны, висевшую на стене. Солнечные лучи, влетев через оконное стекло, словно специально, легли золотистым пятнам на Сибирь. Огромные малоизученные и неразведанные края.

— Мы вас знаем и ценим. Ценим как геолога и руководителя. Главк предлагает вам поехать на работу начальником экспедиции в любой восточный район. Предлагаем на выбор — Камчатку, Якутию, Западную или Восточную Сибирь, Дальний Восток. Каждый район крупнее нескольких европейских государств вместе взятых. Перспективы — огромные, а работы везде непочатый край.

Предложение было совершенно неожиданным.

Решать легко в молодости. А когда тебе за сорок, невольно задумываешься. Уже не так легко все бросать, срываясь в неизвестность. Раньше как было? Собрал чемодан, связал книги — и айда! Оставил одну частную квартиру, на новом месте нашел другую… Почти два десятка лет кочевой жизни. И лишь совсем недавно бросил якорь, казалось, накрепко. В Кишиневе на одной из центральных зеленых улиц получил благоустроенную квартиру. Сколько было шумной радости, когда вселялись! Просторные комнаты, отдельная кухня, ванная. Никогда они такого богатства не имели. Старший сын — студент первого курса геологического факультета Кишиневского университета — получил комнату. Двое малышей-близнецов, Саша и Маша, которым скоро предстояло пойти в первый класс, расположились вместе с бабушкой во второй, в самой светлой и солнечной, Юрий и Оксана, обнявшись, кружились в вальсе в своей… Впервые у них появилась отдельная спальная. Как же тут не радоваться! Да еще есть общая гостиная… Даже странно звучат такие названия для слуха бродяг-геологов.

Все, что они с собой привезли, скудная походная мебель, постели и потрепанные чемоданы, мягко говоря, не вписывалось в эту квартиру с высокими окнами и расписанными стенами. «Понимаешь, Юра, нужна мебель настоящая…» Оксана, бережно расходуя свою и его зарплату, выкраивала деньги, бегала по магазинам, стояла в очередях, и постепенно квартира преображалась.

А вот сейчас предлагают все это бросить. Ехать неизвестно куда, снова искать частную комнату, терпеть неудобства, приноравливаться к хозяевам… Юрий хорошо знал, что жилого фонда геологические организации почти не имеют.

— Мы сейчас на базе экспедиции создаем в Обь-Иртышской области новый геологоразведочный трест, — продолжал рассказывать руководитель главка. — Под Челябинском, кажется, нащупали нефтеносный район. Нужно глубокое бурение. Может быть открытие месторождения. Нужен опытный геолог. Предлагаем должность начальника Южно-Челябинской разведки, входящей в Обь-Иртышский трест. Так что решайте, Юрий Юрьевич!

Эревьен провел ладонью по лбу, словно разглаживая морщины. Новое всегда манит. Кажется, нет геолога, который не мечтал бы об открытии месторождения. Но он не один. У него семья, дети… Старая больная теща… Как отнесется к такому предложению жена? Согласится ли? С теплого юга податься в суровые сибирские края…

Остаток дня бродил по улицам Москвы. Поздно ночью, наконец, удалось дозвониться по междугородному домой.

Оксана Васильевна выслушала мужа и сразу, не колеблясь, ответила положительно:

— Если ты считаешь нужным, решайся.

— А как вы?

Оксана Васильевна была человеком действия.

— Думаю так, милый… Мама с сыном останутся здесь до окончания учебы в университете. А я с малышами приеду к тебе, как только устроишься на новом месте.

Через два дня, получив приказ о назначении начальником Южно-Челябинской нефтеразведки глубокого бурения, Юрий Эревьен рейсовым пассажирским самолетом вылетел в Обь-Иртыш, к месту своей работы.

5.

Областной центр был тогда совсем иным. Значительно меньше по размерам и приземистее. Сплошь деревянный. Только в центральной части высилось несколько кирпичных зданий в два-три этажа. Старинный сибирский город располагался на обоих берегах неширокой, но судоходной речки. Той самой, по которой четыре века тому назад спустился с Уральских гор на утлых лодках Ермак со своею вольницей и где-то поблизости одержал первую важную победу, разгромив орду местного хана. А через пять лет воеводы на том месте заложили крепость, ставшую впоследствии городом. Его называли «воротами Сибири».

Он был действительно своеобразными воротами, постоялым двором, перевалочным пунктом. Из центральных областей двигались через него в Сибирь купцы, монахи, промышленники, крестьяне, спешащие на новые земли. А отсюда в столицу текло мягкое золото — ласкающие глаз бесценные меха. В тайге шел бесшабашный отстрел соболя, бобров, лис, куниц, белок… Медведей били на мех и мясо. Именно отсюда пошли знаменитые сибирские пельмени из медвежатины. Длинными санными обозами увозили бочками черную зернистую икру и рыбу — осетров, стерлядь, муксун, нельму, бочонки с посолом знаменитой сосьвинскои сельди, которая просто тает во рту… Специальные царские гонцы торопили коней, везли к царскому столу знаменитую монастырскую уху, сваренную и замороженную. Рецепт ухи монахи долго хранили в секрете. Лишь много десятилетий спустя удалось разгадать тайну необычного аромата рыбного бульона. Он оказался примитивно прост: в котле сначала варили курицу, а потом уж закладывали разные сорта рыб…

Царствующие особы не забывали о своих восточных вотчинах. И по-своему их использовали, превратив таежный край в место ссылок, в огромную тюрьму. Одних неугодных везли на перекладных, других гнали по этапу. Звон бубенцов перекликался с глухим кандальным звоном. В толстой книге «Краткие сведения о ссылке в Сибирь порочных людей», составленной царскими чиновниками, написано:

«…Шли пешком, закованные в ножные тяжелые кандалы и ручные железа, причем несколько человек сковывались вместе на железный прут: самые важные преступники следовали в железных ошейниках и на цепи, а менее важные — в кандалах и со связанными назад руками».

Статистика хранит бесстрастные обвинительные документы и цифры. После восстания декабристов в течение семи десятков лет через город, через эти «ворота в Сибирь», проследовало около восьмисот тысяч арестантов и членов их семей. Двигались на каторгу и в ссылку первые русские революционеры-декабристы, участники тайного общества «Земля и воля», великий революционер Н. Г. Чернышевский, писатели Ф. М. Достоевский и В. Г. Короленко, был сослан украинский поэт Г. А. Мачтет, автор знаменитой песни «Замучен тяжелой неволей», и тысячи других отважных и смелых, несломленных и непокоренных, поднявших свой голос против угнетения и бесправия…

А в 1917 году по сибирскому тракту, проторенному каторжанами и первопроходцами, ехал выброшенный историей последней русский царь Николай Второй со своей семьей…

Бескрайние сибирские просторы хранили в себе несметные богатства. В пожелтевших архивных документах бывшей царской губернии можно встретить немало печальных свидетельств, зверского разорения рыбных, пушных и лесных богатств, отсталости промышленности и сельского хозяйства. Но до того, что хранилось глубоко под землею, руки не доходили. Природа прятала свои главные клады. Чиновники-статистики министерства внутренних дел писали в «Общих сведениях о губернии» в 1871 году:

«Относительно минеральных богатств губерния представляет разительную бедность… Даже Уральский хребет в пределах губернии… не обнаружил до сих пор никаких задатков в будущем для разработки в нем полезных ископаемых».

А в старых учебниках географии, даже изданных в первые годы Советской власти, можно было прочесть, что «край беден полезными ископаемыми».

Но были люди, которые по-иному смотрели на таежные края. Великий ученый и философ Михаил Ломоносов предрек, что «могущество России будет прирастать Сибирью». Отсюда, из Сибири, вышли и стали знаменитыми многие россияне — гениальный химик Дмитрий Менделеев, композитор Алябьев, поэт Ершов, автор бессмертного «Конька-горбунка».

Отправляясь к месту новой работы, Юрий Юрьевич вписал в записную книжку пророческие слова великого правдолюбца А. Н. Радищева, который тоже томился в глухом сибирском остроге два века тому назад:

«Что за богатый край сия Сибирь, что за мощный край! Потребны еще века, но когда она будет заселена, она предназначена играть большую роль в анналах мира».

За годы Советской власти город мало изменился. Он как бы застыл в развитии. Ни крупных строек, ни промышленных гигантов здесь создавать не планировали. Индустриализация шла стороной. Даже в годы войны, когда в Сибирь эвакуировали сотни заводов и фабрик и на местах поселков возникали промышленные центры, город почему-то обошли стороной…

Юрий Юрьевич хорошо помнит тот, вчерашний город. Современного аэродрома с бетонными взлетно-посадочными полосами и с роскошным аэровокзалом из стекла и бетона тогда и в помине не было; имелся грунтовой аэродромчик с деревянным зданием вокзала… Одним из крупнейших зданий считалась трехэтажная гостиница «Заря». Справочников и туристских проспектов о городе, его прошлом и настоящем в те годы не выпускалось, ибо слава и могущество еще таились под толщей земли. В центральных газетах и последних известиях по радио город упоминался редко, очерков о нем не писали. Лишь изредка промелькнет крошечная информация об успехах рыбаков или лесорубов. Знаменитые артисты, писатели не приезжали. Спортивные соревнования союзного масштаба не проводились. Конференций да разных иных республиканских мероприятий не устраивалось. Да их и негде было проводить. В городе имелись всего два кинотеатра, драматический театр, филармония с крохотным залом.

Речной вокзал — старый дебаркадер. Грузового порта с современными подъемными кранами, взметнувшимися над причалами, не существовало. Если же поступали тяжелые грузы, их тянули тракторами…

Жителей насчитывалось около ста тысяч, город почти не рос, и дотошные местные любители прогнозов высчитали примерно, через сколько лет можно будет ждать стотысячного гражданина.

Нефть и газ опрокинули все прогнозы. Город неудержимо растет, он буквально за последние годы уже увеличился трижды, и ныне государственные организации планируют появление полумиллионного жителя. Вчерашний приземистый деревянный город постепенно исчезает. Бульдозеры сносят одноэтажные домишки, вросшие окнами в землю, вместе с деревянными глухими заборами… Растут новые кварталы. Сегодня любой житель с нескрываемой гордостью покажет приезжему просторное четырехэтажное здание геологоуправления, выросшее на центральном проспекте.

А тогда Эревьен сколько ни спрашивал встречных прохожих, никто толком не мог ответить. Лишь какая-то старушка, поморщив лоб, указала:

— Это которые землю буравят? Иди, голубок, прямиком до кладбища. Там какую-то каланчу ставили, и люди баяли, что под землею будут керосин искать.

Эревьен улыбнулся. Повеяло знакомым — и в Сибири то же самое. Где только не приходилось ему начинать бурение, — местные руководители, словно сговорившись, всегда отводили место для базы за городом или селом и… по соседству с кладбищем.

Могилы прятались в чудесной березовой роще. Теперь кладбище оказалось почти в самом центре города, его огородили, уже не хоронят и со временем намечают сделать парк… А тогда здесь была глухая окраина. Напротив кладбища одиноко стоял двухэтажный дом, сложенный из крупных потемневших бревен: «Геологоразведочная экспедиция…» О создании треста здесь еще не знали.

Рядом с конторой экспедиции — два жилых деревянных дома, дощатый гараж, крохотная мастерская. Двор огорожен забором. Здесь и кончался город. Дальше — пустырь. Лениво паслись две коровы и на привязи — бурая коза.

6.

В нефть верили, и ее ждали.

Южно-Челябинская партия глубокого бурения была опорой и надеждой. Особенно после того, как на Ерофеевской площади получили первые литры. Челябинцам уделяли главное внимание, выделяли почти сорок процентов средств и механизмов. Объемы работ росли.

Когда была пробурена первая глубокая скважина, то на испытание прибыло много руководящих товарищей, ученых, в том числе и из Москвы. Приехал из министерства и начальник главка. Интерес был огромный — ждали фонтана.

А скважина, пробуренная с большим напряжением сил, в сложных условиях, как бы дразня и раззадоривая, пофыркала недовольно газом, выплюнула черные сгустки нефти и — замолкла.

Неудача никого не разочаровала, никого не расхолодила. Даже наоборот.

— Под нами где-то здесь настоящая нефть, — уверенно произнес лысый доктор наук. — Мы на верном направлении!

— Все признаки налицо, нефтяной район где-то рядом, — вторил ему другой-ученый.

Да, да, тот самый, что когда-то возвращал документы Юрке Эревьену. Теперь он посолиднел, пропала на губах девичья розовость, в аккуратно зачесанных волосах появилась проседь. Только в слегка выпуклых глазах все так же таились осколки льда. На сей раз они искрились, словно на лед упали лучи солнца.

Теперь он навязывался в друзья, вел себя простецки, на равных, словно между ними нет никаких барьеров и они принадлежат к одному кругу людей. Ученому очень хотелось, чтобы нефть, большую промышленную нефть, нашли именно здесь, под Челябинском, по его «творческой разработке идеи Губкина», по его научно-теоретическим изысканиям. Не жалея красок, он энергично выступал в печати и безапелляционно утверждал, что в «районы Восточного Урала и в Западную Сибирь скоро не придется возить издалека нефтепродукты».

Но нефти почему-то не было.

Снова новая скважина. В процессе бурения наблюдалась нефтяная пленка. Она появлялась из глубины вместе с выкачиваемым глинистым раствором. Надежда на фонтан вспыхнула с новой силой.

При бурении скважины всегда проводятся многочисленные исследования. Определяются состав и мощность пород, их коллекторные свойства (пористость, проницаемость, плотность и т. д.), глубина залегания нефтеносных и водоносных пластов. Без этих исследований, которые носят французское название «каротаж», геологи-разведчики и промысловики, мягко говоря, слепы. Они не знают, на какой именно глубине надо ждать нефть.

На сей раз при расшифровке каротажной диаграммы было выделено два возможных нефтеносных горизонта. Расшифровывали ее в областном центре, где как раз в тот момент находился один известный профессор-нефтяник, приехавший познакомиться с делами геологоразведочного треста. Он тут же попросил копию диаграммы: «Просмотрю в своей столичной лаборатории».

Вернувшись в Москву, этот профессор, считавший себя крупным специалистом по каротажу, выделил не два, а пять «полезных горизонтов». С этой диаграммой и рабочей картой, взятой в тресте, он побывал во многих центральных учреждениях, научных центрах и, опережая события, доказывал наличие «большой нефти», попутно обвиняя трест в занижении оценок возможных запасов. Когда же до него дошло известие, что и эта «перспективная» скважина, словно в насмешку над ним, выплеснула лишь жалкую тонну и заглохла, ученый круто изменил свое мнение, начал шумно бить отбой, называя обь-иртышских геологов-разведчиков авантюристами и проходимцами.

Проходил год, другой… Пробуренные скважины лишь дразнили признаками нефти или вообще оказывались «сухими». Надежда постепенно гасла, как потухающий костер на ветру молчаливого недоверия. От очередной «пустой дыры» уходили, как уходят от могилы. Уходили быстро и молча. Торопливо разбирали вышку и грузили оборудование…

Сколько таких «пустых» скважин понатыкали по Восточному Уралу, по югу Западно-Сибирской низменности! Не счесть их. И начиная бурить каждую новую скважину, тайно надеялись, что именно теперь зубастое долото прогрызет земной панцирь и выпустит наружу яростно клокочущий тугой поток нефти.

Она все время давала о себе знать и, как бы играя в кошки-мышки с разведчиками, каждый раз ускользала, уходила, словно перекочевывала под землею на новое место жительства.

Маститые ученые и крупные специалисты-геологи, каждый на свой лад, оспаривая утверждения других, энергично продвигали «свои» направления поисковых работ. Один доктор геолого-минералогических наук усиленно предлагал вести бурение на Полуйском валу, а вал, как выяснилось, по мере бурения скважин постепенно передвигался на восток, пока совсем не исчез. Другой ученый настоятельно рекомендовал «Казымский свод», которого под землею не нашли, его там не оказалось… Третий титулованный специалист ориентировал на районы юга Обь-Иртышья, а они оказались, мягко говоря, бесперспективными…

Сейчас, оглядываясь назад в те недавние годы надежд и разочарований, Юрий Юрьевич может со всей искренностью признать грустную правду, подтвержденную самой жизнью: и маститые теоретики, и геологи-практики в общем-то знали очень немногое и, по существу, работали на ощупь. Никто не знал точно, где именно и как искать эту самую знаменитую сегодня на весь мир, большую сибирскую нефть.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ.

1.

Фарман Далманов знал.

Знал, где искать сибирскую нефть. Знал потому, что сердцем поверил в то, что написал в своей дипломной работе. По его разумению, молодому и горячему, просторы Усть-Югана, раскинувшегося в среднем течении Оби, очень перспективны. В этом краю непроходимых болот и таежной глухомани под землею таится большая нефть. Он даже во сне ее видел — густую, бьющую напорам струю, отливающую легкой голубоватой прозеленью, а на солнце разноцветной радугой, ощущал ладонями ее маслянистую вязкость и вдыхал знакомый и милый сердцу нефтяника остросмолистый терпкий запах…

Сослуживцы — молодые и старые геологи, инженеры, техники — втихую, а иногда и открыто, посмеивались над его убежденностью. Пытались несколько раз с самыми благими намерениями популярно разъяснить молодому начальнику партии, для чего и с какой целью студенты-выпускники пишут свои дипломные работы. Кому, мол, не известно, что все те студенческие дипломы — обычный ученический письменный экзамен, проверка знаний, накопленных в институте, и умение практически применить их на конкретной местности. Только и всего! Надо трезво смотреть на окружающий мир. Конечно, эти дипломы дороги сердцу каждого выпускника как первая, самостоятельно выполненная, серьезная работа. У каждого геолога была своя дипломная… Сколько их написано — сухих и поэтических, глубоких и поверхностных, кратких и объемистых! В стране добрый десяток вузов, готовящих геологов, не считая университетов. Так неужели же после каждой защиты дипломной работы в ту местность, на основе геологических данных которой выпускник создавал свой «опус», надо обязательно слать партию и бурить там скважину?

Рассуждения в общем-то правильные, и если бы в то время кто-либо осмелился вслух мечтательно сказать, что Фарман Далманов именно там, в Среднеобье, и найдет сибирскую нефть, то над таким чудаком весело посмеялись бы: «Ну и хватанул!… Заливай, да знай меру!».

Большие события всегда вырываются из орбиты стереотипных представлений. Далманов, в конце концов, оказался прав. Он нашел-таки большую сибирскую нефть, которую нарекли «открытием века». И не только нашел, а этими гигантскими месторождениями опроверг укоренившиеся мнения и сделал грандиозное открытие — нефть Приобья залегает в меловых отложениях. Иными словами, нашел ее в тех горизонтах, в которых нефть и не предполагали. И тогда его дипломная работа, пополненная неопровержимыми фактами, материалами, анализами грунта, вынутого из нутра земли, легла в основу кандидатской диссертации. А еще через десяток лет, уже в начале семидесятых годов, Фарман Далманов обобщил и углубил свои научные изыскания и удостоился звания доктора геолого-минералогических наук. К тому времени он занял пост главного геолога Обь-Иртышского управления, стал Героем Социалистического Труда, лауреатом Ленинской премии…

Но как невероятно тяжел был путь к вершинам, и сколько преград встало на дороге его жизни! Сколько пришлось выдержать поединков с природой и с людьми, неверящими и сомневающимися…

А впоследствии многие из сослуживцев, которые посмеивались над ним и мысленно ставили себя выше и мудрее, будут хвастать «личным знакомством», выступать на торжествах и технических советах с воспоминаниями, считать и себя прямыми соучастниками открытия, рассказывать молодым специалистам разные байки якобы из жизни Далманова тех лет, когда тот только начинал свой путь в геологии и был «никем не знаем и ничем не знаменит». А в тесном кругу будут до хрипоты спорить о «господине счастливом случае», яростно завидуя и негодуя, словно он, Далманов, перешел каждому из них дорогу, вырвал из рук то, что им принадлежало по праву. Они-то раньше этого хромоногого кавказца пришли осваивать Сибирь! А дома их жены, источая гнев или презрение, будут тыкать им примером жизни того же Далманова, называть мужей «бескрылыми середнячками», «неповоротливыми слонами», «ленивцами, которые не пожелали нагнуться и поднять открытие у себя под ногами»…

Но для того, чтобы все это произошло, нужно было прожить годы. Годы будущего, в которое никто пока не умеет заглядывать. Человек придумал разную аппаратуру, с помощью которой может видеть далекие звездные миры, проникать в тайны атома. Однако никакие чуткие приборы не помогут заглянуть даже в ближайший будущий месяц. А может быть, в этом и кроется глубокий смысл бытия? Ведь жизнь потеряла бы главный интерес, если бы человек мог заранее ознакомиться со своей судьбой. К чему тогда бороться и стремиться? Жизнь прекрасна трудом, лучами мечты.

А мечту хотели убить. С самыми добрыми намерениями.

Далманову мягко разъясняли его заблуждения, молодого начальника партии совестили, отговаривали, над ним посмеивались. Кавказца считали одержимым «идеей фикс», фанатиком. Но он не унимался, продолжал отстаивать свои взгляды. И критиковать начальство за то, что бурят в Кузбассе «пустые дыры», выбрасывая на ветер государственные деньги…

Начальник управления Казаминов не любил, когда его критиковали. Тем более публично. Он признавал лишь самокритику. Другим же, особенно подчиненным, указывать на свои промашки не позволял. Умел обуздывать непокорных, усмирять строптивых. В рамках закона, разумеется. И в интересах производства. Даже иногда «с учетом личных пожеланий». Ни к чему не придерешься, комар носа не подточит.

Так появился на свет приказ о посылке геологоразведочной партии в таежный Усть-Юган, для разведочного бурения на нефть и газ. Точка для закладки первой скважины была определена в районе рыбачьего поселка Ургут, расположенного на правом берегу Оби. Начальником партии назначался инженер-геолог коммунист Фарман Далманов.

Ставя свою размашистую подпись под приказом, Георгий Петрович ощущал внутреннее удовлетворение. Наконец-то он избавится от неугомонного и языкастого азербайджанца! Север — это север, там и Кузбасс покажется Крымом. Одни расстояния заставят любого поежиться: две тысячи километров до конторы управления и почти тысяча до железной дороги, до базы снабжения…

И перед его глазами встала та лошадь, окруженная тучей гнуса, с кровоточащими ранами вместо кожи, вышедшая из тумана тайги, и послышалось ее тоскливое ржание…

2.

Далманов спешил, словно за ним была погоня, он торопился донести и не расплескать радость. Наконец-то свершилось! Приказ — в кармане. На попутном грузовике катил на базу партии. Вчера утром Фарман еще находился в Сибирске, оформлял документацию, мотался по кабинетам управления. В ушах еще звучат напутственные слова Георгия Петровича: «Готовиться надо тщательно, чтобы ничего не забыть. И с кадрами… Поговори с людьми, с каждым отдельно. Приказом не действуй! Только чтобы по доброй воле, по согласию. А с речниками уже обговорено. Они выделяют и катер и баржи».

Жаркое августовское солнце заливало зноем дома, пыльные улочки, тайгу. Лениво плескались легкие волны на песчаных плесах, и широкая голубая гладь вдалеке сливалась с горизонтом, отчего казалось, что река течет в бесконечное небо или, наоборот, небо стекает голубизною в сибирскую реку.

Буровая вышка маячила на краю села, неподалеку от берега. Там же располагалась и база партии. Далманов, не останавливаясь, проехал мимо дома, в котором жил с семьей. Катерина, раскрасневшаяся после стирки, подоткнув подол платья, брала из зеленой чашки розовыми руками выстиранное белье и развешивала на веревках. У нее на груди тяжелым ожерельем висела связка деревянных прищепок. Фарман счастливо улыбнулся: жена-то у него прелесть! Он окликнул ее, приветливо помахал рукой. Катерина подняла голову, увидела мужа, высунувшегося из кабины грузовика, плавно кивнула в ответ… «А где же Ильгам?» — подумал Далманов. Сынишки во дворе не видать. Наверное, спит. А может, и бегает где-то с соседскими ребятишками. Они его по-русски зовут Игнатом… В чемодане у Далманова лежит для сына игрушка — пистолет с коробкой пистонов.

Грузовик подкатил к крыльцу высокого сруба, в котором располагалась контора.

— А, Фарман Курбанович! С приездом тебя… Только нечем похвастаться нам, — встретил улыбающегося Далманова старший геолог. — Достигли проектной глубины, а нефтью и не пахнет.

— А ее тут и быть не может! Надо собираться, друг. На другое место покатим! У меня хорошие новости! Приказ я привез, — Фарман похлопал по нагрудному карману.

— Куда?

— На север! Понимаешь, на Усть-Юган! Через три дня сюда подадут баржи. Грузить будем, ехать будем.

Старший геолог оторопел.

— Как же так?

— Эх, и развернемся мы там, понимаешь!

Новость, как выпущенная из клетки птица, вспорхнула и закружила. Служащие, буровики, снабженцы, специалисты, бросив работу, со всех сторон спешили в контору. Бревенчатый сруб, казалось, дрожал от гула голосов. Люди спорили, доказывая друг другу, уговаривали, смеялись, хмурились… Коллектив буровой партии за какие-то считанные часы распался на отдельные группки, рассыпался и, можно сказать, перестал существовать. Только и слышалось со всех сторон:

— Меня туда пряником не заманишь. Рубли и тут зарабатывать можно.

— Не, я не поеду… А ты, сват?

— Я-то… И там ведь люди живут! Можно податься.

— У меня дети, в школу ходят. А там какая школа? Медведи в берлогах…

— А я, может, и записался бы, да жинка дыбом встанет.

— Верно! Семейному человеку на севере радостей мало. Все сызнова начинать надо. А в палатках да землянках не житуха.

А в другом конце иные разговоры.

— Если возьмет, поеду…

— Как думаешь, шофера нужны? Я и на грузовой, и на тракторе могу.

Стихийные разговоры вылились в серьезное обсуждение. Каждый взвешивал, прикидывал. Сто сорок человек, весь штат партии, — это сто сорок судеб, характеров, взглядов на жизнь, личных планов… Далманову на первых порах верилось, что желающих ехать на север будет много, что придется отбирать. Но он ошибался. Добровольцев нашлось немного. Даже после того, как провели общее собрание, устроили «большой разговор». Север — это север! Он пугал и настораживал. И бывалые буровики неопределенно хмыкали — в такую глухомань еще ни одна буровая не забиралась. Как оно там получится — это большой вопросительный знак. Какую-нибудь деталь запорешь — и загорай. До ближайшей базы — тысячи километров. А простой — потеря заработка! Какие бы ни были северные надбавки, — платят, главным образом, за метраж, за проходку, а не за топтание на месте…

— Так, товарищи-друзья, записалось уже тридцать два, — Фарман держал в руке список добровольцев. — Кто еще с нами?

В клубе стояла тишина. Плавало сизое облако табачного дыма. Одни отводили глаза, другие смотрели себе под ноги, третьи сосредоточенно курили. Выступали как ярые сторонники, так и противники поездки.

— Ну что ж, будем закругляться, — сказал Далманов.

— Погоди, начальник! Вставляй и мою фамилию. Решаю!

Погасив самокрутку подошвой сапога, поднялся Михаил Лагутин. Высокий, плечистый, сухощавый. Белесые брови, выгоревшие на ветру и солнце, сдвинулись к переносице. Сухо кашлянув, Лагутин продолжил:

— Кому-то же из нас надо, из буровиков. Это факт! Тут по совести разговор ведем. На одних помбурах скважину тебе не пройти, тоже факт. Механизмы, они знающих любят. Потому и решаю как рабочий и коммунист. Вставляй мою фамилию!..

Вслед за Лагутиным еще три человека изъявили согласие ехать в неизвестность. Больше желающих не нашлось.

После собрания Далманов засиделся в конторе. Давал распоряжения на завтрашний день. С утра надо разбирать вышку, снимать буровой станок, демонтировать электростанцию, готовить к погрузке дизеля… Но что бы он ни делал, какие бы бумаги ни подписывал, в голове стоял список добровольцев. Их оказалось значительно меньше, чем предполагал. Всего тридцать шесть. Они поверили и согласны идти хоть на край света. Народ серьезный, лишь пятеро холостяков, а остальные — женатые и едут вместе с семьями.

Возвращался домой поздним вечером. Звезды высыпали на небо и тихо подмигивали Фарману, лучисто улыбались. Хорошо жить, когда идешь к мечте!

Неподалеку от базы партии, на околице, веселилась молодежь. Кто-то лихо наяривал на гармони с колокольчиками, и задорный девичий голос выводил:

Мой геолог бросил пить, Порешил пальто купить…

«Это верно, шубами надо запасаться, — подумал Далманов, сворачивая на свою улицу. — В первую очередь позаботиться. Морозы там, говорят, жгучие». И еще пожалел о том, что застанет сына спящим. А завтра тяжелый день, с рассветом придется вставать, дел много, и он не увидит радость на лице своего мальчишки.

3.

А потом был скандал. Дома. Без яростной ругани и слез. Глядя со стороны, можно было подумать, что муж и жена задумчиво беседуют, обсуждают что-то важное для них обоих. А на самом деле произошло столкновение, и агрессивную роль взяла на себя Катерина.

Она давно поджидала мужа и, чем сильнее распалялась внутри, тем спокойнее и холоднее становилась внешне. В душе у нее бушевал ураган, а на лице даже брови не сдвинулись. Лишь уголки губ слегка опустились угрожающе вниз да глаза потемнели. Фарман когда-то читал, что в Средней Азии летом бывают сухие грозы — над горами сверкает молния, глухо доносится гром, а дождя — ни капли, лишь густеет разморенный зноем воздух. Сухая гроза бушевала и в глазах Катерины. Слезы она выплакала, пока дожидалась мужа, перегорел порох обиды, остался горький сгусток раздумий, печали и тоски по красивой жизни.

Едва улыбающийся Фарман переступил порог, как сразу же почувствовал недоброе. Нет, она не стала швырять тарелки и оскорбительные слова. Катерина даже подала мужу подогретого супа. Но есть он не стал. От ее слов сразу пропал аппетит.

Он положил ложку и, слушая ее ровный голос, пронизанный холодом, отодвинул тарелку. Катерина отчитывала мужа, как нашкодившего мальчишку.

Фарман попытался было улыбнуться, свести разговор к шутке. Но не тут-то было. Катерина и не думала шутить. Тогда Фарман вскочил. Он тоже, может ответить! Он готов ответить. Но не мог. Для вспышки чего-то не хватало. Какой-то малости. Катерина, казалось, шла по самому острому краю, не переступая границы дозволенного. Она, наоборот, говорила с сочувствием и душевной озабоченностью, хотя за каждым сказанным словом ощущался тяжелый холод.

Она напомнила, ему все: и юношескую мечту о красивой жизни в большом городе, и жаркие обещания, и нынешнюю скучную действительность, убогость их жизни, и даже его сегодняшнюю бестактность самовлюбленного руководителя — прокатил мимо на машине, помахал ручкой! А главного-то не сказал, не сообщил ей, жене своей. Так неужели он ее за человека не считает? Неужели не находит нужным хотя бы спросить у нее совета, не говоря о главном, спросить, поинтересоваться, согласна ли она ехать в такую глухомань? Ведь не в командировку, не в отпуск, а ехать надо на годы жизни? Неужели она должна все новости, которые непосредственно касаются ее, их семьи, узнавать из уст соседок?

— Успокойся, милая! Прошу тебя… Давай разберемся, — Фарман не терял надежды на мирный исход. — Ты же умница, культурная женщина! В библиотеке книжки людям выдаешь.

— А ты какой у меня? Живешь, как слепой, как с завязанными глазами. Жизнь проходит мимо, все хорошее отодвигается куда-то в неопределенную вечность. Особенно сейчас…

И Катерина подносила ему свои новости, как к ней вечером прибегали жены его подчиненных, как они охали и ахали, выражая сочувствие. Кому охота тратить годы жизни в дикой глуши? Разве здесь нельзя работать? Бури себе на здоровье, ковыряй землю. Никто же не гонит. И красота кругом. Одни кедровые чащи чего стоят! И река рядом. Поселок почти городского типа. Снабжение хорошее, кино, Дом культуры. И до областного центра рукой подать… А там что ожидает? Нет, те, у кого голова на плечах, потихоньку отходят в сторону. Старший геолог партии не едет, инженер не едет, бухгалтер даже не думает, техник отказался…

Фарман никогда не ожидал от своей Кати, понятливой и заботливой женушки, таких речей. У него кругом пошла голова. Он стал оправдываться, доказывать:

— Я же давно мечтал… Там нефть! Есть нефть, понимаешь?

— Никто не знает, где она есть. Никто!.. А жизнь одна, ее нам не продлят. Я тебе верила, ты такой работящий! Вкалывал по ночам, торчал сутками на буровой. И что же? Тебя даже в приказе не отметили. Другие, премии получают, а тебе шиш… Нет, ты форменный остолоп! Недотепа какой-то. Ты не умеешь взять даже то, что тебе принадлежит по праву. Постоять за себя не можешь, — она повернулась к нему, и Фарман лицом своим ощутил ее горячее дыхание. — И знаешь почему?.. Я тебе все сейчас скажу, чтобы ты знал… Потому что ты не умеешь жить среди людей! Просто не умеешь ладить с людьми! И тебя гонят отсюда, от тебя просто хотят избавиться. Ты такой жалкий! Такой жалкий!.. Над тобой потихоньку насмехаются, толкают, бьют по шее, а ты ничего не видишь и не замечаешь. Как же ты можешь дальше так жить? Как?!

Фарман не ожидал такого поворота. Он смотрел на свою жену и будто видел ее впервые. А Катерина продолжала, хлестко ударяя его каждым словом.

— Вот что я думаю, несчастье ты мое! Я думаю, что у тебя никогда в жизни не будет удачи. Будешь вечно мотаться. Мне кажется, что ты живешь по-газетному. Понимаешь?

— Какая еще газета? — Фарман мотнул головой, подспудно чувствуя, что жена выкладывает сейчас то, что наболело, накипело, давно вызрело в ее душе.

— Как в передовой, где все идейно! А другие поступают иначе. Понимаешь? Они преуспевают в жизни, дом — полная чаша.

— Тебе что, денег не хватает?

— Не только в рублях дело, хотя и их ты не приносил полные карманы. Живем, рассчитывая каждую копейку. А другие живут лучше, хотя зарплата у них меньше, чем у тебя. Умеют жить люди! Шевелят мозговыми извилинами.

— Ты же знаешь меня, я не способен жульничать, — выдохнул Фарман. — И никогда не стану комбинировать!

— Никто тебя не заставляет. Я совсем о другом речь веду. Ну скажи, почему именно мы должны ехать в Усть-Юган, в это гиблое место ссыльных?

— Так надо, — твердо произнес Фарман, понимая, что ее сейчас никакими доводами не убедить.

— Так надо! — повторила горестно Катерина. У нее слегка вздрагивали полные влажные губы. — Так надо? А кому надо? Тебе?

— Стране.

— Она и без тебя обойдется. А ты… Противно смотреть со стороны. Прыгаешь от радости, словно орденом наградили. Счастлив. Чем? Что посылают в Усть-Юган, в эту беспросветную дыру? Эх ты, горемыка непутевый… Открой глаза, осмотрись хорошенько! Тобой помыкают, тобой, как затычкой, закрывают дырку в плане, а ты радуешься и говоришь, что так надо. Других в те края лишь по приговору суда отправляют, а ты рвешься добровольно. Что-то есть в этом жалкое и обидное. Обидное за тебя, за твою сплошную бесхарактерность. Неудачник ты… Неудачник! Не сердись на меня, но я просто так не могу, не в силах все переносить…

Слезы переполнили ее глаза. Она до боли стиснула его руку, пальцы побелели. В ее словах и беззвучном рыдании сквозило отчаяние. Фарман растерялся и сразу не нашел нужных слов, чтобы ответить. Успокоить и убедить. Особенно больно резануло по сердцу слово «неудачник». Он вдруг почувствовал себя неуютно и тоскливо, словно очутился раздетым догола на сквозном ветру улицы. Слова жены казались странными и в то же время не лишенными логики, не лишенными смысла. Обычного житейского смысла.

4.

Утром Далманова вызвали в райком. И снова была головомойка. Секретарь райкома умел распекать и отчитывать. У него была целая обойма отшлифованных и проверенных на практике убийственных фраз, жалящих по самым тонким местам человечьей души. А на Далманова он был зол. Этот желторотый начальник партии одним махом ликвидировал надежду всего района — стать индустриальным центром! Казалось, еще одно усилие, еще чуть-чуть — и брызнет из-под земли густой поток нефти. А нефть — это промышленность, это химия. Секретарь райкома сам беседовал с академиком, со многими учеными, и ни один из них не усомнился в том, что под ногами находится нефтяной клад. И вдруг все летит, надежды рушатся. Этот Далманов один смог переубедить начальство и ликвидировать разведочную партию. Видите ли, по его мнению, здесь «бесперспективный» подземный рельеф!.. А откуда он-то знает?

Секретарь райкома не находил себе места. Эту ошарашивающую новость он узнал слишком поздно. Теперь уже ничего нельзя сделать. Приказ подписан, машина, как говорят, запущена. Как же он мог допустить такую промашку, как же проглядел? Ведь узнай заранее о том, что готовится ликвидация геологической партии, мог бы кое-что предпринять. В отделах обкома партии, да и сам первый секретарь оказали бы поддержку. Привлек бы ученых из Сибирского филиала Академии наук. А с их мнением посчитались бы!.. Азербайджанец обвел вокруг пальца.

А теперь поздно что-либо предпринимать. Он сорвал досаду на Далманове. Тем более, что причина для «душевного разговора» была вполне основательная: кто позволял ему, молодому коммунисту и командиру производства, вносить элементы анархии в трудовой коллектив? Он так и сказал: «элементы анархии».

Далманов стоял и виновато моргал глазами. Что он мог возразить? Конечно же надо было сначала побывать в райкоме. Согласовать все вопросы и тщательно подготовить собрание, а не «взрывать трудовой коллектив изнутри динамитом анархии». Конечно же надо было собрать сначала своих специалистов, наметить кандидатуры. А комсомольская организация? Забыл о ней! И мощный рычаг — профсоюзы… Тогда бы и результат был, наверное, иным. С кем он намеревается ехать на север, с кем выполнять государственное задание? Всего тридцать шесть человек. Да, авторитет руководителя не больно высок, если за ним не идут массы…

Далманов вышел из райкома с чувством собственной вины и неполноценности. Когда же, наконец, он станет взрослым? Опять подвели запальчивость, и мальчишеский азарт. Секретарь райкома прав — нечего было пороть горячку. Не в туристский поход приглашал друзей-товарищей, а на сложное и трудное дело. Север шутить не любит.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ.

1.

Приближался час отплытия. Шли последние приготовления. На палубах барж закреплялись тросами тяжелые двигатели и грузные насосы, разобранная буровая вышка, грузовик, трактор… В трюмах огромными связками лежали массивные трубы, ящики с деталями, железные бочки с соляркой и машинным маслом, накрытые брезентом мешки с мукой, с сахаром, солью, ящики с макаронами, тушенкой, сгущенным молоком… Погрузка — дело сложное: каждому предмету надо найти место, закрепить. Путь-то дальний!

На баржи стали грузить имущество отъезжающих. Старые, поржавевшие посудины сразу ожили, наполнились женскими голосами и детским визгом. Грузили разобранные кровати, пружинные матрасы, шкафы, домашнюю утварь, ящики, чемоданы, узлы, корзины, лыжи, велосипеды, мотоциклы… Люди везли с собой все, что необходимо для жизни. Располагались на палубе, устраиваясь между буровым оборудованием, схваченным тросами, натягивали брезент, сооружая под навесом жилой уголок. Обживали трюмы, тесные каюты…

Далманов последние дни почти не спал. Лицо посерело, глаза ввалились. Но успевал он всюду — проверял упаковку оборудования, доставал сверх норм трубы, с кем-то договаривался о, бочках цемента, о мотках проволоки, правдами и неправдами находил дефицитные запчасти, спорил, доказывал, уговаривал, подбадривал, приказывал, подписывал документы, носился по району от одной организации к другой, договаривался, обменивал, выпрашивал, покупал, получал по нарядам. А в голове стояло лишь одно: не упустить бы чего-нибудь, не забыть, не проглядеть…

— Начальник, телеграмма!

К Далманову спешил почтальон — старый друг Алексей, инвалид, потерявший на фронте глаз и руку.

— Срочная, начальник. Приказано лично в руки доставить адресату. Так что с тебя причитается.

— Ты, Алексей, пожалуйста, вперед не говори и не загадывай. Мы же с тобой как условились? Если хорошие вести, то с меня магарыч, если плохие — с тебя. Верно?

— Не, так не пойдет! — Алексей широко улыбался и жмурил единственный глаз. — В Сибири у нас уговор один: принесшему вести наливай полные двести!

Почтальон подал телеграмму и бланк:

— Поставь свою закорючку и укажи время… Сколько на твоих серебряных?

— Не спеши, дорогой, дай посмотреть содержание.

Раскрыв телеграмму, Далманов ахнул. Он снова ее перечел, не спеша, по буквам, словно не верил своим глазам. Телеграмма была краткой: воздержаться с отправкой, а начальнику партии немедленно прибыть в управление. Подпись — Казаминов.

— Что, начальник, насупился? — полюбопытствовал почтальон. — Плохие вести принес?

— Почему плохие? Совсем даже не плохие, — ответил машинально Далманов, соображая, что же теперь делать. Он повернул голову и посмотрел долгим взглядом на загруженные баржи, на хлопотавших людей.

— Тогда магарыч с тебя, начальник.

— Не возражаю! С меня. Большой магарыч, — Далманов сложил аккуратно телеграмму и протянул ее Алексею. — Возьми, пожалуйста.

— Зачем? — единственный глаз почтальона округлился от удивления.

— Обратно возьми.

— Ты что, товарищ начальник? Открыл, прочитал, а теперь вертаешь? Не положено так. — Алексей был при исполнении своих обязанностей и потому решителен. — Ставь сюда свою роспись — и дело с концом.

— Подожди, не горячись! Давай по-хорошему, — начал мягко Далманов. — Ты меня знаешь?

— Ну, знаю, — ответил почтальон, не понимая толком, куда тот клонит.

— Уважаешь? Как человека уважаешь?

— Ну, уважаю, — и тут же добавил. — Но нарушений допускать не позволю.

— Я же тебе сказал, подожди и не горячись! Никаких нарушений делать не собираюсь. Разве я законы не знаю? Конечно, знаю. Все знаю!. — Далманов положил ладонь на плечо инвалида. — Давай по-человечески. По-хорошему. У меня свое дело, у тебя свое. Верно?

— Ну, так. У каждого свое место.

— Ты отвечаешь за телеграммы, а я за вышку, за людей. Мне был приказ сняться с места, погрузиться на баржи. Дали нам две недели, а мы за десять дней управились. Перевыполнили план. Как, по-твоему, хорошо это?

— Ясное дело, очень даже хорошо. Нам тоже за перевыполнение благодарность объявляют.

— А теперь вот пришел приказ, чтобы задержаться. Как задержаться, когда все уже на баржах, люди свои квартиры оставили, вещи перетащили, подготовились к дороге? Нельзя задерживаться. Начальство далеко, ему не видно, что здесь, делается. Так что ты, Алексей, должен выручить. Не меня выручить, меня совсем не надо, а всех тех, которые на баржи уже погрузились.

— Муторно что-то ты говоришь, не поймешь сразу.

— Как не поймешь? Все очень ясно, — Далманов приблизился к почтальону и сказал, понизив голос: — Ты меня не видел, я тебя не видел!

— А телеграмма?

— Раз мы не виделись, значит, я ее не получал. А магарыч за мной!

— Что ж, ее обратно отправлять? Не, так не пойдет. Не хочу я за твои дела, начальник, на свой лоб шишки получать, не хочу, понимаешь.

— Не надо обратно! Зачем обратно? — Далманов дружески улыбался, словно речь идет о каком-то пустяке. — Пошли ее вперед!

— Как вперед? — недоумевал Алексей.

— Очень просто. Когда человек переезжает на другую улицу, почтальон ставит крест на старый адрес и пишет новый. Так бывает?

— Очень даже бывает.

— Ну и ты меня не видел, меня уже здесь нету.. Уехал! — Далманов выразительно развел руками. — А где я? Плыву по реке. Вот и пошли эту телеграмму на мое имя в порт. Они там меня быстро найдут. Теперь понятно?

— Понять-то понятно. Да толк какой?

— Очень даже, большой! — Далманов стал загибать пальцы. — Пока я в область смотаюсь, пока с начальством поговорю, пока вернусь… Сколько дней пройдет! И все время люди будут торчать здесь на пристани, ждать на барже и ругать начальство. Это же мучение! Так пусть лучше они плывут. А я за эти дни побуду в Сибирске и все улажу… Договорились, друг Алеша?

Почтальон ничего не ответил. Он перехватил озабоченный взгляд Далманова и тоже повернул голову на пристань, хмуро посмотрел своим единственным глазом на осевшие под тяжестью груза старые баржи, на запаренных мужчин, таскавших домашний скарб, на снующих с узлами и чемоданами женщин, на детей. Потом, решившись, сунул телеграмму в свою потертую сумку и молча зашагал прочь…

2.

Через два дня юркий катер, пронзительно выдав прощальный гудок, сноровисто замолотил винтами и потянул баржи вниз по течению. Ленивые волны широко разбегались в обе стороны, и с высокого берега они были похожи на длинные тараканьи усы. С барж прощально махали кепками и платками. Женщины всхлипывали, утирая глаза. Что там ни говори, а этот невзрачный таежный поселок, ничем не примечательный, вдруг стал родным до щемящей боли в груди. Здесь было все знакомо и привычно, и жизнь текла почти так же, как и везде в России. А что ждет в глухомани Усть-Югана, который называют Мертвыми землями?..

Катерина не вышла на палубу, не взмахнула на прощанье рукой. Она сидела среди чемоданов и корзин в шкиперской каюте и смотрела в открытый иллюминатор на удаляющийся берег с поселком. Здесь жизнь текла в серости, некуда было выйти в приличной одежде, а там, в тайге… Сын носился по барже, счастливый и неугомонный, постреливая из жестяного пистолетика бумажными пистонами.

Отправив баржи, Далманов в тот же день выехал в Сибирск. И когда схлынуло напряжение прошедших дней, он в одиночестве вдруг явственно ощутил глухую обреченность своих действий. Начальство шутить не любит и юмора не признает. Никакие доводы не помогут. Кто станет слушать оправдания, если налицо невыполнение приказа? Он постепенно в пути к Сибирску свыкался с мыслью, что теперь-то никуда не денешься и придется держать ответ. Тут уж действительно «элементы анархии» в чистом виде. А за такое не милуют.

Крупное кирпичное здание геологического управления наводило тоску. Далманов поднялся по широкой лестнице, устланной ковровой дорожкой, на второй этаж. Он обреченно нес самого себя в кабинет Казаминова.

А начальство встретило улыбкой, оно ничего не знало. Георгий Петрович вышел навстречу, энергично пожал руку, пригласил сесть в кожаное кресло и сам расположился рядом. Поинтересовался здоровьем жены, ребенка. Пожурил и самого Фармана, покачал головой:

— Так, дружище, не пойдет! Круги темные под глазами… Осунулся… Переутомление, факт! Ты что, а? Днем и ночью работал?

— Приходилось и ночами, — признался Далманов. — Хотелось поскорее кончить. И доложить вам.

— Ну, рассказывай.

— Все в порядке, Георгий Петрович! — Фарман набрал в грудь воздуху и лихо выпалил: — Кончили!

— Что кончили? — Казаминова насторожил бодрый тон.

— Как в приказе значилось. Все демонтировали, упаковали, погрузили на баржи…

— Похвально! Работать вы умеете, раньше срока управились. Молодцы! А у нас тут планы переменились, пришло указание свыше, — Казаминов многозначительно показал пальцем на потолок. — Так что, дорогой Фарман Курбанович, ситуация несколько изменилась. Сам понимаешь. Настоятельно рекомендуют нам разбурить местность под Борисовкой. Район перспективный! Вот и будем туда перебрасывать вашу партию.

Далманов некоторое время молча смотрел в округлое, гладко выбритое лицо Казаминова, в сухие глаза, потом вдруг вспомнил, как катер потащил баржи, и еле сдержался, чтобы не рассмеяться: «А барж-то уже нету, они плывут на север!» Но он не мог позволить себе сорваться. Сейчас решается судьба дальнейшей жизни. И Далманов начал издалека, принялся яростно доказывать, как он делал это не раз, бесперспективность разведок на юге. Потом, выложив собранные документы по Усть-Югану, стал убеждать Казаминова не менять своего распоряжения.

Казаминов, склонив голову, слушал или делал вид, что внимает каждому слову. А потом, когда Далманов выговорился, произнес:

— Все это, молодой человек, способно убедить многих, но только не меня. Нет, нет, не меня! И не спорьте, не перебивайте. Я вас слушал, теперь ваш черед слушать. Тем более, я старше вас по всем статьям: и по возрасту, и по должности.

Казаминов еще раз взглянул на бумаги Фармана, покачал головой и снова заговорил:

— Все ваши доводы опираются лишь на внешние признаки нефтеносности, а вы их считаете неопровержимыми доказательствами. Вы же сами отлично знаете, не мне вам доказывать, что выход нефти на поверхность — это, к сожалению, весьма слабые аргументы. Весьма! К тому же вы сами лично этих выходов не зафиксировали, а принимаете за чистую монету свидетельство постороннего человека.

— Почему посторонний? Васильев был геолог, как мы с вами!

— Вот именно, был! И видел сомнительную нефтяную пленку два десятилетия тому назад. Два десятилетия! И за этот период, к сожалению, больше никто ни разу не подтвердил, ни разу почему-то не встретил нефтяной пленки на всем протяжении среднего течения Оби. Никто.

— Ну и что? Почему мы не должны верить Васильеву, если даже академик Губкин ему верил и официально в газете сделал заявление по поводу обнаруженных им признаков нефтеносности? Вам показать газету? У меня есть фотокопия всей страницы.

— Это напечатано в «Правде» или в «Известиях»?

— Нет, в газете «Советский Север».

— А где она выходит?

— Как где? В Обь-Иртышской области. По просьбе редакции газеты «Советский Север» корреспондент ТАСС провел беседу с академиком, так и написано. Вот, пожалуйста, взгляните.

— Все ясно. Местная печать, областной патриотизм.

— Вы послушайте, что написано, — Далманов вынул из портфеля папку, извлек крупный фотоснимок газетной полосы. — Послушайте! Корреспондент задает такой вопрос. Академику Губкину задает: «Каково ваше мнение об обнаружении признаков нефтеносности в Обь-Иртышской области? Не случайны ли выходы нефти?» А что сказал Губкин? «Нет, не случайны, — ответил академик Губкин, — признаки нефтеносности. Многие из них расположены в глухой необжитой тайге, в бассейнах рек, совершенно непроходимых для моторных лодок и катеров, могущих оставить следы нефти. Это дает право считать, что мы имеем здесь дело с выходами природной жидкой нефти, происхождение которой совершенно не случайно, как некоторые думают». Хорошо сказал, «как некоторые думают»! Очень даже хорошо, прямо в сегодняшний день смотрел! А дальше вот: «Еще два года назад, — продолжает академик Губкин, — на сессии Академии наук СССР, посвященной проблемам Урало-Кузбасса, я высказал твердое мнение о нефтеносности обширных пространств Сибири, особенно восточного склона Урала, ибо геологическое строение его многим напоминает западный склон, где имеются нефтяные месторождения». Понятно? И тут же дает научное объяснение своей идеи. «Если считать, что береговая фация юры — фация озер, болот, открытых лиманов, лагун — была местом накопления исходного материала, из коего потом образовался уголь, то прибрежные фации того же юрского моря могли представлять удобные места для материала сапропелитового характера, который мог послужить источником для нефти. Поэтому еще в 1932 году я говорил о необходимости поисков нефти в юрских отложениях восточного склона Урала на некотором расстоянии от выходов угля. Это мое научное предположение в настоящее время полностью подтверждается на практике». — Далманов посмотрел на Казаминова, — Ну, что вы теперь скажете?

— Предположение Губкина, к сожалению, осталось пока предположением. Не подтвержденным практикой, хотя там перед войной работала очень серьезная экспедиция, — Георгий Петрович встал и подошел вплотную к Далманову. — Я должен вот что сказать вам, Фарман Курбанович. Вы еще очень молоды и неопытны. Все увиденное, или услышанное, или вычитанное вами в подшивках старых газет вызывает в вашем воображении десятки смелых предположений. Что поделаешь! Со временем это пройдет, ибо, как говорят, молодость — это такой недостаток, который с годами исчезает. А вот мне нельзя ошибаться. И потому к каждому выводу я подхожу очень осторожно. Пока не получу исчерпывающих данных разведки, не сопоставлю анализы вынутых проб, пока все не обдумаю. До тех пор, к вашему сведению, все предположения для меня представляют лишь гипотезы, а не открытия. Гипотезы! И вы сами знаете, что наша профессия требует именно такого подхода, ибо каждая скважина обходится государству в кругленькую сумму. В нашем деле, в разведке, в бурении, геологическая наука идет впереди, как проводник в походе, указывает путь, ставит точки для буровых. Ученый совет, только он один, несет всю полноту ответственности за целесообразность всех затрат. Я уже более трех десятков лет тружусь в нефтеразведке, а вы пока лишь делаете первые шаги. Мой долг, как старшего, помочь и предостеречь от ложных шагов. Помочь и предостеречь!

Казаминов сделал паузу и удивленно посмотрел на Далманова, который чему-то улыбался. И эта улыбка обожгла. Георгий Петрович понял, что говорил впустую, и сухо взглянул на подчиненного. Потом уселся в свое кресло за письменным столом. И пожалел о том, что переиграл, что отменил свое распоряжение. Черт с ней, с перспективной Борисовкой! Услать бы азербайджанца на север, в глубь тайги, куда и письма идут по две-три недели… Пусть хлебнет лиха! Казаминов снова посмотрел в продолговатые глаза Далманова, которые, как ему казалось, опять нахально поблескивали. И коротко заметил:

— А я, между прочим, могу не только убеждать, но и приказывать.

Далманов как-то сразу сник, потух блеск в глазах, словно внутри погасили лампочку. Молча собрал свои бумаги и стал запихивать в портфель.

— Поздно, Георгий Петрович.

Эту фразу можно было принять за дерзость и тут же отхлестать Далманова. Но Казаминов придал ответу иной смысл:

— Нет, еще далеко не поздно. Успеть можно! Вода в реке не везде спала.

— Совсем в другом смысле поздно, говорю, — признался Далманов. — Я же вам сразу доложил: оборудование демонтировали, вышку разобрали, все упаковали как следует, погрузили на баржи, ну, и они пошли. Уже третий день плывут.

— Как плывут? — Казаминов подался вперед, брови угрожающе сошлись у переносицы.

Далманов выдержал взгляд:

— С катером… Теперь уже по Оби, за Томском! — А мою телеграмму получали?!

— Никакой телеграммы не видел. И приехал сам, чтобы доложить. Мы на пять дней раньше, срока все сделали! Время такое, когда каждый день цену имеет. Август идет, понимаете? Днем и ночью работали, спасибо от вас услышать ожидали, — Далманов говорил быстро, глотая концы слов и жестикулируя руками.

— Кто вам разрешал отправлять баржи? Кто? — Казаминов стукнул ладонью но столу. — Сейчас же вернуть! Немедленно!! А вы, товарищ Далманов, мне ответите!.. Я вам покажу, как своевольничать!! И с телеграммой разберемся, как это вы ее не получали. Проверим!! Безобразие!! А баржи вернуть! Лично сами полетите в Томск и вернете их назад!!

— Никуда не полечу! — Далманов вскочил, словно подброшенный пружиной.

— Что?!

— Дайте бумагу!

— Какую бумагу?

— Один лист. Заявление писать буду. Все! Три года отработал, как полагалось после института? Отработал. Теперь я свободная птица, куда хочу, туда и лечу. Вам ясно, Георгий Петрович? Не надо мне вашего Кузбасса, бурите сами пустые дырки. Я сам поеду на Север. Там уже газ нашли? Нашли! Теперь очередь за нефтью!

— Заставим работать, Фарман Курбанович, заставим! Не забывайте, что у вас в кармане не только диплом, а еще и партийный билет. Научим уважать дисциплину, — Казаминов выразительно постучал согнутым пальцем по толстому стеклу, потом, подумав, закончил: — А сейчас вот что: езжайте, догоняйте свою партию. Пусть пока все останется по-старому. Устраивайтесь в Ургуте и монтируйте буровую. А что касается лично вас, персонально, мы отдельно решим.

3.

В Колпашево задержались на целую неделю. В этом далеком городке находилась самая северная экспедиция. Здесь Далманову предстояло взять еще часть оборудования, горючего, смазочных материалов. Кроме того, Фарман лелеял надежду пополнить свою партию, навербовать рабочих.

Город за эти четыре года, в течение которых Далманов тут не бывал, ничем не изменился. Жизнь все так же текла: спокойно и деловито, как широкая Обь несла свои воды. Фарману было приятно ходить по знакомым улицам с воспоминаниями о своей первой любви и рождении мечты. Он нес в своем сердце надежды, хотя в душе уже гнездилась горечь. Фарман не мог выкинуть из памяти ту тяжелую ночь, когда Катерина забросала его, словно булыжниками, обидными словами. Но он хорошо хранил в памяти веселый березовый уголок тайги, поляну с травой по пояс. Там они ощущали близость друг друга, видели лишь облака и слушали тишину, которую хранили небо и земля.

Катерина, едва только причалила баржа, схватила сынишку, узлы с подарками для родных, чемоданы с нарядами и умчалась в родительский дом. Этот городок, вольготно раскинувшийся на берегу могучей реки, был ее родиной. Чуть ли не каждая улица хранила девичьи воспоминания, надежды и ожидания счастья.

Со всех сторон Катерину окружали любопытные глаза. Почти половина жителей Колпашево — ее близкие или дальние родственники, знавшие ее с пеленок, а другая половина — просто знакомые. В небольшом городке люди живут на виду. Поэтому для утверждения своего престижа (ведь вышла замуж за «басурманина») Катерина в серые будни надевала праздничные наряды. Знакомые придирчиво оценивали их взглядами, родственники щупали руками, восхищались.

Настоящий фурор среди землячек произвела зеленая юбка-колокол с тонкими стальными обручами. Ту юбку Катерина выпросила у московской студентки, профессорской дочки, приехавшей в Сибирск на практику, отвалив кучу денег. А сейчас пожинала радость, ощущая на себе восторженные и завистливые взгляды.

Поскольку родственников было много, Катерина почти каждый вечер тащила Фармана к кому-нибудь в гости, где снова приходилось есть, хвалить пельмени и пироги, вяленую и жареную рыбу, пить сизый самогон, запивая его брусничной водой…

В Колпашево Далманов пополнил свою партию новыми рабочими, в том числе механиком, дизелистом, двумя слесарями, одним техником-геологом. С распростертыми объятиями встретил Далманов и зачислил в свой штат бурильщика Степана Перекиньгору, который в свои двадцать семь лет уже считался опытным проходчиком и продырявил не одну скважину. Это была настоящая находка для партии. Его Далманов знал еще по первому наезду в экспедицию. Только сейчас бурильщика почему-то все называли Стенькой Маяком.

Фарман даже не поинтересовался, почему тот стал безработным, но Степан сказал сам глухим голосом, виновато склоняя чуб:

— Я б ни в жисть не ушел… Да вот пришлось, понимаешь… По собственному желанию начальства.

Вздыхая, протянул Далманову свои документы. В характеристике значилось, что.

«Перекиньгора С. Р. зазнался трудовыми успехами, потерял рабочую дисциплину и оскорбил действием Почетную грамоту обкома профсоюза посредством публичного разрывания…».

— Больше такого не будет, Фарман Курбанович, ежели честно заработаю награждение, — обещал Степан Перекиньгора. — А тогда меня заели подначками, ну я и завелся. Тем более выпимши был.

— С выпивкой придется кончать, завязывать узелком.

— Само собой разумеется. На работе ни себе, ни другим не дозволю.

4.

Все началось с того злополучного профсоюзного собрания.

Жизнь у бурильщика Перекиньгоры катилась ровно и споро, как сани по накатанной колее. На доске Почета красовалась его фотография на законном основании трудовых успехов. Только последний год пошли сплошные недоразумения. Работяги, особенно с соседних вахт, отпускали шуточки, словно сыпали песком по глазам. И все из-за того, что начальство экспедиции задумало вывести бурильщика Перекиньгору в производственные маяки. Создавало фронт работы. Кое-что и приписывало. На робкие возражения Степана, что ему не нужны чужие метры проходки, бурильщику разъяснили, что «так надо, что по всей стране ставят сухопутные маяки для освещения пути к светлой радости будущего, и чем же мы хуже других?». Так Перекиньгора стал маяком местного масштаба.

Накануне того собрания Степана вызвали в контору и там вручили листок с напечатанным выступлением:

— Когда тебе вручат грамоту, прочтешь. На собрании корреспондент будет, который в прошлый раз про тебя писал.

У Перекиньгоры от таких речей муторно стало на душе. Опять читать по бумажке! Ребята всей бригады еще с прошлого собрания похихикивают, называя «бумажным говоруном». Степан по мягкости своей натуры, не смел отказать начальству. Но обида зашла крупной занозой в самую сердцевину самолюбия. Выпил Степан перед собранием стакан водки для успокоения чувств и пошел.

Все шло, как было задумано и расписано. Вручили ему Почетную грамоту обкома профсоюза, и председатель карандашом на трибуну показывает: скажи, мол, ответное слово.

Сунул Степан руку в карман пиджака и похолодел спиною: ту распроклятую бумажку с речью позабыл в общежитии. На тумбочке она осталась, в книжке заложена.

— Иди, иди смелее, — советуют ему из президиума.

Степан на всякий случай пошарил по другим карманам на виду у всех: а вдруг завалялась бумажка? Тут из зала кто-то выкрикнул:

— Товарищ председатель, дайте ему другую бумажку, а то он свою дома позабыл!

— Пусть своими словами скажет! — посоветовал другой.

— A y него своих-то слов в голове нету! На каждом собрании читает с листка.

Словно кто хлестнул Степана кнутом по глазам, так обидно стало от таких речей.

— А вот и есть у меня свои слова! — выкрикнул Перекиньгора, направляясь к фанерной трибуне. — Скажу!

— Ну, ну, послушаем, — оживились в зале.

— Спокойнее, товарищи! Дайте человеку собраться с мыслями, — подбодрил его начальник экспедиции.

— А вот и скажу! — повторил запальчиво Степан, подходя к трибуне, как бы решившись на все, и добавил вдруг почти, срывающимся голосом: — Все как есть! Выложу!..

Все в зале разом притихли, все взгляды обратились к нему.. Кто с интересом, кто с улыбкою. Сонное, привычное течение собрания нарушилось.

— Кто я? Работяга… Рабочий то есть! Тот самый пролетариат, которому надо соединяться со всеми странами, — выкрикнул Перекиньгора, цепляясь руками за микрофон. — Так есть!.. И сотворили вы меня тут маяком. Вручили принародно грамоту Почетную. Большое вам за то от меня спасибо и личная благодарность! Но всю ее, грамоту эту, я взять не могу, потому как совесть не позволяет.

Степан глотнул воздух и обвел зал взглядом человека решившегося. На губах скользнула торжествующая улыбка.

— Сотворили меня маяком, товарищ начальник, на всю геологию нашу. Чтобы светил, значит, всенародно. И днем и ночью. Подсадили меня на высоту эту и вниз не пускаете. Держите! Стало быть, я прежде всего с вами должен поделить награду.

И тут Перекиньгора начал те самые «оскорбления действием». Оторвал на глазах у затихшего собрания от грамоты крупный кусок и кладет на стол перед начальником партии:

— Это лично вам, дорогой Илья Давыдович!

— Ты что?! Из ума выжил? — выдохнул Илья Давыдович, багровея лицом. — Разве-можно рвать Почетную грамоту?!

— Смотря для цели какой. Ежели чтобы поделиться по совести и справедливости, то можно! Не я один ее зарабатывал. Вы первый меня уговаривали устроить рекордное бурение. Так? А без вашей помощи, без приписок чужих метров не бывать мне маяком, не светить!

— Вот чудак-человек! Бурил-то ты сам, а не я! — начальник еще пытался удержать в своих руках собрание.

— Верно! Бурил. А что не добуривал, то мне приписывали. Вот вы, товарищ бригадир наш, в мои отчеты цифирки ставили. Как же мне вас не поблагодарить, не дать часть грамоты?

В зале порядок нарушился. Поднялся смех. Председательствующий кричит что-то, звенит по графину с водой. Но из-за общего шума его не слыхать.

— Долой! — раздраженно кричали одни. — Хватит!

— Тише! Дайте высказаться человеку! — возражали, другие.

Перекиньгора не выпускал из рук микрофона, и его голос гудел над головами.

— Выходь на сцену, Савелич, даю и тебе кусочек награды. Ты заслужил ее. Ты бурил смены вслед за мною, и твои метры в мой отчет писали. Помогал мне не один месяц, стыдно мне было в глаза твои смотреть!

— Так нешто я сам? По приказу делал, — прокричал в ответ Савелич.

— И еще профсоюзу нашему, что смотрел сквозь пальцы на такие фокусы-мокусы! И ему кусочек грамоты для почета!

Председатель профкома — мужик, как порох. Вспыхнул сразу. Громким голосом закричал:

— Прекратить безобразие! Не позволю хулиганства!

Сам весь дрожит и выкрикивает с перебоями, как движок на плохом горючем. И еще стучит кулаком по столу.

— Лишить его слова и грамоты!

Перекиньгора отыскал глазами журналиста из районной газеты, тот хохотал в президиуме, прикрываясь блокнотом.

— Товарищ корреспондент! Я и вас не позабыл. Поскольку вы лично приезжали на буровую, беседу со мною вели и фотокарточку делали при вспышках-молниях! А в то время как раз у моей вахты простой вышел. И при вас Савелич сказал: «Не тужи, на твой рекорд мои метры записали!» Я ему кулак показываю, мол, замолчи! И что вы, товарищ представитель печати, мне сказали, помните? Пожалуйста, сказали, не стесняйтесь. Никакого простоя в моем очерке не будет, потому что дана установка высветить передовой маяк. Верно я говорю?..

В зале стоял сплошной шум, веселый хохот. Одни слезы утирают, другие от смеха сгибаются, третьи стучат ногами.

— Стенька, кидай ему вслед кусочек! Это он тебе речухи сочинял.

— У меня на всех хватит!..

А на следующий день появился приказ об увольнении «за хулиганский поступок на собрании». С того дня к Степану и пристало прозвище Стенька Маяк.

5.

В Колпашево Фарман Далманов встретил отряд геофизиков, возвращающийся из дальнего похода. Маршрут был тяжелым. Многие сотни километров прошли лесом и болотами, по «белым пятнам» усть-юганской тайги.

В Колпашево остановились на краткий отдых. Бородатые, исхудалые парни искренне радовались немудреному быту небольшого города, который после тайги казался раем. Они жили в гостинице, спали на кроватях, питались в столовой, посещали магазины и кино…

Руководил партией Василий Зыков. Высокий, крепкий, поседевший. Он бродил начинающим геофизиком в Усть-Югане еще до войны, сразу же после окончания вуза, шел по следам геолога Васильева. Двигались на лошадях, на лодке, на своих двоих. В тайгу особенно не углублялись. Добытые тогда материалы были отрывочные и скудные, они не привлекли к себе внимания. Пылятся на полках архива. Пройдя через всю войну в саперном батальоне, геофизик снова прибыл в края своей юности.

Далманов внимательно слушал бывалого геофизика.

— Странный край, сплошные загадки поставила природа, — Зыков развернул свою потертую карту. — Здесь Васильев обнаруживал естественные выходы нефти. Мы, к сожалению, ничего похожего не увидели. А приборы выявили крупные аномалии подземного рельефа. Купола и сдвиги. Но о глубинах, сам понимаешь, судить можно лишь предположительно.

— Очень даже интересно!

— В этом же месте в пятьдесят третьем году пробурили опорную скважину, — задумчиво произнес Зыков. — И никаких признаков на нефть. Осадочные породы — сплошной известняк.

— А нефтью пахнет!

— В меловых отложениях, к сожалению, нефть не ищут, ее там нет. А приборы показывают, что есть там что-то! — Зыков провел шершавой ладонью по карте. — Сюда бы сейсморазведчиков, чтобы более детально прощупали… Вам легче было бы вести разведку бурением.

— Если бы да кабы, росли бы за пазухой грибы! У геофизиков свое управление, у геологов свое. Пока начальники между собой договорятся и согласуют, много времени утечет. Приходится надеяться на самого себя. — Далманов пожал руку геофизику. — Спасибо тебе, дядя Вася. Хороший ты человек! Силу моим крыльям дал, ободрил. А мы будем искать. В Березово целый газоносный район открыли. Теперь очередь за нефтью!

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ.

1.

Первый газовый фонтан, басовито взревевший на берегу далекой таежной речушки Вогулки у старинного села Березово, был слышен далеко. Он отзывался эхом во многих кабинетах. Сама природа Сибири торжественным ревом отвечала на главный вопрос тех дней: «Искать или не искать?».

Юрий Юрьевич помнит напряженное лето пятьдесят третьего года. После крупного совещания в Сибирске, когда было принято решение определить первоочередными районами поиска нефти и газа «культурную полосу» вдоль Сибирской железнодорожной магистрали, стали поступать приказы о свертывании разведывательных работ на северо-западе области и переброске геологических партий на юг…

Перед геологами была поставлена государственная задача, и они сосредоточили силы там, где, по мнению авторитетных специалистов, возможны открытия месторождения. Позже, значительно позже, Юрий Юрьевич держал в руках протокол того совещания и с улыбкой читал постановление:

«В плане разведочных работ на нефть в Западной Сибири как по геологическим условиям, так и по политико-экономическим предпосылкам на первом месте должен стоять пояс вдоль Сибирской магистрали железной дороги с охватом всего юго-востока Западной Сибири. А в составе этой полосы, по наиболее благоприятным геологическим условиям… а также по наибольшей остроте проблемы жидкого топлива, особое внеочередное положение должен занять юго-восток Западной Сибири (Новосибирская, Кемеровская, Томская, Омская области и юг Красноярского края)».

А вторым пунктом предлагалось все остальные районы, в том числе Крайнего Севера, поставить на вторые и третьи места.

Вскоре появился приказ Главгеологии о свертывании и ликвидации разведочных партий на севере Западной Сибири.

И вдруг — прорвало. Там, где и не ждали…

Юрий Юрьевич хранит в памяти тот поздний час 21 сентября 1953 года, когда к нему в кабинет вбежал взволнованный радист экспедиции.

— Вот… только что перехватил… Есть!..

— Что? — Эревьен недоуменно смотрел на радиста.

— Газ!.. Большой газ!..

— Где? — выдохнул Юрий Юрьевич, ощущая сладостное сжимание сердца: «Наконец-то!».

— В Березове… Там мощный фонтан. Первый в Сибири!.. Только что перехватил радиограмму в трест.

Всю ночь и последующие дни жадно прислушивались к каждой новой весточке из Березова. Стали известны кое-какие подробности. Партию, согласно приказу главка, ликвидировали, скважину считали «пустой», и главные специалисты, погрузив на баржу часть оборудования, уже отплыли. В Березове осталась лишь бригада бурильщиков для завершающих работ. И вдруг вечером, при подъеме инструмента из глубины, нежданным напором выбросило глинистый раствор. Бурильщики, напуганные странным поведением скважины, разбежались и попрятались. На их глазах скважина, выплюнув глинистый раствор, с нарастающим гулким ревом стала вышвыривать тяжелые бурильные трубы, которые корежились и гнулись, словно вареные макароны. Громоздкий кронблок весом более трех тонн сорвался и, словно детская резиновая игрушка, отлетел далеко в тайгу… Раздался невероятный грохот, а потом забила со страшным ревом мощная струя воды и газа…

В спешном порядке из ближайших домов переселяют жителей. В Березово вылетает главный инженер-геолог треста. Ждут комиссию из Москвы…

Фонтан бушевал долгих девять месяцев. Тревожный густой рев из подземной глубины был слышен на многие километры вокруг, пугая людей и животных… В зимние морозы остатки вышки обросли глыбами льда, превратившись в сорокаметровую трубчатую сосульку, из которой в низкое серое небо вырывался бушующий поток брызг и газа.

Открытый фонтан — это всегда опасность. Опасность, нависшая над поселком. Стоит ударить молнии куда-нибудь по соседству, просто зажечь спичку или случайно высечь искру — и вспыхнет дикий, буйный огонь, огромной мощи костер, способный испепелить все вокруг. А подует ветер в сторону Березова, где почти все дома деревянные, — что от него останется? По самым скромным первым подсчетам, скважина ежедневно выбрасывала миллион кубометров ценнейшего горючего. И это богатство бесцельно растворялось в воздухе.

Долго и упорно усмиряли фонтан. Несколько раз пытались установить мощную задвижку, но всякий раз тугой и стремительный газовый поток отшвыривал тяжелую плиту, как легкую жестянку.

Старший инженер главка Лютов, прилетевший из Москвы для устранения аварии, слишком близко подошел к вышке и был наповал убит упавшим куском льда…

Глубокой зимой удалось наконец с величайшим напряжением сил поставить превентер — специальное приспособление для перекрытия скважин. Бушующий поток газа больше не угрожал поселку, не рвался ввысь, а по отводной трубе с ревом обрушивался на тайгу. Ближайшие кедрачи и ели быстро задохнулись в мертвящем дыхании, хвоя выгорала, становилась буро-желтой и осыпалась на заледенелый грязный снег.

Но борьба с фонтаном лишь начиналась. Надо было его заглушить, «задавить», закачав внутрь десятки тонн тяжелого глинистого раствора… Лишь в июне 1954 года бушующий газовый поток был окончательно усмирен. А Березово приковало к себе внимание всей геологии.

— Понимаешь, Юра, даже самому не верится, — счастливо улыбаясь, рассказывал подробности открытия коллега, начальник Березовской нефтеразведки Александр Григорьевич Басницкий, земляк, тоже прибывший на Север из Молдавии.

— Как все началось? С нарушения. Точку на местности для буровой, понимаешь, «выдали» очень неудобную. На карте все вроде как надо, а на месте, когда прибыл в Березово, стал почесывать затылок. Далековато от места выгрузки, а оборудование у нас нелегонькое. Были другие хозяйственные соображения. Подъездные пути более удобные, доставка воды… Рощу кедрачей стало жалко. Не все ли радио, думаю, где бурить? Скважина опорная, для изучения строения пластов, не разведочная. Ну, и принял самолично решение переместиться поближе к берегу реки. «Сместил» точку на пару километров к востоку от Березова, там на берегу Вогулки, притока Северной Сосьвы, выбрали хорошее и удобное место.

— И за это самое тебя по другому месту шлепнули приказом? — понимающе улыбнулся Эревьен.

— Еще как шлепнули! «На каком основании перенесли? — гудел главный геолог треста. — Кто разрешил? «Точка» согласована в верхах, ее наметили ученые из совета по опорному бурению, она утверждена в Москве, а вы своевольничаете!» Ну и появился тот злополучный приказ с выговором.

— Со счастливым выговором! В каждой экспедиции и партии его зачитывали, — Эревьен, копируя голос начальства, басовито произнес: — «За самовольный перенос места заложения скважины объявить…».

— В те дни мне было не до улыбок. Кто мог подумать тогда, что эта случайность, чисто практические наземные соображения приведут к такому!..

Думал ли в те минуты Юрий Юрьевич, хлопая сияющего коллегу по плечу, что ровно через восемь лет история с выговором повторится и в роли «главного злодея» будет выступать именно он, Эревьен, облеченный большими правами, а пострадавшим — Фарман Далманов? Он не только станет хлестать того выговорами, а еще и снимет с работы, отстранит от руководства экспедицией накануне открытия величайшего нефтяного месторождения?..

2.

«Странное совпадение… Какое странное совпадение!» — Эревьен встал и, хмурясь, продолжал сосредоточенно смотреть в вагонное окно, словно там, за двойным стеклом, в сумраке светлой ночи, можно разглядеть что-то такое, что поможет понять движение скрытых пружин жизни. Колеса ритмично отстукивали на рельсовых стыках, вагон слегка покачивался.

«Нет, нет! Совпадения только внешние. У Басницкого было все по-иному… По-иному, чем у Далманова. Ничего похожего! — Эревьен, перебирая в памяти недавнее прошлое, снова и снова приходил к убеждению тогдашней своей правоты, требовавшей именно таких резких и решительных действий. — Никакой параллели… Никакого совпадения! Даже смешно сопоставлять эти два события».

Он отгонял от себя мысли о Далманове, как въедливый табачный туман, окружавший со всех сторон. Успокаивал себя, беспокойно шевелящуюся совесть. Каждое свое действие тогда Эревьен согласовывал и обосновывал, они отвечали требованиям времени. Иначе он поступить не мог. И любой другой, будучи на его месте, действовал бы только так. Ведь первую сибирскую нефть открыл не Далманов, а нашли ее за тысячи километров от Усть-Югана… И не жалкие тонны. Промышленную нефть! Нашли там, где предполагали. Где хотели найти, куда бросили главные силы и средства… То была верная ставка. Но козырные тузы почему-то оказались в руках у Фармана Далманова, и именно Усть-Юган становится центром «Третьего Баку»… Оттуда потечет главная нефтяная река.

Юрий Юрьевич сдвинул брови и мысленно стал пересматривать длинный список людей, приглашенных в Усть-Юган на торжество. Был ли в том списке почетных гостей Далманов? Не забыли ли его включить? В запарке и суматохе все могло случиться. А он не проверил. Не до проверки было ему, замотался. Навалилось как-то все сразу…

Стучат вагонные колеса, стучат. И мысли кружат вокруг одного и того же. Есть время подумать, вспомнить, взвесить. Далекое и недавнее, уже ставшее прошлым, историей. Вспомнился разговор в обкоме, когда объявили о присуждении Ленинской премии. Местные органы представляли девять человек. А в комитете по Ленинским премиям список вырос в несколько раз — появилось много новых претендентов, почти семь десятков, и каждый считал себя причастным к открытию. Представили их разные солидные организации. Естественно, начали обсуждать и сокращать. Вычеркнули и открывателя Березовского месторождения газа. Рядовой геолог! Секретарь обкома проявил настойчивость и добился, чтобы Басницкого восстановили в списке. Ведь премии давались «за научное обоснование перспектив нефтегазоносности Западно-Сибирской низменности и открытие первого в этой провинции Березовского газоносного района».

Березовский фонтан заставил примолкнуть скептиков и заглушить голоса открытых противников. Теперь никто не сомневался в том, что в Западной Сибири надо искать подземные богатства. Буквально через две недели, в первых числах октября, появился новый приказ главка, отменявший предыдущий, ликвидационный и, наоборот, нацеливающий на расширение разведок. Выделялись средства, оборудование, точная аппаратура, транспортная техника…

Недоставало лишь одного «пустячка» — точного адреса. Поиск природного газа уже получил прописку, имеет свое направление: вокруг Березова и где-то рядом…

А нефть? Где же она таится? Где спрятано под землей черное озеро?

3.

Геологическая карта Обь-Иртышья. Она висит в кабинете Эревьена, занимая полстены. На ней, ярко раскрашенной, почти не осталось белых пятен неизвестности. Карта чем-то напоминает картины современных абстракционистов — цветные пятна лежат вразброс, словно упали на бумагу по прихоти художника, и в то же время, если присмотреться, можно уловить какую-то строго намеченную закономерность рисунка. Непосвященный человек видит лишь яркие краски и замысловатые линии. А геолог, глядя на карту, читает биографию земли — видит следы чудовищных землетрясений и давно погасших вулканов, слышит свистящий рев космических бурь и шум волн давно исчезнувших морей… На карте свои равнины, горы, впадины, разломы. Их не увидишь на поверхности земли, они скрыты внутри. Земная кора, если ее разрезать, похожа на слоистый пирог. Каждая эра оставляла свой слой. А в эрах были периоды, и каждый — в десятки миллионов лет. Кембрийский… Земля окутана влажным туманом, который рассекают всполохи вулканических извержений… Первые признаки жизни… Девонский… Появляются насекомые и земноводные… Юрский… Наступление моря и рождение нефти. Нефтяников интересуют неровности береговых линий, изломы дна древних морей. Это места наиболее вероятных скоплений нефти, газа…

Геологическая карта, рассказывающая биографию планеты, нарисована людьми. Любая черточка, линия, изгиб или окружность отражают судьбу человека или целого коллектива. Они бродили в тайге, искусанные гнусом, мерзли на ледяном ветру, тонули в незамерзающих болотах, делились последним сухарем и — выполняли свой подвиг, который называется работой. Первыми шагали топографы. Они все несли на себе. Прорубали просеки, делали топографическую карту местности. Вслед за ними двигались геофизики. У них была чуткая и нежная аппаратура, с помощью которой земля прощупывалась, словно рентгеновскими лучами: гравиразведка, магниторазведка, сейсморазведка, электроразведка… Они регистрировали изменения плотности, магнитную восприимчивость, упругость, электропроводность различных подземных пластов. Геофизики также составляли карты, но уже свои. Определяли перспективные места. По этим картам геологи намечали «точки» для бурения опорных скважин. Такие скважины, как бы разрезая толщи покрова, подтверждают или уточняют данные геофизиков.

Цветная мозаика карты рисовалась годами, она склеена из мелких осколков добытых фактов. И за каждым из них — волнения и споры, холод и голод, радость и отчаяние, страх и мужество, тяготы и лишения, уверенность в правоте и схватки различных гипотез… Карта — коллективное произведение, вобравшее в себя не одну сотню различных характеров, волей, талантов.

Юрий Юрьевич помнит, как она создавалась и как наносилась чуть ли не каждая черточка, как оконтуривались пунктиром возможные залегания нефти и газа. Сейчас геологическая карта дает возможность смотреть на много лет вперед и почти точно определять разведку, планируя будущие открытия.

4.

А восемь лет назад геологическая карта лежала таинственной незнакомкой, закрытая белой шалью неизвестности.

Юрий Юрьевич смотрел тогда на другую, географическую карту области. Вольготно раскинулась она. От студеных побережий Ледовитого океана до знойных казахских степей. С севера на юг — более двух тысяч километров. Огромные просторы в полтора миллиона квадратных километров. На этой площади могут одновременно разместиться Франция, Италия, Испания, Австрия…

Арктическая тундра Крайнего Севера, чахлая, болотистая лесотундра, широкий пояс могучих таежных лесов, дальше к югу — лесостепи с щедрыми черноземными почвами и степь, опаленная солнцем… Сотни тысяч озер. Бесчисленные болота. Тысячи больших немалых рек, среди них мощные голубые артерии — Тобол, Иртыш, Конда, Таз, Сосьва, Пур и могучая красавица Обь.

А что таится под земным покровом, в глубоких пластах? Никто не ответит, никто не подскажет. Решать надо самим. Приказ о назначении начальником управления возложил на Эревьена всю тяжесть ответственности.

С чего начинать?

Вопрос был не прост. На листе бумаги Юрий Юрьевич задумчиво вывел цифру — сто пятьдесят миллионов. Не метров, а квадратных километров. Даже если ставить по одной скважине на сто квадратных километров, получится гигантская цифра. Где взять оборудование, специалистов, рабочих? А теми силами, которыми располагает Обь-Иртышье, не пробуришь и за сто лет. А нефть надо найти как можно скорее. Она нужна сегодня, завтра, в крайнем случае ее жаждут получить в ближайшие, как говорится, обозримые годы.

В какую сторону направить поиск, куда послать разведочные партии? Распылять силы, вести разведку широким фронтом или собрать все в один кулак, сконцентрировать для удара в одном месте?

Как полководцу накануне решающего сражения, Эревьену приходилось взвешивать тысячи всяких «за» и «против», продумывая стратегию боя и направление атак. Бой предстоял нелегкий. Но победа смутно маячила в голубом тумане. Вера в успех была, но уверенности не было. Начинать поиски нефти и газа, не имея геологической карты, не зная строения подземных пластов, все равно что идти с завязанными глазами. Рассчитывать на случайность? На авось?..

Хотелось опереться на науку. Но геология в те годы переживала период некоторого застоя. Устарели методы петрографии и минералогии, миновали времена, когда простой геологической съемкой удавалось находить месторождения. Земля глубже спрятала свои богатства. Распознать направления залегающих пластов трудно и при помощи бурения. «Взгляд» скважины слишком узок!

Время требовало перемен. Геология, как наука, должна не плестись в хвосте за практикой, а двигаться впереди, давая точные и ясные рекомендации. Для этого необходима помощь других наук — химии, физики, математики. Нужна электронно-вычислительная техника. Геологов не устраивали ничем не обоснованные «предположения» и «гипотезы». Как бывало не раз, они оборачивались пустой тратой времени и средств…

Юрий Юрьевич обратил внимание на геофизику. Молодая наука, это детище двадцатого века, бурно развивалась и была, по сути, единственной прикладной наукой геологии. С начала тридцатых годов, как помнит Эревьен, где бы он ни трудился, везде рядом находились, геофизики. С годами молодая наука крепла, совершенствовались ее методы исследований, улучшалась аппаратура, более надежными становились ее показания. Соответственно рос и авторитет геофизиков. А со временем геофизика, вытеснив все другие методы, взяла на себя главный труд распознавания глубинного строения планеты. Сегодня ни один геолог-разведчик не начнет бурения скважины, не имея на руках данные геофизических исследований.

А в те годы, вплоть до 1957-го, откровенно говоря, геофизическим методам исследования в Западной Сибири почему-то не придавали первостепенного значения. Особенно в Обь-Иртышье. Почти все полтора миллиона квадратных километров лежали чистой, незаполненной страницей.

Геофизики жили самостоятельно. Свой трест, свои планы, свой бюджет и свои направления поисков. А в сущности и геофизики и геологи делают одно: ищут подземные клады. И встал заманчивый вопрос: может быть, имеет смысл объединить усилия?

По всей стране обсуждались вопросы, поставленные Центральным Комитетом КПСС, о перестройке руководства промышленностью и строительством. Коммунисты-геологи, специалисты разных рангов горячо и заинтересованно обсуждали возникшее предложение. Новое, как известно, не всегда получает быструю поддержку. Нашлись и ярые противники. «Что вы затеяли? Разве допустимо объединять точную науку с производственным процессом!» — возмущались некоторые геофизики. И среди геологов находились несогласные: «Объединение ничего хорошего нам не сулит; только отвлечет средства и транспорт от буровых работ!».

Однако те специалисты, которые умели заглядывать вперед, по-государственному мыслить, всецело высказались за объединение геологической и геофизической организаций в один геологоразведочный трест. Их оказалось большинство. Они поддержали предложение, чтобы общими усилиями буровиков и геофизиков скорее разведать и найти большую сибирскую нефть.

Собрав документы, Юрий Юрьевич пошел в обком партии.

5.

С первым секретарем обкома, Борисом Александровичем Евдокимовым, он был уже знаком. Секретарь тоже молод, в то время ему и сорока еще не было. Чуть выше среднего роста, неторопливый, как все сибиряки, в суждениях и решениях. А если принимал какое-нибудь решение, то твердо отстаивал его и доводил до конца, не поступаясь даже мелочами. Буквально через несколько дней после своего избрания на высокий пост Борис Александрович приехал в трест, ознакомился с работами и планами, а спустя две недели Эревьен вместе с первым секретарем вылетели на север области в геологические партии. Евдокимов хотел поближе познакомиться с делами разведчиков. Он вникал во все детали труда и быта, выступал на собраниях, помогал решать многие назревшие вопросы, провел собрания актива и расширенные заседания бюро райкомов, на которые приглашались и заслушивались руководители экспедиций и партий. Поездка длилась почти месяц. Она принесла помощь геологам. Райкомы партии стали больше уделять им внимания, глубже интересоваться производством, снабжением, бытом, чаще заслушивать на бюро начальников, оказывать помощь. В экспедициях и партиях окрепла дисциплина, стало больше порядка.

…Евдокимов внимательно слушал Юрия Юрьевича, не сводя с него сосредоточенно-спокойного взгляда, словно пытаясь понять больше, чем рассказывал управляющий трестом.

— Карты, составленные геологами на основе только наземной съемки, весьма схематичны и не вызывают полного доверия. «Точки» для буровых определяются без геофизических разведок и носят, мягко говоря, познавательный характер. А во что обходится каждая скважина, вы знаете…

— Чего же вы хотите?

— Не бурить на авось, с завязанными глазами.

И Эревьен подробно рассказал о том, что главк и совет по опорному бурению делают основную ставку именно на дорогостоящие опорные скважины, которые пожирают массу средств и пока еще не дали должного результата. Геологическая карта области, если ее будут продолжать составлять лишь на основе опорного бурения, и за десять лет не расшифрует половины белых пятен.

— Но есть другой способ изучения подземных рельефов, более эффективный и дешевый, — продолжал Юрий Юрьевич и, демонстрируя карты, рассказал о геофизических методах исследования. — Их экспедиции более подвижны и за сравнительно короткий срок могут исследовать крупные территории.

Евдокимов сам бывал в геофизических партиях, знакомился с их трудом. Люди там серьезные и выполняли свою работу с энтузиазмом. Где-то в глубине души секретарь обкома недоумевал: почему же все-таки к геофизикам у нефтяников сквозит какое-то недоверие? И сейчас, слушая Эревьена, он снова проверял те свои мысли, отмечая смелость самокритики управляющего трестом, его государственный подход к делу и уважительные слова о геофизиках.

— Что же вы предлагаете? — спросил Евдокимов.

— Объединить наши усилия, впрячься, как говорят, в одну упряжку и тянуть один воз.

Юрий Юрьевич подробно изложил идею объединения геологов и геофизиков и создания одного геологоразведочного треста. Что это даст? Прежде всего выигрыш во времени поисков. Ошибки и здесь могут быть, от них пока никто еще не застрахован; однако в геофизике значительно меньше «личных мнений» и напора субъективизма. Геофизические методы помогут быстро «прощупать» огромные территории и составить карты подземного рельефа. Во-вторых, — опять геофизика! — с помощью сейсморазведки уточнятся контуры предполагаемых залежей, и геологам выдадут данные — место и глубину залегания подземного горизонта. И только тогда будет определяться «точка» для буровой, что, конечно, приведет к значительной экономии расходов. Сократятся затраты и на хозяйственные, подсобные службы.

— Ведь сейчас каждый трест в одном и том же месте держит свои подсобные подразделения; электростанции, ремонтные мастерские, флот, транспорт… Высвободив часть средств, мы направим их на главное — поиски и разведку.

Вслед за Юрием Юрьевичем в обком пришел управляющий трестом «Запсибнефтегеофизика». Он высказал мнение своего коллектива, отстаивая сохранение отдельной геофизической службы.

— У нас широкие, перспективы исследования недр. Мы должны последовательно и детально изучить всю территорию Обь-Иртышья. Наши планы несколько расходятся с меркантильными устремлениями геологов, и мы не можем лишь по одному желанию буровиков перебрасывать отряды из одного района в другой…

Обком партии детально разобрался в обоих предложениях и высказался за объединение. Решение обкома было одобрено в Центральном Комитете партии.

6.

Сейчас, семь лет спустя, даже ярые противники объединения смущенно улыбаются: как же трудиться врозь, не чувствуя локоть друг друга? Сама жизнь подтвердила правильность выбранного пути.

За предшествующие объединению годы на крайнем севере области были пробурены дорогостоящие опорные скважины — Ухватская, Покурская, Ларьякская, Ханты-Мансийская, Леушинская, и все они ничего не дали, не вскрыли подземных кладовых, а лишь помогли понять общее строение рельефа и состав пород Западно-Сибирской низменности.

Юрий Юрьевич с улыбкой вспоминает о том, сколько было споров в Москве, в совете по опорному бурению, когда определяли «точку» Для Тазовской скважины. Одна половина предлагала ставить вышку в поселке Тазовском, а другая настаивала бурить в Самбурге. Трест же располагая картой геофизической разведки местности, указывавшей на крупные перспективы чуть в стороне, добился своего, и «точка» для буровой была определена южнее Тазовского на два десятка километров. Скважина стала не опорной, а поисковой. Здесь и был открыт газоносный пласт, по своей мощности превышающий во много раз Березовское месторождение… Конфуз был полным после того, как выяснилось, что обе ранее рекомендованные «точки» стреляли мимо месторождения.

Да, факты, как говорят, вещь упрямая. Если бы в те годы, до объединения, хотя бы третья часть больших денег, расходуемых на опорные скважины, была бы передана геофизикам для «прощупывания» огромных территорий, то можно с уверенностью сказать, что открытие промышленных запасов нефти в Западной Сибири состоялось бы на несколько лет раньше. Но что теперь говорить и сетовать! Хорошо оглядываться назад с вершины прожитых лет: все видно и понятно. А в те годы еще кипели страсти и в жарких дебатах определялись главные направления исследований.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.

1.

Летчик мягко сбавил высоту, и крестообразная тень самолета заскользила по синеве широко разлившейся Оби, наискось перепрыгивая через рыбачьи лодчонки и катера, через длинные плоты и торчащие из воды кущи деревьев.

С высоты хорошо просматривался приближающийся город, что вольготно раскинулся на крутом правом берегу. Впрочем, городом его трудно было назвать. Это были три поселка, примыкающих друг к другу.

— Ургут, — Виктор Шанин произнес название города таким тоном, словно под крылом самолета раскинулись кварталы индустриального центра. — Гордость Сибири!

— Тот самый? — режиссер вопросительно посмотрел на Далманова.

Фарман ничего не ответил. Он, казалось, не слышал вопроса. А может быть, и в самом деле не слышал. Он мысленно уже был в недавнем прошлом. Полном радости и неприятностей. Семь лет жизни…

Вместо него на вопрос ответил Шанин.

— Да, тот самый.

— Отсюда все и пошло?

— Отсюда. Еще до войны, летом тридцать четвертого, здесь бродил дотошный человек, геолог Васильев. На обском притоке собрал в склянку из-под консервов первую сибирскую нефть. Она взбулькивала у берега. Вот те самые два или три миллиметра маслянистой пленки и начали отсчет нынешним бесконечным тоннам.

— Так, значит, первым был совсем не он? — шепотом спросил режиссер, показывая глазами на Далманова.

— Тот лишь указал место. А в нефтеразведке это еще далеко не все. Надо открыть подземные реки. И открыл их именно он, — Шанин кивнул на Далманова и продолжал: — Главная нефть не здесь, а в Усть-Югане. Но Ургут был первой базой, так сказать, изначальной точкой. Как он разросся! Прямо другой стал, не узнать, — Шанин приблизился к стеклу, рассматривая город. — Видите, труба дымит? То рыбокомбинат. Смотрите, у причала пароход, а по транспортеру тянутся ящики с консервами в трюм… В недавнем прошлом единственный промышленный объект на сотни километров вокруг. Впрочем, и рыбокомбинат изменился, стал крупнее. Слева блестят стекла нового цеха. Да и причал соорудили новый. Растет Ургут, ширится!

— Может, нам и его запечатлеть? — спросил режиссер.

В сценарии ничего не было сказано об этом таежном городе. Режиссер мысленно прикидывал, как станет монтировать эти кадры, «укладывая» их в сюжет телефильма.

— Не прогадаете, — сказал Шанин, — через пять — восемь лет здесь вырастет совсем иной город. Я и то уже многое не узнаю, хотя, кажется, частенько сюда заглядываю.

Корреспондент перед самым отлетом из Москвы знакомился с планами будущей застройки Ургута. Поэтому Шанин не только мог сравнивать недавнее прошлое с сегодняшним днем, но и видеть будущее этого обновленного таежного города, стремительно раздвигающего свои границы. Он наступал, отвоевывая у болотистой тайги землю. Уже сегодня четко просматривается старый город, ставший административным центром, поселок нефтяников, поселок строителей, а скоро появится и поселок энергетиков. В каждом микрорайоне свои магазины, клубы, бани, даже свое автобусное сообщение. Над крышами домов уже кое-где торчат телевизионные антенны. Шанин улыбнулся — таежники с нетерпением ждут окончания строительства станции «Орбита». Массивное одноэтажное здание с плоской крышей, на котором идет монтаж гигантской раковины-антенны, хорошо видно с высоты. Скоро в квартирах вспыхнут голубые экраны, и сибиряки смогут смотреть московские передачи. Огромная раковина будет чутко улавливать позывные спутника, летящего где-то в заоблачной космической дали.

Меняется и центр города. Идет полным ходом стройка Дома Советов, Дома культуры, хлебозавода, трех детских садов, яслей… Должны приступить к возведению мясокомбината с колбасной фабрикой, вырастут цеха авторемонтного завода. Запланирован спортивный комплекс — несколько залов и плавательный бассейн…

Болота, еще недавно прижимавшие городок к самому берегу реки, нехотя отступают. Природа не может устоять перед напором техники. Шанин смотрел на зыбкую кочковатую почву, покрытую чахлым сосняком, и мысленно видел на этом месте белокаменные корпуса ГРЭС. Более миллиона киловатт — такова будет ее проектная мощность. ГРЭС впервые в стране будет работать на попутном газе, который сейчас бесцельно сжигается. С расширением нефтедобычи попутного газа будет все больше и больше.

Шанин видел огненные факелы, которые десятками лет горят на нефтепромыслах Поволжья, в Татарии и Башкирии. Миллионы кубометров ценного сырья, которое вместе с нефтью выходит из земных глубин, бесцельно уничтожаются. Теперь запылали факелы и в Западной Сибири. Чуть ли не у каждой скважины. Когда летишь ночью над Усть-Юганом, то внизу, в черной тайге, огненным пунктиром полыхают огни. Чем мощнее скважина, чем больше она дает нефти, тем яростнее бушует над отводной трубой глухо ревущее пламя. Горит попутный газ, горят тысячи метров несотканных нежнейших тканей, будущих синтетических мехов, ковров, уничтожаются несозданные автомобильные покрышки, капроновые канаты и рыбачьи сети, тысячи тонн прочнейших пластмасс, которые могут заменить сталь нержавеющими легкими трубами, и их с избытком хватило бы для водопроводов и создания канализационной сети во всех городах, поселках и селах нашего Отечества… Попутный газ сжигают, чтобы уберечь людей и оборудование от взрыва и отравлений, и походя выбрасывают в воздух невидимое простым глазом народное добро.

Виктор Шанин не раз в своих статьях и очерках ставил вопрос о комплексном использовании природных богатств. А когда узнал о разработках проекта мощной ГРЭС, которая будет целиком работать на попутном газе, всячески поддерживал энтузиастов… Теперь проект утвержден, и скоро начнется строительство необычной электростанции. Утвержден и другой проект: в эту таежную глухомань сквозь чащобы, через болота и реки протянутся стальные струны железной дороги. Через пойму Оби встанет ажурный железнодорожный мост. А сейчас развернулось строительство громадного речного порта.

— А теперь снимай причалы, — за спиной Шанина звучал голос режиссера. — И кран, который поднял груз.

Емельяныч вел самолет низко над водою, над мачтами кораблей, катеров, барж, рыбачьих лодок, вдоль будущей причальной стенки. Берег Оби заковывался в серую броню железобетона. Уже работают два крана-тяжеловеса, а встанут — двадцать четыре. Гигантские руки портальных кранов день и ночь будут неустанно трудиться, обрабатывая поток грузов, которые отсюда пойдут дальше на север… Идет новое покорение Сибири.

— Отхватили кадрики! — расплывался в улыбке оператор, его усы весело топорщились. — Новый город тайги.

— Не совсем новый, — поправил Шанин. — Еще не родился Колумб и Ермак не начинал своего похода, а сюда, в Обское Лукоморье, уже забредали новгородцы, вольные русичи, земляки Садко. Еще мир не ведал волшебного слова «Сибирь» и в Европе со времен Геродота не менялось твердое убеждение, что за Седым Камнем, за Урал-горами, обитают дикие нелюди, гоги и магоги, а новгородцы, потом московские князья уже брали с Ургутского хана посильный ясак — по соболю с каждой взрослой души. В те времена собольи шубы росли здесь на кедрачах, объедаясь орехами, а воротники и шапки из горностая, если присмотреться, сушились на смородиновых кустах. Ургут был столицей пушнины, как тогда говорили, «мягкой рухляди».

— Что-то не видать на кедрачах соболиных шуб, — заметил оператор, пристально разглядывавший прибрежные заросли.

— Природа богата, но не бесконечна. Она не терпит хамского отношения, — сказал журналист. — Веками попозже, в петровские времена, на гербе города, высочайше утвержденном, значился уже не соболь, а тощий лис, в «знак обильной ловли оных в округе». А еще через два века здесь мало было и лисиц, пришло в захирение и само городище. Накануне первой мировой войны в Ургуте проживало всего полтораста человек, аборигены да каторжане. Жили охотой и рыбалкой. Не особенно он разросся и после революции. Правда, вырос рыбозавод, появилась школа, и курсировал, как рассказывают, даже один автобус. Я того города не видел. А размах пошел после открытия нефти.

— Сейчас этот город — всесоюзная комсомольская стройка, — вставил слово со знанием дела худощавый светловолосый молодой человек.

Эти слова он произнес громко, явно адресуя их не только своим товарищам, с которыми летел. Их было шестеро. Они расположились в глубине, в хвостовой части, на ящиках и брезентовых мешках. «Молодые спецы, защитили дипломы и летят к месту работы», — подумал Шанин.

— Первые строительные отряды еще позапрошлым летом тут складывали кирпичики, — добавил веснушчатый парень в роговых очках.

А Фарман смотрел на Ургут, узнавал и не узнавал его. Он хорошо помнил этот райцентр совсем иным.

2.

Небольшой грузовой пароход, отчаянно дымя и бойко шлепая плицами, тянул огромные старые баржи; рядом с ними пароходик явно терял свои размеры, выглядел лилипутом. Баржи казались еще больше оттого, что не только трюмы, но и палубы были загружены ящиками, бочками, штабелями стальных труб, моторами, буровым оборудованием, бухтами стальных тросов… Здесь же располагался и немудреный домашний скарб геологов, вышкомонтажников, бурильщиков. Люди плыли вместе с семьями. На палубе гудели примусы, горели небольшие костры, тут жарили и парили. Шумно играли дети. На протянутых веревках сушили выстиранное белье, и баржи казались расцвеченными флагами. Жизнь шла своим чередом.

Казалось, обычное плавание. Ничего особенного — плывут к новому месту, к точке, помеченной на карте. И в то же время то плавание было необычным. Какая-то непонятная глухая тревога исподволь подбиралась и холодила души, заставляла задумываться. У бортов и на корме подолгу молча стояли нефтяники-работяги. Курили. Перекидывались двумя-тремя фразами. И пристально оглядывали берега. Сумрачные, темные. Тайга и тайга. Нигде ни огонька, ни захудалой избушки. Огромные необжитые пространства…

Чем дальше на север, тем шире разливалась Обь, оттесняя приземистые берега. Тяжелые мохнатые тучи плыли по небу, обгоняя караван. Порой тучи задерживались, опускались ниже — и сразу наступали унылые сумерки. На баржи обрушивался поток холодного дождя. Вода была всюду, и казалось чудом, что баржи еще держатся, не идут ко дну. А потом налетал ветер. Яростный и жесткий, пронизывающий до костей. Расшвыряв тучи, ветер метался над плесом, будоражил реку, вздымая крутые горы волн.

Туго приходилось стареньким баржам. Они тяжело стонали и глухо скрипели, носом зарывались в пенистую влагу, кренились, стремительно скользили вниз и снова выкарабкивались, взбирались на спину очередной волны. На палубе и в трюмах все ходило ходуном, звякали связанные трубы, ерзали тяжелые станки, словно пытаясь освободиться от стальных тросов, угрюмо шевелились связанные ящики, бочки…

Люди прятались в трюмах, разбредались по своим углам. Хмуро прислушивались, поглядывали на вздрагивающие борта баржи, на переборки; от борьбы стихии с металлом сейчас зависели их судьбы. Женщины прижимали к себе притихших детей. Многих укачивало… В этой кутерьме, в шуме и скрежете, вдруг раздавался тихий женский плач или вспыхивала перебранка между женой и мужем: «Поперся на край света…».

А когда шторм стихал, когда отгулявший ветер убегал дальше, Обь еще продолжала волноваться, но волны ее уже не имели грубой силы и беззлобно шлепали в борта, Люди выбирались на палубу. Вслед за мужчинами лезли пронырливые дети, а потом поднимались и женщины, чтобы «дыхнуть воздуха».

Вымытая палуба приятно ласкала глаза. И река сверкала, серебрилась. Из-за облаков выглядывало солнце и улыбалось измученным людям, реке, низким лесистым берегам. Жизнь снова приобретала свою привлекательную красоту. Рыба играла на речных плесах, и низко над водой пролетали гуси. Люди провожали их долгими взглядами, Сердца оттаивали, и улыбки появлялись на захмуренных лицах.

— Охота тут, видать, классная!

— Непуганая птица.

Палуба давно обжита. У каждой семьи свое местечко. Снова задымились очаги, и приятно запахло съестным. На корме расположились рыбаки, свесив за борт удочки. Рыба клюет хорошо, хватает голый крючок. Только успевай вытаскивать…

А мимо проплывал берег. Никакого признака жилья. Тайга подступала к самой воде. На темно-зеленом фоне кедрачей и елок редкие осины и березки, тронутые дыханием осени, светились желтой сединой. А впереди, насколько можно охватить взглядом, раскинулась голубая гладь, и караван нагруженных барж двигался за трудягой-пароходиком в ту гладь, в новый век.

3.

Фарман Далманов, опередив свой караван, прилетел в Ургут, в районный центр, некоронованную столицу усть-юганской тайги. Легкокрылый АН-2, описав круг, приводнился на Оби и, веером рассылая брызги, деловито подплыл к дощатому причалу.

— С прибытием! — летчик Касьян Бочков слегка повернулся в сторону пассажира, и в его голубых глазах скользнула снисходительная усмешка: этот кавказец, живой, торопливый, словоохотливый, явно не похож на тех, кто связывает свою судьбу с Севером. Видать сразу, что командированный. Спешит выполнить свое задание и, пока еще летная погода, возвратиться в края, где сейчас бархатный сезон… И Бочков поставил точку на пассажире. Он его больше не интересовал.

— Спасибо! — Далманов поблагодарил летчика. — Хорошо летаете!

— Как умеем, — нехотя отозвался тот.

Разве думал он, что именно с этим кавказцем ему придется дружить, летать, осваивать Север?

Далманов спрыгнул на дощатый мостик. Река приятно серебрилась в лучах солнца, и далекий противоположный берег был задернут голубой кисеей. Такой могучей реки Фарман еще не видал в жизни. Не река, а прямо морской залив. Сверху она не казалась такой широкой. Фарман перевел взгляд на глинистый берег, на пологий взвоз, на приземистые, потемневшие от времени срубы. Берег голый, редкий тальник. Невольно остановил взгляд на срезе, подмытом водой в половодье. Он был слоистым, как пирог: темная лента земли, бурая глина, белый известняк, потом песчаник… И что под ними? Улыбнулся — разгадаем.

Подхватив чемоданчик, он зашагал по разбитой дороге в гору. Потом стучал каблуками по доскам тротуара. Поселок как поселок. Прямая улица, дощатые тротуары, глухие заборы. Дома собраны из массивных плах, крепкие, на века. Окна с толстыми ставнями. Палисадники у каждого дома, где теснятся рябина, черемуха. Просторные по-сибирски дворы и ухоженные огороды. Ургут чем-то напоминал Колпашево, только в уменьшенном виде. Есть и магазины, и клуб, и почта, и школа… Фарман улыбнулся: а он-то полагал, что попадет в захолустье!

Райком партии располагался на площади в деревянном доме, поставленном на высоком кирпичном фундаменте.

Секретарь райкома принял сразу. Это был человек в годах, с усталым широким лицом. На груди орденские планки. Он сегодня намотался до чертиков в глазах, весь день на катере, который гудел, как самолет, и несся вскачь по волнам расходившейся Оби. Секретарь возвращался из дальнего рыболовецкого колхоза. Ему хотелось скорее попасть домой, попариться в баньке — почти неделю мотался по району. А тут секретарша докладывает: командированный прибыл… Надо принимать, ничего не поделаешь. Тем более, что был заранее предупрежден: едут геологи, вернее, плывут на баржах по Оби. Будут продолжать дело, прерванное войной, — бурить землю, искать нефть. Он хорошо помнит то предвоенное время, он был тогда членом бюро райкома комсомола, и они помогали геологам всем, чем могли. Помнит, как в райкоме выступал инженер-геолог Васильев, обещавший в «ближайшее время разведать нефтеносные горизонты». Четверть века прошло. И вот снова едут. Может, и в самом деле под Ургутом таятся богатства?

Секретарь встал из-за стола и вышел навстречу гостю, с удивлением рассматривая его. Тот был явно не русским, Шел, слегка прихрамывая, и выглядел очень молодым. «Ему и двадцати пяти, наверное, еще нет, — подумал секретарь райкома. — Молодой человек, привычный к теплу и солнцу. Такие на Севере что-то не приживаются».

— Здравствуйте, товарищ! Я — Далманов, начальник партии. Нефть у вас искать будем. Пришел за помощью… Вот документы, — Фарман вынул из кармана две бумажки с печатями и подписями.

Секретарь взял командировочное удостоверение и обращение к местным партийным и советским организациям с просьбой оказывать содействие первой усть-юганской партии глубокого бурения. И еще раз посмотрел на вошедшего. Что-то в нем было привлекательное, располагающее к себе.

— Что же, давайте знакомиться, — секретарь протянул руку. — Бахинин. Василий Павлович Бахинин.

— А я Далманов, Далманов Фарман Курбан-оглы.

— Мудреное имя, сразу и не запомнишь.

— Азербайджанское. Там родился, там учился, сюда работать поехал.

— Так, выходит, вы прямо после окончания института в наши края?

— Нет, дорогой, совсем не так. Сначала три года бурил пустые дырки в Кузбассе, понимаешь? Напрасно работал, хотя хорошо работал. Начальником партии сделали. А нефти там и грамма нету!

— У нас, в Усть-Югане, думаете, есть?

— Конечно! Обязательно!

— Что ж мы стоим? Проходите, — пригласил секретарь райкома, — присаживайтесь, товарищ Курбан Фарман… Правильно зову вас?

— Совсем наоборот надо. Фарман Курбанович, — поправил Далманов и стал пояснять. — Фарман, если перевести на русский, будет указ, письмо. А Курбан — это святая жертва. Так отца назвали, я не виноват. Оглы значит сын. Все очень просто!

Бахинин усаживается напротив, продолжая изучать Далманова. Такой молодой, стаж работы всего три года, а уже доверили ответственное дело.

А Фарман, энергично жестикулируя и глотая концы слов, торопливо и доверительно выкладывал всю историю своей партии: как вел войну с начальством, как добился своего и их направили сюда, в Усть-Юган, где под землею таятся нефтяные озера. И чем больше Далманов рассказывал, тем сумрачнее становилось на душе Бахинина. Вот оно что, оказывается! А он-то полагал, что едут по указанию из столицы… Высокие инстанции… Как перед войной было. Васильев приезжал с документами Главгеологии. И уровень и размах! В центральных газетах писали. А сейчас совсем не то. Вроде самодеятельности. Василий Павлович так и подумал: «вроде самодеятельности». Он снова, теперь критически, перечел бумаги Далманова — подписало областное начальство. Из соседней области. Неужели у себя не нашли подходящего места для разведки? И кто давал право лезть на чужую территорию? Бахинин устало откинулся на спинку стула. Загадки сплошные… Надо сегодня же связаться с обкомом, получить указания.

— Так чем же могу быть полезным?

— Через два-три дня караван придет, баржи придут. Там разное оборудование, дизеля, трубы… Железа много! Помогать надо с разгрузкой. Место отвести под склады.

— Придется помогать, куда деваться. Договоримся с директором рыбокомбината. У них причал ничего, выдержать должен.

— И еще, понимаешь, дорогой… Со мною тридцать шесть человек. Орлы! Семейных много. Дети, женщины… Надо где-то размещать, чтобы крыша была над головой. Потом строить будем, дома строить. Деньги есть, материалы придут.

— С жильем плохо, нету его у нас. Придется искать частные.

На следующий день Далманов ходил с землеустроителем, и тот отводил на берегу Оби возле речного вокзала участок земли под будущий причал, складские помещения, под буровую… Место геологам отвели за поселком, за речушкой Саймой, впадающей в Обь. Речушка махонькая, почти ручей, а овраг промыла глубокий. Видать, в половодье показывает свой характер.

4.

Сразу ожил пустынный берег Оби, когда пришли баржи. Началась разгрузка. Каждый превратился в грузчика. И Фарман Далманов трудился вместе со всеми: толкал, поднимал, тянул…

Чуть ли не все население Ургута высыпало на окраину поселка. Женщины везде женщины, и местные модницы придирчиво оглядывали прибывших жен, отмечая добротные одежды и модные кофточки… Старухи смотрели на первые палатки и сочувственно ахали: «И куды они с малолетками; ни кола ни двора, а зима-лютница дыхнет завтра, насквозь переморозит!» Вездесущие мальчишки, дети рыбаков и охотников, никогда не видели настоящего трактора и удивленно возились вокруг машины.

Секретарь райкома не бросал слов на ветер. На подмогу геологам прибыли местные. Они сразу включились в разгрузку. Скатывали бочки, носили ящики, трубы… Особенно долго пришлось повозиться с насосом буровой установки. Стальная махина весила почти двадцать тонн. Ее тянули волоком по глинистому, заросшему бурьяном берегу вверх. Трактор натужно гудел, выдыхая в низкое небо сердитые сгустки черного дыма. Трос натягивался и звенел. Из-под колес трактора комьями летела земля. А стальную махину насоса со всех сторон облепили люди и, багровея от натуги, помогали трактору сдвинуть громадину с места.

— Раз, два… взяли!.. Еще раз… взяли!..

Трактор отползал назад и снова рвался вперед, натягивая стальной трос. Тяжелый насос, наконец, двинулся с места и медленно пополз вверх, оставляя на земле широкий распаханный след.

— Давай! Давай!..

А потом перетаскивали лебедку. С ней тоже пришлось повозиться. По тяжести лебедка почти не уступала насосу. Остальные грузы пошли легче.

Вокруг будущей буровой темнела тайга. У костров хлопотали хозяйки. Оранжевые языки лизали ведра, в которых варился обильный ужин. Аппетит сегодня у всех волчий. А разгрузке не видно конца. Сбиты в кровь руки, ноет спина, растянуты сухожилия.

— Давай! Давай! Шевелись, ребята!

Августовский день кончился быстро. Солнце нырнуло в розовые воды Оби, обласкав последним светом низкие насупленные тучи. Осенний вечер поспешно обволакивал все вокруг густыми сумерками и влажной прохладой. А потом пошел мелкий дождь… Послышался приглушенный детский плач… Мужчины спешно разбивали палатки. Кто-то подал спасительную идею:

— Занимай речной вокзал, все одно пустой!

Дощатое строение на берегу, наверное, за все время своего существования никогда не видело столько народу. Начальник пристани, он же по совместительству и сторож, отказался отпирать двери:

— Не могу дозволить!.. Нету такого приказу!

Далманов попытался было втолковать речнику, что у них дети и женщины мокнут под дождем, но тот и слушать ничего не хотел. Тогда Фарман отдал распоряжение:

— Сорвать замок!

— Ответите по всему закону! — не унимался горластый речник. — Это порча имущества!

— Купим завтра новый замок и петли купим. Только замолчи, пожалуйста!

— Слушай, товарищ хороший, — Перекиньгора взял речника за грудки и чуть приподнял. — Топай живо к своей старухе, а то мы и твою хату оккупируем. Мы народ отчаянный!

5.

На следующее утро неугомонный речник заявился в райком партии и требовал, чтобы его «допустили к первому». Начальник пристани пришел с жалобой на геологов.

— Навалились ордой! Имуществу вред нанесли, замок сорвали. Цыганский табор, а не государственные люди.

Василий Павлович выслушал речника. Он понимал безвыходное положение прибывших и в то же время разделял возмущение человека, отвечавшего за речной вокзал.

— Ты вот что, Никанорыч. Составь-ка акты по нанесенному ущербу, мы все до копеечки с них взыщем. Ну, а выгонять геологов некуда, пусть они недельку временно побудут там.

Но временное жилье в речном вокзале, продуваемом всеми ветрами, затянулось до весны. Далманов все усилия направил на то, чтобы обеспечить жильем людей. Снимали частные комнаты и углы, рыли утепленные землянки, рубили лес для складских помещений… А на пристани разместилась контора нефтеразведчиков. Кабинетом Далманова стала «курительная комната». Впрочем, она действительно была курительной, когда по вечерам в ней собирались техники, бригадиры и нещадно дымили. В просторном «зале ожиданий» расположились отдел труда и бухгалтерия. Железная круглая печка стояла посредине, и коленчатая труба выходила в окно. Печь постоянно топили, однако в «зале ожидания» было чуть теплее, чем снаружи. А в «комнате матери и ребенка» расставили столы геологи — мозг партии.

Лишь ранней весной, когда выстроили первые семь жилых домов, взялись сооружать контору…

Сейчас, оглядывая с птичьего полета расстраивающийся Ургут, Далманов тщетно выискивал ту неказистую пристань речного пароходства, первое пристанище геологоразведчиков, и не мог найти. Ее просто уже не было. Берег изменился и меняется. Сплошные стройки. И кажется, в стороне от прежней пристани высится в лесах новое здание речного вокзала. Кирпичное. Теперь там и зимою будет тепло. И еще почему-то вспомнилось, как своими силами строили цех для мастерской, как искали пристанище для жилья Дмитрию Ионычу Власеску, старшему механику. Тот приехал с женою и тремя детьми. А семейным не очень-то легко было отыскать комнату, снять угол. Почти две недели семья механика ютилась в палатке. Фарман вспомнил, как однажды прибежал улыбающийся старший механик:

— Нашел место, начальник! Скоро в гости позову.

— Снял комнату?

— Ничего такого! Никто не пускает. Но я нашел хорошее место. Только небольшой ремонт надо и шик-блеск навести. Жить можно!

Как потом выяснилось, старший механик присмотрел заброшенную полуразвалившуюся кузницу…

Дмитрия Ионыча он встретил еще в Кузбассе, когда прибыл после окончания института в геологоразведочную партию. Далманов невольно обратил внимание на рослого, плечистого человека с черными усиками и с южной, нездешней смуглостью лица. И еще бросились в глаза накачанные мышцы — было видно, что человек этот довольно долго занимался спортом: то ли тяжелой атлетикой, то ли борьбой, а может, и натягивал боксерские перчатки. Не оттого ли шрам на левой брови? Говорил он с акцентом, и Далманов не мог определить, с каким именно. Фарман спросил у главного геолога, показывая глазами на механика:

— Скажи, пожалуйста, кто он по национальности? Никак не могу отгадать.

— Дмитрий Ионыч? Он румын.

— Румын? — удивился тогда Фарман, впервые встречая «заграничного» человека, специалиста, трудягу, да еще не где-нибудь, а в такой глуши.

— Самый настоящий румын. Наш доктор по машинам. Профессор!

Вскоре Далманов сам убедился, что Дмитрий Ионыч действительно доктор по машинам. Забарахлил один из дизелей. С него, еще пышущего жаром, стянули металлическую рубаху. Двое ремонтников полезли внутрь и сосредоточенно копались в сердце машины. Чертыхаясь, они никак не могли отыскать повреждение.

Власеску проходил мимо. Шел с женою в клуб, посмотреть новую кинокартину. Жена у Дмитрия Ионыча работала в партии геологом. Симпатичная женщина, энергичная, живая, с бойкими черными глазами и пышной копной вьющихся волос.

— Эй, артисты, выключите, пожалуйста, свое радио, — не вытерпел Власеску. — Машина не человек, ругательства не понимает!

Ремонтники даже головы не повернули. Дмитрий Ионыч, извинившись перед супругой, подошел к машине.

— Давай ключи!

Закатав рукав белой рубахи, Власеску не спеша обошел дизель, подвигал рычаги управления, похлопал ладонью, словно врач по спине пациента, а потом начал «выписывать рецепт»:

— Продуйте маслопровод… И еще в поршнях… Да подтяните слегка…

Ремонтники слушали почтительно. Авторитет механика был непререкаем, даже самые старые слесари не могли припомнить случая, чтобы Власеску ошибся. Через несколько минут дизель гудел ровно и весело.

Потом Фарман ближе узнал Дмитрия Ионыча. Когда-то этот человек действительно занимался спортом. И не просто занимался, а был чемпионом по боксу среди мастеров румынского королевского флота… Судьба его была и горькой, и радостной. Из родной Молдавии она забросила его в далекую Сибирь, и здесь он нашел свое призвание.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ.

1.

Место для первой скважины Далманов определял совместно с геологом Елизаветой Борисовной Власеску и Евграфом Тепловым, молодым техником-геологом. Высокий, худой, с веселым веснушчатым лицом, Теплов заметно волновался. Еще бы! То была первая в его жизни, определенная лично им «точка». Два месяца назад он прибыл с товарищем в Колпашево с направлением на работу после учебы. А когда Далманов проплывал со своими баржами на Север, Теплова перевели в его партию.

Еще утром Евграф не подозревал, что судьба уготовила ему перемену. Незадолго перед обеденным перерывом в геологический отдел пришел начальник экспедиции и с ним Далманов. Этого жизнерадостного кавказца Евграф уже приметил. В отделе поговаривали, что тот вербует специалистов на Север, но желающих оказывалось мало.

— Вот тебе, Фарман Курбанович, два техника, — начальник экспедиции показал на Теплова и его товарища. — Оба молодые, холостяки. Выбирай любого!

У Евграфа кровь хлынула к лицу, ему стало не по себе. Можно же было вызвать в кабинет, предупредить, поговорить… Может быть, он и не против поездки, но только надо бы по-человечески. Ведь не лошадь же отправляют… Но вспылить не успел. К нему подошел Далманов и дружески посмотрел в глаза:

— Сибиряк?

Евграф кивнул. Конечно, сибиряк. Конечно, к тайге не привыкать…

— Такие нам нужны, понимаешь? Очень нужны. Большое дело начинаем! Поедешь с нами в Усть-Юган?

Евграф задумался. Бросил взгляд на товарища. Тот нагнул голову и старательно затачивал острие карандаша. По напряженной позе, по опущенной голове понял — отсюда уезжать не хочет. А кому-то из них двоих надо было решаться. Эх, была не была! И Теплов встал.

— Можно и поехать, а чего же! Если начальство наше возражения не имеет.

И засмущался. И невольно уловил на себе взгляды сослуживцев. Кто-то смотрел с сочувствием, кто-то укоризненно качал головой… Никто в геологическом отделе не предполагал, что через четыре года они будут читать в газетах фамилию молодого техника-геолога и завидовать этому веснушчатому длиннорукому парню, ставшему участником великого открытия…

Но до тех дней еще надо было дожить. Сейчас было лишь начало, и он помогал Фарману Далманову определить первую «точку».

Место под буровую обычно определяют в кабинете. Изучают карту, составленную геофизиками. Они прощупали подземные горизонты и обнаружили неровности, выгнутые в купол пласты земли. «Точку» стараются поставить на вершине той самой выпуклости, ибо здесь больше шансов встретить нефть или газ… У Далманова под рукой не имелось подробной карты. Геофизики, которых встретил в Колпашево, лишь указали на предполагаемые подземные неровности. Вспомнил слова Василия Зотова, руководителя партии: «Сюда бы сейсморазведчиков, чтобы хорошенько прощупали… Вам легче было бы вести разведку».

Конечно, намного легче. Шли бы не на авось. Далманов уважительно относился к науке. К геофизике особенно. Очень полезная наука! У нее большое будущее. Геофизики «смотрят» под землю, составляют свою карту. Но у них общее представление о подземных горизонтах. И в тех местах, где замечены на глубине какие-то неровности, появляется отряд сейсморазведки. Прощупывают землю взрывами. Отраженные волны фиксируются чуткими приборами, записываются на ленту. Их расшифровывают и показания наносят на карту подземных горизонтов. Имея такие сведения, конечно, можно более уверенно определять место под буровую. Не гадать на кофейной гуще.

А под ногами чавкала раскисшая земля. Ветер нес косые линии дождя и мокрого снега. Карта в руках Далманова намокла. Подземный купол, конечно, где-то здесь. Но где именно поставить «точку»? Где?..

— Фарман Курбаныч!.. Спутник! — кричала издали рассыльная, размахивая бумажкой. — Только что передали… Радист послал.

— Какой спутник? — Фарман недоуменно уставился на рассыльную.

— Наш, советский! В космос улетел!

Новость окрыляла и ободряла. Впервые человек вырвался из плена Земли. Космос! А тут под ногами — нефть.

— В какой замечательный день ставим нашу «точку»!

Раскисшая глинистая земля вцепилась в сапоги, сделала их пудовыми. Нелегко шагать по этому жидкому полю, поросшему щетинистыми кустами, окруженному хмурой тайгой. Но Фарман не чувствовал усталости, неутомимо носился с одного края к другому, измерял, прикидывал. Сейчас самый ответственный момент. И он сердцем чувствовал эту ответственность. То были шаги в будущее, в великий безвозвратный путь. Никогда еще и никто не шествовал по этой заброшенной богом земле с таким горячим желанием найти исполнение своих надежд. Он шагал полем и спускался в балку, поросшую высокой колючей травою, которая цеплялась за одежду и не давала ходу, пытаясь задержать, не пустить, словно знала, что наступают великие перемены и… конец их вольготному житью. А Фарман чувствовал, что узнал больше, чем положено одному человеку, и спешил поделиться своей верой. Незнакомая, но родная земля, оголенная, серая своей скупостью, казалось, давно ждала его, человека, понимающего и видящего насквозь.

— Вот тут и забуримся, — выдохнул, наконец, Фарман, облюбовав место неподалеку от кедрачей.

2.

Далманов переживал то особенное душевное состояние, когда удивительно легко и слаженно работается. Сложное становится вдруг простым и ясным; все то, над чем мучился вчера и прошлые дни, оказывается не таким уж мудреным и запросто распутывается, ибо найдена главная нить в замысловатом узле жизни.

Он сам не мог бы толком объяснить свое состояние, но люди называют его одержимостью. Такая обжигающая одержимость овладевала им всегда, когда хотел сделать что-то нужное, безотлагательное, очень важное, чтобы посредством своей работы, силою правильного понимания своего смысла на земле исполнить свое назначение. Фарман как бы отрешался от себя, забывая свое личное «я», поднимаясь над самим собой, подчиняясь какому-то высокому призыву, и загорался весь нетерпением и азартной радостью. И зажигал всех вокруг себя этим азартом, верой в то, что от исполнения этой простой мечты весь уклад жизни таежной глухомани должен измениться и население почувствует освобождение от заброшенности. Живая черная кровь земли должна принести обновление, утвердить новую жизнь и рассеять серый сумрак существования, внести уверенность, что тьма глухомани не вечна, а есть лишь густой туман перед рассветом. Он своими руками делал это превращение, приближая рассвет, потому что сам верил и воодушевлялся своей работой, приняв ее в свое сердце не как службу, а как смысл существования.

И люди шли за ним. Буровая поднималась медленно и с превеликим трудом. Буровики сами раскорчевали площадку, рыли котлован под фундамент, ямы для глинистого раствора, монтировали оборудование… Становились временно и лесорубами, и землекопами, и слесарями, и грузчиками… А погода не баловала. По ночам часто гремел авральный рельс. Люди вскакивали, вылезали из спальных мешков, поднимались с нагретых постелей и, прикрывая распаренные спины одеждой, спешили на тревожный зов. То уровень воды в реке вдруг резко поднимался — надо было спешно перетаскивать на новое безопасное место оборудование, трубы, мешки с глиной… То вдруг обрушивался с неба такой поток дождя, что грозил смыть, унести в Обь запасы продовольствия, бочки с цементом, ящики с приборами… Надо было спасать, укрывать, прятать. И невольно чувствовалось в этой неравной борьбе с природой одинокое тревожное существование человека. Тайга стояла рядом, почерневшая и мрачная, словно стерегущая дерзких людей.

Давным-давно улетели на юг стремительные утиные косяки. Сдержанно перекликаясь, поплыли гусиные стаи. А гуси летят — зиму на хвосте тащат, как говорят таежники. Все чаще и чаще вместе с дождем шел мокрый снег. Дни становились короче и короче, и рабочий день начинался в серых сумерках рассвета. Он начинался короткой планеркой. В кабинете Далманова, курительной комнате речного вокзала, холодной и тесной, собирались специалисты и руководители служб. Намечали неотложные дела, распределяли людей и технику — грузовик и трактор, да те четыре лошади, которые удалось приобрести. Если спор затягивался, Далманов вставал и обрывал на полуслове:

— Все, товарищи. По местам!

И спор переносился на вечер, когда вновь собирались в недавней курилке. Одолевали хозяйственные забота. Лошадей раздобыли — нет сена, нечем кормить. Нашли сено — разладилась, порвалась старая сбруя. Потом вдруг вышла из строя автомашина. Дважды разбирали и собирали мотор. Дмитрий Ионыч, старший механик, сам клепал и вытачивал сломанную деталь… До ближайшей базы снабжения — тысяча километров. В тресте словно забыли о существовании нефтеразведки. А здесь хоть волком вой. Не хватает рабочих рук, не хватает оборудования, стекла, кирпичей, цемента, труб… Не было и полной сметной документации. А без этих бумаг никуда не сунешься, трудно разговаривать в районном банке, получать деньги, выдавать зарплату… Оберегая себя от будущих неприятностей, бухгалтер уже дважды подавал докладную записку, снимая с себя ответственность перед возможной ревизией. И Далманов наливался глухой яростью и слал в трест такие телеграммы, что вспомнить смешно и страшно. А когда становилось невмоготу, когда захлестывали недоделки и авралы, Далманов собирал коммунистов.

Их было немного, людей с партийными билетами, но они составляли ударное ядро коллектива, на которое можно было опереться и положиться. Сколько они вынесли и вытерпели, веря в правоту своего дела, своими руками превращая глухой районный центр в будущий центр нефтяного края! Потом, через годы, о них будут писать, скажут, что они были людьми долга и подвига, готовыми на лишения и самопожертвование, и называть красивыми словами обычные трудовые будни, ежедневную работу до ломоты в костях, до боли в голове, словно они были двужильными.

Первая буровая… В наспех сооруженных мастерских клепали, ковали, слесарили. На старом токарном станке творили чудеса: и точили, и сверлили, и строгали. Источала жар железная печь, но согреть почти не могла. А у дверей мастерских пылал костер. Дышал жаром костер и возле буровой.

В те дни рано пришли свирепые холода. Мороз сцементировал землю. До дна промерзали речушки. С оглушительным треском лопались ветки деревьев, словно кто-то рядом бухал из ружья. Птицы, нахохлившись, не покидали гнезд. Даже привычные к морозам белки сидели в своих дуплах и не высовывали носа. А буровики работали. То один, то другой подбегал к спасительному костру; стаскивал задубелую рукавицу и торопливо совал негнущиеся пальцы прямо в огонь. И снова спешили к стылому железу…

А железо порой не выдерживало. Не ладилось что-то у Степана Перекиньгоры. Чертыхнулся он и сгоряча стукнул по краю трубы. Раздался резкий щелчок. Переохлажденный металл не выдержал, кусок стальной трубы откололся и черными осколками упал в снег…

— Вот те на! — только и вымолвил оторопевший Степан.

Не веря своим глазам, Перекиньгора снова стукнул по трубе. Опять резкий звук — и сталь черными искрами рассыпалась по снегу.

Один из монтажников глухо произнес:

— Вона и сталь не терпит. Невмоготу, крошится…

Мороз выжег улыбки и шутки. Люди отчужденно поглядывали друг на друга. Каждый думал о своем.

— Вот те и страна коротких теней и длинных рублей!

— Какие тут к черту рубли? Подсчитай-ка, обувка одна чего стоит… И резиновые сапоги, и ботинки, и кирзовые сапоги, и валенки, и унты. А одежда? Чего только не напялишь на себя, чтобы согреться. Теперь консервы, спирт еще. Хошь не хошь, а с мороза глотнешь, да еще за четверых ложкой поработаешь. А в отпуск летать приходится — самолет тоже в копеечку влетает. Вот те на длинные рубли длинные расходы!

— Да, гиблое тут место…

Алексей Кожин, молодой инженер, подошел к бурильщикам. Невысокого роста, в очках с темной оправой, в полушубке, валенках. Подвижный, шустрый. Он успевал всюду и не чурался любой работы. Если надо — садился за руль автомашины, за рычаги трактора. Если надо — брал сварочный аппарат и варил шов.

Кожин видел угрюмые лица, насупленные брови. То, что еще недавно, каких-нибудь полчаса назад, казалось боевым, крепким коллективом, вдруг превращалось на его глазах в группу случайных людей, согнанных непогодой, готовых бросить все и рассыпаться, как тот не выдержавший мороза металл. Поняв эту истину своим сердцем, он содрогнулся. Алексей не знал, что же предпринять ему, руководителю монтажа. Ни приказом, ни окриком здесь не возьмешь. Нужен какой-то другой подход. В институте изучал принципы работы сложных машин. Знал законы вязкости и сопротивления материалов. Ковать, клепать, варить швы научился сам. В партию приняли, давал слово, что будет стойким до конца… А вот главному предмету — человековедению не обучали. Как же заглянуть в чужие души, повлиять на них?

Взгляд случайно остановился на пустой консервной банке. Алексей в институтской футбольной команде играл левым краем. Вспомнил, как еще в школьные годы азартно гоняли на пустыре шапку, набитую тряпьем.

— Степан, лови! Пасую! — озорно выкрикнул Алексей.

Перекиньгора нехотя повернулся и, увидев летящую к нему жестянку, молодо улыбнулся, ловко остановил ее носком унта.

— Давай! Завожусь! Кто отнимет?

Через минуту на вытоптанной площадке, на замасленном снегу шла горячая игра. Сдвинуты на затылок шапки, опущены шарфы, расстегнуты полушубки и меховые куртки. Раскраснелись лица — только пар клубится.

— Мазила, кому пасуешь!

— Сюда, сюда, Степан!

Включились в игру Евграф Теплов, бурильщик Михаил Лагутин, не удержался степенный Дмитрий Ионыч. На шум прибежал Фарман Далманов. Кожин крикнул ему:

— Выручай, Фарман Курбаныч! Сборная конторы проигрывает!..

Фарман на мгновение заколебался. Буровики, монтажники, слесари носились по площадке, тяжело топая в валенках, унтах, бахилах… А монтаж?.. Эх, была не была!

— А ну, пасуй!..

Надо же было случиться, что именно в это время мимо на санках проезжал секретарь райкома. Бахинин сначала не понял, почему на площадке бегают и топчутся геологи. Потом брови его поползли вверх, на лице застыла суровость. Такие забавы вместе с руководителем? Гоняют, словно школьники, помятую консервную банку! Какой же после этого может быть у Далманова авторитет? Бахинин велел кучеру остановиться.

Далманов поспешил к дороге:

— Привет, дорогой Василий Павлович!

— Футболить изволите, Фарман Курбанович, — Бахинин неприязненно смотрел на раскрасневшееся лицо Далманова.

— Ага, я играл в команде мастеров.

— Это видно. Только не пойму, с какой целью сюда вы приехали — то ли футбол пропагандировать, то ли нефть искать.

У Далманова сразу побелели щеки, но он сдержал себя. Они стояли и молча смотрели друг на друга.

Бахинин считал себя глубоко порядочным и честным коммунистом; совесть его была чиста, как вымытое дождями стеклышко. Находясь многие годы на руководящей работе, он ничего для себя лично не скопил, не заработал, кроме залысин да язвы желудка. И ходил он всегда, в любое время года в полувоенном кителе да грубошерстных диагоналевых галифе, не признавая для себя никакой другой одежды. Он был самозабвенно предан Советской власти и готов был по первому зову лечь костьми ради торжества будущего, о котором мечтал и думал, которое строил вместе со всем народом. И если бы грянула повторно страшная година, секретарь райкома, ни минуты не задумываясь, стал бы со всей энергией выполнять первый же приказ партии, независимо от того, куда бы его послали: в рядовые, в командиры, в разведчики, в саперы. Раз надо, так надо! В этом отношении он ничем не отличался от других людей, от тысяч таких же преданных и стойких, какие жили и трудились рядом с ним.

Однако при всем этом особенность его характера состояла в том, что он как-то незаметно за годы руководящей работы уверовал в свою исключительность. Он был искренне убежден, что он чем-то все же выше рядом живущих обыкновенных людей, которыми поставлен руководить. Он незаметно позабыл, как люди трудятся у станка, сеют хлеб, ловят рыбу, хотя и хлеб и рыбу по-прежнему ел каждый день. Но уверовал в исключительную силу бумаги, силу приказа. Ведь стоит лишь спустить указание, как тут же получался результат. Спустил одно указание — получишь один результат, направишь два, три указания — появятся, два, три результата. И он носил в голове массу цифр и готовых фраз, знал наизусть планы каждого предприятия и хозяйства района и процент выполнения. Он жил этими бумагами и цифрами, не замечая подчас за ними живых людей, которые пахали, сеяли, ловили рыбу, растили свиней; которые радовались и огорчались, наслаждались и страдали, мерзли и задыхались от жары…

Секретарь райкома в людях превыше всего ценил одно качество — самоотверженную исполнительность. Получив указание, он спешил спустить его вниз и реализовать, выполнить все пункты и подпункты. И люди, его подчиненные, стоявшие на различных ступеньках служебной лестницы, держались соответствующе. Уважительно. Авторитетно. На дистанции с низами.

А тут черт знает что… Бахинин и Далманов стояли друг против друга, смотрели в глаза и вовсе не понимали друг друга. Все это произошло в какие-то считанные секунды. Бахинин загадочно улыбнулся и произнес:

— Ну-ну, футбольствуйте! Если это поможет поглубже в землю заглянуть.

— Поможет, Василий Павлович. Очень даже поможет!

3.

В конце декабря Фарман Далманов принимал участие в работе районной партконференции. На трибуну поднимались охотники и рыбаки, руководители местной промышленности и вожаки колхозов, знатные бригадиры… Далманов, внимательно слушая выступления, впервые знакомился с тем краем, в котором ему предстояло трудиться не один год. Делегаты говорили заинтересованно и горячо, с любовью к земле и живности, населяющей тайгу и реки, потому что для большинства это была их родина и они хотели не только взять, но и приумножить ее богатства, сохранить их для будущих поколений.

Делегаты обсуждали свою ежедневную жизнь, привычную, как окружающий мир, и заботы, о которых они говорили, были не новыми, вопросы, которые поднимали, были опять же близкими и необходимыми для дальнейшей борьбы за государственный план. И потому в зале клуба, который заполнили делегаты, стоял привычный тихий шумок, какой бывает на таких заседаниях. Люди собрались со всего района, который по площади был более иного европейского государства, и потому у делегатов, кроме важных больших дел, имелись и мелкие заботы, какие нужно было обтолковать, да еще перекинуться по случаю встречи одной-двумя фразами с товарищами да знакомыми. Но когда председательствующий дал слово Фарману Далманову, сразу наступила заинтересованная тишина и взгляды делегатов скрестились на смуглолицем руководителе геологов. Этот человек нес с собою будущее.

Фарман слегка волновался, стоя на трибуне. То было его первое в жизни выступление на партийной конференции. Он торопливо, по свойству своего характера, запальчиво высказал свою речь, заранее написанную на листах школьной тетради и обсужденную на своем партийном бюро. Слушая стремительные фразы Далманова, пожилые партийцы вспоминали, в мыслях переносились в предвоенные годы, когда в этих местах тоже бродили геологи и обещали найти подземные озера нефти. И вот ныне опять приехали. Неужто и в самом деле ихняя земля таит под собою богатства?

Далманов коснулся и довоенных разведок. Сделал сравнение и показал сегодняшние преимущества: тогда в партии геологов и десяти коней не имелось, бурили главным образом вручную, станки были маломощные. А теперь у геологоразведки имеются трактор, автомашина и самое современное буровое оборудование.

— Растущая потребность в нефти и газе требует всемерного увеличения их добычи на базе уже известных нефтяных и газовых месторождений, а также ускоренных поисков этих полезных ископаемых в новых районах и на новых площадях, — торопливо читал Фарман. — Особо важное народнохозяйственное значение имеет открытие нефти и газа в районах Западной Сибири. В связи с этим Советское правительство уделяет большое внимание разведке нефти по среднему течению Оби, где уже в ряде районов получены прямые признаки нефти. Одним из перспективных районов является и наш, потому как геологическое развитие здесь было благоприятное для образования газонефтяных залежей в недрах…

Далманов рассказал делегатам, что в данный момент начинается обустройство базы и городка нефтяников, стоимость которых составляет около четырех миллионов рублей. Идет закладка и монтаж оборудования первой буровой. Впервые в этом районе будет пробурена глубокая скважина, геологи заглянут под землю на три-тысячи метров.

— Дорогие товарищи! — Далманов уже не глядел на бумажку, рубил воздух энергичным взмахом руки. — Выполняя исторические решения XX съезда КПСС, нефтеразведчики берут на себя повышенные обязательства, чтобы выполнить большую задачу — начать бурение первой поисково-структурной скважины в самом начале нового, 1958 года! Наша просьба новому составу районного партийного комитета — всемерно оказывать помощь нефтеразведчикам. А коллектив нефтеразведки в лице рабочих, инженерно-технических работников и служащих приложит все усилия к тому, чтобы приблизить время перехода от разведочного бурения к эксплуатационному!

Далманова проводили аплодисментами, хотя делегаты и не представляли себе ясно, какие перемены принесет краю найденная нефть. «Арапистый товарищ, — подумал секретарь райкома Бахинин, — еще и не начал бурить землю, не достал из глубины ни одного литра нефти, а уже разглагольствует об эксплуатации. Силен!» И тут же на клочке бумаги написал:

«Тов. Далманов! Еще бы про футбол рассказать надо».

Но, поразмыслив, решил не посылать записки и скомкал ее.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ.

1.

Наконец наступил долгожданный день, когда «забурились».

Ажурная вышка, собранная из кедровых стволов, поднялась на высоту десятиэтажного дома. Припудренная снегом, она четко вырисовывалась на синем морозном небе. Далманов накануне пуска взобрался на вышку. С верхней площадки, с полатей, было видно далеко-далеко вокруг: бескрайние просторы тайги, тонущие где-то в голубой морозной дымке, заснеженные дали Заобья и вблизи, рядом, дворы и дома Ургута, странно уменьшенные… Захватывало дух от высоты и мороза. И еще от исполнения мечты. Он смотрел вокруг и мысленно видел множество буровых. Как на Апшероне, в родном Азербайджане…

К этому дню готовились долго и тщательно. Заканчивали монтаж оборудования и наладку механизмов. Сооружали подводные трубы: а вдруг будет нефть? К концу дня люди буквально валились с ног, но домой уходить не спешили. И в тесном классе школы по вечерам долго горел свет. За партами сидели монтажники и строители, пожелавшие стать бурильщиками. Экзаменаторы были строги. Кончилось напряженное и все же вольготное житье при односменной работе. Буровая должна трудиться круглые сутки.

И вот наступил волнующий момент. Большой и пестрый коллектив нефтеразведчиков собрался на площадке возле буровой. Пришли вместе с семьями и детьми, празднично одетые. Сухой снег весело скрипел и повизгивал под сотнями валенок, унтов, бахил.

Подкатил на санях, запряженных тройкой коней, секретарь райкома. Бахинин поздоровался с Далмановым, взял его под руку.

— Как, товарищ начальник, все готово?

— Полный порядок! — Фарман показал на сходни перед буровой, где была протянута алая шелковая лента.

Эту ленту Фарман купил еще полгода назад в Новосибирске, когда уезжал на север, и берег специально для такого торжества.

— Тогда начинаем, — сказал Бахинин и вышел вперед.

Голос у секретаря райкома был зычный, с хрипотцой, уверенный.

— Районный комитет партии и все население горячо поздравляют геологов с этой торжественной минутой, с началом бурения! Удач вам и успехов, товарищи!

Секретарь райкома с ножницами в руках шагнул к лестнице, к алой ленте.

Два баяниста заиграли туш. Люди дружно зашлепали варежками. К Далманову протиснулся сквозь толпу начхоз, розовощекий, улыбающийся и, расстегнув полушубок, протянул бутылку шампанского.

Далманов, сдерживая себя, не спеша поднялся по лестнице на буровую вместе с секретарем райкома и, размахнувшись, запустил бутылку шампанского в раскрытое устье скважины:

— Дава-ай!!

Дмитрий Ионыч, ждавший команды, махнул рукой дизелисту. Басовито взревел могучий мотор. У механизмов, на своих рабочих местах застыли бурильщики: в новеньких брезентовых робах, натянутых поверх ватных спецовок, в шапках и брезентовых рукавицах. Воздух, пронизанный морозом, казалось, звенел. Пахло моторным газом и соляркой.

На верхней площадке застыл в ожидании команды Антон Чахин, гордый званием «верхового». Четыре месяца назад он, рыбак и охотник, пришел на строительную площадку просто так, поглазеть на «геологов», и прикипел сердцем к новому делу. Антон недавно отслужил в армии, в танковых войсках, был наводчиком, и потому тянулся к железу, к механизмам. Он шел на любую работу: копал, кузнечил, плотничал, был всюду, где требовались надежные плечи и крепкая рука. А когда настала пора, пошел в бурильщики. Здесь, наверху, на морозном ветру, словно впередсмотрящий на мачте корабля, он щурил свои слегка раскосые глаза, охватывая впервые в жизни такие необъятные родные просторы. Поглядывал вниз, где толпились люди с задранными вверх головами и легкий пар стлался над ними. Последние дни Антон не один час провел на этой верхотуре, тренировался захватывать петлей звонкую трубу, «свечу», подводить ее к тальблоку и одним движением вкладывать в гнездо замка. А там, внизу, «свечу» подводили к ротору, свинчивали ее с другой, и она должна скользить вниз, в черную нору скважины.

И вот наступил долгожданный миг. Сверху хорошо видно, как застыл у пульта управления Михаил Лагутин. У своего рабочего места, у лебедки, слегка пританцовывает от нетерпения Виктор Белугин. Он бурил скважины еще в Кузбассе. Шапка сдвинута на затылок, и буйные рыжие волосы слегка припорошены снежком. Чуть в стороне, ближе к дизелям, стоит невозмутимый и молчаливый Дмитрий Ионыч. Сейчас его не узнать. Он улыбается широко, открыто, словно одаряет всех своей радостью. Здесь же, на дощатом помосте буровой, Далманов и секретарь райкома. Они о чем-то говорят, но из-за дизеля их не слышно. Гудят, наращивая обороты, моторы. Засопел мощный насос, погнал по шлангам первые порции глинистого раствора, и темный шланг, изгибающийся перед глазами Антона, чуть задрожал и запульсировал, словно живая артерия железного чудища.

Вдруг к рокоту дизелей прибавился мощный голос мотора. Дощатый настил задрожал, и эта дрожь передалась на вышку. Антону показалось, что он сейчас находится на палубе катера. С вышки, с ажурных переплетений посыпался вниз снежок, в лучах солнца снежные хлопья засверкали, как серебряные искорки, и падали на стол ротора.

— Пошел! — Фарман Далманов махнул рукой.

Тяжелый бур, сверкая зубьями, словно живой, опустился в черную пасть скважины. Антону показалось, что он уловил за скрежетом металла, за гулом двигателя, веселыми криками «ура», как тонким щелчком выстрелило шампанское. А долото, набирая обороты, ввинчивалось в податливую почву верхнего слоя земли, входило, словно нож в масло. Все быстрее, все стремительнее вращался ротор, и сотрясалась вышка, и густой тяжелый гул распространялся вокруг.

Началось путешествие к далеким подземным кладам!

Зима в Среднеобье особенная. У нее своя красота, и ее понимать надо. Зацементирует ледяным панцирем землю, укутает мягкими снегами и тайгу, и поля, и речное раздолье и празднично-нарядным сделает каждый дом, даже покосившуюся избушку превратит в теремок, разукрасит. Синеют бескрайние россыпи снегов, тихо звенит голубоватый морозный воздух, и такая дивная светлынь и чистота вокруг, что кажется, и впрямь мудрая природа ничего лишнего не сотворила на земле.

Светлынь стоит и в тайге. Тянутся к синему небу сосны, да елки, да крепыши кедры, да достать не могут, на плечах у них тяжелые белоснежные наряды лежат. А молодые деревца гнутся под тяжестью белых полушубков — еще не по плечу им богатырские зимние наряды. А в березовых колках, кажется, само солнце сошло с неба и прячется где-то в низинке, пуская лучики, и снег искрится нежным светом, сверкает, переливается. И стоят березы, опушенные инеем, прозрачные и застывшие, непередаваемо величавые и нежно хрупкие, что, кажется, тронь — и рассыплются они с тихим звоном.

Но есть и другие места в тайге, ибо не зря же усть-юганские просторы называют Мертвыми. Клубится туман над глухими распадками и низинами, где живут непонятной жизнью трясины болот, которых и самые лютые морозы сковать не могут. Источают те болота свое дыхание из гнилого нутра, и от того дыхания смрад растекается. Зверь не прокладывает свою тропу поблизости, птицы облетают стороной. Встречаются рядом с такими болотами и мертвые леса. Стоят деревья, высокие и толстые, вроде замерзшие до весны, раскинув мощные голые ветви. Только вид у них какой-то странный, будто бы стволы обиты жестью. Толкни такое дерево плечом — и оно легко поддастся, рухнет с глухим хрустом, поднимая серую труху. Деревья те давно сгнили на корню, лишь держались на крепкой, задубелой коре.

Живет тайга своей жизнью, непонятной и неразгаданной, рождает красоту, от которой глаз не отвести, и нечисть, на которую смотреть не хочется. Но они соседствуют рядом, красота и нечисть, и не поймешь, чего же в тайге больше: то ли болот гнилых, то ли кедровых гривок да березовых колок, то ли тихих солнечных морозных дней…

Но какой бы день ни был — солнечный или хмурый, тихий или вьюжный, — буровая передышки не знала, все новые и новые трубы уходили в глубь скважины, все дальше и дальше грызло долото подземные пласты. Бурильщики, окутанные облаком пара, в негнущихся, промерзших робах, сновали у механизмов. Работа захватила всех, и они дружными усилиями держали высокий темп, заданный вездесущим и неистовым дирижером. Короткие зимние дни сменялись бесконечно длинными ночами, но и днем и ночью кипела работа. С шипением из шланга вылетал горячий пар, сверкал отполированный трос, лязгали и звенели трубы, гудели дизеля, чавкал насос и грохотал ротор, захлебываясь от собственного неистовства, и непонятно была узкоглазым хантам-охотникам, которые издали смотрели на буровую, как человек мог заставить эту железную громадину орать так громко, так оглушительно и без передыху…

2.

В начале февраля вьюжным мутным вечером Далманову принесли телеграмму:

«Хочу повидаться. Вылетаю рейсом… Встречай. Курбан».

Фарман снова перечитал телеграмму, не веря своим глазам. Отец!.. Как же решился на такое, чтобы лететь? Не виделись почти четыре года. А в письмах только и было: «Ты свое отработал», «пора возвращаться в Баку», «когда приедешь, комнату отремонтировали»… И вдруг сам летит в Сибирь!

Через два дня Фарман обнимал отца. Старый Курбан Заман-оглы заметно изменился за эти годы, глубже легли морщины, больше седины в усах и подстриженной густой бороде, но глаза под густыми бровями так же смеются весело, как угольки, вынутые из печки, та же бронзовая смуглость лица, родного и до боли близкого…

Открыл отец чемодан, распахнул домашней выделки шерстяной мешок — и сразу пахнуло теплом и летом. В комнате, оклеенной газетами, повеяло далекой родиной, распространился ароматный и густой запах яблок и привяленного винограда, на столе горкой лежали высушенный инжир, оранжевая курага, крутобокие гранаты. А в бутыли терпкое и густое домашнее вино. И еще пирожки, испеченные мамой. С луком и мясом. Какие он любил в детстве. У Фармана перехватило в горле. Заледенелые, схваченные морозом пирожки пахли домом…

Старый Курбан перехватил затуманенный взгляд сына и положил шершавую ладонь на плечо:

— Может, вместе и обратно полетим… Ты свое отработал честно.

Фарман отрицательно замотал головой.

— Не могу я, понимаешь? Не могу.

— Что тебя держит?

— Сам себя держу и людей держу. Нефть буду искать, — и посмотрел в глаза отцу. — Пока не найду, понимаешь, даже не намекай!

Катерина, хмурясь на мужа, спешно накрывала стол. Выпили домашнего вина, съели уху из стерляди, и жареной осетрины отведали, и тушеной лосятины, и грибов маринованных. Дедушка Курбан держал на коленях внука и, отхлебывая чай, рассказывал новости.

— Гафур привет передает… Он теперь солист Азербайджанского оперного театра. На афишах фамилию пишут. Младший, Заман, учится в десятом. Хорошо учится, в индустриальный собирается… Дядя привет просил передать, тетя тоже… Ильгам Аскеров, он теперь мастером стал…

— Он такой же долговязый? Или посолиднел?

— Нет, такой же. А мастер из него получился хороший, дело любит.

Поговорили о новостях домашних, о родном Шамхоре, о Баку. Потом Фарман стал собираться:

— Ты, отец, отдохни с дороги. А мне на буровую надо.

— И я с тобой, сынок, — засуетился старый Курбан.

— Куда спешить, отец? Завтра вместе сходим.

— Ты еще молод учить меня, старого мастера, когда надо или не надо ходить на буровую. — Курбан Заман-оглы натянул сыновий дубленый полушубок на свои плечи. — Показывай свое хозяйство!

Старому буровику, начальнику участка на промысле, не терпелось посмотреть буровую сына, увидеть своими глазами его работу. Фарман пытался было подготовить отца, рассказывая ему о тех сложностях, какие приходится испытывать здесь, на Севере, где каждый болт и каждая мелочь завозится за тысячи километров, что кадры тут не такие опытные, как на бакинских промыслах… Но отец ничего не захотел понимать:

— Буровая везде буровая.

Фарман оставил старого мастера одного, дав ему в провожатые бурильщика, свободного от вахты, а сам ушел в контору.

Через час отец, раскрасневшийся на морозе, но хмурый, вошел в кабинет и, ни на кого не глядя, положил на стол, на бумаги ржавое долото.

— Что это?

Фарман успокоительно произнес:

— Не задавай, отец, таких вопросов. Садись, пожалуйста. Раз принес, значит, знаешь, что такое.

— Мальчишка! Весь двор, деталями завалил! На Сибирь жалуешься, а у самого порядка никакого нет. Если бы кто-нибудь у меня на участке такое позволил, сразу бы от ворот поворот получил.

И пошел. Площадку подготовили не так, не расчистили, пни кругом, двор замусорен. Детали разбросаны, металлолом сплошной. А буровая? Где трубная площадка? Как можно бурить без трубной площадки? Тебя разве не учили? Сам глазами своими разве не видел, как делают настоящие мастера буровую? Старик, загибая пальцы, перечислял недостатки, отмечал промахи, отчитывал бурильщиков…

И дома, когда пришли гости и за тесным столом уселись геологоразведчики, чтобы отметить такое событие, отец не унимался, хмурился, открыто возмущался. Старому мастеру, привыкшему к строгим порядкам на нефтепромыслах, решительно не по душе была ухарская расхлябанность на буровой, низкая культура производства, привычка работать кое-как, спустя рукава, неумение ценить и беречь оборудование, инструменты, надеяться, что Север «все спишет»… А заодно старый мастер ругнул и природу, и погоду: «Как при таком морозе работать? Как при таком ветре быть на верхотуре?» Досталось от него и инженеру Кожину, и мастеру Лагутину, и особенно Степану Перекиньгоре, который попытался было возражать.

Две недели гостил отец и каждый день, как на работу, отправлялся на буровую. Старый мастер не только журил, но и помогал, подсказывал, давал советы, а иногда, натянув брезентовую робу, сам становился то к насосам, то к дизелям, то к пульту управления… Бурильщики, которым доставалось от Курбана Замановича, шутили: «Встречали отца начальника, а приехал ревизор».

3.

А накануне отлета, когда в кармане поношенной синей тужурки Курбана Замановича уже лежал билет на самолет, ночью загремел авральный рельс.

Фарман выскользнул из-под одеяла и, не зажигая света, начал в темноте одеваться.

— Зажги лампу, я не привык в потемках штаны натягивать, — послышался недовольный голос отца.

Фарман понял, что тот проснулся и тоже собирается на буровую. Возражать было бесполезно. Он только посоветовал отцу:

— Шапку завяжи, а то сорвет ветром.

Наружную дверь открыли с трудом. Вьюга намела сугроб. Фарман включил карманный фонарик и передал отцу, чтобы тот светил. А сам схватил лопату и быстро раскидал снег, пробивая дорогу. Обжигающий морозный ветер налетал яростными наскоками, швырял в лица сухой колючий снег и все силился свалить, сбросить с ног, закрутить в диком вихре.

Сын и отец, нагнув головы, двигались боком, разрезая плечом тугой поток ветра и снега. Карманный фонарик выхватывал белую пелену из сплошных мечущихся снежинок. Каждый шаг давался с трудом.

Буровая тонула в кромешной тьме.

Старый мастер, опережая сына, первым взобрался по обледенелым ступеням на буровую. Курбан сердцем почувствовал беду. В шуме и завываниях ветра чуткое ухо Курбана не уловило натужного ритмичного гула, он понял, что работали одни дизеля.

— Как случилось? — спросил Курбан Заманович, едва поднявшись на помост.

Приход старого мастера и начальника как-то сразу ободрил всех.

— Да так, сразу. — Старый мастер узнал по голосу Степана Перекиньгору. — Смена вроде шла нормально. Но вдруг пропал свет, и ротор остановился. Темнота, хоть глаза выколи!

Подсвечивая карманным фонариком, Курбан Заманович вместе с Перекиньгорой стал осматривать машины, трубы, приборы, глиномешалку… Не доверяя своим главам и слабому свету фонарика, опытный бурильщик проверял на ощупь, чувствуя пальцами остывающее железо.

— Может, обрыв кабеля? Проверяли?

— Под ток лезть дурных нема…

— Надо же искать! Зовите монтера!

Монтер уже карабкался по ступеням, прижимая к животу брезентовую сумку с инструментами. Ветер сорвал с крыши часть обледенелого брезента и неистово хлестал по дощатой обшивке.

На буровую прибежали Михаил Лагутин, инженер, старший механик… Обрыв скоро нашли. С крыши свалился обледенелый лом, который в свое время оставили наверху для груза, когда укрепляли брезент, а потом забыли убрать. Вахта помогала монтеру.

Прожекторы вспыхнули сразу, освещая с трех сторон буровую. Все приятно зажмурились от яркости света, заулыбались. Метель завывала с прежней силой, прорывалась сквозь щели и пронизывала тугими ледяными струями. Но от света, казалось, стало теплее и в сердцах укрепилась надежда.

— По местам! Начинаем! — громко подал команду Перекиньгора. — Кто у насоса?

— Я тут, на месте.

— Погоди, я сам! — Михаил Лагутин поднялся на площадку и взялся за рычаг. — Внимание! Включаю!

Двинул раз, другой… Как ни старался, а тяжелый квадрат бурильного станка оставался неподвижным. Лагутин, чувствуя что-то неладное там, на глубине, чертыхнулся, выругав себя, помощников и всю жизнь целиком.

— Засели!..

На его место поднялся Курбан Заманович. Станок не подчинялся и ему.

— Надо ванну делать! Промыть скорее, пока не засосало.

— Хлопцы, шевелись! — уверенно командовал Перекиньгора. — Качать в скважину!

Каждому стало ясно, что скважина в опасности. Насосы гнали тонны глинистого раствора. Курбан Заманович, Лагутин, Перекиньгора, забрызганные с ног до головы раствором, который примерзал комьями, возились у скважины. Мороз крепчал с каждым часом. Из тайги доносились глухой шум и завывание ветра. А на буровой стоял непрерывный лязг инструмента.

— Попробуем еще раз! — Курбан Заманович снова взялся за тормозной рычаг.

Он двигал рычагом осторожно, медленно. Потом все быстрее, все резче. Инженер постоял, посмотрел, чуть склонив голову, и направился в будку. Ему казалось, что аварию так легко не устранить. Но возражать старому нефтянику не осмелился, потому что уже испытал на себе его норов.

А Курбан Заманович сосредоточенно двигал и двигал. То быстрее, то тише. Однообразные, утомительные движения. Перекиньгора недоуменно пожал плечами: а что, мол, этим добьешься… Лагутин ждал лишь момента, чтобы взять всю власть в свои руки и пока сдержанно терпел.

Но вот после многочисленных безуспешных попыток квадрат вдруг чуть сдвинулся с места, медленно, как бы нехотя повернулся, а затем закрутился на глазах, ускоряя движение. Буровая весело задрожала.

— Пошла!

Курбан Заманович передал рычаг тормозчику, дал знак Перекиньгоре продолжать работу, отошел от станка.

— Быстро ликвидировали! — кричал ему Лагутин, пожимая руку. — А я думал, застряли!

— Совсем даже ерунда! — отозвался старый мастер, довольный исходом дела. — Не такое приходилось видеть.

В тот же день в красном уголке собрались бурильщики, свободные от вахты, и Курбан Заманович рассказывал о разных случаях и авариях, пожарах и выбросах. Попутно давал советы. За долгую жизнь на буровых он много повидал и много услышал от других. На прощанье старый мастер пожелал им высокого фонтана.

4.

После отлета старшего Далманова зима еще долго тянулась, и морозы держались почти до майских дней. Снег лишь слегка посерел, местами стал ноздреватый. Но дни заметно становились длиннее, и солнце поднималось все выше. Иногда оно выглядывало в окошко между туч, и сразу все вокруг искрилось, полнилось весенним ласковым светом. Прозрачные сосульки свисали с крыш, и по ним сбегали первые талые капли. А однажды утром в березняке, неподалеку от буровой, Антон Чахин увидел юркую серенькую пташку — трясогузку. Она долбила ноздреватый снег у закраинки лужи. Антон улыбнулся: «Ледоломка возвратилась. Весну принесла на крыльях. Скоро ледоход!».

А буровая все гудела и рокотала, с бешеной скоростью вращался тяжелый ротор, шли в нутро земли все новые и новые «свечи». Все чаще мастер Лагутин задумчиво колдовал над шламом, кусочками выбуренной породы и вынесенной из глубины промывочной жидкостью. Возьмет комочек, разотрет в пальцах, понюхает. А если что насторожит, тогда высушит комочки, поджарит в жестянке, разотрет в порошок, на вкус попробует, понюхает, через увеличительное стекло поглядит и — почти безошибочно определит подземные пласты породы, сквозь которые прошло долото. Лабораторные анализы лишь подтверждали то, что говорил мастер. И Лагутин только усмехался: много ли кумекают в тонкостях бурения девчонки-вертихвостки в лаборатории?

А в лаборатории накапливались керны — вынутые из скважины пробы. Поднять их с глубины не так-то просто: то рассыплются при подъеме, то размоет их струей глинистого раствора, а то и сами по себе раскрошатся. И тогда опять все сначала: опускают бурильный инструмент, свинчивают трубы и выгрызают в породе новый столбик пробы…

Далманов все чаще и чаще заглядывал в лабораторию. Изучал результаты анализов, сопоставлял их, склонялся над вынутыми столбиками породы. Черные, коричневые, бурые… Этот с пятисотметровой глубины, а тот — с тысячной… Фарман внимательно рассматривал их, нюхал, пытаясь уловить привычный и родной запах нефти, тер, рассматривал под микроскопом. Никаких признаков… А долото уже пробуривает последние сотни метров, достигая проектной глубины. Там сплошной известняк. А в таких отложениях еще никто никогда нефть не встречал… Меловые отложения, типичные для всей Западно-Сибирской низменности.

Первая разведывательная скважина не выдала нефтяного фонтана. Не дала и вторая, которую пробурили на Черномысской заимке, в восемнадцати километрах от Ургута. Она только порадовала кернами. Вынутые из глубины столбики породы доносили специфический запах, словно их нарочно обрызгали бензином. Зернисто-серая, с блестящими крапинками известковая порода доносила дыхание нефти…

Весна прошла буйным половодьем, и еще не везде сошел снег, как появились несметные тучи комарья и гнуса. Ни укрыться от них, ни спрятаться. Их не отпугивали ни грохот буровой, ни выхлопные газы, ни запахи солярки и машинного масла. Комарье и мошкара мешали работать и отдыхать, спать и есть, ибо лезли прямо в рот и падали в миску с супом… А ночью гнус проникал под марлевые пологи, налетал в дома, палатки, землянки. Искусанные дети раздирали до крови ранки, ходили в слезах и жались поближе к дымокурам, задыхаясь от едкого дыма. Никакая одежда не спасала. Мошка забивалась в рукава, в носки… Женщины, не зная, как уберечь детей, мазали их всякими мазями и нещадно ругали летучих разбойников, тайгу, болота и своих мужей, которые завезли их на погибель в эти края…

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ.

1.

Если бы у Юрия Юрьевича Эревьена спросили, чем он занимается в свое свободное время, то Эревьен ответил бы, что думает о тех же проблемах, что и на работе, — о нефтеразведке. И это было так на самом деле. В сплошном потоке ежедневных неотложных дел у него просто не хватало времени для раздумий, и лишь ночью, оставшись наедине с собой, Юрий Юрьевич заново переживал день, словно перебирал в пальцах узелки бесконечной веревочки, видел мысленно перед собой неоглядные просторы Обь-Иртышья и пытался предугадать возможные направления поисковых разведок.

Словно о далекой старине, вспоминал Юрий Юрьевич о своей прежней жизни, когда малые заботы казались главными и томили душу. Как все это далеко ушло в прошлое! Иной размах захватил его сердце своей широтою и государственной важностью дела. Он понимал и принимал всю ответственность на себя, и тихими ночами размышлял о будущем, которое казалось ему разгорающимся светом надежды, способной осветить весь мир. Большая нефть преобразит край, и Обь-Иртышье станет средоточением главных направлений промышленной жизни, ибо будет давать для нее питательный сок и кровь.

Юрий Юрьевич знал и сердцем верил, что найдет ее, долгожданную сибирскую нефть. Жена и дети уже давно спали, и только безвестная крылатая живность продолжала беззвучно кружить вокруг слабого ночника. А Юрий Юрьевич все видел перед собой карту и мог вчитываться в нее часами, испытывая при этом тревожно счастливое возбуждение мысли, которое он чувствовал в молодости при чтении художественных книг, открывающих перед ним тайны жизни.

Совсем недавно Эревьен встретил в одном журнале рассказ про геолога, и в памяти засела одна фраза, красивая и неверная. Автор писал, что геологи «ведут войну с тайгою, и их труд — это яростное исступление солдата в бою». Эревьен улыбался над ошибочной мыслью, потому что в работе геолога есть еще и радость, и он сам испытывал эту радость. Конечно, он скучал по южной городской жизни, как всякий человек, но свое счастье и высшую цель жизни он постиг именно здесь, в Обь-Иртышье, в тайге, где, наконец, наступило для него время счастливого труда, время одухотворенной радости и жажды исполнить великий долг перед Родиной.

Вместе с радостью Юрий Юрьевич порой ощущал и приглушенную тревогу. К большой нефти стремился не он один. К ней торопились и соседи, особенно сибирцы. Они не раз заслуживали похвалы в Главгеологии и даже в приказах министерства. На юге Сибири, особенно в районе Кузбасса, сибирцы развернули широкий фронт разведочных работ. Там, кажется, пахнет открытием. Эревьен знал, как высок авторитет у соседа, у начальника Сибирского управления Казаминова. На совещаниях в главке Георгия Петровича чуть ли не каждый раз ставили в пример. Еще не было случая, чтобы подготовленные сибирцами предложения по расширению поисковых работ оказались бы необоснованными при проверке на местах. Наоборот, каждое предложение Казаминова отличалось глубиной анализа и четкостью доказательств. На недавнем заседании начальник главка, укоризненно взглянув на Эревьена, сказал:

— Некоторым руководителям неплохо бы поучиться у Георгия Петровича умению досконально просчитывать и выверять свои предложения, а уж потом и выносить их сюда, в Москву.

Казаминов давно руководит. И штат у него подобрался солидный — люди опытные, тертые жизнью, палец в рот не клади. Не то что в Обь-Иртышье, где большинство спецов — молодые парни с новенькими дипломами в карманах, не обстрелянные жизнью. Даже первому заместителю Эревьена — главному геологу Льву Ивановичу Равнинову еще нет и тридцати лет. Молоденькая команда, и только! Потому и отношение к ним в главке соответствующее. А на Казаминова смотрят с надеждой, верят, что именно сибирцы пробурятся к большой нефти. Выдадут фонтан именно там, где давно его ждут, — в южных обжитых районах Сибири. Им и деньги, и оборудование, и кадры… Все дают, что ни запросят. А сам Казаминов, разворачивая поиски на юге, не забывает и о Севере. У него в Колпашево экспедиция, и там нашли немного нефти. Где-то рядом возможны настоящие залежи. И Казаминов расширяет поиски на севере. Вторгся даже в Обь-Иртышскую область, послал в Ургут геологоразведочную партию. Самостоятельно послал, не согласовав даже с главком. И ничего! Казаминову можно, ему особое доверие. А Эревьену и шагу ступить самостоятельно не дают. Каждую мелочь надо утверждать и согласовывать…

К этому северному таежному краю, к Среднеобью, где в Ургуте обосновалась поисковая партия, и устремлены мысли Юрия Юрьевича, Что ни говори, а обидно будет, если именно там вдруг найдут нефть. Возглавляет партию молодой геолог Фарман Далманов. Эревьен с затаенной ревностью следит за деятельностью чужой нефтеразведки на своей территории, хотя никакого криминала тут не было, ибо по утвержденному в министерстве делению на землях к востоку от 72-го градуса все поисковые работы вело Сибирское геологическое управление.

Отзывы о Далманове были самые противоречивые. Одни в нем души не чаяли, другие отзывались нелестно. Но все сходились в одном — Далманов влюблен в геологию и фанатично верит, что Среднеобье богато нефтью.

Эревьен узнал о Далманове подробнее. Азербайджанец, ему всего двадцать восемь лет. Женат, имеет ребенка. Окончил геологический факультет Бакинского индустриального института. Дипломную работу писал по материалам Среднеобья. Получив направление на промыслы в Туркмению, в Небит-Даг, отказался туда ехать и добился, чтобы его направили в Сибирск. Бурил в Кузбассе, стал начальником партии. Очень самоуверенный и самостоятельный. Но эти краткие анкетные данные о многом не говорили.

Весной 1959 года в область приехал секретарь Центрального Комитета партии Аверкий Борисович Аристов. В обкоме наметили провести расширенное совещание геологоразведчиков, на которое пригласили начальников; главных геологов, главных геофизиков экспедиций, специалистов из геологического управления. Юрий Юрьевич, согласовав вопрос с первым секретарем обкома партии, распорядился послать приглашение, и Далманову.

— Он же нам не подчиняется, — попытался было возражать кадровик.

— А почему бы нам не пригласить соседа, который бурит на земле нашей области? Давай не будем буквоедами. Тем более что мы на тысячу километров ближе, чем его прямое начальство.

На совещании шел большой разговор о перспективах и ближайших планах. С докладом выступил Эревьен. Доктор геолого-минералогических наук профессор А. Бакиров отметил большое сходство геологического строения Западно-Сибирской низменности с крупнейшими газонефтеносными районами мира и обосновал возможность открытия месторождений нефти и газа.

На совещании с большой речью выступил секретарь ЦК КПСС А. Б. Аристов, который поддержал геологов. А вскоре было принято постановление Совета Министров СССР, сыгравшее важную роль в расширении геологопоисковых работ и в освоении открытых богатств.

На том совещании попросил слова и Далманов. Он вышел на трибуну, вернее, взбежал на сцену. Худощавый, смуглолицый, подвижный. Поборов некоторую робость, он стал энергично доказывать богатые перспективы Среднеобья. Говорил по-русски бойко и быстро, глотая концы слов, с сильным кавказским акцентом. Эревьен, слушая Далманова, написал записку секретарю обкома:

«Борис Александрович, а нельзя ли поставить вопрос о передаче этой нефтеразведки в наше управление?».

И тут Далманов, словно читая мысли Юрия Юрьевича, стал приводить примеры плохого снабжения, невнимания к их работе. С возмущением сказал, что за два года существования нефтеразведки ни один из руководителей Сибирского управления не побывал в Усть-Югане. Потом, повернувшись к президиуму, Далманов приложил руку к сердцу и от имени коллектива обратился с просьбою взять их под свое крыло…

Борис Александрович, взглянув на Эревьена, улыбнулся и кивнул. У Юрия Юрьевича потеплело в груди: обком поддержит.

А потом Далманов и Эревьен встретились в управлении. Юрий Юрьевич шагнул навстречу, протянул руки:

— Вот вы какой, наш северный сосед!

— Я совсем не северный! Чисто южный человек, — Далманов крепко пожал руку, и Эревьен почувствовал цепкую силу тонких пальцев. — А на Север нефть потянула. Она сильнее магнита сердце держит. Да и вы имеете загар нездешний.

Они стояли посреди кабинета, говорили общие слова и изучающе оглядывали друг друга. Эревьен признался, что он тоже родом с Кавказа.

— Так мы, выходит, почти земляки! — Фарману нравился этот смуглый пожилой человек со строгим лицом, широкими густыми бровями и темными с проседью волосами. В его облике было что-то располагающее, притягивающее. С таким начальником, подумал Далманов, наверное, хорошо работать. Прост и строг, не то что Казаминов. Да к тому же и дела в Обь-Иртышье ведутся по-новому. Объединили геологов с геофизиками, и это Фарману понравилось. При бурении перешли на уменьшенный диаметр труб. Опять же экономия металла на каждый метр проходки, а это важно: ведь трубы приходится везти издалека.

И Далманов сразу принялся убеждать Юрия Юрьевича в том, что земли Усть-Югана таят много нефти, а в Сибирске не желают видеть этих возможностей и не дают разворачивать фронт работ, задерживают доставку оборудования.

— Понимаете, четыре месяца стальной канат ожидали. А как без него работать? Ерунда какая-то получается, сплошная игра на нервах.

Юрий Юрьевич слушал Далманова и отмечал про себя, что, несмотря на молодость, у кавказца, видимо, цепкая хватка. Нравились его смелые выводы о нефтеносности района, влюбленность в геологию и яростный энтузиазм. Эревьен сразу же уловил, что этот человек, раз поверив, не изменит своего убеждения. И это настораживало. Тем более, что в высказываниях Далманова сквозило и много такого, что говорило о его молодости как руководителя и как геолога. Мечта и реальность — понятия весьма разные. Эревьену приходилось встречать таких одержимых; спорить с ними тяжело, они ни о чем, кроме своих предположений, и слушать не хотят. Далманов чем-то напомнил именно такого одержимого, хотя в его предположениях было много конкретного и обоснованного. Смелый расчет или необузданная увлеченность? Эревьен еще не знал, но слушать Далманова было интересно. Он буквально гипнотизировал собеседника. Мимикой, жестами, блеском глаз. Эревьен даже поймал себя на мысли: «Может быть, Далманов говорит именно то, что мне хочется от него услышать?» И еще невольно подумал: работать с этим человеком не так-то просто. А может быть, это и хорошо?

Далманов тихим голосом повторил:

— Возьмите нас под свое крыло, Юрий Юрьевич. Сам прошу, и весь коллектив просит. А то чехарда какая-то! По партийной линии подчиняемся Обь-Иртышью, а по административной — Сибирску. А там мы как бедные родственники. Никакого внимания!

— А райком как на это смотрит?

— Только положительно! Секретарю обкома бумага пошла, просят поддержать.

— Это верно, что Евдокимову послали, — сказал Эревьен. — Только с помощью обкома партии можно добиться передачи вашей геологоразведки в наше управление.

— Завтра пойду на прием к первому секретарю. На восемь тридцать назначил, понимаешь, — и Далманов смущенно улыбнулся, обнажая сахарно-белые зубы. — Никогда раньше у такого большого партийного руководителя не приходилось бывать. Скажите, пожалуйста, как он к геологам относится?

— Хорошо. Очень даже хорошо!

Юрий Юрьевич, после ухода Далманова, задумчиво прошелся по кабинету, все пытаясь разобраться в том двойственном впечатлении, которое вызвала эта встреча. Его чувства несколько не совпадали с мыслью. Он видел перед собой Далманова с темными блестящими глазами, странно соединяющими в своем выражении и глубину ума, и насмешку, и упрямство. И Эревьену, привыкшему за годы своей жизни к строгости и последовательности в поступках, мыслях, была чужда туманная окрыленность, которой жил этот Далманов, в сущности совсем молодой парень. Он, Далманов, добровольно перебрался в тайгу, в мир неустроенный и скудный, с жаждою проникнуть в неразгаданные тайны. И Эревьен, который тоже стремился к тем затаенным подземным кладам, где-то в глубине души светло завидовал этому молодому начальнику партии; в свои двадцать восемь лет тот по-мальчишески бесшабашно мог фантазировать и жить своей мечтой, сделав ее сокровенным источником силы. И в то же время Эревьен не принимал, как ему казалось, такую мальчишескую веру, потому что с годами стал терпелив и расчетлив в делах и привык больше доверять трезвому анализу, чем пылкому воображению.

2.

В назначенное время Фарман был в обкоме. С утра зарядил дождь, и Далманов смущенно шагал по лестнице, оставляя влажные следы. Перед входом в приемную он долго шаркал подошвами, стараясь вытереть остатки влаги.

— Вы товарищ Далманов? — спросила полная седоватая женщина в очках, скорее похожая на учительницу, чем на секретаршу. — Посидите минутку, Борис Александрович разговаривает с Москвой.

Фарман уселся поудобнее, приготовившись к томительному ожиданию. Достал журнал «Крокодил». Но не успел его раскрыть, как бесшумно открылась большая черная дверь:

— Товарищ Далманов? Прошу!

Фарман поднял глаза и обомлел. В дверях стоял человек, которого он прошлой осенью подвозил на катере.

Была тогда дрянная погода. Вторую неделю шел дождь со снегом. Небо опустилось чуть ли не до макушек сосен. Порывистый ветер крутил седые космы туч, тугие струи дождя. «Падера, — говорили местные жители про такую погоду, — сибирская падера…» А Фарману нужно было до ледостава добраться в Ханты-Мансийск, куда летом по Иртышу доставили турбобуры и запчасти для дизелей, взять все это и успеть вернуться назад.

Катер мчался по беспокойной Оби, как горячий конь: поднимался на дыбы, валился на бок и снова вскакивал на очередную волну. Далманов сидел в кубрике, уцепившись руками за привинченный стол, и материл погоду, реку и всю тайгу…

— Человек! — прокричал моторист. — С берега сигналят!

Закон Севера прост и суров. Зазря сигналить не будут. Значит, что-то стряслось.

Катер, сбавив ход, подошел к песчаному откосу. У зарослей ивняка стоял шофер райкомовского вездехода, Далманов его сразу узнал.

— Застряли… Второй час бултыхаемся, — ругался шофер.

— Ну, ты силен! Разве катером я смогу вытащить твой вездеход?

— Да не о том! У меня человек… — шофер хотел было сказать «секретарь обкома», но вовремя осекся, помня наставления Евдокимова. — Командировочный! Ему в рыбачий колхоз надо… Тут пустяк остался, километров тридцать!

— Где твой командировочный?

— В машине… Я сейчас, мигом!

Командированный был осанистый мужчина, одет по-городскому — кожаное коричневое пальто, шляпа, которая промокла, и поля ее понуро обвисли. Сапоги и полы пальто заляпаны грязью; было видно, что приезжий товарищ активно помогал водителю выкарабкаться.

— Издалека к нам? — спросил Фарман, когда спустились в кубрик.

— Из центра, — ответил командированный. — Ну и погодка!

— По рыбной части? — допытывался Фарман, ставя на стол алюминиевые кружки.

— И по рыбной тоже. Промерз я немного. Промок, наверное. У вас тут тепло!

— Сейчас согреемся. Ты вот что, друг, — Далманов сразу же перешел на «ты». — Давай разувайся. Бери шерстяные носки и сапоги мои. Они кирзовые, а внутри с мехом. Знаешь, как на Кавказе говорят? Береги ноги. Ноги простудишь — горло болеть будет. А если горло промочишь, — Фарман прищелкнул пальцами по подбородку, — ноги заплетаться начнут. Прямая и обратная связь, как говорят люди от науки.

Пока командированный переобувался, Фарман нарезал колбасы и сыра, налил в кружки немного спирту.

— Как тебя звать?

Секретарь обкома снизу вверх посмотрел на Далманова. Слишком уж панибратски тот себя ведет. Но Евдокимов не склонен был по всякому пустяку обрывать человека. Он назвал свою фамилию.

— Фамилию не надо, мы не в милиции. Как по имени-отчеству?

— Борис Александрович.

— А меня Фарман Курбанович. Ну, будем знакомы! — Далманов взял кружку.

— Только по одной, чтобы согреться, — согласился Евдокимов.

— По второй не будет, а то пьянство получится, — Фарман выпил, крякнул, сунул в рот кусок колбасы. — Только дураки могут портить такой напиток пьянством, верно, друг?

Евдокимов кивнул, накладывая на хлеб кусок сыра.

— Хороший напиток на что похож? — спросил Фарман. — Как по-твоему?

— Хороший напиток, как песня. Приносит радость.

— Правильные слова! Только не на всю песню, а на припев.

— Почему же?

— Понимаешь, песня — это как жизнь. А припев — как мечта.

— Верно, друг Фарман, — Евдокимов ухватился за край стола. Катер подпрыгнул, качнулся набок и снова выпрямился. — Чья посудина?

— Моя! — ответил Фарман, обнажая в улыбке белые зубы.

— Какой организации, спрашиваю?

— Геологи мы. Нефть ищем.

— Которые из Сибирска? — уточнил Евдокимов.

— Из Сибирска, — Фарман чертыхнулся. — Завидую рыбакам! К ним вот командировочный из центра, а к нам никто не заглядывает. Только цифры давай, только план. Никому нет дела, как мы живем!

И Далманов, крестя свое «начальство», стал доказывать Евдокимову несуразности в оценках деятельности геологических партий.

— В промышленности как? По готовой продукции оценка труда идет. Сделал больше — и благодарность получай заслуженно. А у нас как? Как в МТС и колхозах было недавно. МТС что надо? Гектары. А колхозу? Тонны урожая. Так и у геологов. Что нам планируют? Метры проходки. Нашли мы нефть или не нашли, — плановиков не интересует, им пробуренные метры подавай. Глубина скважин и освоенные средства. Понимаешь, когда в Кузбассе бурили, в передовиках ходили — почет, премии, хотя пустые дыры в земле сверлили. А здесь нефтью пахнет, понимаешь? Условия для бурения трудные, но нефть есть, честно говорю. Никто слушать не хочет, давай метры, и все!

Далманов разошелся:

— Райком партии тоже не уделяет внимания геологоразведчикам, — вспоминают, когда отчет посылать надо. И обком не посылает своих представителей в глубинку…

Евдокимов молча слушал. Иногда задавал наводящие вопросы. И старался запомнить, чтобы потом проверить, уточнить, исправить. А попутно и понять, взглянуть на жизнь поближе. Руководить областью — наука сложная. Секретарю обкома надо знать многое, уметь разбираться в лесозаготовках, агротехнике, машиностроении, строительстве, понимать рыбака и оленевода, уметь быть и педантичным экономистом, и дипломатом, и прямолинейным, как командир роты, уметь слушать и убеждать, чтобы вести людей к цели.

В свои сорок два года Евдокимов поднялся на высшую ступень руководства областью. Он воспринял это назначение как новую, еще более ответственную работу, потому что с самой юности считал себя солдатом партии. По скромности своей непритязательной натуры он не видел у себя особых талантов, а все успехи приписывал своему исключительному трудолюбию и долготерпению, умению отказаться от своего собственного «я» ради интересов общества, ради партийного долга. Борис Александрович не был тщеславен, и внешняя популярность его не волновала. Отправляясь в командировку по необъятным просторам. Обь-Иртышья, Евдокимов порой даже не предупреждал о своем появлении, потому что хотел увидеть жизнь и труд людей в натуральном виде, без «показухи». Он ценил только правду, какой бы она ни была, и терпеть не мог фальшивых приписок и украшательств, пустозвонных речей.

Евдокимов жил по своему, установленному для себя режиму. Вставал по звонку будильника в половине шестого. Подниматься рано привык с детства, когда приходилось почти шесть километров топать до соседнего села, где находилась школа, потому что своя школа в годы войны была закрыта. В шесть утра Евдокимов готовил себе чай с молоком, очень крепкий и очень сладкий.

В студенческие годы, в общежитии сельхозинститута, чай с молоком был обычным завтраком, и его шутя называли «чай по-английски». Но потом он узнал, что крепкий чай с молоком пьют степняки, казахи и калмыки.

Пока выпивал свои два стакана чая и курил, он перелистывал блокноты, которые выкладывал на стол. В эти минуты обдумывал план на предстоящий день: кого вызвать, кому позвонить, с кем посоветоваться, где побывать, делал пометки в блокнотах. В шесть тридцать Борис Александрович уходил в свой домашний кабинет и до восьми работал один. В кабинете — вдоль стен полки с книгами, удобный широкий стол, телефон, отличное освещение, под ногами — мягкий ковер. Он не считал уют излишеством, а принимал его как необходимое условие для серьезной мыслительной работы, как калорийную пищу для поддержания жизненной силы в организме.

В восемь появлялся в общей комнате, интересовался жизнью детей; у него их было трое: сын и две дочери. Будничный семейный разговор. В восемь двадцать вместе с детьми выходил из дома; те шли в школу, а Борис Александрович направлялся в обком.

В его служебном кабинете, просторном, как поселковый клуб, с широкими окнами и тяжелыми гардинами, стояло два стола. Один — у стены, длинный, покрытый зеленым сукном, — для заседаний и другой — напротив двери, письменный, двухтумбовый, — рабочий. Рядом с ним небольшая тумбочка, на которой установлены телефоны: внутренний, городской, разные по цвету и форме.

Став первым секретарем, Евдокимов серьезно задумался о будущем Обь-Иртышья. Географическое расположение — самое удобное, в центре страны. А весомость области в общем балансе государства — далеко даже не средняя: крупных индустриальных центров нет, пахотных земель мало, а большая часть территории — тайга, болота, тундра… Потому и в Госплане к Обь-Иртышью соответствующее отношение. Больших средств не выделяют, крупного развития промышленности не планируют… Ничего волнующего, казалось, на ближайшие десятилетия ожидать не приходится. Его предшественник, сдавая дела, под конец заметил:

— Еще геологи. Десятый год роются в земле, миллионы денег ухлопали, а толку никакого.

Евдокимов, после первой же встречи с Эревьеном, на геологов смотрел с надеждой: если кому-либо и суждено круто изменить облик Обь-Иртышья, так это сделают именно они своими открытиями. Увлекла Евдокимова и жаркая мечта Эревьена пробуриться к запасам большой сибирской нефти. Борис Александрович знал, что топливно-энергетический баланс Сибири на пределе. Чуть ли не все, что добывается, тут же расходуется, а потребности, особенно в жидком топливе, растут. Государство выделяет миллионы рублей на изыскательские работы. Разведка ведется широким фронтом, но в основном в южной Сибири. Евдокимов не раз уже объяснялся с Москвой, обращался в Госплан, доказывая необходимость затрат на геологоразведку в Обь-Иртышье. Ему приходилось выслушивать и неприятные ответы.

— Послушай, Борис Александрович, будь реалистом. Допустим, что и найдете нефть. На как ее взять? Кругом дикая тайга одни болота, ни дорог, ни населенных пунктов… Как говорится, за морем телушка полушка, да перевоз дорог.

— Есть хороший пример освоения Газли. Через всю пустыню протянули газопровод, — не сдавался Евдокимов. — А в Обь-Иртышье земля тоже таит запасы… Это будет самая дешевая в стране нефть. Познакомьтесь с прогнозами и подсчетами.

— Прогнозы и подсчеты есть, только самой нефти пока нет. Она только в голове Эревьена, этого фанатика. Не поддавайся его гипнозу, будь выше и строже. Выше и строже!

После таких невеселых разговоров Борис Александрович вынужден был временно отступать, выжидать, чтобы потом снова обращаться с просьбами в Госплан, Министерство геологии…

Случайная встреча с Далмановым, руководителем разведочной партии, его страстная убежденность в успехе поисков лишь укрепили веру Евдокимова в то, что будущее области — в освоении еще не найденных подземных богатств. Борис Александрович простил общительному и гостеприимному Далманову его некоторую фамильярность, понимая и принимая его душевную искренность.

— Как вы относитесь к объединению усилий геофизиков и геологов?

— Гениально! Это же настоящая революция в разведке! — у Далманова вспыхивали глаза. — Дайте мне на два сезона отряд сейсморазведчиков, и я через год выдам фонтан нефти!

3.

Областной комитет партии поддержал просьбу коммунистов геологической партии Далманова и добился решения о передаче ее в управление Эревьена. Тот сразу же организовал в Ургуте нефтеразведочную экспедицию, подчинив ей и геофизические отряды, которые вели изыскания в Среднеобье. Начальником экспедиции был утвержден Далманов. Когда началась навигация, в адрес экспедиции пошли грузы — буровой станок, трубы, стройматериалы…

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ.

1.

Западные земли, которые примыкают к Уральским отрогам, были особенно близки сердцу Юрия Юрьевича, потому что именно в тех краях родилась надежда. Пять лет тому назад, когда он работал в Южно-Челябинской нефтеразведке, были добыты первые литры пахучей густой коричневой жидкости. Она принесла радость и разочарование — сколько ни бурили новых скважин, а промышленной нефти найти не удалось. Однако укрепилась вера в то, что где-то поблизости залегает мощный подземный пласт, до которого он, Юрий Юрьевич, обязательно доберется.

И в том, пятьдесят восьмом году, после объединения геологов с геофизиками, Эревьен настоял, и послал в те западные земли, в бассейн реки Конды, подчиненные управлению геофизические поисковые партии. Это было смелое и, если говорить откровенно, рискованное решение. Сколько пришлось выслушать скептических замечаний и открытых возражений! Иные противники не только спорили до хрипоты, но и писали в обком партии. «Это производственный авантюризм!» — заявляли отдельные ученые и возражали с документами в руках: в тех землях в начале пятидесятых годов уже бурили мелкие колонковые скважины, и извлеченные из-под земли пробы даже намека не давали на возможные залежи… Да к тому же в действиях Эревьена нет элементарной логики — как можно решаться на сейсморазведку, а потом, видимо, и бурить глубокие скважины на той площади, на которой еще не закончены элементарные съемочные работы? Осторожные люди выдвигали возражения чисто практического смысла: к чему торопиться, если в тех краях намечается строительство железной дороги? Пройдет три-четыре года — и туда с комфортом, без дополнительных затрат, смогут приехать геологоразведчики. Какой смысл искусственно создавать трудности? Не лучше ли сконцентрировать силы и направить их на поиски газа вокруг открытого Березовского месторождения?..

Но Юрий Юрьевич понимал, что вокруг Березова уже почти все земли прощупаны и новых больших открытий там ждать нечего. Они где-то в другом месте. И потому нацеливался на бассейн реки Конды. Он верил не только интуиции, зову своего сердца. У него в руках был отчет, написанный начальником гравиметрической партии Василием Блохинцевым. Гравиметрия — одна из отраслей геофизики, которая изучает подземные горизонты, используя силу земного притяжения. Все прошлое лето отряд бродил пешком по кондинской тайге, по болотам и таежным чащобам, неся на себе продовольствие, оборудование и сложные чуткие приборы. Экспедиция по этому глухому участку Западно-Сибирской низменности, где каждый шаг давался с трудом, где приходилось прорубать себе путь в диких зарослях, завершилась успешно, если не считать того факта, что сам руководитель, человек богатырского здоровья, тяжело заболел, его срочно вывезли, и он оказался в больнице. Партия сама довела разведку до конца, вернулась на базу.

Результаты экспедиции обнадеживали. Обработка полученных данных показала, что где-то в этом районе зафиксирована куполообразная приподнятость пластов. И в отчете впервые прозвучало название Шаим, ничем не примечательной, еще не знаменитой таежной деревушки. Эта Шаимская площадь была помечена на потертой карте тонким пунктиром. А пунктир — это лишь предположения, неуверенная линия прогнозов.

Эревьен сразу же обратил внимание на этот перспективный район. Нужно было как можно быстрее «прощупать» землю вокруг Конды, определить положение антиклинальных структур и, главное, их возможную глубину. И летом 1958 года, когда Далманов заканчивал бурение первой скважины, по Конде плыл катер и тянул за собой баржу, груженную горючим, сложными приборами сейсморазведки и запасом взрывчатки, за ней плавучий бон из бревен. То был один из первых отрядов речной сейсморазведки. До этого сейсморазведку проводили в болотистой тайге, как правило, лишь в зимние месяцы, ибо летом в условиях почти сплошного бездорожья было просто невозможно передвигаться на машинах и везти капризное и весьма нелегкое оборудование.

Идея создания речной сейсморазведки принадлежит инженеру-геофизику Александру Ксенофонтовичу Шмелеву. Этот тихий и застенчивый на вид человек проявил незаурядное мужество, лично проводил первые испытания. А когда состоялось объединение геофизиков с геологами, пришел со своим детищем к Эревьену. Юрий Юрьевич сразу же увидел в изобретении, простом и оригинальном, огромные возможности. Летом передвигаться по рекам удобнее и, главное, быстрее, чем по земле. Речная сейсморазведка давала возможность быстро проверить те неровности подземных горизонтов, которые выявляли «гравики» и «магнитчики», и более точно намечать районы для прощупывания площадей в зимнее время.

Речная сейсмическая партия, которой руководил Алексей Черепанов, проплыла по Конде и подтвердила наличие перспективного района. Пунктир на карте обвели жирной линией.

Материалы накапливались. Их нужно было срочно обрабатывать. Научно-исследовательские институты, изучая эти материалы, не торопились с выводами. А время требовало быстрых обработок, оперативных решений. Юрий Юрьевич организовал в своем управлении группу оперативного анализа. Энтузиасты размещались в тесном помещении, но трудились с жаром. В 1958 году освоили электронно-вычислительную машину.

В том же году получила право на жизнь еще одна новинка в геофизике — авиасейсмозондирование. Подготовили два самолета АН-2. В одном установили сейсмостанцию, ею управляли оператор и радиомеханик. В другой машине размещались гидромонитор для бурения скважины, запас взрывчатки, надувные лодки и находилась вся бригада.

Вели самолеты летчики высокого класса. На карте заблаговременно намечались примерные пункты разведки. Летчикам давалось право самим выбирать место посадки. Главным образом это были озера. Сделав круг-другой над озером, заходили на посадку и приводнялись. Бригада высаживалась, с помощью надувной лодки добиралась до берега, ставила палатки, бурила скважину. Потом садился самолет, на котором находилась сейсмостанция. К станции присоединяли провода, а в скважину опускали взрывчатку. Ухал взрыв — и чуткая аппаратура принимала отражение сейсмических волн, записывая их на фотопленку. Оператор тут же проявлял пленку и просматривал «кардиограмму земли». Если отраженные волны были зафиксированы ясно, бригада грузила оборудование на самолеты, летела на новое место. А если линии волн были расплывчатыми, неясными, то тут же все повторяли сначала, «перестреливали».

Метод вроде бы и прост, но только на первый взгляд. А на самом же деле каждый вылет, каждая посадка со взрывчаткой на борту в незнакомом месте — это громадный риск, когда на карту ставилась жизнь. И пилота и геофизиков.

Самолеты совершали посадку на озера, которых было в избытке вокруг Шаима. В авиасейсмической партии работала единственная во всей Западной Сибири женщина-оператор Елена Владимировна Каравацкая. Обыкновенная на вид женщина, чуть полноватая, со спокойным взглядом и мягкими жестами. Мать троих детей. В ее облике нет никаких внешних броских черт, которые бы могли подтвердить, что ее работа — это героика будней, это подвиг…

Результаты авиасейсмозондирования вокруг Шаима тоже дали обнадеживающие результаты: где-то рядом возможны крупные «ловушки».

За один летний сезон было сделано больше, чем обычно исследовалось за три. На карте все отчетливее прояснялся подземный контур. Оставалось нанести последний штрих — сделать детальную, как говорят геофизики, площадную сейсмическую съемку: четко определить контуры подземного «холма», наметить его границы и, главное, глубину залегания.

Холодной осенью, когда по застывающей Конде уже шли шуга и мелкий лед, — двигался к Шаиму последний караван: катер тянул баржи. А на баржах — гусеничные тракторы, ящики и мешки с продуктами, пологие низкие сани. На одних санях оборудованы сейсмические станции, на других — «балки» — продолговатые дощатые домики, в которых геофизикам предстояло прожить долгую таежную зиму. Возглавлял сейсмическую партию Виктор Гершанник.

Гершанника за его удачливую работу называли Счастливчиком. Но у этого «счастливчика» за спиною была нелегкая жизнь, а в волосах много серебра. После тяжелого ранения, без руки, пошел в Днепропетровский университет. Рядом с боевыми наградами появился университетский значок. Виктор победил себя и снова был на передовой.

Когда мороз сковал землю и зацементировал озера, в тайгу вышел отряд Гершанника. Тяжелые гусеничные тракторы тянули сани по бездорожью, по наспех прорубленной просеке. Справа и слева застыла тайга. Словно солдаты в белых маскхалатах, встали плечистые кедрачи. Вытянулись, как струны, корабельные сосны. Любопытными девчонками притихли березы, а по снегу легли голубыми полосками тени.

Но геофизикам некогда любоваться красотой. Остановка. Дощатые домики, как трамвайные вагончики, застыли на поляне. Легким буровым станком рабочие быстро готовят скважину, разматывают «косу» — тяжелый кабель. Его надо размотать и вытянуть по просеке, пройдя по глубокому снегу около семисот метров, и соединить с другой такой же «косой». Потом к кабелю подключают десятки сейсмоприемников. Отъезжают в сторону тракторы и выключают моторы. Взрывник тем временем закладывает в неглубокую скважину заряд тола, килограммов восемь.

Внимание!

Оператор щелкает тумблерами, включает лентопротяжный моторчик и командует:

— Огонь!..

Раскатисто ухает взрыв, взметая фонтаном комья мерзлой земли и снега. Вздрогнут деревья, роняя с веток пушистый наряд. Вздрогнет земля. Маленькое «землетрясение». Волны устремятся в глубину и, отражаясь от подземных плотных пород, как от поверхности зеркала, побегут назад, вверх, где их и зафиксируют чуткие приборы, передадут на станцию. Сорок восемь лучиков, по числу каналов станции, лягут своеобразной кардиограммой на фотопленку. А потом с помощью обыкновенного проявителя эти лучики станут видимыми.

Всю долгую зиму колесил по тайге Виктор Гершанник. Тракторы увязали в незамерзающих болотах, с неимоверным трудом их вытаскивали. Пилили и рубили деревья, прокладывая просеки, разбирали лесные завалы. И методично, квадрат за квадратом, прощупывали тайгу.

Сейсмограммы отвозили на базу, где они попадали в руки инженера-интерпретатора. Он умел читать таинственный язык зигзагов и по ним различал «голоса» невидимых подземных пластов: каковы они, на какой глубине находятся… И на карте появлялись четкие контуры подземного рельефа.

Результаты радовали. Обнаружен гигантский подземный «холм», который лежал как перевернутая вверх дном чаша и, вполне вероятно, таил какие-то запасы нефти или газа.

Вернувшись из тайги, Виктор Гершанник, волнуясь, разложил перед начальником управления потертую рабочую карту:

— Вот здесь. В районе Шаима. Перспективная структура. Можно смело закладывать скважину.

На карте вместо пунктира — жирные линии. Перспективная структура — это почти открытие. Это ключи к подземным кладовым. Однако замки к тем кладовым будут открывать буровики. За ними последнее слово.

Весною 1959 года, едва началась навигация, по проснувшейся Конде снова двинулись караваны барж. Теперь в сторону Шаима плыли нефтеразведчики и везли громоздкое буровое оборудование. На палубе, подставив лицо встречному ветру, подолгу стоял Михаил Владимирович Шалавин. Начальник Шаимской экспедиции словно не чувствовал холодного ветра, радовался и улыбался. Это была в его практике первая экспедиция в тайгу, когда плыли не «на авось». Как бы трудно им ни пришлось, а впереди ждала удача: у него в руках был паспорт земли.

Нахлобучив шапку, в полушубке и валенках сидел с удочкой на корме Семен Урусов, еще не прославленный на всю страну буровой мастер, еще не первооткрыватель сибирской нефти, еще не депутат и не герой, и смотрел на дрожащую леску. Тайга — она всюду тайга, и ему не впервой отправляться на новое место. И думал он о том, что начальство на сей раз слишком уж уверенно обещало на собрании, что, мол, теперь-то у них в руках хорошие карты. А когда бурили без карт? Что-то такого случая Семен не помнит. И уверенным начальство было всегда…

А на другой барже плыл молодой инженер Геннадий Малахин, с виду похожий на студента-практиканта. Вместе с ним ехала к первому месту работы и жена, только что окончившая Московский нефтяной институт. И эта поездка на барже в глухую тайгу, к неведомой деревушке Шаим, была, по сути дела, их свадебным путешествием. Они были молоды и радовались жизни, не зная и не мечтая о славе, которая уже ждала их и струилась голубым светом над тайгой.

Им, нефтеразведчикам, предстояло сделать последний, но самый главный и трудный шаг к сокровенной кладовой Сибири. Нелегким будет тот путь — протащить по бездорожью без малого триста тонн металла… Зима не за горами, идет мокрый снег с дождем, а потом повеет снежная крупа. И при такой погоде, в обжигающий мороз, когда к металлу не прикоснись голой рукой, надо будет возводить вышку, смонтировать буровую установку и, расположившись в землянках, в палатках, в наспех срубленных бараках, питаясь консервами да макаронами, жить долгое время в тайге и бурить, бурить, бурить…

2.

Зимой состоялась областная партийная конференция. В отчетном докладе секретаря обкома Евдокимова много места уделялось ударникам колхозных полей и промысловой кооперации, рыбакам и охотникам, лесорубам, судостроителям и многим другим труженикам, составляющим ядро и опору экономики области.

— Колоссальны богатства голубой целины области, озера и реки изобилуют рыбой. Из тридцати четырех видов тридцать являются промысловыми. Возьмем среднее течение Оби. Здесь каждый год добывается более ста тысяч центнеров нельмы, стерляди, осетра и муксуна. Из сезонного промысла рыбодобыча стала круглогодичной. На помощь рыбакам пришла новейшая техника. Население получает от тружеников «голубой целины» все больше мороженой, свежей, охлажденной, копченой, вяленой рыбы, — докладывал Борис Александрович. — На торговых прилавках и витринах городов страны можно встретить рыбные консервы с маркой наших комбинатов.

Сибирские таежные просторы богаты пушниной. Охотничий промысел и звероводство играют большую роль в экономике области. За последние годы многое сделано для обогащения фауны охотничьих угодий. Были завезены и хорошо прижились ондатра, норка, баргузинский соболь. Теперь ежегодно звероводы и охотники области дают Родине почти на девять миллионов рублей ценной пушнины, и добрая часть ее идет на международные торги, на валюту. Бурное развитие лесной и рыбной промышленности, охоты, звероводства и оленеводства создало прочную экономическую базу для коренных изменений в условиях жизни, труда и быта в прошлом униженных и бесправных малых народностей Севера…

И лишь в конце доклада Евдокимов сказал несколько слов о геологоразведчиках, в задачу которых входит «в короткие сроки разведать месторождения нефти, руд, угля, особенно газа». И все. Начались прения. Никто из выступающих ни разу не коснулся нефтеразведки…

Юрий Юрьевич хорошо помнит, как над рядами делегатов прокатился сначала легкий шум, а потом вспыхнули аплодисменты, когда он вышел на трибуну и сказал:

— Мы, геологи, твердо убеждены в том, что в самое ближайшее время будут открыты нефтяные месторождения и Западная Сибирь станет сырьевым источником, а в области будет создана база для строительства крупнейших в стране объектов нефтяной, газовой и химической промышленности. Сибирским газом и нефтью будут полностью покрыты энергетические потребности Урала и Сибири!

В аплодисментах зрела надежда на будущие перемены. Только когда все это наступит! В перерыве к Эревьену подошел зампред облисполкома и, мягко взяв за локоть, отвел в сторону:

— Юрий Юрьевич, не слишком ли ты размахнулся, а? Может быть, не стоит говорить об этом, когда и следов нефти еще не нашли? Тут, сам понимаешь, и до хлестаковщины недалеко. А трибуна ответственная!

Эревьен вспыхнул. Ему стоило больших усилий сдержать себя и не ответить резкостью. Юрий Юрьевич как можно спокойнее начал популярно доказывать, какие запасы таятся в недрах Западной Сибири и что в настоящее время уже разведаны геофизиками нефтяные месторождения. Но зампред не стал слушать, улыбнулся понимающе и удалился:

— Приходи ко мне, потолкуем в спокойной обстановке. Мы поддерживали и будем тебя поддерживать!

Обком партии и облисполком, конечно, оказывали всяческую помощь геологоразведчикам. Областные руководители верили в светлое будущее, которое когда-то наступит в их крае с открытием подземных сокровищ. Но, конечно, сомневались, что оно наступит скоро, в самое ближайшее время. А история отсчитывала последние месяцы до открытий.

3.

Солнечным февральским утром в кабинет Юрия Юрьевича смело вошел вместе с главным геологом незнакомый молодой человек с пухлым портфелем.

— Назарковский, доцент, кандидат наук, — представил гостя главный геолог.

Кандидату наук на вид было немногим более тридцати. По нежному цвету гладковыбритого лица, по холеным рукам и хорошо отутюженному шерстяному костюму, белоснежному воротничку нетрудно было догадаться о том, что молодой полнеющий представитель науки больше любит кабинетную тишину, чем свежий воздух экспедиции. И Юрий Юрьевич задал вопрос:

— Позвольте поинтересоваться темой вашей работы?

— Видите ли, я увлечен проблемой возникновения на земле нефти, в частности занимаюсь изучением палеоклимата, — с достоинством ответил Назарковский.

— Что ж, тема весьма актуальная и важная, — Эревьен продолжал рассматривать уверенного доцента, который почему-то не вызывал симпатии.

— Вот именно — важная, — Назарковский сделал упор на последнем слове. — Важная для вас.

— Простите, каким образом?

— Самым прямым! Видите, уважаемый товарищ начальник управления, я не дипломат и буду говорить прямо. — В его темных глазах появился блеск, а в голосе — самоуверенность победителя. — Я прибыл сюда за тем, чтобы собрать материал и доказать бесполезность вашего геологоразведочного управления, доказать, что в Западной Сибири нефти не было и не будет.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно! Это аксиома, которую просто надо понять. Севернее шестидесятой параллели нефть просто не могла образоваться, не было условий. Это неопровержимо! — Назарковский вынул из портфеля объемистую книгу и протянул Юрию Юрьевичу. — Вот, кстати, познакомьтесь с моим трудом.

— Мне кажется, что такие безапелляционные суждения могут привести к конфузу. Еще никто не доказал и научно не раскрыл те процессы, которые происходили на земле миллионы лет назад и привели к образованию нефти. Здесь еще много спорного. Вы, как вижу, сторонник органического происхождения нефти, а ведь есть и сторонники неорганической теории.

— Я вам подарю книгу с автографом! В конце приложены карты, где четко обозначена и научно доказана мною граница древних теплых морей. На всем земном к шаре нефть добывают именно там, где были древние теплые моря. И чем южнее, тем мощнее запасы!

— А в Западной Сибири, по-вашему, выходит, нет нефти?

— Западно-Сибирскую впадину заполняло огромное холодное море, и исследования показали, что оно бедно биологической средой и органическими веществами, без которых нефть не может образоваться.

— А мнение академика Губкина?

— Губкина? Что ж, давайте покозыряем авторитетами. Вы, возможно, забыли, что ему ответил академик Шатский? Очень убедительно ответил! — Назарковский твердо стоял на ногах и был беспредельно уверен в своей правоте. Глядя в упор на Эревьена, он выстрелил заранее заготовленными фразами. — Пора и вам, Юрий Юрьевич, посмотреть на действительность открытыми глазами и с холодным умом. Пора прекратить вышвыривать на ветер миллионы рублей, так нужные сегодня нашему государству. Именно об этом я и собираюсь писать в своей записке Центральному Комитету партии.

И он ее написал. Пространную, обоснованную, с экономическими выкладками, приложениями, картами. ЦК КПСС переправил материалы в Министерство геологии. Записка Назарковского послужила основанием для всестороннего и серьезного обсуждения на экспертном совете Главгеологии. Заседание проходило в Москве. Приехали видные ученые и крупные нефтяники-производственники. Собрать такой совет стоило немалых средств. Эревьен был озадачен, когда прочел в повестке дня: докладывает кандидат наук, доцент Назарковский… Иное человеческое сердце способно и добро переплавить, обратить его во зло и силу. Эревьен понимал важность события и видел, как эта сила встала поперек пути, грозя разрушить самое заветное.

Докладывал Назарковский самым категоричным тоном, и в искренности его никто не сомневался. Но поддержки он не получил. Один за другим выступали ученые-нефтяники, и каждый подчеркивал, что выводы Назарковского, не лишенные научно-теоретического интереса, базируются, к сожалению, на спорных и слабодоказуемых материалах. Не разделили точку зрения Назарковского и крупные специалисты-производственники.

Но он не сдавался. Назарковский был убежден в своей правоте! Он и после решения экспертного совета с упорством и яростной энергией продолжал утверждать и отстаивать свою точку зрения…

4.

Первая скважина в Шаиме порадовала — дала нефть. Но, к сожалению, очень мало: всего полторы тонны в сутки. Маленький, тощий ручеек. Но по своим качествам нефть была почти уникальной — малосернистая, легкая, высокомаслянистая… Вторая скважина выдала чуть больше. Значит, поиски идут на верном направлении. Но где же таятся основные залежи?

В первых числах июня 1960 года начальник экспедиции доложил, что бригада Урусова закончила бурение третьей скважины (она шла под номером шесть) и вынула из глубины нефтяной песчаник.

— Подготавливаем скважину к испытаниям, — читал радист Юрию Юрьевичу. — Ведем цементаж, опустили обсадные трубы.

В середине июня прибыл высокий гость — академик Андрей Алексеевич Трофимчук, директор Института геологии и геофизики Сибирского отделения Академии наук СССР. Андрей Алексеевич, сам в недавнем прошлом нефтяник-производственник, много отдал сил рождению «второго Баку» в Приуралье, в Башкирии, где был главным геологом. С таким ученым легко говорить: он знал производство с низов. Андрей Алексеевич детально ознакомился с работой управления, одобрил целенаправленность поисковых разведок.

Внешне Трофимчук мало чем напоминал кабинетного ученого. Квадратное, скуластое, обветренное лицо с выдвинутым вперед подбородком, покрытое многолетним загаром. И по одежде скорее напоминал опытного бурового мастера, чем академика. Впрочем, Трофимчук действительно был из рабочей семьи. Отец его, железнодорожник, объездил с семьей почти всю Сибирь и Дальний Восток, и будущий академик с раннего детства подошвами ног прощупал родную землю.

В тот день, 22 июня, Эревьен показывал гостю карты геофизических экспедиций, когда в кабинет не вошел, а, скорее, влетел радист.

— Юрий Юрьевич, фонтан! Только что получил от Шалавина!.. Двести пятьдесят тонн!

Эревьен взял радиограмму. Буквы запрыгали перед глазами. Он ждал этой минуты годами, а она пришла так нежданно. Захватила врасплох. Юрий Юрьевич молча протянул ее академику. Трофимчук прочел вслух:

«Скважина Р-6 фонтанировала через 5-дюймовую обсадную колонну без спущенных насосно-компрессорных труб через 4-дюймовую задвижку в земляной амбар. Емкость амбара определяется в 350—400 кубометров. Скважина фонтанировала с дебитом 200—250 тонн в сутки. Точно дебит определить невозможно. Земляной амбар сейчас почти полностью заполнен нефтью. Шалавин».

Трофимчук улыбнулся. Широко, светло. Заграбастал Эревьена, стиснул в объятиях:

— Счастливый ты, чертяка! Поздравляю!..

На следующий день вместе с секретарем обкома вылетели в Шаим на буровую.

Самолет сделал круг над таежным поселком нефтеразведчиков, над рукотворным озером. Сверху казалось, оно наполнено водой, в которой отражались небо и ближайшие деревья. Но то было необычное озеро — в земляной чаше, вырытой наспех бульдозером, находилась первая промышленная сибирская нефть! Почти пять тысяч тонн!..

Самолет плавно опустился на голубую дорогу Конды и, веером рассыпая брызги, подрулил к берегу. Здесь гостей уже ждали начальник экспедиции, буровики, геологи, все радостно возбужденные, растерянно счастливые, еще не ощутившие полноту и весомость открытия.

За стволами деревьев — поселок бурильщиков. Несколько старых вагончиков с подслеповатыми окнами. Полощется белье на веревке. Горы пней, вывороченных бульдозером. Вот и рукотворное темное озеро. Нефть вблизи отливала голубизной. Юрий Юрьевич присел на корточки, опустил ладони в густую маслянистую жидкость. Не верилось, что она вышла из темных глубин земли, а казалось, что ее специально привезли и вылили из цистерн. И было немного жаль, что такое богатство слили прямо в эту торопливо вырытую яму. Свежая глина у краев почернела. А за спиною слышались восторженные голоса, смех. Секретарь обкома поздравлял рабочих, геологов.

— Открывай! — скомандовал Трофимчук.

Послышался шум, и конец трубы, выступающей над озером, качнулся, задрожал, и в следующий миг из нее хлынул сильным напором густой поток светло-коричневой маслянистой жидкости, отливающей на солнце радугой. По озеру побежала рябь, а там, куда падала густым веером струя, вскипала беловато-бурая пена…

Потом осматривали скважину, зацементированную, схваченную стальной арматурой. Стрелка манометра показывала 34 атмосферы. Таков был напор разбуженной нефти. Могучий напор!..

Фотокорреспондент областной газеты, не жалея пленки, снимал и снимал кадры.

Разве мог тогда предположить Юрий Юрьевич, да и не только он, а и академик Трофимчук, и секретарь обкома, и все счастливые герои, что они сделали лишь первый шаг к подземным кладовым, что главное открытие сибирской нефти еще не произошло и что произойдет оно совсем в другом месте?

5.

Первый фонтан, каким бы мощным он ни был, — это лишь заявка. Для промышленного освоения необходимо четко обозначить район подземных богатств, оконтурить, как говорят геологи, границы залежей. Разбурить перспективные площади. Ученые подсчитают возможные запасы. И тогда государственная комиссия примет их.

Оконтурить — значит прощупать глубокими скважинами землю. И чем скорее, тем лучше. Нефть ждут с нетерпением!.. Маленький таежный поселок прогремел на всю страну. Но чем бурить? Где бригады и оборудование? Юрий Юрьевич понимал, что ждать нельзя. Надо что-то предпринимать. Наступил перелом в его жизни. Много раз сложные обстоятельства угнетали Эревьена. Но он выдерживал удары, и дух его не истощился в безнадежности и унынии. Эревьен жил, думал и работал, словно постоянно опирался на чью-то сильную руку, которая вела его, он чувствовал ее тепло, оно проникало в сердце, и потому легко и жестко он шагал вперед, веря в свою судьбу.

Слава окрыляла, но она не сразу наполнялась материальной силой. А возможности у геологического управления невелики. Каждая буровая на учете. Из одной не сделаешь две. А надо спешить. И Юрий Юрьевич снова в заботах. В бассейн Конды перебрасываются поисковые партии, буровое оборудование. Начальники партий и бригадиры ворчат, но понимают — так надо. Идет концентрация сил для генерального наступления. Из разных концов необъятных таежных просторов по речным дорогам двинулись караваны. А с наступлением морозов мощные тракторы потащили санные поезда.

Эревьен мобилизовал все резервы. Законсервировал некоторые экспедиции, а людей и оборудование направил в шаимскую тайгу. Но и этих сил было маловато. Хотелось большего. А где взять? И взгляд Юрия Юрьевича все чаще и чаще останавливался на Усть-Югане, на Среднеобье, где находилась экспедиция Фармана Далманова.

И вот сейчас надо было решаться. Там, в Приобье, лишь одни надежды и мечты. И довольно туманные, если не сказать более — неопределенные. В меловых отложениях, в известняках еще нигде и никогда нефть не находили… А в бассейне Конды — реальность. Нефть! Юрий Юрьевич понимал, что Далманова не так-то легко оторвать от земли, в которую он пустил корни. Не для того ехал в усть-юганскую тайгу. Переубедить темпераментного кавказца навряд ли удастся. Однако интересы дела требовали от начальника управления энергичных действий.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ.

Позади остался Ургут. Самолет взял курс на Усть-Юган. Фарман еще раз оглянулся, посмотрел на Ургут, на родной и в то же время уже ставший почти другим. Все меняется. И он сам изменился. Семь лет прошло с тех далеких первых дней. Срок вполне достаточный, за это время и человек изменяется. Только не верилось Далманову, что он стал иным. Память цепко хранит каждую деталь, каждую мелочь, словно все происходило вчера. Помнит каждую зиму и лето. И в ушах все звучит голос Катерины. Уничтожающе спокойный. Их последний разговор. Три года тому назад, в тот злополучный зимний день, когда пришла радиотелеграмма с приказом начальника управления о снятии с работы «за невыполнение приказа» и переводе на должность рядового геолога… Как она узнала о той телеграмме?

Катерина сама закрыла дверь и жестом показала на стул:

— Давай поговорим. Мое терпение лопнуло.

Далманов стянул полушубок и не стал разуваться, снимать меховые унты. Он устало опустился на стул.

Дважды зима закутывала таежные просторы в белые, зимние шубы и еще два лета плакали дети, искусанные мошкой и комарьем, и ругались жены, проклиная все на свете, а нефть все еще не давалась. Она лишь дразнила, бродила где-то рядом заманчивым призраком и разжигала надежду. Были получены даже первые скупые литры пахучей зеленоватой жидкости. Выдала их третья буровая на берегу таежной речки Пим, правого притока Оби. В весеннее половодье вода подступала к самой буровой, плескалась у дощатого настила. Проходка скважины давалась с трудом. Люди роптали. На стол Далманова ложились заявления об уходе. Никакой нефти тут нету и в помине. Надо скорее уходить от трясины, от гнуса. Во время испытания скважины снова плеснет из глубины мутная водица, пробулькает газом и — все… Так уже не раз было! И до свидания. Привет с хвостиком. А вышку разбирай, оборудование грузи и перетаскивай на новое место. Опять тайга, опять болота, дышащие смрадными испарениями… До каких же пор?..

И вдруг скважина заговорила. С яростным шумом выплюнула глинистый раствор, окатив с ног до головы бурильщиков, зашипела газом и стала выбрасывать вместе с водой темную маслянистую жидкость. Ее становилось все больше и больше. Поставили пустую железную бочку, за несколько минут она оказалась полной. Сверху на добрую треть, отделяясь от воды, плавала нефть. Густая, зеленовато-коричневая, отливающая радугой на солнце. Есть!.. Наконец-то! Радостно переглянулись. Но с радостью пришла и тревога. Бросились к задвижкам, выключили ток, остановили дизели. Нечаянная искра — и может полыхнуть огонь… А кругом тайга. Каждая потерянная секунда может обернуться бедой. Скорей, скорей! Подвели трубы, завинтили перекрытия, сделали отводы… Все, как положено. Надо обуздать фонтан!..

А из железного горла, чихнув, несколько раз пронзительно пахнущим газом, дохлой струйкой посочилась маслянистая жидкость и исчезла. Словно ничего и не было.

Бурильщики во главе с мастером, обляпанные глинистым раствором и нефтью, стояли у скважины, не решаясь удалиться. А в ушах все еще слышался недавний ошалело свистящий рев, да тошнило от газа…

Те первые литры сибирской нефти были дорогими литрами. На торжествах, посвященных юбилею края, Фарман Далманов тряс своими густыми кудрями, сверкал белками глаз и, поднимая бутылку с золотисто-коричневой жидкостью, не говорил, а, скорее, выкрикивал в зал:

— Товарищи! Это нефть высокого качества! Исключительно хорошая нефть! Двадцать процентов бензина! Двадцать четыре процента керосина! А другие важнейшие компоненты!.. Нет, товарищи, я не это хочу вам сказать! Совсем другое хочу сказать! Это только начало!.. Вы скоро услышите о других скважинах! Черное золото Сибири пойдет на службу советскому народу!

Но фортуна, словно издеваясь над нефтеразведчиками Усть-Югана, словно испытывая их долготерпение, лишь слегка осенила своим крылом и — пролетела мимо. Первую промышленную нефть нашли в другом конце необъятной Западно-Сибирской низменности, за тысячи километров от Среднеобья, намного южнее и значительно западнее, ближе к Уральским горам, в обжитой и богатой тайге на берегу задумчивой реки Конды, судоходного притока Иртыша.

Фарман в тот жаркий июньский день только вернулся, из поездки в Усть-Юган, где на высоком бугре лесистого острова, неподалеку от стойбища хантов, закладывалась новая буровая. Теперь-то, думал Фарман, наконец, доберемся до нефтеносных подземных рек! Он был уверен в успехе, как говорил, на «все двести процентов», потому что у геологов появились «глаза, которые смотрят сквозь землю». Глазами стали геофизики.

Всю зиму отряды геофизиков и сейсморазведчиков прощупывали землю там, где указывал Далманов, в тех районах, на которые он возлагал надежды. И к весне на стол легли карты, на которых были указаны контуры возможных месторождений. Наиболее заманчивой оказалась площадь Усть-Югана. Огромный подземный колокол, который наверняка может оказаться «нефтяной ловушкой», таился под этим мало чем примечательным островом, омываемым с одной стороны широкой протокой Юганской Оби, а с другой — таежной рекой Юган.

В тот жаркий июньский день настроение у Далманова было превосходным. Дела складывались как нельзя лучше. Он напевал, когда в кабинет вошел радист.

— Телеграмма… Вот, перехватил… На Конде фонтан!.. Двести пятьдесят тонн в сутки…

Далманов качнулся, словно из-под ног ушла опора. Вцепился пальцами в край письменного стола. Не может быть!.. Солнечный день на миг померк. Радость и обида захлестнули сердце. Опередили. Нашли! Там, а не здесь… На мгновение растерялся. Возникло такое ощущение, что его обокрали. Незаслуженно обидели. Так уже было. Тогда, на стадионе, когда на глазах всего города рыжеволосый динамовец сбил с ног и нанес удар каблуком. Вроде бы нечаянно, а удивительно точно, по голени… И вот сейчас. Похоже… Ведь доказывал, а ему не верили. И не один год! А будь у него техника получше, да хотя бы на год раньше прислали отряд геофизиков… Далманов глотнул воздух. Обезоруживающее известие… Он никак не мог облечь свое чувство в слова. И даже в мысли. Фарман пытался ухватить его, но оно выворачивалось, ускользало и таяло, оставляя ему лишь слабое эхо. Эхо чужой радости. Он переспросил:

— Сколько?

— Двести пятьдесят тонн в сутки, — ответил радист и добавил: — Прет из глубины с напором… Вот это фонтанчик! Махина!..

Далманов понимал, какая редкая удача у его далеких коллег. Большой фонтан! Промышленный! Первая большая сибирская нефть. Надежда, которой он жил и питал свое сердце, как-то сразу растаяла и удалилась за туманный горизонт. Он словно впервые остановился после бега, огляделся и посмотрел на окружающий мир. Под ногами у него была серая, жесткая, с гиблыми болотами земля, по которой надо было еще долго шагать в унылой работе и вести за собой людей. А они были разные. Одни гнались за славой, другие шли по долгу, а многие — за длинным рублем.

Новость всколыхнула и взбудоражила коллектив. Жадно слушали радио. Москва сообщила об открытии. Через два дня геологоразведчики читали газеты, доставленные самолетом. В «Правде» рассматривали с завистью большой фотоснимок буровой, отраженной в нефтяном озере. Читали беседу корреспондента с академиком А. А. Трофимчуком и «папой Юрой», начальником управления Ю. Ю. Эревьеном.

Чужая радость не очень-то окрыляет. И пополз слушок, что напрасно бурят пустые дыры в трудах и лишениях, потому как в Усть-Югане земля ничего не таит, что экспедицию скоро ликвидируют за ненадобностью… Нефть уже нашли в другом районе… Все чаще и чаще на стол начальника экспедиции ложились листки, вырванные из школьных тетрадей: «Прошу освободить от работы по семейным обстоятельствам», «По причине плохого состояния здоровья не могу работать в Усть-Югане». Были и откровенные: «Помогите перевестись на Конду…» Когда шатается вера в успех, все кажется неопределенным. Люди потихоньку снимались, уезжали. С одними Далманов расставался без особого сожаления, а других пытался отговорить, рисуя картины светлого будущего: в Усть-Югане ждет удача, это верно на все двести процентов!

Фарману не хватало суток, и он домой возвращался поздно, усталый и расстроенный. Но и здесь не было покоя. В новом щитовом доме, где Далмановы занимали отдельную квартиру, казалось, под полом находился пороховой погреб. Катерина молчала, поджав губы. Но ее молчание было красноречивее слов. Он читал в глазах невысказанные мысли. Торжество ее правды. Не она ли предупреждала? Не она ли отговаривала и молила не ехать сюда? На обеденном столе лежала карта, и на ней красным карандашом была прочерчена горизонтальная жирная линия от Конды на восток до Оби, до Колпашево… Незримые нити, которые связывали Фармана и Катерину, как-то незаметно лопались и обрывались одна за другой. Он понимал, что долго так тянуться не может. Но в то же время и не терял надежды. Фарман видел, как посветлели ее глаза, когда его неожиданно вызвали в областной центр. Она чутьем догадывалась, что речь пойдет о переводе на новое место.

На совещании действительно речь шла о том, что надо собрать в один кулак распыленные по области силы и сообща быстрее оконтурить обнаруженные в районе Конды подземные запасы, скорее передать их для промышленной эксплуатации. Но Далманов заупорствовал. Он отказался перебазироваться на новое место, потому что верил — нефть есть в Среднеобье, и эту веру подкрепили геофизики. У него в руках была карта, намечена точка, заканчивается монтаж оборудования, и вот-вот начнется бурение. Как же все это бросать? Но его никто не желал слушать. Гудение нефтяного фонтана на Конде заглушало его слабый голос.

Далманов провел бессонную ночь в гостиничном номере, взвешивал все «за» и «против». И решил не сдаваться. Утром, приведя себя в порядок, отправился к секретарю обкома. Ведь помог в прошлый раз Борис Александрович.

— Думаю, нет необходимости в поспешных решениях, — и теперь поддержал его секретарь обкома. — А что касается свертывания работ, то этот вопрос еще окончательно не изучен. Продолжайте работать!

Но идея «концентрации сил» обретала реальную почву. Она получила одобрение и в главке. А потом посыпались устные запросы из управления. Один грознее другого. Далманов ждал последнего удара — приказа о закрытии экспедиции. И тогда весь многолетний труд пойдет прахом, разлетится, рассыплется… И дело не только в том, что погибнут затраченные государственные средства. Погибнет вера в свою правоту, которой жил долгие годы и зажигал других.

Глухой зимой, когда бурение на Усть-Югане подходило к проектной отметке, последовал приказ: спешно демонтировать оборудование и, пока зимняя дорога, перебраться на новое место. Фарман ослушался и получил выговор. Затем его вызвали в райком партии, где давно уже вызревало его «персональное дело».

В мартовском номере журнала «Советская геология» появилась статья группы ученых о газонефтеносности Сибири. Авторы отводили Среднеобью одно из последних мест, доказывали бесперспективность этого района. А скважину уже пробурили. Осталось испытать. Но тут по радио передали приказ начальника управления об отстранении Далманова от руководства.

— Я этого приказа не слышал! — Далманов срывался на крик. Потом торопливо добавил радисту: — Пусть пришлют бумагу! За подписью и печатью…

Он выигрывал последние дни. Решающие дни. Он верил в удачу. В свою правоту. Он не хотел замечать, что у жены кончилось терпение.

— Что ты сделал с моей жизнью? — Катерина опять говорила тихо, не повышая голоса. — Угробил лучшие, годы. Притащил сюда, в этот проклятый край ссыльных… И все время на работе с утра до ночи. Ребенка видишь только спящим. Все сверхурочные, авралы, собрания… И еще гулянки. Я больше не могу!.. Мы никогда с тобой по-человечески не жили. Ты только вкалывал… И что же? Тебя ждала удача?.. Нисколько! Другие нашли ее, распроклятую нефть… А тебе достались одни выговоры. По службе и по партийной линии… Тебе мало этого! И дождался: сняли с работы. Сняли! Весь поселок уже знает. Тебя ударили, а ты? Другой бы затаил злобу, ругался, доказывал… Так нет же!

Фарман ничего не отвечал. Он понимал бесполезность слов. Жену не переубедишь. Он смотрел себе под ноги. На свежевымытом полу вокруг унтов жирным пятном растекался оттаявший снег.

— Как ты так можешь, Фарман? Есть вещи, которые нельзя сносить и терпеть. А ты терпишь и рад трудиться рядовым геологом там, где вчера был начальником… Как людям после этого смотреть в глаза? Кому, нужна не найденная еще нефть, если речь идет о твоей и моей судьбе?!

— Прекрати, — не вытерпел Далманов.

— Нет, слушай!.. Я больше так не могу… Нет моих сил!..

Через два дня Фарман остался один. Катерина вместе с сыном улетела к родителям. Мела легкая поземка, и снежная пыль, чем-то похожая на муку, скользила по отливающему синевой обскому льду. Зеленый, видавший виды ЛИ-2 взревел мотором и взмыл вверх… С тех пор Фарман не видел жену. Через год прибыли решение суда и исполнительный лист на алименты, хотя он каждый месяц отправлял ей добрую половину зарплаты.

Тени воспоминания проходили по лицу Далманова. Он смотрел в окно на близкое небо, на белые облака весны, гонимые ветром, как стадо оленей, на просыпающуюся от зимней спячки тайгу. Там было скучно и не было сочувствия человеку, потому что вся природа, хотя она и большая, она вся одинаковая, не знающая ничего, кроме себя одной. Фарман и после разлуки с Катериной не мог сразу отвыкнуть от нее и любил ее, как в прежние годы, пока она окончательно не умерла в его сердце. И сейчас он вспоминал эту женщину без обиды и понимал свою прежнюю наивность. И мир, который раньше казался ясным и доступным, теперь растекался и уходил в дальнюю голубую мглу необъятности, как дымный горизонт земли с высоты полета, открываясь величием своего пространства. И он, человек, хозяин того пространства, потому что приходит на землю не только для личного счастья, а чтобы добыть радость и правду и жить дыханием всего человечества. И это новое представление удовлетворяло Далманова. Все прожитое им было лишь вступлением к трудной судьбе.

Он устоял и выдержал, и сейчас с нешумной радостью, словно сторонний наблюдатель, видел торжество начатого им дела. И то недавнее время вставало тенями прожитых дней, отдаваясь глухой болью в сердце, Фарман никогда не был на войне, но тогда познал полною мерой, что значит отражать постоянные атаки и удерживать свои позиции. Один бы ни за что не удержал, но рядом твердо стояли единомышленники. Фарман выложил перед ними, людьми разными, спаянными в одном коллективе, все как есть на самом деле, без утайки, надежды и тревоги, и они поняли его правоту, его стремление довести начатое до зримого результата. Фарман остался в Ургуте, в конторе, ожидая, когда самолет привезет бумагу с приказом об освобождении его от должности начальника экспедиции, а там, в Усть-Югане, на буровой, старшим находился Евграф Теплов, техник-технолог, взваливший на свои молодые плечи тяжесть ответственности.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ.

1.

На буровой ни днем, ни ночью не прекращался грохот машин. Бурильщики работали в лихорадочном темпе, словно их кто-то подстегивал. Еще бы! Оставались последние метры. Подходили к проектной глубине скважины. Напряжение достигло предела. Натужно гремели моторы, скрежетала лебедка, на блоках и барабанах тонко скрипел стальной трос, отшлифованный до зеркального блеска, с густым гулом вращался ротор, и стрелка дриллометра, подрагивая, показывала давление на бурильное долото, работавшее на дальней глубине.

— Свечу!

— Есть! — верховой Антон Чахин не зевал.

На какие-то минуты ротор перешел на холостой ход, визгливо подвывая. Щелкнул замок.

— Пошел!

Снова натужно взревели моторы, получив нагрузку. Гигантский бурав крошил породу уже на глубине двух километров. От его могучего вращения сотрясалась вышка, и тяжелый подземный гул распространялся далеко вокруг.

Мастер Лагутин сам следил за движением вращающегося ротора, чутко прислушивался к скважине, бросал искоса беспокойные взгляды на стрелку дриллометра и рукой подавал знаки тормозчику. Рабочие привыкли понимать мастера по движению руки, краткому жесту, одобрительному кивку или хмурому взгляду. Голоса тут в сплошном грохоте не услыхать. Приказания выполнялись быстро и четко.

Лагутин уже неделю не был дома, а последние двое суток не смыкал глаз. От мороза и пара, от усталости глаза покраснели, и в них появилась резь, словно сыпанули мелкого песка. От едкой гари и машинного масла першило в горле. Под ногами натужно дрожала опалубка. Но он давно перестал чувствовать себя, словно слился с механизмами, стал железной, бесчувственной частью машины и не мыслил себя отдельно от буровой. Вахты сменялись, а он не уходил. Впрочем, сменялись — не то слово. Последние метры шли на каком-то нервном пределе. Ожидание чего-то необычного, неведомого витало в воздухе. С буровой уходили лишь затем, чтобы подкрепиться, похлебать горячего и забыться в коротком сне. Люди жили надеждой. Скважины, пробуренные ранее и оказавшиеся пустыми, ушли в небытие и померкли в сознании, словно их вовсе не было.

Вдруг мастер поднял руку и резко махнул:

— Стоп!

Тормозчик нажал, на рычаг. Ротор замедлил движение и как бы нехотя остановился.

Лагутин снял рукавицы, сдвинул шапку на затылок, и на его усталом небритом лице скользнула улыбка.

— Все!

Повернулся к помощнику:

— Добурили! Надо готовить скважину для каротажа.

Перекиньгора понимающе закивал.

— Промой как следует, — продолжал Лагутин. — Вязкость раствора оставь прежнюю. Как я установил, понятно? А как подымешь последнюю свечу, будь внимателен. Хорошо осмотри долото.

Перекиньгора, подражая мастеру, свои распоряжения передавал рабочим жестами и мимикой, движением глаз и бровей. Но все-таки не мог обойтись без слов:

— Куда? Осторожней! Бош! Бош!.. Вниз, говорю!.. Вот так… Хорошо! А теперь тяни. Бас! Бас! Вверх давай!..

Подчиняясь его указаниям тормозчик то замедлял, то ускорял вращение барабана.

А железный барабан тащил стальной отполированный толстый трос через кронблок, установленный под самым куполом сорокаметровой вышки. Из глубины, из скважины, со скрежетом и прерывистым гулом вытягивались вверх бурильные трубы, с которых густо ползла, стекала буро-коричневая жидкость. Она стекала на ротор, брызгами шлепалась на инструменты, разбросанные вокруг.

Короткий мартовский день быстро кончался и солнце повисло оранжевым кругом над сизо-зеленой тайгой. Лихорадочная работа на буровой не останавливалась ни на минуту. Трубы, вынутые из скважины, уже заполнили всю площадку, специально отведенную для них. Они стояли длинными тонкими стрелами, слегка прихваченные морозом и оттого тускло серебрились.

— Осторожней! Осторожней тяни!

Из скважины выходил удлинитель долота. Вот, наконец, показалось и само долото, похожее на огромного краба, сжавшего клешни. Или, может быть, ежа.

— Стоп!

Грохот машин оборвался. Только весело гудели на холостом ходу дизели.

— Тащи банку!

Перекиньгоре подали лабораторную стеклянную банку. Он с предосторожностями, аккуратно снял с зубцов долота и пазов между зубьями комки застрявшей темно-коричневой породы и бережливо, словно драгоценности, сложил в банку. Потом подозвал Антона.

— В лабораторию. И вчерашние захвати.

Рабочие приступили к очистке площадки, взяли шланг с горячей водой и начали обмывать залитый глинистым раствором ротор, заляпанный щербатый пол. Быстро собрали инструменты, смазали части механизмов сложного бурильного станка. Работали весело, понимая, что надвигается конец труду. Большому, многомесячному, вобравшему в себя бессонные напряженные ночи, обожженные морозом дни, перенапряжение, злость и радость, досады и победы. Все теперь позади. Кончился круговорот бесконечных смен, лихорадочного темпа, обидных простоев, аварий, сбивок, поломок, недоразумений и привычного торжества работы, дававшей упоение и сладкую усталость.

2.

Антон Чахин на попутных санях добрался в Ургут.

Он вошел, держа шапку в руках, в комнату, отделенную стенкой от геологического отдела. В лицо пахнуло теплом и резкими удушливыми запахами лаборатории.

К нему шагнула Татьяна. На плечах поверх пушистого свитера накинут белый халат.

— Привез?

— Ага, доставил, — Антон протянул сумку со стеклянными банками.

Татьяна, открыв одну из банок, взяла ложечкой пробный грунт, размяла, наполнила до половины им чистую пробирку.

— А насчет нефти можешь сразу узнать? — поинтересовался Чахин.

— Этим и занимаюсь.

Татьяна тщательно растерла в маленькой фарфоровой чашечке немного темно-коричневого грунта, потом высыпала в пробирку и, долив бензина, стала взбалтывать. Смесь стала однородной и получила окраску заваренного чая.

— Что? Нефть? — не утерпел Антон.

— Кажется, да…

Татьяна подошла с пробиркой к настольной лампе и стала ее внимательно рассматривать на свет. Осадки осели, и смесь получилась прозрачной и однородной. Татьяна осторожно вылила жидкость в чистую фарфоровую чашечку. Потом взяла фильтровую бумагу и прикоснулась к смеси. На бумаге сразу же образовались коричневые пятна. Татьяна как-то радостно улыбнулась, посмотрела на Антона, а потом снова на бумагу с пятнами.

— Нефть! Вот, смотри…

С пробиркой в одной руке и с бумагой в другой Татьяна выбежала в соседнюю комнату, в геологический отдел.

— Смотрите, положительная реакция!

Пробирку с жидкостью по очереди держали в руках и рассматривали на свет. Фарман Далманов дольше других разглядывал бледно-коричневую смесь. Он помолчал, хмурясь, потом его губы дрогнули в улыбке:

— Похоже. Похоже на нефть!..

— Вот, смотрите, пятна на бумаге!

— Образцы пород не перепутали?

— Нет, что вы? Как можно! Образцы брал сам мастер. Да и путать-то их не с чем, других нету.

Далманов задумчиво потер лоб ладонью, потом встал, прошелся по комнате, остановился у железной печки, исходившей жаром.

— Мы ждали. Да, да! Но надо не торопиться, не спешить. Могла произойти и ошибка, — он повернулся к лаборантке. — Проверьте еще раз.

3.

А тем временем на буровой проводили каротаж: геофизики определяли подземные пласты для испытания. Евграф Теплов помог поднести свернутый в кольца кабель, на конце которого висел длинный набалдашник, чем-то похожий на снаряд. На щербатом настиле установили специальный прибор. Сделали заземление. У прибора склонился инженер-геофизик.

— Начинай!

Каротажники стали опускать продолговатый снаряд в скважину, а за ним змеей пополз и черный кабель. Проходили минуты, а черная змея все ползла и ползла. Наконец она остановилась. Каротажник в сдвинутой на затылок ушанке, розовощекий, весело крикнул!

— Есть!

Евграф взглянул на прибор. За стеклом четко виднелась цифра. Она показывала глубину скважины.

— Приготовились! — инженер-геофизик сбросил варежки и нагнулся над прибором. — Пошли!

Включили мотор, и катушка пришла в движение. Кабель пополз обратно из нутра земли. Только теперь он был уже не черный, а бурый, перемазанный глинистым раствором.

Подошел Лагутин и вместе с Тепловым начал рассматривать бумажную ленту-миллиметровку каротажного прибора, на которой два карандаша оставляли извилистый след.

— Ну, как там? — не утерпел Лагутин.

Геофизик, держа в стынущих пальцах бумажную ленту, уныло ответил:

— Кажется, нефтью и не пахнет. Даже песка хорошего нет. Сплошной известняк…

Потом, уже в вагончике, выпив чаю, инженер еще раз просмотрел ленту, сказал:

— Дно забоя и самые нижние горизонты ничего не дадут. А вот этот пласт, — он показал на горизонт 2175—2180 метров, — какой-то неясный и странный. Вроде бы сплошной известняк, а все же позволяет надеяться на нефть. Возможно, выплюнет несколько литров… В общем, испытатели проверят.

Евграф неодобрительно посмотрел на геофизика, словно тот виновен в неудаче. Буровики, набившиеся в вагончик, начали уныло расходиться. Столько усилий потрачено, полгода торчали как робинзоны на этом острове, и оказывается, опять пробурили пустую скважину…

4.

Фармана Далманова подняли глухой ночью. Долго и требовательно звонил телефон, а Далманов никак не мог проснуться. Последние дни его мучила бессонница, и Фарман ходил с тяжелой от недосыпания головой. Вчера вечером, понимая, что ему опять не уснуть, глотнул сразу две таблетки снотворного…

Как там ни говори, а в эти мартовские дни решалась его судьба. Да и не только его одного. Решалась судьба экспедиции. Вчера утром был в райкоме партии. Его вызвал Бахинин. Усталое широкое лицо первого секретаря было чужим, хмурым. Далманов понимал Бахинина и потому в душе не осуждал. Тому предстояли нелегкие и неприятные разговоры в областном центре. И все из-за него, Фармана Далманова. Завтра открывается областной партийно-хозяйственный актив. К Фарману дошли слухи, что там намереваются поставить точку над нефтяной разведкой в Среднеобье. Возможно, полностью закроют экспедицию. Возможно, оставят одни геофизические партии для региональных съемок… И это в то время, когда нефть почти нашли! Она рядом, ее дыхание уже чувствуется. В последнюю неделю хлынули обнадеживающие вести. Керн, доставленный из Усть-Югана, — нефтяной. На буровой возле Локосово отмечен выход газа. Вторая буровая, заложенная на Пиме, тоже радует: вынутые пробы дали положительные анализы, вот-вот долото пробурится к газовому или нефтяному пласту. Сейсморазведчики оконтурили еще один район. И сейчас, когда до победы остались, можно сказать, последние недели, областное начальство ни о чем не желает слышать и одним росчерком пера намеревается поставить крест на весь многолетний поисковый труд. Закрыть, свернуть, законсервировать. Отложить все работы на неопределенный период. Может быть, на десятилетия! Уже было однажды так. Но тогда помешала война. А теперь — найденная в Шаиме нефть…

И Фарман, горячась и нервничая, глотая концы слов, торопливо выложил свои соображения Бахинину, отстаивая свое право на продолжение начатых поисков.

— Вот что, товарищ Далманов, прекратите демагогию, — оборвал его Бахинин и, как на собрании, выразительно постучал карандашом по графину с водой. — Хватит! Мы все это уже не раз слышали. Пора вас призвать к порядку. Вносить элементы анархии в советское производство райком партии не позволит. Распустился, распоясался! Семью разрушил… У нас имеются сигналы, могу прямо в лицо сказать, что персональное дело на коммуниста Далманова уже созрело. На третий выговор не надейся! Как бы не пришлось партбилетом поплатиться. Наша партия ведет беспощадную борьбу с нарушителями государственной дисциплины, очковтирателями, вроде тебя, которые возомнили, что им все дозволено и над ними нет никакой власти.

Далманов стоял и кусал губы. Что он мог ответить? Секретарь действовал на полном основании. Все правильно с формальной точки зрения. Только полыхнул внутри Фармана густой жар несправедливости и обиды. Никакой вины за собой он не чувствовал. И никаких «элементов анархии» в советское производство не вносил. Даже наоборот: трудовая дисциплина на буровых была, как никогда ранее, крепкой, и люди трудились в бешеном ритме, не жалея себя, чувствуя дыхание подземных кладов. Но, как говорят, прав всегда тот, у кого больше прав…

А днем новый удар. Из управления пришла еще одна радиограмма. Сухая и короткая: поставлен вопрос в Главгеологии о ликвидации бесперспективной экспедиции, с первого апреля прекращается финансирование работ.

Фарман заскрипел зубами. Сбили с ног… Теперь не подняться. И он впервые пожалел о том, что поторопился, сам напросился, добился передачи… Внимания захотел! И вот получай, как говорится, привет с привесом. А прежнее начальство годами не тревожило…

Он пришел домой раньше обычного. Никого не хотелось видеть, а тем более разговаривать. В пустой квартире было холодно и неуютно. Натопил печь. Разделся. Лег. На стене карандашные царапины сына. Фарман еще больше почувствовал свое одиночество в бескрайнем мире. Глотнув снотворного, как-то сразу провалился в пустоту…

Звонок телефона был требовательно настойчив. Фарман с трудом открыл глаза и нехотя взял трубку:

— Ну, слушаю… Радиограмма… Не понял… Фонтан? В Усть-Югане?! Фонтан? Да, да, сейчас приду.

Фарман сидел на кровати, свесив ноги, и улыбался. Счастливо и радостно. Впервые улыбался за последние месяцы жизни. Хотелось петь и танцевать. Он защелкал пальцами, повел плечами, словно в родном Шамхоре под звуки зурны и бубна выходил в круг.

— Там та-ра-ра-ра! Там та-ра-ра-ра!..

Быстро оделся. Встречный ветер хлестал колючей снежной крупой. Тропа, словно вырытая узкая траншея, вела к накатанной дороге. Сине-сизые сумерки окутали поселок. Лишь на востоке, где в Усть-Югане сейчас хлещет нефтяной фонтан, пробивается бледно-розовый закат. Фарман не ощущал ни холода, ни ветра. Он спешил.

Контора экспедиции светилась окнами, словно была не ночь, а рабочий день. Там уже собрались руководители экспедиции, прибежавшие раньше Далманова, — главный геолог, инженер, секретарь партбюро, старший механик. Власеску прибежал с бутылкой коньяку. Все толпились в тесной комнате радиста. Торопливо мигал зеленый огонек индикатора, повторяя сигналы, которые посылал в эфир радиотелеграфист из Усть-Югана. А здесь, прижимая рукой наушники, радист спешно выводил на бланке размашистым почерком:

«Начальнику экспедиции Далманову тчк Фонтан усмирил зпт скважину закрыли тчк Предварительный дебит пятьсот тонн в сутки тчк Теплов».

Руководители экспедиции переглянулись. Не ошиблись ли там, в Усть-Югане? Пятьсот тонн!.. Хотелось верить и трудно было поверить в такое. Это же больше, чем в Шаиме!.. Фантастично!

— Пусть повторят, — произнес Фарман, не отрывая взгляда от бланка радиотелеграммы, не отрываясь от завораживающих строчек.

Радист кивнул и положил пальцы на ключ. Нервной дробью застучали замысловатые точки и тире, помчались над заснеженной тайгою, над уснувшими болотами:

— Усть-Юган! Усть-Юган! Повторите! Повторите! Перехожу на прием. Прием!

Опять замигал зеленый глазок, запищала морзянка, а улыбающийся радист, разбрызгивая чернила, выводил крупными буквами на бланке:

«Фонтан усмирил тчк Дебит пятьсот тонн тчк Ждем ящик шампанского тчк Теплов».

За спиною Далманова слышатся восторженные возгласы. Кто-то сует стакан с коньяком. Тянут кусок шоколадной плитки. А он пьянеет от нахлынувшей радости. Да, свершилось! Теперь Фарман верит, что это не сон. Особенно понятна последняя строка телеграммы — «ждем ящик шампанского». Вспомнили, черти окаянные, как полгода назад, когда закладывали буровую, давал обещание. А в контору все бегут и бегут работники экспедиции. Где-то хлопнуло шампанское. Женщины обнимаются, утирают слезы, смеются…

— Отстучи, пусть готовят столы, — сказал Фарман радисту. — Привезем два ящика!

А в Усть-Югане была трудная ночь.

Разве мог кто-нибудь предположить, что именно так получится?

Испытывали скважину. Дважды в обсадную колонну вставляли деревянную пробку с резиновым уплотнением и закачивали порцию жидкого цемента, поверх которого вставляли новую пробку и, под давлением глинистого раствора, загоняли на глубину, где по каротажной диаграмме предполагали нефтяной пласт. А когда цемент затвердевал, он как бы отсекал нижнюю часть скважины, закупоривал ее и не давал ходу воде. Потом опускался под землю продолговатый, похожий на сигару, снаряд — перфоратор, который весь начинен пороховыми зарядами и пулями. И там, на глубине, грохотали выстрелы, пули пробивали, решетили колонну, освобождая путь потокам газа или нефти…

Дважды цементировали, дважды простреливали — а толку никакого… Как и в предыдущих скважинах. Только признаки нефти. Надежда, которой жили последние месяцы, тихо растаяла и ушла в тайгу белесым туманом. Напряжение ожидания как-то сразу спало. Буровики, небритые, с ввалившимися и покрасневшими глазами, обожженные морозами, хмуро смотрели на буровую, на дело своих рук, как на чужую, холодную железную тварь, приносящую лишь горечь разочарований. Все торопились поскорее покинуть Усть-Юган.

Оставалось проверить еще один, нижнемеловой горизонт. На каротажной диаграмме в этом горизонте отмечено неясное и весьма нехарактерное электрическое сопротивление.

Теплов хорошо помнит, как в конторе при обсуждении диаграммы бывалые геологи весьма скептически отзывались именно об этом нижнемеловом пласте. Настаивал на испытании лишь Далманов.

— Слушай, друг! Не будем зря тратить время, — мастер по испытаниям Липиков чертыхнулся. — Давай кончать волынку! Все одно там нет ничего!

Но Евграф не сдавался. Он настаивал. Он дал слово Далманову. И Липиков махнул рукой:

— Лады! Контора пишет, зарплата идет. Попробуем для полной ясности.

Испытатели простреляли пласт. И — никаких признаков нефти.

— Надо бы собрать фонтанную арматуру, — сказал Теплов неуверенно: по инструкции это необходимо. А стоит ли возиться, когда нет уверенности?

— Завтра спозаранку и начнем, — Липиков зевнул. — Не беспокойтесь, вьюноша!.. Инструкция, она бумажная, все стерпит. Не печаль душу, ложись на боковую.

Противофонтанная арматура весит несколько тонн, Евграф задумался. Может, действительно, не стоит мучить людей, — пусть немного отдохнут. Из соседнего вагончика донеслись звуки гармони, подвыпившие буровики хрипло и нестройно пели про трех танкистов.

— Гуляют ребята, — усмехнулся испытатель, и по его тону трудно было понять, как он относится к веселью — одобряет или хулит.

Евграфу стало обидно за своих рабочих, которые последние недели дневали и ночевали на буровой, крутились, как заведенные, как детали машины. Он хотел что-то сказать мастеру по испытаниям, но не успел. В вагончик с облаком холодного пара ввалился дежурный с буровой:

— Давление падает!..

Липиков удивительно проворно соскочил с полки и сунул ноги в валенки, схватил полушубок, шапку:

— Поднимай вахты!

Евграф, натягивая на ходу поверх стеганки брезентовую куртку, бежал к соседнему вагончику. Погода испортилась, пошел мокрый снег. Распахнул дверь и, стараясь перекричать пьяные голоса, гаркнул во всю мощь легких:

— Скорей! На буровую!

Гармонист продолжал пиликать. Осоловелые бурильщики, казалось, не замечали техника-геолога. Один из них подошел к Евграфу:

— Не ори, слышь! Ты кто такой? Начальник?.. А для нас сегодня нету тут начальства!.. Мы свое оттарахтели… Во! Дай погулять людям…

За спиной Теплова тревожно загудел авральный рельс. В вагончике сразу стало тихо. Евграф повернулся и, не оглядываясь, прыжками помчался к буровой. Звать никого не пришлось. Беда на буровой. К вышке бежали и те, кто вернулся с вахты, и те, кому предстояла ночная смена.

— Раствор пузырится!

Мастер по испытаниям, моментально оценив положение, заорал во все горло, стараясь перекричать гул дизелей:

— Свет! Вырубить свет! Выключай моторы!..

Дважды приказывать не пришлось: каждый понимал, какая грозит опасность. Случайная искра — и отпрыгнуть не успеешь, как полыхнет пламенем. Кто-то метнулся к аварийному рубильнику. Вышка утонула в темноте. Замолкли дизели — и сразу оглушила тишина. Только ветер хлестал мокрым снегом. Вспыхнули желтыми светлячками электрические фонарики.

— Превентор! Перекрывай скважину!..

Перекиньгора и с ним трое бурильщиков бросились под навес и, упираясь ногами, стали крутить штурвал задвижки. Но тяжелые плашки сходили медленно и нехотя, чья-то могучая сила раздвигала их.

Рядом с буровой рабочие спешно подводили массивные чугунные «елки», собирали трубы фонтанной арматуры, задвижки… А под настилом, из глубины по скважине шел клокочущий гул. Словно под землей проснулся какой-то невиданный гигантский зверь, он недовольно рычал, и от его непривычного урчания становилось не по себе. Внезапно земля вздрогнула. Гулко выстрелила скважина — и шипящий поток бурого глинистого раствора, смешанного с газом и нефтью, хлестнул мощной струей вверх, под купол вышки. А оттуда, дробясь о перекрытия и смешиваясь со снегом, падал вниз. Бурильщики шарахнулись от скважины.

А гул все нарастал, и струя становилась все мощнее и все яростнее хлестала в небо с диким напором. Остро запахло нефтью. Фонтан!..

— Что же вы, черти, растерялись! — крикнул Липиков. — А ну, за мной! Подводи арматуру! Дава-ай!..

Нефть смешивалась со снегом и черными липкими хлопьями падала на головы, на плечи, на спины. Черно-белая метель заволокла буровую. Теплов, мокрый от пота, перепачканный нефтью, пьянея от радости и напряжения, сбивая в кровь руки, таскал вместе с рабочими трубы, подводил противофонтанную арматуру…

Всю долгую мартовскую ночь бригада бурильщиков вместе с испытателями усмиряла нефтяной фонтан. Когда наступил серый рассвет, бушующий поток был, наконец, загнан в чугунные трубы и скован мощными задвижками. Но люди не расходились. Перемазанные нефтью, усталые, голодные, они смотрели сияющими от счастья глазами на свою судьбу, на свою заляпанную нефтью вышку, К утру буран стих, угомонился, по розовеющему небу низко плыли лохматые серые тучи и, казалось, чуть ли не задевали за вершину вышки. Она стояла какая-то необычная, притихшая, в сосульках и гроздьях наледи, и в неясном утреннем свете казалась празднично принаряженной, золотистой.

А внизу под вышкой пританцовывала, шевелилась кучка грязных людей, связанных одной трудовой судьбой. И эта связь, которая крепко держала их долгие изнурительные месяцы, вдруг ослабла, нарушился привычный ритм жизни. Впереди больше не было ни вахт, ни авралов, ни дневных, ни ночных смен… И нагрянувшая свобода настораживала неопределенной пустотой незанятости. Они еще полностью не осознавали свершенного подвига и чувствовали, жили счастливой уверенностью исполненного долга.

5.

Самолет летел, как казалось Фарману, слишком медленно. Наконец, сделав круг, АН-2 пошел на посадку, нацеливаясь на ровное поле реки. Вспахивая лыжами снежную целину, поднимая белые вихри, подрулил к пологому берегу.

Проваливаясь в глубоком снегу, к самолету бежали буровики. Фарман впервые видел их такими: лица, как у папуасов, раскрашенные, перемазанные нефтью, счастливые.

— На руках! Несем! Ура!

Далманова подхватили дюжие руки, подбросили вверх. Он растерялся, беспомощно озирался, пытался ухватиться за что-нибудь, но снова взлетал над толпой.

Вот и вышка. Обледенелая, странно тихая. Чуть в стороне, за кочегаркой, в безопасном месте бульдозером спешно очищена от снега глубокая лощина. На ее дне густела темная масса, У Фармана перехватило дыхание. Нефть!..

— Открывай задвижку! — командовал Евграф.

Около вышки, за щитами, кто-то повернул штурвал. Конец трубы, выступающий над лощиной, качнулся, нервно задрожал. Послышался глухой нарастающий гул. Все притихли вокруг Далманова, замерли, заново переживая свою радость. Томительно бегут секунды — и вот, с тяжелым придыхом, обдав острым запахом газа, под сильным напором взметнулась могучая густая струя тяжелой маслянистой жидкости, разлетелась крутым веером вверх. Она была не обычная, не темно-коричневая с привычным синевато-зеленоватым отливом, а совсем другая, радужно-светлая, золотистая, чем-то похожая на свежий мед. И пахла сладко и пронзительно терпко, дурманя голову.

У Фармана перехватило дыхание. Белая нефть!.. Мечта геологов. О такой он лишь читал… Он смотрел и не верил. Протянул руки, подставил ладони. С тугой силой хлестнула густая струя, рассыпая оранжевые брызги. Уникальная! Хоть сейчас заправляй в моторы. Брызги летели в лицо, падали на одежду, на валенки, на снег. И снег становился золотисто-коричневым. Вот она, родная, сибирская!..

Слева и справа от Далманова, у самодельного озера, орали, обнимались, прыгали и плясали возбужденные люди, торжествуя свою победу.

Перед вагончиками пылали костры. Облитые нефтью дрова горели ярким пламенем. На широких совковых лопатах, как на сковородах, жарили мороженую осетрину и муксуна. В огромном закопченном котле пыхтело и булькало невообразимое праздничное варево из оставшихся запасов риса, вермишели, гороха, свиной тушенки, подмороженной картошки и грибной солянки. На сдвинутых столах, рядом с бутылками шампанского, стояли литровые консервные стеклянные банки с солью и сахаром, в алюминиевых мисках лежали крупно нарезанные куски колбасы, репчатый лук.

Пока готовили праздничный стол, Далманов диктовал радисту радиотелеграмму, которая потом облетела страницы газет и журналов.

— Пиши: из Усть-Югана, точка. А нефть все-таки есть, восклицательный знак. В Усть-Югане получен мощный фонтан, запятая, суточным дебитом пятьсот тонн, точка. Вам это ясно? Поставь два вопросительных знака.

— Два вопросительных? — радист снизу вверх посмотрел на Далманова.

— Да, да! Два сразу. Подпись Далманов.

Радист вывел на бланке текст.

— Кому первую слать? В управление?

Далманов на секунду задумался, прищурил глаза. Пальцем ткнул на свежий номер журнала «Советская геология», лежавший на столе.

— Первую пошли сюда, авторам статьи.

Радист, надев наушники, взялся за ключ. Послышалось тонкое привычное попискивание точек и тире. Срываясь с антенны, телеграммы взлетели в эфир, помчались через тайгу, через хребты Урала в Москву, в редакцию журнала, в Главгеологию, в область, в обком первому секретарю, в управление, в Баку профессору Ардашевичу…

А через час, когда салютовали пробками шампанского в мартовское небо, ошалелый радист, откусывая хлеб с колбасой, торопливо записывал поздравления. Они хлынули стремительным потоком…

Это была победа!

Новое открытие месторождения в Западной Сибири, в типичных для нее меловых горизонтах, послужило основой для постановления коллегии Министерства геологии и охраны недр СССР в августе 1961 года. В нем было сказано:

«В результате этих работ были не только рассеяны ложные впечатления, создавшиеся в результате неправильного проведения работ за период с 1947 по 1957 год, о бедности недр этих обширных территорий, но и созданы реальные предпосылки для открытия здесь… нефтегазоносной провинции… Открытие промышленной нефти в центре низменности, вблизи реки Оби, и нефтегазовых проявлений на широких пространствах Обь-Иртышского междуречья при наличии промышленных месторождений газа в районах, примыкающих к восточному склону Урала, позволяет в недалеком будущем создать на этой территории нефтегазодобывающую промышленность… и создает уверенные предпосылки для обеспечения высоких… темпов роста нефтегазодобывающей промышленности в ближайшем двадцатилетии».

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ.

1.

Нефтеналивная самоходная баржа, празднично расцвеченная флагами и плакатами, отмеряла последние километры пути к новому таежному городу Усть-Югану. Утро выдалось на редкость тихим, солнечным.

Санька Чекаш, свободный от вахты, после завтрака все время торчал на палубе и смотрел вперед. Ему хотелось первому увидеть знаменитый нефтяной город. Сердце у него забилось, когда далеко-далеко впереди в голубой дымке над широкой лесной поймой он рассмотрел, бледные силуэты редко стоящих решетчатых елочек, огненные точки пылающих факелов…

— Вышки! Нефтяные вышки! — восторженно закричал Санька, показывая рукой. — Одна, две, три… пять… восемь… Сколько их!

Невольно волнение Саньки передалось другим членам экипажа. Свободные от вахты моряки вышли на палубу. Дядя Ипат, приложив ладонь козырьком, всматривался в голубую даль.

— Кто свободный, может принаряжаться и скоблиться бритвой. Ишо два часа чистого ходу.

Капитан Лукин не спеша обошел корабль, придирчивым взглядом окидывая судно, словно видел его впервые, и распорядился повыше поднять главный плакат — «Даешь сибирскую нефть!».

Река сделала последний изгиб — и сразу открылся на желтом глинистом косогоре Усть-Юган. Рядами стоят новенькие дощатые дома, мелькают ярко окрашенные вагончики, длинные бараки и палатки. Огромными серебристыми бочками высились резервуары для нефти, плоские новые здания. И всюду — флаги, кумачовые плакаты. На рейде застыли корабли. Весь берег заполнен народом. Кто-то ухитрился залезть на осину возле пристани и размахивает алым флажком на длинной палке.

Из Усть-Югана навстречу танкеру мчится быстроходный катер, украшенный флажками. На борту катера — представители Иртышского речного пароходства в черных костюмах, при галстуках. Гремит радиола, разнося над волнами приветственный марш.

Катер, не подходя к танкеру, лихо выписывает дугу, рассыпая во все стороны волны и, погасив скорость, не спеша двигается впереди, как бы показывая дорогу.

Все ближе рейд Усть-Югана. Когда миновали бакен, разом торжественно загудели все корабли. Длинные приветственные гудки помчались над рекой, над лесными просторами и издалека отозвались глухим эхом. Самоходка медленно, полная достоинства, движется, вдоль, рейда. Команда в новых спецкостюмах выстроилась вдоль правого борта. Отовсюду к причалу спешат люди. Вспенивая воду, движутся катера, моторные лодки. Это торопятся на праздник жители окрестных рыбачьих поселков. У дебаркадера, сверкая на солнце медью труб, играет духовой оркестр.

Самоходка проходит весь рейд и, развернувшись, торжественно идет к причалу, словно сознавая, какая высокая честь ей выпала — взять первые тонны сибирской промышленной нефти.

Санька стоял на палубе, счастливый своей судьбой, и его круглое лицо сияло неподдельной мальчишеской радостью. Ветер ласковой ладонью трепал его белесые вихры, и этот вечный попутчик исканий и странствий дарил свежесть и бодрость, звал за синие горизонты…

2.

Самолет приближался к Усть-Югану. В салоне вспыхнуло оживление. Операторы спешно заряжали свои камеры свежими лентами. Режиссер листал страницы сценария, отмечая карандашом нужные места и сцены. Виктор Иванович Шанин, взглянув на часы, успокаивающе произнес:

— Начало митинга назначено на одиннадцать, так что у нас в запасе не менее двух часов. А впрочем, можете быть спокойными, без Центрального телевидения митинга не откроют.

Под крылом самолета — знакомая пойма. На рейде — расцвеченные флагами корабли. Пристань и весь берег — в пятнах кумача. Даже на буровых вышках, которых появилось много вокруг на лесной пойме, алые знаки. Кажется, что весь этот проснувшийся от спячки таежный островок расцвел красными гвоздиками и маками. Фарман смотрел на Усть-Юган, выросший и ставший уже промышленным поселком, на сверкающие в солнечных лучах огромные серебристые резервуары, на широкий причал, на складские помещения, насосные станции, и ему не верилось, что именно он почти пять лет назад определял на этом острове точку, место первой скважины.

— Смотрите, ребята! Груша с бантиком!

«Груша с бантиком» — это вертолет. Так стали ласково называть крылатых помощников на Севере. Может быть, где-нибудь на юге, в краю обилия овощей и фруктов, такое название вызвало бы улыбку. А на Севере, где яблоко или груша, доставленные за тысячу километров, являются редким лакомством, праздничным угощением, подобное наименование романтично. Вертолет действительно своей формой чем-то напоминает грушу, а его огромные крутящиеся лопасти — нежный кисейный бант…

Мощный вертолет МИ-6 двигался над Юганской Обью и нес на длинных тросах какую-то металлическую конструкцию. Шанин посмотрел на номерной знак и улыбнулся: вертолет Хохлова. Смелый летчик! В прошлом году Шанин написал о нем очерк. Иван Тихонович Хохлов проложил первые вертолетные трассы над Усть-Юганом. Перевез по воздуху впервые в стране буровую установку, По воздуху! Через тайгу, через болота, реки… Это была победа! Разведчики нефти получили новый вид транспорта.

Когда появился на свет вертолет МИ-6 и установил первые рекорды грузоподъемности, у геологов возникла идея: а нельзя ли использовать вертолеты для переброски бурового оборудования в дебри Усть-Югана? Отправились в Москву, встретились с Милем, главным конструктором вертолета. Миль несколько охладил пыл геологов: предельный вес, который может транспортировать по воздуху вертолет, всего восемь тонн. Как же быть? Новый вид транспорта обещал огромные выгоды. Тогда объявили конкурс на конструирование буровой установки, которая бы состояла из отдельных блоков, а вес каждого блока не должен превышать восьми тонн. Победителем в конкурсе стал инженер-конструктор А. Антонов из института «Гидронефтемаш». Он модернизировал свою новую и хорошо зарекомендовавшую себя установку БУ-75. Волгоградский завод «Баррикады» изготовил первые образцы. Под Волгоградом провели испытания. Они прошли успешно. Сотрудниками института, в котором конструировали вертолет МИ-6, были разработаны и изготовлены подвесные тросы. Казалось, все трудности позади и настало время внедрять в практику вертолетные перевозки. Но тут возникло новое препятствие. Дело было необычное, и не имелось летчиков, отважившихся бы на такие полеты. И тогда Иван Тихонович Хохлов, летчик, которого уже полюбили геологи Усть-Югана, человек смелый и решительный, очень спокойный и неторопливый, решился на первые полеты с необычным грузом. Его вертолет первым доставил буровое оборудование под Ургут.

Потом Хохлов обучал других вертолетчиков. Сейчас Иван Тихонович возглавляет вертолетное подразделение. Самые сложные перевозки выполняет сам.

— Снимай «грушу с бантиком»! — скомандовал режиссер оператору. Режиссеру явно нравилось такое название вертолета, и он с удовольствием повторил: — Зафиксируй, как «груша с бантиком» транспортирует детали портального крана.

— Не крана, а буровой вышки, — поправил Шанин.

— Сегодня по воздуху, а завтра эти же самые вышки будем перевозить с помощью воздуха, — самонадеянно произнес худощавый молодой человек.

— А воздух — это дремлющая сила, которую мы еще не оседлали, но оседлаем, — добавил веснушчатый, и его глаза озорно заблестели под стеклами очков.

Шанин поморщился. Молодые люди вели себя слишком самоуверенно. Виктор Иванович хотел было сказать им несколько «ласковых слов», но сдержался. Даже не повернулся в их сторону.

3.

А жаль. Надо было обратить внимание на тех молодых специалистов. Разве думал тогда Шанин, что через несколько лет их пути сойдутся и он будет о них восторженно писать в центральной печати? Они действительно оседлают воздух. Создадут «парящий вездеход», машину, которая будет двигаться с помощью воздушной подушки. И худощавый инженер, главный конструктор проекта Лев Александрович Киселев, мягко улыбаясь, пригласит Шанина занять место в просторной кабине. Шанин не будет торопиться лезть внутрь, он обойдет машину со всех сторон, внимательно осматривая ее. Машина, с виду почти ничем не будет отличаться от обычного вездехода на гусеничном ходу. К тому времени таких вездеходов будет много и они станут основным средством передвижения по тайге. Но новый вездеход будет не совсем обычным. И Шанин увидит эту необычность — подозрительно узкие гусеницы. На таких гусеницах по таежному бездорожью далеко не уедешь…

— Не разглядывайте гусеницы, они тут ни при чем. Нас понесет воздушная подушка, — скажет Лев Александрович и раскроет дверцу кабины. — Садитесь, пожалуйста! Будем форсировать вот это болотце.

Впереди на несколько километров будет лежать трясина. Серая гиблая хлябь, кое-где поросшая редкой щетинкой кустов. «Ничего себе болотце, — подумает Шанин. — Ни одному наземному вездеходу, даже с широченными гусеницами, его не пройти». Но вслух ничего не скажет, займет место в кабине.

— Включай мотор, — подаст команду Киселев.

За перегородкой кабины басисто рявкнет мощный двигатель. Шанин почувствует, как громоздкий вездеход, который весит не менее шести тонн, чуть вздрогнет и пружинисто мягко подпрыгнет, поднимется над землею, словно поднятый краном. А потом, стремительно набирая скорость, вездеход помчится, нет, полетит над самой землею к глухим болотным омутам. Шанин невольно, взглянет на спидометр: стрелка слегка перевалит за цифру «50». Пятьдесят километров в час! И на этой скорости вездеход плюхнется в ямы, наполненные жидкой грязью, и лишь слегка пружинисто мягко покачнувшись, помчится дальше. Вот и болото. Миг — и машина будет стремительно двигаться над болотной жижей, над кустами, над кочками…. И в это трудно будет поверить, слишком фантастично. Но факт — вещь упрямая. Шанин даже не заметит, как преодолеют болото и вездеход помчится по густому лугу.

Сделав разворот, Киселев притормозит машину.

— Виктор Иванович, у вас, кажется, своя «Волга». Не желаете ли попробовать управлять вездеходом?

— Смогу ли я?

— А здесь ничего нет сложного. Управление самое простое. Вот включатель автоматической коробки передач. Это педаль газа, как и в автомашине. Да два рычага, правый и левый повороты.

Шанин займет место водителя и, смиряя волнение, без труда повторит маршрут, проведет вездеход по следу. А следом будет лишь примятая трава. Не вдавленная гусеницами, а примятая воздушной подушкой. Это все, что оставит после себя шеститонная махина.

Шанин промчится над болотом, притормозит, развернет вездеход. И воскликнет:

— Красота и простота! Велосипед, не говорю уже о легковой машине, требует куда больше умения и сноровки.

Он ласково погладит ладонью машину.

— А теперь мы прицепим к вездеходу грузовую платформу, — скажет Киселев. — Она тоже на воздушной подушке. Платформа имеет свой автономный двигатель.

— Сколько же она весит?

— Собственный вес — три с половиной тонны. А на платформе еще лежит груз, бетонные блоки весом более шести тонн.

Взревет мотор — и мощные воздушные струи приподнимут продолговатый тяжелый помост. Лев Александрович подойдет и, опершись двумя руками, толкнет платформу. И к удивлению Шанина платформа, подчиняясь силе одного человека, сдвинется с места и чуть проплывет. Станет ясно, что вездеход поведет ее за собой, как игрушку.

Так оно и будет. Вездеход на приличной скорости протянет за собой почти десять тонн! Платформа поплывет над болотными омутами, над зыбкой черной трясиной, которая не удержит и ноги человека…

Скажите, что еще надо придумать, о чем помечтать в краю, где сплошное бездорожье и бескрайние болота? А ведь именно в этой глухомани открыты подземные богатства, и их освоение упирается прежде всего в проблему доставки грузов. Шанина не надо будет долго агитировать, он привык сразу, как говорят, с первого захода понимать и оценивать новшества. Такая у него профессия: увидеть, поверить самому и рассказать обо всем читателю.

К тем годам он немного потяжелеет, волосы станут реже и в них будет много седины. Но характер останется у него прежний, беспокойный, непоседливый. Он сразу подружится с изобретателями машины. Побывает у них дома и на работе. В его потрепанном журналистском блокноте появятся торопливые записи, цифровые выкладки.

Применение транспорта на воздушной подушке сулит большие выгоды. Это даст возможность в краю бездорожья и болот вести прокладку нефтепроводов и газопроводов круглый год, а не ждать зимы, когда лютые морозы закрепят хоть немного топи и трясины. Не зря же говорят в Обь-Иртышье, что тот, кто владеет расстояниями, тот владеет и Севером.

— Как все начиналось? Можно сказать, с нуля, — будут рассказывать Шанину энтузиасты создания машины на воздушной подушке. — Прибыли сюда восемь лет назад из Челябинска всей группой. В Челябинском филиале НАТИ закрыли разработку нашей темы, посчитали ее бесперспективной.

— Бесперспективной? — Шанину трудно будет поверить.

— Так значилось в приказе. А мы не желали бросать начатое дело. Вот всей командой подались в Обь-Иртышье. Почему выбрали эту область? Здесь, в краю бескрайних просторов классического бездорожья, начинался поход за сибирской нефтью. Пришли в обком, прямо к первому. Борис Александрович нас принял, выслушал. А что у нас было? Эскизы будущей машины, черновые чертежи да плюс наша вера в успех. И все. Можно сказать, не густо, одни проекты. Но Борис Александрович поверил. Обком партии нас поддержал. А это тогда было главное. Когда верят тебе и поддерживают, работается легко.

С жильем в городе было туго. Группе отвели красный уголок в гостинице. Здесь жили и, можно сказать, вели главные творческие поиски и споры. Потом появилась комната в здании Западно-Сибирского филиала ВНИИнефтемаша. Учитывая каждый сантиметр, втиснули в комнату столы и чертежные доски. Обзавелись своей производственной базой.

Шанин был в ней. Низкий тесный цех. Десяток далеко не новых станков.

— И это все, чем вы располагаете?

— Все. Когда разработали проект первой машины, мы пытались разместить заказ на изготовление опытного образца в наших ведущих машиностроительных министерствах. Обком партии нам помогал. Однако успеха не имели. Тракторостроители отказали, потому что наша машина явно не трактор. Автомобилестроители вполне основательно заметили, что мы строим не автомобиль. Не поддержали и авиационники, с самолетом у нашего первенца мало общего. Как будто бы все они сговорились между собой! Одним словом, отыскать лазейку в ведомственных перегородках нам не удалось. Решили: надо делать машину самим.

И сделают ее. Первую. На воздушной подушке. И пригласят секретаря обкома Евдокимова и геологов. Для них прежде всего старались. Фарман Далманов, — он к тем годам станет главным геологом управления, — будет рад новой машине.

— Ребята, это же сказка! Прокатите еще раз!

Борис Александрович поздравит конструкторов. Примет участие в испытаниях. Сам сядет за управление, проведет по болоту. Потом соберет всех участников создания машины у себя в кабинете. И предложит энтузиастам разработать модель прицепа или платформы: «Нам надо перебрасывать в тайгу тяжелые грузы». Будет создана первая грузовая платформа на воздушной подушке. Потом, по просьбе Далманова, разработают проект и осуществят впервые в мире передвижение на воздушной подушке буровой вышки со всем оборудованием на новое место…

А после статей и очерков Шанина в Обь-Иртышье состоится Всесоюзная научно-техническая конференция. Соберутся в областном центре видные ученые, крупные специалисты нефтяной и газовой промышленности, транспорта. Увидев в натуре вездеход на воздушной подушке, опробовав его, станут единодушно говорить о необходимости быстрее налаживать их серийное производство. Такие машины нужны не только Обь-Иртышью. Бескрайние просторы Сибири ждут их. А экономисты подсчитают, какую выгоду в круглых суммах смогут принести стране эти удивительные транспортные средства…

Все это будет.

Но к тем будущим дням надо еще прожить долгие годы. За это время изменится Западная Сибирь. Пролягут мощные нефтепроводы. Железная дорога прорежет таежные дебри. Вырастут электростанции, протянутся линии электропередач… Откроются новые нефтяные месторождения вокруг Усть-Югана, образуя подземное кольцо… Западная Сибирь будет ежегодно давать народному хозяйству почти сто миллионов тонн нефти, займет первое место по добыче нефтепродуктов и станет держать прицел на дальнейшее развитие. В те дни откроется новый гигантский нефтепровод, по которому через таежные топи и урманы подземное масло потечет в Южный Урал, в центр страны, в соседние страны.

И Виктор Иванович — память-то у него цепкая! — вспомнит полет да торжество Усть-Югана. Вспомнит навязчивых молодых людей, на которых даже слегка рассердился…

4.

Усть-Юган жил торжеством. Никогда еще эта невзрачная таежная земля не видела сразу так много именитых и важных людей. На просторной трибуне, сколоченной из неоструганных досок и обитой густо-красным ситцем, было тесно. Буровики, герои-первопроходцы, и нефтяники-эксплуатационники, принаряженные по важному случаю, смущенно себя чувствовали на трибуне рядом с высокими гостями из области и Москвы. Гулко шумела площадь, звенела и гремела медь духового оркестра. Шустрые ребятишки, невзирая на запреты, влезли на ближайшие осины и березы. Местные красавицы осаждали операторов телестудии, норовя попасть в поле зрения съемочной камеры.

Но вот смолкла музыка. Толпа притихла. Борис Александрович Евдокимов открыл митинг. Он говорил простые слова благодарности за беспримерный труд, и каждый, стоя в толпе перед трибуной или на ней, невольно принимал их в свое сердце, потому что своими руками и долготерпением души совершил чудо, которое теперь называют открытием века.

— Сегодня рождается новый нефтедобывающий район страны, у которого впереди заманчивое будущее, — первый секретарь обкома показал на серебристые резервуары, на танкер, украшенный флагами. — Сегодня мы открываем лишь первую струю нефти из недр Сибири.. Но пройдет еще немного времени — и хлынет могучий поток, он будет добываться здесь, в краях, где ратовала за славное будущее России дружина Ермака, где, твердо веря в правое дело рабочего класса, копили силы для Октябрьских боев узники-революционеры, где шумит сейчас половодье нашей кипучей и радостной жизни!..

Потом выступали другие ораторы. Приезжие и свои. И все славили первооткрывателей, которые в этой глуши Усть-Югана пробились в недра земли к затаенным кладовым.

Гремел духовой оркестр, шумно и радостно стучали в ладоши люди и кричали «ура». Евдокимов слушал речи и глазами выискивал в толпе лицо Фармана Далманова. Секретарь обкома уже знал, что тот находится в Усть-Югане. Его помощник, оседлав телефон и радио, с самого утра разыскивал Далманова. Евдокимов хотел при всем народе крепко пожать ему, Фарману, руку и объявить новость, которую еще только завтра напечатают в газетах. Перед вылетом в Усть-Юган секретарю обкома позвонили из Москвы, из канцелярии Верховного Совета, и сказали, что подписан Указ о присвоении звания Героя Социалистического Труда Фарману Курбан-оглы Далманову…

Борис Александрович увидел Фармана Далманова в самый торжественный момент, когда, разрезав алую ленту, поднялся на возвышение и при всеобщем ликовании открывал задвижку, давая ход затомившейся нефти, давая ей возможность двигаться своим напором по трубе в пустое тело стальной баржи. Гофрированная толстая труба, словно хобот слона, чуть вздрогнула, напружинилась, подчиняясь внутреннему давлению, — и люди кинулись к ней, щупая ладонями, прислоняясь ухом, чтобы самим услышать голос нефти, ее глухое клокотание. Пошли, первые тонны!..

А чуть в стороне от трибуны сильные руки ликующих усть-юганцев подбрасывали вверх худощавого черноволосого человека. Он беспомощно пытался освободиться, ухватиться за кого-нибудь, но крепкие руки ласково и сильно снова и снова поднимали его вверх над толпою.

Примечания.

1.

Моноклинальное залегание — такое нарушение залегания, когда слои наклонены в одну сторону на значительном протяжении.

Антиклиналь — складка, в ядре которой находятся более древние пласты. Обычно антиклиналь обращена изгибом вверх и пласты падают от него в обе стороны.