Не сотвори себе кумира.

1. ПОСЛЕДНИЙ РУБЕЖ.

7 июня 1970 года, перед тем как телевидение начало транслировать из Мехико матч СССР — Бельгия, из Леона показывали игру ФРГ — Болгария, и комментатор Набутов с иронией отзывался всякий раз об игроках, которые пытались взять ворота соперников ударами издалека. Даже прицельные мощные удары с дальних дистанций Набутов квалифицировал как пустую трату сил. «Для вратарей  , съехавшихся на мировой чемпионат, — говорил он, — это слишком легкая добыча». И действительно, течение матча подтверждало слова комментатора, кстати сказать, в прошлом искусного вратаря.

Но вот началась игра СССР — Бельгия, и на четырнадцатой минуте Бышовец ударом издалека забивает гол. А в начале второго тайма Асатиани удваивает счет, опять-таки послав мяч с дальней дистанции. Причем оба удара не отличались особой силой и коварством.

Так что Набутов был прав и не прав: на мексиканский чемпионат съехалось немало замечательных вратарей, однако стража бельгийских ворот Пио вряд ли можно было отнести к их числу. И когда в результате собственной ошибки он пропустил и второй мяч, его товарищи окончательно пали духом. Шутка ли, сборная СССР ведет 2:0, а попробуй-ка отыграться с таким вратарем!

«Хорошо, — скажет кто-нибудь, — но не впала же в уныние и отыгралась после счета 2:0 в пользу англичан сборная ФРГ?» Верно, отыгралась. Однако переломить труднейшую ситуацию ей удалось не только потому, что немецкие футболисты призвали себе на помощь все мыслимые резервы спортивного духа. В отличие от бельгийских игроков, потерявших веру в своего вратаря, они твердо знали, что в обоих пропущенных голах вины их голкипера Майера нет. Но это еще не все. Едва начался матч, как опытные немецкие футболисты поняли, что на этот раз наиболее уязвимое место сборной Англии — защита, а еще точнее, ее последний рубеж — вратарь Бонетти, сменивший неожиданно захворавшего Бенкса. Уже на первых минутах он сделал две-три мелкие ошибки, незаметные для неискушенного зрителя, но очень многое сообщившие таким асам, как Зеелер, Беккенбауэр, Мюллер, Оверат. Кто-кто, а они уж сразу поняли, что Бонетти слабо сыгран со своей защитой.

Между тем этот момент — сыгранность вратаря с защитой — имеет важнейшее значение во всех спортивных играх, от футбола до водного поло. Откидка мяча или шайбы, подстраховка выбежавшего вратаря, предупреждение его рискованных выходов, «стенки», заслоны и т.п. отрабатываются на тренировках и шлифуются в играх подолгу и в конце концов образуют стереотипы. Немалую роль играет тут и психологическая совместимость игроков: все, что происходит вблизи ворот, отмечено повышенной нервозностью, и «притирание» характеров постоянных участников обороны значит довольно много.

«Бонетти, — писал мне как-то наш лучший знаток и статистик английского футбола В. А. Титов из Калуги, — считается в Англии хорошим вратарем, но психологически неустойчивым (то есть, выражаясь «по-нашенски», стоит до первого гола)». Прибавьте к этому еще и несыгранность Бонетти с защитной линией сборной Англии, привыкшей не только чувствовать за спиной Бенкса, но и прислушиваться к его командам.

Бенкс, как известно, считает себя учеником Яшина. Перед лондонским чемпионатом мира он старательно изучал киноленты матчей, в которых участвовал великий вратарь, и, в частности, с успехом позаимствовал у Яшина активное координирование всеми действиями защиты. Бонетти же в этом смысле казался на опытный взгляд совершенно беспомощным, и немецкая сборная начала методично осуществлять свой план, в котором ударная роль отводилась Зеелеру.

Что же это за план? Говорят, что благодаря телевидению матчи мексиканского чемпионата мира смотрело 800 миллионов человек, и, таким образом, я вправе надеяться, что многие из моих читателей видели игру Англия — ФРГ собственными глазами. В таком случае они должны помнить, что во время атаки английских ворот Зеелер чаще всего выбирал место по левую руку от Бонетти, напротив ближней штанги и метрах в пятнадцати от нее, а Оверат, Беккенбауэр и Шульц нередко направляли в этот район мячи верхом. Коренастый Зеелер, несмотря на свой средний рост, настоящий «король воздуха», и он выигрывал у рослых английских защитников одну воздушную дуэль за другой. Но при этом каждый раз посылал мяч головою гораздо выше ворот. И все потому, что принимал его на макушку или на темя, тогда как по воротам следует бить лбом. Неужто Зеелер этого не знал? Или его подводил рост, а вернее — возраст, тридцать три года, не позволявшие уже взвиваться вверх с былой легкостью? Все это огорчало телезрителей, болевших за немецкую команду. Но, пребывая во власти эмоций, они не обращали внимания на то, что самого Зеелера эти «неквалифицированные» удары ничуть не смущали. А равно и его товарищей. Возвращаясь вместе с Зеелером к центру поля, они ни разу не упрекнули его ни словом, ни жестом.

В эти минуты я невольно вспоминал о товарищеском матче СССР — Бразилия 1965 года. Игра тогда только что началась, как вдруг Пеле ударил метров с сорока в сторону ворот советской команды, да так сильно и высоко, что мяч едва не улетел на трибуну Лужников. Зрители удивились: Пеле — и такой странный, мало сообразующийся с обстановкой на поле удар! Однако взгляд специалиста засек другое: если бы мяч ненароком попал в любую точку ворот, нашим футболистам пришлось бы начинать с центра. Но, по счастью, Пеле не имел и лишней секунды, чтобы прицелиться, когда приметил, что вратарь, полуобернувшись, кричит что-то защитнику и, следовательно, на мгновение отключился от главного своего дела. Примечательно, что ситуация, в которой Пеле забил первый гол в этом матче, в принципе была аналогичной.

Забил в конце концов свой гол на мексиканском чемпионате в матче с англичанами и Зеелер. Находясь напротив давно облюбованной им левой от вратаря штанги и прыгая спиною к воротам, он перевел — все так же макушкой! — мяч в противоположный угол, зная, что Бонетти в это время мечется у ближней штанги, куда он, Зеелер, систематически его и выманивал. Выманивал, «вытаскивал» в расчете на то, что зон, оставляемых Бонетти, английские защитники, автоматически-привычно подстраховывавшие все перемещения Бенкса, немедленно не прикрывали.

Прав был и мой корреспондент из Калуги: первый же пропущенный гол вывел Бонетти из равновесия. Но и об этом, то есть о психологической неустойчивости второго английского вратаря, немецкие игроки знали, по всей вероятности, заранее, ибо они тотчас принялись штурмовать английские ворота еще более настойчиво и методично. Я бы даже сказал — с отменным прилежанием. И вот он, финальный свисток, 3:2 — заслуженная, волевая, красивая, умная победа! На долгие годы, конечно, останется этот матч в памяти у любителей футбола, тем паче что он еще и разделил их во всем мире на две партии, и по сей день ведущие спор о том, какая из двух команд на IX чемпионате мира играла лучше — немецкая или бразильская?

Есть, вероятно, на этот счет свое суждение и у каждого из читателей книги. Что ж, о вкусах не спорят. Долг спортивного журналиста, однако, состоит в том, чтобы не поддаваться эмоциям. Он должен судить о спорте спокойно, непредвзято и по достоинству оценивать всех, кто вышел на старт и боролся. Игра сборной ФРГ — темповая, яркая, отважная (и расчетливая одновременно!) — произвела на меня большое впечатление. Тем более что чем-то она напоминала мне игру наших лучших команд, забыть которую я не могу уже многие годы. И все-таки... Все-таки я должен сказать: если бы в воротах сборной Англии стоял Бенкс, из трех пропущенных Бонетти мячей по меньшей мере два в сетку ворот не попали бы.

К чему, однако, я рассказываю обо всем этом? Хочу показать, что 7 июня 1970 года в матче с бельгийцами нашей команде очень повезло. Две грубейшие, сугубо личные ошибки вратаря Пио и резкий спад настроения у остальных игроков сборной Бельгии позволили команде СССР без особого напряжения выиграть этот матч. Что и говорить, сюрприз приятнейший: ведь именно сборной Бельгии она опасалась в своей подгруппе более всего! Теперь же и выход наших футболистов в четвертьфинал практически был обеспечен, и нервы их получили столь необходимую разрядку, особенно если иметь в виду специфические наслоения после матча с Мексикой, героем которого явился вратарь Кавазашвили, а ничейный результат был, по существу, равен победе.

А теперь давайте прикинем, что было для футболистов и тренера сборной СССР Качалина главным после победы над Бельгией? Отдых и подготовка к игре с командой Сальвадора, которая ждала их спустя несколько дней? Но в благополучном ее исходе никто не сомневался. Обсуждалось в основном, сколько мячей требуется забить в ворота этой молодой и неопытной команды, чтобы занять первое место в своей подгруппе и тем самым получить право принимать команду-соперницу по четвертьфиналу на «своем поле», то есть на привычном уже для наших игроков стадионе «Ацтека» в Мехико. Нетрудные дела, приятные заботы, ничего не скажешь! А между тем главным, наверное, было другое — нисколечко не предаваться иллюзии, будто внушительный победный счет матча с Бельгией (4:1) отражал истинные возможности нашей команды и что к ней пришла наконец столь желанная, мощная, результативная игра.

Однако как уберечь в подобной ситуации футбольную команду и ее тренера от самообольщений? Тем более что живут они отнюдь не в безвоздушном пространстве, и вокруг них немедля же в таких случаях образуется и с каждым часом все более нагнетается апологетическая обстановка. Визиты восхищенных болельщиков, приветственные телеграммы (даже из космоса), поздравления близких, друзей... И, наконец, пресса — о владычица настроений пресса! Знали бы вы, с каким нетерпением ждут в футбольных командах газет с отчетами о вчерашней победе! И вот они прибыли. Если экземпляров достаточно, игроки и тренеры порознь углубляются в газеты (вначале в спортивные, затем в общие), лишь изредка зачитывая вслух нечто совершенно курьезное.

Но чаще всего газет не хватает, и тогда организуется совместная их читка. А поскольку футболистам ничто человеческое не чуждо, каждому желательно услышать оценку и собственных действий, на худой конец даже косвенную. Например, если вы защитник или полузащитник, — такую: «Более получаса линия обороны гостей, поддержанная полузащитой, хладнокровно отбивала натиск хозяев поля». Но лучше, конечно, упоминание имени, пусть и мимолетное. «Красивая комбинация Иванов — Петров — Сидоров на двадцатой минуте могла закончиться голом, если бы Сидоров не замешкался, получив мяч в пяти метрах от ворот». Иванов и Петров, естественно, довольны, Сидоров же расстроен, так как считает, что мяч был передан ему чересчур резко, и мгновенно укротить его, а тем более без подготовки ударить по воротам не смогли бы ни Жаирзиньо, ни Мюллер, ни Пеле.

Впрочем, один и тот же матч разными газетами подчас оценивается по-разному, так что порой каждый игрок может выбрать наиболее приятный для себя вариант. В известной степени это оправдано еще и тем, что далеко не все участники вчерашней игры имеют достаточно полное представление о том, как складывалась она в целом. Большинство игроков очень резко, выпукло помнит детали, моменты, зачастую решающие, очень важные, иногда даже чисто физически «слышит» их, но общий ход матча могут оценить далеко не всегда. Правда, даже удобно расположившись на трибуне (или на скамейке рядом с тренером, врачом и запасными игроками), вы нередко так и не узнаете, что же в точности происходило на том или ином участке поля. Тут даже телевизор с его крупными планами бессилен. Он выхватывает лишь какой-то эпизод, фокусируя внимание на ведении мяча или борьбе за него, тогда как на соседних участках то и дело складываются довольно сложные отношения между противоборствующими игроками или даже целыми группами. Действует своя локальная «тактика нервов», а потому есть место разного рода хитростям, «микродрамам» и весьма самобытному подчас юмору. Все это, ежесекундно меняясь и синтезируясь, интегрируется состязанием «одиннадцати на одиннадцать» в целом — так что всякий раз, когда говорят и пишут о прогнозировании и изучении футбольной игры с помощью компьютеров, я (сознавая свое невежество) упорно не верю все-таки в то, что эта задача осуществима. По крайней мере до тех пор, пока в футбол играют люди, а не роботы.

Но мы отвлеклись. А тем временем в отель, где расположилась сборная команда СССР, начали прибывать газеты с отчетами о ее победе над бельгийцами. С каждым часом газет становилось все больше и больше. Броские аншлаги, крупные фото. Но где же почта из Москвы? Ее ждали, как всегда за рубежом, с особым нетерпением. Выступая в тот день с обозрением событий чемпионата мира по Центральному телевидению, я говорил о том, что больше всего опасаюсь неумеренно восторженных оценок игры наших футболистов с бельгийцами. «Сегодня в вечерних газетах и завтра в утренних, — говорил я, — вы наверняка найдете воодушевленнейшие описания блистательной победы нашей команды. Но два гола, первый и второй, удалось забить лишь благодаря грубейшим ошибкам вратаря соперников. А после этого бельгийцы как-то сникли, скисли. Но ведь против сломленного соперника играть всегда легче. Иными словами, матч с Бельгией не явился серьезной проверкой сил нашей команды. Таким образом, положение у сборной СССР сейчас необычайно сложное. Мощная, слаженная команда в ее лице пока что не просматривается. Тем ответственнее, как вы понимаете, оставшиеся дни подготовки. Везение, которое выпало в матче с Бельгией, дважды подряд спорт предоставляет очень редко».

Говоря об этом, я, конечно, не мнил себя пророком, просто память услужливо подсказывала сходные во многом ситуации прошлых лет и прежде всего 1968 года. Имею в виду четвертьфинальные матчи чемпионата Европы между сборными командами СССР и Венгрии (будапештский и московский) и то, что за ними последовало. Но тут прежде всего стоило бы выяснить, в чем состояли особенности двух состязавшихся команд, вначале — главные, то есть устоявшиеся, характерные, а затем и конъюнктурные, связанные со спецификой момента.

Тренер сборной СССР Якушин после проигрыша в Будапеште (0:2) говорил о том, что игра защитников его удовлетворила. Это заявление кое-кому казалось странным, если вспомнить об исходе матча. Однако и Якушин имел свой резон. Планируя действия сборной СССР в Будапеште, он не мог не понимать, что соперники советской команды, играя первый четвертьфинальный матч на своем поле, сделают ставку на нападение. Тем более что примат форвардов является традиционным отличием венгерского футбола. В атакующем ключе играет обычно и венгерская полузащита. Спрашивается, мог ли Якушин рассчитывать на то, что за девяносто минут венгерским форвардам и полузащитникам не удастся ни разу пробить по воротам? Надеяться на это, конечно, было бы легкомыслием. Но нельзя ли свести число таких ударов до какого-то минимума, скажем, до пяти-семи, и притом с позиций не безусловно голевых? Эта задача представлялась, вероятно, Якушину посильной — и она действительно была выполнена защитниками сборной СССР. Что касается «неизбежных» пяти-семи ударов, то, чтобы их взять, отразить, — на то у команды и вратарь! Причем вратарь способный, техничный, хорошо сыгранный с защитой, — Пшеничников.

Хозяева атакуют, гости обороняются и по возможности контратакуют — такова формула едва ли не всех матчей Кубка европейских чемпионов, Кубка кубков, Кубка УЕФА, классификационных игр чемпионата мира, а теперь и — вплоть до полуфиналов — чемпионатов Европы. Стратегия такого рода как бы запрограммирована самими условиями названных турниров. Порою она находит свое отражение даже в том, что, выиграв первый матч на чужом поле, команды затем откровенно «бетонируют» дома, понимая, что соперники в своем стремлении отыграться пойдут ва-банк. Те, кто видел второй полуфинальный матч Кубка европейских чемпионов 1968 года «Бенфика» — «Сент-Этьен» (первый на чужом поле выиграли португальцы), помнят, наверное, что в оборонительных рядах своей команды постоянно фигурировал... Эйсебио! В сугубо оборонительном ключе, лишь изредка отвечая контратаками, провели в том же розыгрыше повторный матч с обладателем Кубка чемпионов «Селтиком» и киевские динамовцы.

Однако и меняя тактику в зависимости от конъюнктуры, команды обычно окончательно не теряют своего лица: стоит лишь удачно сложиться обстоятельствам — и оно тотчас проступает наружу. Так было и в обоих матчах СССР — Венгрия 1968 года, где острой, техничной, стремящейся к подавляющему контролю мяча и взрывной атаке ворот венгерской команде противостояла наша команда с монолитной защитой и тройкой сильных игроков нападения. И хоть Якушин остался недоволен игрой нападающих в первом матче, вряд ли все-таки они сыграли намного ниже своих возможностей. Тем более что центрфорвард Стрельцов, сочетавший в тот период обычно в своем клубе, московском «Торпедо», непосредственную атаку ворот с дирижированием, получил на сей раз (вероятно, в расчете на сюрприз для соперников) роль остро выдвинутого вперед тарана, в каковой игрывал разве что в юности. Да и вообще нельзя превращать в драму каждый неудачный удар форварда. Несколько раз наши нападающие опасно угрожали воротам венгерской сборной, которые прекрасно защищал вратарь Фатер.

Обе команды к тому же досконально знали друг друга. Серьезно, без сомнения, подготовились и издавна, так сказать, противоборствующие пары. Как вдруг накануне матча прихварывает Пшеничников. Вот это уже действительно драма, хотя формально в запасе у сборной — первоклассный вратарь Кавазашвили. Но он совершенно не сыгран с защитой. Когда Пшеничников заболел, лучше всего, конечно, было бы вызвать из Москвы Яшина самолетом. Лучший вратарь мира, даже отсутствуя длительное время в сборной, мог надежно сыграть и экспромтом (прежде всего потому, что он сам руководит игрой защиты, а кроме того, эта линия обороны взаимодействовала с ним не раз). Но вызвать Яшина было невозможно. Его имя не значилось в заявке.

В ворота стал Кавазашвили — и пропустил два мяча, которые должен был, казалось, при своем классе игры отразить спокойно и четко. Тем не менее, учитывая сказанное выше, в этих голах вряд ли можно винить одного Кавазашвили. Говоря впоследствии о хорошей игре защитников, Якушин, разумеется, исключал вратаря, но если уж идет речь об ошибках стража ворот, то в данном случае рядом с ними надо поставить и ошибку тренера. Разве он не должен был предвидеть возможность выхода из строя основного вратаря (и до начала игр, и в их ходе), а следовательно, и наиграть с защитой запасного? Способствовать же этому могло присутствие Кавазашвили хоть изредка в воротах сборной. Между тем в 1968 году до матча с Венгрией в воротах сборной СССР он не стоял ни разу.

Похожий упрек, впрочем, могли адресовать в Венгрии тренеру Шоошу, который несколькими днями спустя поставил в ворота на московский матч Тамаша. Неуверенная и крайне возбужденная игра Тамаша и стоила команде столь крупного проигрыша. В третьем голе, правда, вины Тамаша не было, но первый и второй — результат досаднейших его промахов. Да и вообще Тамашу чуть ли не до шестидесятой минуты ни разу не удалось прикоснуться к мячу, хотя едва ли не все это время мяч метался в его штрафной площади. А кто не знает, что за игра у защиты, не верящей в собственного вратаря!

Резюмируем: первый и второй матчи СССР — Венгрия 1968 года были проиграны поочередно вратарями и, как мы знаем уже, по причинам, которые их самих в немалой степени оправдывают. В целом же это были матчи равных по силам команд, хотя и каждой со своеобычным лицом. Но вот что интересно: а как оценивали эти матчи футбольные обозреватели обеих стран? Оговорюсь, что здесь и далее под словами «футбольные обозреватели», «футбольные журналисты», «футбольные репортеры» я буду иметь в виду людей, специализирующихся исключительно на освещении футбола (и еще — так называемой «околофутбольной» жизни).

Так вот, победа сборной Венгрии на «Непштадионе» вызвала восторженнейшие отклики футбольных обозревателей Будапешта. Оба «сухих» гола представлялись им великолепными; комбинации, которые предшествовали завершающим ударам Фаркаша и Гереча, — изысканными и острыми; все связи команды — внутри линий и между ними — идеальными, доведенными до блеска. И т. д. и т. п. Несыгранность же вратаря соперников со своими партнерами осталась, как водится в таких случаях, незамеченной — причем не только венгерскими журналистами, но и нашими, сокрушенно отмечавшими бледную, безынициативную игру своей команды в целом.

Полярно противоположной оказалась неделей спустя оценка футбольными обозревателями Москвы и Будапешта матча СССР — Венгрия в Лужниках. Финальный свисток. 3:0. Венгерские журналисты буквально потрясены случившимся. Полтора часа назад еще такие веселые, оживленные, спорящие об Альберте, Фаркаше, Бене, они убитыми голосами сообщают в свои редакции, что никогда еще не видели сборную Венгрии такой безынициативной и бледной. И опять — будто это какая-то мелочь, сущий пустяк! — незамеченным остается полное отсутствие взаимопонимания между венгерскими защитниками и вратарем. Равнодушно проходят мимо этой «частности», «детали» и обозреватели победившей стороны. Безмерно довольные успехом своей команды, они спешат уже объявить ее игру эталоном коллективизма и наступательного стиля.

А на следующее утро, как и полагается, в команду прибывают газеты. Как приятно читать отчеты о вчерашнем матче его непосредственным участникам! Каждый репортаж словно искрится всеми цветами радуги. Все игроки, разумеется, названы поименно, и какие лестные, любовно подобранные для каждого эпитеты! Постепенно общее благостное настроение передается и тренеру Якушину. Конечно, он сразу приметил, что у венгерского вратаря нет общего языка со своими защитниками (о чем, кстати, и сказал в перерыве футболистам). Но и газетные отчеты, поздравления, телеграммы тоже делают свое дело. Ибо разве только потому тренер Якушин одолел вчера тренера Шооша, взял у него реванш за недавнее поражение (да еще какой реванш!), что у вратаря Тамаша руки тряслись? А если бы руки у него не тряслись, то, значит, неизвестно еще, как бы все обернулось? Нет уж, простите!

И вот уже Якушин, тот самый неприступный прежде для футбольных журналистов и вечно иронизировавший над ними Якушин, охотно дает им интервью, подолгу беседует с ними и притом отнюдь не между прочим уведомляет, что никакого везения (а тем паче неких счастливо сложившихся для сборной СССР обстоятельств) в матче с Венгрией и в помине не было. Он прямо говорит, что эту победу «нельзя оценивать как случайно удавшуюся импровизацию» ; поясняет, что «перед командой была поставлена задача так взвинтить темп, оказать такое давление по всему полю, чтобы венгерские футболисты были вынуждены как можно больше двигаться и чтобы быстрее иссякли их силы»; живописует, как виделась ему с тренерских высот картина разгрома: «Когда венгры стали после падений не спеша подниматься с земли, неторопливо вводить мяч в игру из аута, мне стало ясно, что поставленная цель достигнута»; и, наконец, заключает: «Ну а дальнейшее было, как говорится, делом техники!»[1].

Удивительно ли, что после таких заявлений ртутный столбик на градуснике настроений болельщиков поднялся до предельной черты! Теперь-то уж почти никто из них не сомневался, что в Неаполь на полуфинальный матч чемпионата Европы со сборной Италии наша команда отправится только для того, чтобы сделать там пересадку в Рим и не на «утешительную» игру, а на финальную. Уверенно фиксировал свою позицию и тренер Якушин. Куда только девалась прежняя его несловоохотливость, осторожность! «Настроение у футболистов после московского матча с венграми, — заявлял он в прессе, — превосходное, чувствуется, что каждый нашел ключ к своей игре».

И вот тут-то два матча, в Москве и Остраве, с молодой олимпийской командой Чехословакии, считавшиеся как бы «промежуточными», но в результате которых наша команда снова, в третий раз подряд, лишилась права участвовать в Олимпийских играх, настолько остудили пыл болельщиков, что предстоявшее выступление сборной СССР в Неаполе рисовалось уже им совсем в иных красках. Резко сбавили тон и футбольные обозреватели. Оно и понятно: после игры с венграми в Лужниках больше ничего похожего наша сборная под руководством Якушина не показала.

В ту краткую пору, когда Якушин был еще щедр на интервью и будущее казалось ему безоблачным, он поделился как-то своими соображениями о причинах проигрыша сборной СССР в Будапеште. «Первый и особенно второй гол не были следствием игровой закономерности, — рассказывал он. — Фаркаш и Гереч умело использовали две грубые ошибки Кавазашвили, которые он просто не имел права допустить». Но предположить, между прочим, что нечто подобное могло произойти и с венгерским вратарем, Якушин не пожелал. И тем более не хотел брать на себя вину за две грубые ошибки Кавазашвили. Впрочем, возвращаясь с чемпионата Европы, Якушин не мог уже пожаловаться на вратарей: и в полуфинальном матче со сборной Италии, и в «утешительном» за третье место, проигранном англичанам, ему не в чем было уже упрекнуть стражей ворот. Как и в обоих «олимпийских» матчах с командой Чехословакии.

А вообще-то чего только бедным вратарям не приходится переносить!

В 1965 году киевское «Динамо» играло на своем поле с командой ЦСКА. Матч закончился вничью, со счетом 1:1. И на следующий день в местных газетах сообщалось, что киевляне могли победить, если бы не сделали в конце матча двух оплошностей. Имелись в виду небрежная откидка мяча назад, которая неожиданно вывела на киевские ворота центрфорварда армейцев Федотова, а затем и ошибка вратаря «Динамо» Банникова, не сумевшего взять от него нетрудный мяч.

Таково в общем было и мнение очевидцев. Да и сам Банников был не на шутку удручен этим голом. С вратарями такое бывает. Иной раз они даже чувствуют себя повинными в том, в чем нисколько, в сущности, не виноваты.

Это не парадокс.

В 1962 году наша сборная команда играла в Бразилии с «Сантосом», в составе которого, помимо других звезд, выступали Пеле и Кутиньо. Наши футболисты проиграли этот матч со счетом 1:2, причем последний гол пропустили незадолго до финального свистка. И это было особенно обидно, потому что вратарь Котрикадзе, по мнению игроков и тренеров нашей команды, должен был непременно взять этот мяч.

Сам Котрикадзе был в отчаянии. Еще бы! Наша команда произвела на бразильскую публику отменное впечатление, Лобановский забил под овации трибун красивейший гол, да и сама ничья с сильнейшей клубной командой мира, столь почетная, если иметь в виду, что встреча происходила на поле «Сантоса», была уже, казалось, обеспечена, как вдруг, на тебе, такая непростительная «бабочка»!

Я в то время интересовался особенностями игры Пеле при штурме ворот, и наблюдения наших футболистов, непосредственно выступавших против него, представляли для меня, естественно, немалую ценность. Хотя в общем я уже знал тогда, благодаря чему Пеле забивает так много мячей в игре (и все, как один, пенальти). Еще мальчишкой он довел едва ли не до совершенства учет всех тонкостей, всех особенностей позиции вратаря.

Сейчас я поясню это подробнее.

Пеле играет с поднятой головой. Контроль мяча не представляет для него труда. Мяч движется с ним, с Пеле, туда, куда движется он сам. И когда Пеле находится перед воротами соперников и его лицо обращено к воротам, глаза его неотступно следят за вратарем — прежде всего за ногами вратаря, их позицией, возможностями для перемещений, возможностью спружинить, чтобы бросить тело влево, вправо... Словом, если мяч у Пеле, а вратарь (он увидел, засек это!) хоть чуть-чуть чем-то закрепощен, зажат, ограничен в своих действиях, а у него, у Пеле, есть малейшая возможность пробить именно в ту сторону, в то место, защитить которое вратарь сумеет лишь перегруппировавшись, то есть затратив на это около секунды, — Пеле немедленно бьет в эту сторону, целит именно в это место! Не попал... что ж, не попал. Но если попал — гол верный! Даже если мяч послан не сильно, даже если Пеле только протолкнул его в ту сторону.

Ибо это действительно «мертвые» мячи — те, которые вообще не берутся.

А пропустившие их вратари иногда думают, что в сетку залетела «бабочка».

Зрители же — и подавно.

Котрикадзе в игре с «Сантосом» пропустил именно такой абсолютно верный мяч, которого не взял бы на его месте ни один другой вратарь.

Я во всех подробностях восстановил обстановку этого гола.

Пеле находился перед воротами, в районе одиннадцатиметровой отметки. Кутиньо в это время двигался с мячом по флангу.

Перед Пеле почти лицом к нему стоял его персональный страж Завидонов.

Он не сводил с великого форварда глаз.

Рядом с Завидоновым, справа и слева, стояли еще два наших защитника. Все вместе они находились метрах в полутора-двух от Пеле.

Ничто, казалось, воротам Котрикадзе не угрожало.

Как вдруг Кутиньо неожиданно сделал с фланга передачу на Пеле.

Мяч летел к нему на уровне живота. Очень точно.

Все три защитника и стоявший за их спинами Котрикадзе стали ждать, что будет делать Пеле с летевшим к нему мячом.

В самом деле, что?

Скорее всего то, что делают обычно в таких позициях все игроки. Сгорбится, втянет живот, примет таким образом мяч, опустит его к ногам.

В этот момент и нужно его атаковать! Пойти на этот мяч.

Но что, если Пеле не станет принимать передачи Кутиньо, пропустит ее? Может быть, там, дальше, выходит уже на мяч кто-нибудь из его партнеров?

Взгляд в ту сторону. Да, похоже.

Впрочем, Завидонова это не касается уже. Он сторожит только Пеле.

Котрикадзе наблюдает из-за спин всю эту картину, что в общем и целом занимает во времени, от начала развития ситуации и до ее апофеоза, около полутора, максимум двух секунд.

Но и Пеле в течение этих двух секунд — голова-то у него поднята! — следит за защитниками, а главное — за Котрикадзе.

И видит, что Котрикадзе в эти мгновения — наблюдатель, что он слегка подался вперед и что одна нога вратаря, та самая, которая, будучи слегка согнутой, могла бы толкнуть, как пружина, его тело в правый угол, выпрямлена...

Этого довольно!

Пеле резко отклоняется назад.

Завидонов думает, что он пропускает мяч, а защитники, стоящие справа и слева от Завидонова, начинают наново оценивать складывающуюся обстановку.

Тогда как Пеле молниеносно наклоняется вперед и ударяет по мячу (летящему на уровне живота!) головой, сверху вниз — и в направлении того самого угла, куда Котрикадзе упасть, увы, не может.

Мяч, подпрыгивая, катится к линии ворот.

Котрикадзе стоит, повернув к нему голову.

Но прыжок? Где же он?

Нет, вратарский прыжок в ту сторону состояться никак не мог.

Это был редкий, первоклассный гол, забитый из неповторимого положения гениальным форвардом, «черной жемчужиной» мирового футбола.

И «немая сцена» в штрафной была достойным обрамлением этого гола.

Таким образом, Котрикадзе в данном случае не в чем было себя винить. Он действовал так, как действовали бы на его месте и многие другие искусные вратари.

Уже с начала шестидесятых годов талантливые, вдумчивые игроки всех стран по достоинству оценили вклад молодого еще Пеле в тактику футбола. Поняв, что особенность атаки у ворот в исполнении Пеле заключается (помимо учета им позиции вратаря) в регулярном обстреле ворот из «неголевых» положений, они начали изучать его опыт, «примеривать» его на себя.

В 1964 году, например, неожиданно для многих лучшим бомбардиром чемпионата СССР стал молодой игрок Владимир Федотов — сын Федотова. Он играл тогда в команде ЦСКА на том самом месте, которое на протяжении многих лет занимал его отец, Григорий Федотов. И вот в конце матча «Динамо» (Киев) — ЦСКА 1965 года он-то и вышел один на один с Банниковым.

С Банниковым!

Я подчеркиваю это особо, ибо Банников был в то время в зените своей славы. А такие обстоятельства не могут в принципе не влиять на форвардов. Даже если у них тоже громкие имена. Вспоминается, как в том же году нервничал Маццола, когда в матче Италия — СССР на Кубок Европы ему предстояло бить пенальти, а в воротах стоял Яшин.

Но я отвлекся.

А молодой Федотов тем временем входит по диагонали в пустую штрафную площадь, и в воротах перед ним стоит Банников.

Федотов движется быстро, голова у него поднята.

Банников понимает, что удобней всего Федотову поразить сейчас ближний угол. Тут открыта возможность для короткого прямого сильного удара.

И, как каждый вратарь высокого класса, Банников немедля приступает к психологическим маневрам.

Он делает шаг левой в сторону ближнего угла, как бы извещая этим идущего на ворота Федотова: «Ударишь в ближний угол — я тут, возьму мяч! А в дальний — попробуй на таком ходу подрезать — попробуй попасть! К тому же, сам видишь, правая моя рука слегка согнута и поднята, готова там встретить мяч...».

Все это происходит, как вы понимаете, конечно, в какие-то мгновения, считанные доли секунды. Потому что Федотов уже метрах в одиннадцати-двенадцати от ворот!

И вот в тот самый момент, когда Банников сделал шаг влево, Федотов, уловив это движение, пробил по воротам.

Не в ближний угол — коротко, сильно, прямо.

Не в дальний угол — обводкой, подрезкой.

А в самую что ни на есть «мертвую» точку — чуть левее левой ноги вратаря и чуть ниже ее колена.

Конечно, на такой скорости точный удар мог и не получиться. Бутса могла грузно выйти из травы, мяч мог слегка срикошетить от какой-нибудь выемки, но если этого не произойдет — гол верный!

И, как бы в благодарность за этот тонкий, мастерский замысел, за это вдохновенное решение, Федотова ничто не подвело. Удар получился, гол был верный!

Но и Банников в этом поединке показал себя замечательно. Он ведь успел все-таки рвануться, даже упасть на этот мяч! Вопреки всем расчетам Федотова, вопреки всем законам «мертвой» зоны.

Успел упасть на этот мяч!

Но чтобы задержать его, ему не хватило, быть может, сотых секунды. Мяч пролетел под стелившимся уже над землей телом. Но, думаю, истинные любители футбола поймут меня правильно, если я скажу, что оба игрока были достойны друг друга в этом поединке. А вот некоторые рецензенты, к сожалению, оказались не на высоте: удар Федотова они расценили как слабый, а гол, пропущенный Банниковым, отнесли к категории непростительных.

Между прочим, Банникову в этом смысле не везло поразительно. Больше, чем кому-либо из вратарей. И все дело, как это ни странно, в его удивительной, порою непостижимой просто реакции. Вот, впрочем, случай, который произошел с ним через полтора месяца после поединка с Федотовым.[2] На сей раз ему пришлось в полной мере испытать все, что пережил после матча с «Сантосом» Котрикадзе.

4 июля 1965 года в Москве состоялся матч сборных команд СССР и Бразилии. И вот на 24-й минуте Банников пропускает гол. Мяч забивает Пеле. На 32-й минуте ворота сборной СССР снова были взяты. Это тот же Пеле, чуть ли не во вратарской площадке, выкладывает мяч на ногу своему партнеру Флавио.

2:0, первый тайм закончен. И после перерыва вместо Банникова выходит на поле другой вратарь — Кавазашвили.

Бразильцы выиграли этот матч со счетом 3:0, На 67-й минуте Пеле, стартовав в центре поля, обошел нескольких защитников и, выйдя один на один с вратарем, послал с ходу неотразимый мяч. Упрекнуть Кавазашвили тут было не в чем. Банников же, снимая в раздевалке свои вратарские доспехи, наверняка думал горькую думу. Его сменили, он не оправдал надежд, да еще в таком матче! Второй гол, правда, вряд ли поставят ему в вину, но первый... Поймет ли кто-нибудь, что он вовсе не ошибся?

Переживания Банникова были не напрасны. И зрители, и многие игроки сборной, и многие специалисты не сомневались, что первый мяч он мог и должен был взять. А несколькими днями спустя были оглашены результаты референдума, в котором участвовало двадцать известных мастеров. Они оценивали игру каждого советского футболиста по десятибалльной системе, как в гимнастике, и Банников получил в среднем 5,1 балла. Ниже его был оценен только один игрок.

Провал.

И только гораздо позже стало известным, что именно первый мяч, забитый Пеле в ворота советской сборной, запомнился ему больше всего и что по возвращении в Бразилию он назвал его одним из своих самых лучших голов. Вот тогда-то и припомнилось, что, увидев этот мяч в сетке, Пеле запрыгал от радости — с поднятыми руками побежал почему-то в угол поля; что туда заспешили тотчас остальные бразильские игроки. Припомнилось, как, пританцовывая, тормоша и обнимая Пеле, они возвращались к центру поля. И вспомнилось еще, что процедура эта у бразильцев — традиционная награда за подлинную виртуозность, высочайший блеск, красоту исполнения!

В самом деле, ведь те же игроки не приветствовали и не обнимали Флавио, когда он забил второй гол. Да и самого Пеле тоже не чествовали так после третьего гола.

И вот, обратившись уже к киноленте, мы восстанавливаем картину первого гола, следя попеременно за форвардом и вратарем. Вот Пеле, получив мяч на правом фланге сборной СССР, метрах в тридцати от ворот, по-кошачьи мягко движется поперек поля к углу штрафной. Банникову еще ничто не угрожает, и он внимательно следит за этим дриблингом. Пеле приближается к углу штрафной, чуть ускоряя ход и словно ища партнеров. Банников стоит в центре ворот. Он не верит этой демонстрации, зная, что Пеле бьет без подготовки и что сейчас удобнее всего поразить ближний угол. Но если выдвинуться чуть-чуть вперед и вправо, на полшага даже, удар не опасен. Не сводя глаз с Пеле, Банников делает эти полшага. Но не успевает он оторвать правую ногу от земли, как Пеле, уловив этот момент — и действительно, без всякой подготовки! — посылает мяч верхом, через головы защитников, в противоположную сторону ворот. Кожаный шар летит по параболе, и, для того чтобы встретить его в левом углу, нужна мгновенная перегруппировка, время на которую (какие-то доли секунды!) как раз и съели эти совершенно необходимые полшага.

Гол!

Вот, впрочем, еще одна любопытная деталь. Еще до просмотра киноленты, спустя месяц после матча СССР — Бразилия, я увидел в журнале «Спортивные игры» снимок, из которого явствовало, что Банников успел все-таки метнуться к этому мячу, упасть в ту сторону. Как и в поединке с Федотовым. Неужели никто не заметил этого прыжка? Специалисты заметили, не сомневаюсь. Но почему же они не придали ему никакого значения? О, специалисты знают о таких моментах нечто большее, чем болельщики! Вспоминаю историю, которая произошла с вратарем «Спартака» Маслаченко в игре 1966 года с динамовцами Киева. То ли не зафиксировав своевременно дальнего удара, метров этак с 35—40, то ли приняв его за навес на дальнюю штангу, он стоял спокойно до тех пор, пока мяч не влетел в сетку. И лишь тогда, спохватившись, взлетел высоко, отчаянно, красиво. Надо сказать, что, пропустив гол, вратари совершают иногда такие бесполезные для игры прыжки. С досады. Или для публики, для фоторепортеров. Вот и на следующий день появились в газетах снимки Маслаченко в эффектном и смелом прыжке. И тут же был виден мяч в «девятке». А так как фотообъективам свойственно спрессовывать дальний и ближний планы, из снимков явствовало, что вратарь сыграл хорошо, но удар был еще лучше.

Впросак из-за этого, между прочим, попал и я, поскольку, являясь автором отчета об этом матче в газете «Советский спорт», указал, что Маслаченко в момент удара стоял недвижимо. «Ну-ну, — говорили мне друзья, видевшие снимки, — вот так «недвижимо»!» Из чего следовало очевидное: спортивный журналист, рассказывая о соревнованиях, должен рассчитывать не только на тех, кто все замечает и понимает, но и на тех, кто не разбирается в тонкостях, в деталях.

Снимки прыжков Маслаченко и Банникова на удар Пеле в общем похожи друг на друга. Но Банникова-то укоряли в непростительной ошибке настоящие знатоки! Ведь это дружно, не сговариваясь, выставили ему «неуд» в «Футболе» двадцать известных мастеров! И в глазах миллионов болельщиков он и поныне остается вратарем, который пропустил в матче с Бразилией «бабочку».

Что скажешь, что возразишь на это? Может быть, Банникову просто не стоило лететь, прыгать на этот мяч? Как и на выполненные в стиле Пеле удары Владимира Федотова? В самом деле, оставался бы на месте, ведь все равно их взять было невозможно! И тогда все увидели бы, какие это были трудные, коварные удары. А ежели один мяч проходит прямо под тобой, а другой — рядом с твоими руками, ежели не только с трибун, но и самим игрокам с поля кажется, что ты мог взять их и не взял, а к тому же голы эти решают судьбу важных матчей, — что ж, терпи, вратарь, это твоя судьба! Терпи и утешайся тем, что эта удивительная твоя молниеносная реакция, это неугасимое желание взять самые невероятные мячи приносят тебе в конечном счете больше радости, чем горя.

Вот маленькая история еще одного гола. В 1967 году московские динамовцы выиграли у своих одноклубников-киевлян на их поле со счетом 3:2. Решающий гол был забит за две минуты до финального свистка. Впечатление от него у зрителей-киевлян было тягостным. Дело даже не в том, что их земляки (в то время — чемпионы) проиграли. Мяч прокатился в сетку между широко расставленными ногами вратаря Рудакова, небрежно оттолкнув пальцы его опущенных рук. «Мышь», «пенка» — как там это еще называется? Словом, грубейшая ошибка вратаря.

Рудаков на следующий день боялся взглянуть в газеты. В его вратарской жизни вряд ли было что-нибудь более огорчительное. К тому же московское «Динамо», которое было в том сезоне единственным конкурентом киевлян, выиграло, как в таких случаях говорят, сразу четыре очка: два записало себе и два отобрало у чемпиона. И последнему долго пришлось их отыгрывать.

Между тем винить зазевавшегося, по общему мнению, вратаря было не в чем. В пылу момента и во власти эмоций даже самим Рудаковым были упущены весьма существенные (и скрытые от глаз) детали.

А дело происходило так.

Из правого угла, почти от флажка, кто-то из москвичей сделал диагональную передачу в штрафную площадь. Метрах в 7—8 от ворот и прямо перед ними ее принял Гусаров, ударив без остановки по катящемуся мячу. Но классный удар у него не получился. Он шел навстречу мячу слева и хотел сильно пробить правой ногой в правый от себя угол. Но то ли крохотная кочка попала ему под бутсу, то ли замах был чересчур резок, то ли... — кто знает, сколько тут может быть этих неожиданных «то ли», — словом, мяч был, как говорят футболисты, «придавлен» к земле стопой и мелко запрыгал к центру ворот.

А Рудаков? Когда Гусаров сделал замах, он безукоризненно понял его намерение и мгновенно сделал широкий шаг в левую сторону — наподобие фехтовального выпада. Это был подготовительный маневр, молниеносный перенос опоры для последующего броска к штанге или полета. И Рудаков, возможно, отразил бы этот страшный удар, если бы мяч пришелся Гусарову точно на подъем. Среагировать же на случившееся перемещением опоры не смог бы уже ни один другой вратарь. Рудаков, правда, бросил в отчаянии руки вниз, но они повисли бессильные, как плети. Проще сказать, такой мяч не взяли бы, наверное, ни Планичка, ни Заморра, ни Яшин. Разве что чудом.

Я описал как-то эту историю в спортивной прессе примерно в тех же словах, что и здесь. И мне рассказывали позже, что Рудаков был рад этому. Но, между прочим, сказал, что чувствует себя все-таки виноватым. Вратари всегда чувствуют себя виноватыми, когда пропускают гол. Даже когда они твердо знают, что их вины в этом нет.

На этом, собственно, несколько неожиданно даже для самого автора ворвавшееся в разговор о сборной СССР «лиро-эпическое отступление» о вратарях было бы закончено, если бы я не прочитал отчет в газете «Советский спорт» о состоявшемся накануне матче между московскими командами «Спартак» и «Динамо». Игра происходила 13 июля 1970 года. В первом тайме шла равная борьба, а во втором «Спартак» просто разгромил «Динамо» — 4:1.

По окончании матча я увидел направлявшегося в раздевалку вратаря, того, что пропустил четыре мяча. Он шел, глядя под ноги, и лицо его было серого цвета. Конечно, три мяча, забитых спартаковцами с ближней дистанции, когда они, можно сказать, расстреливали ворота «Динамо» в упор, ему никто не посмеет поставить в вину, но уж тот, что залетел в сетку метров с сорока, — это ведь и для начинающего вратаря из конфузов конфуз! Вот тебе, скажут, и Лев Яшин!

Как мне хотелось подойти к нему и сказать, что и этим голом терзаться ему не стоит, поскольку и тут решительно никакой его, Яшина, вины нет. Но ведь попробуй подойди в такую минуту! И тогда я пожалел, что не передаю сегодня отчет в газету и не могу по свежим следам только что окончившегося матча рассказать, почему Яшин, хоть он и пропустил, быть может, голов с дальних дистанций больше, чем кто-либо другой из знаменитых вратарей, тем не менее остается первым среди них. Однако, вспомнив, как обращаются нередко с отчетами о футбольных матчах в редакционной вечерней спешке, подумал, что лучше уж как-нибудь написать обо всем этом отдельно.

И на следующий день лишь укрепился в этой мысли, поскольку, раскрыв газету «Советский спорт», увидел, что сорокаметровое расстояние, с которого центрфорвард Осянин послал своим «коронным» диагональным ударом мяч в дальнюю «девятку», было почему-то сокращено на газетном листе до двадцати пяти метров, да и вообще об этом моменте говорилось как-то вскользь и глухо. И я от души пожалел автора отчета, начинающего журналиста и известного в прошлом игрока, полагая, что он стал жертвой слишком хорошо знакомой мне ситуации! Да, в его положении я бывал не раз, а в 1962 году со мною случилась история почище.

Я работал в ту пору корреспондентом «Советского спорта» в Киеве и должен сказать, что работа эта была не из легких. Одна из ее особенностей состояла в том, что я все время находился в конфликте с известным числом местных болельщиков. Но сам-то я менее всего был в нем повинен, поскольку болельщики не знают, что отчеты о футбольных матчах диктуются сразу же после окончания игры по телефону и у корреспондентов, которые их передают, нет времени ни на подробные записи в блокноте (будешь смотреть в блокнот — пропустишь самое интересное на поле), ни тем более на придумывание изысканных сравнений и эффектных, запоминающихся заголовков. Отчет есть отчет: его диктуешь стенографистке спешно, излагая события по порядку да еще время от времени сверяясь, сколько строчек уже передано, чтобы не превысить установленного размера.

Но даже если вы выдержали заданный размер (или настолько опытны, что передали чуть меньше, чем требуется), все равно ваш отчет в ночной редакции будет поджат, урезан — и порой довольно чувствительно. В ночных редакциях ведь вечно что-то не влезает, где-то образуются лишние строки, и, даже предпослав своему отчету такой испытанный стандартный заголовок, как «Боевая ничья», вы не можете быть уверенным, что он пройдет наверняка. Ибо не исключено, что ваши коллеги из других городов назовут свои отчеты так же. Ничьих-то на футболе хоть отбавляй!

С сокращениями отчетов, изменениями заголовков и было связано большинство моих конфликтов с киевскими болельщиками. И началось все с поздней осени 1962 года, когда в одном из моих отчетов было сказано, что Яшин в матче с киевским «Динамо» пропустил гол из-за плохого освещения на стадионе. На следующий день я ощутил на себе множество косых, неприязненных взглядов. В корпункте беспрерывно звонил телефон. Даже приятели-журналисты, которые, казалось, должны были бы уже знать, какие в нашей профессии случаются коловращения, и те недоумевали.

А дело, между прочим, обстояло так. Яшин пропустил мяч, пробитый Бибой со штрафного удара, по крайней мере, метров с тридцати пяти. И коль скоро первый вратарь мира Яшин пропускает гол со штрафного удара, пробитого к тому же с тридцати пяти метров, событие это в футбольной жизни чрезвычайное, и спортивный журналист, как вы понимаете, должен описать его во всех подробностях. Что я и постарался сделать, рассказав в отчете о том, где и как была выстроена московскими динамовцами «стенка» и как киевлянин Серебряников обнаружил желание прокрасться в тыл ее, а Яшин, заметивший это, выдвинулся из ворот вперед, в связи с чем Биба, среагировав, в свою очередь, на перемещение Яшина, на ходу уже переменил свой замысел и вместо того, чтобы мягко перебросить мяч через «стенку» Серебряникову, с силой послал его верхом, чернотой неба (тут-то я, между прочим, и указал, что освещение на киевском стадионе в ту пору было не очень хорошим) в дальний верхний угол. Гол! Но, поскольку отчет мой в редакции, как всегда, сокращался, оставлено в нем было только одно это — насчет черноты неба и электрического освещения.[3].

С тех пор и укрепилась за мной в Киеве репутация болельщика московских команд и ненавистника киевского «Динамо». Тогда как у меня, по совести говоря, любимых клубных команд вообще нет. Нет их, да и все! Одни люди изучают жизнь и разновидности насекомых, другие интересуются происхождением ржавчины и методами борьбы с ней, я же в меру своих сил стараюсь изучать спорт. Спорт, и в числе многих его видов — футбол. Но кто же из болельщиков поверит в такую стерильность? И как могли поверить в нее болельщики киевские, ежели один из моих отчетов, в котором речь шла о том, что киевляне победили своих соперников с крупным счетом (6:1), в ночной редакции без моего ведома был озаглавлен так: «Гол-красавец и шесть замарашек!».

Вот почему, прочитав 14 июля 1970 года в газете «Советский спорт» отчет о матче «Спартак» — «Динамо», я собрался уже позвонить его автору, чтобы выразить ему сочувствие, как вдруг что-то меня остановило. Я подумал: а может быть, он допустил ошибку намеренно? Ведь я знал, что в прошлом человек этот был соратником Яшина по многим баталиям сборной, а кроме того, став журналистом, не раз писал о том, что именно в Яшине видит эталон спортсмена. Не руководило ли им теперь сострадание к товарищу, сорокалетнему вратарю? Проще сказать, не сократил ли он в своем отчете расстояние, которое пролетел мяч после осянинского удара, совершенно сознательно?

В принципе такой поступок можно было понять. Но в том-то и вся штука, что Яшин в такого рода сострадании совершенно не нуждался. И не в его сорока годах следовало искать причины происшедшего. Конечно, Николай Старостин был прав, когда за год до  этого случая в очередном переиздании своей книги «Звезды большого футбола» писал, что с возрастом игра Яшина несколько утратила живость и страстность. Но, указывая на это, Николай Старостин хотел лишь подчеркнуть, какое «более важное качество» приобретено взамен. «Чем значительнее встреча, — писал он, — тем надежнее играет маститый вратарь». И объяснял этот феномен следующим образом: «Ответственность горячит кровь, возбуждает нервы, придает азарт, а опыт помогает выходить из критических ситуаций».

Так или иначе, но и свой последний сезон 1970 года Яшин встретил и провел в полном блеске таланта и мастерства. Спустя несколько дней после коварного осянинского удара он защищал ворота «Динамо» в игре против ЦСКА, которая решала, кому быть лидером чемпионата. И форварды армейцев изрядно потрепали в эти полтора часа нервы динамовским защитникам. Но «пройти» последний рубеж обороны Яшина так и не смогли. И пресса справедливо отмечала, что в выигрыше динамовцами этого матча (1:0) немалую роль сыграл сорокалетний вратарь: два или три «мертвых» мяча, взятых им с непостижимой виртуозностью, определенно вдохнули уверенность в динамовских игроков.

Все это происходило в 1970 году, хотя еще в 1968-м почта принесла Яшину предписание срочно вернуть форму игрока сборной СССР. Факт этот получил огласку в печати, и выяснилось, что сочиняли и отправляли повестку не тренеры, а хозяйственники сборной, которые, в свою очередь, ссылались на инвентаризацию, необходимость переучета имущества и т. д. Однако в состав сборной СССР, отправлявшейся в тот же период на важные соревнования, упорно не включали Яшина уже не хозяйственники, а тренеры. Между прочим, вслед за этим заметно охладела к нему и спортивная пресса. В 1968 году в избрании «лучшего футболиста года» участвовало семьдесят девять футбольных журналистов, но имя Яшина упомянули лишь пятеро. Между тем каждый журналист называл по три кандидатуры. Являясь как бы «голосом общественности», подобные референдумы не могли не влиять даже на специалистов, и, хоть Яшин все матчи этого года провел блистательно, во мнении специалистов он все более и более отодвигался на дальний план. Нетто, например, в 1969 году не назвал его среди тех, кого счел лучшими вратарями, а из семнадцати тренеров высшей лиги, опрошенных газетой «Советский спорт» (желавшей определить состав сборной с помощью общественности), упомянул о Яшине лишь один. Любопытно, между прочим, что в том же самом номере «Советского спорта» на вопрос, заданный редакцией пяти известным европейским форвардам — Аспарухову, Любанскому, Альберту, Джаичу и Ван Химсту: «Есть ли сейчас в мировом футболе достойный преемник Яшина?» — все пятеро решительно отвечали: «Нет». Причем речь шла о Яшине не как о «реликвии», а как о действующем вратаре. Вот уж поистине нет пророка в своем отечестве!

Правда, имя Яшина в ту пору фигурировало в так называемых «предварительных заявочных списках» сборной, куда вносится на всякий случай несколько десятков имен. И это, кстати, позволило тренеру сборной СССР Качалину срочно вытребовать Яшина в Мехико, когда в одном из последних тренировочных матчей, буквально в канун мирового чемпионата, вышел из строя Рудаков.

В Мехико, на четвертом в своей жизни мировом чемпионате, Яшину, как известно, непосредственно защищать ворота сборной СССР не пришлось. Но по возвращении домой он удивил специалистов тем, что, включившись без промедления в игры чемпионата страны, сразу же заиграл «по-яшински», тогда как большинство игроков сборной (в том числе и те, кто, подобно Яшину, находился в Мехико в запасе) в эти же дни страдали от жесточайшей «реакклиматизации». Для Яшина же этой проблемы словно не существовало. От матча к матчу — и все трудных, как на подбор! — ворота «Динамо» в эти дни неизменно остаются «сухими». На разных стадионах страны публика встречает и провожает Яшина овациями. Как вдруг — четыре гола в одной игре и среди них еще этот злосчастный — с сорока метров!

— Хватит уж, отыгрался! — слышу я чью-то реплику. — Давно пора уступить место молодежи!

Дело происходило в ложе прессы. Я оборачиваюсь. Мне кажется почему-то, что голос этот принадлежит человеку, который еще лет восемь назад сказал по радио: «М-да... Что-то наш «лев» начал питаться «бабочками»!» Нет, слава богу, это не он. Ошибка. Помню, впрочем, сколько насмешек пришлось вытерпеть этому человеку, когда Яшин был признан лучшим из вратарей мира. Но о том, сколько горьких минут выпало на долю самого Яшина, причем именно тогда, когда он получил признание в мировом масштабе, не сказано ни слова ни в одном из его многочисленных «жизнеописаний»[4].

  «В чем особенности вратарской школы Яшина? Что он реформировал и почему мало у него последователей?» — спрашивает в своей книге Н. Старостин. И отвечает: «Яшин первым из вратарей начал организовывать контратаки своей команды. Начал делать это еще тогда, когда ни один из защитников даже и не помышлял о такой возможности, считая своей обязанностью лишь разрушать чужие атаки... Яшин не только предупреждает угрозы для своих ворот. Он, как минер, закладывает взрывчатку для атакующего натиска своих форвардов... Бывают случаи, когда Яшин играет даже за пределами штрафной площади, там, где кончается вратарское право на игру руками. И тогда он действует ногами или отлично пользуется ударами головой».

Все верно, да и кто же не знает этой знаменитой яшинской игры «на выходах»? Кто не видел ее если не на стадионе, то по телевизору, в кино? Несомненно, однако, и то, что последователей она нашла крайне мало и среди наших вратарей, и среди зарубежных. Но тут, право же, нечему удивляться, если учесть, что и самого Яшина в этом смысле то и дело ограничивали. Читатель спросит: «Кто же?» Отвечу: «Тренеры. Подчас вкупе с защитниками».

На тренировках я не раз слышал, как футбольные наставники отчитывали вратарей, пытавшихся подражать яшинской манере (особенно молодых):

— Не смей покидать ворот, слышишь? Не выбегай без крайней надобности!

А если молодой вратарь ссылался на то, что так делает Яшин, в ответ слышалось:

— Яшин, Яшин... При чем тут Яшин?

Но, главное, был у тренеров на это свой резон: ведь и в самом деле редко кому из стражей ворот удавалось сыграть «на выходах» по-яшински четко, стабильно, мотивированно. А вратарские ошибки — всем известно, во что они обходятся командам! Но если до поры до времени тренеры противились игре вратарей «на выходах» интуитивно, то в начале шестидесятых годов получили на то более веские основания. Тот, кто знаком с эволюцией футбольной тактики, знает, что в эту пору началось повсеместное увеличение числа защитников с трех до четырех (по бразильскому образцу), а затем кое-где и до пяти (по итальянскому образцу). Это создавало, в свою очередь, внутри штрафной площади и даже на подступах к ней такую плотность, насыщенность обороны, что целесообразность игры «на выходах» начала подвергаться сомнению даже в командах, ворота которых защищал сам Яшин. То есть и в московском «Динамо», и в сборной СССР, и в международной команде «все звезды мира», куда Яшин приглашался неизменно.

Таким образом и последователей у яшинской игры «на выходах» не оказалось, и в его собственном исполнении она подверглась ограничениям. Сам Яшин, кстати сказать, отнесся к происходившему в этой области процессу с большим пониманием: в журнале «Спортивные игры» № 11 за 1963 год мы находим его рассуждения на эту тему, из которых явствует, что главную задачу вратаря он видит в непосредственной защите ворот. Но в таком случае какой же он тогда, говоря словами Н. Старостина, реформатор и с какою яшинскою вратарской школой мы тут сталкиваемся? Да и вообще, что это такое: спортсмен-реформатор? Уж не выдумка ли?

В шестидесятые годы, например, спортсменами-реформаторами называли подчас Белоусову и Протопопова. И называли, думается, справедливо, поскольку они действительно сыграли преобразующую роль и в отечественном, и в мировом фигурном конькобежном спорте. Гармонией и плавностью оживших в музыке движений (делающих незаметной, вторичной огромную скорость самого катания) они не только создали свой стиль, но и указали путь молодым поколениям спортсменов. Этот стиль оказал влияние — уже в самые последние годы — и на другие виды фигурного спорта, не связанные со льдом: художественную гимнастику, вольные упражнения спортсменов гимнастики и акробатики, прыжки в воду.

В шестидесятые годы особенно часто можно было услышать, что мировой футбол испытывает преобразующее влияние Пеле. И правда: тысячи футболистов во всех концах мира — то ли самостоятельно, то ли под руководством спортивных педагогов — внимательно изучали его опыт. Как я уже писал, нападающие футбольных команд во всем мире по достоинству оценили, в частности, такие новшества индивидуальной тактики Пеле, как учет положения ног вратаря, удары по воротам в ситуациях, которые прежде считались для этого неудобными.

Реформатором футбольной игры называют нередко и Стрельцова. И это не лишено оснований, хотя даже среди специалистов футбола бытовало и бытует мнение, будто юный Стрельцов был только «тараном», великолепным бомбардиром, а комбинационные его способности развернулись значительно позже. Но это неверно. Бывший партнер Стрельцова по нападению Иванов рассказывал: «Помню, стремился выйти на свободное место, открыться именно в тот момент, когда кто-либо из товарищей посылал мяч Эдуарду. Если мне удавалось опередить соперника, то за дальнейшее развитие атаки можно было ручаться. Одним касанием мяча Стрельцов придавал ему нужные направления и скорость полета и выкладывал, как на блюдечке, мне в ноги».

Кто-то удачно сказал, что мяч, посланный Стрельцовым, имеет глаза. Это не значит, конечно, что Стрельцов никогда не ошибался. Отнюдь. Но даже его ошибки отмечены футбольным талантом, ибо это всегда были просчеты исполнения, а не замысла. И скорее всего не так уж далеки от истины те, кто сравнивает Стрельцова по силе дарования с Пеле. Иное дело, что этому дарованию не удалось полностью раскрыться. Но это уже иная история, а сейчас укажем, что молодые футболисты всех стран совершенствуют свое мастерство и под влиянием Стрельцова. Но хоть молодым игрокам многое удается позаимствовать у больших мастеров, сами Пеле и Стрельцов остаются неповторимыми.

В игре Пеле неизменное восхищение любителей футбола вызывают поразительные переключения скоростей, при которых реактивные рывки чередуются то с внезапными остановками, то с осмотрительно-плавным, элегантно-выжидательным бегом. Все вместе же сливается в удивительно гармоничную картину, исполненную экспрессии, непринужденной грации и утонченной очаровательности пауз. Излюбленный прием Стрельцова состоял в скрытой передаче мяча партнеру пяткой, всегда на ходу и всегда игроку, который благодаря этой передаче (иной раз едва ли не с фланга на фланг) неожиданно выходил на чужие ворота. Но точно так же, как никому не удалось еще освоить «переключения скоростей» Пеле, тщетными остаются старания многих игроков овладеть стрельцовским пасом пяткой.

В нашем футболе, между прочим, некогда был игрок совершенно непохожий на всех футболистов своего времени и не нашедший преемника в будущем. Мы тогда ничего не знали еще о бразильцах и лишь гораздо позже смогли понять, что, будучи русским по рождению и украшая русский футбол своей удивительнейшей виртуозной игрой, он был и подлинно бразильским футбольным фокусником и жонглером. Имею в виду ленинградского форварда Петра Дементьева, знаменитого «Пеку», воспетого многими перьями своего времени.

Характерно, что, став тренером, Петр Дементьев много лет учил игре в футбол ленинградских ребятишек, но никого из них не смог научить играть так, как некогда играл сам, обводя кряду по пять-шесть игроков (а иногда и вратарей), чтобы затем передать мяч кому-либо из товарищей, ибо сам Пека почему-то не любил забивать голы, но испытывал величайшее наслаждение, когда это делали после его передач партнеры. После ухода П. Дементьева ленинградский футбол многое потерял и, как известно, не может восстановить своих позиций до сих пор. Конечно, в связи с утратой футбольным Ленинградом своих былых позиций называется много других причин — и причин немаловажных! — однако ничего не поделаешь, и роль отдельного игрока — Дементьева или Федотова, Боброва или Нетто, Яшина или Стрельцова, Пеле или Гарринчи, Чарльтона или Ди Стефано, Эйсебио или Диди, Копа или Суареса, — словом, роль яркой личности в коллективной футбольной игре тоже необычайно велика, и отсутствие такого игрока подчас бывает невосполнимым, даже если он и не реформировал ту или иную область тактики или техники футбола.

У П. Дементьева не оказалось последователей в нашей стране. А у Пеле их тысячи во всем мире. Множество последователей и у Стрельцова. У Яшина же их мало. Так, во всяком случае, утверждает в книге «Звезды большого футбола» Н. Старостин. Но мне кажется, что этот вопрос исследован не до конца. Я думаю, что если сегодня у Яшина еще не много последователей, то завтра их будет превеликое множество. Ибо покамест у него пытались перенять лишь неповторимое — игру «на выходах», которая принадлежит, как мне кажется, к числу таких же сугубо избирательных, индивидуальных футбольных открытий, как переключение скоростей Пеле, пас пяткой Стрельцова, обводка Дементьева. В остальном же мастерство Яшина как школа открыто для всех.

Но чтобы понять, из чего состоит это «остальное», нелишне, я думаю, выяснить, какова природа яшинского дарования. Сказать, что оно поразительно, — лишь повторить общеизвестное. В чем конкретно его структура — вот вопрос. Из Стрельцова, если бы он не стал футболистом, мог выйти, например, превосходный летчик-испытатель. Ведь главная, определяющая способность его дарования — молниеносный охват и анализ быстро меняющихся и сложных ситуаций, столь же молниеносное принятие решения (чаще всего наилучшего) и, наконец, незамедлительное претворение его в жизнь благодаря великолепной координированности организма и мгновенной двигательной реакции. Быть может, таких поистине «электронных» скоростей обработки информации, поступающей со всех участков борьбы, выдачи решений и немедленного практического их претворения в жизнь не знал еще не только ни один футболист, но и многие выдающиеся представители других видов спорта. Но то, что под влиянием опыта Стрельцова молодые футболисты всех стран в доступной им степени ускоряют оценку ситуаций на поле — непреложный факт.

А Яшин — в какой сфере он мог бы добиться успехов, аналогичных тем, которых достиг, стоя в футбольных воротах? Оставим все области, кроме спорта. Но тут — разве не мог он стать одним из величайших теннисистов? Дело в том, что игра теннисиста и футбольного вратаря имеет гораздо больше общего, чем игра вратаря и остальных десяти футболистов его команды. Главное условие хорошей игры на корте — ни на мгновение не выпускать из поля зрения мяч. Ваша подача. Мяч в воздухе, ракетка занесена — взгляд устремлен на мяч! Подача удалась, мяч на той стороне — и опять глаза видят мяч и только мяч. Все остальное — соперник, его маневры, границы площадки, судьи, публика — для искусного игрока лишь фон борьбы, автоматически контролируемый периферическим зрением. Главное для него — пока идет борьба, ни на мгновение не упускать из виду мяч! Иначе... Вы помните, конечно, промахи, которые изредка допускают самые лучшие теннисисты, промахи, вызывающие досаду на трибунах, поскольку на первый взгляд они непростительны даже для начинающего игрока. «Вот тебе и на! — думают в такие минуты люди, которые сами в теннис не играли. — Ну как можно было «запороть» такой легкий мяч?» Но чем напряженней и длительней состязание на корте, тем чаще и чаще совершаются такие ошибки, причем обеими сторонами. И дело тут не в недостатках техники, не в физической усталости. Причина их происхождения всегда одна: на какой-то миг утомленное зрение самопроизвольно отключилось от мяча! Отключилось не в тот момент, когда ракетка соперника наносила удар по мячу, а чуть раньше, когда она только приближалась к нему. Периферическое зрение должно было в этот миг зафиксировать: «Подрезка, подкрутка!» — и передать сигнал о полученной информации куда надлежит, откуда поступает команда к двигательным центрам и т. д. Но в том-то и дело, что уставшим зрением «подкрутка» замечена не была и ракетка, привычно пошедшая навстречу мячу, встретила его без учета вращения, которое придал ему соперник…

Точно так же и вратарь на футболе. Он наверняка пропустит гол, особенно с ближней дистанции, если не сделает прежде, чем нога форварда произведет удар, шаг в ту сторону, куда мгновением спустя полетит мяч. А для того чтобы сделать этот шаг, взгляд вратаря должен быть неотрывно «приклеен» к мячу — иначе периферическое зрение не определит ни специфики замаха, ни направления удара!

Яшин как-то сказал: «Во время матча я никогда не расслабляюсь, внимательно слежу за мячом все девяносто минут». Впрочем, эти слова отражают принцип, позицию, а не реальное положение вещей, ибо пристально следить за мячом все девяносто минут практически невозможно. Но вот то, что Яшину удавалось следить за мячом дольше, чем кому-либо другому из вратарей, несомненно. В этом и состоит не до конца понятое и оцененное решающее качество его игры. В этом истоки благородной простоты, естественности его движений. Вот почему, когда Яшин стоял в воротах, часто казалось, что форварды бьют неудачно, чересчур торопливо. Мяч попадал прямо в руки Яшину, а бил нападающий чуть ли не из вратарской площадки. «Гипнотизирует он их, что ли?» Сколько раз слышал я это на стадионах! «Боятся они его, наверное!»[5] Полагаю, что кое-кто из форвардов действительно волновался, видя перед собой первого вратаря мира. Но суть мастерства Яшина состояла в идеальном выборе позиции, когда удар был неотвратим! «Я считаю, что тот вратарь играет красиво, — говорил он, — который меньше падает на землю».

Именно этим он и сегодня продолжает оказывать влияние на игру вратарей, вне зависимости от того, выдвигаются ли они, подражая ему, далеко вперед или предпочитают не оставлять ворот без крайней нужды; организуют контратаки своей команды или не организуют; управляют действиями всей защиты или не управляют ими. Иными словами, в момент, когда удар уже неизбежен, Яшин показал пример такого единоборства с нападающими, какого до него футбольные вратари не знали. Недаром Бенкс как-то сказал: «Я был бы счастлив, если бы нашел такой же контакт с защитниками, как Яшин. Но главное чудо — игра Яшина в самих воротах!» Но тут надо подчеркнуть, что такая игра в воротах возможна лишь при полной сосредоточенности ума, цепкости взгляда и предельной внимательности. А все это, разумеется, при надлежащей дисциплине, упорстве тренинга, а главное — понимании сути дела, может выработать в себе, следуя примеру Яшина, каждый вратарь.

В книге «Звезды большого футбола» Н. Старостин говорит о неуязвимости, «непробиваемости» ворот Яшина с дальних дистанций. Я склонен полагать, однако, что это утверждение напоминает тот отчет в газете, где расстояние удара по яшинским воротам было сокращено с сорока метров до двадцати пяти. Ибо в том-то и дело, что большинство голов, пропущенных Яшиным (кроме тех, конечно, которые относятся в футболе к разряду «неберущихся»), было забито ему как раз ударами издалека. Но именно это, по моему глубокому убеждению, свидетельствует о совершенстве его мастерства. И тут, право же, нет никакого парадокса. Тренер Бесков как-то заметил: «Все помнят голы, которые Яшин пропустил. Но он берет вдвое, втрое больше трудных мячей, чем любой другой вратарь мира». Я согласен с Бесковым, но всегда считал (и неоднократно писал об этом), что каждый гол, пропущенный Яшиным после ударов издалека, заслуживает специального анализа. Чем, к сожалению, до сих пор никто еще всерьез не занимался.

Кто-нибудь из читателей, стремящихся докопаться до истины, может, конечно, вспомнить тут о двух голах, пропущенных в Мехико вратарем сборной Бельгии Пио. Ведь то были тоже удары с дальних дистанций! Нет ли тут противоречия: Яшин, пропуская дальние удары, ни в чем не виноват, а Пио, напротив, целиком повинен в разгроме своей команды. В самом деле, разве у Пио не могло в эти моменты так же самопроизвольно отключиться зрение? Нет, не могло. Во-первых, Бышовец и Асатиани хоть и били по воротам издалека, но оба удара нанесли с открытых позиций, их не заслоняли от Пио в эти моменты другие игроки. В футболе (как и в гандболе, водном поло, хоккее и т. д.) такого рода удары, или передачи, называют «откровенными». Но, кроме того, «откровенные» удары Бышовца и Асатиани шли низом, то есть мяч катился по траве, что еще более облегчало задачу вратаря. Проще сказать, и первый и второй голы в ворота сборной Бельгии явились следствием сугубо личных промахов Пио, не имевших абсолютно никакого отношения к синхронизации его действий с перемещениями защиты и полузащиты,

Всем известно, конечно, что такие ошибки совершаются подчас и опытными вратарями. Безукоризненный анализ нескольких таких случаев, происшедших на лондонском чемпионате мира 1966 года, вы найдете в упомянутой книге Н. Старостина. Приведу оттуда только один пример. Бразильский вратарь Манга в матче с португальцами, словно новичок, отбил всего на пять шагов от себя мяч, навешенный на ворота, и притом прямо на голову форварду соперников. А спустя пять минут Манга растерянно ждал чего-то, когда верхний мяч летел ему почти в руки. Эйсебио же оказался тут как тут и прямо перед носом бразильского вратаря отправил мяч в сетку. 2:0. Вскоре сбивают Пеле, который возвращается на поле хромым. «Коленку сокрушил чужой — Мораис, — заключает Н. Старостин, — а веру в победу — свой, Манга».

«Вратарь — каков бы он ни был — всегда в центре внимания», — пишет известный английский игрок двадцатых годов, а впоследствии один из ведущих теоретиков футбольной игры, Д. Джек. И конечно, если бы 13 июля 1970 года Яшин видел, как Осянин замахнулся и ударил по воротам, он принял бы этот мяч легко и просто. Кожаный шар, пущенный с сорока метров даже самым сильным ударом, летит до ворот около трех секунд. А этого времени (сосчитаем: «И раз, и два, и три!») любому вратарю достаточно, чтобы без особой спешки переместиться к дальней штанге, и там, слегка подпрыгнув, поймать мяч (или перебросить его через перекладину). Но в том-то и дело, что Яшин не видел ни осянинского замаха, ни удара: скрытый от его взглядов игроками обеих команд центрфорвард «Спартака» неторопливо маневрировал вдали от ворот по правому флангу, и ничто, казалось, не сулило воротам «Динамо» никакой угрозы. В эти мгновения не пытался в чем-либо помешать Осянину и никто из партнеров Яшина…

Любопытно, между прочим, что 24 июля 1970 года, то есть одиннадцатью днями спустя, Осянин с этой же позиции забил гол, довершивший победу его команды в матче с кутаисским «Торпедо», и что тот же самый журналист, который из сострадания к Яшину сократил в отчете о матче «Спартак» — «Динамо» расстояние осянинского удара с сорока до двадцати пяти метров, восхищенно восклицал: «Да, этот гол мог удовлетворить вкус самого взыскательного футбольного гурмана!» Припомним, наконец, что в 1969 году, когда судьбу чемпионата СССР решали два матча между «Спартаком» и киевским «Динамо», победу «Спартаку» в обоих случаях принесли точно такие же удары Осянина!

Во все времена были футболисты с очень сильными дальними ударами. Немало их есть и сейчас. Но удар удару рознь, и результатов, подобных осянинскому, добивались немногие. До войны — ленинградец Бутусов, киевлянин Кузьменко. Тут имеются в виду, правда, исключительно удары с ходу, а не со штрафного, и не в результате розыгрыша так называемых «стандартных положений», когда мяч удобно и мягко накатывается на ногу разбегающемуся поблизости партнеру. В шестидесятые годы дальними ударами с ходу славились в СССР, кроме Осянина, киевляне Биба и Сабо и тбилисец Хурцилава. У каждого из них были излюбленные, свои, хорошо пристрелянные «точки». Иными словами, это были тщательно отрепетированные, старательно отшлифованные удары. И каждая из команд специально отвлекала внимание соперников, когда Биба, Сабо, Осянин или Хурцилава выходили на свои прицельные позиции. Но если у Хурцилавы разбег и удар были очень часто откровенны (тут главная ставка делалась на необыкновенную мощь самого удара), то удары Осянина, Сабо и Бибы отличались немалым коварством, ибо всякий раз было довольно трудно определить, что готовится ими: дальнобойный «шют» или передача поверху, навес на дальнюю штангу или просто переброска мяча поперек поля.

Вообще же этот маневр, вероятнее всего, навеян баскетболом, где в каждой первоклассной команде обязательно есть «снайпер», умело поражающий кольцо с дальних дистанций. Вот почему баскетбольные тренеры, разрабатывая диспозицию предстоящей игры, всегда поручают тем или иным игрокам бдительно охранять именно эти пристрелянные «снайперами» соперников точки, ибо самое важное в искусстве «снайпера» — краткий миг прицела. Не помешал — пиши пропало!

Спрашивается, знал ли, готовясь к матчу 13 июля 1970 года, тренер московского «Динамо» Бесков, что Осянин специально натренирован на неожиданные удары издалека? Конечно, знал. Но почему же динамовцы не приняли в связи с этим никаких мер? Что ж, это уже внутреннее дело команды, а мне хочется лишь подчеркнуть, что упрекать в пропущенном «Динамо» осянинском голе можно кого угодно, но только не Яшина! Ибо коль скоро команда играет с вратарем, который обеспечивает неуязвимость ее ворот при ударах с ближних и средних дистанций (то есть в ситуациях, когда защитники уже бессильны отразить угрозу), тем бдительнее следует опекать игроков соперника, владеющих коварными дальнеприцельными ударами. Образец такой опеки показал в 1966 году на лондонском чемпионате мира в матче СССР — Португалия Воронин, всякий раз «чуть-чуть» мешавший Эйсебио, когда тот выходил на свои «точки». Благодаря этому на протяжении всего матча Эйсебио ни разу не ударил по советским воротам. А в шестидесятые годы лучшего, нежели у Эйсебио, дальнего удара мировой футбол, пожалуй, не знал.

Могут сказать, что у такой опеки есть свои трудности, что, когда игра идет в центре поля, нелегко мобилизовать внимание игроков на блокировку «снайперов» и т. д. и т. п. Не спорю. Но все-таки на то и тренер в командах мастеров (и не один, а два-три), наконец, на то и тренировка. Тем более что и в прежние времена, и ныне во всем мире по пальцам можно сосчитать игроков, которые обладали бы такими ударами с ходу, как Осянин! А ведь именно эти удары повергают обычно пропустившую гол команду в уныние — и нередко предрешают исход матча. Напомню, кстати, что Осянин забил гол «Динамо» при счете 1:1 и тем самым создал переломный момент в игре.

Но самого Яшина, как я уже говорил, это сломить не могло. Он, конечно, тяжело переживал поражение своего клуба. Однако у него имелся уже и большой опыт. И самыми драматичными в этом смысле были 1962—1963 годы, когда кое-кто вообще пытался убедить его оставить футбольную арену. Дело в том, что в 1962 году, на мировом чемпионате в Чили, в игре, которая решала, быть ли команде СССР в четвертьфинале, Яшин пропустил гол, давший перевес соперникам. А в 1963 году в матче СССР — Венгрия, когда наша команда вела 1:0, «позволил» соперникам добиться ничьей, опять-таки не взяв мяча, посланного издалека.

Но неужто возглавлявший в 1963 году сборную СССР тренер Бесков ничего не знал о силе и точности дальних ударов венгра Махоша, который забил этот гол, а тренер Качалин, руководивший сборной СССР на чемпионате мира 1962 года, не ведал об аналогичном искусстве чилийца Рохаса? Не думаю. Не могу здесь сказать ничего определенного. Но неуспехом в Чили мы определенно обязаны не Яшину, как бы нам ни пытались это внушить. И добрым словом хочется помянуть тех, кто твердо верил, что тридцатичетырехлетний Яшин тогда еще отнюдь не пришел к финишу своей футбольной карьеры.

А. Пономарев работал в ту пору тренером московского «Динамо», и адресованные Яшину упреки волновали его, быть может, больше других. Но так как в Чили он сам не был, то и защиту «своего» вратаря предпринял своеобразную, психологическую. Он заявил в прессе: «Чилийское фиаско ни в коей степени не явилось для Яшина травмой мастерства и физической подготовленности. Это психологическая депрессия, и очень скоро Лев заставит всех позабыть о ней».

Яшин действительно тяжело переживал случившееся. Перед Чили у нас господствовало мнение, что на мировой чемпионат отправляется очень сильная команда, а «проверка боем» обнаружила в ней, увы, больше недостатков, чем достоинств. Невеселым же размышлениям Яшина способствовала кампания, позже названная одним из историков футбола «кампанией за омоложение в спорте», «повальной паспортной эпидемией». Из паспорта же Яшина следовало, что ему пошел тридцать пятый годок, а в ту пору сплошь и рядом безнадежными, бесперспективными «старичками» называли и тридцатилетних спортсменов.

Хомич и Бесков высказались в прессе категоричней, чем Пономарев. «О, вы еще не знаете Яшина!» — воскликнул «тигр» Хомич. Бесков же заметил, что он «слишком хорошо изучил за эти годы Яшина, чтобы списывать его в запас». Но, пожалуй, решающее заявление принадлежало тренеру сборной Чили и селекционеру «сборной мира» Риере. Он сказал: «Яшина нельзя винить в чилийских голах. Он, как и прежде, остается лучшим вратарем мира».

Заканчивая этот раздел книги, мне хочется еще сказать, что мячи с дальних дистанций «систематически» пропускали и два знаменитых предшественника Яшина в мировом футболе — испанец Заморра и чех Планичка.[6] Ибо они (точно так же, как и Яшин, утверждавший, что все девяносто минут неотступно следит за мячом) просто не замечали, что в какие-то мгновения, когда мяч обретается где-то в центре поля, их мозг дает отдохнуть зрению. В эти-то моменты команде и следует заботиться о своем вратаре, заботиться о нем так, как он печется о ней в ситуациях, когда форвард соперников уже обошел всех защитников, очутился один на один с вратарем, и гол, казалось бы, неотвратим!

И в этом смысле Лев Иванович Яшин не только реформатор игры вратарей. И не только создатель своей вратарской школы, которой, несомненно, суждено славное будущее. Он еще и учитель тактики для тренеров. А также для игроков.

А вот как скоро поймут они эти уроки — покажет будущее.

«Футбол — хоккей», 1968, № 20, стр. 9. Указываю издание, потому что здесь — и впредь всюду — в цитируемых отрывках из спортивной прессы авторский стиль и синтаксис мною полностью сохраняются.

«Сложные отношения» между Банниковым и Федотовым Развивалась и дальше. В матче ЦСКА — «Динамо» (Киев) 1967 года Банников пропустил после федотовского удара очень похожий гол (с той лишь разницей, что Федотов находился в окружении киевских защитников). Игра опять закончилась ничью, 1:1. Но в 1970 году Банников, можно сказать, взял реванш за все. Играя уже в воротах московского «Торпедо», он на последних минутах матча с ЦСКА при счете 1:0 в пользу торпедовцев блестяще парировал одиннадцатиметровый штрафной удар, пробитый Федотовым.

Через несколько дней в ответ на мой запрос в редакцию я получил оттуда письмо следующего содержания: «Как выяснилось, в вашем отчете о матче «Динамо» (Киев) — «Динамо» (Москва) дежурный по отделу футбола внес ряд исправлений и сокращений, которые отразились на его содержании. Вместо вашего заголовка — «Хозяева поля играли хорошо» был поставлен другой. У вас правильно указывалось расстояние, с которого был забит гол — 35 метров, однако в оригинале эту цифру изменили на 30. Кроме того, без всякой надобности были убраны две важные фразы.

Литературному сотруднику, готовившему ваш материал, мною указано на недопустимость столь небрежной правки».

Письмо было подписано редактором газеты. Но разве я мог показать его и сотой доле тех, кто подозревал меня в недружелюбном отношении к их любимой команде?

Вы, например, не найдете в прессе упоминания о выступлении весною 1965 года тренера сборной СССР Морозова перед большим собранием любителей футбола в Киеве, где на вопрос, почему в сборной нет Яшина, он ответствовал, ничтоже сумняшеся, так: «Яшин, конечно, очень интересная книга, но мы уже, к сожалению, перевернули в ней последнюю страницу». Впрочем, это вовсе не помешало Морозову прибегнуть к услугам Яшина в 1966 году, когда сборная СССР отправлялась на лондонский чемпионат мира. И Яшин сыграл там великолепно! Правда, Морозов сразу после проигрыша полуфинального матча команде ФРГ в сердцах заявил на пресс-конференции, что Яшин должен был взять второй мяч. И позже об этом заявлении сожалел. Во-первых, потому, что оно не основывалось на Истинных фактах, а во-вторых, дало возможность журналистам, опираясь на это высказывание, назвать лучшим вратарем чемпионата не Яшина, а Бенкса. Впрочем, последнее — чистая условность, которую опротестовал сам Бенкс, тогда-то и заявивший, что он считает себя лишь учеником Яшина.

Ласкер, чемпион мира по шахматам, нередко слышал намеки на то, что его взгляд гипнотизирует, мол, соперников. Но дело было, конечно, в другом. Просто в пору своего расцвета Ласкер на голову превосходил всех своих «загипнотизированных» соперников — и особенно Тарраша, с легкой руки которого и пошел слух о необычном взгляде чемпиона.

Между прочим, биографы Заморры и Планички тоже не слишком охочи касаться подобных моментов. Считают они их «срывами» своих героев, нелепыми случайностями? Не знаю. Что касается Яшина, то его судьба в этом смысле была «предопределена» комическим случаем. Защищая в 1950 году ворота дублирующего состава московского «Динамо» в матче с ленинградским «Зенитом», он пропустил гол от... вратаря соперников Шехтеля! Нет, не с одиннадцатиметрового удара, который поручают иногда бить вратарям. Дело было так. Взяв мяч на границе своей штрафной площади, Шехтель с силой выбил его в поле. Яшин, в свою очередь, тоже стоял на границе штрафной площади, и мяч, описав большую траекторию, опустился позади Яшина и вкатился в ворота...

Любители футбольной игры помнят, что бурное обсуждение в прессе причин неуспеха сборной СССР на чемпионате мира 1970 года продолжалось на протяжении нескольких месяцев, в результате чего получили возможность высказаться едва ли не все, кто того хотел. Слово предоставлялось и специалистам футбола, и представителям смежных спортивных профессий, и болельщикам. Правда, насчет пользы от участия последних в такого рода обсуждениях у меня всегда было большое сомнение. Как-то само собой напрашивалась аналогия с тем, что успешное лечение болезни зависит больше от профессиональной диагностики, а также от последующего выполнения предписаний медицины, нежели от самостоятельных суждений пациентов, даже если последние регулярно читают журнал «Здоровье» и заглядывают иногда в «Медицинскую энциклопедию».

Дело в том, что и большой футбол, в сущности, штука непростая. Во всяком случае, гораздо более сложная, нежели это кажется на первый взгляд. Однако традиция есть традиция: болельщики издавна имеют в нашей прессе равные демократические права со специалистами.

Конечно, болельщик болельщику рознь. В последние годы резко повысился интерес к футболу со стороны молодой технической и научной интеллигенции, а также студенчества, так что мы располагаем уже немалым числом болельщиков, знающих большой футбол довольно хорошо. Хотя в собственно футбольные круги они и не вхожи. Имею в виду, впрочем, не только тех, кто «специализировался» на прогнозах, то есть на всевозможных футбольных конкурсах, лотереях и столь распространившихся в последние годы самодеятельных «тото» (учрежденческого или внутрисемейного типа). Это игроки. А мне приходилось встречаться с молодыми инженерами, научными работниками, офицерами, студентами и даже старшеклассниками, которые, на мой взгляд, справились бы, скажем, с отчетами о футбольных матчах ничуть не хуже, чем большинство профессиональных рецензентов, влетающих в футбольные раздевалки и судейские комнаты с тою же свободой, что и в редакционные буфеты.

Эту мысль я как-то и рискнул высказать в кругу коллег. Но она вызвала довольно резкие возражения. И тогда я решил поставить эксперимент по всем правилам науки, заказав отчет о матче девятикласснику К., интересовавшемуся (но не чересчур!) футболом. Эксперимент проходил при нескольких свидетелях (журналистах и писателях), без всяких подсказок, советов и т. п. И что же? Опубликованная на следующий день в спортивной газете рецензия этого мальчика ничем не уступала нескольким отчетам, помещенным рядом и принадлежавшим испытанным футбольным перьям. Скорее всего в ней было даже больше свежих слов и сравнений.

Но это, так сказать, курьезы. А вот не учитывать той роли, которую играло и продолжает играть для большого футбола мнение болельщиков, ни в коем случае нельзя. В особенности той их части, которая в равной степени активно реагирует как на неудачи, так и на успехи сборной СССР. В первом случае предельно агрессивно, во втором — восторженно-благостно. Розги или лавры — середины здесь для них нет. Надо сказать, что созданный усилиями литераторов, журналистов, а также работников эстрады и кино обобщенный тип, художественный образ нашего «активного болельщика» чересчур уж приукрашен. Его верность своей команде весьма сомнительна. Ибо никто иной не освистывает ее так дружно и воодушевленно, так пронзительно и злорадно, как ее же собственные болельщики. Никто другой так легко не отрекается от нее в дни ее несчастий и с таким очаровательным простодушием не припадает к ее плечу вновь, когда, миновав полосу кризиса, она опять показывает сильную игру. Скорее всего зрелище поверженного кумира доставляет кое-кому из них не меньшее удовольствие, чем недавний его триумф.

Трудно сказать, правда, так ли уж велик процент активных болельщиков в общей массе любителей футбола: не исключено, что весьма гипертрофированное представление о нем создает сама их экзальтированность. Но так или иначе, а только на пользу нашему футболу (и, в частности, сборной СССР) такая активность идет далеко не всегда. Вы, впрочем, легко согласились бы со мной, если бы оказались в моем положении, когда я заявил, что, несмотря на победу наших футболистов над бельгийцами со счетом 4:1, они не показали достаточного класса игры. Иными словами, хотим мы этого или не хотим, но для спортивного обозревателя нет подчас ничего труднее, чем высказывать суждения, заведомо непопулярные среди активных болельщиков. Ибо тотчас — «всем, всем, всем!» — летит множество негодующих, протестующих писем (причем немалое число групповых, либо подписанных «от имени коллектива»), каждое из которых проникнуто убежденностью, что именно оно репрезентует мнение спортивной общественности в целом.

Однако оставим активных болельщиков в покое. Вспомним-ка лучше, что миллионы любителей футбола придерживаются (несмотря на свои безусловные симпатии к тем или иным командам) трезвых суждений об их состоянии и истинных возможностях. И мне лично из всех писем любителей футбола, которые были опубликованы после мексиканского чемпионата, больше всего импонировала реплика армавирца А. Кочарьяна, помещенная в газете «Советский спорт» 30 июля 1970 года. «Нельзя мириться с тем,— писал он, — что руководители сборной заявляют до чемпионата: «Все хорошо!», а затем обнаруживаются серьезные изъяны в технической, психологической и моральной подготовке команды. Необходимо систематически предавать гласности состояние дел сборной».

Согласны ли вы с этим? Я лично не уверен, что руководители сборной прислушаются к этому совету (по крайней мере, в ближайшие годы, потому что традиция и тут есть традиция!), но поверьте, что в действительности никаких особых тайн от болельщиков у тренеров не было и нет, а все, что они почитали и почитают таковыми, не более чем секреты полишинеля. Любители футбола хотят (и вправе) знать о сборной все подробности: и принципиального характера, и частного. А между тем перед Мехико они так и не получили сколько-нибудь ясного ответа на волновавшие их вопросы. Многие, в частности, хотели знать, по каким причинам не взяты в сборную Яшин и Стрельцов. Нет, не то чтобы кто-нибудь настаивал на их обязательном присутствии в ее составе. Но разве сами эти причины — тайна? Рамсей, например, упорно избегал услуг самого результативного английского форварда и любимца публики Гривса. Но он прямо заявлял, что ярко выраженной атакующей мощи Гривса (и одновременно его нелюбви к отходам на свою половину поля) он предпочитает готовых поспевать всюду «универсалов».

Правда, после мексиканского чемпионата тот же Рамсей высказывался с гораздо меньшей откровенностью, хотя история с Гривсом уже была позабыта: любимый форвард Англии, почувствовав, что лучшие годы его проходят, увлекся автогонками (и немало преуспел в этом). Что касается остальных причин неуспеха сборной Англии, то об этом Рамсей предпочел особенно не распространяться. «Я лично не ошибся ни в чем!» — ответствовал он интервьюерам в Мехико. А между тем в слабой игре Бонетти был повинен только тренер. Ибо ставка Рамсея на одного вратаря (пусть даже такого безусловного мастера своего дела, как Венке) и упорное нежелание видеть в воротах (пока Бенкс не захворал) кого-либо другого — все это было вовсе не тренерской дальновидностью, а мистической верой в непреложную мудрость поговорки «от добра добра не ищут». И ведь «кажинный раз спотыкались на эфтом самом месте» тренеры, пренебрегавшие серьезной, полноценной подготовкой запасных вратарей!

С тех пор как Рамсей был возведен в дворянское звание (за победу сборной Англии на мировом чемпионате 1966 года), многие футбольные журналисты именуют его не иначе как сэром Альфом Рамсеем. Но дарованный королевою титул не прибавил особого благородства его высказываниям. По возвращении с мексиканского чемпионата мира, отвечая на вопросы журналистов, дотошно выяснявших причины неудач английской команды, Рамсей не выдержал и брякнул: «Есть люди, которые умеют с достоинством проигрывать. Я к ним не принадлежу!» И это факт. В 1968 году, когда сборная Англии потерпела поражение в полуфинале чемпионата Европы от Югославии, тренер англичан заявил журналистам, что в финал вышли не те, кто должен был в нем играть. Звание чемпиона Европы, по его мнению, должны были разыграть сборные Англии и Советского Союза. Однако как ни лестен был для нашей сборной отзыв сэра Альфа Рамсея, его нельзя считать хоть сколько-нибудь спортивным.

Конечно, в принципе англичане могли выиграть у югославов, а наши футболисты — победить итальянских. В истории обеих команд это бывало. Но ведь не выиграли же на сей раз, не победили! Спортивное же отношение к исходу состязаний — это прежде всего отношение нравственное. Рамсею в 1968 году, безусловно, было не слишком приятно, что сборная Англии, обладая титулом чемпиона мира, заняла в Европе лишь третье место. Да что поделаешь, сами условия (а если хотите, и диалектика спорта) таковы: коль скоро команда выиграла чемпионат — мира ли, континента, страны и т. д., — она пребывает в соответствующем чемпионском звании до окончания следующих состязаний такого же масштаба. Даже если сменился весь ее состав, сменились тренеры. Таков уж уговор, предшествующий всякому чемпионату. Но это, понятно, вовсе не означает, что до окончания новых состязаний победители прошлых действительно являются наилучшими, сильнейшими в стране, на континенте, в мире. Титул чемпиона — плата за заслуги. И еще, конечно, известный стимул на будущее. Но не более того. Недаром ведь говорят, что завоевать чемпионство легче, чем его отстоять.

Полуфинальные матчи чемпионата Европы 1968 года Италия — СССР и Югославия — Англия закончились победой итальянцев и югославов. Итальянцам, правда, не удалось одолеть сборную СССР в непосредственной борьбе, им улыбнулся жребий. Англичане же проиграли югославам, как говорится, по всем статьям, вчистую. Для чего же Рамсею понадобилось «отыгрываться» на газетном листе, в беседах с футбольными журналистами?

Не будем, однако, чересчур строги и к тренеру англичан. Укажем лучше, что в обиходе так называемого большого футбола все это, увы, принято издавна. Как и, напротив, совершенно не в чести публичная тренерская самокритика. Если вы следите за спортивной прессой, то знаете, наверное, о грустной тренерской поговорке: «Выигрывают матчи спортсмены, проигрываем — только мы». К большому футболу, однако, эта формула не относится. Тут действует другой закон: «Выигрывают матчи футболисты и тренер, проигрывают одни футболисты!» Помню, как удивлены были знакомые мои футбольные тренеры, узнав, что наставник баскетбольной команды СССР сразу после окончания матча СССР — Бразилия 1970 года, принесшего победу бразильцам, заявил корреспондентам, что главный виновник поражения — он сам, поскольку избрал совершенно неверную тактику. И правда: сколько ни силюсь, в большом футболе подобного случая припомнить не могу.[7] А ведь тут из-за ошибочных тренерских установок и клубными и сборными командами проигран не один матч!

Качалин, например, сам разработал архинеудачный план игры со сборной Уругвая, но причину проигрыша его вначале увидел в судье, а на следующий день заявил, что года работы со сборной «для создания единого ансамбля с хорошим взаимопониманием» ему было слишком мало. Между тем Загало, как известно, работал со сборной Бразилии меньше трех месяцев.

О, я не хотел бы обидеть Качалина противопоставлением его неудаче триумфа Загало. Тем более что под управлением последнего были в Мехико футболисты более искусные, чем те, которыми в подавляющем большинстве располагал тренер нашей сборной. К тому же и Качалин в свое время знавал успехи. Он был наставником сборной СССР, которая в 1956 году заняла первое место на Мельбурнской олимпиаде, а четырьмя годами спустя выиграла первый Кубок Европы. В 1965 году Качалин привел к победе в чемпионате СССР тбилисское «Динамо», впервые в истории этой команды. Поэтому не следует забывать его заслуг, и у нас далее речь пойдет о другом. Посудите сами: если для Качалина было слишком мало года работы со сборной, то почему он согласился работать с нею? Насильно ведь у нас руководить сборной СССР никого не заставляют. Наконец, почему Качалин заявил об этом, когда сборная проиграла, а не пятью-шестью днями раньше, когда ее победа над бельгийцами прославлялась нашими футбольными зоилами в гуслях и тимпанах? Почему, давая в эти дни бесчисленные интервью, он ни разу не счел нужным поправить редактора еженедельника «Футбол — хоккей» и специального корреспондента «Советского спорта» на чемпионате мира Филатова, который задал тон всей нашей футбольной прессе, рассматривая игру сборной СССР с бельгийцами как «нормальную, ничем не отягощенную, обстоятельную»? «Вот матч,— корреспондировал он, — в котором было забито сразу четыре гола, красивых и эффектных, и каждый из них мог бы украсить любой матч, каждый достоин и повторения по телевидению, и словесного описания!» И, чтобы уж ни у кого решительно не было и малейших сомнений в справедливости подобного анализа, восклицал: «Возможно, тон этих строк кому-то может показаться чересчур приподнятым, но, друзья, мы же с вами заждались такой победы!».

А ведь и матч с уругвайцами в Мехико вполне мог быть не проигран, если бы Качалин не расценивал победу над Бельгией, как это явствовало из его же заявлений для прессы, в духе восторженных откликов Филатова. Иначе он вряд ли бы, руководствуясь все той же расхожей мудростью: «От добра добра не ищут», спроецировал на матч с Уругваем «схему победы» над бельгийцами. Ведь это он сам еще до выхода своей команды на поле обрек ее на заведомо бесперспективную изнурительную борьбу за центр поля с техничными и жесткими одновременно уругвайцами ; сам выпустил джинна из бутылки, противопоставив сборной Уругвая с ее традиционно-оборонительным построением массированную же защиту.

Разумеется, я отдаю себе отчет в том, что и в этой ситуации матч с Уругваем мог быть нашими футболистами не проигран. «Поле ровное, мяч круглый». Да и сколько раз мы видели с вами на футболе: одна команда играет и слаженней, и техничней, и острей, а результат ничейный. А то еще — от досады на невезенье — нелепейший гол пропустит. Но в том-то и дело, что сборная Уругвая, которую наши игроки, как свидетельствовал предварительный опрос, хотели видеть своей соперницей в четвертьфинале, не была на голову выше сборной СССР.

А теперь давайте ненадолго пойдем по пути предположений. Единственный гол наша команда пропустила на последней минуте. Могла она его не пропустить? Конечно. Вспомним, при каких обстоятельствах все это произошло. С мячом в ногах уругвайский форвард Кубилла двигался вдоль лицевой линии к воротам Кавазашвили, и вот тут в какой-то момент нашей защите и вратарю показалось, что мяч вышел за пределы поля. Скорее всего, так оно и было. И тогда наши защитники, «узурпировав» права судьи, остановились и замахали руками. Кубилла же, справедливо не признав их полномочий на остановку игры, без всяких помех набросил мяч на голову одному из партнеров, который, в свою очередь, столь же беспрепятственно отправил его в сетку.

Драма? Еще какая! Но в спорте такие истории случались и раньше, будут случаться и впредь, особенно если нервы у игроков перенапряжены. Нечто подобное могло случиться в этом же матче у ворот Уругвая. А в других матчах — у бразильских, английских, итальянских, немецких ворот. Допустим, однако, что наши защитники и вратарь борьбы не прекратили. Тогда что? Ничья. А коли ничья, то и жребий: кому повезет, тот и без гола в полуфинале мирового чемпионата! А неудачник? Что ж, спорт по-своему жесток: пусть неудачник достойно несет свой крест.

Так скорей же, скорее сюда запасного нашего игрока, счастливчика Паркуяна, того самого, что несколькими днями раньше сослужил добрую службу команде, вытянув жребий, который оставил ее в Мехико для проведения этого самого четвертьфинального матча!

Вы усмехаетесь.

Понимаю вас.

Но разве какая-то степень вероятности не наличествовала в этой ситуации?

А ежели так, то разве мы с вами не стали бы на следующий день читателями новых футбольных эклог — о стойкости наших игроков, их мужестве и умении собраться в решающий момент; о том же Паркуяне, который, не выходя на поле, сыграл такую важную роль; наконец, о дальновиднейшем плане тренера, обеспечившего своей команде четвертое место в мире и уверенно глядящего вперед.

И разве узнали бы из газет, что года работы со сборной ему было слишком мало?

Однако, увы, матч с Уругваем на последней минуте был проигран. Не могу сказать, что победители действовали в нем блестяще, но и у нашей команды (благодаря телевидению это видели все) игра получилась какой-то натужной, скованной, тяжелой, неяркой.

И тотчас в газеты устремился поток писем болельщиков — огорченных, раздраженных, гневных. Высказывались и специалисты. Во многих письмах и статьях по косточкам разбирались действия футболистов. Шестернев, мол, сыграл вполне хорошо, Бышовец — неплохо, Кавазашвили тоже, остальные же... Словно позабыв, что в футбол играют не отдельные игроки, а коллектив, команду расчленяли, разделяли, разобщали.

Между тем винить футболистов было решительно не в чем. Матчи проигрывают тренеры, а не они! Даже если игроки совершают грубые ошибки. Ведь это не футболисты комплектуют сборную, определяют режимы и методы тренировки, обусловливают связи и взаимодействие между линиями и внутри их, намечают план игры. По возвращении в Москву Качалин назвал еще — по тренерскому обыкновению — с десяток причин неудачи, начиная с неудовлетворительного состояния детского, юношеского и клубного футбола и кончая тем, что, избрав против Уругвая оборонительный вариант, то есть поставив пятерых защитников, он рассчитывал, что Хурцилава будет нападать, а не защищаться, и т. д. и т. п.

Боже, как все это уже надоело. Ведь миллионы болельщиков (и просто телезрителей) вовсе не ждали от сборной СССР выигрыша чемпионата мира, а хотели лишь, чтобы она показала в Мехико достойную, красивую игру. И вот ее-то Качалин обеспечить не сумел. Почему? Ведь в его распоряжении были почти все наши лучшие игроки. Наконец, и отбирал-то их не кто иной, как он сам. Впрочем, вопрос этот требует детального рассмотрения, если вы только согласны с тем, что установки Качалина отражали некую точку зрения на футбольную игру и стратегию борьбы. Что же это за точка зрения? На чем она базировалась? И почему, неизменно заявляя о своей приверженности к остро атакующему, наступательному футболу, Качалин обнаружил на мексиканском чемпионате пристрастие к футболу оборонительному, полагаясь в нападении на эпизодические контратаки? К тому же плохо отрепетированные, нецелеустремленные?

Эта история тоже не так уж проста. Разрыв между игрой защиты и нападения возник в сборной СССР не сразу. Он углублялся и расширялся в течение нескольких лет. Но чтобы понять эволюцию взглядов Качалина, необходимо возвратиться на несколько лет назад, к той поре, когда в футбольном обиходе модными терминами стали вначале «диспетчер», а затем — «универсализация». С тем и другим действительно были связаны определенные тактические поветрия.

Бразилец Диди — признанный родоначальник незнакомого прежде футболу диспетчерского жанра. Бобби Чарльтон — наиболее известный футболист этого амплуа середины шестидесятых годов и их конца. Говорю так потому, что в 1970 году, на мексиканском чемпионате мира, Чарльтон был лишь слабым подобием того вездесущего Бобби, что блистал в 1966 году на лондонском чемпионате. Месяца за три до Мехико на страницах одного журнала у меня даже возникла на эту тему полемика с английским комментатором Кранфильдом, который утверждал, что Чарльтон в Мехико «может оставаться полезным только в течение одной половины игры», но это, мол, нисколько не умаляет уверенности Рамсея в том, что победа на сей раз будет за Англией. «Если англичане привезут в Мехико лишь «половину Чарльтона», — возражал я, — то они привезут тем самым и наполовину иную команду, чем та, что выиграла чемпионат в Лондоне... Уверенность Рамсея в новом успехе его футболистов делает, конечно, честь его характеру, но такую убыль вряд ли возместит».

Вышло так, что правым оказался я. Но, уверяю вас, тут не требовалась особая проницательность. Для тех, кто хоть немного знает английский футбол (а кто же его не знает!) — напористый, атлетичный, «мужской», было просто зрительно очевидным, что Чарльтон, будучи англичанином по рождению и английским футболистом по принадлежности (а кроме того, несомненно, впитавшим в себя ряд качеств своего национального футбола), все-таки для Англии не характерный игрок. С бразильцем Диди его роднило в футбольной игре нечто большее, чем с соотечественниками Боллом, Питерсом, Херстом и др. К слову сказать, одну из главных причин неуспеха сборной Бразилии на лондонском чемпионате мира ряд обозревателей усматривал в отсутствии у нее равноценной замены Диди. А насчет Чарльтона утверждали, что без него сборная Англии не стала бы чемпионом мира. И в этом, возможно, был резон, ибо независимо от того, какого построения придерживалась английская сборная, в ее тактическом рисунке прежде всего бросалось в глаза, что каждый игрок, получив (или добыв) мяч для розыгрыша, сразу же искал Чарльтона. Впрочем, особенно искать его и не приходилось: Чарльтон всегда был неподалеку от мяча, всегда в движении, а значит, и открыт. Причем открыт, как правило, очень удобно. Получалось, что передать мяч именно ему было легче всего. После чего Чарльтон приступал к дирижированию, «разводке». Он давал мягкий, корректный пас, и мяч чаще всего словно на невидимой резинке возвращался к Чарльтону назад. Еще один пас — и снова мяч приходил к диспетчеру англичан. В зависимости от расположения своих и чужих игроков Чарльтон то ускорял, то замедлял игру. Так начинались и проводились едва ли не три четверти всех комбинаций сборной Англии.

Между прочим, в своем клубе «Манчестер Юнайтед» Чарльтон «разводил» игру еще более виртуозно. Впрочем, если вы следили по телевидению за матчами лондонского чемпионата мира и чемпионата Европы 1968 года, то заметили, быть может, что несколько передач в начале каждого матча (а подчас и вторых таймов) Чарльтон выполнял неудачно. Но не оттого ли это происходило, что по привычке он передавал на первых порах мяч в манере своего клуба — очень остро, сложной подрезкой, на неожиданный рывок за спины соперников. Партнеры же по сборной этого не понимали. И не мудрено: Рамсей в отличие от Басби, тренера «Манчестер Юнайтед», требовал, чтобы передачи были проще, бесхитростнее, яснее. И по-своему был прав. Футболисты сборной сыграны обычно хуже, чем в клубах. И Чарльтон, в свою очередь, быстро перестраивался, тем паче что действовать в стиле сборной технически ему было гораздо проще.

Слышу вопрос: какое отношение, однако, имело все это к нашей сборной? И правда: наша команда ведь и на лондонском чемпионате 1966 года, и в играх чемпионата Европы 1968 года, и, наконец, на чемпионате мира в Мехико обходилась без диспетчера. Верно. Но это, по нашему мнению, слишком дорого стоило прежде всего ей самой, ибо в отсутствии диспетчера мы и склонны видеть одну из главных причин резкого разрыва между игрой ее защиты и нападения.

Да, тренеры нашей сборной игры с диспетчером не признавали. Во всяком случае, практически. Они, видимо, предпочитали, чтобы розыгрыш мяча, комбинации шли более или менее равномерно, «через всех». Такое впечатление, по крайней мере, оставляли все международные матчи сборной 1962—1970 годов. Из отчетов, правда, мы узнавали порой, что диспетчером сборной являлся такой-то или такой-то ее игрок. Однако смелость подобных утверждений брали на себя обычно журналисты. Но, может быть, они-то как раз и правы, а ошибаемся в данном случае мы? В таких ситуациях полезно вспомнить старый совет: прежде чем спорить, нужно договориться о терминах.

Последуем ему. Что понимаем под словом «диспетчер» мы? Когда в этой роли выступали Чарльтон, Суарес, Ривера и др., было отчетливо видно, что каждый диспетчер, если мяч контролируют соперники, освобожден от обязанности персонально опекать кого-либо из них. Это, конечно, не означает полного его освобождения от участия в отборе мяча. Но тут, как и в дирижировании, диспетчеру предоставлена полная инициатива. И он играет позиционно, то есть на перехватах. Любопытно, между прочим, что учесть такую игру диспетчера соперникам труднее всего. Поэтому тот же Чарльтон не столь уж редко «выкрадывал» мячи в самые неожиданные моменты. Утверждать же, как это делалось у нас в некоторых отчетах, что Нетто, Воронин, Хусаинов, Сабо, Мунтян или кто-нибудь другой были в таком-то или таком-то матче диспетчерами сборной, значило вкладывать в этот термин другое содержание. Ибо Нетто, Воронин, Хусаинов, Сабо или Мунтян да и все другие полузащитники сборной при переходе мяча к соперникам тотчас бдительно охраняли своих «визави» или, не успев почему-либо к ним поспеть, прикрывали персонально кого-нибудь другого, оставшегося поблизости свободным. Но вот вопрос: отчего же в отчетах встречалось все-таки толкование обычной, традиционной игры полузащитника как диспетчерской? О, дело скорее всего просто в том, что нареченный в диспетчеры игрок передавал мячи чаще, лучше, удачливей, острее, чем его партнеры.

Иной читатель может подумать, а не потому ли сборная не прибегала к игре с «чистым» диспетчером, что Мы не располагали и не располагаем футболистами, умеющими действовать в манере Диди или Чарльтона? И, следовательно, тренерам сборной просто некого было на это место назначить? Нет, это не так. Вспомните хотя бы, что в 1966 году футбольные журналисты назвали лучшим игроком сезона киевского динамовца Бибу, наделенного в своем клубе полными функциями диспетчера. А успех московского «Динамо» 1967 года? Разве он не был в огромной степени связан с исполнением аналогичной роли Гусаровым?

Тут, впрочем, необходимы две оговорки. Во-первых, навязывать тренерам сборной те или иные кандидатуры — не наша задача. Оговорка вторая. Понимаем, что кто-нибудь, указав на неуспех московского «Динамо» в 1968 году, может решить, что мы противоречим сами себе; Гусарову-то замены в «Динамо» не нашлось!

На этом моменте стоит остановиться подробней. В 1968 году на месте Гусарова пробовался однажды в московском «Динамо» Авруцкий. Кое-кого, помню, это решение тренера Бескова удивило, тем более что как раз накануне этой пробы Авруцкий, выступая на обычном своем месте центрфорварда, забил два довольно интересных гола. Спрашивается, стоило ли после этого оттягивать его назад? Тем более что он как диспетчер действительно себя не оправдал. На это, кстати, и указывалось в футбольной прессе.

Между тем у Авруцкого по идее было многое для того, чтобы стать неплохим диспетчером. Вы помните, конечно, что и Диди, и Чарльтон, и наши первые диспетчеры Биба и Гусаров — все они, прежде чем получить эту роль, были известными центрфорвардами. Что это — совпадение? В данном случае мы не сравниваем класс игры и популярность каждого из названных игроков, для нас важнее подчеркнуть то, что все они были центрфорвардами комбинационного, «дирижирующего» плана. Но и центральные нападающие такого плана тоже подолгу гостят поблизости от чужих ворот, то есть там, где надо уметь тонко открыться в условиях скученности, мгновенно обработать мяч на площади размером с носовой платок и т. д. и т. п. Не мудрено, что, имея навыки и опыт такой игры, каждый из названных футболистов, будучи переведенным в диспетчеры, чувствовал себя в разреженной атмосфере вдали от ворот как рыба в воде. Ведь здесь и для техники, и для маневрирования простора больше, а кроме того, сама атака игрока, контролирующего мяч, не столь интенсивна и жестка, как в штрафной площади или на близких подступах к ней.

Имел, следовательно, такие навыки и Авруцкий. Но почему же он сыграл так неудачно? Не потому ли, что быть лишь назначенным на роль диспетчера еще слишком мало? Разумеется. Если игра идет «через диспетчера», необходимо, чтобы определенной дисциплины придерживались и остальные игроки. Авруцкий, во всяком случае, помню, отнесся к своему назначению довольно серьезно. Чаще всего он был открыт, был в движении и, получая мяч, хорошо передавал его, снова выходил для его приема, но... повторной передачи уже не получал. Не знаю, нарушали ли остальные игроки инструкции Бескова или они были даны недостаточно четко, однако факт остается фактом: когда Авруцкий безусловно был открыт, а мяч находился у Аничкина, Долбоносова, Маслова, Рябова, они то ли шли с ним через всю площадку, то ли предпочитали разыгрывать комбинации с форвардами сами. Но в таком случае диспетчер команде не нужен, больше того — он становится для нее обузой, если иметь в виду, что при контратаке соперников он не «берет» еще и «своего» игрока.

И тут, 'Наверное, уместно вспомнить, что перевоплощение Диди из центрфорварда в диспетчеры было отнюдь не самопроизвольным. Эта идея принадлежала известному бразильскому тренеру (и проблемисту) Феоле, который указывал, что пришел к ней благодаря знакомству с игрой в баскетбол. Но баскетбол и футбол — что между ними общего? О, как сие ни огорчительно для иных специалистов футбола, необходимо все-таки указать, что внутренняя связь между «царем спорта» (так величают в Венгрии футбол) и баскетболом, а впрочем, и многими другими играми, более тесна, чем они обычно предполагают. Функцию диспетчера, в частности, Феола прямо позаимствовал у так называемых «разыгрывающих» баскетбола.

Трудно представить себе игроков баскетбольной команды ЦСКА (или сборной СССР) в ту пору, когда выступал Алачачян, которые пренебрегали бы его специфической игрой. Представьте, что мяч «снят» со своего щита и Алачачян открыт, знает уже, куда нужно направить мяч, чтобы продвинуться вперед и снова его получить, затем снова передать и т. д., а мяч ему между тем не передают! Были и есть диспетчеры и в других баскетбольных командах. Правда, они тут не являются переквалифицированными центровыми, их обычно готовят с детских лет специально, но существенней, вероятно, подчеркнуть другое: диспетчеров не готовят, ими становятся! И происходит это тем быстрее, чем строже соблюдают остальные игроки тактическую дисциплину. Есть диспетчеры и в волейболе, и в хоккее, и в гандболе. И большой личный успех волейболиста Мондзолевского, хоккеиста Локтева, гандболиста Лебедева объяснялся не только их специфическими Дарованиями и серьезной подготовкой, но был и результатом превосходного понимания их тактической функции командами. Характерно и то, что товарищи по команде никогда не попрекали Алачачяна, Мондзолевского, Локтева, Лебедева тем, что их амплуа, мол, в трудовом отношении более легкое. В футболе же, нечего греха таить, иным тренерам кажется, что диспетчер — это что-то вроде курортника. Освободить от защитных функций одного-другого нападающего — это куда еще ни шло, но полузащитника? Что он — Чарльтон, Диди? Между тем хоть Бибу и Гусарова тоже нельзя было сравнить с Чарльтоном и Диди, но курортниками в своих командах их никто не считал. Тем более что они трудились действительно в поте лица, трудились самозабвенно, хоть и передвигались чаще всего с меньшей скоростью, чем другие футболисты, Но ведь передвигались беспрерывно, безостановочно все девяносто минут. Команда наступает — на диспетчера вся ответственность за организацию атаки, и, следовательно, он всегда должен быть неподалеку от мяча. Соперник начинает контратаку — и диспетчер мгновенно отступает, стремясь одновременно перехватить мяч, а не удалось — он снова в движении, в поиске позиции, которая позволит защитникам легко «сбросить» ему только что выигранный мяч. Наконец мяч «сброшен» — и вновь на диспетчере вся ответственность за организацию атаки, или в крайнем случае за подыгрыш ей.

Вот почему, коли мы уж вели раньше речь об Авруцком, нельзя винить в неудаче его одного. Оговоримся снова: мы далеки были от того, чтобы «продвигать» Авруцкого или кого-нибудь другого на место диспетчера. Но вот то, что при соблюдении командами всех надлежащих условий игры с диспетчером это амплуа вполне могло освоить немалое число наших футболистов, наделенных комбинационным дарованием, представляется нам несомненным. Маношин и Нетто, Сальников и Каневский, Овивян и Хусаинов, Метревели и Воинов, Еськов и Трояновский, Воронин и В. Федотов... Список далеко не полный, и мы сознательно ставим в нем рядом имена действующих футболистов и ушедших по возрасту в последние двенадцать лет. Ведь новая функция в футболе была провозглашена игрой Диди еще двенадцать лет назад, и, кстати сказать, в нашей футбольной литературе с тех пор то и дело появлялись статьи на эту тему. Статей напечатано немало, а вот диспетчеров было всего два — Биба и Гусаров. Отчего же так? Неужели вся загвоздка в предубеждении тренеров, будто у диспетчера чересчур уж легкая, курортная жизнь?

И да и нет. Размышляя об этом, вспоминаешь сразу о самом модном из последних футбольных поветрий — об «универсализации». Думаешь, что эта мода, как она еще ни коротка, а все же успела уже сыграть для нашего футбола (и в первую голову для сборной) не слишком веселую роль. Отмечаешь, что новому идолу (в точности, как в свое время бразильской системе) слепо поклоняются иные наши тренеры и футбольные журналисты. О, универсализация! Ах, универсализация! «Форвард нынче должен играть как защитник!», «Защитник ни в чем не должен уступать форварду!», «Все должны защищаться, все должны нападать!» Звучат призывы красиво, но почему-то поневоле припоминаешь, как несколько лет назад доморощенные наши ревнители бразильской системы, восприняв только сугубо внешнюю арифметику 4+2+4 и не заметив внутреннего ее алгебраизма, внедряли повсеместно бразильскую расстановку едва ли не петровскими методами. Восхищаясь игрой Диди, они видели в нем лишь талант, «звезду», а не новую функцию. Восторгаясь игрой четырех (четырех!) бразильских защитников («Ах, Сантос, ах, Беллини!»), они не приметили, что действуют те по зональному принципу, и т. д. и т. п. Да, недешево обошлось нам увлечение иных «теоретиков» бразильской модой.

Давайте же спокойно разберемся, пока дело с «универсализацией» не зашло еще так далеко, как с бразильской системой, — принесет ли нам пользу этот новый залетный кумир? В самом деле, в какой связи находится универсализация, штамповка игроков под один стандарт с лучшими традициями, истинным духом нашего футбола? И в чем именно состоят сами эти традиции? Не замутнены ли они шараханьем от моды к моде?

Подойдем к ответу на эти вопросы опять-таки издалека. Читатель, надеемся, согласится с тем, что при всей унифицированности, так сказать, правил и целей футбольной игры в каждой стране у нее собственное лицо. Бразильский футбол не спутаешь с английским, немецкий с итальянским. Все это, впрочем, относится не только к футболу. Разве определенный спортивный характер не свойствен каждой стране в целом? И разве у него нет внутренней связи с тем, что именуется обычно национальным характером (либо заложено в том известном единстве, которое формируют века во многих аспектах духовной и экономической жизни многонациональных государств)? Так образуется в той или иной стране и некая общность спортивного характера, традиционная школа спорта, если хотите, сам тип спортсмена.

И мудрено ли, что уже на заре отечественного спорта явственно проступили его характерные черты? В самом деле, разве, вглядываясь мысленно в ту пору, мы не находим некоего единства, некой общности спортивного стиля в выступлениях Чигорина и Нестерова, Уточкина и Гаккеншмидта, Алехина и Поддубного? Но вот вопрос: а каковы же конкретно эти главные общие черты? О, писано и говорено о них не раз (и разными словами). Однако же то, что уже на самой ранней стадии развития отечественного спорта в первую голову обнаружились такие его качества, как интенсивность и красота, воля и темп, вряд ли вызовет у кого-нибудь возражения. Начав бурно развиваться вскоре же после Великой Октябрьской революции, отечественный спорт — теперь уже по преимуществу рабочий, «красный спорт» — не мог не отражать настроений рабочей массы, ее революционного энтузиазма, горячей веры в новую жизнь, героики минувшей войны (участниками которой были многие спортсмены), пафоса восстановления и порыва первых пятилеток. Речь идет не о «технических» результатах (хотя и в эти периоды отмечен также их бурный рост), прежде всего имеются в виду традиции, дух, школа, характер отечественного спорта и сформированный ими новый тип — советского уже — спортсмена. В определенном аспекте тут, скорее всего и нынче еще, целое поле деятельности для историков нашего спорта. Мы же в данном случае хотим сказать лишь о том, что с его духом, его традициями необходимо считаться, что ими рискованно пренебрегать.

Положение в футболе и дела сборной дают основания для такого рода размышлений. Посудите сами. В футбольной литературе последних лет то и дело встречались призывы учиться у англичан, следовать примеру английских тренеров, английских игроков. На первый взгляд все было правильно, обоснованно: англичане — чемпионы мира, обладатели Кубка европейских чемпионов.[8] Однако неужто и спустя семьдесят лет проблемы роста и совершенствования отечественного футбола как бы вновь вернулись на круги своя? С очаровательной легкостью были позабыты уже в статьях и бразильцы, которых восемь лет подряд (и по преимуществу те же авторы) ставили в пример нашим тренерам и игрокам.

Итак, их новым кумиром, новым образцом стали англичане. Научимся, мол, у Альбиона, говорили нам, и все будет в порядке!

В самом деле, в футбольной игре мы многим обязаны англичанам: это они привезли ее к нам, были первыми учителями, снабдили нас первоначальной футбольной терминологией, И мы не можем не быть благодарными им за это: ведь футбол и у нас быстро стал любимой народной игрой. Однако факты состоят и в том, что в пору учения у англичан, подражания английским командам, английским игрокам наши футболисты не слишком преуспевали. И лишь тогда, когда в футбольную игру очень активно и повсеместно, в Ленинграде и Москве, Харькове и Одессе, Киеве и Тбилиси, Николаеве и Иваново-Вознесенске, ворвался наш собственный спортивный дух, наше понимание борьбы, когда в футбольной игре возобладал — не побоимся этого сказать! — наш естественный спортивный характер, тогда-то дело и пошло! Учебники и пособия по футбольной игре, правда, довольно долго еще выходили с оглядкой на англичан, но живой футбол был совсем другим! И когда в конце двадцатых и начале тридцатых годов лучшие советские команды появились на турецких и европейских полях, они показывали уже (об этом в ту пору так и писали) свой собственный советский футбол. И располагали уже немалым числом своих собственных звезд.

Нужно ли называть команды, игроков, перечислять результаты, приводить отзывы зарубежной прессы? Желающих можем адресовать к трудам историка нашего футбола Переля, нам же важнее указать на то, что уже тогда — и в полной мере! — духом наших футбольных команд был поиск исхода борьбы у ворот соперников, а девизом — только красивая, только техничная игра и желание всегда забить на гол больше! О, это вовсе не означало небрежения к обороне, и в советских командах тех лет неизменно играли виртуозы-вратари, виртуозы-защитники и полузащитники. Только эпизодичность зарубежных встреч оставила в тени — имея в виду международную славу — их имена (точно так же, впрочем, как и целой плеяды форвардов). Словом, Яшин, Нетто, Воинов, Воронин, Шестернев, Хурцилава выросли не на пустом месте. И органическая связь защиты с атакующим порывом команд была также выражением этого спортивного духа, этой общей для всего нашего спорта (и понятно как возникшей) традиции.

Тренер сборной Якушин этой традицией решительно пренебрег. Свои взгляды он формулировал предельно четко, заявляя, что нападающие обязаны приходить на помощь защитникам, ориентируясь главным образом на проведение молниеносных контратак. Даже после выигрыша у Венгрии, то есть матча, в котором сборная взяла на вооружение атаку и атаку, Якушин отрицательно ответил на вопрос, не пересмотрел ли он свои взгляды. Он заявил, что советской команде на этот раз просто необходимо было выиграть не менее чем со счетом 2:0, и на вопрос, почему бы ей не придерживаться такой же тактики всегда, ответил по привычке уклончиво.

Для тех, кто знал футбольную биографию Якушина, эти высказывания показались странными. Во-первых, потому, что в довоенные годы сам он как футболист был типичнейшим представителем отечественной школы; во-вторых, став тренером (и сразу знаменитым), возглавлял многие годы команды, славившиеся именно атакующей мощью. Что же побудило Якушина переменить взгляды? Не четвертое ли место, занятое сборной СССР под руководством Морозова на лондонском чемпионате, где наши нападающие действительно то и дело приходили на помощь защите, «ориентируясь главным образом на проведение молниеносных контратак»? Либо — еще раньше — эту трансформацию во взглядах Якушина породила его собственная успешная практика в «Пахтакоре», где он прежде всего укрепил, как известно, защиту (введя в нее пятого игрока) и обязал нападающих активно помогать обороне?

Не знаем. Обо всем этом можно только гадать. Однако факты есть факты: придя в сборную СССР, Якушин твердо продолжал линию Морозова. Читатель спросит: значит, начало положено все-таки не Якушиным, а Морозовым? Да, именно так. Особенно же ярко выраженного оборонительного построения сборная стала придерживаться на последнем этапе подготовки к Лондону и осталась ему верна на самом чемпионате.

Не желая, однако, быть понятым в дальнейшем кем-либо из читателей неверно, оговорюсь сразу, что в принципе оборонительную тактику как таковую я вовсе не считаю предосудительной, ущербной. Да и вообще любые тактические построения, сугубо ли оборонительные (цель которых состоит лишь в том, чтобы выстоять, не проиграть), оборонительные ли с применением эпизодических контратак, откровенно ли атакующие — все они в наших глазах абсолютно моральны, если покоятся на честном понимании борьбы; моральны и имеют, так сказать, совершенно равные права как в чистом, рафинированном виде, так и в бесчисленных мутациях между собой. Так что мелькающие подчас в прессе, радио и телерепортажах оценки игры тех или иных команд (не только футбольных) как «современной» или «устаревшей», «прогрессивной» или «тянущей назад», основанные только на избранных командами тактиках, представляются нам, в сущности, оценками сугубо эмоциональными, отражающими лишь личные вкусы критиков, не более.

Вспоминаю, как в 1967 году мне пришлось поспорить с одним довольно известным деятелем баскетбола С. Причиной конфликта было поражение фаворита Спартакиады Украины — мужской баскетбольной команды Киева в игре с командой Одессы, составленной по преимуществу из тридцатилетних баскетболистов (не слишком известных к тому же и в молодые годы). В мире баскетбола это была подлинная сенсация, ибо все, кто интересовался этой игрой, знали, что сборная Киева являлась, по существу, сборной Украины, то есть той самой командой, которая незадолго перед игрой с одесситами победила олимпийских чемпионов баскетболистов США, да и вскоре после проигрыша Одессе уверенно сокрушала все и вся на своем пути к победе в IV Спартакиаде народов СССР.

Особую пикантность победе одесситов придавало то, что весь матч они провели без замен, то есть одной-единственной пятеркой, тогда как тренер киевлян то и дело посылал на площадку игроков, чьи имена гремят в баскетболе и по сей день. Как завороженный следил я за этой игрой и, будь на то моя воля, внес бы ее описание и подробнейший анализ во все учебники баскетбола. А впрочем, в спортивные учебники вообще, если вы согласитесь с тем, что спорт — это не только школа движений и школа мышц и не только школа духа, но в известном смысле школа ума и житейского опыта.

Благодаря последним двум качествам пятерка одесских ветеранов и обыграла блистательную киевскую команду.

Конкретно же дело обстояло так.

В баскетболе есть правило «тридцати секунд». Если команда, владеющая мячом, не совершила в течение этого времени броска по чужому кольцу, мяч передается соперникам. Парадоксальное использование этого правила и положили в основу своих действий одесситы. Предельно неторопливо разыгрывая мяч, они атаковали киевское кольцо исключительно на тридцатой секунде. Даже если выгодные ситуации образовывались раньше. Именно это и выбило их грозных соперников из колеи, поскольку киевские баскетбольные асы привыкли играть в высоких скоростных режимах. Мяч у них — быстрее вперед! Молниеносно пройти площадку, в три-четыре секунды пронзить ее кинжальными передачами, подавить соперника неумолимо нарастающим темпом, спуртом рвущихся к щиту игроков — вот их обычная тактика, их стиль.

Но в тот день, о котором у нас идет речь, пятерка одесситов, нарочито замедляя игру, действуя с почти насмешливой неторопливостью, разваливала знаменитую команду на глазах. Каким же образом, почему? Это была чисто тактическая ловушка, продуманная во всех деталях. Весь расчет состоял в том, чтобы вначале сбить соперников с привычного ритма, а затем не дать им возможности в него войти. Поэтому одесситов не слишком заботили, казалось, собственные попадания в кольцо; три или четыре раза они не делали даже бросков по корзине, а просто разыгрывали мяч тридцать секунд, после чего передавали его соперникам. Те мгновенно бросались вперед. Рывок, атака — и мяч в корзине! Но вслед за этим новые тридцать секунд томительного ожидания. Одесситы не бегают — ходят. Вот игрок стоит с мячом — три секунды, четыре, пять... «Отдыхает». На трибунах смех, аплодисменты. А что поделаешь? Баскетбол не хоккей, не футбол, прямая атака игрока в нем запрещена, и если мяч у соперника — силой его не отберешь.

Впрочем, иной раз не отберешь его и в футболе. Я уже рассказывал, как наша сборная команда, составленная главным образом из молодых игроков, играла в 1962 году в Бразилии со знаменитым «Сантосом». Советские футболисты проиграли с почетным счетом 1:2, причем последний гол пропустили минут за пятнадцать до финального свистка. Но и после него продолжали играть с подъемом, создавая у ворот «Сантоса» опасные моменты. И когда подуставшие бразильцы поняли, что минимальный их перевес может растаять, они решили «подержать мяч» в центре поля и стали весьма искусно передавать его друг другу. Иногда откатывали назад. Наши игроки попытались отобрать мяч — безуспешно. На трибунах захохотали. Что делать? Тренеры были далеко, игроки растерялись. Бразильцы лениво перекатывали мяч, подчас с комическими ужимками. Хохот со всех сторон усиливался. И тогда один из наших игроков, центрфорвард Лобановский, направился в центральный круг, остановился там и, подняв руки над головой, начал аплодировать бразильцам. Правилами это не запрещено, а реакция публики, которая заметила эту сценку, тотчас изменилась. Они начали освистывать «Сантос» и самого Пеле, отказавшихся от активной борьбы. Теперь уже в смешной позиции оказались хозяева поля. Свист и возгласы: «Сантос» — с поля! Пеле — домой!» — нарастали, и Пеле с товарищами волей-неволей вынуждены были возобновить активную игру. А в бразильской прессе на следующий день была высоко оценена не только хорошая игра нашей команды, но и остроумный поступок советского игрока, нашедшего достойный выход из неприятной и сложной ситуации.

Увы, ни тренер, ни баскетбольные звезды сборной Киева такого выхода в матче со сборной Одессы не нашли. Они упрямо продолжали действовать в своей обычной манере, а в данном случае это не выручало. Раздосадованные, взбудораженные, огорченные поведением зрителей, они, сами того не замечая, всякий раз после тридцатисекундных пауз взвинчивали скорость до пределов, технически ими еще не освоенных. И мячи уже все реже и реже попадали в корзину. Игроки начали выражать недовольство друг другом, а одесситы тем временем монотонно и методично вели все ту же, одну и ту же «свою игру». И попутно попадали все чаще и чаще на тридцатой секунде в кольцо.

Победа. И вот тогда-то, когда растерянная, толком еще не понимающая, что с ней произошло, киевская баскетбольная элита цепочкой втягивалась в раздевалку, а счастливых победителей шумно приветствовали, не выпуская с площадки, болельщики, ко мне подошел баскетбольный деятель С. и спросил:

— Ну, вы видели это безобразие?

— Какое безобразие? — не понял я.

— Какое? То самое, что сейчас закончилось. Этот «одесский вариант»!

— Почему же безобразие? — удивился я. — Это была, по-моему, очень интересная игра. Я получил удовольствие.

— Как вы можете такое говорить! — вскипел С.— Ведь вы же спортивный журналист!

— Я вас не понимаю, — сказал я. — Может быть, вы болеете за киевлян или ответственны за их игру и огорчаетесь поэтому?

— Ничего подобного! — вскричал С. — Я болею за весь наш баскетбол, за его прогрессивную, передовую тактику. А ведь это было черт знает что. Ведь так у нас и сорок лет назад не играли. Какая-то комедия, балаган! И эта команда, возможно, станет чемпионом Украины...

Теперь я все понял. Значит, в баскетболе то же, Та же песня, те же слова, которые так часто встречаются в статьях и заметках на футбольную тему: «прогрессивная тактика», «современная», «передовая», «устаревшая, несовременная, отсталая тактика», «современный игрок А.», «несовременный игрок Б.», «прогрессивный метод защиты», «деляческая оборонительная система тренера Н.», «равняйтесь на передовой стиль чемпионов!». Но коль скоро в футболе есть тактика прогрессивная, передовая, то должна быть, следуя логике, и консервативная, реакционная. Чего уж тут миндальничать, так бы прямо и писали: «реакционная тактика «Торпедо», «тренер-мракобес Н.», «форвард-ретроград Б.».

Поэтому, например, я не видел ничего предосудительного в том, что тренер А. Пономарев начал десять лет назад свою работу в харьковской команде «Авангард» с укрепления защиты, полагая, что после кризисного периода команда прежде всего должна научиться не проигрывать. И что же? В первом же сезоне А. Пономарев вывел «Авангард» на десятое место в стране, а в следующем — на шестое. Он же, обогащенный харьковским опытом, став в новом сезоне у руководства московской командой «Динамо», весьма издерганной неудачами, тем же путем сразу вывел ее на второе место, а в следующем году — в чемпионы. Куйбышевские «Крылья Советов» десятки лет играют в оборонительном ключе, но разве можно их за это осуждать, особенно если вспомнить, какое количество первоклассных форвардов покинуло в эти годы Куйбышев? Жизнь есть жизнь, и ради турнирного благополучия (нередко весьма относительного, ибо для одних и второе место — не в радость, а для других и десятое — бесценный трофей) клубные команды порою просто вынуждены прибегать к тактическим построениям, которые не то что их критикам, но и самим спортсменам и тренерам не по душе. Однако что поделаешь. Это не раз происходило в жизни даже самых знаменитых команд.

Словом, если клубным тренерам, попадающим в подобные ситуации, это вынужденное отступление от традиций просто грешно поставить как специалистам лыком в строку, то для тренеров сборной, тянущих всесоюзную команду к бескрылому оборончеству, никаких оправданий нет. Сборная — это не клуб с его превратностями, страна отдает ей все, что имеет, и долг сборной (а если хотите, и самый смысл ее существования) как раз в том и состоит, чтобы всегда и всюду выражать спортивный дух, спортивный характер своей страны. Так что, приняв назначение на высокий пост руководителя сборной СССР — футбольной ли, теннисной или гиревой, — вы не имеете права шарахаться из стороны в сторону, от одной моды к другой, тем более моды залетной. Дело не в поражениях — у кого их в спорте не бывало! — но ведь и поражения поражениям рознь. Став на несколько лет «бразильцами», мы натерпелись этих поражений столько, сколько никогда бы не знали, оставаясь самими собой. Перевоплощаясь в «универсалов», в «англичан» — это заранее можно было сказать, — наверняка шли к новым огорчениям, незаслуженным нашим массовым и клубным футболом.

И ведь ничто, кажется, тренерам нашей сборной не было так любо, как жалобы на клубный футбол. Он, мол, и такой и сякой! Хоть бы раз его кто-нибудь из них поблагодарил! А ведь сказать спасибо клубному футболу — при всех его действительных бедах и недостатках — им, право же, стоило не раз. Ну хотя бы за то, сколько шуток он сносил с календарем чемпионата, составлявшимся и нарушавшимся по их же, тренеров сборной СССР, указке! Или же взять постоянные жалобы иных тренеров на то, что им приходилось-де много работать в сборной над техникой. Но, помилуйте, разве это клубы навязывали им тех или иных игроков? Разве не они сами их выбирали? Причем брали подчас по четыре-пять футболистов из одной команды, фактически деформируя известные клубы. Что касается работы в сборной над техникой, то кто же велел ее тренерам Морозову и Якушину столь последовательно избегать подлинных виртуозов обращения с мячом, которые были и есть в клубах, но которым они предпочитали сплошь и рядом футболистов, умеющих главным образом все девяносто минут бегать? Известно ведь, что тренеры сборной в отличие от тренеров клубных команд могут выбирать игроков под свою «модель», свой «идеал».

Известно, правда, и другое. А именно то, что тренеры сборной останавливают свой выбор не только на тех, с кем они хотели бы работать, но и на тех, с кем могут работать. Оно и правда: ведь футбольные игроки — живые люди, а поэтому и в жизни, и в своем понимании самого футбола весьма отличаются от тех фигурок из пластмассы, которыми тренеры делают ходы на зеленом сукне во время теоретических занятий. Тем более игроки знаменитые, которые завтра и сами могут стать тренерами. Но тут уместно будет, наверное, оглянуться на историю нашего футбола и вспомнить, что наибольшего успеха на международной арене наши сборные команды (и клубные, к слову сказать, тоже) добивались именно тогда, когда формировались по преимуществу из звезд.

О довоенном периоде мы уже говорили. Но вот перечень игроков экстра-класса (здесь и далее мы будем называть только бесспорные имена), совершивших в составе московского «Динамо» столь знаменательное, незабываемое турне по Англии 1945 года: Хомич, Блинков, Трофимов, Карцев, Бесков, Бобров. Обратите внимание, что в этот список мы не включили таких первоклассных футболистов, как С. Соловьев, Семичастный и др., чьи имена (и описание их игры) вы найдете в книге Н. Старостина «Звезды большого футбола».

В 1955 году сборная СССР встречалась с чемпионом мира командой ФРГ, прибывшей в Москву в полном составе и находившейся, по признанию специалистов, в великолепной форме. В нескольких поездах вслед за нею прибыли с трубами, пищалками, хлопушками, транспарантами тысячи ее болельщиков.

В составе сборной СССР, одержавшей победу в этом товарищеском, но вместе с тем чрезвычайно принципиальном матче, мы находим таких игроков экстра-класса, как Яшин, Башашкин, Огоньков, Нетто, Ю. Кузнецов, Сальников. В 1956 году наша команда стала чемпионом Мельбурнской олимпиады. В ее составе присутствовали Яшин, Башашкин, Огоньков, Нетто, Симонян, Сальников, В. Иванов, Стрельцов. Наконец, в 1960 году сборная СССР выиграла Кубок Европы. В ее составе были Яшин, Чохели, Воинов, Нетто, Метревели, Месхи, В. Иванов. Несомненно и то, что двумя годами раньше, на шведском чемпионате мира, наша команда оставила бы гораздо лучшее впечатление, если бы буквально перед отъездом в Швецию из нее не выпали (по неспортивным причинам) как юный Стрельцов и опытный Огоньков, так и энергичный, «реактивный» правый крайний Татушин, игрок, безусловно, первоклассный и успешно сыгравший в составе сборной много матчей.

Кто-нибудь, правда, может спросить: но почему же весьма яркий состав сборной СССР 1962 года, в котором были такие незаурядные мастера, как Яшин, Чохели, Шестернев, Воронин, Нетто, Метревели, В. Иванов, Месхи, Численко, столь невыразительно выступил на чемпионате мира в Чили? Что ж, в этом не было ничего удивительного: ведь именно после 1960 года наш футбол интенсивно переводился на бразильские рельсы, а в числе инициаторов и практически наиболее активных проводников этого процесса был, к сожалению, тренер сборной Качалин.

Весьма показательно, что сам Качалин и потерпел тут вскоре фиаско, несмотря на то, что располагал игроками, с которыми ему совершенно не нужно было работать над техникой. Отдадим, впрочем, тренеру сборной Качалину должное в том отношении, что, стоя в то время у руля сборной, он не являлся еще приверженцем оборонительной тактики и бразильскую систему неизменно комментировал как наступательную. Да толку-то что. Сама ломка сборной на чужой (и к тому же весьма поверхностно изученный) лад не могла не сказаться. Звезды сборной быстро потерялись, поблекли, не ощущая той невидимой внутренней связи, того общего языка, который они обычно находили благодаря питавшему их (и слагавшемуся в течение десятилетий) традиционному духу игры. А бразильская система... Что ж, она действительно прекрасна для бразильцев, поскольку естественнейшим образом вытекает из особенностей их национального футбола — традиционно выжидательного, мягкого, аритмичного, где едва ли не каждый игрок подобен той лениво-грациозной кошечке, которая сладко мурлычет, прежде чем выпустить коготки.

Словом, когда в сборную пришел новый тренер Бесков, она представляла собой довольно печальное зрелище. Сильные, опытные, но растерявшиеся игроки. Бесков, однако, знал свое дело. Он посчитался, правда, со сложившейся уже в то время в спортивной прессе «бразиломанией» и не стал объявлять во всеуслышание, что бразильской системы категорически не приемлет, но на практике отверг ее самым решительным образом. И дела сборной начали быстро поправляться. А затем пошли и вовсе хорошо, хотя именно Бесков первым порвал о обыкновением привлекать под знамена сборной «всех звезд». Он сразу отказался от таких игроков, как Месхи, Метревели, Нетто, предпочтя им игроков гораздо менее популярных (и менее техничных), но способных, по собственному его выражению, выполнить «большой объем работы». Игра сборной поэтому не достигла при нем внешнего блеска ее былых лучших дней, но в общем производила довольно приятное впечатление, которое в известной степени усиливалось еще и ее результативностью. В самом деле, сборная в этот период установила даже своеобразные рекорды. Проведя за полтора года тридцать один (!) матч и неизменно выступая на чужих и на своих полях в боевом, атакующем стиле, то есть ища исхода борьбы у чужих ворот, она выиграла двадцать один матч и проиграла только один — испанцам, на их поле, в финале Кубка Европы и с разрывом лишь в один мяч.

Обстоятельства ухода Бескова из сборной известны: все решил единственный проигранный матч, и принявший сборную тренер Морозов (не по этой ли причине?) тотчас перевел ее на оборонительный лад. Мы говорили уже, что для тренера сборной это ошибка непростительная. Скажем больше: по главному счету ее не искупило бы и первое место в Лондоне. Как и ошибку Качалина — выход сборной СССР в полуфинал Мехико. Если вы помните, гипотетически такого результата мы вовсе не исключали. Конечно, нашей команде была бы устроена по приезде пышная встреча, игроков и тренеров ждали бы приятные почести, а уж радостям иных болельщиков вообще не было бы границ. И все же у них оставался бы какой-то осадок. Если же иметь в виду сугубо спортивные последствия, влияние этого факта на дальнейшее развитие нашего футбола... Впрочем, тут настал момент объясниться до конца! Есть люди, профессиональные спортивные организаторы, тренеры, чье житейское устройство зависит в какой-то степени от мест, занятых спортсменами и командами. Это факт, и житейски, конечно, факт серьезный, однако, право же, он не должен приобретать, как это у нас подчас бывает, чересчур уж преувеличенного значения. Ведь большинство любителей спорта — разве они получают удовольствие только от места? Нет. Прежде всего помнится, каким было само состязание, его красота.

Сборная Англии победила на лондонском чемпионате. Однако в самой Англии эта победа была воспринята гораздо спокойней, чем иными нашими профессиональными футбольными функционерами (и, к сожалению, многими нашими футбольными журналистами), которые тотчас возвели английскую команду в образец, эталон. Между тем целый ряд английских обозревателей и специалистов высказался тогда же в том смысле, что футбол, показанный сборной Англии, был отнюдь не высшей пробы. Известно и другое. Сборная Бразилии на лондонском чемпионате не попала даже в четвертьфинал, а для сборной Венгрии он явился высшей турнирной ступенькой. Но кто же не помнит матча Бразилия — Венгрия? Разве не он явился подлинным украшением, жемчужиной мирового чемпионата? И разве вы не согласились бы сегодня посмотреть ленту этого матча снова? Несмотря на те несколько матчей-шедевров, которые дал нам мексиканский чемпионат.

Как видим, в спорте дело не всегда — и даже далеко не всегда! — в занятых местах. Есть в нем нечто другое, не менее важное. Ведь спорту присущи те же эстетические категории, которые свойственны самой жизни. И, если они в нем не приглушены, не подмяты чем-то другим, даже люди, далекие от спорта, начинают, говоря словами театрального критика Свободина, «вдруг понимать его, наслаждаться им». «Отрицающие» футбол, например, — пишет Свободин, — видя игру команды или футболиста экстра-класса, вдруг обнаруживают, что это увлекательно и красиво и что здесь что-то есть. Есть высшая целесообразность, есть гармония, а не одни только удары многочисленных ног по мячу».

Словом, если кое-кто ищет в спорте нечто родственное театральному зрелищу, то имеет в виду не призовые места, занятые тем или иным спортсменом, той или другой командой, но прежде всего то особое, высшее мастерство, когда публика видит талант, видит изящество и красоту и может только догадываться, какой стоит за этим тяжкий репетиционный труд. А если уж говорить о призовых местах, говорить о рекордах, то какой рекорд, скажем, тяжелоатлетический, импонирует вам больше: тот ли, что дался иному атлету ценой видимых невероятных усилий, когда с налитого кровью лица градом катится пот, а глаза от напряжения, кажется, вот-вот выпрыгнут из орбит, либо рекорды Юрия Власова, Леонида Жаботинского, Василия Алексеева, когда многопудовая штанга словно пушинка летела вверх и вдруг застывала на молниеносно выпрямленных руках?

Возвратимся, однако же, к футболу. Если игра самой главной, самой важной команды страны, ее сборной, приносит победы даже в борьбе с очень сильными соперниками, но не доставляет при этом эстетического наслаждения зрителям, коэффициент положительного воздействия таких побед чрезвычайно низок. Скажем больше: вместо того чтобы способствовать дальнейшему развитию футбола, эти победы скорее даже тормозят его.

Сборная СССР не заняла на мексиканском чемпионате мира классного места. И в этом не было бы ничего плохого, если бы ее игра оставила яркое впечатление. Но это было не так. Между тем стремление к высшей красоте, высокой эстетической зрелищности заложено в самой основе отечественного спорта. Мы говорим об этом отнюдь не из квасного патриотизма. Зрелищная яркость и красота свойственна выступлениям большинства наших сборных команд. Возьмем хотя бы хоккей. Отчего в дни выступлений сборной СССР миллионы людей, в подавляющем большинстве своем не слишком разбирающихся в тонкостях игры, спешат к телевизорам? Разве они садятся перед ними — всей семьей, с гостями — не в предощущении удовольствия? И ведь ни разу не обманывались в этом, хотя сборная, случалось, и проигрывала.

Вспоминается, между прочим, что иные перья призывали тренеров сборной СССР Чернышева и Тарасова перестроить команду на канадский манер, привить ей силовую борьбу в канадском стиле. Но тренеры не пошли на это. Нет спору, канадцы — замечательные хоккеисты, нам нелегко побеждать их. Но наша сборная (а потому и большинство клубных команд) играет в свой собственный, советский хоккей. Поэтому хоккей, такой молодой, в сущности, в СССР вид спорта, процветает.

Совсем иная, к сожалению, картина в нашем футболе. И поэтому, надеемся, мы будем правильно поняты, заявив: это очень хорошо, что футбольная сборная СССР не заняла на чемпионате мира высокого места! Ибо узкий практицизм этого места при той игре, что она показала, мог бы только еще больше запутать дело. Со случайным по существу, однако на невыносимо долгий срок затянувшимся периодом слепого подражания преуспевающим зарубежным командам, бездумного, формального копирования их игры нужно нашему футболу кончать, И прежде всего — сборной СССР.

Те, кто давно интересуется делами сборной, знают, что ни об одной команде у нас не пишут так часто и подробно. Зима ли, лето ли — сборная всегда в центре внимания. Не забывают о ней даже тогда, когда пишут, казалось бы, исключительно на темы клубов. В 1969 году, излагая свои взгляды на то, каким должен быть клубный футбол, коснулся темы сборной председатель федерации Гранаткин. И, между прочим, прямо указал, что сборная, увеличивая с каждым годом время на тренировки, все более и более отрывалась от клубов, а в 1968 году сделала даже шаг к полному обособлению от них. В результате, отмечал Гранаткин, «между сборной и клубами образовалась пропасть, интересы их становились все более противоречивыми».

Наблюдение справедливое. Да и кто же не согласится с тем, что сборной не должно быть «вещью в себе» и что само существование ее отнюдь не самоцель. Речь, впрочем, идет уже не о частностях (даже таких важных, на которые указывал Гранаткин) и не о том длинном реестре жалоб, который постоянно предъявляют сборной клубы-поставщики. Нет, в данном случае имеется в виду нечто другое, а именно — влияние, воздействие сборной на клубный футбол в целом, то есть и на те команды, которые непосредственно с нею не связаны. Вопрос этот действительно немаловажен, хотя тут необходимо, конечно, отдавать себе отчет в том, что у клубного футбола немало собственных бед. Однако все это большая и отдельная тема, сейчас же разговор более локальный: о воздействии сборной на клубный футбол — и только ее одной. Тем более что, по крайней мере, в течение последних восьми-девяти лет мы почти ничего не находим об этом в футбольной литературе. А ведь с тех пор, как сборная, опьянившись чужим успехом и поставив во главу угла «практицизм очка», начала играть на «бразильский лад», а затем перестроилась на «английский», ее влияние на клубный футбол вряд ли можно было оценивать иначе чем со знаком минус.

Выше мы отдали должное тренеру Бескову, который в течение полуторагодичного своего руководства сборной успешно противостоял «бразиломании», но публично в этом признаваться не хотел. Лишь после победы 1963 года над сборной Италии в Кубке Европы Бесков отважился заявить (и то в узком спортивном издании), что сборная СССР играла по совершенно иной, чем бразильская, системе. Он выразил также уверенность в том, что, будучи в дальнейшем отшлифованной, система эта принесет сборной немало новых успехов. И, хоть в детали своих реформации Бесков никого не посвящал, его заявление казалось обнадеживающим, поскольку было очевидным, что к сборной СССР возвращается ее былая атакующая мощь, характерный для нее в прошлом интенсивно наступательный темп. Настораживала лишь та решительность, с которой Бесков пожертвовал несколькими замечательными футболистами, подлинными звездами, заменив их игроками, способными «выполнять большой объем работы». А еще точнее — настораживала та категоричность, с которой тренер характеризовал отчисленных им игроков. Бесков уверенно ставил крест на находившихся в расцвете лет Месхи, Метревели, а для полного еще сил ветерана Нетто не исключал в принципе возвращения в сборную, но лишь при одном условии: если Нетто сумеет заиграть так, как «требует от полузащитника современный футбол».

Но, в конце концов, команды формируют не журналисты и не болельщики, так что кое-кому, помнится, импонировала даже твердость Бескова, осмелившегося отчислить и столь откровенно критиковать популярнейших игроков. Да и вообще все было бы хорошо, если бы не одно маленькое «но», Дело в том, что с незапамятных времен федерация в конце каждого сезона составляет и затем оглашает в прессе так называемые списки «33 лучших игроков». В 1967—1968 годах тут появились, правда, некоторые новые моменты (и о них речь дальше), но в 1963 году списки «33 лучших» составлялись федерацией куда как легко и просто. Вначале она брала одиннадцать игроков стартового состава сборной и ставила их имена первыми. Это и были «лучшие из лучших». Не слишком терзали федерацию обычно сомнения и при выборе следующих одиннадцати игроков. То была пора раздельного существования национальной и олимпийской сборных, и во второй список попадали, как правило, игроки стартового состава олимпийской команды, «разбавленные» двумя-тремя футболистами резерва национальной сборной. Некоторые хлопоты доставляло разве что определение, так сказать, «худших из лучших», ибо за исключением двух-трех игроков олимпийской команды, оставшихся за бортом второго списка, все остальные кандидатуры продвигались в полемике.

И только в 1967 году традиция трех списков была нарушена. В каждом из одиннадцати амплуа три лучших игрока были названы, если помните, строго по алфавиту, что и вызвало целый поток иронических реплик спортивной прессы, Но вот вопрос; а что же вынудило федерацию отступить от сложившейся уже было привычки? Может быть, она поняла, что эта казавшаяся поначалу невинной игра в списки обернулась, в конце концов, во что-то не столь уж безобидное? Трудно сказать, Во всяком случае, когда в 1968 году три списка были вновь восстановлены, мы узнали, что «33 лучших» определены на сей раз не волевым решением федерации, а путем «свободного референдума» среди семнадцати тренеров. Правда, было неясно, почему федерация охватила опросом именно семнадцать, а не, скажем, пятнадцать или двадцать пять тренеров, но, с другой стороны, пятнадцать, семнадцать или двадцать пять — вряд ли это могло существенно повлиять на результаты референдума. Комментируя эти результаты, известный обозреватель Леонтьев убедительно показал, что списки «33 лучших» неизменно отражают еще и сдвиги в игре клубных команд. «В 1966 году, — писал Леонтьев, — ростовские армейцы демонстрировали острую, содержательную игру, и их представительство выражалось четырьмя футболистами. Ухудшилась игра команды в 1967 году, и цифра сократилась до двух. Ныне ростовчан вообще нет среди лучших». Таким образом, даже блистательно играя в неуспевающей команде, но не входя в сборную, футболист почти не имеет шансов оказаться среди «33 лучших». А ведь идея этих списков, казалось бы, только в том и состоит, чтобы подчеркнуть и выделить высокое индивидуальное мастерство!

Однако же то, что списки «33 лучших» 1968 года явились итогом «свободного референдума», не могло не отразиться на их содержании. Конечно, успех или неуспех клубов по-прежнему оказывал психологическое воздействие на голосовавших, но магия сборной уже влияла на них с меньшей силой. Так, среди одиннадцати футболистов первого списка мы нашли игрока, который был отчислен из сборной. Имеется в виду Стрельцов. Но, может быть, его присутствие в первом списке объясняется влиянием другого референдума, того, что проводится среди спортивных журналистов, которые в 1968 году вновь назвали Стрельцова лучшим футболистом страны? Сомневаемся. Ибо в этом случае оставалось бы абсолютно непонятным, каким образом оказалось в том же первом списке имя Яшина, который в 1968 году уже не был в фаворе у спортивных журналистов (его имя, если помните, мы нашли лишь у пяти участников опроса из семидесяти девяти). Следовательно, дело было в чем-то другом. В чем же? Не в том ли, что, оставшись наедине с собственной совестью, семнадцать тренеров футбола просто не могли миновать имени величайшего из вратарей? И если эта догадка верна, то и Стрельцова они, вероятно, тоже вписали бы в свои листки — даже если бы он и не пользовался такой популярностью среди журналистов.

Но мы отвлеклись. А между тем составление списка «33 лучших» из области невинных послесезонных развлечений перешло в некую иную ипостась еще в 1963 году, когда тренер сборной Бесков предпочел нескольким игрокам экстра-класса футболистов менее одаренных, но более подходивших, по его мнению, для выполнения задач, стоявших перед командой. И действительно, сборная СССР без Месхи, Метревели и Нетто провела сезон 1963 года вполне достойно. К тому же ряд ее игр произвел приятное впечатление. И в конце сезона федерация поступила по давнему обыкновению: коль скоро имена Месхи, Метревели и Нетто в сборной не числились, то и среди первых номеров списка «33 лучших» места им, естественно, не нашлось. Дальше — больше, ибо селекционеры ФИФА взяли да и пригласили для участия в матче, посвященном столетию английского футбола, Яшина и... Месхи. Насчет Яшина все было ясно: он первый вратарь сборной. А Месхи? Спрашивается, можно ли было допустить, чтобы игрок, которому не нашлось места в сборной страны, выступал ни более ни менее как за сборную мира? Словом, Яшин поехал на «матч века», Месхи остался.

Так в 1963 году и было положено начало совершенно произвольной, абсолютно вкусовой перетарификации целого ряда подлинных звезд нашего футбола, игроков высокого международного класса, в футболистов «несовременных», «устаревшего типа» и т. д. и т. п. и только лишь по той единственной причине, что они не потрафляли вкусу тех или иных тренеров сборной. А поскольку перетарификация эта всякий раз закреплялась списками «33 лучших», она быстро замутнила кадровую картину отечественного футбола и особенно серьезно дала знать о себе тогда, когда у тренеров сборной в особой чести оказались игроки «английского типа». Но в 1963 году, разумеется, ни руководители федерации, ни сам Бесков и подозревать не могли, чем обернется это их начинание для клубного футбола в дальнейшем.

Между тем селекционер ФИФА Риера не ошибался ни восемь лет назад, когда вслед за именем Яшина назвал имя Месхи, ни в 1968 году, пригласив в свою сборную Метревели, хоть имени его мы порою не находили в сборной. Да и вообще Риера до сих пор очень точно отбирал наших звезд в сборные мира. Яшин, Шестернев, Воронин, Месхи, Метревели... Разве все они не виртуозы футбольной игры, не рыцари, не действуют (или действовали) на поле удивительно красиво, вдохновенно, порывисто? Словом, разве они не являются носителями действительно лучших традиций нашего футбола, олицетворением эстетики нашего спорта в целом?

Конечно, ими не исчерпывается список игроков, позволим себе сказать, традиционного направления советского футбола. Но и магия списка «33 лучших», смеем уверить, из года в год делала свое дело, так что в последнее время и некоторые клубные тренеры стали открыто зачислять игроков этого направления в «несовременные» и «устаревшие». И, глядишь, даже некоторыми тренерами детских и юношеских команд стало цениться уже превыше всего не умение играть технично и красиво, а способность «выполнять большой объем работы», то есть бегать без устали и энергично толкаться. И ведь сколько талантливых юных футболистов, не соответствующих этой мерке, этому «английскому типу», уже отчислено, погублено! Наконец, подмена этим новым эталоном традиционных наших понятий красоты футбола произвела в последние годы немалую деформацию и во вкусах болельщиков (преимущественно молодых), но — что еще более огорчительно! — во вкусах некоторых футбольных журналистов, видящих уже достоинство классного футболиста в беспрерывной беготне, «работе» и охотно соглашавшихся, бывало, с тем, что Лобановский — «балерина», Красницкий — «мало движется», Федотов — «непонятен партнерам», Мунтян — «ростом мал», Бышовец — «много водится», Козлов — «избегает силовой борьбы» и т. д. и т. п. А ведь каждый из этих игроков, как правило, показывал (или показывает) великолепный футбол по любым статьям, по самым строгим селекционным стандартам не уступал (или не уступает) тем самым зарубежным звездам, чьи имена неизменно сопровождают в нашей спортивной прессе восхищенные охи да ахи.

«33 лучших»... Выявление их в 1968 году путем референдума ограничило в известной степени влияние тренеров сборной. Это факт, и если принцип референдумов будет соблюден и далее, не исключено, что «среднеарифметические» их заключения еще меньше совпадут со вкусами тренеров сборной. Однако будут ли и эти заключения сколько-нибудь объективными? Дело ведь не только в наблюдениях Леонтьева, который показал, сколь серьезно влияет успех или неуспех команд на оценку индивидуального мастерства футболистов. Просто сама природа командной спортивной игры не дает на сей счет никаких объективных критериев. Ведь тут чемпион, обладатель кубка, призер, аутсайдер — команда, а не игрок! Сами же команды превосходно выясняют свои отношения в непосредственной спортивной борьбе.

А ежели так, ежели индивидуальные звания чемпионов, призеров и т. д. в командных спортивных играх, к которым принадлежит и футбол, не разыгрывались и не разыгрываются, то стоит ли их искусственно учреждать? «Самый лучший», «лучший», «худший из лучших» — добро бы это исходило от устроителей всевозможных околоспортивных конкурсов, но федерации футбола это зачем? Она ведь организация сугубо спортивная. К чему же ей, спрашивается, эта совершенно надуманная затея, не пользующаяся к тому же популярностью у самих футболистов?

Впрочем, вряд ли мы получим от федерации ответ на эти вопросы. Привычка действительно вторая натура, а составляются списки «33 лучших» так давно, что отказаться от них кое-кому покажется просто неудобным. Традиция! Но вот если бы федерация отрешилась от нее, сразу выяснилось бы, что и за пределами «33 лучших» футболисты вовсе не теряют своей квалификации. Тем более футболисты экстра-класса.

В связи с этим хотелось бы подробней рассмотреть выдвигающуюся в последние годы на передний план весьма странную фигуру «универсала», то есть игрока, который умеет якобы одинаково хорошо обороняться, контратаковать и нападать, а при случае и тонко «развести игру». Сколько уж таких футболистов перебывало в нашей сборной — не сосчитать, но особенной доблести это ни ей, ни им самим не принесло. Нас уверяли, правда, что «новый тип игрока» переживает лишь некий эмбриональный период и что по мере дальнейшего своего становления он выдвинет еще своих «великих футболистов», соединяющих, так сказать, в одном лице Шестернева и Воронина, Мунтяна и Стрельцова, Месхи и Бышовца. Однако верится в это слабо. Более того, думается, что специализация игроков, как ни третировали уже ее иные перья, с какой уверенностью ни причисляли к чему-то безнадежно отжившему, далеко еще себя не исчерпала.

Но было бы легкомысленным полагать, что и новомодная фигура «футболиста-универсала» сойдет со сцены без сопротивления, без борьбы. Скорее всего она доставит еще немало хлопот нашему футболу. Во-первых, потому, что за нею стоят вполне реальные, мы бы сказали, даже сугубо практические интересы некоторых людей, всегда состоящих в свите «его величества очка»; за нею стоит и деформированный в последние годы вкус части болельщиков. Во-вторых, сами «универсалы» получили в ряде команд достаточное распространение — поскольку умение бегать без устали девяносто минут, мешать тут, суетиться там, всюду поспевать, порою издали бить по воротам дается все-таки скорее и проще, чем, скажем, филигранная обработка мяча, умение обвести трех-четырех игроков, нанести внезапно «кинжальный удар», дать точный корректный пас, тем более пас на дальнее расстояние. Согласитесь и с тем, что подготовка универсалов весьма облегчает и упрощает задачи тренеров, ибо даже очень способного человека гораздо труднее обучить виртуозной игре на скрипке или на фортепьяно, чем игре понемногу на нескольких инструментах. И такая перестройка работы, надо сказать, устраивает некоторых тренеров.

Наконец, «футболисты-универсалы» с их вечной готовностью побежать за мячом куда угодно способны подчас создавать впечатление игры пусть и не очень складной, но зато напористой и темповой, хотя, по существу, она таковой и не является. Потому что настоящий темп — это молниеносно и точно разыгранные комбинации, а главное (если команда играет в атакующем стиле), комбинации, разыгранные вблизи от ворот соперника, а не на почтительном удалении от них. Поэтому и определить, действительно ли высок темп, в сущности, очень просто — по числу ударов в сторону ворот и по самим воротам, прежде всего нанесенным из штрафной площади или с ближних подступов к ней, — словом, оттуда, где и секунды мешкать не дают! Энергичная же «скоростная» игра в центре поля — это лишь видимость высокого темпа, мельканье ног, иллюзия остроты. Для неискушенного глаза «универсалы» создают ее подчас вполне исправно, но если уж решили брать полезное у англичан, то взяли бы как раз другое — настоящий темп! Зачем же бесплодно имитировать его вдалеке от ворот? Впрочем, думается, что и тут «брать» у англичан нам ничего не нужно. Вот если бы нашим лучшим командам, клубным и сборным, действительно никогда не был свойствен высокий темп — активный, порывистый, вихревой — другое дело. Но разве его не было, скажем, у той сборной, что в 1955 году блистательно обыграла чемпионов мира? Или у той, что годом спустя выиграла олимпийский турнир? У той, что в 1960 году завоевала Кубок Европы? И разве не возрождался этот интенсивный темп в игре сборной СССР, которая в 1964 году вышла в финал Кубка?

А вот у сборной СССР, выступавшей на чемпионате мира 1966 года и в особенности у ее преемницы, чьим откровенным девизом была защита и контратака и которая с полным набором своих «универсалов» проиграла в 1968 году едва ли не все, что только могла проиграть, — у этих сборных подлинно высокого темпа не было и в помине. Была натужность, был «большой объем работы на поле», была в лучшем случае лишь видимость напора.

В конце сезона 1968 года тренера сборной Якушина сменил Качалин. Возглавив сборную после шестилетнего перерыва, он застал ее в столь же бедственном состоянии, в каком некогда сам оставил ее своему преемнику. Качалин — Бесков — Морозов — Якушин — Качалин... Круг замкнулся.

Едва вступив в должность, новый тренер дал интервью корреспондентам «Комсомольской правды» и «Советского спорта», а кроме того, выступал перед большой аудиторией любителей футбола в Ленинграде, о чем подробно информировал читателей еженедельник «Футбол — хоккей».

Суммируя высказывания Качалина, мы выяснили следующее. Работать с командой новый тренер собирался несколько иначе, чем его предшественники, хотя современный футбол характеризует в общем так же, как и они: как футбол высокой активности, маневренности, в котором решающую роль играет физическая готовность игрока. Он намеревался использовать «чистых» крайних нападающих, которым не было места у Якушина, Морозова и, частично, у Бескова, Считал, что с универсализацией несколько переборщили, отчего и образовался известный дефицит в мастерах острокомбинационного плана. Сборная, по мнению Качалина, должна состоять из наиболее сильных в данный момент игроков, независимо от их возраста. Но значило ли это, что Качалин оставался верным своей прежней доктрине и формируемую команду можно будет назвать «Все звезды СССР»? Нет, однозначного ответа на этот вопрос читатели не получили. Новый тренер лишь указал, что звезды сборной нужны, и мастерство при комплектовании команды будет учитываться в первую очередь, но предпочтение он все же отдаст «хорошим, надежным людям». Идеал звезды рисовался ему в Яшине, но в составе сборной, как известно, Яшина мы (пока не «сломался» Рудаков) не увидели. Как не нашли в нем и Стрельцова, кандидатуру которого Качалин обошел полным молчанием.

Из интервью мы также узнали о том, что работа с футболистами сборной будет вестись и в психологическом плане, но подробностей на этот счет никаких не сообщалось. Качалин не скрывал, что имеет генеральный план, определяющий почерк команды, однако и об этом сведения мы получали самые общие, а подчас и противоречивые. В свое время я писал обо всем этом и спрашивал: каким же все-таки будет этот почерк: собственным, самостоятельным, то есть основанным на национальном спортивном характере и эстетическом идеале, либо заимствованным? Вопрос этот возникал неспроста, поскольку хотелось все-таки знать, учел ли новый тренер сборной столь горький для всего нашего футбола опыт сравнительно недавнего своего «бразильского» увлечения? Или по-прежнему видит на стороне команду-кумир, команду-эталон?

С одной стороны, мы получали как будто вполне отрадные сведения, ибо новый тренер обещал вернуть сборной «широкий комбинационный стиль игры», намеревался экспериментировать, изобретать новые комбинации. Но, с другой стороны, конкретизируя это, он видел лицо сборной таким, каким оно предстало перед всеми в московском матче СССР — Венгрия, проведенном под руководством его предшественника Якушина. Конечно, Качалин был прав, говоря, что сборной в этом матче были присущи «голевой порыв, нагнетательный темп, неуемная жажда победы», но ведь нельзя забывать, что у нее и выхода-то другого не было, она ведь отыгрывалась после поражения в Будапеште! А кроме того, победе с крупным счетом помог неудачно выступивший вратарь соперников Тамаш, совершенно несыгранный с командой. Кто-нибудь мог сказать, что дело не в результате мачта, а в общей картине, духе игры. Согласен. Настроение команды и ее действия на поле были предельно боевыми. Но вот сама игра ее строилась по английскому образцу, то есть основывалась главным образом на высокой работоспособности «универсалов». И коли новому тренеру сборной это понравилось и даже виделось в этом ее будущее лицо, то что же тогда он считал нужным в ней менять? Одних игроков на других?

Все это, поверьте, было не придиркой, а лишь стремлением к ясности. Когда в переживающий творческий кризис театр приходит новый художественный руководитель, с которым общественность связывает надежды на преодоление спада, он подробно информирует ее о своих художественных взглядах и методах режиссуры, излагает свои суждения о текущем и будущем репертуаре, возобновлении постановок и т. д. В футболе, к сожалению, порядки издавна таковы, что тренеру, оказавшемуся в подобной роли, дозволяется не говорить о том, о чем ему не хочется говорить, но что чрезвычайно интересует любителей футбола. А сама их любовь к сборной, желание видеть ее красивой и мощной как бы предопределяет авансирование каждого нового тренера полным их доверием и надеждами на то, что он выведет команду из прорыва. Мне говорят: «Ничего не поделаешь. Так было и так будет». Но я думаю все-таки, что на такое доверие следовало бы отвечать доверием же.

Понимаю, в прошлом тут было немало сложностей. В 1963 году, в нелегкой обстановке «торжества» бразильской системы, Бескову, например, прежде чем заявить о том, что сборная играет по иной, собственной его системе, потребовались практические ее успехи, то есть победы над сборными Швеции и Италии и выход в финал Кубка Европы. В 1966 году маневрировал по необходимости в своих отношениях с прессой тренер Морозов, так и не рассказав журналистам, что его вынудили расстаться с бразильской системой игроки сборной, крайне удрученные тем, что в преддверии лондонского чемпионата она пропустила в двух товарищеских матчах (с ослабленным составом ЦСКА и весьма несыгранной сборной Франции) ни более ни менее как шесть голов. «Что же будет в Лондоне?» — думали игроки. И широким кругам болельщиков было неведомо, что это лишь по категорическому настоянию футболистов Морозов, включив в линию обороны пятого (и ключевого) игрока, «чистильщика», прибегнул таким образом к пресловутому «бетону». А наигрывался этот «бетон» буквально в самые последние дни, когда сборная находилась в Скандинавии, вдали от отечественных адептов трещавшей уже у нас по всем швам бразильской системы. Сходная история, между прочим, происходила в то же самое время и с венгерской сборной, но лишь с той разницей, что не только ее игроки, но и сам тренер Илловски предпочитал «бетону» собственный, венгерский, атакующий футбол.

Стремился я выяснить и то, как относится Качалин к функции диспетчера, видит ли игроков, способных ее выполнять. Что думает он о пятом защитнике, «чистильщике», которому придавал столь большое значение Якушин? Этот вопрос был тем более важен, что в свое время кампанию против «чистильщика» открыла именно статья Качалина, которая так и называлась: «Чистильщик» тянет назад!» Итак, верен ли он еще этому взгляду?

Много вопросов было, много... Сознаю, что иные из них были Качалину не слишком приятны, если учесть к тому же, что ни одному из его предшественников по сборной (да и ему самому в пору прежнего руководства ею) никогда публично такие вопросы не задавались. Но зато кто же из бывших тренеров сборной не помнит, что писалось обычно о них, когда федерация отрешала их от руководства? И как трудно, почти невозможно им было оправдаться задним числом. А ведь у руля сборной никогда не стояли люди, которые бы не желали ей успеха и не стремились по-своему его добиться.

С именем Качалина — до того, как он принял сборную за год перед Мехико, — были связаны в прошлом и ее успехи, и тяжелый провал. И если человек вновь принимал назначение на этот пост, он делал это, наверное, вполне обдуманно. «Кто осознал поражение, того не разбили», И хоть мы не получили от Качалина ответа на многие вопросы, я заканчивал одну из своих статей выражением надежды на то, что пора залетных мод для нашей сборной миновала и что после долгих и странных блужданий она приникнет наконец к своим традиционным началам, к отечественной школе и духу спорта, зарождение и становление которых тесно связаны с историей и жизнью своей страны.

В футболе есть международные соревнования, но международного футбола не существует. Воля к победе, выраженная конкретно в интенсивности и красоте, подлинном артистизме и рыцарстве, — вот спортивный и эстетический идеал СССР независимо от того, где соревнуются наши спортсмены, дома или в гостях, — и только верностью ему футбольная сборная страны могла возвратить свой долг перед миллионами любителей этой игры, массовым и клубным футболом.

Но, как показал чемпионат в Мехико, Качалин, увы, не имел ясной и твердой точки зрения ни на один из аспектов подготовки сборной. Не являясь сторонником английской манеры игры и универсализации футболистов, он взял тем не менее кое-что из того и этого; разуверившись в своих «бразильских исканиях», обратился к сугубо оборонительным построениям и, в частности, к «бетону» своего предшественника Якушина; много говоря о высоком духе, целеустремленности и монолитности созданного им коллектива, привез на поверку в Мехико команду отнюдь не боевую и целеустремленную. Во что же он верил? В удачу? В то, что «поле ровное, мяч круглый», авось сборной и повезет? Один раз ей действительно повезло, в матче с Бельгией. Но на том все и кончилось. Игра с командой Сальвадора обнажила все слабости команды до предела. Два гола, забитых в ворота неопытной студенческой команды, были поистине вымученными.

Спортивная пресса (таков уж ее норов) беспощадна по отношению к тренерам, которые много обещают, но не оправдывают надежд. Впрочем, еще до отъезда сборной за океан многим футбольным журналистам было в общем ясно, что дело у Качалина шло ни шатко ни валко. Вы спросите: отчего же журналисты прямо об этом не писали? Полагаю, что тут срабатывало нечто вроде механизма самосохранения. Уж слишком хорошо всем помнилось, как в преддверии 1970 года некоторые журналисты остро и резко критиковали тренеров сборной СССР по хоккею Чернышева и Тарасова и чем это для них (журналистов) кончилось. Они предполагали ведь, что на сей раз сборной не удастся выиграть очередной чемпионат мира, а она выиграла его. И тренеры, в особенности Тарасов, с лихвой отплясались на «нытиках» и «маловерах» из спортивной прессы. Тренеры, знаете ли, в таких случаях хорошо умеют взять реванш. Так что с учетом этих обстоятельств не благоразумнее ли было поддерживать футбольную сборную СССР, не критиковать ее, а, напротив, после каждого неудачного тренировочного характера матча искать причины слабой игры сборной где угодно, только не в тренерском ее аппарате?

Помню, какое неудовольствие вызвал у федерации футбола и у руководства сборной мой фельетон в «Известиях», опубликованный за месяц до мексиканского чемпионата. Говорилось же в нем, в частности, вот что:

«Наша сборная проиграла на прошлой неделе польской команде со счетом 2:0. И что же? На следующий день вы могли прочесть в одной из газет, что наших ребят вполне можно понять, поскольку они, мол, берегли перед Мехико ноги. Но если это в самом деле так, отчего же не была уведомлена своевременно публика, которая наивно приобретала билеты на полноценный матч, а также радио и телевидение, которые вряд ли бы стали транслировать обряд «сбережения ног»? Проще сказать, согласиться с подобной оценкой матча без включения элементов иррационального крайне трудно. Тем паче что польские футболисты играли на редкость деликатно (и даже оба гола забили, как говорится, пальцем никого не задев).

Один футбольный журналист (клянусь, это правда!) многозначительно рассуждал после матча:

— Наша сборная не хотела показывать свою мощь. Знаете, сколько на трибунах было иностранных наблюдателей?

Я думаю, однако, что дело не в иностранных наблюдателях, а в отечественных, еще точнее — в наблюдателях из федерации футбола. И еще дело в том, что футбол — игра сугубо коллективная, командная. Это не тяжелая атлетика, где, даже состоя в команде, вы остаетесь, выйдя на помост, наедине с бездушным железом и законом всемирного тяготения. Футбольная игра не то, и ежели вы не умеете обвести всех, кто окажется на вашем пути к воротам, чтобы затем, выйдя один на один с вратарем, красиво послать мимо него мяч в сетку, — стремитесь, пожалуйста, провести этот гол (или, напротив, отразить натиск соперников) сообща, вместе с товарищами, а не старайтесь в это время показать футбольному начальству, как вы лично хороши и просто-таки необходимы сборной. Ибо, думая главным образом о себе, перестаешь думать о команде, и это сразу сказывается на ее игре... Кто-то сказал, что хорошие игроки — это еще не хорошая команда, а мы хотим, чтобы наша сборная вне зависимости от того, какое место ей в конечном счете достанется в Мехико, показала Себя там хорошей командой! дружной, корректной, напористой, боевой».

Подведем итоги. Качалин, следуя давней традиции тренеров сборной, не хотел откровенно поделиться со спортивной общественностью и болельщиками футбола своими тревогами, заботами, опасениями и то и дело приукрашивал картину. Зато уж по приезде из Мехико ему довелось услышать немало горьких слов и от болельщиков, и от специалистов, и от собственных же игроков. Позвольте, впрочем, дать краткую реферативную справку на этот счет. Предупреждаю, что крайние мнения здесь не приводятся.

Итак, слово болельщикам.

«Куда девалась воля к победе? Взамен пришли какая-то расхлябанность и трусость» (Осипов, Тбилиси); «Результат не случайный — выше себя не прыгнешь!» (Михайлов, Москва); «Тактика сборной: не троньте нас — и мы вас не тронем» (Григорьев, Одесса); «По существу, ни у кого из наших игроков нет техники отбора мяча, исключая некоторых защитников. И меня очень тревожит, что наша команда на первом месте по нарушениям правил» (Сергиенко, Первомайск); «Зачем на чемпионат брать двадцать два игрока, если все игры проводятся почти одним составом? Почему против Сальвадора не поставили Метревели, Паркуяна, Нодия, Зыкова? Ведь можно было дать отдохнуть другим. Уступая в технике, мы даже не пытались использовать тактические средства» (Любецкий, Елань).

А вот что говорили специалисты.

«В матче с Уругваем девяносто процентов атак срывали сами же наши футболисты» (Алескеров); «Если уругвайские футболисты с их высокой техникой пробежали за первый тайм по два километра, а наши по десять километров (из-за неточных передач), то уже никакая физическая и моральная подготовка не помогут» (Аркадьев); «Когда мы смотрели игру нашей команды в последнем матче, она произвела какое-то странное впечатление. Излишняя осторожность, вялость в действиях, какая-то боязнь охватили команду, Мы почти не проявили той настойчивости и волевых качеств, которые всегда отличали наших футболистов. Уругвайцы вели игру в середине поля и втянули наших футболистов в это же болото» (Осипов).

Наконец, мнение игроков.

«В общем, на всех чемпионатах мы показываем один и тот же уровень, не можем бороться за высшие места. Явно уступаем в тактическом отношении. Примитивно наши играют, шаблонно, без мысли» (Яшин); «Видимо, мы все-таки не нашли правильного метода подготовки к высоте, а потому в матчах двигались плохо» (Еврюжихин); «Во время подготовки у нас так и не определился основной состав, все время происходили перемены» (Дзодзуашвили); «Уругвайцы захватили середину поля и играли в свое удовольствие, а мы трудились на поле, оставаясь все время без мяча» (Афонин); «Думаю, что мы не были готовы морально к соревнованиям такого уровня» (Бышовец); «Не умеем мы еще приспосабливаться к сопернику. Вроде мы и сильнее его, а как выиграть, не знаем» (Мунтян); «Сказалось нервное напряжение» (Логофет).

Каково все это было читать тренеру? Однако что написано пером, того не вырубишь топором. Так еще один, четвертый по счету, мировой чемпионат, в котором участвовала наша команда, не доставил радости отечественным любителям футбола. Они увидели по телевидению немало красивых матчей, но ни одного, в котором бы красиво сыграли наши футболисты. «Не сотвори себе кумира» — так назвал я эти заметки. Ни кумира английского, ни кумира бразильского, ни состоящего из эклектической смеси того и другого, пятого-десятого. «Не надо шарахаться из стороны в сторону, зачеркивать все лучшее, что есть в нашем футболе», — писал в дни «послемексиканской дискуссии» читатель «Советского спорта» Васильев из Ташкента. «Не учит ли нас пример троекратных чемпионов мира тому, что подражатели, эпигоны никогда не опередят тех, кто идет самобытным путем?» — вторил ему читатель Поздняков из Вильнюса. Именно так. Приникнем же лучше к естественным и живительным источникам собственного футбола, в истории которого насчитывается столько славных страниц. У этого футбола есть свое лицо. И увидеть его, в общем, нетрудно, если только не ищешь удачливых образцов на стороне.

3. ТРЕНЕРЫ ФУТБОЛА.

Официальным и даже неофициальным международным футбольным матчам предшествует нынче определенный (и неизвестный широкой публике) протокол. Встреча на вокзале или в аэропорту, с улыбками и цветами. Автобус с игроками (и кортеж легковых машин позади него), мчащийся к одному из центральных и наиболее комфортабельных отелей. Обед в честь руководства прибывшей команды — с участием небольшого количества представляющих обе стороны журналистов, на котором последние получают необходимые сведения. И после игры — как бы она ни закончилась — банкет в одном из лучших ресторанов города, на котором присутствуют и футболисты (они пьют ситро). Тут как бы подводятся итоги случившемуся и высказываются наилучшие пожелания побежденным.

16 ноября 1967 года я получил как корреспондент «Советского спорта» приглашение на обед, который руководство киевского «Динамо» давало в стилизованном ресторане «Мисливець» («Охотник») в честь руководителей польской команды «Гурник». На следующий день обеим командам предстояла первая из двух игр одной восьмой финала Кубка европейских чемпионов. И вот, когда все официальные тосты были произнесены и «слилися речи в шум невнятный», тренер киевского «Динамо» Маслов, подойдя к столику, за которым сидели журналисты, осведомился у меня, что я думаю о завтрашнем матче. Я сказал, что успех «Динамо» зависит во многом от того, как справится киевская защита и полузащита с очень сыгранной польской парой Шолтысик — Любанский.

— Что вы имеете в виду под словом «справится»? — спросил Маслов.

— Только одно: плотную и неусыпную опеку над ними в течение всего матча.

— То есть персональную? — спросил Маслов, - Да.

— Этого не будет, — сказал Маслов. — Ни за что!

— В таком случае, — сказал я, — ваше положение представляется мне безмерно тяжелым.

На следующий день «Динамо», одержавшее незадолго перед тем сенсационную победу над обладателем Кубка европейских чемпионов «Селтиком», потерпело огорчительнейшее поражение от «Гурника» со счетом 1:2. Первый мяч в ворота «Динамо» забил Шолтысик, второй — Любанский. Правда, за пять минут до конца игры киевляне получили реальную возможность сравнять счет: судья назначил в ворота чемпионов Польши пенальти. Но вратарь Костка парировал удар Сабо.

Вечером, на банкете, он поведал о причинах своей удачи. Оказывается, накануне матча футболистов «Гурника» посетили представители польского студенческого землячества в Киеве и, между прочим, сообщили, что Сабо всегда бьет пенальти в правый от вратаря угол. «Вы ведь знаете эти вечные советы болельщиков! — весело рассказывал вратарь. — Я, конечно, не придал им никакого значения, но когда Сабо разбегался, что-то меня кольнуло: «А вдруг?», и я — была не была! — бросился к правой штанге..,».

В конце банкета ко мне подошел мрачный Маслов.

— Радуетесь? Ваша взяла?

— Побойтесь бога, — сказал я, — чему тут радоваться? «Гурник» вряд ли сильнее «Динамо», и я желаю вам во время матча в Польше учесть полученный урок.

Но и в повторном матче взять верх киевлянам не удалось. Они выбыли из розыгрыша Кубка чемпионов, когда «счастье было так близко, так возможно». А Любанский, персональной опекой которого «Динамо» вновь пренебрегло, снова сделал свое дело. Поражение было тем более досадным, что киевские динамовцы переживали в этот период действительно взлет, пик своей формы. А теперь и выигрыш у «Селтика» казался многим лишь случайной удачей. И, как всегда в таких случаях, решающее значение приобретало то, какие выводы сделает из происшедшего тренер. Неправильно понятое им (или поверхностно проанализированное) поражение от «Гурника» могло отобрать нечто очень существенное в мироощущении команды.

После поражения в Киеве я читал ответы тренера на вопросы корреспондентов и думал: «Молодец, Маслов, не побоялся взять на себя всю ответственность за проигрыш!» Ведь это он честно сказал корреспонденту «Труда»: «Так беспомощно мы еще никогда не выглядели». А затем заявил польским журналистам: «В Киеве мы сыграли плохо». Полагая, что местоимение «мы» тут не более чем описка, я ждал от Маслова — после неудачного повторного матча в Польше — развернутой уже самокритики. «Разве это не сделало бы чести руководителю команды? — спрашивал я в вышедшей в эти дни статье. — Ведь иные тренеры слишком часто любят валить всю вину на игроков!».

Ан нет, вскоре началось знакомое, обычное. Причины поражения? Извольте. В Киеве после первого гола перестал почему-то двигаться один из динамовских игроков, а там, глядя на него, и другой. Затем... Затем выигрышу помешали, разумеется, плохое судейство, резкая игра соперников, непомерный шум на чужом стадионе и т. д. и т. п. И ни слова о том, как же оплошала конкретно защита киевлян, та самая знаменитая и стократ прославленная футбольными журналистами зональная защита чемпионов, которая во многих отчетах и статьях характеризовалась не иначе как «прогрессивная», «современная», «передовая». А ведь в обоих матчах с «Гурником» она походила на дырявое решето.

Но тут я должен сделать довольно скучное отступление в область футбольной тактики и объяснить тем, кто этого не знает, в чем заключается разница между «передовым» зональным принципом обороны и «отсталым», «изживающим себя» персональным. Зональная защита — это если прием мяча не затрудняется, но блокируются наиболее опасные пути перемещения с ним либо его передачи. Персональная — это когда вместе с мячом идет на сближение с вами и соперник, желающий затруднить прием мяча, а по возможности и сразу отобрать его у вас. Зональная защита эффективна лишь в том случае, если маневр всех игроков обороны заранее тщательно разучен и согласован. Но если соперник силен и тоже знает свой маневр, а зубцы зональных шестерен не совпадают — беда.

Персональная защита тоже сложна и в своем роде синхронизированна, если только игроки не разбиваются сразу на противоборствующие пары — я всюду за тобой, ты — всюду за мной. Впрочем, и этот вариант не так уж просто и достаточно эффективен, если его осуществляют хорошие игроки. Но главное — оба принципа не прогрессивны и не реакционны, то есть сами по себе никого не унижают и не возвышают. Есть в футболе, как и в других спортивных играх, еще и смешанные, комбинированные способы защиты. И они, в свою очередь, нисколько не «оппортунистичны», то есть не представляют собою беспринципного соглашательства, союза прогресса и регресса.

Теперь конкретный пример. Для вящей убедительности — из жизни баскетбола. До самого недавнего времени профессиональные баскетбольные команды США придерживались, например, «прогрессивного» зонального метода защиты, нынче же перешли на «консервативный» персональный. Почему? Да потому, что игроки, которых на некотором удалении от щита плотно не опекали, наловчились, в конце концов, расстреливать кольцо со средних дистанций. Плотная персональная опека прекратила их легкую жизнь.

В мировом футболе зональную защиту впервые (и довольно давно) показали южноамериканцы, в Европе же ею заинтересовались, по крайней мере, теоретически лишь тогда, когда сборная Бразилии выиграла два мировых чемпионата подряд, в Швеции и Чили. Зональную защиту в СССР впервые начало практиковать киевское «Динамо», причем сразу же — по мнению многих футбольных журналистов — в первоклассной интерпретации. Подводя итоги 1967 года и основываясь на выигрыше чемпионата СССР киевским «Динамо», футбольный обозреватель Мержанов писал: «Гораздо действенней оказалась зональная система обороны, защитники строят свою игру на взаимопонимании и взаимостраховке и опекают не отдельную «персону», а каждого, кто появится в опасной зоне». Характерно, что этой убежденности не смогло поколебать даже поражение от «Гурника», ибо и после него мы то и дело узнавали из спортивной прессы, что киевские динамовцы под руководством Маслова торят совершенно новые для советского футбола пути, активно (и результативно) отвергая столь распространенный еще у нас метод персональной опеки.

Между прочим, различие в методах обороны требует и иного подхода со стороны тренеров к оценке результатов. Ибо что говорит игрокам тренер-«персональщик»? «Ваша задача, — говорит он одному или двум своим футболистам, — взять «намертво», выключить из игры Бышовца (или Колотова, или Козлова и т. д.). Ясно?» Действительно, что же тут неясного? И если Бышовец (или Колотов, или Козлов и т. д.) забьет гол (либо это сделает с его подачи другой игрок) — у тренера всегда есть с кого спросить, взыскать персонально, есть на кого возложить ответственность. Тренеры продумывают, конечно, и приемы подстраховки ошибающихся защитников. И они совсем не против того, чтобы вы, когда мяч контролируют партнеры, полноценно участвовали в атакующих действиях команды, но как только мяч перешел к соперникам — ваш «визави» и дотронуться до него не должен. Это требует от игрока очень тонких целесообразных перемещений. Наконец, «персоналка» далеко не всегда предусматривает закрепление защитников и полузащитников за какими-то определенными игроками противоборствующей стороны. Сообразуясь с обстановкой, игроки нередко «передают» своих подопечных друг другу. Но во всех вариантах, подчас очень сложных, главное одно: не дать сопернику, где бы тот ни находился, свободно принять мяч, а уж если ему это удалось — вцепиться в него как клещ. Разумеется, в рамках правил, в пределах дозволенной ими норм силовой борьбы. И если вы были рядом с соперником и активно не мешали принять мяч или вести его, а тем более бить по воротам, это с точки зрения «персоналки» ваша грубая ошибка, нарушение заранее обусловленной дисциплины игры.

Иное дело зональный принцип, когда персонально игроков не прикрывают. Тут уже тренеру — коли ошибка произошла — спросить не с кого: ее сделала вся линия обороны, не сумевшая построить соперникам ловушки, западни. Иными словами, вся ответственность за ошибки зональной защиты (включая и полузащитников, и даже некоторых нападающих) ложится на тренера, не сумевшего научить игроков сложным синхронным и красивым маневрам. И вот когда после поражения от «Гурника» многим стало ясно, что киевская «зона» затрещала по всем швам, футбольные журналисты не решались все-таки компрометировать столь «прогрессивное понятие». Выбирая осторожные выражения, они сообщали, например, что футболистам «Гурника» легко было действовать в условиях «разреженной обороны». Хорошо, пусть будет «разреженная оборона». Но какие элементы ее не сработали и почему именно?

Специалистам, во всяком случае, помню, хотелось знать подробности. А специалистов у нас много. На заводах и фабриках, в техникумах и вузах, в воинских частях во главе футбольных секций стоят сотни и сотни, если не тысячи, профессиональных тренеров. Есть наконец и думающие игроки — не только в командах мастеров. Есть студенты физкультурных вузов. Можете не сомневаться, что методика построения и тренировки зональной защиты в футболе их весьма и весьма интересует. Тем более что в учебных пособиях по футболу нельзя найти о ней ничего сколько-нибудь конкретного.

Тут вновь невольно вспоминались те не очень далекие (и не очень веселые) для нашего футбола времена, когда во все команды внедрялась бразильская система. Тоже без «излишних объяснений». А ведь бразильская система не просто механическая расстановка 4 + 2 + 4 или 4 + 3 + 3, это ведь еще и зональная защита! Но поскольку основ тренировки ее никто у нас толком не знал, в командах и «дули» эту самую зону на персональный лад. Что же касается киевской зональной защиты, то смело можно сказать, что успех динамовцам она приносила исключительно в игре против команд со слабо организованной контратакой. А с серьезными, хорошо продуманными контрпостроениями соприкосновения она не выдерживала. Помните историю с вратарем Рудаковым, пропустившим «легкий мяч» от Гусарова? Но если даже допустить, что Рудаков парировал этот удар либо мяч пролетел мимо ворот, факт состоял в том, что партнеры вывели Гусарова один на один с вратарем. Нет, московские динамовцы выиграли этот матч не случайно: они провели в нем немало опасных, острых, а главное, тщательно отрепетированных контратак. И киевская защита к их отражению готова не была.

Дело происходило в апреле 1967 года, и не менее тщательно подготовились к матчу с киевлянами футболисты «Шахтера» в августе. Тем более что в весеннем матче «Шахтер» потерпел в Киеве крупное поражение — 0:3. И, взяв у чемпионов реванш в августе, игроки «Шахтера» были, конечно, несказанно рады. Однако если бы игра в Донецке закончилась вничью или даже обернулась поражением для «Шахтера» (ведь вряд ли кто-нибудь станет отрицать, что в 1967 году киевляне в принципе способны были победить любую команду) — все равно по одному замыслу своему этот матч можно было вписать в творческий актив «Шахтера». Если первую игру в Киеве игроки «Шахтера» провели в основном в обороне, то во второй — твердо решили атаковать и только атаковать! В переднюю линию «Шахтера» стали четыре техничных, сыгранных футболиста: Лобановский, Базилевич, Евсеенко, Пилипчук. Четыре форварда против чемпиона — о, это действительно был смелый шаг! Московское «Динамо» в апреле играло тремя нападающими, чаще же всего соперники киевлян действовали против них двумя форвардами, а то и одним. И киевская защита уже привыкла к этому.

Игра четырех нападающих «Шахтера» была к тому же основательно продумана. Кроме того, команда припасла для киевлян и нечто новенькое. «Динамо» выставило трех полузащитников: Мунтяна, Сабо, Медвидя. Соперники киевлян обычно стремились прикрыть, нейтрализовать их полузащиту, главную, пожалуй, силу чемпионов. «Шахтер» же отрядил против знаменитой тройки двух игроков. Медвидя решили попросту не прикрывать. Этой хитрости (идея принадлежала Лобановскому) чемпионы не раскусили. Дело в том, что энергичный, напористый и достаточно техничный Медвидь являлся, так сказать, линейным игроком полузащиты. Организаторами атак «Динамо» выступали обычно Биба и Мунтян. В их отсутствие — Сабо, Серебряников. Игроки «Шахтера» были убеждены, что, плотно прикрыв Мунтяна и Сабо, а Медвидя оставив свободным, они навяжут последнему совершенно несвойственную ему роль. Через кого будут разыгрывать киевляне? Конечно, через свободного. А что будет делать Медвидь? «Пусть делает что хочет, — убеждал тренера Ошенкова на «производственном совещании» Лобановский. — Важно, что этот вариант у «Динамо» абсолютно не наигран. А наше нападение тем временем доставит киевской защите уйму хлопот».

Так оно и случилось. Столкнувшись с целеустремленной, слаженной во всех деталях игрой массированного нападения, защита «Динамо» допускала промах за промахом. Проще сказать, «Шахтер» в августе 1967 года, а московское «Динамо» еще раньше, в апреле, нащупали ахиллесову пяту киевской обороны. Имевшая обыкновенно дело в чемпионатах страны с минимальным числом форвардов (чаще всего не слишком высокого класса, либо недостаточно сыгранных), она в этих двух матчах в равной степени была застигнута врасплох и тщательно подготовленными, острыми контратаками «Динамо», и четко организованным давлением большого числа форвардов «Шахтера». Показательно, между прочим, что из одиннадцати мячей, пропущенных киевлянами в чемпионате страны 1967 года, пять приходилось именно на эти два матча. И шесть — на тридцать четыре остальных.

Тревожные звонки, как видим, раздавались очень редко. «Но сегодня, хоть и задним числом, — писал я в ту пору, — мы вправе все же заметить: они-то и были предостережением, не услышанным киевской командой».

— Позвольте, а победа над «Селтиком»? — спросит, возможно, кто-либо из читателей. — Куда ее прикажете девать? Разве обладатель Кубка европейских чемпионов не прибег к массированному давлению на киевские ворота? И разве защита «Динамо» не вышла из этого испытания с честью? Получается, значит, что массированные атаки сильнейшей клубной команды Европы киевская защита сумела сдержать, а перед «Шахтером» спасовала?

Вопрос как будто каверзный. Но в том-то и дело, что против «Селтика» киевляне играли совсем иначе, чем против «Шахтера»! В Донецке они по привычке уверенно вышли атаковать, а в Глазго и в повторном матче с «Селтиком» в Киеве массированному натиску шотландцев противопоставили массированную же многослойную оборону, сосредоточивая в ней, как правило, по семь-восемь игроков.

Иной внимательный читатель футбольной периодики может, правда, этому подивиться, зная, что тренер киевлян Маслов неоднократно заявлял о своей приверженности к атакующему футболу. Действительно, он как-то спрашивал даже, целесообразно ли заботиться только о том, чтобы не пропустить гола? И уверял, что сам-то уж никогда не станет на этот «убивающий мечту» путь. Однако на поверку, к вящей славе «Динамо», всякий раз, когда жизнь требовала того, легко жертвовал своими теоретизированиями. Не раз утверждая, что персональная опека якобы «унижает игрока», Маслов тем не менее персонально прикрепил в первом матче с «Селтиком» к самому опасному игроку шотландцев Джонстону защитника Левченко. «С волками жить — по волчьи выть!» — так охарактеризовал, например, Маслов летом того же 1967 года тактику «Динамо» в матче с «Ювентусом», когда киевляне благодаря мощным оборонительным построениям не дали победить себя в Турине чемпиону Италии.[9].

Первопричиной неудачи киевлян в матчах с «Гурником», по мнению многих обозревателей, было убаюкивающее влияние победы над «Селтиком».[10] Действительно, она принесла киевскому «Динамо» такое широкое и единодушное признание на международной арене, какого и по сей день не ведала еще ни одна из наших клубных команд. К тому же ко времени матчей с «Гурником» киевлянам было обеспечено уже звание чемпионов СССР, Это были замечательные достижения. И естественно, огромный успех тренера Маслова. В 1964 году он принял команду, которая только что заняла девятое место, а к концу 1967 года дважды приводил ее к чемпионству и дважды к выигрышу кубка, причем в 1966 году киевляне сделали дубль.

Интересно, каковы же методы работы Маслова? Имеются в виду, конечно, принципиальные, исходные педагогические позиции.

Лет десять назад в Лужниках, на одном из матчей чемпионата страны с участием московской команды «Торпедо», я сидел неподалеку от поля в ложе, где располагаются обычно запасные игроки, тренеры, массажисты, врачи. Игра у торпедовцев почему-то не клеилась, и тогда тренер решил заменить одного из футболистов. День был осенний, с неба сеялся холодный дождичек, и запасной игрок, сняв плащ и стянув с себя тренировочный костюм, слегка размялся тут же у скамьи, а затем отправился на беговую дорожку, к кромке поля, чтобы, дождавшись остановки игры, сменить неудачно выступавшего товарища.

Обычная ситуация. Но то, что произошло в дальнейшем, меня в высшей степени заинтриговало, ибо капитан торпедовцев известный форвард Иванов, когда игра была остановлена, подбежал к этому футболисту и громко (во всяком случае так, что в ложе было слышно каждое слово) сказал, что никакой замены команде не требуется. Смущенно потоптавшись у бровки, запасной игрок возвратился на место, а я взглянул на тренера: интересно, что он скажет, как отреагирует на все это? Однако он лишь безразлично пожал плечами. «Вот тебе и на! — подумал я. — Что же это было? Уж не сговорились ли они с капитаном команды о таком маневре заранее? Желая, скажем, активизировать усилия игрока, который якобы подлежал замене?» Однако после матча я узнал, что догадка моя неверна — команда просто отказалась от замены, предложенной тренером. Ничего подобного, надо сказать, я никогда прежде на футболе не видел.

Впрочем, несколькими годами спустя стал свидетелем подобной сценки вторично. Дело вновь происходило в Лужниках, с тем же тренером, но команда была уже другая — киевское «Динамо». И вновь тренер (а это, как вы догадались, был Маслов) не выразил никаких эмоций, ибо он понимал: игроки отвергли замену не для того, чтобы повредить его авторитету, а единственно для пользы дела. Динамовцы Киева (так же, как и несколько лет назад торпедовцы Москвы) как бы говорили этим тренеру: не беспокойтесь, все в порядке, в игре команды и без замены вот-вот наступит перелом. И не ошибались.

Став свидетелем этой ситуации во второй раз, я уже знал, что Маслов, подобно прославленному своему английскому коллеге Басби, в течение двадцати пяти лет бессменно возглавлявшему «Манчестер Юнайтед», основал — вначале в московском «Торпедо», а затем в киевском «Динамо» — то, что я имел неосторожность назвать впоследствии «театром футболиста», чем и навлек на себя неудовольствие самого Маслова и ряда других лиц из футбольных и околофутбольных кругов. Но пока Маслов был верен этому принципу, он и добивался, как тренер, наибольших успехов. А когда изменил ему, в полной мере познал вкус неудач.

Однако преследовать его неудачи начнут позднее, а в 1964 году, приняв руководство киевским «Динамо», он воодушевленно рассказывал поступившим под его эгиду футболистам о том, что основывает свою работу исключительно на вере в творческую мысль игроков, и горячо призывал их к свободе творчества. Игроки слушали нового тренера, не веря своим ушам. И не удивительно: до Маслова в киевском «Динамо» никогда не работали наставники, придерживающиеся подобных взглядов.

Но в 1967 году, после победы над «Селтиком», Маслов определенно переменился. Каким же образом и отчего? Я думаю (и тогда же писал об этом), что немалую роль тут сыграла футбольная пресса. То тут, то там замелькали статьи и очерки о Маслове, авторы которых, к сожалению, вместо того чтобы понять и подчеркнуть в своем герое главное — его реализм, сметку, практический ум, самобытные методы сколачивания сильных команд, — рисовали нам образ тонкого стратега, изощренного теоретика, основоположника новой тактики футбольной игры. И не мудрено. Ведь слегка додумать, чуть-чуть подкрасить и присочинить всегда легче, чем докопаться до корней, дойти до самой сути. И вот уже болельщиков извещают о том, что Маслов-де еще до Рамсея применил ту самую расстановку игроков, которая принесла последнему успех на лондонском чемпионате и т. д. и т. п.

Между тем есть тренеры и тренеры. Существует и разное понимание роли руководителя команды. И взгляды Маслова в ту пору были диаметрально противоположны взглядам, скажем, Аркадьева или Якушина. Или того же Рамсея. Ибо если команды, во главе которых стояли тренеры типа Аркадьева, Якушина и т. п., можно назвать, используя терминологию искусства, «театром режиссера», то киевское «Динамо» с приходом в команду Маслова стало чем-то вроде «театра актера». И точно так же, как в сценическом искусстве, в футболе оба эти направления важны для его развития. Талантливые тренеры-«деспоты» (это слово не следует понимать буквально: режиссером-«деспотом» был ранний Станиславский) создают интересные ансамбли, обогащают методику тренировки, формируют необходимый им тип игрока, разрабатывают новые тактические структуры. В «театре футболиста» тренер поощряет творчество игроков.

Но и этот театр способен подчас создать нечто новое в области тактики. Киевляне, например, первыми в советском футболе показали игру с освобожденным диспетчером, раньше других команд ввели у нас в полузащиту четвертого игрока, а Турянчик первым из наших защитников стал маневрировать в качестве «свободного» впереди своих партнеров по линии (как это часто делал покойный Пикки в «Интернационале»). И все это рождалось в киевском «Динамо» в зависимости от наличных сил, рождалось (как, например, игра с диспетчером) легко, свободно, порой и стихийно — словом, отнюдь не вынашивалось в кабинете тренера, прижавшего в раздумье ко лбу логарифмическую линейку. Рождалось, конечно, не без участия Маслова, однако самым важным, определяющим в киевском «театре футболиста» было творчество игроков.

Мне казалось, что к газетно-журнальной шумихе, в результате которой Маслову все упорней и упорней прилаживали теоретический венец, сам он должен был относиться с иронией, с прищуром: «Ладно уж, раз надо писать о тренере чемпионов что-нибудь новенькое, необычное, пусть пишут!» Однако после победы над «Селтиком», которая сделала его имя еще более знаменитым (и честь которой в равной степени принадлежала и футболистам, и ему), он... — ну, как бы тут поделикатней выразиться? — не воспринял ли он всю эту литературу о себе как о тренере-«деспоте» всерьез? Так или иначе, но установку на матч с «Гурником» он давал уже, ничтоже сумняшеся, единолично, не посоветовавшись предварительно с игроками. И после проигрыша «Гурнику» в Киеве, причиной которого и была его архинеудачная установка, дал перед повторным матчем точно такие же директивы.

Когда все было кончено, перед Масловым возникла дилемма: либо признать свои ошибки и повести дело как прежде (то есть восстановить решающую роль игроков), либо свалить вину за проигрыш «Гурнику» на какие-то иные обстоятельства, в том числе и на футболистов «Динамо», хотя они и выражали желание учредить в повторном матче с «Гурником» персональный надзор за Шолтысиком и Любанским. Как мы знаем уже, Маслов этим пренебрег. Не захотел он впоследствии признать и структурное несовершенство зональной обороны «Динамо». Он говорил лишь, что в обоих матчах с «Гурником» «хуже обычного сработала система подстраховки».

Значит, какая-то система все-таки была? Какая же? И в чем именно она заключалась? А также отчего она сработала хуже обычного? Это-то и требовало подобных объяснений. В самом деле, на чем базировались маневры киевской зоны? На тщательной ее режиссерской разработке либо на сугубой импровизации? Нескупой обычно на статьи и интервью Маслов хранил тут полное молчание. Но 3 января 1968 года в газете «Советский спорт» была напечатана статья Вита, из которой следовало, что зональную защиту, отличавшую киевское «Динамо» от всех других команд, надо рассматривать в чисто моральном плане — как «отношение к игроку», которому «доверяют» и от которого требуется умение «принимать самостоятельные решения». А такое понимание зональной защиты действительно было новшеством из новшеств. Ибо не только в бразильском футболе, но и во всех спортивных играх без исключения зональная защита является полной противоположностью импровизации, то есть всегда строится на заведомо обусловленных и согласованных, досконально отрепетированных маневрах, обязывающих каждого спортсмена к строгой командной дисциплине. Проще сказать, основывается на всем том, что нынче зовут моделью.

Зона же как импровизация, как наитие? Можно ли представить себе нечто подобное, скажем, в баскетболе? Осведомитесь об этом у любого баскетбольного тренера, и он недоуменно пожмет плечами. Потому что, даже разбудив его среди ночи и спросив, каким образом построена в его команде зональная защита (то есть какова структура перемещений игроков, в каких ситуациях они совершают тот или иной маневр), вы получите самый исчерпывающий ответ. А при желании и познакомитесь с доскональнейшим анализом причин, по которым в том или ином матче зональная защита команды давала трещины и что конкретно было предпринято для их ликвидации впредь. Понимаю, что, будучи знатоком баскетбола, вы можете, конечно, с чем-то в этих объяснениях не согласиться. Ваше право. Но то, что от любого баскетбольного тренера, даже работающего с детскими, юношескими командами, вы получите подробнейшее описание применяемой ими модели, — это уж точно.

Да, матчи с «Гурником» — неприятное воспоминание для тренера Маслова. В отличие от пяти голов, забитых киевлянам в двух встречах 1967 года с московским «Динамо» и «Шахтером», которые не помешали киевскому «Динамо» вновь стать чемпионом страны, три мяча, пропущенные от чемпионов Польши, оказались непоправимыми. Иконографическая литература, как и полагается, обошла эти моменты полным молчанием. По существу вопроса, как мы знаем уже, уклонялся от ответа и Маслов. И я склонен полагать, что тут-то и было положено начало спаду в игре киевского «Динамо», на первый взгляд еще не слишком заметному, но давшему о себе знать уже в будущем сезоне. Чемпионат страны 1968 года киевляне выиграли с гораздо большим трудом, чем два предыдущих. Ведь о том, что зональная защита — ахиллесова пята «Динамо», стало известно во всех командах. Правда, Маслов продолжал еще по привычке утверждать, что персональная защита — бяка, а зональная — будущее футбола, но в 1969 году «Динамо», ничего не изменив в своей обороне, стало еще слабее. Чемпионат страны выиграла московская команда «Спартак», тренер которой Симонян вовсе не считал, что персональная защита, как говорил Маслов, «унижает, оскорбляет» и даже «морально угнетает» прибегающих к ней игроков. Словом, времена, когда в иных командах верили во все это (и, в частности, разрешали киевским форвардам и полузащитникам свободно принимать мяч), прошли безвозвратно. И в 1970 году киевлян уже просто нельзя было узнать. Чуть ли не подряд они проиграли пять принципиальных матчей московским командам «Динамо», «Спартак» и «Торпедо», причем два матча были ими проиграны на своем поле.

И если в Киеве, да и в Москве, Маслову посвящались дотоле многочисленные очерки и статьи (а в Киеве даже стихи и песни), то в августе 1970 года, после проигрыша киевлянами на своем поле матча со «Спартаком», сверкнула и первая молния. На страницах одной из киевских газет видное место было отведено групповому письму болельщиков, которые обвиняли Маслова в развале команды. В письме настойчиво проводилась мысль о том, что начало этому процессу было положено систематическим изгнанием из команды «инакомыслящих» игроков. Указывалось, что Маслов отчислял одного за другим известных и полных сил футболистов: Лобановского, Каневского, Базилевича, Бибу...

Но почему же его не укоряли в этом, когда команда три года подряд выигрывала чемпионаты СССР? Почему в Киеве никто не защищал отчисляемых Масловым мастеров, а, напротив, спешили соглашаться с ним, что все они, мол, игроки «несовременные», «вчерашнего дня» и т. п.? Да неужто Маслов и впрямь отказывался от них в стремлении ослабить «Динамо»? Нет. И если в 1967—1970 годах команда определенно теряла класс, то процесс этот определялся исключительно изменениями во взглядах Маслова. Прежде всего в оценке им самого себя. Ибо его высказывания в период между победой над «Селтиком» и поражением от «Гурника» указывали на то, что он действительно поверил в приписываемые ему прессой качества крупного футбольного теоретика и стратега, отчего он и трансформировался довольно быстро из руководителя «театра футболиста» в тренера-«деспота», единоличного вершителя судьбы команды.

Ход его рассуждений, мне кажется, был таков. Разве это не он принял в 1964 году киевское «Динамо» на девятом месте, а нынче и «Селтик» одолел? Разве не он, застав игроков этой команды растерянными, разобщенными, разделенными на группки, сплотил их в единый боевой коллектив? Разве не понял он сразу ошибку своих предшественников Соловьева, Терентьева и Зубрицкого, которая состояла в том, что они не могли справиться с проблемами, ежечасно рождавшимися из-за чересчур большого числа собранных в «Динамо» первоклассных мастеров? И наконец, кто, как не он, эти проблемы успешно решил?

Парадоксально, но два почти равноценных состава, то есть по два равных в мастерстве игрока почти на каждую позицию, — это скорее плохо, чем хорошо. Ибо как регулировать отношения в команде? Стабильность состава обрекает запасных на несправедливое безделье, игра же в очередь требует от тренера умения создать множество продуктивных вариантов. Множество! Ибо равноценные по классу игроки отнюдь не куклы одной серии. И опытный Маслов сразу стал освобождаться от излишних игроков. Прежде всего от игроков местной, киевской, школы. И главную ставку сделал на футболистов приезжих. Отчего так?

Чемпионат страны, по его мнению, требовал от игроков прежде всего умения противостоять жесткой силовой борьбе, применявшейся большинством команд. В этих условиях, считал он, высокотехничные игроки киевской школы с их стремлением к аритмичной комбинационной игре, то мягкой, то взрывной, команде не нужны. Тогда как приезжие футболисты, пусть тактически менее изощренные и подчас менее техничные, все, как один, прошли суровый курс наук в классе «Б», где не умевшим стоять на ногах неженкам, как известно, делать было нечего.

Но вот вопрос: а как же появились в «Динамо» Мунтян и Бышовец — два типичных представителя киевской школы? В известной мере случайно. В 1966 году перед лондонским чемпионатом мира киевское «Динамо» не только отдало в сборную СССР группу ведущих игроков, но и предоставило к тому же федерации в качестве наблюдателя матчей в одной из подгрупп Маслова. В их отсутствие команда и провела серию матчей, которые обеспечили ей гигантский отрыв от ближайшего конкурента. Так что когда Маслов прибыл из Англии, киевское «Динамо» практически выиграло уже чемпионат. Пресса оценивала эту серию побед чрезвычайно высоко, и тогда-то впервые засверкали имена вчерашних дублеров Мунтяна и Бышовца. Специалисты отмечали их острое тактическое чутье, филигранную технику и т. д., но также и умение твердо стоять на ногах. Ибо под влиянием ориентации Маслова на игроков, способных вести всю игру в высоком темпе и не боящихся схлестнуться с костоломами грудь в грудь, определенную деформацию претерпела и киевская футбольная школа, исподволь готовя молодежь к тому, что футболист, конечно, должен быть техничен, но и не менее того вынослив и боевит.

Лобановский, Каневский, Базилевич, Биба, предпочитая футбол острокомбинационный и аритмичный, относились к новациям Маслова скептически. Но большинству игроков «Динамо» (и в особенности игрокам приезжим) установки нового тренера нравились. Он же, в свою очередь, сделал все, чтобы каждый из поверивших в него футболистов закрепился в основном составе, получил свободу для творчества. Мунтян и Бышовец, однако, твердых мест в команде долго еще не имели.

Когда киевское «Динамо» проиграло «Гурнику», я опубликовал в спортивной прессе несколько статей, анализировавших происшедшее. Одна из них называлась «Что такое «театр футболиста»?» и была помещена 20—21 января 1968 года в газете «Советский спорт». Я призывал в ней Маслова «вернуться на круги своя», и мне казалось, что он поймет происшедшее. Но он в ответ предложил мне возглавить вместо него киевскую команду «Динамо».

А вскоре в Киеве было даже созвано специальное футбольное совещание, предавшее мою статью анафеме. Я был огорчен шумихой, поднятой вокруг моего выступления, но вовсе не потому, что связанные с киевским «Динамо» лица обвиняли меня в недоброжелательном отношении к этой команде. Волновало меня другое. Отвечавшие за судьбу киевского «Динамо» спортивные работники не захотели увидеть сути написанного мною. И таким образом весь произведенный мною анализ игры «Динамо» и ошибок Маслова пропал втуне. Дальнейшие события подтвердили мои предположения, высказанные в статье. И вскоре копья активных киевских болельщиков, местных репортеров и футбольных специалистов были направлены уже в Маслова.[11] Тут он и вовсе растерялся, перестал контролировать ситуацию — и в результате навсегда распростился с командой.

Сейчас, когда я пишу эту книгу, Маслов вновь после десятилетнего перерыва возглавляет московское «Торпедо». Понял ли он все, что с ним произошло в Киеве? Вернется ли к прежним своим основам, которые приносили и ему, и его «театру футболиста» столько выдающихся побед? Трудно сказать. Сезон 1971 года «Торпедо» под его руководством провело очень слабо, и еще до его окончания он произвел в команде операцию, весьма схожую с той, что ознаменовала начальную стадию его работы в киевском «Динамо». В один прекрасный день он сразу отчислил нескольких ведущих игроков «Торпедо», известных футболистов Гершковича, Пайса и Янеца...

Между прочим, в том же 1971 году уже в качестве тренера «Торпедо» Маслов получил возможность взять реванш у «Гурника». На нейтральном поле в Испании. АН нет, снова проигрыш (0:2) и, как назло, снова те же Любанский и Шолтысик растерзали уже торпедовскую зональную оборону. Игра судьбы?

А перед новым тренером киевского «Динамо» Севидовым, который принял команду в 1971 году, открылась поначалу та же картина, что и перед Масловым в 1964 году. Широко известные, техничные, физически крепкие и вместе с тем внутренне растерявшиеся, павшие духом и разобщенные (в командном смысле этого слова) игроки. С чего же начал Севидов, который в течение одного сезона привел эту команду к выигрышу чемпионата страны, причем обеспечил ей первое место за два с лишним месяца до окончания турнира?

Севидов прежде всего обновил защиту и по-новому ее организовал. Он отверг наитие зонального принципа, и вскоре каждый игрок защитной линии уже точно знал, что он должен делать, за кого отвечает, кого и когда подстраховывает, в каких случаях может идти вперед.

И команда закрыла ворота на замок.

Вообще, Севидов представляет собой классический пример тренера-«деспота», тренера-режиссера, каковым только мнил себя Маслов. И в принципе в нашем футболе такой тип тренера не редкость. Тренером-режиссером, например, был в течение довольно длительного периода Бесков. Пока под влиянием целого ряда причин не потерял себя, внутренне не расслабился.

Как-то летом 1969 года, будучи гостем устного журнала Пролетарского райкома ВЛКСМ Москвы и отвечая на вопросы комсомольцев, касавшиеся спорта, я, между прочим, сказал, что к матчу 1 июля между московским и киевским «Динамо» москвичи основательно подготовятся, то есть используют в борьбе против киевлян, в то время еще чемпионов страны, все свои наличные ресурсы.

Это была ошибка, малопростительная для спортивного обозревателя. Московское «Динамо» сыграло 1 июля крайне слабо. И меня лично в какой-то степени могло извинить лишь то, что, отвечая на заданный вопрос, я не знал еще о решении тренера московского «Динамо» Бескова провести этот матч на своем поле в буквальном смысле слова, то есть на стадионе «Динамо» в Петровском парке, а не в Лужниках.

Что означало, однако, это решение? Дело даже не в том, что, думая о предстоящем матче с чемпионами, тренер московского «Динамо» пренебрег интересами сорока с лишним тысяч человек, которые могли стать непосредственными свидетелями игры. Дело и не в том, что бюджет спортивных организаций не пополнился в результате суммой, которую принесла бы продажа сорока с лишним тысяч билетов и которая была бы обращена на ту же физкультуру, тот же спорт (нисколько не ущемив, кстати, и доходных статей самого общества «Динамо»). Хотя и о таких вещах тренерам и спортивным руководителям тоже надо заботиться: ведь с тех пор, как спорт стал зрелищем, он уже не вещь в себе, не состязания ради состязаний. И с этой стороной дела нельзя не считаться не только спортивным руководителям, но и тренерам, педагогам. Тем более что сам фактор зрелищности оказывает известное влияние на внутренние проблемы состязаний и даже на подготовку к ним.

Посудите сами. Если говорить без обиняков, что означало желание Бескова сыграть важный матч не в Лужниках? Разве не то, что течение его в ином месте, чем стадион «Динамо», погружалось, по его мнению, в полнейшую неизвестность, — а тут, «среди родных осин», сулило благоприятные перспективы? Вспоминаю, как незадолго перед тем к подобному решению пришел тренер баскетбольной команды ЦСКА, которая провела матч с «Реал Мадридом» на Кубок европейских чемпионов в собственном зале, вмещающем несколько сот человек, хотя полный сбор в многотысячном Дворце спорта тоже был обеспечен. Но и в «родном» зале матч был баскетболистами ЦСКА проигран. А затем ответный — на поле соперника в Мадриде — блистательно выигран!

Кто-нибудь может сказать, что заботы об «абсолютной свойскости» поля предстоящей борьбы покоятся все-таки на серьезных основаниях. Действительно, хозяева поля тут не только часто выступают в официальных матчах, но и тренируются. И, следовательно, знают каждую половицу в зале, каждую кочку на травяном поле. Да и глазомер спортсменов привык к пропорциям своего зала или стадиона.

Все так, и на первый взгляд эти доводы кажутся вполне резонными. Но лишь поскольку тренеры не принимают во внимание той информации, которая неизбежно, по невидимым проводам поступает к спортсменам обеих команд и неотвратимо впитывается в их сознание, служит изначальным фоном психологической подготовки к предстоящей борьбе. Попросту говоря, спортсмены понимают, что у тренера одной из команд сдали перед важным матчем нервы, и он не верит уже, что его подопечные смогут выполнить определенные тактические установки на ином поле. И фактор этот необратим. Как и не отнять уже у соперников этой команды естественной в таких случаях уверенности, что их боятся, даже очень боятся.

Но вот то, что такого рода ситуация была образована при участии Бескова, показалось мне, по правде говоря, весьма странным. Не потому, что Бесков придерживался в прошлом взглядов, прямо противоположных тем, к которым практически пришел позднее. Но его опыт, опыт! Ведь не кто иной, как сам Бесков, в полной мере уже испытал однажды последствия такого решения. Имею в виду второй матч между динамовскими командами Москвы и Киева 1967 года. И в столице, и во всех концах страны ему предшествовал куда больший интерес, чем к матчу 1969 года, ибо в 1967 году к моменту своей второй встречи обе эти команды лидировали в чемпионате СССР, шли, как говорится, «ноздря в ноздрю» и далеко оторвались от остальных клубов, а первая их встреча, в Киеве (мы уже подробно говорили о ней), закончилась победой москвичей.

Могут сказать, правда, что Бесков, отказавшись в 1967 году от Лужников в пользу стадиона «Динамо», заботился о победе над киевлянами, а не о ничьих с ними, как в 1969 году. Верно. Но в принципе, мне думается, это ничего не меняет. Более того. Даже если бы киевляне и проиграли своим московским одноклубникам 1 июля 1969 года, они бы, в сущности, мало что потеряли[12]: ведь, собственно, чемпионат СССР, который разыграли четырнадцать команд, был еще впереди. А вот в 1967 году благодаря упомянутому решению Бесковым дилеммы «своего поля» киевляне получили изрядную психологическую фору.

В самом деле, ведь в матче с главным своим конкурентом, да еще на его поле, киевлянам нужна была ничья. Не так ли? Но разве сознание того, что москвичи не верят в возможность своей победы в Лужниках, не облегчило киевлянам игры в необычайно важном матче? И не мудрено, что после ничейного его окончания киевский экспресс тотчас же, легко и свободно раздувая пары, понесся к очередному победному финишу, а московское «Динамо», фактически потерпев фиаско, тогда же и выбыло из гонки.

В ту пору, правда, никто не мог упрекать футболистов московского «Динамо» и тренера Бескова в том, что они заняли в чемпионате страны не первое, а второе место. Более того, серебряные медали, добытые командой после нескольких лет кризиса, поблескивали воодушевляюще. И чемпионат 1968 года рисовался динамовцам Москвы и их болельщикам в самых радужных тонах. Целый ряд специалистов и журналистов футбола теперь уже прямо связывал с московской командой «Динамо» серьезные надежды на то, что периоду единовластия киевлян в чемпионате страны приходит конец.

Однако дальнейшие события не подтвердили этих прогнозов. Сезон 1968 года для московского «Динамо» начался с серии оглушительных поражений. Поначалу казалось даже, что команде вообще не выбраться из нокдауна и так-таки до конца сезона пребывать в аутсайдерах, но мало-помалу она выкарабкалась в середину таблицы, а на финише чемпионата буквально вырвала пятое место! Птица Феникс возродилась из пепла, стартовый кризис, конечно, тотчас получил свое объяснение, причем теперь спортивная пресса отдавала должное уже не только футболистам и тренеру, но и руководителям динамовского клуба, которые в тяжелые дни не потеряли веры в Бескова.

Возвратимся, однако же, к матчу динамовских команд Москвы и Киева 1 июля 1969 года и укажем, что он был проигран хозяевами поля, разумеется, не только потому, что игра происходила не в Лужниках, а на Центральном стадионе «Динамо». Да и вообще, рассматривая проблему «родного поля», я имел в виду лишь некоторые особенности психологической подготовки спортсменов, в равной степени касающиеся футболистов и пловцов, легкоатлетов и велогонщиков. Укажу также, что и в дальнейшем, размышляя о том, что происходило, по моим наблюдениям, с московской командой «Динамо», я буду соотносить все исключительно с закономерностями спорта вообще, спорта как такового, а не только футбола. Не исключаю, впрочем, что я располагаю не всей информацией о том периоде. В футболе ведь, как и в театре, не всегда доподлинно известно, отчего такой-то игрок (как и такой-то артист) сыграл хуже или лучше и т. д. и т. п. Но так же, как театральному критику негоже, вероятно, отправляться за кулисы для установления этих обстоятельств в частных разговорах, не стоит скорее всего заниматься подобными расспросами и спортивному обозревателю. Перед ним на протяжении многих лет один за другим разворачиваются спортивные спектакли, и, сидя в зале, то бишь в ложе прессы, он должен стремиться уловить закономерности всего процесса.

Если отбросить психологическую сторону подготовки к матчу 1 июля, он был проигран московскими динамовцами прежде всего «исполнительски», то есть из-за неумения осуществить собственные замыслы. Говоря об этом, я отдаю себе, конечно, отчет в том, что, и полностью реализовав свои замыслы, хозяева поля тоже могли потерпеть поражение — и притом отнюдь не случайно. Могли потерпеть его, даже имея в своих рядах Яшина (к тому времени еще не оправившегося от травмы), а также при условии хорошей формы Козлова, который вышел на поле во втором тайме, но после двухмесячного лечения был далек еще от своей лучшей игры.

Ведь против московского «Динамо» выступала, бесспорно, сильнейшая в ту пору команда. Таким образом, речь идет не столько о практическом результате этого матча, сколько о творческом, то есть таком, о котором московские динамовцы, даже уходя с поля побежденными, могли бы сказать: «Что ж, мы сделали все, что могли, но соперник был лучше. А его ворота просто неуязвимы».

Однако же факты в данном случае состояли в том, что защита чемпионов два или три раза давала москвичам возможность взять киевские ворота, хотя, надо сказать, окончательный счет матча 2:0 и в малой степени не отражал тех возможностей, которые, в свою очередь, предоставляла соперникам защита москвичей. Между тем структурно московские динамовцы избрали в первом тайме откровенно оборонительное построение и лишь впоследствии, в стремлении отыграться, увеличивали последовательно число форвардов с двух до четырех. Это активное построение они с самого начала, между прочим, применили против чемпионов в первом своем матче с ними, на киевском поле. И те, кто видел этот матч по телевизору (либо просматривал отчеты о нем), припоминают, наверное, что борьба в нем была равной (а кое-кто даже склонялся к тому, чтобы отдать предпочтение москвичам). Но вот незадача: отчего же на поле чемпионов Бесков и его футболисты отважились дать им «встречный бой», а на своем поле на это не решились?

Любители футбола помнят, что старт 1969 года у московских динамовцев был как две капли воды похож на прошлогодний и что, таким образом, ко дню своего первого матча с чемпионами им, собственно, нечего было терять. Впрочем, подготовились они к нему самым тщательным образом. И, кстати сказать, в удачном для них исходе этой борьбы я склонен видеть психологический стимул, позволивший московским динамовцам миновать опасную зону предварительного турнира.

Ничья же во втором матче с киевлянами была для москвичей заманчивой вдвойне. Ибо при всей нелегкости тогдашнего их положения у них не могла не теплиться где-то надежда, что в финале им удастся, быть может, достичь прошлогоднего результата, а там УЖ, в 1970 году, ни за что не повторить печальных ошибок 1968—1969 годов. Словом, два очка из четырех возможных, отобранные у киевлян в предварительном турнире (и переходящие в финал!), казались Бескову во всех отношениях важной целью, которую он и пожелал достичь, играя 1 июля с чемпионами с откровенной установкой на ничью.

Но не было ли это решение для самого Бескова некой внутренней капитуляцией? И как сообразовалось оно с его прежними взглядами? Эти вопросы представляются уместными, если учесть, что речь идет об одной из самых ярких и самобытных фигур на нашем тренерском небосклоне.

На матч 1 июля против московского «Динамо» киевляне вышли в лучшем своем (к этому дню) составе.

Построение выражалось цифрами 1 + 4 + 4 + 2, и Маслов не был, наверное, огорчен тем, что московские динамовцы избрали такую же расстановку. Ведь тем самым инициатива как бы заведомо отдавалась чемпионам, особенно если учесть, что в отсутствие Яшина из одиннадцати записанных в протокол московских игроков максимум три-четыре могли сравниться по классу с киевскими. Мне показалось даже, что, желая укрепить своих соперников в правильности их замысла в основном обороняться, киевляне прибегли к некоторым (вполне законным, впрочем) приемам из области «тактики нервов». Так, на разминке москвичи могли увидеть, что, в то время как полузащитники Мунтян и Боговик изящно перебрасываются мячом в центре поля, их коллеги Серебряников и Сабо старательно упражняются в ударах по воротам вместе с форвардами...

Надо сказать, что и сам вышедший на поле состав московского «Динамо» немало удивил знатоков. Ведь тренер Бесков никогда не делал прежде упора на защиту (хотя и придавал ей важное значение), а кроме того, располагал в тот день, как показали дальнейшие замены, не двумя, а четырьмя форвардами, ибо, в конце концов, когда необходимо было уже отыгрываться, направил на подмогу Еврюжихину и Семину еще двух нападающих — вначале Козлова, а затем Ларина. Удивление знатоков вызывала, однако, не сама расстановка 1 + 4 + 4 + 2. Известно ведь, что тем, кто умеет это делать, она дает возможность не только эпизодически контратаковать, но и прочно овладевать инициативой. Поражала прежде всего смелость Бескова, никогда прежде не интерпретировавшего этот вариант. Между тем в нем есть свои тонкости, на изучение которых нужно время.

Прибавьте к этому, наконец, что киевское «Динамо», в частности, особенно поднаторело за годы своего чемпионства именно в одолении подобных вариантов, ибо в тот период отечественные команды выходили против него, как правило, и на своих полях обороняться (исходя из того практического соображения, что с чемпионами и ничья хороша). Но вот матч 1 июля начался, и уже спустя несколько минут всем стало ясно, что у хозяев поля проигрышная позиция. Конечно, в игре бывают случайности, и я допускаю, что бесчисленные атаки киевлян могли и не дать результата (натолкнувшись, скажем, на великолепную игру вратаря). Но такое случается очень редко, и не на это ведь рассчитывал Бесков! Проигрышная же позиция москвичей проистекала вот из чего. До замены Гаджиева форвардом они применяли игру с так называемым «чистым диспетчером», в роли которого и выступал Гаджиев. В соответствии с нею он был освобожден при откате своей команды назад от персональной опеки кого-либо из соперников, чтобы действовать главным образом позиционно (то есть прикрывая какой-то участок, либо на перехватах мяча).

Но диспетчер — это прежде всего распределение, розыгрыш мяча, конструирование игры. Гаджиев, однако, с этой ролью не справился. Впрочем, мне трудно винить в этом самого игрока. Не могу сказать и того, чтобы он был наглухо прикрыт кем-то из киевлян, хотя это при желании могли бы, наверное, сделать и Боговик, и Сабо. Но они присматривали за другими игроками и Гаджиева, казалось, не замечали. Почему же? Разве они не понимали, что Гаджиев — диспетчер? Не знали, что такую фигуру необходимо нейтрализовать прежде всего? Отнюдь.

Диспетчер «Динамо» Гаджиев попал 1 июля 1969 года в переплет, весьма схожий с тем, который пережил тот же Авруцкий, с той лишь разницей, что Авруцкого испытывали не в столь ответственном матче — и притом против значительно более слабой команды. Кроме того, Авруцкому хоть не мешали маневрировать в центральных районах площадки! Гаджиева же просто вытеснили отсюда. Нет, не соперники, а собственные партнеры, боровшиеся за центр с киевскими полузащитниками. В результате большую часть проведенного на поле времени он обретался где-то на левом фланге, впритык к боковой черте. И, даже получив мяч, чаще всего не мог начать отсюда сколько-нибудь плодотворного конструирования контратаки. Здесь сыграло, конечно, какую-то роль и то, что в техническом репертуаре Гаджиева не было безошибочно точного длинного паса — с фланга на фланг, либо через треть, половину площадки, сразу на выход форварду. Наконец, и желая помочь обороне, Гаджиев в условиях матча с киевским «Динамо» был совершенно беспомощен. Киевляне ведь пасуют точно, на перехватах у них особенно не разживешься, а отбирать мяч из-под ног Гаджиев (бывший форвард) тоже не умеет. Так до замены он и остался забытым и соперниками, и собственной командой, которая, избрав оборонительный вариант и остро нуждаясь, следовательно, в каждом «разрушителе», сорок пять минут играла против чемпионов фактически вдесятером.

Иными словами, тактически проигрышная позиция хозяев поля была создана ими же вне зависимости от класса гостей. Ибо, прибегнув к непривычному для себя, не обеспеченному соответствующими игроками и дисциплиной «киевскому» же построению 1 + 4 + 4 + 2 (да еще с «чистым диспетчером», тогда как киевляне после ухода Бибы разыгрывали комбинации «через всех»), московское «Динамо» действительно погружало эту игру для себя в полнейшую неизвестность независимо от того, в каком бы месте она ни происходила: на собственном ли стадионе, в Лужниках или на стадионе в Киеве. Назначение же матча на стадион «Динамо» лишь усугубило внутреннюю нервозность, неуверенность творчески не подготовленной к нему команды.

Всему этому, разумеется, были свои причины. И первая из них, лежащая, так сказать, на поверхности, — кризис команды на старте турнира, когда она так же, как и в 1968 году, проигрывала матч за матчем и все прочнее и прочнее оседала в аутсайдерах. Выбраться из такого положения в спорте действительно необычайно трудно. И то, что динамовцам это все-таки удалось, конечно же, делает им честь. Игрокам и тренеру. В 1969 году на старте им опять было тяжело. Попробуем же уяснить, что именно привел команду, после того как она заняла в 1967 году второе место и считалась потенциальным конкурентом чемпионов, к тяжелым срывам на старте двух последующих сезонов. Ибо, хоть внешне они похожи друг на друга как две капли воды, происхождение их было совершенно различным.

Кризис «Динамо» 1968 года, кстати сказать, получил довольно широкое толкование в спортивной прессе. О нем писали и в момент его возникновения, и в процессе развития, и после его преодоления. Высказывались многие специалисты и обозреватели, довольно подробно изложил свои взгляды на происшедшее сам Бесков. Суммируя эти высказывания, укажем, что особенно тяжело отразилось на команде длительное отсутствие Яшина. Его недоставало «Динамо» на старте 1968 года, тем более что Бесков произвел накануне весьма ощутимое переформирование команды, то есть того самого ее состава, который окончательно сложился до прихода Бескова, а в 1967 году под его руководством занял в чемпионате страны второе место. Такие перестройки, согласитесь, всегда проходят не просто. Но остался ли Бесков верен себе после обрушившихся на него неудач? К ответу на этот вопрос мы еще возвратимся, а покамест отметим, что причины неудач «Динамо» на старте 1968 года были действительно сугубо внутренними и к тому же от тренера во многом не зависевшими. Что касается предварительного турнира 1969 года, который обещал быть крайне напряженным, поскольку в итоге его трем командам из каждой подгруппы предстояло остаться за бортом финала, то к этим состязаниям московское «Динамо» подошло совершенно неподготовленным по причинам иного свойства.

В отличие от 1968 года, когда спортивная пресса подробно анализировала причины стартовых неудач московского «Динамо», срыв динамовцев на старте 1969 года спортивная пресса в деталях не обсуждала. Впрочем, кое-какие версии все-таки выдвигались. Приходилось слышать, например, что неудачи «Динамо» объясняются неправомерностью отхода тренера от сложившихся издавна принципов комплектования команды в основном игроками московской школы. Иными словами, игроки, мол, есть, ансамбль не сложился. Я склонен полагать, однако, что серьезные неудачи поджидали «Динамо» в 1968 году и в том случае, если бы тренер и не дал повода для изложенных выше упреков. Все дело, мне кажется, в том, где и как готовилась, тренировалась в предвидении нового сезона команда.

В этом смысле у нее было много похожего с тем, что происходило в московском «Локомотиве» тремя годами раньше. В 1966 году от «Локомотива», помнится, ждали успехов. Прежде всего потому, что команду только что возглавил Бесков и вокруг него сгруппировалась по обыкновению способная молодежь. Эти надежды, впрочем, подкреплялись еще и тем, что локомотивцы одержали ряд уверенных и красивых побед в спарринговых матчах с сильными и опытными командами Югославии, где железнодорожники провели весь предсезонный сбор. Но, возвратившись с берегов Адриатики, они потерпели в чемпионате страны не менее длинный ряд сокрушительных поражений. И Бесков был от команды отставлен.

А сейчас давайте восстановим по порядку, что происходило в московском «Динамо» тремя годами спустя. Сразу после окончания чемпионата СССР 1968 года динамовцы вылетели в Италию, где в хорошем атакующем стиле сыграли с двумя сильными командами высшей лиги. Затем после короткого перерыва отправились в продолжительное турне по Южной Америке. Имели там успех, затем (без оного уже) сыграли два матча на Черноморском побережье и возвратились в Москву: игрокам необходимо было наконец побывать дома. В Москве тренировались в зале.

Это-то, но еще более того — длительное турне по Южной Америке, где «Динамо» провело долгую череду товарищеских и турнирных матчей, настораживало. Готова ли команда к чемпионату? Ответа долго ждать не пришлось. В точности, как «Локомотив» в 1966 году, московское «Динамо» проигрывало матч за матчем. Проще сказать, Бесков повторил ошибку, сделанную им уже однажды в «Локомотиве». В самом деле, каким задачам служило предпринятое московским «Динамо» длительное турне по Южной Америке? В особенности после такого трудного для команды сезона? Кто-нибудь скажет: вот и поехали, чтобы «разгрузиться» и одновременно исподволь начать подготовку к новому сезону. Так сказать, в облегченных по-своему играх. И правда: для наших команд, действительно облегченных, ибо в Южной Америке, как известно, исповедуют иной принцип футбола, чем в большинстве европейских стран.

Тут надо сказать, наверное, что в самой Южной Америке и, в частности, в Бразилии специалисты уже считали это недостатком. Имея в виду международную перспективу своих лучших клубов, сборных. В связи с чем позвольте предложить вашему вниманию мнение знатока бразильского футбола советского радиожурналиста Фесуненко, несколько лет жившего в Бразилии. «Все без исключения бразильские команды, — пишет Фесуненко, — весьма либеральны в опеке соперников. Игроки «держат» подопечных на дистанции, атакуют соперника лишь после того, как он без помех получит мяч и даже успеет его обработать. Не случайно, сталкиваясь с жесткой опекой европейцев, бразильские футболисты часто теряются, начинают нервничать, ошибаться при исполнении элементарных приемов». Мексиканский чемпионат мира показал, что сборная Бразилии, во всяком случае, изжила этот недостаток. Однако сам чемпионат мира был еще впереди, а я прибег к этой цитате не без умысла, лишь для того, чтобы далее спросить: скажите, а разве не в таком же положении очутились московские динамовцы, приступив к играм чемпионата СССР после длительного своего турне по Южной Америке, где им давали свободно принимать мяч? И не в такой ли ситуации очутился в 1966 году «Локомотив», который провел всю предсезонную подготовку в Югославии, встречаясь там исключительно с местными командами? Ведь югославский футбол тяготеет, как известно, к латиноамериканской манере. Наподобие итальянского, испанского, португальского. Иными словами, «Локомотив» в Югославии и «Динамо» в Южной Америке играли в условиях либеральной опеки, дома же им никто этой форы давать не желал.

Положение обеих команд, «Локомотива» 1966 года и «Динамо» 1969 года, и без того трудное, усугублялось еще и тем, что обе команды — московские, то есть первые матчи чемпионата проводящие исключительно на чужих полях. А ведь проблема своего поля в наших футбольных чемпионатах, как вы знаете, отнюдь не выдумана. Тут уместно, наверное, обратиться к данным статистики, которые из года в год, например, неумолимо показывают, что 75 процентов пенальти и удалений с поля приходятся в пользу гостей. Но это еще не все. Приняв эти 75 процентов за 100, статистики, в свою очередь, установили, что три четверти пенальти и удалений «не в пользу гостей» назначаются именно тогда, когда гости имеют перевес в один мяч или счет ничейный. А подвергнув исследованию обстоятельства, связанные с назначением 25 процентов пенальти в пользу приезжей команды, выяснили, что в трех четвертях случаев судьи давали их в ситуациях, когда перевес хозяев поля выражался минимум в двух мячах. Аналогичная картина характерна для последних лет и в области удалений с поля местных игроков.

Этот анализ не принимал во внимание данных, извлекаемых из матчей московских команд между собой. И справедливо. Ведь у последних во встречах между собой своего поля фактически нет. К тому же вы знаете и то, что судейство футбольных матчей на московских стадионах редко вызывает нарекания. Объясняется это, мне кажется, присутствием на трибунах руководителей федерации футбола и коллегии судей.

Иной читатель, быть может, уже досадует, что я — в который раз! — отвлекся от главной темы. Но в данном случае, показав всю реальность пресловутой проблемы своего поля, мне хотелось подчеркнуть, что на старте чемпионатов СССР 1966 и 1969 годов она усугубляла, конечно, неудачи «Локомотива» и «Динамо», — но не более того! Основная же причина разновременного, но идентичного срыва обеих команд состояла в одинаковых ошибках, допущенных во время подготовки к сезону. Проще сказать, такая же судьба ждала бы, скажем, и любую хоккейную команду, если бы она столь же старательно избегала на протяжении подготовительного цикла тренировок в силовой борьбе, жесткой опеке и т. д. и т. п., предпочтя им, допустим, упражнения в танцах на льду. О, спору нет, умение выписывать на льду различные фигуры полезно для хоккеистов. Так же, как академического характера тренировка в дриблинге, технике обводки и удара по воротам — для футбольных игроков. Но точно так же, как нельзя забывать, что фигуристов не толкают, не берут «на корпус» и не бросают с силой о борт, как в хоккее, так стоило бы помнить о конкретных условиях соревнований, которые ждут дома футболистов.

В этом смысле еще вот что интересно. Точно так же, как «Локомотив» по возвращении из Югославии, динамовцы показали поначалу после приезда из Южной Америки интересную красивую комбинационную игру. Но только в центре поля и на дальних подступах к воротам, где жесткая опека у нас нередко отсутствует. В штрафной же площади все это мгновенно исчезало. Размягченно действовала у «Динамо» защита, которая в силу длительного пребывания в Южной Америке невольно перенимала принятый там стиль. Она передвигалась целесообразно, но давления на свои ворота не выдерживала. И не мудрено: в большинстве европейских стран, и у нас в СССР, немалое значение крепким плечам придают не только защитники и полузащитники, но и нападающие. И голы посыпались в сетку «Динамо»! Я полагаю, их было бы намного больше, если бы в воротах «Динамо» не стоял часто Яшин. Вратари, вообще, проверяются не тогда, когда командам хорошо, а когда им очень плохо. Яшин, конечно, не нуждается в такой проверке, но, я думаю, и тренер, и футболисты, и болельщики «Динамо» в полной мере оценили сделанное Яшиным в ту необычайно трудную для команды пору.

Слышу вопрос: «Но ведь Бесков — опытный, талантливый тренер, как же он мог одну и ту же ошибку сделать дважды?» Сказать по правде, я тоже этого понять не мог. Хотя вообще-то объективные предпосылки для этого были. По крайней мере две. Первая — это опыт самого Бескова, который, будучи несколько лет назад тренером сборной СССР, отважно (и первым из наших футбольных педагогов) увез ее среди зимы на длительный сбор в Мексику, где команда СССР с большим успехом сыграла длинную серию турнирных и товарищеских матчей. Пользу этого предприятия сборная вскоре доказала, обыграв команды Швеции и Италии и выйдя в финал Кубка Европы.

Сборная готовится играть с зарубежными командами, причем разных национальных школ, и поэтому выезд ее на тренировки за рубеж целиком оправдан. Клуб готовится играть с другими клубами своей страны, и за океаном его к этим состязаниям не подготовишь. Ранней весной клубы выезжают на юг, по большей части на Черноморское побережье, в традиционные пункты сборов. И тут тренируются, играют друг с другом на плохих, вязких полях, иногда и без травяного покрытия. «Месят грязь», что сказывается, конечно, на их технической и тактической подготовке. Но нет худа без добра, ибо в этих трудных условиях клубы играют все-таки в тот самый футбол, с которым они столкнутся в чемпионате.

А если вы хотите в спорте не отставать, истина известная: тренируйтесь, обкатывайтесь в условиях, максимально приближенных к соревновательным! Не подумайте, ради бога, что я фетишизирую плохие поля. Пожалуйста, тренируйтесь на идеальных — и даже за рубежом, например в ГДР или Болгарии, в Румынии или Польше, тренируйтесь хоть в Англии, — но только там, где сложился европейский жесткий футбол. Можно съездить, конечно, и в Италию, и в Югославию, и в Южную Америку. На две-три, от силы три-четыре игры. Это будет даже полезно.

Кстати сказать, хорошо помню, что по возвращении игроков сборной в свои клубы после длительного пребывания в Мексике клубные тренеры жаловались, что те плохо вживаются в привычную для клубов манеру игры. Но постепенно, участвуя в матчах чемпионата, они восстанавливали характерное для жесткого футбола «мироощущение». Восстановил его в конце концов и «Локомотив», последующий упадок игры которого объясняется уже иными причинами (и прежде всего многократно описанной тренерской чехардой), само собой должно было восстановиться оно и в московском «Динамо», которое так безжалостно швырял с волны на волну предварительный турнир 1969 года. Верилось, что восстановит, наконец, свое прежнее «мироощущение» и тренер Бесков, которого этот накликанный им самим шторм трепал сильнее, я думаю, чем кого-либо иного. Именно этим, кстати, я объясняю жестокое позиционное поражение «Динамо» в матче с чемпионами, когда Бесков, стремясь к «верной ничьей» на своем поле, обратился к сугубо оборонительной структуре.

Давно известно, что на ошибках учатся. Иные из них бывают даже весьма плодотворными. Во всяком случае, из той, о которой мы вели речь, могут извлечь полезные выводы не только московские динамовцы. Тем паче что это ошибка не футбольная. В Венгрии Футбол величают «царем спорта». Таковым фактически является он и у нас. К нему приковано наибольшее внимание. Достаточно сравнить его популярность с интересом к легкой атлетике, которую почему-то стали именовать у нас «королевой спорта», но которая только в дни наивысших своих празднеств собирает на трибунах столько людей, сколько плохонький футбольный матч.

Все так, но у этой популярности футбола есть не только положительные черты. Имею в виду прежде всего то, что многие специалисты да и журналисты футбола не желают порою знать ничего о спорте вообще, полагая, что у футбола есть какие-то свои особые законы. Это и порождает сплошь и рядом ошибки в собственно футбольном деле. Примеров можно было бы привести много. Мы выбрали один, наиболее характерный, весьма интриговавший в свое время любителей футбола. Они спрашивали: «Что с «Динамо»? В чем дело? Почему?» Ответим на эти вопросы так: «царь спорта» должен понимать неписаные законы своего царства, считаться с ними, ибо спорт ведь совершенно необычное, сугубо демократическое царство, законы которого распространяются на всех его обитателей без исключения.[13] Надо сказать, что в силу самого «царственного положения» нашего футбола его взаимоотношения и контакты со спортом как таковым не скоро еще, вероятно, придут к тем нормам, которые характерны для отношений проблематики всех остальных видов спорта с его общими законами. А хотелось бы, чтобы этот процесс шел быстрее прежде всего в области организации турнира (где футбол много лет упрямо не считается с тем, что класс растет лишь в соревнованиях равного с равным) и в сфере судейства (которое обросло за последние годы таким количеством отклонений от нормы, что на одно их перечисление понадобилась бы, наверное, не одна страница. Не принято у нас почему-то (и считается даже чем-то одиозным, из ряда вон выходящим) критическое рассмотрение деятельности ведущих тренеров футбола. Нет, это не значит, что их вообще возбранено критиковать! Отнюдь, но чаще всего их критикуют именно тогда, когда команды терпят неудачи в важных турнирах, занимают плохие места, а самих тренеров скорее всего ждет отрешение от должности. Либо когда оно уже состоялось.

О, в этих случаях критика их деятельности бывает порой настолько экспрессивной по форме, что самое главное — детальный разбор допущенных ошибок просто отсутствует. И, читая (или слушая) такого рода инвективы, невольно думаешь: а способны ли они принести какую-нибудь пользу и самим тренерам, и всему футболу? Вспоминаю разнос, которому подвергся на футбольных совещаниях и в спортивной прессе тот же Бесков, когда руководимая им сборная заняла второе место в розыгрыше Кубка Европы. Чего только ему, бедному, не инкриминировали! Между тем за год с небольшим сборная под руководством Бескова провела рекордное и по сей день количество матчей (31), и только один-единственный проиграла в финале Кубка Европы на поле соперника (тоже очень сильного) и с разрывом в один мяч. Если бы этот гол не был забит, судьбу Кубка Европы решил бы жребий. Бескова тем не менее отстранили от руководства сборной. Хорошо помню выступление Яшина на футбольном совещании, где вопрос был уже, собственно, предрешен. Яшин сказал, что, не будь этого злосчастного единственного гола, заслуги сборной и ее тренера превозносились бы не менее энергично, чем сейчас отвергаются.

Совершенно верно. Но, с другой стороны, в дни восхвалений такого рода вряд ли можно было бы высказать суждения о недостатках в игре команды и в работе тренера. Повторяю, это характерно только для футбола. В других видах спорта в самые радостные для их представителей дни мы находим рядом и спокойный анализ допущенных просчетов. Чтобы не быть голословным, укажу хотя бы на волейбол, в котором мы также чемпионы и победители всех международных рангов.

Таким образом, предсезонный сбор команды «Локомотив» в Югославии, как и длительное турне «Динамо» по Южной Америке в преддверии сезона, эта ошибка сродни тем, что часто делаются в футболе, как я уже говорил, в силу традиционно пренебрежительного отношения «царя спорта» к законам собственного царства.

Сколько раз я наблюдал, как мечутся в таких капканах футбольные тренеры и как, наблюдая их нервозность, растерянность, теряют веру в своих наставников иные футболисты, вчера еще восхищенно взиравшие на них! Нервничают, понятно, в таких ситуациях, невольно нагнетая и без того тяжелую обстановку, руководители клубов. Но ведь и с них тоже требуют, да и очки (ведь хотим мы или не хотим) неотделимы от спорта! Однако в данном случае, к чести динамовских руководителей Москвы, надо сказать, что они не потеряли веры в Бескова и не поступили с ним так, как в 1966 году руководители «Локомотива» и как вообще слишком часто поступают у нас, увы, с футбольными тренерами.

В отличие от Бескова и Маслова, которые не нашли сил последовательно быть верными себе, тренер чемпионов страны 1971 года Севидов ни разу пока что не отступил от своих взглядов на футбол, как и не бросал вызова законам спорта. Но поскольку у нас главным образом привыкли писать о тренерах, чьи команды постоянно на виду, Севидова долго не замечали даже некоторые футбольные специалисты.

Его тренерский путь вкратце таков. Он начался в 1951 году в команде города Ступино, куда Севидов попал после неизлечимой травмы, полученной в матче «Динамо» (Ленинград) — «Торпедо» в 1946 году. В 1955 году команда города Ступино под руководством молодого тренера пробилась в класс мастеров «Б», а в 1958 году Севидова пригласили старшим тренером команды «Молдова». С 1962 по 1969 год он работал в минском «Динамо». Эта команда занимает при нем третье место в 1963 году, четвертое — в 1965 и 1967 годах, в 1965 году выходит в финал Кубка СССР, где минчане (цитирую по справочнику «Клубы») «после двухдневной невиданной по напряженности борьбы уступили московскому «Спартаку» (0:0, 1:2)». Но, между прочим, в книге Н. Старостина «Звезды большого футбола», своеобразном реестре того, «кто есть кто» и «кто кем был» в нашем футболе, имя Севидова не упоминается. Аркадьев в связи с этим в разговоре со мной заметил: «Знаете, сейчас в футболе трудно как-то стали отличать больших специалистов от маленьких. Скоро ли это пройдет?» В 1970 году Севидов, приняв команду «Кайрат», в течение одного сезона привел ее в высшую лигу.

И когда в 1971 году Севидов отправлялся в Киев, он очень хорошо знал, зачем едет туда. Слишком давно снилась ему возможность работы с игроками того уровня, которыми подолгу располагали Аркадьев, Якушин, Качалин, Маслов, Симонян, Бесков и которых он, Севидов, видел лишь в составах чужих команд.

Каким же образом поставлена у Севидова работа с командой?

— Вы, конечно, вправе мне не отвечать, — говорю я, встретившись с Севидовым летом 1971 года в Киеве, — но я интересовался, что тут думают о вас в футбольных и, так сказать, околофутбольных кругах. И слышал всюду одно и то же: слишком добрый он человек, мягкий, а футболистам, в особенности нашим, нужен человек-хлыст, добром с ними не сладишь.

— Что ж, действительно, — улыбается Севидов, — на футболистов я не кричу, но до сих пор мой характер и моя манера общения с людьми не мешали мне добиваться поставленных целей.

И это сущая правда. Ибо, анализируя творческий путь Севидова-тренера, видишь, что он вовсе не благодушный наставник, так сказать, игрушка в руках спортсменов, и его доброта вовсе не отсутствие твердости, а, напротив, признак безупречного воспитания и силы характера, которому ведомы иные пути к цели, чем грубый нажим и жесткость (то есть отсутствие [ гибкости).

Вот пример характера Севидова в действии. Центрфорвард «Динамо» Бышовец редко выступал в сезоне 1971 года, хотя врачи сочли его вполне выздоровевшим после травмы и сам он находил себя вполне готовым к игре. Да и Севидову готовый к полуторачасовой борьбе Бышовец нужен был позарез: Пузач выбивался из сил, играл с травмами, а третьего игрока на позицию блуждающего, но привычно связанного с полузащитой центрфорварда в «Динамо» не было. И все же готовый, по собственному разумению, к борьбе Бышовец чаще всего оставался на скамье запасных. Севидов ему сказал:

— Толя, надо тренироваться! Для настоящей игры ты не готов, мало двигаешься. Не потому, что не умеешь открываться, запутав чужую оборону, а потому, что у тебя не хватает сил делать это часто и разнообразно.

Для Бышовца, говорит Севидов мне, вопрос стоит очень остро: он привык тренироваться с прохладцей, полагаясь на вдохновение и талант, а с возрастом, увы, надо работать на тренировках все больше и больше. Все на футболе должно сочетаться: раз — обвел двоих-троих, раз — рванулся в открытую зону, раз — в одно касание откинул мяч партнеру, раз — пристопорил, задержал мяч, а потом длинным пасом перевел игру на другой фланг. Играть надо сложно и просто, просто и сложно...

Таково видение футбола у тренера Севидова. Если, конечно, такую игру есть кому осуществить. И таков его подход к игрокам — доброжелательный, но предельно требовательный.

Севидов считает также, что классная футбольная команда должна состоять из гармоничного сочетания игроков разных школ. В противном случае ей грозит опасность монотонной игры, вне зависимости от того, играет она быстро или медленно. Даже если город или республика располагают своей собственной школой футбольного мастерства и школа эта, казалось бы, обеспечивает нужды данного футбольного региона, в команду мастеров, которая на ней базируется, по мнению Севидова, следует вливать «свежую кровь». Севидовское понимание селекции предполагает необходимость присутствия в команде хотя бы одной пятой игроков других школ.

Это стратегия. Тактические же принципы игры, примененные в конкретных условиях киевского «Динамо» 1971 года, были таковы. Соперник отдает инициативу, «Динамо» атакует большими силами. Но не навалом, не надсадно, не монотонно, а мягко разыгрывая мяч по всей площади поля. И внезапные, как выпад, как укол, включения сверхскоростей. Соперник активно борется за середину поля? Тут тоже есть варианты. «Встречный бой». Либо — временами — сознательный проигрыш этой зоны и вручение судьбы игры защитникам. Ибо это, конечно, риск — умышленно задержать в центре поля большие силы, предоставив четырем защитникам и одному полузащитнику справиться с пятью-шестью соперниками. Но если им удается отыграть мяч вперед неожиданно и остро — в центре поля мгновенно вздымается и накатывается на чужие ворота мощная и широкая волна контратаки. Не одним-двумя нападающими — пятью-шестью. Такая контратака — намеренно оставленными впереди большими силами — еще одно грозное оружие чемпиона. Так в течение одного сезона славящийся своей добротой тренер-«деспот» Севидов превратил своих подопечных в команду гибкую, владеющую едва ли не всеми формами игры, в том числе и той, что требует порою отхода большинства игроков в защиту.

И тут еще необходимо сказать, что Севидов и его игроки — не копиисты. Это наша игра, отечественная, то есть не английская, не бразильская, не испанская, не итальянская.

Я уже писал о том, что Севидов начал перестройку игры киевского «Динамо» с реорганизации действий защиты. Одним из ее результатов было приглашение в сентябре в сборную СССР двух игроков этой линии — молодого Матвиенко и тридцатилетнего Соснихина, причем если Матвиенко в 1971 году уже побывал в сборной, то Соснихин получил приглашение после многолетнего перерыва. Не подумайте, однако, что я фетишизирую выбор тренеров сборной. Отнюдь нет. Но если в 1967—1968 годах, когда киевляне были чемпионами СССР, из числа их защитников в национальную команду никого не брали, а в 1971 году пригласили сразу двоих, то кое о чем этот факт все же говорит. Или возьмем того же Соснихина. В последние годы он славился главным образом неспортивным поведением, вспышками грубости. А в 1971 году его тонкая, спокойная, рассудительная игра буквально цементировала всю линию обороны. Но ведь футболисту тридцать лет, он на излете карьеры — каковы же причины подобной метаморфозы? Способной, кстати сказать, продлить период активных выступлений самого Соснихина.

Все три его партнера по линии — Матвиенко, Доценко, Решко — молодые игроки. И запасные Журавский и Белоус — тоже. Соснихин часто играл позади всех, по обстановке подстраховывая каждого, кто почему-либо выпускал с мячом своего подопечного. Он почувствовал ответственность за игру всей линии и ее контакты с вратарем Рудаковым. А в принципе у него ведь были и класс, и техника, и тактическое чутье. И коль скоро в нем наконец-то проснулся, возродился игрок той киевской школы, которая дала советскому футболу Лобановского, Каневского, Бибу, Базилевича и т.- д., а затем Мунтяна и Бышовца, то и незачем ему было уже «рубить», «косить», замахиваться на соперников кулаком. И вскоре игра у него пошла действительно тонкая и красивая, ибо в защите можно играть тонко и красиво, есть у этой линии такая эстетика. Изменились вскоре и полузащитники Медвидь и Трошкин, в прошлые годы то и дело впадавшие на площадке в истерию.

Вспоминается, что начиная с 1967 года многие команды стали ездить на матчи в Киев все с большей и большей опаской. Не оттого, что боялись проиграть (проигрыш киевлянам, да еще на их поле, не позор), а потому, что знали: целый ряд киевских игроков, в особенности Сабо, Серебряников, Левченко, Соснихин, Медвидь, играют дома особенно взвинченно, на каком-то надрыве, и это нередко передается части зрителей, нервирует судей. О том, что обстановка в Киеве переменилась, рассказывали еще в начале сезона 1971 года возвращавшиеся оттуда тренеры и футболисты. Да и некоторые судьи говорили о том же. Тогда я начал ездить в Киев на отдельные матчи. Садился неподалеку от ложи прессы, наблюдая и за ней. Разница была огромная. В 1967—1968 годах немалая часть обитателей здешней ложи прессы порою напоминала тех, на кого рассчитывал, картинно растягиваясь на траве, а затем со сжатыми кулаками подбегая к мнимому обидчику, Сабо. В эти минуты в ложе прессы кое-кто тоже возбужденно вскакивал с мест, размахивал руками, что-то кричал. Работать порой тут было совершенно невозможно. Теперь не то. Я был обрадован, когда в матче с московским «Динамо» стадион несколько раз воодушевленно приветствовал красивую игру Пильгуя, когда на трибунах сопроводили хлопками эффектный удар юного Кожемякина. В киевском болельщике, которого несколько лет будоражили эксцессами на поле и которому дали теперь возможность наблюдать от матча к матчу красивый футбол, многое меняется к лучшему.

4. ИЗДАЛЕКА И ВБЛИЗИ.

О знаменитом центрфорварде «Спартака» и сборной СССР прошлых лет Симоняне, вернее об особенностях его игры, мы как-то разговорились с его близким другом и многолетним партнером. Должен сказать, что и собеседник мой в прошлом был игроком острокомбинационного склада, хитроумным тактиком, а к тому же признанным виртуозом футбольной техники. И поэтому его анализ игры Симоняна особенно интересовал меня.

— Эх, одного лишь себе простить не могу! — вдруг воскликнул он безо всякой связи с говоренным ранее.

— Чего простить не можете? — спросил я, дивясь столь неожиданной перебивке нашей спокойной, почти элегической беседы.

— Чего? Разве вы не знаете, что Симоняна в последние два сезона вообще перестали на поле бить?

К такому вопросу я и вовсе готов не был, но мой собеседник тотчас пояснил, что он имеет в виду. Дело в том, что у него самого в отличие от Симоняна (который никогда и ничем не отвечал своим обидчикам на футбольном поле) сезона за два до ухода из большого футбола нервы стали, по собственному его выражению, «рвать повода». И тотчас обрушились на него замечания судей, предупреждения в протоколах, критика в прессе. Однажды он был даже удален с поля и дисквалифицирован на несколько матчей. Тогда как Симоняна в это самое время его персональные сторожа как раз-то и перестали «обижать». Почему? Трудно поверить, но именно по причине полнейшей его безответности. Стыдно им стало, что ли. А ведь прежде и ноги ему на бегу заплетали, и били по ним, и в спину толкали, и локтями в бок угодить норовили.

А что же Симонян? Впрочем, это я сам хорошо помню: сразу поднимется (если только он мог подняться сразу), пробежит, ковыляя или потирая рукой ушибленное место, несколько шагов, а там и вновь включится в игру. Ни слова обидчику, ни звука.

— Вот это был спортсмен! — восхищенно, а вместе с тем и с какой-то грустью заключил мой собеседник. — Всем спортсменам спортсмен!

И правда: много лет уж не выходит на поле Симонян, но имя его любители футбольной игры и по сей день произносят с благоговением, потому что история футбола — в мировом ли масштабе или каждой страны в отдельности — бережно хранит имена лишь тех футболистов, чье замечательное умение вести игру неизменно сочеталось с безукоризненным соблюдением всех ее правил.

Мэтьюз провел на футбольном поле тридцать три года. Но пышное празднование его пятидесятилетия объяснялось не только этим рекордом спортивного долгожительства. И не только тем, что в течение долгих лет он считался одним из самых искусных крайних нападающих. Футбольные звезды всех стран съехались в 1965 году в Лондон на матч со сборной Англии с участием юбиляра, быть может, прежде всего потому, что Мэтьюз был истинным рыцарем футбола, рыцарем без страха и упрека. «Он никогда не заслужил ни одного наказания, — писала «Комсомольская правда», — хотя постоянно был в горниле жарких схваток и не раз являлся «целью» для защитников. Несмотря на грубые атаки, Мэтьюз оставался спокойным, ни разу на его лице не появилось злого выражения. Когда противник что-то говорил, он молчал. «Если с таким игроком переругиваться, — говорит Мэтьюз, — это значит становиться на его уровень». Накануне юбилейного матча корреспондент «Известий» спросил у Мэтьюза, что бы он порекомендовал футболисту, начинающему спортивную карьеру. «Энтузиазм и дисциплину, — ответил Мэтьюз. — Без любви к футболу и без уважения к его законам нет настоящего спортсмена». И еще добавил, что «контролировать себя важнее, чем контролировать мяч».

Мы справедливо восхищаемся Мэтьюзом. Но зачем ходить так далеко? Никогда не нарушал правил и Григорий Федотов. Ни разу ни на йоту не преступили их П. Дементьев, Пайчадзе, Бесков, Месхи, Метревели, Лобановский. Но если Симоняна в последние его два сезона не решались уже «подсекать» и бить по ногам, то Г. Федотов, увы, на излете своей спортивной судьбы покидал поле, чтобы никогда уже на него не вернуться, тяжко хромая, закусив от боли губу, поддерживаемый с обеих сторон тренером и врачом. Вообще большинство блистательных форвардов, отечественных и зарубежных, кончало свою карьеру до срока не без помощи своих «визави» из защитных линий. Все они (форварды), как правило, играли в конце футбольного пути с вырезанными менисками (подчас обеих ног), с хроническими воспалениями суставов.

Но тут, пожалуй, надо пояснить, почему же рыцари футбола так последовательно и упорно не отвечают своим обидчикам? Разве, черт возьми, они не мужчины, не атлеты? И разве тех, кто на них нападает, печать не называет хулиганами, костоломами? Так неужто нельзя двинуть одному такому разок, да так, чтобы другим неповадно было? Или нанести ему удар исподтишка, незаметно для судьи, где-нибудь в толчее у ворот, как делают обычно обидчики, тем паче что и боксировать-то ногами техничный игрок должен, по идее, более искусно, чем неуклюжий грубиян, костолом?

Но в том-то и дело, что грубияны и костоломы только и ждут этих ударов от техничных футболистов, переигрывающих их в честной борьбе! Вызвать такого игрока на ответный удар — вот главное их желание, их цель, их мечта! Они-то ведь играют в другую игру, в антифутбол, и коли противная сторона не удержалась, приняла вызов — все в порядке, дело сделано, течение матча погружено в темноту.

Хорошо помню, сколько хлопот причинил мне однажды отчет об игре, в ходе которой были удалены с площадки три игрока, а двоих увезла карета «Скорой помощи». Игра то и дело останавливалась, футболисты показывали друг другу кулаки, глаза их сверкали. И в отчете, который вышел на следующее утро в «Советском спорте», я указывал, что судья по справедливости должен был бы удалить с поля еще четырех человек, тоже участвовавших в рукопашной, и что их нельзя было миловать только на том основании, что они не были, дескать, инициаторами драки, а лишь ввязались в нее. Я замечал попутно, что нарушителей такого рода спорт вовсе не делит на тех, кто провоцирует конфликты и кто оказывается спровоцированным. Правопорядок спорта в этом смысле совершенно прост: каждый нарушитель немедленно должен получить по заслугам, вне всякой зависимости от того, явился ли его поступок изначальным или ответным.

Но в день выхода газеты работать, помнится, я уже не мог. Вначале мне позвонил тренер хозяев поля. Он без обиняков заявил, что озадачен моей заметкой, поскольку его игрокам, выходит, придется теперь нести такую же ответственность перед спортивно-технической комиссией федерации футбола, что и «этим приезжим хулиганам». Затем я услышал в трубке басок пробавляющегося иногда статейками на спортивные темы знакомого писателя, который мягко пожурил меня за то, что зря, мол, я симпатизирую приезжей команде, поскольку, что бы я там ни писал, именно она была зачинщиком вчерашнего безобразия, потому что, коли б защитник гостей не ударил первым форварда хозяев, тот, разумеется, никогда бы не дал ему сдачи и т. д. и т. п. Вслед за этим некий пожелавший остаться неизвестным доброжелатель прочитал мне хорошо поставленным голосом и с должным выражением заметку моего коллеги из другой газеты, в которой ясно указывалось, что хулиганить начали гости. Смертельно был обижен и судья матча. Наконец, на улице, едва только я вышел из дому, меня схватил за пуговицу приятель школьных лет. Он со всей прежней пылкостью и товарищеской откровенностью удивлялся, как это я смог развести в газете такую философию! Правда, сам он на матче не был, но ведь в телевизоре, как и кто затеял драку, видно еще лучше, чем с трибун.

Да, это был нелегкий денек еще и потому, что я без особой, правда, надежды на успех старался все же кое-кому объяснить, что лишь для оценки уличной драки имеет значение, кто ее начал, то есть кто напал и кто подвергся нападению (в связи с чем законом и предусмотрено право на необходимую оборону), тогда как в спорте нарушители правил ответственны вне всякой связи с причинностью и последовательностью событий. Вы намеренно ударили соперника — ногой по ноге, рукой по лицу? Ударили? Значит, тем самым и поставили себя вне футбольной игры, вне спорта. А вы, в свою очередь, не сдержались и ответили ударом на удар? Да? Значит, тоже совершили антиспортивный поступок точно такого же сорта и ранга. Потому что у спорта нет другой философии, другой морали, кроме его правил.

Судейская практика, к сожалению, слишком часто затемняет это очень важное свойство спорта. «Как вы не можете понять, — раздраженно кричал в трубку судья, звонивший мне из другого города, — что трое-то были уже выдворены с поля! Удалить еще четверых — значило сорвать матч!» Он говорил об этом так, словно футбольный матч — это самоцель, и его необходимо во что бы то ни стало продолжать, даже если он не имеет уже никакого отношения к спорту.

Между прочим, с того самого матча в тяжелом состоянии увезли в больницу известного форварда Бубукина, который сам правил не нарушал никогда. Интересно, что чувствовал он, когда упал, сраженный сзади злым ударом по опорной ноге? О чем думал, размышлял он в те несколько минут, на протяжении которых лежал в сторонке, за чертой поля, в ожидании врача? Каким мыслям предавался, когда Носилки втолкнули в машину, В кабину вскочил санитар.

А знаем ли мы, что думал в такие же минуты Г. Федотов? Нет, увы, никто из нас не может сказать об этом в точности ничего. Но разве в восклицании, которое вырвалось у моего собеседника во время его рассказа о Симоняне, разве в этом вырвавшемся в сердцах: «Эх, одного лишь себе простить не могу!» не послышалось, что нынче, по зрелому уже размышлению, он готов был бы претерпеть, пережить все, что вытерпел и перенес Симонян, ради такой, как у Симоняна, нравственной спортивной репутации! Тем более что нынче, по прошествии четырнадцати-пятнадцати лет с тех пор, как они играли с Симоняном вместе и в «Спартаке», и в сборной СССР и пользовались, в сущности, одинаковой любовью и уважением у любителей футбола, нынче из-за тех двух несчастных годков, когда нервы у него стали «рвать повода», он отодвигается в памяти тех же любителей футбола все дальше и дальше, тогда как Симонян, напротив, с каждым годом (как и Федотов, П. Дементьев, Пайчадзе, Бесков, Месхи, Метревели, Лобановский) все прочнее и прочнее утверждается в истории советского футбола, в славной когорте его легендарных рыцарей.

Да, смелость игрока — это вовсе не ответный удар по ногам.

Должен покаяться: в течение трех или четырех лет я видел в лице одного молодого форварда (и нынче выступающего в высшей лиге, а иногда и за сборную СССР) истинного преемника наших рыцарей футбола. Видел бы его в этом качестве, наверное, и поныне, если бы не случайный разговор с одним из тренеров, в котором я обратил внимание своего собеседника на то, что игрок этот при сравнительно малом росте нередко красиво забивает мячи головой, выпрыгивая подчас на мяч гораздо выше иных высокорослых защитников. И когда я сказал, что игрок этот умеет исключительно точно выбирать место перед воротами, а кроме того, обладает удивительной для его роста прыгучестью, мой собеседник усмехнулся, а потом спросил, не приходилось ли мне в эти моменты наблюдать за происходящим в бинокль.

— В бинокль? — переспросил я. — Зачем же?

— О, вы пропускаете довольно интересный, я бы даже сказал, весьма характерный для современного футбола момент, — ответствовал тренер. — Ибо хоть игрок этот действительно не отвечает ударом на удар и безропотно поднимается с земли, даже не взглянув на своего обидчика, — все это не более чем камуфляж, предназначенный для судей. Словом, понаблюдайте как-нибудь за его действиями в штрафной площади соперника в бинокль, и, ручаюсь, вы увидите нечто новое и любопытное.

И правда, я это увидел: пользуясь полным доверием арбитров, мой «рыцарь» перед собственным прыжком очень ловко придерживал руками стоявшего рядом защитника, придерживал его за мгновение до того, как тот собирался выпрыгнуть на мяч и тем самым получал еще отменную опору для собственного взлета. Так однажды на моих глазах он «перепрыгнул» самого Шестернева, славящегося, как известно, прекрасным выбором позиции, высоким и точным прыжком, отличной игрой головою! Но все это происходило настолько быстро и незаметно, что фоторепортер, которого я попросил как-то заснять этот момент и который в течение нескольких месяцев пытался его уловить, лишь однажды сумел сделать снимок, на котором нарушение правил запечатлелось более или менее рельефно. Да толку что? Свои незаконные прыжки наш «рыцарь» продолжает делать и по сей день.

Словом, похоже, что в футболе сложилась обстановка, чем-то напоминающая положение в другой игре — в водном поло, где спортсмен, не умеющий нарушать под водой правила — просто не игрок! Несмотря на то, что всесоюзная коллегия судей из года в год уверяет нас, что уровень судейства повышается[14], я думаю, что процесс этот развивается как раз наоборот — негативно. Пожалуй, даже само понятие о правилах футбола настолько затемнено, что мало кто знает уже, что этими самыми правилами разрешено и что категорически возбраняется. Убежден, что поветрие это — грубость, грубость и еще раз грубость! — занесено в наш футбол извне, из практики официальных международных турниров, где «сеча» подчас идет, как говорится, на самом высоком уровне.

Мне кажется, что если бы бразильцы и не завоевали в 1970 году в третий раз кубка Жюля Риме, а заняли второе, третье или четвертое места, а то и вовсе не попали, как в 1966 году, в четвертьфинал, все равно, увидев и одно-единственное их выступление, допустим, против сборной Англии или сборной Чехословакии, многие из вас непременно сказали бы, что лучшей игры, чем сборная Бразилии, не показал на мексиканском чемпионате мира никто.

Собственно, лучшей игры, чем бразильцы, не показал никто и в 1966 году, на лондонском чемпионате, — если только под футбольной игрой мы будем понимать артистизм и творческое ведение борьбы в соответствии с правилами, а не желание победить любым путем. Однако, направляясь в 1966 году в Лондон, бразильцы не знали еще, что иные из их конкурентов, проанализировав опыт чилийского чемпионата 1962 года, пришли к выводу, что Пеле там был выведен из строя чересчур поздно, а Гарринче слишком часто позволяли принимать мяч без каких бы то ни было болевых ощущений. В результате этого «анализа» Пеле был «ликвидирован» на лондонском чемпионате уже в ходе второго матча, а Гарринчу, как выражаются в футбольных кругах, «косили всю дорогу». Причем «косили» по преимуществу профилактически, превентивно, то есть несколько ранее того момента, когда к нему должен был прибыть мяч.

Вот почему ошибается тот, кто думает, что чемпионаты мира проводятся в основном в соответствии с правилами футбольной игры. Ничуть не бывало. И поверьте, что говорится это отнюдь не из болельщицких соображений: речь идет не об отдельных судейских ошибках и, в частности, не о том, пересек мяч границу поля в конце матча СССР — Уругвай или не пересек. Сколько помню я мировые чемпионаты футбола (с 1950 года), столько каждому из них предшествовали заверения руководителей ФИФА, что уж на сей-то раз судейство будет упорядочено, унифицировано наверняка. И всякий раз ничего не менялось. В связи с чем после каждого чемпионата газеты «обиженных стран» бушевали по нескольку месяцев. Но в спортивную прессу остальных государств отголоски этих бурь доносились лишь в виде коротких заметок в конце газетных полос, а спустя некоторое время все вообще стихало. Тем более что национальным федерациям пора было думать уже о новом чемпионате, сборным командам — готовиться к предварительным турнирам, затем состязаться в них. А за несколько месяцев до начала чемпионата руководители ФИФА вновь решительно поднимали вопрос о необходимости упорядочить судейство...

О, наивный и оттого счастливый футбольный болельщик! Сейчас я нарушу твое счастье. Знай же, что все это туман, дипломатия, кухня (как и сомнительна почтенность седин президента ФИФА Стэнли Роуза) и что в кухне этой потешаются над твоей любовью к футболу и твоею наивностью! И над футбольными игроками, представь себе, посмеиваются тоже. Конечно, когда техничные, ловкие, объятые жаждой гола лучшие футболисты шестнадцати стран направлялись на очередной чемпионат мира, в Швецию или Чили, Англию или Мексику, они знали, что судейство там не всегда будет точным. Но все-таки надеялись, верили, что на сей раз хоть правила игры будут трактоваться во всех матчах одинаково!

Вот почему они с таким волнением следили за судейством первого матча. И обычно оставались им довольны. Так было и в 1970 году. Судья Ченчер действовал в матче СССР — Мексика с поистине немецкой пунктуальностью. Каждый параграф, каждая буква правил соблюдалась им неукоснительно. Правда, скрупулезно фиксируя решительно все нарушения, он упускал подчас из виду развитие игры, отчего дал два-три свистка в пользу провинившихся. Но игроки обеих команд не высказали недовольства: они ведь полагали, что судейство в первом матче — символическое, установочное, что оно задаст тон всему чемпионату, и футболистам импонировало, что арбитр пусть чересчур педантично, но все же верно служит закону.

В матче Бразилия — Англия судья Клейн с полным равнодушием пропускал все, что заставило бы Ченчера пронзительно свистеть. И англичане тотчас взяли бразильцев в шоры сверхжесткой игры. Недаром их тренер Рамсей уверял, что у бразильцев «не будет свободы на поле», а капитан команды Мур заявил: «Мы покажем им, почему мы чемпионы!» Однако оба серьезно просчитались. Выяснилось, что бразильцы извлекли уроки из лондонского чемпионата, и спустя несколько минут после начала матча англичане познакомились с ними не только как с артистами, жонглерами, но и как с мускулистыми, крепко стоящими на ногах, а главное, отнюдь не сентиментальными атлетами. Едва успел англичанин Ли ударить ногой по лицу бразильского вратаря, как сам рухнул на поле от ответного удара. Перелома ноги он не получил лишь по счастью.

Судья Мендивил в матче Бразилия — Уругвай позволил страстям развязаться еще более, но бразильцы и тут оказались готовыми ко всему. Да и в финальном матче, где итальянцы прибегали к нарушениям правил силовой борьбы откровенней и чаще, чем их соперники, результативную жесткость показали именно бразильцы. Бертини не случайно ушел с поля ковыляя. Все видели, как он, помогая Бургничу, безжалостно «страховал» Пеле, а Ривелино, видимо, выполнил встречную установку на «сбережение ног» лидера своей команды.

Да, уважаемый любитель футбольного искусства! Сожалею, но и твой кумир сборная Бразилии нынче УЖ не та. И не приветствуют бразильцы больше соперников, красиво забивших гол в их ворота. Прощай, футбольное рыцарство! Чилийский и лондонский чемпионаты сделали свое дело, а мексиканский — в пренебрежении к правилам игры — превзошел все, что мы знали до сих пор. Посудите, впрочем, сами. Девятиметровое расстояние систематически не соблюдалось. Наказания за нарушения, которые были допущены внутри штрафной площади, беззастенчиво выносились за ее пределы. За одинаковые нарушения в одних и тех же матчах в одну сторону пенальти назначались, а в другую нет. О штрафных и свободных ударах уже не говорю.

Не утешайте себя несколькими красивыми матчами, поразительной тонкостью Пеле, финтами Жаирзиньо, самоотверженностью Беккенбауэра, неудержимостью Мюллера, целеустремленностью Ривы, невероятными бросками вратарей. Ведь и в этих восхитивших вас матчах грубости и нарушений правил, «не замеченных» судьями, было предостаточно. Сознайтесь, что просто мы уже к этому как-то привыкли. Увы, то, что еще пять-шесть лет назад, тем более десять, квалифицировалось арбитрами как безусловное нарушение правил, проходит сегодня незамеченным.

Но, может быть, сами правила безнадежно устарели и, как в таких случаях говорят, вступили в конфликт с духом игры? Нет, это не так. Да и судить футбольные матчи (если вы не обременены побочными соображениями), в общем, не так уж трудно. Ведь правила футбола, в сущности, совсем просты. Особенно в разделе силовой борьбы. Толчки разрешены. Но не опасные, не грубые. Кроме того, только плечом в плечо. Все остальное — нарушение правил! Подножки, все виды ударов, прыжки на соперника, толчки рукой, толчки сзади... Спрашивается, легко ли отличить все это от правильного толчка, плечом в плечо? Конечно. Если только вы желаете это делать.

Я понимаю футбольных журналистов, когда они пишут, что мировой чемпионат — это всегда полезный международный обмен тактическими идеями и техническими новинками. Но почему они не пишут о том, что он же и рассадник несправедливого судейства, грубости, низких страстей, цинизма? Во время матча Италия — ФРГ мне бросилась, например, в глаза такая «тактическая новинка»: вначале игроков откровеннейшим образом сбивали с ног, затем участливо помогали им подняться. Мне кажется, что эту «новинку» мы вскоре увидим и в наших чемпионатах. И не мудрено, поскольку она успешно апробирована на мировом! Суть-то этого приема состоит в чем? Вместо того чтобы получить предупреждение за умышленную грубость или быть изгнанным с площадки, вы, изобразив искреннее раскаяние, остаетесь на поле. Значит, готовясь к новому чемпионату мира, есть смысл взять на заметку этот прием? Разумеется. А где же его шлифовать, как не в матчах национального чемпионата?

Успехи сборных команд на мировых чемпионатах стали флагом, знаменем национальных футболов. Эту доктрину можно было бы оспорить, но до тех пор, пока она практически торжествует, национальные федерации — в предвкушении успехов своих сборных! — и впредь готовы будут поступиться и пожертвовать очень многим. В сложившейся ситуации поэтому почти невозможно противостоять антиспортивным веяниям, которые (с молчаливого одобрения руководителей ФИФА) пробивают себе дорогу на чемпионатах мира. В 1970 году мы убедились в том, кому принадлежит механическое большинство голосов в МОКе. Я склонен полагать, что постоянное руководство ФИФА стоит в моральном отношении не выше.

Пребывание на руководящих постах в этой, по существу, бесконтрольной, ни в чем и не перед кем не отчитывающейся и вовсе не демократической по духу организации сулит ловкой личности немало приятных минут. Комфортабельные поездки, приемы и банкеты, номера в первоклассных отелях, наконец, власть над футболом, — о, тут есть за что бороться и есть что оберегать! Утверждать же свое руководящее положение деятелям ФИФА гораздо проще и легче в запутанных лабиринтах антифутбола, где национальным командам приходится рассчитывать не только на свою подготовку и желание честно состязаться: где кого-то с кем-то надо мирить; кого-то успокаивать; что-то кому-то обещать и т. д. и т. п. И ведь выглядят еще при этом руководители ФИФА не обычными безвестными околоспортивными делягами, а респектабельными деятелями международного спортивного движения! «Президент ФИФА господин Роуз заявил...», «Секретарь ФИФА господин Кайзер считает...» и рядом неправедное судейство и противозаконные побоища на футбольных полях, поощряемые и даже специально культивируемые этими господами!

Кто-нибудь может спросить: «Так что же вы предлагаете: не участвовать в мировых чемпионатах?» Нет, отчего же! Но и преувеличивать их роль и значение для развития отечественного футбола впредь, безусловно, не стоит. И без того слишком многое тут потеряно. Ведь ни для кого не секрет, что класс игры наших ведущих команд за последние годы понизился, грубость на полях возросла, а зрителей на матчах убавилось.

Недавно я прочитал статью кандидата педагогических наук Морозова, который объяснял, почему форварды у нас стали хуже бить по воротам. Оказывается, этому занятию уделяется на тренировках гораздо меньше времени, чем прежде. Вот и в «Советском спорте» после мексиканского чемпионата было сказано, что у нас «настал какой-то кризис с игроками высшего класса». Возникает законный вопрос: а не бездельничают ли вообще игроки команд мастеров? Нет, они трудятся, тренируются в поте лица. В чем же тогда состоит эта тренировка? Футболисты бегают, прыгают, передают друг другу мяч, повышают выносливость, увеличивают скорости, наращивают физическую силу. А вот на жонглирование, разучивание сложных резаных и крученых ударов (с места и без остановки мяча), на отработку точных дальних передач и т. д., как это делалось раньше в лучших наших командах, времени, увы, не остается.

И все потому, что последние четыре года прошли под знаком подражания победителю прошлого мирового чемпионата — сборной Англии. Приметила федерация, что футболисты этой команды много бегают, что нападающего у них и с лупой в руках не отличишь от полузащитника, а крайних нападающих и вовсе не имеется — вот и стала на все это нажимать, начиная с детских команд, С благой целью, конечно: следующий же мировой чемпионат выиграть! А до этого несколько лет ушло на освоение бразильской системы, поскольку предыдущих два чемпионата выиграла сборная Бразилии. История эта, в конце концов, стала достоянием юмористов, так как, строго обязав все команды разучивать бразильскую систему, сама федерация не знала толком, что же эта система собой представляет. Но спортсменам и тренерам было, понятно, не до смеха. Именно тогда наши футбольные дела покатились под уклон.

Четырехлетняя «англомания» тоже обошлась недешево: игроков «средней линии», готовых выполнить «большой объем работы» (то есть не форвардов, не полузащитников, не защитников) у нас хоть отбавляй, а вот в настоящих специалистах всех трех линий дефицит действительно острейший. Пишу статью и думаю: а как же сейчас будет, когда чемпионами снова стали бразильцы? Неужто опять начнем осваивать бразильскую систему?

Знакомясь в 1969 году с данными Федерации футбола СССР о. грубых нарушениях этики спортивной борьбы в чемпионате страны 1968 года, а также с выводом о том, что «дисциплина снизилась по всем показателям», я спрашивал себя: «А сколько нарушений осталось и остается незарегистрированными?» Вопрос, конечно, сугубо гипотетический, ибо этих цифр мы не узнаем никогда. А между тем они были бы, наверное, наиболее точным показателем того, каких размеров достиг у нас пресловутый судейский либерализм. Впрочем, есть, кажется, основания полагать, что «дисциплина снизилась по всем показателям» не только в футболе. Нечто похожее происходит и в гандболе, и даже в баскетболе, не говоря уже о водном поло.

Еще в 1966 году, помню, корреспондент «Советского спорта» Рыжков обратился к тренерам наших ведущих гандбольных команд с вопросом о том, возможны ли сколько-нибудь продуктивные действия гандболистов при условии соблюдения ими всех правил игры? Ответом ему было единодушное «нет». «И действительно, — писал Рыжков (в прошлом сам хороший гандболист), — игрок, который бы не толкал соперника, не применял захваты и силовые приемы, не нашел бы сейчас места ни в одной из команд высшей лиги».

Повальное пренебрежение правилами гандбола свойственно, между прочим, не только внутренним нашим соревнованиям, но и международным (да и скорее всего именно отсюда идет). Чехословацкий обозреватель Мук, размышляя об одном из последних мировых чемпионатов гандбола, указывал, что в среднем там фиксировалось около ста (!) нарушений правил в каждой встрече. А поскольку всякое из них влекло задержку игры на несколько секунд, получалось, что на каждую минуту чистого игрового времени приходилось в среднем три судейских свистка.

Что побуждает, однако, гандболистов столь часто — и совершенно преднамеренно! — нарушать правила игры? Специалисты дружно указывают на несовершенство последних. Ожесточение силовой борьбы наблюдается в последние годы и в баскетболе. «Судя по всему, баскетбол стремится стать хоккеем», — прочел я в одном из отчетов «Советского спорта», узнав из него попутно, что один игрок в матче СКА (Киев) — «Жальгирис» был самым грубейшим образом сбит с ног, а другой оказался в настоящем нокауте. Да и кто из нас не наблюдал порою подобных сценок? А ведь правила баскетбольной игры в отличие от водного поло и гандбола отнюдь не считаются неупорядоченными. В чем же тут дело? Нервы? Плохое воспитание? Жажда победы во что бы то ни стало? Так или иначе, огрубление нравов баскетбольной игры вызывает уже, кажется, нешуточное беспокойство у специалистов этого вида спорта.

Однако возвратимся к футболу, события которого привлекают традиционно наибольшее внимание любителей спорта. Вспоминаю, что начало 1969 «футбольного года» было связано с надеждами на то, что нарушениям дисциплины на футбольных полях будет объявлена решительная война. На этот лад настраивали и заявления представителей федерации, и то, что на старте сезона действительно было отмечено несколько большее, чем в прежние годы, количество удалений и предупреждений. «Должен сказать, что такое повышение уровня судейства не случайно, — резюмировал (тогда же) происходящее председатель федерации Гранаткин. — Оно прямое следствие нашей позиции. И состоит она в том, чтобы с самого начала покончить с тем весенним либерализмом, которым обозначились старты прежних чемпионатов. Это не кампания, не эпизод, — это наша линия».

Можем ли мы усомниться, что намерения федерации были именно таковы? Что ее призыв (цитирую дословно) «не бояться перегнуть палку в борьбе с грубостью» звучал не слишком искренне? Конечно, нет. Однако какой же была картина? Обратившись к спортивной прессе 1969 года, к столбцам спортивных отделов центральных и местных газет, мы видим, что, как и в прежние годы, они пестрят репликами, заметками, отчетами, свидетельствующими о том, что грубость на футбольных полях отнюдь не утихла. И узнаем, что тренер сборной Качалин, готовивший сборную к Мехико, не на шутку сетовал на серьезность травм, полученных целым рядом отобранных им игроков. Наконец, разве не наблюдалось проникновение всего этого и в юношеский футбол? Тренер Бобров, делясь впечатлениями о европейском юношеском турнире, высказывал немалую обеспокоенность тем, что «наши юниоры, не сумев отобрать мяч, хватали соперников за трусы, толкались, пихались». «Нельзя так начинать свой путь в футболе!» — огорченно восклицал Бобров и спрашивал: «Не упущено ли что-нибудь в воспитании юношей, в их психологической, моральной подготовке?».

Вопрос резонный, и к юношескому футболу мы еще вернемся, а пока продолжим разговор о взрослых игроках из команд мастеров и отметим, что в 1969 году недисциплинированное поведение очень быстро вошло в свое обычное для последних лет русло. Словом, не оправдались надежды ни любителей футбола, ни федерации. Мне приходилось писать об этом еще в ту пору в «Известиях», но происходившие события нейдут из памяти и сейчас.

Как-то в мае 1969 года, после календарного матча между московским «Динамо» и ЦСКА, тренеры давали пресс-конференцию спортивным журналистам. Сюда, в подтрибунные недра Лужников, попал каким-то образом писатель Кладо — и ну задавать вопросы! У тренера «Динамо» Бескова он, в частности, спросил, отчего динамовский защитник Семенов семь или восемь раз бил по ногам нападающего армейца Дударенко? Бесков пояснил футбольному неофиту, что Семенов недавно перешел в «Динамо» из команды второй лиги и не имеет еще достаточной квалификации и опыта, чтобы полноценно противостоять техничному и быстрому форварду Дударенко. Но писателя такое объяснение не удовлетворило, и он продолжал допытываться, почему тренер разрешает Семенову пользоваться подобными приемами? Спортивные журналисты весело переглядывались, и тогда Бесков, пожав плечами, сказал, что Семенов прибегал к ним без злого Умысла. Просто, всякий раз не поспевая, он попадал вместо мяча по ногам.

Вполне допускаю, что на сей раз мы действительно имели дело с неумышленной грубостью. Тем более что тренер Бесков сам в прошлом рыцарь футбола и, как спортивный педагог, вряд ли мог поощрять такие действия. Но судья матча Табаков, он-то отчего мирволил Семенову? Ведь правила игры, которые арбитр и обязан только охранять, гласят: за систематическое повторение таких ошибок — с поля! Кто-нибудь спросит: но, может быть, Табаков их просто не замечал? Увы, все семь или восемь раз он давал свисток, наказывая команду «Динамо» за однородные ошибки Семенова штрафными ударами. И Дударенко был, по существу, лишен судьею своего честного спортивного преимущества.

Однако неумышленная грубость — что это такое? Поэт Коржавин, помнится, писал в «Футболе», что грубость игрока — это отсутствие тонкости, отсутствие мастерства. Ну в точности, как в ситуации с Семеновым: целил по мячу, а попадал по ногам. «Но если вы целили по ногам и попадали по ним, — замечал поэт, — то это уже не грубость, а подлость!» А вот преднамеренный, умышленный удар соперника — за это, интересно, каково наказание в футболе? Только одно — вон с поля! И автоматически еще — дисквалификация на некоторое количество игр.

Таковы правила футбола. А теперь позвольте предложить вашему вниманию небольшую историйку, которой я сам был свидетелем и которая получила частично отражение в прессе. В конце мая 1969 года, после кубкового матча между московским «Динамо» и «Нефтчи», я зашел в судейскую комнату, где обозреватель Леонтьев как раз интервьюировал арбитра Хярмса. Последний сидел за столом и записывал в протокол предупреждение игроку «Нефтчи» Зейналову за удар соперника по ногам. Леонтьев, естественно, осведомился, как расценивает судья этот поступок.

— Это был умышленный удар, — ответствовал Хярмс.

Заметно помрачнев, Леонтьев спросил:

— Но согласно правилам разве не следовало в таком случае удалить Зейналова с поля?

Хярмс, подняв голову от протокола, невозмутимо ответил:

— Я не сделал этого, заметив, что Зейналов искренне сожалеет о проступке...

Из этого, полагаю, вы можете заключить, как обращались наши судьи (по привычке написал было «подчас», но затем вычеркнул это слово) с правилами футбола, — причем вскоре же после того, как федерация призвала их покончить с либерализмом и даже не бояться перегнуть палку в борьбе с грубостью! В этом смысле примечательно, между прочим, что в ответ на новый, уже следующий вопрос Леонтьева о том, как чувствует себя Хярмс после матча, последний сказал:

— Хорошо. Хорошо в моральном отношении.

Однако кульминацию этой маленькой истории мы найдем скорее всего в ее конце, когда в судейскую вошел один из руководителей команды «Нефтчи» и, предварительно заглянув в протокол, прочувствованно сказал Хярмсу:

— Все правильно... От души спасибо!

Интересно, за что сказано было столь проникновенное спасибо? На всякий случай поясню, что несколькими днями раньше два игрока «Нефтчи» (Банишевский и Семиглазов) были надолго дисквалифицированы за проступки, совершенные вне пределов футбольного поля, и, таким образом, милостивое прочтение Хярмсом раскаяния на лице Зейналова избавило «Нефтчи» от дисквалификации последнего на одну, Или две игры.

Между тем спортивная пресса в ту пору сигнализировала об исключительно плохой воспитательной работе в бакинской команде. Однако разве немалая часть вины за это не лежала на тех, кто непосредственно командой не руководил, но, выходя на матчи с участием «Нефтчи» со свистком в руке, сообразовывал свои решения не с правилами футбола, а с собственными представлениями о них? Невольно возникал и другой вопрос: не в духе ли «физиогномистики» Хярмса (то есть улавливания на лицах игроков степени сожаления об умышленно нанесенных ударах) и не в манере ли Табакова (безразлично «отсвистывавшего» систематическую грубость) действуют наши судьи и на матчах детских, юношеских команд? Тем более что и Хярмс и Табаков фигурируют порой в утверждаемых всесоюзной коллегией списках лучших арбитров.

Впрочем, только ли с них двоих могут брать пример начинающие арбитры? В разгаре сезона 1968 года я писал в «Известиях»: «То, что пять-шесть лет назад, тем более десять, квалифицировалось арбитрами как безусловное нарушение правил, чаще всего проходит сегодня незамеченным. Читатель скажет: «Хорошо, но назовите конкретные имена таких судей». Извольте. Возьмите список арбитров высшей лиги и читайте его по алфавиту — от «а» до «я» — от Андзюлиса до Якобсона». Увы, остаюсь при таком убеждении и поныне! И думаю еще: а не в этом ли заключен один из поводов для тревожных размышлений Боброва о причинах недисциплинированного поведения наших юниоров на последнем турнире УЕФА? Ведь тренер юношеской сборной Лядин, ручаюсь, не давал установки толкаться и хватать соперников за трусы.

Но если Федерация футбола СССР (в чьей искренности я опять-таки не сомневаюсь) решительно против «весеннего» и прочего судейского либерализма, то на чем же в таком случае зиждется пренебрежение судейского корпуса к ее прямым установкам, наконец, к самим правилам игры?

В чем тут дело?

Может быть, безнадежно устарели уже сами правила футбольной игры? И вступили, как говорят, в конфликт с ее духом? Нет, ничуть не бывало. Этого не утверждает ни один специалист. Да и судить футбольные матчи (если вы не обременены только некими побочными соображениями), в общем, не так уж трудно. Во всяком случае, легче, чем это подчас кажется.

Но что же тогда мешает судьям? Не то ли, что собственный их либерализм произвел постепенно деформацию в представлении иных болельщиков о возможном и допустимом в так называемых единоборствах? Похоже. И что часть публики привыкла уже к тому, что любимая команда должна добывать очки во что бы то ни стало? Однако дело не только в болельщиках, хотя определенное их влияние на себе судьи теперь, несомненно, испытывают, ибо как аукнется, так и откликнется! Дело, наконец, не только в том, что в такой обстановке теряет в известной мере смысл и само знание игроками норм силовой борьбы. Хуже, что представление об этих нормах, как и о том, что же в действительности происходит на футбольных полях, деформировалось исподволь и у части футбольных журналистов.

Буду откровенен: иные из перьев, пишущих о футболе, слишком часто выдают желаемое за сущее. Не успела, например, федерация на старте 1969 года призвать судей к неукоснительному охранению правил игры, как один футбольный журналист упоенно восклицал уже в «Футболе — хоккее», что «арбитры единым фронтом ринулись в атаку на грубость»! Но, помилуйте, разве такой помощи ждала от футбольных журналистов федерация? Тем более от специальной прессы? Добро еще, пока выдача желаемого за действительное касается тактических схем, систем, степеней величия тех или иных тренеров и т. д. и т. п. Но, коли речь идет об оздоровлении морально-этической обстановки на футбольных матчах, где мы подчас наблюдаем просто вспышки ненависти противоборствующих сторон, тут, знаете ли, хочется без обиняков сказать, что, помимо морально-этической ответственности игроков, судей и тренеров, существует еще и ответственность футбольных журналистов. Ибо если из ложи прессы не замечают того, что сплошь и рядом происходит на поле, то какие претензии, спрашивается, могут быть к болельщикам?

«Грубость, вольная или невольная, умышленная или неумышленная, в футболе была всегда, — прочел я в статье одного футбольного журналиста, помещенной опять-таки в специальном издании, — и вряд ли ее стало больше». Прочел и не поверил своим глазам, ибо статья вышла как раз в разгар футбольного сезона 1968 года, то есть того самого года, в котором дисциплина, по свидетельству федерации, снизилась по всем показателям, в связи с чем федерация и призвала судей в преддверии следующего сезона не бояться перегнуть палку в борьбе с грубостью. Увы, призывала, как мы знаем уже, тщетно. Вот почему, читая упомянутую выше статью, я спрашивал себя: неужели автор ее, много лет пишущий единственно о футболе, не видит происходящего? И еще: какими же аргументами он располагает, утверждая, что грубости на футбольных полях «вряд ли стало больше»? Неужто только тем, что просто «в последние годы о ней заговорили, как никогда»? Иных доказательств, во всяком случае, я в его статье не нашел.

И тогда мне припомнилась другая статья этого же автора, двенадцатилетней давности. Нашел ее и перечитал. Тема грубости интерпретировалась в ней так: «Словами и жалобами тут ничего не сделаешь. Красивый, техничный футбол не придет до тех пор, пока техничные, красиво играющие команды не научатся обыгрывать костоломов». О судьях в статье говорится как бы между прочим, мимоходом.

С тех пор минуло двенадцать лет. Но число техничных, красиво играющих команд не увеличилось, а, напротив, уменьшилось. И техничный, красивый футбол как массовое, характерное явление, естественно, по сию пору тоже не пришел. Кто же виной этому? Неужели и впрямь тренеры, которые так и не смогли научить свои команды обыгрывать костоломов? Или, может быть, все-таки не столько они, сколько судьи, которые и десять лет назад обязаны были и сейчас должны охранять техничных игроков от костоломов — в соответствии с простыми и ясными правилами игры? «Нельзя оставаться дальше равнодушными к тому, что происходит на многих играх чемпионата, — писал заслуженный мастер спорта Дубинин. — Нельзя в угоду футболистам и командам низкой квалификации ставить в тяжелейшие условия цвет нашего футбола, ибо страдают от грязной игры в первую очередь наши классные команды и классные футболисты».

Писано это, между прочим, в 1966 году — с думой о подготовке нашей сборной к чемпионату мира. А теперь познакомьтесь, пожалуйста, с тем, что писал спустя три года такой известный спортивный работник как председатель грузинского комитета физкультуры и спорта Сихарулидзе: «Если грубой игре не поставить заслона, то техническое мастерство не будет стимулировано, команды будут вынуждены делать упор на «атлетические» качества, противопоставлять костоломам таких же агрессивных форвардов. Такой путь быстро заведет в тупик... Однако для работы всесоюзной судейской коллегии характерны кастовость, замкнутость, нетерпимое отношение к критике. Коллегия любые справедливые критические замечания встречает в штыки». Значит, вот где зарыта собака? Несомненно. Теперь вы понимаете, почему федерация забила тревогу в 1969 году? И почему ее призывы к судье не возымели в конечном счете успеха. Наконец, отчего объявленный федерацией курс особенно нуждался в поддержке спортивной печати?

Мы ведь знаем уже, к чему привело, в конце концов, предложение учиться обыгрывать костоломов! Тут бы упомянутому выше футбольному «зоилу» бухнуться самому в ноги техничным игрокам, ноги избитые, израненные, леченые-перелеченые: «Простите, нечистый попутал!» Так нет ведь, снова заводится старая песня: «Грубость в футболе всегда была, и вряд ли ее стало больше!» А между тем предвосхищенное Сихарулидзе появление на наших футбольных полях столь же агрессивных, как и костоломы, форвардов скорее всего уже не прогноз, а малоприятная действительность.

— Что значит играть честно? — спросил корреспондент у Хурцилавы — одного из немногих наших защитников, славящихся своей корректной игрой.

— Небось такой вопрос нападающему не зададите? — ответил знаменитый игрок. — Думаете, нашему брату защитнику от них мало достается?

И в самом деле, у нас уже есть форварды, орудующие локтями, бедрами, бьющие по ногам, толкающие соперников сзади, прыгающие им на спину, придерживающие их перед собственным прыжком на мяч руками и т. д. и т. п. Их, правда, еще не очень много, но они определенно есть, как мы знаем уже, и среди юниоров. Но пишут об этом, горячо взывая к строгому, справедливому судейству, главным образом специалисты, тренеры, техничные игроки. И меньше всего присутствует эта тема, к сожалению, в статьях футбольных журналистов.

Конечно, не надо преувеличивать значения этих статей. Но, с другой стороны, неверным было бы его и преуменьшать. Ведь это правда: любую популярную литературу о футболе жадно поглощают сотни тысяч болельщиков. И если в подходе к различным проблемам футбольной игры разные аспекты естественны и закономерны, то в борьбе за оздоровление нравов на футбольных состязаниях разнобоя быть не должно. И коли грубость на футбольных полях процветает, не надо внушать болельщикам, что арбитры единым фронтом ринулись в атаку на нее и костоломов надобно-де побеждать в первую голову техничной, красивой игрой.

Что касается Федерации футбола СССР, то она нащупала все-таки основное звено борьбы с грубостью. По крайней мере теоретически. Ибо если весь прошлый период в этом смысле характерен расплывчатостью и суждений и действий, то есть как бы разделением ответственности за происходящее между игроками, тренерами и судьями поровну, то на сей раз направление и последовательность борьбы указаны весьма точно: прежде всего покончить с либеральным судейством! И, право же, не беда, что линия эта тотчас натолкнулась на серьезное сопротивление. Иначе ведь и быть не могло. Привычка — вторая натура. Важно лишь не оставить федерацию наедине с ее нетерпимо пока что относящимся к критике соперником.[15] А тут у футбольных журналистов и в центре, и на местах — много дел! Будут судьи под влиянием их обозрений, корреспонденции, реплик, отчетов о матчах, статей проводить матчи по правилам — что ж, не без дальнейших трудов, конечно, но все-таки гораздо легче и эффективней начнут решаться и остальные проблемы воспитания спортсменов-футболистов, от ребят, участвующих в турнире «Кожаного мяча», и до мастеров, — воспитания, конечная цель которого состоит в том, чтобы слова «спортсмен-футболист», «футбольный игрок» были синонимами слов «безупречный спортсмен», «рыцарь», «джентльмен». Слов, которые всегда стояли рядом со светлым именем покойного Федотова, с именами сегодняшних тренеров: Пайчадзе, Бескова, Симоняна, Месхи, Лобановского, а нынче рядом стоят с именами действующих игроков: Метревели, Хусаинова, В. Федотова, Шестернева, Козлова, Хурцилавы.

Такова футбольная жизнь.

Любопытно: как сложится она, как пойдет дальше? И каким станет футбол в ближайшие годы? Мы-то с вами хотим, конечно, чтобы он был красивым, умным, благородным, тонким, изящным. И порою нас с вами уверяют (по преимуществу в годовых отчетах федерации), что дело обстоит именно так. И что имеющиеся, мол, отдельные недостатки в скорости будут устранены. Не знаю, что на этот счет думаете вы, но вот такой давний наблюдатель и знаток футбола, как писатель Кассиль, почему-то не был склонен разделять этого оптимизма. Ему после лондонского чемпионата думалось о другом. О том, что мировой футбол переживает кризис. И что высокое спортивное искусство сменяется в нем силовой, бесшабашно-напористой, грубоватой борьбой.

Начался этот процесс — наращивания, взвинчивания атлетических качеств футболистов — где-то на рубеже сороковых и пятидесятых годов. Начался исподволь. Но уже вскоре его можно было уподобить снежному кому, пущенному с горы. В результате суператлетов на футболе появлялось все больше и больше, «объем работы» на площадках они производили Действительно огромный, но красота игры стала исчезать. Началась, по выражению известного английского обозревателя Гленвилла, «эпоха универсализации, стрижки под одну гребенку и отказа от самобытности ради стандарта».

«Футбол не зрелище благое», — писал погибший на войне поэт Отрада. Примечательно, что писал он это, когда футбол не ведал того, о чем так часто пишут теперь. «Не тонкое и вдохновенное обыгрывание противника, а физическое подавление его, — с грустью корреспондировал Кассиль с лондонского чемпионата мира. — Не преодоление мастерством и тактикой, а схватка на снос...».

Это было в 1966 году, но, думаю, и нынче Кассиль, будь он жив, подтвердил бы эти свои впечатления. Несколько красивых матчей мексиканского чемпионата 1970 года явились тем исключением, которое подтверждает правила.

Перед войной, когда молодой поэт Отрада писал свои стихи о футболе, трибуны стадионов были, как правило, полны, а сама игра — весела, самобытна и порою очень красива. И все же взгляд поэта проникал уже в ней во что-то тревожное. И футбол напоминал ему о многом. О чем же? Поэт писал:

Я находил в нем маленькое сходство с тем в жизни человеческой, когда идет борьба прекрасного с уродством и мыслящего здраво — с сумасбродством. Борьба меня волнует, как всегда. Она живет настойчиво и грубо в полете птиц, в журчании ручья, определенна, как игра на кубок, где никогда не может быть ничья.

И хоть в матчах чемпионатов ничейные результаты фиксируются, борьба двух взглядов, двух концепций, двух стратегий футбола кончиться ничьей не может.

Не может.

И как хорошо было бы, если всемирная победа красивого и благородного (в каждом своем моменте) футбола нашла свое начало именно у нас в СССР!

Должен признаться, что в течение долгих лет я считал (и написал на эту тему уйму статей), что в движении к этой цели прежде всего должна быть преодолена у нас неправильно сложившаяся еще в тридцатые годы система состязаний, еще точнее — неверная структура высшей лиги и связанных с нею турниров первой и второй лиг. Я считал, что до тех пор, пока федерация не перестанет пренебрегать в этой области законами спорта, футбол как таковой улучшиться у нас не может.

Но что это за законы? Речь идет не о моральных категориях, не об этических нормах и т. п. У спорта действительно есть свои объективные законы, и далее мы попытаемся показать, какое действие они оказывают на футбол, сейчас же важнее отметить, что все это не имеет никакого отношения к сборной СССР и ее проблемам. Ведь класс игры сборной сплошь и рядом почти не связан с классом игры клубных команд, которые сборная номинально представляет на международной арене. Впрочем, мы, надеюсь, лучше поймем ДРУГ друга, если сумеем договориться насчет того, что следует понимать под словами «класс футбола». Ведь есть футбол и футбол. Стихийный и организованный. Сельский, производственный, школьный, студенческий... Есть футбол мастеров, о котором в данном случае и пойдет речь. Но и он, в свою очередь, делится на лиги: высшую, где определяется чемпион страны, первую, вторую, а кроме того, делегирует время от времени своих игроков в сборные команды — национальную, олимпийскую, молодежную. Бывают еще сборные клубов, вторые сборные и т. п.

И вот этот «сборный» футбол давайте пока что в расчет не принимать, посчитавшись с историей спорта, которая знает много случаев, когда в разных странах тот или иной вид спорта был развит весьма высоко, а их сборные терпели в эти же самые периоды неудачу за неудачей. За примерами ходить недалеко. В Англии — высокоразвитый клубный футбол, ни одна страна, пожалуй, не может похвастаться такой четкой его организацией, а чемпионами мира англичане были лишь однажды.

Вот почему приходится иной раз слышать, что сборные команды (по крайней мере, в спортивных играх) — это рудимент, нечто вроде затянувшейся «детской хвори» спорта, идущей от ранней поры его развития, когда спортсменов высокого класса было немного и к тому же они были распылены по разным клубам. Еще один (и весьма существенный момент) критики сборных состоит в том, что создаются они на короткие сроки, тогда как клубные команды накапливают последовательно многолетний опыт и несут заряд традиции. Яшин, главный герой «матча века», сразу после игры на «Уэмбли» заявил: «Несыгранная команда, хотя она состоит из звезд, слабее хорошей клубной команды». Отголоски этой точки зрения, между прочим, то и дело прорываются наружу в виде споров о том, как лучше создавать сборные команды: на базе одного сильнейшего клуба или же по принципу — «звезды отовсюду»? А кое-кто склонен полагать даже, что клубные команды в недалеком будущем и вовсе вытеснят сборные, то есть что спортивный престиж государств на официальных международных состязаниях будут защищать лучшие их клубные коллективы.

Да, от слишком уж большого числа счастливых совпадений зависит процесс подготовки сборных! Говорят, что семьдесят процентов успеха составляет тут удачный выбор тренера, а остальные тридцать зависят от самой поры официальных матчей (в разных странах сезоны выпадают на разное время, так что кто-то неизбежно от этого страдает) да еще от сроков подготовки сборной, которые чаще всего настолько коротки, что не позволяют тренерам добиться и половины того, на что они в принципе способны. Добавьте ко всему, что играют сборные по преимуществу в пульках с выбыванием, тогда как известно, что истинную силу команд могут проверить лишь турниры, в которых все играют со всеми.

Так что честь и хвала сборной, которая наперекор всем сциллам и харибдам приплыла к счастливой гавани. Честь-то ей и хвала, только не стоит все-таки забывать, что клубный футбол от этого выше не становился никогда. Ибо одних только побед хорошо сплоченной сборной еще слишком мало, чтобы поднять уровень клубного футбола. Чересчур мало. И решить эту задачу (писал я, да и не только я) может лишь высокая организация футбола внутри каждой страны. Прежде всего — грамотная организация чемпионата и всех остальных связанных с ним, соревнований.

А вот они-то у нас организованы на диво легкомысленно. И знает об этом не столь уж малое число специалистов. Уж кого-кого, а их никак не обольщают ни обычное осеннее оживление футбола (когда решается судьба чемпионства), ни постоянно активный, словно на дрожжах, из года в год растущий баланс наших побед во встречах (неофициальных) с зарубежными клубами, ни «валовые» астрономические цифры забитых в этих встречах мячей. Впрочем, болельщики тоже понимают, что и этот баланс побед и этот валовой сбор мячей слишком уж напоминают ту странную смесь, которая в просторечии именуется «полрябчика, полконя». Ибо игроки лучших зарубежных клубов (с которыми мы встречаемся крайне редко), во-первых, более техничны, чем большинство футболистов наших ведущих команд, а во-вторых, давненько уже не уступают нам ни в скорости, ни в атлетизме. Но только понимать это и признавать недостаточно. А вот отдаем ли мы себе отчет в том, сколько времени будет еще длиться это отставание? Знаем ли, что продолжаться оно будет ровно столько, сколько организаторы нашего футбола будут воевать с законами спорта?

Законы спорта? Полноте, да существуют ли они? Эти вопросы не раз, к сожалению, приходилось выслушивать каждому, кто затрагивал эту тему в кругу болельщиков. Вскоре, однако, все благополучно разъяснялось. Потому что хотим мы этого или не хотим, а у спорта, как и у каждого явления общественной жизни, есть свои законы. Вернее, не может их не быть. К тому же открыты эти законы достаточно давно и сформулированы так или иначе во всех спортивных учебниках. И самый главный, пожалуй, из них состоит в том, что спортсмены вне зависимости от того, играют ли они в футбол, шахматы или пинг-понг, увлекаются ли прыжками в воду, боксом или городками, растут и совершенствуются — то ли в индивидуальном разряде, то ли в командном — лишь в соревнованиях равного с равным. Состязания же сильного со слабым не приносят пользы ни тому ни другому.

На протяжении десятилетий наша федерация футбола бросала дерзкий вызов этому закону. Команды, которые должны были по положению покинуть высшую лигу в связи с тем, что заняли в турнире последние места, административно оставлялись в ней. Иногда в состав высшей лиги включали сразу по нескольку новых команд, руководствуясь «географическим» и другими принципами, во всяком случае не спортивными. Но все это настолько известно и многократно описано, что и пересказывать, когда и как происходило, нет надобности. Укажем только, что на протяжении длительного времени класс игры в высшей лиге выравнивался за счет понижения уровня игры лучших команд. Ибо если бы Брумеля в течение нескольких лет строго-настрого обязали соревноваться в прыжках в высоту только со мной, автором этой книги (который в лучшие свои годы не мог прыгнуть выше 150 сантиметров), то у Брумеля довольно скоро пропали бы всякие стимулы для преодоления планки даже на высоте 180 сантиметров.

Но вот если бы мне разрешили толкать Брумеля во время разбега и хватать его за руки или за ноги в момент взлета, то неизвестно, прыгнул бы он и на 180 сантиметров, и вообще кто бы тут победил! Преодолением же космических высот наш прославленный спортсмен был обязан не только своему таланту, искусству своих тренеров, наличию таких конкурентов, как Томас, Шавлакадзе, Снизуэл, но еще и тому, что Брумеля нельзя было во время прыжков толкать, хватать за руки и т. д. и т. п. Ибо таковы правила легкой атлетики. Футбольных же Брумелей разрешено у нас не только толкать, но и хватать за руки и за ноги. Именно такие картины мы наблюдали и наблюдаем в последние годы едва ли не на каждом матче, в котором участвуют самые лучшие, самые техничные наши игроки. Благодаря чему класс команд высшей лиги до некоторой степени выровнялся. В подавляющем своем большинстве равны и силы команд первой лиги.

Вот уж действительно нет худа без добра! Парадоксально, но факт: общий класс игры снизился, а Уровень команд в высшей лиге почти сровнялся. И, следовательно, настал благоприятный момент для решительных действий. Если бы наши судьи начали неукоснительно охранять писаные правила футбола, а не дипломатничали, не закрывали бы глаза на грубость, не боялись назначать пенальти в сторону хозяев поля, удалять с площадки игроков хозяев поля, отодвигать стенку на девять метров и т. д. и т. п. — два-три сезона, не больше, и в каждом городе, имеющем команду мастеров высшей или первой лиги, костоломы были бы вытеснены молодыми, техничными, полными творческих сил игроками, превыше всего ставящими в футболе красоту, этику и мораль.

5. ДОГОВОРИМСЯ О ТЕРМИНАХ.

— Знаете ли вы, что, прежде чем спорить, следует договориться о терминах?

— Еще бы!

— А о том, что, написав в письме слово «дуэт», но имея в виду трех исполнителей, или слово «спринт», но подразумевая бег на дальние дистанции, вы рискуете быть не понятым адресатом?

— Ну конечно!

— Но почему же тогда все мы столь часто понимаем под одними и теми же словами совершенно разные вещи?

— Какие слова вы имеете в виду?

— Многие. Скажем, «антифутбол»...

— Допустим. А еще какие?

— Всему свой черед. Давайте начнем с этого слова.

— Давайте.

Антифутбол.

На протяжении последних трех-четырех лет слово «антифутбол» мелькает в спортивной прессе столь же часто, сколь и призывы решительно бороться с ним. по что же все-таки означает антифутбол?

В 1968 году один известный форвард, находясь еще в расцвете сил, объявил о своем решении окончательно расстаться с выступлениями на футбольном поле... из-за того, что в его команде процветал чуждый ему антифутбол.

В принципе я понимал этого игрока. Его часто называли представителем «интеллектуального футбола», а мне тоже больше всего нравится тонкая, изысканная, острокомбинационная игра. И не по душе энергичная, но беспорядочная «работа на поле», в основе которой лежит стремление «перебегать» соперников. А там, если удастся, и забить гол.

Но зачем же называть такую тактику антифутболом? Разве она противоречит правилам и этике футбольной игры? Каждый вправе играть в нее как он хочет и умеет. Так что в данном случае в конфликт с избранными командой способами ведения борьбы вступили лишь личные взгляды данного футболиста. И в этом контексте к термину «антифутбол» он прибег далеко не первый. Им пользуются и некоторые тренеры, и некоторые журналисты.

Антифутболом еще — и у нас и за рубежом — называют нередко сугубо защитную, откровенно оборонительную тактику, цель которой состоит в том, чтобы прежде всего не пропустить гола. «Ничья — не поражение», — говорят сторонники этой тактики (временные или постоянные).

Конечно, всем нам больше нравятся искрометные атаки, кинжальные удары, красивые голы. Но разве добиваться ничьей — антиспортивно? Другое дело, что сплошные ничьи редко приносят командам классные места. Верно. Но почему сугубо защитная тактика — антифутбол? Она ведь совершенно законна. Законна и спортивна. И, в конце концов, этично ли домогаться, чтобы соперники играли именно так, как этого хочется вам? Вы утверждаете, что прежде всего вам любы-дороги эффектные атаки, красивые голы? Вот и атакуйте, забивайте мячи в любом количестве! Никто ведь вам в этом не препятствует. Защищающиеся команды даже отдают инициативу.

Или все-таки что-то вам препятствует, мешает? Что же? Не эта ли самая глухая, плотная оборона? В связи с чем вам и хочется, чтобы она была пожиже, пореже? О, желание, конечно, по-человечески очень понятное! Но только почему при всем этом в «настоящий футбол» играете вы, а ваши соперники — в антифутбол? Логики тут, согласитесь, не слишком много.

Наконец, под антифутболом часто подразумевается так называемая «грязная игра». Вот тут уже это слово, кажется, стоит на месте. Ведь преднамеренное, сознательное (а подчас и заранее планируемое) систематическое нарушение правил — это и есть антиспорт. А в футболе — антифутбол. Впрочем, тут любые резкие термины хороши: они ведь обличают нечестность, подлость в спорте!

Впрочем, быть может, кому-нибудь кажется, что я веду речь о каких-то совершеннейших пустяках, мелочах, из-за которых не стоило и огорода городить? Не думаю. И даже более того — склонен полагать, что, неразборчиво пользуясь словом «антифутбол» (термином, в сущности, очень экспрессивным, резким), мы ослабляем собственные усилия в борьбе с истинным его проявлением — бесчестной, грязной игрой.

Бетон.

— Что такое «бетон»?

— Ну вот еще, кто ж не знает! Защитное построение.

— А еще точнее?

Что вы имеете в виду?

— Ну хотя бы какова его конфигурация? Внутренняя структура? Наконец, из какого числа игроков он состоит?

— Из пяти... Или шести? Нет, пяти!.. Постойте...

— Не надо гадать, обратимся к фактам.

Против «бетона», если помните, энергично выступали наши ревнители бразильской системы. Они указывали, что пятый защитник, «чистильщик», тянет отечественный футбол назад.

Позднее, правда, писалось иное. Упоминалось, в частности, что благодаря применению «бетона» оборона сборной СССР на лондонском чемпионате мира была солидной, прочной. В роли пятого защитника, «чистильщика», в Лондоне выступал Альберт Шестернев.

Значит, «бетон» — это пять защитников? Два крайних, два центральных и «чистильщик», располагающийся по обстановке (или по плану тренера) то позади них, то впереди?

Так, что ли?

Не скажите. На пяти игроках (с «чистильщиком») покоилась, как известно, знаменитая защита в «Интернационале». Однако «бетоном» ее не называли ни зарубежные критики пресловутой крепости «Интера», ни ее апологеты. В том числе и сам ее создатель Эленио Эррера.

Но почему же?

Да потому, что «бетоном» за рубежом называют обычно оборону из шести защитников: двух крайних, двух центральных и двух «чистильщиков» — переднего и заднего. К такому построению, впрочем, не столь уж редко прибегают и у нас. Особенно если слабые команды играют против сильных. Встречается оно порой и в играх равных по силе команд — если одной из них крайне необходимо не пропустить гола или удержать определенный счет.

И опять-таки в нашей прессе (не зарубежной!) об этом пишут так: «Команда А прибегла к «бетону».

Но в таком случае сколько же все-таки игроков у «бетона»? Пять или шесть? И сколько «чистильщиков»? Один или два? Разница, согласитесь, существенная. Да и читателям отчетов и статей на футбольные темы хотелось бы, наверное, в точности знать, что же представляла все-таки собою оборона «бетонировавших» команд.

Поэтому, может быть, нам стоило бы всегда указывать через черточку «бетон-5» или «бетон-6»? Либо принять международный термин и впредь не именовать оборону из пяти игроков (с «чистильщиком») «бетоном»?

Прессинг.

Тут ясности, кажется, еще меньше! И в баскетболе и в футболе.

— Верно, всяк толкует это слово на собственный лад.

— Впрочем, известно, что прессинг — тактика оборонительная. Согласны! Но, может быть, этого и довольно? К чему углубляться?

— Давайте все-таки углубимся. А вдруг найдем, где же зарыта собака? Я, например, многократно спрашивал у тренеров баскетбола и футбола, чем отличаются друг от друга прессинг и зональная защита, прессинг и персональная защита?

— И что же?

Четкого, вразумительного ответа не получил ни разу...

Еще большие сложности образовались с введением в спортивный обиход терминов «зональный прессинг» и «прессинг по всему полю». Не знаю, какими сведениями на этот счет располагаете вы, но мне лично, например, разницы между «прессингом по всему полю» и «персональной защитой по всему полю» применительно к футболу толком объяснить никто не мог.

Наконец, слово «прессинг» истолковывают еще и так. Это, говорят, два (а то и все три) игрока против одного. Но только против того, который с мячом.

Это уже понятней. Такое бывает в баскетболе, бывает, но реже, и в футболе.

Два против одного! Припоминаю историю, рассказанную лет десять назад известным грузинским тренером футбола.

Команде, которой он тогда руководил, было строжайше предписано федерацией (как, впрочем, и всем другим командам) расставлять игроков исключительно «по-бразильски», в связи с чем она и стала пропускать много мячей. Огорчению болельщиков не было границ. И тогда тренера вызвал к себе один из городских руководителей, принимавший обычно горячее участие в делах команды. Он-то, выяснив, что слабая игра защиты проистекает из-за недостаточного освоения новой системы, и сказал тренеру:

— Вот что, дорогой. Мы тут, конечно, слабо разбираемся в системах футбольной игры. Но, посоветовавшись, решили все-таки сказать тебе следующее. Защищайся, дорогой, по любой системе, но только так, чтобы там, где мяч, всегда были два твоих игрока!

Тренер рассказывал эту историю, как и полагается, в комическом ключе, однако в полученной им от городского руководства тактической установке содержалось хоть и самобытное, но весьма верное определение прессинга. Во всяком случае, в этом духе трактовали его в профессиональном американском баскетболе, откуда, кстати сказать, слово «прессинг» и пошло гулять по свету как спортивный термин. В этом понимании он не что иное, как ловушка, западня, которую устраивают игроку с мячом два (или три) согласованно действующих баскетболиста.

Вырваться из этой ловушки очень трудно, особенно если вас прижали к краю площадки. Или застали вас тут перед вводом мяча в игру. Правда, изловчившись, вы можете все-таки направить его в сторону своих партнеров, но если прессинг организован умело, это направление тоже специально перекрывается — в расчете на перехват мяча.

Нечто подобное, впрочем, мы видели и на футболе. В принципе эти же цели преследовала и бразильская система: для того-то она и увеличила число игроков обороны с трех до четырех, чтобы в защите всегда были два против одного! И еще кто-то один на перехвате (в комбинации с полузащитой). Но этого как раз и не раскусили наши страстные пропагандисты бразильской системы. Чем, кстати, и скомпрометировали ее. Между тем тактика зональной защиты в стиле прессинга требует специальных долгих репетиций. Ибо она приносит эффект лишь в том случае, если маневр всех игроков обороны заранее тщательно разучен и строго синхронизирован.

В 1963 году тактику истинного прессинга, но в совершенно оригинальном, собственном варианте — исключительно на чужой половине поля! — применили в чемпионате страны московские спартаковцы. Потеряв мяч поблизости от штрафной соперника, они тотчас стремились вновь возвратить его себе. И, если это им удавалось, ситуации молниеносно образовывались острейшие. А не удавалось — что ж! Зато и нервишки соперника потрепали, и собственной защите оставляли время, чтобы изготовиться к отражению атак.

Этот самоотверженный спартаковский прессинг 1963 года А. Старостин, помнится, называл игрой «изо всех сил». И не ошибся: хоть страху тогда «Спартак» нагнал на соперников немало, однако и сам измотался в конце концов.

Но я, кажется, чересчур увлекся: бразильцы, «Спартак», прессинговали, прессинг... Ведь нынче — кто этого не умеет? Нынче ведь прессинг — это и обычная персональная защита, и персональная по всему полю!

Впрочем, не стоило ли бы все-таки остановиться на чем-нибудь одном?

И вот почему.

Ведь тот прессинг, который пошел от профессионального американского баскетбола (и к которому обращаются нередко лучшие баскетбольные команды СССР), тот прессинг, который свойствен игре лучших бразильских футбольных команд, наконец тот прессинг, который показали в чемпионате СССР 1963 года московские спартаковцы, — эта тактика (два, а то и три игрока против одного, с подстраховкой для перехвата) очень трудна и сложна.

И по сравнению с ней обычная, нормативная, так сказать, персональная защита как коллективный метод обороны — при всех несомненных своих достоинствах! — более проста. Тем паче вариант «размена»: я — всюду за тобой, ты — всюду за мной.

Но ведь и они тоже, как мы знаем уже, сплошь и рядом величаются прессингом! И даже более того — прессингом «по всему полю»!

Которого, кстати, не сумели и поныне осуществить бразильцы, не сумел осуществить в 1963 году московский «Спартак». Потому что футбольное поле — это 18 баскетбольных площадок. А баскетбольная команда — это не пять, а двенадцать постоянно меняющихся игроков.

Но, между прочим, и в баскетболе прессинг «по всему полю» доступен пока что командам лишь в эпизодах. И только самым лучшим, элитным командам СССР, элитным — профессиональным и любительским — командам США.

Что касается описанной мною терминологической путаницы вокруг слова «прессинг» (из-за чего эту тактику «успешно» освоили подопечные многих тренеров баскетбола и футбола), то, если позволено будет пошутить, ситуация эта очень уж напоминает анекдот о человеке, который, возвратившись из Елабуги, оживленно рассказывал о том, как славно он выкупался в Черном море.

— Но, позвольте, в Елабуге нет Черного моря!

— Что вы говорите? — искренне удивился рассказчик. — Неужели? А я не знал и выкупался.

6. АЛГЕБРА СПОРТА.

Современное состояние отечественной спортивной журналистики (имеются в виду последние семь-восемь лет) во многом отличается от того, что мы знали двадцать — двадцать пять лет назад, когда люди, писавшие о спорте, ограничивались в основном отчетами о соревнованиях, очерками о спортсменах и тренерах, корреспонденциями с мест о состоянии физкультурно-спортивной работы, либо подводили итог того или иного закончившегося спортивного цикла. Теперь не то; теперь понятие «спортивная журналистика» включает в себя самые различные направления. Помимо того, что было в ней (и за минувшую четверть века, естественно, значительно развилось), — это и статьи, касающиеся вопросов организации спортивного движения и учебно-тренировочного процесса (в целом и раздельно по видам спорта), и рекомендации ученых, работающих в области науки о спорте, не говоря уже о статистическом и информационном жанрах.

В информационном жанре, кстати сказать, в последние годы все чаще и чаще в качестве авторов заметок и отчетов о соревнованиях выступают не журналисты, а специалисты в тех или иных видах спорта (либо они же в соавторстве с журналистами). И неудивительно, поскольку общие фразы и шаблонные описания внешних примет спортивной борьбы не устраивают уже читателя.

В последние годы наметился и в некоторой степени даже утвердил себя совершенно новый вид спортивной журналистики. Его можно определить как публицистическую эссеистику. Теоретически задача жанра — задержать внимание читателя на проблемах, которые слишком быстро меняли свое содержание во времени и в информационной спешке не были по достоинству ни оценены, ни синтезированы оперативными жанрами — информацией, репортажем, отчетом. Речь идет о событиях, которые становились подчас вехой в истории того или иного вида спорта, одновременно являясь конечным пунктом одной тенденции и изначальным — другой. Публицистическая эссеистика — свободное размышление, которому присуща предельная ясность изложения и в котором элементы аналитической статьи естественно переплетены с репортажем, а сравнение событий построено на смещении и синхронизации времен, в результате чего взору заинтересованного читателя открывается причинность и закономерность цепи событий. Все это, разумеется, должно быть объединено четкой идейной концепцией автора и может касаться не только внутренней жизни спорта, но и воссоздания ее как журналистикой, так и литературой и искусством.

Таким образом, жанр публицистической эссеистики следовало бы всячески приветствовать, если бы с первых своих шагов он не двинулся по ложному пути. Вместо того чтобы глубоко разрабатывать насущные проблемы той сферы жизни общества, которая называется спортом, он пошел по дорожке, от века определяемой как «взгляд и нечто» и, кстати сказать, давным-давно отринутой во всех остальных областях отечественной журналистики. Еще классики русской литературы смеялись над сочинителями опусов, в которых «разговаривают как-то неопределенно, но с оттенком высшего значения». Вот и современные авторы публицистических эссе на спортивную тему позволяют себе утверждения, не подкрепленные ни доказательствами, ни фактами, ни самой элементарной логикой. И всем им присуща еще одна общая черта: они пишут заведомо усложненным, витиеватым языком. Так и кажется, что автор сам любуется красивостями, выходящими из-под его пера. Благодаря этим красивостям (в сочетании с интересующей многих темой спорта) они находят своих читателей и даже почитателей, которым импонирует такая манера изложения, а разбираться в самой сути прочтенного неохота, да и недосуг.

Типичный пример пахнущего нафталином бабушкиных времен жанра «взгляд и нечто» — статья, или, вернее, публицистическое эссе спортивного журналиста А. Нилина, помещенное в декабрьском номере журнала «Физкультура и спорт» за 1970 год. От претенциозного ее названия «Объемы отражения», через постановку вопроса: «Кто кого — журналистика или искусство?» — и, наконец, до самых последних своих слов: «Секундомер для взявшего старт — компас. И бег стрелки указывает направление», она как в зеркале отражает некоторые тенденции, свойственные именно этому виду спортивной журналистики.

А. Нилин соотносит уровни, с одной стороны, отечественной спортивной журналистики последних лет (в том числе кинодокументального и фотографического ее жанров), а с другой — отечественной же художественной прозы и художественного кинематографа в их соприкосновении с темой спорта. И преимущество во всех отношениях отдает спортивной журналистике. Более того, в сопоставлении с успехами последней художественный кинематограф вкупе с прозаическими произведениями о спорте видится ему в глубоком и тяжком прорыве.

Есть ли, однако, выход из этого прорыва? И каков он конкретно? Автору статьи «Объемы отражения», оказывается, ведомо и это. Но прежде, наверное, следует заметить, что само сопоставление — кто лучше, полнее отражает жизнь спорта, журналистика или искусство, до А. Нилина никем еще у нас не предпринималось. По крайней мере на страницах прессы. Что же касается глубокого прорыва, в котором — применительно к отражению спортивной жизни журналистикой — оказались наши художественная проза и художественный кинематограф, то ликвидация его (прорыва), по мнению А. Нилина, должна проходить исключительно на путях осознания писателями, сценаристами и режиссерами главенствующей роли документального начала.

На сей предмет А. Нилин предложил даже нашим писателям, сценаристам и очеркистам образцы, на которые им следовало бы равняться. «В Советском Союзе, — пишет он, — с очень большим вниманием и благосклонностью приняли английский роман «Такова спортивная жизнь» и одноименный фильм по нему». А. Нилин, правда, тут же и оговаривается, что «роман и фильм не назовешь документом». Но справедливость этой оговорки его ничуть не останавливает, поскольку и Роману, и фильму «Такова спортивная жизнь» свойственна, оказывается, «документальность в высшем смысле». Но позвольте: что это означает — «документальность в высшем смысле»? Может быть, не что иное, как художественную достоверность? Допустим. Но для чего же тогда в качестве ее эталона называть весьма средние по своим художественным достоинствам роман и фильм «Такова спортивная жизнь»? Во всяком случае, и наша и зарубежная профессиональная литературная критика и кинокритика отзывались о них именно так.

Вообще, с примерами А. Нилину положительно не везет. Выдвинув определенные требования и перед нашими прозаиками (в плане всей той же документальности) и заметив, что их произведениям пора становиться «серьезнее, объемнее в художественном, психологическом и воспитательном ракурсах», он и тут указывает на эталон. На сей раз, правда, это уже не безымянный автор романа «Такова спортивная жизнь», фамилии которого наш коллега, очевидно, не упомнил, а сам Хемингуэй. Его очерк «Опасное лето» о бое быков А. Нилин и характеризует как пример глубинного «проникновения в спорт».

Проникновения в спорт... Но разве бой быков — это спорт? Разве хладнокровная, во всех деталях обдуманная и разработанная травля несчастного животного, а затем и его убийство — это честное спортивное соревнование, состязание равных? Конечно, в какие-то моменты рискует собственным животом и матадор. Но разве все вместе это не жестокое, кровавое зрелище, уходящее корнями к гладиаторству? И пусть сегодня в мире у него свои герои и свои миллионы поклонников; пусть в нейтралистских тонах излагают свои впечатления от корриды иные наши повидавшие ее путешественники; пусть восторгался ею Хемингуэй, мечтавший показать бой быков в Москве, — никогда эта кровавая, на потеху толпы забава не была спортом и не является таковым.

Возвратимся, однако, к предпринятому А. Нилиным сравнению уровней, достигнутых, с одной стороны, спортивной журналистикой, а с другой — произведениями прозы и художественного кинематографа, разрабатывающими тему спорта. Дело ведь в конце концов не в том, что, поставив вопрос «кто кого?» и самовольно решив его в пользу спортивной журналистики, наш автор запутался в терминологии и в примерах; удивительней другое: для чего вообще нужно было высасывать из пальца эту от начала до конца надуманную, ничуть не дискуссионную «проблему»? Неужели А. Нилин и вправду не знал, что сопоставление достижений, недостатков, уровней и т. п. журналистики и искусства — предприятие столь же неправомерное, если не сказать бессмысленное, как и сравнение, скажем, результатов соревнований по мотокроссу и конкурса артистов балета?

Журналистика и искусство... Цель той или иной области искусства, которая берет в качестве своей темы жизнь спорта, состоит в том, чтобы воссоздать (в зависимости от жанра) какие-то типичные для той или иной страны явления, показать частицу реальности, изобразив — применительно к спорту и его обусловленность самой жизнью — типические характеры в типической обстановке. Искусство, как метко определил Андре Моруа, — это действительность, упорядоченная художником, несущая на себе печать его темперамента, который проявляется в стиле. У журналистики же иная общественная роль и соответственно иные задачи. Перед спортивной журналистикой, в частности, или, вернее, перед той отраслью ее, которая именуется публицистикой и о которой, собственно, идет Речь в статье А. Нилина, стоит задача дать описание и оценку тем или иным событиям, явлениям, проблемам спортивной жизни (либо их совокупности) в их связи с жизнью и задачами общества.

Конечно, писатель может одновременно быть и журналистом, и тогда эти две профессии являются для него, как сказал один из критиков о Константине Симонове, сообщающимися сосудами. Да и журналист, в свою очередь, ежели у него есть способности к художественному творчеству, может стать писателем, и его путь к писательству лежит подчас через жанр очерка, который в данном случае является как бы переходной формой к созданию художественных произведений. Подчас, но не всегда.

Классик американской литературы Ринг Ларднер начинал как спортивный репортер, обозреватель газеты «Чикаго трибюн», и доскональное знание спортивной жизни США, несомненно, помогло ему в создании знаменитой новеллы «Чемпион». Во Франции среди ежегодно присуждаемых многочисленных литературных премий одной из самых заметных является «Энтералье», которая дается за лучший роман, написанный журналистом. В 1947 году эта премия была присуждена Пьеру Даниносу за роман «Записки господа бога». А начинал он как спортивный хроникер в журналах «Теннис» и «Гольф». Ныне Данинос самый популярный, пожалуй, во Франции сатирик и юморист. Но о спорте он не пишет. Да и Ринг Ларднер ограничился одной лишь названной уже новеллой.

Говоря об успехах нашей спортивной журналистики, А. Нилин избирает в качестве примера работу нескольких лиц, но при этом и хвалит как-то неубедительно, и об имеющихся в их работе, по его мнению, недостатках упоминает вскользь, не затрудняя себя я мало-мальским их разбором. «Виктор Васильев, — читаем в статье «Объемы отражения», — равно успешно (может быть, чуть поверхностно) рассматривает различные спортивные дисциплины. И все же, выделяя главное в его работе, стоит особо сказать о шахматах. Интеллектуальная драматургия отчетов Васильева о турнирах — эскизы будущих очерков. Его «Седьмая вуаль» — попытка установить связь ситуаций на доске с личными переживаниями гроссмейстеров».

Попробуем, однако, проникнуть в существо этих оценок. Читаем: «Седьмая вуаль» — попытка установить связь ситуаций на доске с личными переживаниями гроссмейстеров». Сказано красиво, но не очень понятно. Неясно, во-первых, удалась ли Васильеву эта попытка или не удалась? Либо, может быть, в одних случаях удалась, а в других нет? Идем (опять же снизу вверх) дальше. «Интеллектуальная драматургия отчетов Васильева о турнирах — эскизы будущих очерков». Снова звучит красиво. Но что это означает: «интеллектуальная драматургия отчетов»? И потом — какие очерки имеются в виду: действительно будущие или уже написанные Васильевым по «эскизам» его отчетов? В заключение мы узнаем, что Васильев «равно успешно рассматривает различные спортивные дисциплины». Но после слова «успешно» — скобки, из которых явствует, что рассматривает он различные спортивные дисциплины, «может быть, чуть поверхностно». Итак, успешно или же поверхностно? Согласитесь, что поверхностность (даже смягченная заключением ее в скобки) остается поверхностностью, то есть дилетантизмом, верхоглядством. А это уже очень серьезный недостаток в работе журналиста. И тут-то, ежели критик всерьез озабочен проблемами его роста и мастерства, более всего требуются развернутые соображения, доказательства.

Должен сказать, что я решительно не согласен с А. Нилиным в оценке работы В. Васильева, которую считаю образцом серьезности, ответственности публициста, обстоятельного и глубокого понимания им спортивной жизни — в ее множественных связях с нравственными и этическими основами советского общества. Вижу в Васильеве и внимательного, тонкого психолога. И никак не могу согласиться с тем, • что Васильев в «Седьмой вуали» сделал «попытку установить связь ситуаций на доске с личными переживаниями гроссмейстеров». Ведь тем самым А. Нилин утверждает, что ситуации на доске вызывают у гроссмейстеров те или иные переживания. Но это тривиальная мысль, действительно поверхностное суждение, тогда как Васильев построил свою книгу на защите диаметрально противоположного тезиса. Он показывает, что причины неповторимости каждой партии, сыгранной большими мастерами, коренятся в свойствах человеческой личности, человеческого характера. Иными словами, на материале шахматной игры и глубокого знания личных качеств и творческих биографий многих ее героев Васильев доказал, что и в спорте стиль — это также прежде всего человек.

Перед читателями его книги проходят самобытные характеры. Кто же они?

Виктор Корчной, ведущий единоборство под девизом «Все или ничего!». На турнире претендентов на острове Кюрасао, где участников ждала марафонская дистанция в двадцать восемь туров, Корчной, рванувшись вперед, сам задал себе бешеный темп. Он бежал не оглядываясь, не экономя силы, не рассуждая и, как и следовало ожидать, выдохся на середине дистанции. Три более рассудительных соперника обошли его. Но такова эта отвергающая любой компромисс натура. Лев Полугаевский испытывает обычно смущение в поединках со знаменитыми соперниками, но подавляет его и в конечном счете умеет преодолевать себя. Тигран Петросян, ощущающий зов к шахматным приключениям и отказывающийся от этих порывов ради более рациональных решений. И, наконец, Михаил Таль, показавший, какие колоссальные неиспользованные резервы таят в себе шахматные фигуры, когда ими движет фантазия, для которой риск — необходимое условие борьбы. И тот же Таль, теряющий эту свою силу при встрече с бесстрастным анализом.

Разве все это — «попытка установить связь ситуаций на доске с личными переживаниями гроссмейстеров»? Но как можно спорить с А. Нилиным, если он скажет «может быть», «чуть», «попытка» и умолкнет.

Меня в своей статье «Объемы отражения» А. Нилин тоже хвалит. Я еще не видел журнала, когда ко мне позвонил приятель и сказал: «Тебя там хвалят, старик!» Но вот журнал передо мною. Читаю: «Аркадий Галинский, работающий и в прессе и на телевидении, случается, несколько поспешен в оценках. Страсть автора к полемике делает его страницы колючими и кое-кого раздражает. В очерковых же работах он чаще склоняется к комплиментарным преувеличениям. Резкость линии вступает вдруг в противоречие с интонацией. Факт вот-вот выскользнет из реальности. Но Центростремительность замысла сохраняет его. Мысль у Галинского всегда главенствует — можно и спорить с ним, и сколько угодно не соглашаться, но портреты, им предложенные (чаще в профиль, чем анфас), при всех пристрастиях автора рельефны, их не забудешь и не спутаешь».

Отзыв, казалось бы, весьма лестный. У автора и страсть к полемике, и мысль главенствует, и замысел центростремителен, и портреты рельефны, их не забудешь... Чего, спрашивается, еще желать? Тем более что я вполне допускаю, что был, «случается, несколько поспешен в оценках». Не исключаю и того, что мне свойственны были и комплиментарные преувеличения в очерковых работах. Но вот незадача: очерков-то я никогда и не писал. Статьи, обозрения, корреспонденции, репортажи, отчеты с соревнований — это было; очерков же — нет. Вы спросите: но можно ли писать об очерковых работах, оценивать их, ежели их вообще не было?

Выясняется — можно. И вот почему.

Необходимость существования подобного вида спортивной журналистики впервые была публично продекламирована редактором еженедельника «Футбол — хоккей» Л. Филатовым. Рецензируя в третьем номере этого еженедельника за 1967 год книгу М. Стуруа и Б. Федосова «Футбольный Альбион. 1966», он писал: «Нет сомнений, что поздний исследователь поймает авторов на неточностях, упрекнет за опрометчивые выводы, за пристрастные суждения. Ну и не беда». Сказано прямо, откровенно, без обиняков. И тут важно уже не то, что в действительности рецензируемая работа лишена неточностей, опрометчивых выводов и пристрастных суждений. Дело в том, что если бы она даже изобиловала ими, это, по мнению Л. Филатова, не было бы бедой. А между тем это и была бы настоящая беда. Если, конечно, рассматривать спортивную журналистику как занятие серьезное, социально ответственное, а не как забаву для резвых перьев. К слову сказать, Л. Филатов считает, что спорт вообще и футбол в частности — это нечто иррациональное, то есть недоступное ни изучению, ни пониманию. В той же рецензии читаем: «Футбол то и дело поверяют алгеброй, то и дело выжимают его до состояния формулы. А он не поддается, он живет буйно и озорно, щекочет и шутит, бросает в обморок и льет слезы». Стиль, как видите, все тот же. Не слишком понятно и как может футбол лить слезы. Но дело уже, право, не в этом; важнее другое: неужто от спортивных журналистов и вправду не требуется доскональное знание спорта, его «алгебры»? Неужто в основе их работы должно лежать иррациональное начало, стихийное наитие, право на неточности, опрометчивые выводы, пристрастные суждения, иными словами — «право на ошибку»?

Признав за спортивными журналистами «право на ошибку», Л. Филатов как бы отождествляет их роль с ролью критиков произведений литературы и искусства. Это не домысел, не натяжка. Один из главных «вопросов», к которому упомянутая ранее публицистическая эссеистика обращается наиболее охотно — это вопрос о том: искусство ли спорт? Под разными соусами он дискутируется вновь и вновь, так что, не ровен час, малоискушенный читатель может и в самом деле подумать, будто сближение между искусством и спортом уже произошло и нуждается лишь в некоем философском оформлении. И действительно, все, что вращается последние годы вокруг этой «проблемы», так и фонтанирует терминологией искусства, всеми этими «фабулами матча», «драматургия-ми поединка» и т. д. и т. п. А ежели так, ежели спорт — искусство, то почему бы, спрашивается, не обозначить и не закрепить печатно (как это сделал А. Нилин) преимущества спортивной журналистики над произведениями художественной прозы и художественного кинематографа, трактующими тему спорта?

И все-таки спорт не искусство. «Мне кажется, между ними нет никакой связи, нет ничего общего», — писала (кстати сказать, на страницах газеты «Советский спорт») народная артистка СССР Белла Руденко. Это, я думаю, столь же разные области, как, скажем, техника и спорт. Конечно, инженеры могут усовершенствовать спортивный инвентарь и т. п., а динамика спорта способна навести их на какие-то новые технические решения. Гимнастика многое берет у балета, у цирка и т. д., но органической, внутренней связи у спорта с искусством нет. И когда мы говорим или пишем «искусство спортсмена», само понятие искусства выступает здесь лишь как синоним достигнутого спортивного мастерства. Искусство же в ином, художественном смысле... При всей непреложности того, что человек и благодаря искусству, и благодаря спорту может глубже, полнее познать себя, нельзя забывать, что искусство позволяет человеку познать себя духовно, а спорт физически». Конечно, тут можно сказать, что в спортивном воспитании важное место занимают духовные факторы, что правильно поставленный спортивно-педагогический процесс — это не только школа мускулов, но и школа духа. Разве не так? Но и при всем том, отождествление спорта и искусства неверно. Прежде всего потому, что искусство отражает жизнь, а спорт есть не что иное, как сама жизнь. И потому сам является одним из объектов искусства. Оттого же, что кое-кто, как это стало нынче модным, именует свои отчеты и разборы футбольных матчей «рецензиями», авторы их, право же, не вливаются автоматически в семью критиков произведений литературы и искусства.

Между прочим, активизации этого процесса — уподобления, сближения терминологии искусства и спорта — в немалой степени способствовали (хотя и совершенно невольно) некоторые наши заинтересовавшиеся спортом театральные критики. «Я сажусь у телевизора и, не отрываясь, часами смотрю драматическое представление. Уникальное! Потрясающее! Называется оно XIX Олимпийские игры», — писал театральный критик В. Сечин. И высказываний, близких этому или ему подобных, можно было бы привести множество. Не удивительно, что спортивная эссеистика охотно воспользовалась ими. Однако воспользовалась чрезвычайно односторонне, совершенно опуская тот факт, что спорт заинтересовал театральных критиков прежде всего как одна из форм массового зрелища.

«Что это — массовый психоз, одна из аномалий сегодняшнего человеческого сознания? — спрашивал тот же В. Сечин. — Или что-нибудь более органическое в развитии человеческого сознания? Об этом не могут не задумываться современные философы и социологи». И продолжал: «Конечно, это не искусство в прямом смысле слова, хотя сейчас и модно уподоблять спорт искусству. Ведь в спорте, даже когда его эстетическая сторона играет большую роль, главное — борьба». «Сама организация спортивных зрелищ превращает их в своеобразный спортивный театр»,— констатировал театральный критик А. Свободин. Таким образом, столь понравившиеся нашим спортивным эссеистам выражения «спортивный театр», «драматическое представление» и т. п. являли в своем первичном контексте не что иное, как синонимы понятия «зрелище» (точно так же, как в других случаях слово «искусство» выступало применительно к спорту в качестве синонима «мастерства»). Ну как тут не вспомнить философа, сказавшего: «Определяйте значение слов, и вы избегнете половины заблуждений!».

Итак, хоть спорт и искусство сходны между собою в том, что оба они зрелища (и в этом смысле обоюдно подвластны давно известным его закономерностям), однако же при всем том спорт не искусство. Ибо в спорте, как и в жизни, главное: было или не было? А если было, то что именно? Где? Когда? И почему произошло так, а не иначе? Проще сказать, если оценка произведений искусства допускает известную субъективность критика (с которой могут спорить другие), то в спорте эта оценка всегда требует объективности, точного знания. И коль скоро человек, именующий себя спортивным журналистом, ошибается в главных, основных вопросах этой профессии, этой области знания, правомерно осведомиться, а какое, собственно, отношение он имеет к журналистике спорта? Только то, что он пишет о спорте и ему нравится это? И что в силу сложившихся обстоятельств (о них речь дальше) субъективные откровения подобного рода публикуются в спортивной прессе, либо в спортивных отделах газет и журналов общего направления?

Я писал уже о том, что преувеличение достоинств нашей футбольной сборной, захваливание ее игры 1968 года против сборной Венгрии в Лужниках негативно сказалось на дальнейшей подготовке команды, поскольку в матче с венграми решающий перевес был достигнут нашими футболистами с помощью вратаря соперников, совершенно не сыгранного с собственной защитой. Конкретно же дело обстояло так. Первая более или менее острая ситуация (острая, но не голевая) была создана нашей командой лишь на 22-й минуте, когда Банишевский с правого фланга ворвался в штрафную площадь венгров, но и у соперников были, в свою очередь, время и тактические возможности для ликвидации назревавшей угрозы. И вот тут-то, нерасчетливо оставив ворота и бросившись навстречу нашему форварду, вратарь Тамаш (он заменил внезапно заболевшего перед матчем основного вратаря Фа-тера) спутал своим партнерам все. В течение нескольких секунд он сделал целую серию ошибок. Одна из заповедей игры вратаря гласит: «Коль ты вышел из ворот, мяч должен быть у тебя в руках. На худой конец — отбит в поле». Но Тамаш до него даже не добежал. Опытный же Банишевский немедленно направился с мячом к лицевой линии. Это было одно из наилучших решений. Правда, и у Тамаша оставалась еще возможность быть полезным своей команде. Ему тоже следовало бежать не мешкая — уже не как вратарю, а как обыкновенному игроку — к лицевой линии, наперерез Банишевскому, что усложнило бы дальнейшие действия последнего. Однако, потрясенный, очевидно, своими просчетами, он застыл на месте. Банишевский тем временем прострелил с лицевой линии вдоль пустых ворот. К мячу первым поспел венгерский защитник Шоймоши, и острота обстановки казалась уже разреженной. Однако, намереваясь отбить мяч подальше от ворот, Шоймоши сделал слишком резкое движение и срезал его в собственную сетку. 1:0. А на 59-й минуте Тамаш пропускает второй гол со штрафного удара. Опять-таки в результате грубой ошибки. Хурцилава бил метров с 25—27, Тамаш же помог ему тем, что и «стенку» построил неверно, и место в воротах выбрал архинеудачно. В третьем голе, забитом Бышовцем, вины Тамаша, как я Уже писал, не было. Но счет 2:0 в пользу сборной СССР и неверие в собственного вратаря, которого некем было заменить, безусловно, внесли расстройство в игру венгерской защиты.

И уж кто-кто, а редактор такого издания, как «Футбол — хоккей», Л. Филатов, номинально специализирующийся на футболе, обязан был понять не слишком хитрую, в общем, алгебру (а скорее просто арифметику) этого матча. Должен был сознавать ответственность своих оценок. А он пошел по пути восторженных похвал и литературных красивостей. Вот лишь незначительная их часть (из статьи с характерным названием «На высокой ноте»): «Темп и темп, неотступный, азартный, жадный! Так это же старое и грозное оружие советских команд, испытанное во многих ответственных международных встречах, принесшее в свое время не одну яркую победу! В последние годы мы как-то смирились с мыслью, что в скорости и выносливости большинство иностранных команд нас уже догнало и поэтому поиски победных шансов следует вести в иных разделах футбольного искусства. И вот опять ставка сделана на превосходство в движении». И заключал: «Есть игры, память о которых живет годами. Мне кажется, что этот патетический матч мы тоже долго будем вспоминать».

Писать так, находясь исключительно во власти эмоций, а не фактов, значит действительно пребывать в убеждении, что, если «поздний исследователь поймает автора на неточностях, упрекнет за опрометчивые выводы, за пристрастные суждения», — это «не «беда». И уж коли такое «право на ошибку» было самим автором откровенно продекларировано, то зачем, спрашивается, исправлять впоследствии свои ошибки, а тем паче приносить публичные извинения, если «кое-что» оказалось совсем не так?

В данном же случае нашей футбольной сборной 1968 года, чья игра изобиловала существенными недостатками (которые должно и можно было изжить), внушалось — действительно патетически, «на высокой ноте», — что у нее есть применительно к иностранным командам «старое, грозное, испытанное оружие» («Темп и темп, неотступный, азартный, жадный!», то есть «превосходство в движении»), отчего, мол, и «поиски победных шансов в иных разделах футбольного искусства» вести ей как бы уже не следует. Между тем все последующие выступления сборной 1968 года — в отборочном олимпийском матче с командой Чехословакии, полуфинале чемпионата Европы, со сборной Италии и утешительной игре того же чемпионата со сборной Англии за третье место — показали, что ей определенно недоставало и «превосходства в движении», и многого другого «в иных разделах футбольного искусства».

«Надоели дилетанты. Полуслепцы, недомастера, любители в том единственном, прямом своем деле, за которое получают зарплату», — писал известный публицист А. Аграновский. Писал по другому поводу. Но некоторая связь, некоторая общность с тем, о чем мы говорили, все-таки прослеживается. В особенности там, где спорт в целом (и футбол в частности) почитается недоступным для «алгебры», то есть для их точного знания и понимания. «Парадокс как раз в том и состоит, — отмечал философ и публицист Ю. Карякин, — что для дилетанта, в сущности, непознаваем даже не мир, а сама наука о мире, непознаваемы не объективные законы развития, а уже имеющиеся и гигантски увеличивающиеся знания об этих законах. Непознаваемость знания. Уже добытого знания... Нежелание, неумение и боязнь познавать общество и скрылись за фразами о его принципиальной непознаваемости. Дилетант стал пророком, и довольно-таки многословным (ибо должен и продемонстрировать обилие своих знаний, и в то же время скрыть свое незнание). Ищешь порой какие-нибудь сложные причины, какие-нибудь таинственные секреты, почему человек выглядит таким неуловимо относительным и в то же время таким многозначительным. А секрет зачастую банально прост. Да, да. Очень часто за всеми красивыми и умными фразами, демонстрирующими этакую усталость от обильного знания, на деле скрывается простое незнание, обычное невежество, но благородное, так сказать. Дилетант — айсберг без подводной части, которая если и была, то растаяла, поэтому он так легко и кувыркается, но все равно торчит, хочет торчать». Говорилось все это опять-таки по другому поводу, но, согласитесь, подходит и к случаям, рассматриваемым нами.

Надо сказать, что, присвоив себе — причем не явочным порядком, а, так сказать, вполне «официально» — «право на ошибку», сиречь на свободное обращение с фактами, и пристрастность, спортивная эссеистика тем самым негативно повлияла на ту отрасль журналистского дела, которая связана с оперативным освещением состязаний. По большей части футбольных и хоккейных, что тем более досадно, поскольку и до этого ошибок и пристрастных суждений (остававшихся, разумеется, без исправлений и извинений) тут, в общем, было не так уж мало. В последние же годы превзойдено все известное ранее. Особенно это ощущается в описании футбольных и хоккейных матчей на страницах местной прессы. Но и не только местной. Даже на страницах «Советского спорта» в отчетах о футбольных и хоккейных матчах, состоявшихся на местах, чувствуется тенденциозность авторов. Как правило, местные спортивные журналисты, они главным образом живописуют — вне зависимости от исхода матча — действия лишь одной из сторон. Конечно же, той, что ближе их сердцу. Так, если состязание выиграла местная команда, следует подробный рассказ об удачно осуществленных ею тактических замыслах, комбинациях и т. д. и т. п. А коли, напротив, победу одержали гости, упор делается на «непозволительных просчетах», допущенных местной командой. Слов нет, если соперники не ошибутся, гола действительно не забьешь. Но в матче соревнуются, противоборствуя друг другу, две команды, и видеть тут нужно в равной степени обе стороны.

Опытные любители спорта знают, что о фактах необъективного, болельщицки-местнического освещения футбольных и хоккейных соревнований не раз писалось в центральной прессе и не только спортивной. Говорилось об этом и на специальных совещаниях, созываемых время от времени федерацией спортивных журналистов. Но сколько-нибудь существенных перемен пока что нет.

Помню, как на одном футбольном матче защитник местной команды повел буквально охоту за ногами молодого нападающего из приезжей команды, начисто его переигрывавшего. И дело в конце концов кончилось для нападающего драматически. Он был увезен с поля в больницу, а тяжелый перелом ноги навсегда лишил его возможности играть в футбол. Костолом же, в свою очередь, отделался дисквалификацией на пять игр. Но несколькими днями спустя местные футбольные журналисты, словно позабыв о происшедшем, были озабочены лишь одним: нельзя ли пересмотреть чересчур суровое, мол, наказание защитника и поскорее возвратить его в строй своей Команды.

Грешат чем-то подобным и некоторые из местных радио- и телекомментаторов футбола. Грубых выходок «своих» игроков они стараются не замечать и тем более не осуждать. Максимумом строгости тут является пресловутое выражение: «Иванов (или Петров) был не прав». Зато аналогичные поступки гостей отмечаются неукоснительно и с гневным пафосом. Не забуду, как местный телекомментатор Н-ко, когда гол был забит приезжей командой (причем гол бесспорный), просто умолк на несколько минут, охваченный чисто болельщицким потрясением. Негативность такого рода явлений очевидна, особенно если иметь в виду те надежды, которые возлагаются на воспитательную функцию спортивных репортажей — и «письменных», и телевизионных, и радиорепортажей. Те нездоровые болельщицкие страсти, которые бушуют подчас вокруг футбольных матчей, спортивная журналистика вполне может приглушить, направив темперамент болельщиков из русла чисто местнических забот о непременном выигрыше своей команды в область наслаждения зрелищем игры, мастерством спортсменов, тактическим узором передвижений на поле и т. д. Здесь-то и необходимы такие «письменные» отчеты, радио- и телерепортажи, в которых бы не сквозило пожелание выигрыша той или иной стороне, а которые бы оценивали шансы соперников объективно, без излишнего ажиотажа, помня, что советский спорт — это не только школа мышц и скоростей, но прежде всего и главным образом — школа духа. Именно школа духа, которая учит тому, что проигрыш — это вовсе не поражение. Да и вообще, к слову сказать, спортивные репортеры в последние годы слишком уж часто стали злоупотреблять в отчетах о состязаниях (не только футбольных) военной терминологией, что ни в коей мере не способствует объективной оценке происходящего.

Однако объективность, то есть непредвзятый подход к событиям, не следует смешивать с пассивной их регистрацией. Читатель воскликнет: «Но кто же этого не знает?» Верно. Тем не менее эта посылка еще понадобится нам в конкретном разговоре о спортивной журналистике. А сейчас — к практике. Вы знаете, конечно, что в последние годы (еще точнее, в последние семь-восемь лет) едва ли не каждый наш спортивный журналист находит в своей почте приглашения принять участие в очередном референдуме, цель которого, как сообщают его организаторы, состоит в том, чтобы определить главного героя прошедшего спортивного года, так сказать, спортсмена номер один. То ли в мировом масштабе, то ли в европейском, всесоюзном или республиканском — сие зависит единственно от желания устроителей опроса. Да еще от наличия у них средств на переписку: анкеты ведь можно послать и десяти журналистам, можно и пятистам; в пределах одного города или вселенной. Проводят опросы обычно редакции спортивных газет и журналов. Либо спортивные редакции телеграфных агентств, радио и телевидения.

Но как же и с чего все это началось? Вспоминаю один из первых таких референдумов, проведенный редакцией еженедельника «Футбол», которая пожелала определить, кто из наших футболистов, участвовавших в чемпионате страны 1964 года, является самым лучшим. Опросные листки были заблаговременно посланы в разные концы страны ста спортивным журналистам, пишущим о футболе. Десять человек по тем или иным причинам ответов не прислали. Имена девяноста участников референдума были опубликованы еженедельником «Футбол» в том же номере, где сообщалось, что лучшим футболистом СССР 1964 года является Валерий Воронин. Далее приводился список мест со второго (Валентин Иванов) по десятое (Виктор Каневский), образованный, так сказать, уже из «отходов производства».

Валерий Воронин, которого я из вежливости поздравил с успехом, пожал плечами и спросил:

— Скажите, для чего все это делается?

В ту же пору в результате другого опроса спортивных журналистов был определен спортсмен номер один 1964 года вообще. И опять у меня произошел не слишком приятный разговор на эту тему. На сей раз с заслуженным мастером спорта Арамом Ялтыряном, в прошлом знаменитым чемпионом борьбы, а в то время уже тренером сборной страны. Выяснилось, что итоги опроса расстроили его не на шутку, в связи с чем он собирался даже написать его участникам что-то вроде открытого письма.

Напомню, впрочем, результаты этого голосования. Номером один, то есть лучшим спортсменом страны 1964 года, была признана Лидия Скобликова. Сообщение об этом обошло едва ли не все газеты, так как было распространено ТАСС. Дальнейшие места распределились следующим образом: 2) Галина Прозуменщикова, 3) Вячеслав Иванов, 4) Леонид Жаботинский, 5) Тамара Пресс, 6) Валерий Попенченко, 7) Юрий Власов, 8) Валерий Брумель, 9) Ирина Пресс и 10) Антс Антсон.

Ялтырян же негодовал по поводу того, что в списке том не нашлось места для такого известного спортсмена, как борец-тяжеловес Александр Иваницкий, который с 1962 по 1964 год включительно, то есть на протяжении трех лет, не проиграл не то что ни одной схватки, но и не получил даже ни одного штрафного очка, выиграв последовательно чемпионат страны, два чемпионата мира и звание чемпиона Токийской олимпиады.

— Спортивные журналисты должны были бы знать, — волнуясь, говорил Ялтырян, — что в истории мирового спорта ничего подобного не добивался еще никто и никогда. Никто и никогда! Надо ведь понимать, что Александр Иваницкий...

Но тут он подозрительно взглянул на меня, полагая, по-видимому, что я лишь из осторожности сказал, будто сам в референдумах участия не принимаю. Но я поспешил заверить своего собеседника, что дело обстоит именно так.

Свое неудовольствие результатами референдума выразил и другой известный в прошлом чемпион, заслуженный мастер спорта Дмитрий Иванов. Выступая в качестве обозревателя АПН, он писал: «Спортивные журналисты поставили Жаботинского на четвертое место, а Власова на седьмое. Мне кажется, тут допущена ошибка. Если бы лучшего атлета избирали штангисты, большинство бы отдало предпочтение Власову, хоть он и не стал чемпионом Олимпиады». Иванов назвал далее десять лучших штангистов мира 1964 года по собственному выбору. Весовые категории атлетов он во внимание не принимал, и список выглядел у него следующим образом: 1) Власов, 2) Миякэ (Япония), 3) Жаботинский, 4) Башановский (Польша), 5) Голованов, 6) Вахонин, 7) Плюкфельдер, 8) Здражил (Чехословакия), 9) Куренцов и 10) Каплунов.

Главная же цель этой статьи (опубликованной в ряде газет) состояла в том, чтобы доказать: лучший штангист года — Власов, второй — Миякэ, Жаботинский же только третий. Вот, дескать, вам, профанам: хоть Жаботинский и победил Власова в Токио, а все-таки он не первый и даже не второй, а только третий, третий!

Впрочем, все это были лишь цветочки. Ибо тогда же «лучшие спортсмены года» были определены в своих масштабах и спортивными журналистами некоторых союзных республик. В частности, на Украине. И тут спортсменом номер один был признан Жаботинский, хотя во «всесоюзном масштабе» он стоял на четвертом месте, а впереди него, на втором месте, значилась Прозуменщикова (проживавшая в ту пору на Украине). Какие же выводы нужно было из этого сделать? Что Прозуменщикова в своей республике пользуется меньшей любовью и признанием, чем Жаботинский, а за ее пределами почитаема и любима больше, чем он? Так, что ли? Или, может быть, никаких выводов тут вообще не нужно было делать, поскольку, дескать, все это предновогодние забавы, развлечения, пустяки?

Нет уж, позвольте, не забавы, не развлечения, не пустяки. Как и все, что сталкивает и разделяет людей. Ибо молодым людям (а спортсмены, даже самые выдающиеся, в подавляющем большинстве своем люди молодые) надо иметь очень хорошее воспитание, очень серьезное самосознание, чтобы активно противостоять дурману подобных референдумов. Ибо спортивный спор Власова и Жаботинского референдумы пытались превратить в спор личный — самолюбий, амбиций, авторитетов. А полузащитника футбольной команды «Торпедо» Воронина хотели столкнуть в борьбе за популярность с нападающим и капитаном его команды Ивановым. Воронину же и Иванову вместе дали почувствовать преимущество над вратарем Яшиным и т. д. и т. п. А шестнадцатилетнюю школьницу Галю Прозуменщикову заставляли задуматься, почему это в РСФСР и других республиках она более популярна, чем гиревик Жаботинский, а вот у себя дома, на Украине, нет...

В те дни я по делу встретился с Жаботинским. Разговор коснулся и конкурсов. Жаботинский недоумевал:

— Для чего журналисты сталкивают нас лбами с Власовым?

В самом деле, для чего все это делалось? В каких целях? Тем паче что делалось в вызывающем конфликте, прямом противоречии с нормами, правилами самого спорта! Ведь сам спорт, по счастью, не голосование, в котором сильнейшего определяют журналисты, тренеры или болельщики. В спорте сильнее тот, кто занимает первое место. Поэтому в спорте отношения между Власовым и Жаботинским были и в ту пору и прежде предельно ясны. Долгое время в личных поединках побеждал Власов, а последняя их встреча, на олимпийском помосте в Токио, закончилась победой Жаботинского. Вот и все. Что касается японского спортсмена Миякэ, то он, конечно, не был никаким «вторым тяжелоатлетом мира» 1964 года, да и сам на такое звание, понятно, не претендовал. Миякэ действительно обладал феноменальными рекордами в полулегком весе и стал чемпионом Токийской олимпиады в этой категории. Тогда как чемпион этой же Олимпиады Жаботинский и второй ее призер Власов — атлеты тяжелого веса. И никакого соревнования, разумеется, между ними и Миякэ быть не могло. Так что, сетуя на несправедливость распределения мест в списке лучших спортсменов СССР 1964 года, составленном журналистами, заслуженному мастеру спорта Иванову не стоило составлять, в свою очередь, собственную «справедливую» иерархию.

При всем том его статья была по-своему полезна. В ней явственно проступило наружу существо всех референдумов и конкурсов, которое, как видим, в том, чтобы разъединять спортсменов, создавал между ними иерархические различия, окутанные к тому же туманом «общественного мнения». Я понимаю, конечно, что субъективно никто из участников голосований таких целей не преследовал и не преследует. Но объективно... Давайте, впрочем, поставим точки над «i». Всегда ли мы отдаем себе отчет в том, что для человеческой психологии в спорте таятся и опасные подводные рифы? «Как всякий другой инструмент, изобретенный человеком, спорт может быть применен либо для добрых, либо для злых целей, — справедливо писал много лет назад известный английский писатель Олдос Хаксли. — Примененный с добрыми побуждениями, он может научить выносливости и смелости, чувству честной игры, уважению правил, координированным усилиям и подчинению личных интересов интересам всей группы. Употребленный во зло, он может поощрять персональное и групповое тщеславие, жадное желание победы и ненависть к соперникам, нетолерантный культ тела и презрение к тем, кто находится за пределами некой произвольно установленной черты».

Вы победили, выиграли, стали чемпионом — хорошо! А если потерпели поражение, проиграли, заняли последнее место? Что это — плохо? Драматично? Беда? Нет. Даже проиграв, даже заняв в состязаниях последнее место, вы выиграли, победили. Именно так. И это не парадокс, не оригинальничанье, не хорошая мина при плохой игре. Если только вы, конечно, настоящий спортсмен. Потому что быть настоящим спортсменом — это значит не только стремиться к победе, но и сохранять достоинство и боевой дух при поражении. Причем второе не менее важно, чем первое, и закаляет, воспитывает молодежь, быть может, не хуже, чем победы.

Кто-нибудь может, правда, сказать, что наблюдает порой на состязаниях другие картины. Видит слезы на глазах у девушек из проигравшей команды; рослых парней, которые понуро, словно приговоренные к казни, бредут после поражения в раздевалку. Видит попытки иных футболистов спасти проигранную ситуацию при помощи толчков в спину или подножек. Является подчас свидетелем лицемерных апелляций игроков к «своему» зрителю. Наблюдает иногда и откровенно недоброжелательное отношение к сопернику. Да, все это есть и, нечего греха таить, импонирует даже части публики. Но советская спортивная общественность (в том числе, разумеется, и спортивная журналистика в целом) борются с этими явлениями. Поэтому им стоило бы определить свою позицию и относительно той антиспортивной шумихи и возни, которые затеваются всякий раз вокруг произвольных объявлений «лучших спортсменов года», «лучших Футболистов СССР» и т. д. и т. п. Тем более что сам спорт определяет своих лидеров очень точно. И куда как просто. На листе бумаги, справа, указывается ваш спортивный результат (в секундах, метрах, килограммах, очках или баллах), затем, слева, — ваше имя. Значение, разумеется, имеет только запись справа» у имени же сугубо подчиненная роль: оно стоит в списке тем выше, чем лучше ваш спортивный результат. И все. В итоге статистикам спорта известны все пятьдесят, а то и сто лучших результатов мира, Европы, СССР, республик, показанных на всех дистанциях плавания, бега, велосипедных гонок, во всех упражнениях тяжелой атлетики, городков, стрельбы... И никогда ни у кого не возникало на сей счет обид, нареканий, сомнений, споров!

Эти данные, к слову сказать, имеют немалое значение для развития спорта. Ими интересуются спортсмены, то и дело пользуются тренеры, их анализируют ученые. Тем более что первый результат в таких списках является нередко и рекордным. Однако рекордсмена не следует путать с чемпионом, хотя порою то и другое соединяются в одном лице. Но если рекорд не принадлежит чемпиону, все равно он чемпион, победитель, и этого не отнимешь у него никакими голосованиями, никакой вкусовщиной, то тут, то там появляющихся «списков года», в которых олимпийского чемпиона тяжелой атлетики противопоставляют мировой рекордсменке конькобежного спорта, боксера — пловчихе, велогонщика — гимнастке, и в конкуренции за некое сомнительное «место наверху» сталкивают полузащитника и форварда из одной команды.

Обо всем этом я имел еще в 1965 году беседу с редактором одного нашего популярного спортивного издания. Он являлся инициатором очередного референдума, в котором я отказался участвовать, в связи с чем изложил ему свои соображения.

— Ну что ж, — пожал он плечами. — Вольному воля. Хотя, конечно, зря вы все это так обостряете. Ну, скажите, разве вы сами не были рады, когда лучшим спортсменом мира 1962 и 1963 годов был признан Брумель?

— Кем признан?

— Спортивными журналистами, — сказал мой собеседник. — Такими же, как и мы с вами.

— Допустим, — сказал я. — А кто устраивал конкурс?

— Этого уж я не помню, — ответил редактор. — Да оно, наверное, и не имеет значения.

— «Спорте иллюстрейтед», — сказал я.

— Вот видите! — обрадовался редактор. — Известный спортивный журнал.

Действительно, сообщения о том, что Валерий Брумель был признан лучшим спортсменом мира 1962 и 1963 годов, обошли все газеты. Интересно, а кто стал преемником Брумеля в 1964 году? Мой собеседник этого не знал. Не знали этого и многие другие наши спортивные журналисты. Давайте, впрочем, проделаем такой опыт. Вначале я сообщу, что с 1964 по 1970 год включительно тем же американским журналом «Спорте иллюстрейтед» лучшими спортсменами мира были признаны последовательно семь человек, а затем вы попробуете назвать имя хотя бы одного из них. Не можете? Но как же так? Неужто титул лучшего спортсмена мира, присуждение которого Брумелю столь бурно приветствовала наша спортивная пресса, потерял затем всякое значение? Или просто уже не интересовал нас, поскольку с 1964 по 1970 год он не присуждался более нашим спортсменам? Но отчего же так? Не явилось ли это результатом чьих-либо козней или же мы сами тут что-то уступили, проиграли? Одним словом, налицо какая-то недоработка, и теперь срочно нужно подтянуться. Но вот загадка: а каким же образом подтянуться? Как можем мы потрафить нескольким зарубежным журналистам, которых привлекает к голосованию редакция журнала «Спорте иллюстрейтед», как можем склонить их на свою сторону?

Тем временем на свет появлялись новые списки лучших спортсменов мира, выявленных то в результате опроса журналистов, устроенного французской «Экип», то референдумом, организованным «Гадзетта делло спорт», то «конкурсом имен», проведенным иждивением западногерманской газеты «Шпорт-Курир»... А теперь все это, как вы знаете, подхвачено уже и у нас, причем настолько рьяно, что лучшие спортсмены года определяются журналистами и в масштабе краев, областей, городов. Но если цели, которые преследует «Спорте иллюстрейтед», «Экип» и т. д., вполне ясны, если эти цели и конкретны и материальны, то вот у наших спортивных журналистов они, интересно, каковы?

«Спорте иллюстрейтед», «Экип», «Гадзетта делло спорт», «Шпорт-Курир» и т. д. — издания, безусловно, спортивные. Но вряд ли следует забывать, что все они издания еще и буржуазные, а подчас и откровенно бульварного толка, то есть с повышенным интересом к пикантным подробностям из жизни звезд, крикливой сенсационностью и т. п. И все эти «определения» лучших спортсменов мира, лучших футболистов года и т. п. задуманы как предприятие сугубо коммерческое, чисто рекламного характера. Уловление новых подписчиков с помощью шумихи, которая непременно сопровождает каждый «конкурс имен», сулит владельцам буржуазных спортивных изданий денежную прибыль, что, несомненно, представляется им куда более важным, нежели следование принципам и этике спорта.

Нам же все это для чего? Вел я разговоры на эту тему и с редакторами нескольких наших спортивных изданий, и со знакомыми спортивными журналистами, участниками референдумов. Выяснилось, что они тоже просто не задумывались над тем, для чего оно все и, главное, к чему в конце концов может привести. А в некоторых случаях уже приводило к вспышкам зазнайства, эгоцентризма (ответного, естественно, недружелюбия), осложняя в конечном счете обстановку в спортивных коллективах и воспитательную работу.

Вот так. «В таком разрезе», как сказал бы Райкин. Никто, следовательно, ничего не оспаривает и ничего не защищает. А кое-кто испытывает уже и неловкость. Во всяком случае, с каждым годом все большее число спортивных журналистов решительно отказывается от участия в этих предновогодних забавах.

Предвестие отрадных перемен — пусть не очень близких, но, возможно, и не столь уж отдаленных — хочется видеть также и в других событиях, которые происходили в последние годы. Вы знаете, конечно, что чем популярней тот или иной чемпионат, турнир, либо гонка и т. п., тем больше достается спортсменам и командам различных призов — сверх тех, что предусмотрены самим положением о соревнованиях.

Дополнительные призы учреждают спортивные (и не только) организации, а также редакции журналов и газет.

Таковы, например, призы, вручаемые по окончании матчей (либо турниров в целом) «лучшему нападающему», «лучшему защитнику» и т. п., а то и просто «лучшему игроку».

Само же их определение производится обычно заседающим на трибунах общественным жюри, которое состоит либо из спортивных журналистов, либо из специалистов по данному виду спорта.

Призы эти существуют не только в большом спорте, но и в массовом. В нем-то и произошло событие, о котором благодаря футбольному арбитру В. Збандуту в июне 1967 года промелькнуло коротенькое сообщение в спортивной прессе. Московский спортивный клуб «Луч» выступает в футбольном первенстве столицы по третьей группе семью командами. И когда игры проходят на поле этого клуба, специальное жюри определяет лучшего игрока в каждой из семи команд «Луча». Всем им вручаются памятные призы. В июне 1967 года команды клуба «Луч» принимали на своем поле футболистов завода «Красный богатырь», и в мачте первых юношеских команд «Луч» победил со счетом 4:0. Приз лучшего игрока был присужден 16-летнему нападающему Володе Уханову. Но Володя попросил передать его вратарю команды соперников, который, несмотря на поражение с крупным счетом, сыграл в этом матче, по его мнению, лучше всех.

Читая эту заметку, я невольно вспомнил о знаменитом боксере Сергее Щербакове или, вернее, увидел в поступке 16-летнего Володи Уханова сходство с тем, как поступил двадцатью годами ранее, в 1948 году, Сергей Щербаков, выступая на чемпионате страны против Ильи Давыдова. Впрочем, передам слово очевидцу этого поединка публицисту И. Бару (нередко обращающемуся, кстати, к теме спорта):

«Когда они перед гонгом сошлись для рукопожатия на середине ринга, Давыдов, наклонившись, что-то проговорил, Щербаков в ответ улыбнулся. Черт возьми, что все это означало? Уже после боя Сергей рассказывал, что Давыдов произнес всего три весьма тривиальных слова: «Пусть победит сильнейший», и это насторожило: наверно, крепко подготовлен и настроен решительно, а заодно, так сказать, для вящего психологического эффекта, хочет дать это понять и Щербакову...

Первая же стремительная, слишком, пожалуй, стремительная атака Давыдова была встречена ударом справа, вразрез, выбившим его за канаты. Он с трудом поднялся на ноги, выбрался на ринг, и новый удар кинул его в нокдаун. Три нокдауна выдержал Давыдов в первом раунде и еще несколько во втором и третьем. Надо бы, конечно, было судье прекратить бой, или секундантам в знак сдачи выбросить полотенце, но они почему-то этого не сделали, а сделал, в сущности, сам Сергей. Под конец боя он почти не бил, лишь имитировал удары, чуть касаясь перчатками соперника. И Давыдов выстоял. Но не потому лишь, что его миловали, нет. Понимал ли Давыдов, что происходит, я не знаю, но он упрямо искал Щербакова, не находил, промахивался и все же шел вслепую на сближение. «Могучий организм», — сказал я потом Щербакову. «Могучий характер», — поправил он. Это в его устах было наивысшее признание человеческих достоинств».

Правомерна ли, однако, аналогия между хорошо продуманным решением заслуженного мастера спорта Сергея Щербакова и совершенно импульсивным поступком 16-летнего футболиста Володи Уханова? Между отказом опытного турнирного бойца от выигрыша важной встречи нокаутом, дабы уберечь соперника от тяжелой травмы, и порывистой просьбой юноши передать присужденный ему приз лучшего игрока другому? Полагаю, что общее, родственное тут есть — чистосердечие, благородство. Дело ведь не в масштабах спортивной борьбы и не в искусстве ее ведения: с этической точки зрения все спортивные соревнования совершенно равны — от Олимпийских игр до первенства какой-нибудь далекой таежной сельской школы. И в моральном, этическом плане спортсмена-боксера можно сравнить со спортсменом-футболистом. Ведь в данном случае сопоставляются не результаты бокса и футбола, а человеческие поступки, которые имеют свою меру, одинаковую для всех.

Если бы Сергей Щербаков, презрев ошибку рефери, увлекшегося созерцанием боя, а заодно и жестокосердие секундантов соперника, послал его в нокаут, правила бокса были бы формально соблюдены. И никто бы победителя ни в чем не упрекнул. Да и публика в зале, как это обычно бывает, встретила бы нокаут аплодисментами. Должное впечатление он произвел бы, конечно, и на того, кому предстояла встреча со Щербаковым в следующем бою. Нокаут ведь не шутка. Тот, кто в нем добывал, на год лишается права участвовать в соревнованиях. Да и по истечении года может быть допущен к боям лишь по решению врачебной комиссии.

В мире бокса известна, между прочим, история о том, как некий знаменитый чемпион-тяжеловес, боец с необыкновенно мощным ударом, учуяв в одном молодом и неопытном боксере своего преемника, на протяжении нескольких лет нещадно избивал его всякий раз, когда они сходились на ринге. Нет, нокаутировать соперника чемпиону ни разу не удалось. Но все-таки в его действиях был дальний расчет, ибо он знал — у каждого боксера есть свой «предел прочности». И правда: если о боксере говорят, что он уже «не держит удар» или что у него «стеклянные челюсти», это означает, что отпущенный ему природой и тренировкой лимит прочности на исходе. Этих-то дней у своего соперника и ждал чемпион. Или, вернее, их приближал. В боксерских кругах это понимали все — и за их единоборством следили с величайшим напряжением. В конце концов молодой боксер (а он, надо сказать, был во всех отношениях спортсменом необычайного дарования) превзошел, победил чемпиона! Но сам это звание удерживал недолго, а вскоре и вовсе покинул ринг, потому что к этому времени, увы, его челюсти действительно стали уже «стеклянными».

Щербаков же не хотел, чтобы лимит прочности его соперника, тоже стремившегося стать чемпионом, был исчерпан преждевременно. Известно, что у спорта не было и нет иной морали, чем та, что заключена в его правилах, и что тот, кто их соблюдает, и есть настоящий спортсмен. Но разве, проявив непоказную заботу о здоровье своего соперника, о его пригодности к дальнейшим боям, Сергей Щербаков не стал выше этой морали, не поднялся над нормативным пониманием джентльменства спортсмена?[16] Призы «лучшего игрока» (матча, турнира или года) ни в коей степени, как мы уже знаем, не связаны с правилами спорта. Но когда их присуждают спортсменам, они не отказываются от награды, принимают ее, жмут чьи-то руки, говорят «спасибо» или «благодарю». И вдруг юный футболист нарушает этот неписаный этикет. Более того, просит передать приз, учрежденный исключительно для игроков его клуба, спортсмену из команды соперников. Когда так поступают, ни на что не рассчитывают. Но мы знаем, что поступок 16-летнего Володи Уханова произвел впечатление на взрослых: спортивный судья с немалым (республиканской категории) написал о нем во всесоюзную газету. И «Советский спорт» не зря поместил его письмо.

В истинном благородстве поступков люди, как известно, не соревнуются. Нет места тут и честолюбивым побуждениям, борьбе амбиций, стремлению к популярности и славе. Оттого-то советские представители в ЮНЕСКО и были в числе инициаторов противопоставления всевозможным «конкурсам имен» и «спискам года» некоего нового в принципе института отличий для спортсменов. Так, в 1965 году был учрежден ежегодный приз ЮНЕСКО «За благородство в соревновании», и первым удостоился его чемпион Италии по бобслею Эудженио Монти.

В 1964 году на зимних Олимпийских играх в Инсбруке он показал результат, который, по мнению знатоков, должен был принести ему звание олимпийского чемпиона. Однако, узнав, что главный его конкурент англичанин Нэш попал в беду (перед стартом в его санях сломалась важная деталь), Монти снял эту деталь со своих саней и отдал сопернику. Исправив повреждение, англичанин показал более высокую скорость и стал рекордсменом и чемпионом Олимпиады. И все же... «Поражение Монти значительней победы, — справедливо писал журнал «Курьер ЮНЕСКО», — ибо стало выдающимся примером товарищества — лучшего из качеств, которому может научить спорт».

Между прочим, четырьмя годами спустя, когда Эудженио Монти исполнилось сорок лет (и тело его, по свидетельству газетчиков, было испещрено рубцами от травм и ранений, как географическая карта сетью рек), он выиграл звание олимпийского чемпиона в Гренобле. Добавим к этому, что, будучи человеком менее чем среднего достатка, он всегда являлся любителем. «В такой стране, как Италия, где почти все виды спорта отданы во власть профессионализма, — с грустью говорил Монти одному из интервьюеров, — подобный энтузиазм кажется странным...».

Сообщаю обо всем этом лишь для того, чтобы подчеркнуть: первый лауреат приза ЮНЕСКО «За благородство в соревновании» был достоин его во всех отношениях.

В высшей степени требовательно, если не сказать, безукоризненно, отбирались международным жюри ЮНЕСКО спортсмены и для последующих награждений. Югославский борец Стефан Хорват из-за дисквалификации соперника был объявлен чемпионом мира, однако первого приза получать не захотел без борьбы. Он попросил организаторов чемпионата допустить соперника к схватке с ним и завоевал золотую медаль уже на ковре. Чемпион Венгрии теннисист Иштван Гуйяш играл на международном турнире в Гамбурге против чехословацкого спортсмена Кукала. В решающей, пятой, партии при счете 5:5 У Кукала свела ногу судорога. Правила в таких случаях разрешают пятиминутный перерыв. Время истекло, и судья хотел объявить Гуйяша победителем, но он решительно воспротивился этому. Сам пригласил врача и подождал, пока соперник окончательно пришел в себя. В итоге выиграл чехословацкий спортсмен. О 38-летнем же Гуйяше, архитекторе по профессии, было, между прочим, известно, что годом раньше, когда его поставили в мировой теннисной классификации на 6-е место, он заявил, что правильнее было бы считать его 9-м...

Приз «За благородство в соревновании» получили и два испанца: футболист из клуба «Сабадель» Педро Забалья и капитан баскетбольной команды «Хувентуд» Франсиско Бускато. Забалья во встрече с мадридским «Реалом» вышел при счете 0:0 на отличную голевую позицию. Однако, когда он собирался ударить по мячу, вратаря «Реала» нечаянно сбил на землю свой игрок, и голкипер лежал, корчась от боли. Увидев это, Забалья не ударил по воротам, а лишь коснулся мяча, посчитав, что будет нечестно забить гол в такой момент. В схожей ситуации оказался в конце баскетбольного матча «Хувентуд» — «Реал» Бускато. Опекавший его игрок лежал на площадке, не в силах двигаться от острой боли: у него было повреждено колено. Бускато, находившийся в отменной позиции для решающего броска по кольцу, положил мяч на площадку.

Во время международного автомарафона Лондон — Мехико 1970 года советские гонщики заслуженный мастер спорта Виктор Щавелев и мастер международного класса Эммануил Лифшиц мгновенно прекратили гонку, чтобы оказать помощь экипажу, потерпевшему аварию. А между тем они имели реальнейшие шансы попасть в число призеров и притом прошли уже на своем «Москвиче» более трех четвертей труднейшей дистанции, многие тысячи километров. Факт этот получил широкую известность, о нем писали за рубежом и у нас, и, к слову сказать, наши спортивные организации вполне могли выдвинуть советских автогонщиков кандидатами на приз ЮНЕСКО «За благородство в соревновании» 1970 года.[17] Могли, но не сделали этого, как и вообще не проявляли к нему никакого интереса, что с сожалением констатировали в своем письме, опубликованном «Правдой» 19 октября 1970 года, спортивные деятели К. Жаров, А. Иваницкий и В. Откаленко. «Мы славим победителей соревнований, чемпионов и рекордсменов, — говорилось в письме. — Но особого почета заслуживают те из них, кто своим поведением на соревнованиях утверждал и развивал благородные идеалы нашего спорта».

Никак не отреагировала на это, увы, наша федерация спортивных журналистов. Все так же продолжала она забавляться «определением» лучших спортсменов года, противопоставив, как всегда, «победителя конкурса», «спортсмена номер один 1970 года» (в данном случае штангиста В. Алексеева) всем остальным, «менее достойным номерам» (в данном случае и женщинам: Е. Петушковой и Л. Турищевой). Впрочем, здесь сказалось, возможно, влияние Международной ассоциации спортивной прессы (АИПС), которая долгое время уже «выявляет» лучших спортсменов года («в мировом масштабе») на специально посвященных этому заседаниях. И до сих пор не замечает, что полезное начинание ЮНЕСКО Уже подхвачено в ряде стран.

В Польше, например, газета «Штандар млодых» учредила несколько лет назад приз «Рыцаря справедливости», первым лауреатом которого стал известный тяжелоатлет Вальдемар Башановский. По просьбе одной из наших республиканских спортивных газет, польский журналист Я. Войдыга спросил у Башановского, что делал он, чтобы стать «рыцарем справедливости»? «Поверьте, — сказал спортсмен, — что я никогда над этим не задумывался. Просто стремился всегда вести себя так, как этого требуют этические нормы нашего общества. Конечно, в борьбе за медали, рекорды и победы нервы участников подчас весьма напряжены. И порою достаточно незначительного конфликта, чтобы тот, кто казался образцом корректности, потерял власть над собою. Но ведь конфликты возникают и в личной жизни, и на работе. Что же было бы, если бы люди объясняли все нервным напряжением? Спортсмены (а ведь они учатся владеть и своими нервами!) должны быть примером джентльменства во всех ситуациях — на соревнованиях, дома, на работе...».

«Пусть каждый благородный поступок наших спортсменов станет известным и их товарищам, и молодежи, — писали авторы письма в «Правду». — Такие атлеты достойны занесения в Книгу почета Всесоюзного комитета по физкультуре и спорту. На наш взгляд, стоило бы учредить приз, который можно условно назвать «За благородство в борьбе». А спустя две недели, 2 ноября 1970 года, в «Правде» был помещен обзор писем читателей, из которого явствовало, что это предложение получило самую широкую поддержку. Кое-кем тут же были сделаны и первые практические шаги. Телевизионная программа «Время» и отдел спорта Центрального телевидения и Всесоюзного радио учредили ежегодный приз «За спортивную доблесть», ленинградский городской спорткомитет  – «За спортивное благородство». Что ж, лиха беда начало!

Но и привычка ведь вторая натура. Приз телевидения и радио, например, присуждается тем, кто, помимо чувства товарищества и благородства в борьбе, проявил еще и «мастерство, мужество, волю к победе». Но кое-где в условия отбора «лучших спортсменов года» вплетаются уже новые мотивы, ранее этим конкурсам незнакомые. Польская газета «Пшеглонд спортовы» в 1970 году в двадцать четвертый раз определяла «лучшего спортсмена страны». И, сообщая о результатах этого референдума, указывала, что на сей раз, кроме технических результатов того или иного атлета, учитывалась и этика его поведения на соревнованиях... Трудно сказать, конечно, скоро ли объективистские и неспортивные по своему духу «конкурсы имен», произвольные определения «лучших спортсменов года», степени их обаятельности и т. д. и т. п. окончательно будут вытеснены с газетных и журнальных полос. Но то, что и более или менее серьезная конфронтация, как говорят дипломаты, тут уже налицо, — факт. И факт, безусловно, отрадный.

Отрадные перемены коснулись в последние годы и кое-чего другого. Право же, все познается в сравнении, и я невольно вспоминаю, как вскоре после войны, будучи молодым еще журналистом, вел в газете Футбольную «и прочую спортивную» хронику. Нет, это было отнюдь не единственным моим делом в газете. в те годы даже центральному футбольному матчу сезона отводилось не более пятнадцати строк. Таким образом, освещение спортивных событий являлось как бы дополнительной нагрузкой к моей основной работе.

Сегодня в той же газете спортивной рубрикой ведают два журналиста, причем другими заданиями их не обременяют. Оно и понятно: заказанные, отредактированные и написанные ими отчеты, заметки и корреспонденции теснят порою все остальные материалы на четвертой полосе. В этом смысле показательно сравнение нынешних номеров «Правды» с ее же номерами, скажем, пятнадцатилетней давности. Соотношение места, выделявшегося «Правдой» под физкультурно-спортивные материалы тогда и нынче, выглядит по меньшей мере как 6:1, 7:1 в пользу сегодняшнего дня.

Да и вообще, можно ли теперь представить себе массовую газету или массовый журнал, в которых не было бы спортивного отдела, постоянной спортивной рубрики? Лед тронулся даже в толстых общественно-политических и литературно-художественных журналах, не говоря уж о журналах типа «Знание — сила» и «Наука и жизнь». В последнем, например, из номера в номер публиковалась в конце шестидесятых годов книга Николая Старостина «Звезды большого футбола» — произведение, безусловно, занимательное и полезное с точки зрения узнавания футбола, однако ни к науке как таковой, ни к ее связи с жизнью никакого отношения не имевшее.

Немалые перемены произошли в последние десять-пятнадцать лет и в сфере собственно спортивной прессы. Из года в год и в центре, и на местах отмечалось увеличение объема одних спортивных изданий, либо учащение периодичности других (а порою — то и другое вместе), но прежде всего — бурный рост тиражей всех спортивных изданий без исключения. Газета «Советский спорт» за последние десять лет увеличила число своих подписчиков на два с лишним миллиона. Созданный в 1960 году в качестве воскресного приложения к ней еженедельник «Футбол» (переименованный позднее в «Футбол — хоккей») имел первоначально тираж в двести тысяч экземпляров, нынче же расходится в полутора миллионах. Наконец, в последние годы появилось немало новых спортивных изданий: ежемесячное приложение журнала «Советский Союз» — «Спорт в СССР», ежемесячный журнал «Турист», еженедельное информационно-аналитическое издание «Спорт за рубежом», еженедельное шахматно-шашечное приложение газеты «Советский спорт» — «64»...

По идее, все это, вместе взятое, вызывало необходимость в большом числе квалифицированных спортивных журналистов. Но поскольку специальной и планомерной подготовкой таковых ни одно учебное заведение не занималось[18], комплектование спортивных ячеек многочисленных — центральных и местных — газетных, журнальных, телевизионных и радиовещательных редакций производилось в эти годы по двум каналам. Это либо зачислялись на работу люди, полагавшие, что они так или иначе справятся с нею, либо «перебрасывались на спорт» сотрудники из других ячеек. И в обоих случаях, понятно, ожидания, связанные с предстоявшей этим людям деятельностью, покоились главным образом на том, что не боги горшки обжигают и перемелется — мука будет. Так оно, впрочем, и происходило. Да и происходит сейчас. Разница, пожалуй, лишь в том, что в начале шестидесятых годов спортивные репортеры, комментаторы, литсотрудники, редакторы и т. п. требовались в целом по стране сотнями, да еще была нужда в так называемых «постоянных внештатниках» (которым гарантируется регулярный заработок и которые имеют обычно в редакциях свои столы), тогда как нынче подобные вакансии открываются редко.

В 1964 году, вскоре после Токийской олимпиады, где советские спортсмены, как известно, показали себя в ряде видов спорта менее удачно, чем это предсказывали многие наши обозреватели, произошел такой случай. В Ленинграде перед местным физкультурным активом выступал тогдашний председатель Союза спортивных обществ и организаций СССР Ю. Машин. Он анализировал причины токийских неудач и в заключение отвечал на записки. В одной-то из них и содержался вопрос: доколе будут наши спортивные журналисты в канун ответственных международных состязаний дезориентировать читателей перехваливанием своих спортсменов и недооценкой соперников?

Солидаризуясь с этим вопросом и не подбирая с особой тщательностью выражений, то есть не пользуясь оговорками типа «в отдельных случаях», «порой», «некоторые товарищи» и т. п., Ю. Машин без обиняков заявил, что действительно спортивные журналисты сплошь и рядом мешают нашим спортсменам и командам, пишут о них чаще всего неквалифицированно и невпопад и что вообще на спортивно-журналистской ниве подвизались по преимуществу люди, не сумевшие проявить себя в других отраслях журналистики, неудачники и т. д. и т. п.

Заявление это вызвало настоящую бурю в президиуме Федерации спортивных журналистов СССР. Помню, что членов президиума особенно возмутило слово «неудачники». Конечно, дело было не в неудачниках (хотя, возможно, и тут известный процент правды в заявлении Ю. Машина был), а в том, что просто нет у нас более молодой отрасли журналистики, чем спортивная, — особенно если соотнести ее возраст с той площадью, которую завоевали в последние годы на страницах прессы материалы на спортивную тему, завоевали, разумеется, прежде всего благодаря неуклонно растущему в обществе интересу к спорту.

Молодостью нашей спортивной журналистики и обусловлен целый ряд ее «детских болезней». Недаром ведь на страницах «Журналиста» и четырьмя годами спустя после заявления Ю. Машина совершенно недвусмысленно указывалось, что спортивный цех все еще «топчется на месте». «По-прежнему не хватает острых перьев, аналитически мыслящих обозревателей, – говорилось в журнале. — Квалификация спортивного журналиста подчас оценивается умением разобраться в цифрах забитых и пропущенных шайб и голов». Этого выступления федерация спортивных журналистов уже не оспаривала.

В 1964 году осталась, к сожалению, в пылу страстей незамеченной «вторая часть» ответа Ю. Машина на записку из зала. А в ней выражалась готовность спортивного союза по-деловому содействовать повышению специальных знаний основной массы спортивных журналистов; желание способствовать лучшему их знакомству с конкретными задачами физкультурного движения и т. д. Делались такие предложения федерации спортивных журналистов и позднее, но ответной заинтересованности почему-то не вызвали. Каковы же итоги? В 1970 году Спорткомитет СССР уже официально в одном из своих решений констатировал, что «осуществлению воспитательных функций, которые призван выполнять спорт, порой не способствуют отдельные недостаточно зрелые выступления в печати спортивных журналистов, а также комментаторов радио и телевидения». Формулировка, как видим, куда более осторожная, чем та, из-за которой семью годами раньше разгорелся сыр-бор. Но ведь суть проблемы та же?

Впрочем, следует указать, что есть у нашей спортивной журналистики ответвление, которому «детские болезни» уже неведомы давно. Это шахматная журналистика. Вот уж много десятилетий, можно сказать, даже из поколения в поколение передается в ней профессионально-ответственное отношение к делу. Тут перед начинающими журналистами всегда и живые примеры, и достоверные предания. Тем более что иные знаменитые виртуозы и чемпионы этой игры либо ее авторитетные теоретики (а в шахматах то и другое подчас соединяется в одном лице) обладали и попросту блестящими перьями. И в них, если хотите, как бы материализовался идеал спортивного журналиста, то есть осуществлялся синтез, сплав искрометной спортивной практики, глубокой теории и профессионального, без всяких скидок, журнализма. Есть фигуры подобного рода в шахматной журналистике и сейчас. А вот другим спортивно-журналистским дисциплинам они, пожалуй, вовсе незнакомы.

— Позвольте! — слышу голос читателя. — А братья Андрей и Николай Старостины в футбольной журналистике? Либо Анатолий Тарасов в хоккейной? Как спортсмены, все они вошли в историю своих видов спорта, а уж читать их статьи и книги для людей, интересующихся футболом или хоккеем, разве не удовольствие?

Все верно. Но вряд ли и я ошибся. Начнем с братьев Старостиных. Действительно, будучи по профессии спортивными работниками, то есть не занимаясь изо дня в день журналистикой как таковой, они тем не менее квалификационно вряд ли в чем-либо уступают многим опытным журналистам. Но при всем том теоретиками футбола не являются. Такими, скажем, как в шахматах Михаил Ботвинник или Тигран Петросян (для которого журналистика, к слову сказать, занятие постоянное). А вот ведущий наш (и признанный Во всем мире) теоретик футбола Борис Аркадьев, к сожалению, не журналист. Хотя и обращается порою к жанру статьи, как и многие образованные специалисты.

Но, может быть, все искомые качества счастливо соединились в Анатолии Тарасове? Он и игрок в прошлом первоклассный, и тренер выдающийся, и теоретик хоккея, бесспорно, крупнейший. Однако нет, в профессиональном значении слова и Тарасов не журналист. Конечно, он может, если потребуется, написать статью — интересную, глубокую, боевую. Но наиболее популярные работы и книги Тарасова выходили в литературной записи Олега Спасского. А профессиональные журналисты, как известно, в литературных помощниках не нуждаются.

Но мы отвлеклись. А между тем, продолжая разговор о шахматной журналистике, стоило бы сказать, что при всех несомненных ее достоинствах иные из ее представителей обнаруживают тяготение к тому, что нам приходилось уже характеризовать как «взгляд и нечто». Во всяком случае, об этом невольно думалось при чтении квазифилософских рассуждений о том, что шахматы — это искусство (а шахматист, следовательно, художник), которые мы находили в иных статьях последних лет. Для доказательства этого тезиса авторы статей — иного выхода у них, собственно, и не было! — искусственно подтягивали эстетические категории — красоту, изящество, гармонию (в данном случае комбинаций и партий) к понятию художественного образа, никакого отношения к шахматным позициям, понятно, не имеющего.

Спорт — искусство, шахматы — искусство... Для чего все это обсуждается, интерпретируется, «доказывается»? К чему? Э. Соловьев в своей работе «Личность и ситуация в социально-политическом анализе Маркса» убедительно показывает, что человек ответствен, по Марксу, не только за свои убеждения, но и за само их содержание. И что, коль скоро по условиям жизни человек имел возможность для интеллектуального развития, он обязан знать то, что возможно знать, что теоретически доступно для его времени. Напоминаю об этом лишь потому, что, выделяясь в ряду других отраслей спортивной прессы своим интеллектуализмом и культурой в целом, шахматная журналистика должна быть требовательной к себе и в деталях.

В шахматной периодике, например, приходилось встречать довольно поверхностные суждения о зарубежных соперниках наших ведущих гроссмейстеров. Иные шахматные журналисты, скажем, на протяжении ряда лет главным образом посмеивались над Фишером. Не оттого ли в 1969 году он был поставлен у нас последним в сильнейшей десятке мира? Благодушно, если не сказать шапкозакидательски, оценивались в 1970 году, накануне «матча столетия», и возможности нашей команды. А ведь победа над сборной «остального мира» далась ей с невероятным трудом: минимальный перевес пришел в последние минуты. А не мог ли он быть съеден, если бы спортсменам «остального мира» создали, допустим, такие же прекрасные условия для подготовки к матчу, как шахматистам СССР?

Знатоки утверждают, что и укомплектована команда «остального мира» могла быть более удачно: ее селекционер М. Эйве, по их мнению, оказался не в меру любезным к хозяевам турнира — югославам, отдав им три места из десяти. А ведь именно они-то и проиграли матч. Наконец, судьба «матча столетия» решалась в отложенных партиях. Наши спортсмены выжали из них все, что возможно; не имевшие же тренеров соперники анализировали отложенные позиции каждый на свой риск и страх. По той же причине они несли известные потери при подготовке к новой встрече. Однако в следующем матче это может не повториться. К тому же команда «остального мира» может (с пользой для себя) существенно обновить состав. У нас же меньше кандидатур для замены.

Вспоминается, что один из участников матча, журналист по профессии, В. Корчной, предсказывал команде «остального мира» поражение со счетом 23:17. Сам он, кстати, проиграл. На кого же возлагал надежды? Справедливости ради укажем, что Корчной в этом смысле был далеко не одинок. А несколько полезней был бы и скромный тон наших шахматных журналистов и достойная оценка ими будущих соперников сборной СССР!

Но вот «матч столетия» позади, и нашим неудачным прорицателям была предоставлена возможность столь же публично проанализировать природу своих просчетов. Однако они пренебрегли ею, отмолчались. А жаль. Журналист, сам исправляющий и объясняющий свою ошибку, — разве это предосудительно? В «Известиях», к примеру, профессиональная журналистка подробнейшим образом исследует причины своей ошибки: «Теперь, когда прошло несколько лет, я понимаю, что не дописала эту статью, и ругаю себя за то, что, обвинив многих, все-таки главное упустила, не заметила, а если по совести — не хотела замечать». А вот признание известного журналиста-аграрника, признание, предшествующее обстоятельному разбору его былых заблуждений: «Я не замечал истинного положения дел в деревне, потому что был пропитан ложным пафосом, я требовал через газету жертвенности во имя высоких идей, требовал ее от других, сам-то, собственно, ничем не жертвуя». Число примеров в этом роде можно было бы без труда увеличить, но, увы, не за счет шахматной прессы последних лет. Подчеркиваю — последних лет, ибо именно в последние годы она начала вдруг проявлять несвойственное ей ранее снисхождение к «неточностям, опрометчивым выводам и пристрастным суждениям», составляющим, если помните, суть (и «особый шарм») спортивной «публицистической эссеистики».

Не будем, однако, и преувеличивать влияния этой тенденции на шахматную прессу. Тем паче что в рядах активно работающих сегодня шахматных журналистов — профессионалов самой высокой квалификации! — мы видим таких замечательных мастеров игры и серьезных теоретиков шахмат, как Ю. Авербах, Д. Бронштейн, А. Гипслис, А. Котов. А. Лилиенталь, Т. Петросян, Б. Спасский, А. Суэтин, М. Таль, С. Флор, М. Юдович... Да и М. Ботвинник с М. Таймановым, несмотря на то, что первый еще и ученый, а второй музыкант, — журналисты вполне профессиональные. Спрашивается, какой вид спорта еще может предъявить нечто подобное? Где  начинающий журналист имеет перед глазами такие примеры? Либо просто возможность посоветоваться? А ведь поскольку все спортивные журналисты — самоучки, пример да совет для них значат много больше, чем для тех, кто получает систематическое специальное образование планомерно, из месяца в месяц, из года в год.

Поскольку же систематическая и планомерная подготовка спортивных журналистов — дело будущего (и, возможно, не столь уж скорого), у начинающих Работников спортивной прессы по-прежнему нет иного выхода, чем искать образцы для подражания. Сообразуясь, конечно, с собственным вкусом и наклонностями. и для подражания, разумеется, творческого. Но если в шахматной журналистике решение этих проблем облегчено широкими возможностями для выбора образцов, то в остальных спортивно-журналистских дисциплинах дело обстоит гораздо сложнее.

И все-таки молодежи и тут есть у кого поучиться, с кого взять пример. Начинающим журналистам стоило бы внимательно ознакомиться с опытом работы А. Леонтьева. Его отчеты, корреспонденции и обозрения на темы футбола привлекают не литературными красивостями, а достоверной передачей того, что было. И сверх того — почему было так, а не иначе. Я лично не знаю ни одного материала Леонтьева, который бы в той или иной мере не углублял моих представлений о футболе, даже если картину, впоследствии им описанную и проанализированную, я видел собственными глазами. «Футбол только с виду прост, — справедливо писал он как-то в «Неделе». — А на самом деле сложен, потому что многое в нем неповторимо. С молниеносной быстротой рождаются и умирают комбинации, и часто не потому, что исполнители плохи, а просто соперник силен и быстро разгадывает ход. Это и есть та незатухающая борьба, в которой внимательный зритель обнаружит новое решение и новые просчеты и ошибки».

Между прочим, журналистикой как повседневной профессией Леонтьев занялся сравнительно поздно. Тридцать семь лет исполнилось ему, когда он был приглашен в штат «Советского спорта». А это, в свою очередь, произошло восемью годами спустя после того, как в матче московских команд «Динамо» — «Спартак» 1949 года он выскочил из ворот навстречу динамовскому форварду — и навсегда выбыл из строя действующих игроков. После выздоровления он учился в высшей школе тренеров, служил в обществе «Спартак» и, прежде чем получить приглашение в аппарат «Советского спорта», в течение пяти лет сотрудничал в футбольном отделе нештатно. И уже тогда отличался от большинства журналистов, писавших о футболе, тем, что не рассматривал эту игру изолированно от других видов спорта и проблем спорта вообще. Кто-то, помнится, объяснял это спортивной разносторонностью самого Леонтьева: его приглашали в сборную Москвы по волейболу, он был хоккеистом и т. д. Полагаю, однако, что дело не в этом.

В команде «Спартак» его называли в свое время «ходячей энциклопедией»: он всегда был начинен самыми неожиданными сведениями, читал запоем, делал какие-то выписки. Стремление «дойти до самой сути» отличает Леонтьева и теперь. Вот почему, даже отстояв десять лет в воротах «Спартака» и отдав ему свою молодость, Леонтьев не написал тем не менее ни одной строки «чернилами любимой команды». Для него, спортивного обозревателя, она просто стала одним из многих футбольных коллективов, о которых он пишет. Как-то в Днепропетровске, откуда Леонтьев родом и где он начинал играть в футбол, мне с обидой говорили, что он мог бы отзываться об игре местной команды душевней, теплее. Слышал я и негодующий басок одного из спартаковских руководителей: «Свой человек, в воротах у нас стоял, а прочитайте, что пишет!».

Все эти неудовольствия имеют, впрочем, свою подоплеку. Ведь на фоне работы большинства футбольных репортеров, не только не скрывающих своего «боления» за ту или иную команду, но даже подчеркивающих свою близость к ней, Леонтьев и вправду «белая ворона». Помню, как на роль «метра» среди Футбольных журналистов долгое время претендовал человек, который, не уставая, повторял, что все болельщики футбола делятся на две категории: поклонники его любимой команды и... негодяи! Говаривал он это как бы в шутку, но и подтекст был тут вполне определенный: что же это за журналист — без любимой команды, без страстного боления за нее? Нынче подобная откровенность выходит из моды. Что касается Леонтьева, то для него объективность и беспристрастность никогда не были камуфляжем. Это его кредо, позиция отстаивать которые подчас было не так легко.

В течение ряда лет редактором отдела футбола газе ты «Советский спорт» и приложения «Футбол» был журналист М. Мержанов, который сосредоточивал главным образом усилия на пропаганде так называемой бразильской системы. Этой же линии придерживались тогдашний председатель федерации футбола Н. Ряшенцев и тренер сборной СССР Г. Качалин. В результате «всем нашим командам предписывалось одинаково тренироваться, одинаково нападать и защищаться». В данном случае я процитировал позднейшее (1967 г.) признание Л. Филатова, который сменил в 1966 году Мержанова на посту редактора «Футбола», но в те годы, когда бразильская система почиталась «столбовой дорогой развития советского футбола», не возражал против подобного, как он писал позднее, «догматического подхода к игре». А вот Леонтьев возражал! Именно в это время он писал и об очевиднейшей бесплодности слепого копирования чужих образцов, и о необходимости сохранять и развивать лучшие традиции отечественной школы футбола.

Кто-нибудь спросит: где писал? Отвечу: всюду, где только мог. Вот, впрочем, характерный пример. В 1963 году стало очевидным, что ряд футбольных команд задался в играх на Кубок СССР странной, неспортивной целью — во что бы то ни стало потерпеть поражение. Интересно, как на это реагировала спортивная пресса? Дальнейшее цитирую по «Литературной газете» за 1 августа 1963 года:

«Еженедельник «Футбол» не то чтоб совсем умолчал о неприятных фактах, нет, он их коснулся, но вскользь, мимоходом, не выразив при этом ни гнева, ни возмущения. В номере 25-м обозреватель «Футбола» писал, по сути, о событии чрезвычайном в таких невинно-меланхолических, обтекаемых выражениях:

«Зенит» капитулировал в Караганде перед «Шахтером», не выказав никакого желания выиграть».

И все. Ни слова порицания. Вот цитата из следующего номера — 26-го:

«Решив, что гнаться «за двумя зайцами» (успешно играть на первенство страны и в розыгрыше кубка) ни к чему, некоторые команды стали сдаваться без боя. Чем иным, например, объяснить проигрыш ростовских армейцев запорожскому «Металлургу», бакинского «Нефтяника» — аутсайдерам второй подгруппы класса «А» — армейцам Новосибирска?».

И факт сообщен, и вопрос поставлен, и даже сожаление выражено. А порицания опять-таки нет.

Один из обозревателей, мастер спорта А. Леонтьев, все же выразил свое отношение:

«Игра в поддавки подрывает моральные устои коллектива, тренеры команд, сами того не ведая, дают в руки своим воспитанникам чрезвычайно опасное оружие — беспринципность. Обидно быть свидетелями того, как обесценивается один из самых высших трофеев. Этого нельзя допускать. Комбинаторы от футбола и те, кто способствует им, должны быть наказаны».

«Слова резкие и справедливые, — заключала «Литературная газета», — одно лишь странно: они увидели свет не на страницах «Футбола», не на страницах «Советского спорта», а в бюллетене «Московская спортивная неделя», о существовании которого вряд ли знают зрители Караганды, Новосибирска и других городов, обманутые зрители, пришедшие смотреть игру на кубок и не увидевшие игры».

На страницах малоизвестного издания публиковалась и серия статей Леонтьева навстречу лондонскому чемпионату мира 1966 года. В них указывалось, в частности, что игра сборной СССР может быть усилена (отчего возрастут, следовательно, и ее спортивные шансы) за счет одного лишь отказа от заигрываний с бразильской системой. В последний момент, как известно, футболисты сборной СССР именно так и поступили. И впервые в истории своего участия в мировых чемпионатах вышли в полуфинал.

Леонтьев оказался прав. Впервые ли? Наших же «бразильцев» подобный оборот событий расстроил не на шутку. «Четвертое место на последнем чемпионате мира весьма парадоксально, — утверждал Филатов, — если отдать себе отчет в том, что команда играла не лучшим образом». «Все, кто был в Англии, — вторил ему Мержанов, — видели, какой невысокий класс игры по сравнению с предыдущими чемпионатами показала наша команда». «По сравнению с предыдущими чемпионатами...» Но, во-первых, кроме нескольких спортивных журналистов и небольшой группы туристов, никто у нас больше игр шведского и чилийского чемпионатов мира не видел. И достоверно советским любителям футбола было известно лишь то, что в обоих случаях наша сборная далее четвертьфинала пробиться не смогла. И что ее выступления в Швеции и Чили расценивались в равной степени и прессой того времени, и спортивными организациями как крайне слабые, неудачные. Для чего же противопоставлять их четвертому месту, выигранному сборной СССР в Лондоне, считать его «парадоксальным»? И не справедливей ля было бы в этом случае предоставить в «Советском спорте» или «Футболе» слово для подведения итогов лондонского чемпионата тому, кто был и дальновидней и объективней?

Впрочем, неверным было бы сделать вывод, что большинство статей Леонтьева видело свет лишь в малоизвестных изданиях. Отнюдь нет. Его статьи охотно печатали и печатают многие популярные газеты и журналы. Переводят их подчас и за рубежом — главным образом в специальных изданиях. И не мудрено: ведь Леонтьев не просто спортивный журналист, но и подлинный специалист футбола. Ему не чужды в нем и вопросы теории, в равной степени касающиеся тактики, техники, методики тренировки. Из журналистов футбола всерьез вторгается в эти области, пожалуй, он один. И пользуется уважением среди методистов. Не говорю уж среди игроков и тренеров. И несмотря на то, что московский «Спартак» для него лишь одна из команд, Леонтьев и в ней наиболее авторитетный из футбольных журналистов. «Он и сейчас по-прежнему храбр», — пишет о нем «спартаковец из спартаковцев» Николай Старостин. «В журналистике, как и в игре, он все время ищет, пишет азартно и принципиально» — это слова другого знаменитого спартаковца — вратаря Анатолия Акимова.

Помню, как-то я прослышал, что Леонтьев заканчивает книгу о футболе, и при встрече с ним осведомился об этом.

— Книгу пишу, говорят? — спросил он. — Нет, это неверно. Неправда. До книги мне, знаете, еще очень далеко.

Это было сказано серьезно, твердо, и я подумал, что иным авторам футбольных книг-скороспелок было бы не слишком приятно услышать такое признание.

Впрочем, книги книгам рознь. И тот, кто интересуется литературой о спорте, вряд ли прошел мимо книги Дмитрия Урнова «По словам лошади»[19], вышедшей в 1969 году. Да и критика встретила ее приветственно, обещая долгую жизнь. Мне же хотелось добавить, что книге этой, быть может, суждено не только доставлять читателям, вне зависимости от того, интересуются они конным спортом или нет, удовольствие, но и сыграть определенную роль в становлении наших молодых спортивных журналистов. В том случае, разумеется, если они правильно поймут ее уроки. Ибо книгу Урнова отличает прежде всего то, в чем наша спортивная журналистика нуждается, подчас того сама не сознавая, особенно остро. Я имею в виду широкую образованность автора и превосходное ощущение им всей множественности проявлений, которыми спорт связан с культурной, литературной, словом, вообще духовной жизнью стран и народов.

Позвольте, подумает человек сведущий, но ведь книга Урнова принадлежит к литературе иппической (от греческого hippos — лошадь), а «о лошадях всегда писали люди, известные широтой своих интересов, эрудицией, тонким пониманием прекрасного», как справедливо отмечал один из рецензентов книги Урнова, не забыв, естественно, упомянуть, что «этому жанру отдали в свое время дань Шекспир, Пушкин, Лев Толстой, Голсуорси, Куприн». Само слово «жанр» тут, правда, оговорка, поскольку иппическая литература — это в равной степени строки из стихов и поэм и целые стихотворения, посвященные лошадям; отдельные места из прозаических и драматических произведений и, так сказать, произведения иппические целиком, как «Холстомер», «Изумруд» и др. Не исключить из нее и древнейшее наставление «Гиппика и Гиппарх» Ксенофонта, а коли так, то и многие другие превосходно написанные наставления и книги о верховой езде и тренировке.

К иппической литературе от начала до конца принадлежит и «необычная по своему стилю и композиции», как было замечено критикой, книга Урнова. В издательском предисловии, впрочем, она именуется повестью. Однако вряд ли это так. «По словам лошади» — скорее всего эссе, действительно эссе без всяких скидок и кавычек, ибо перед читателями его разворачиваются, в сущности, свободные размышления на заданную тему с привлечением литературных, философских, исторических, научных ассоциаций. И наконец — с упоминанием фактов собственной жизни, что, вероятно, и побудило издательство рассматривать это произведение как повесть автобиографического характера. «Когда мы впервые прочли рукопись, — говорится в предисловии, — то уверились в том, что писали ее двое: профессиональный литератор и профессиональный конник, настолько велико было знание предмета, и настолько свободен и безупречен язык повести. Мы ошиблись. Дмитрий Урнов действительно профессиональный литератор, но конник он лишь в свободное от работы время. У него вышло не одно исследование о Шекспире и его творчестве, однако за рубеж он выезжал и в качестве наездника с нашими конно-спортивными делегациями».

Однако у нас разговор другой — о пользе книги Урнова для начинающих спортивных журналистов, об ее уроках. И приводимый далее отрывок из нее способен, мне думается, сообщить в этом смысле гораздо больше, нежели любые рассуждения о необходимости синтеза литературной и профессионально-спортивной квалификаций. Оговорюсь лишь, что отрывок из книги «По словам лошади» взят мною едва ли не наугад: единственным мерилом тут была некоторая приближенность к нашей теме.

«Поехали покупать лошадь. Дело получилось так. В «Лесных полянах» под Москвой, в совхозе историческом — самом первом, была племенная конеферма. Рысаки «Лесных полян» с удачей бегали на разных ипподромах. Но вот энтузиаст тренер Алексей Белага скончался, совхоз принял с некоторых пор слишком специализированное направление, и ферма перестала существовать. Однажды, очутившись неподалеку от «Лесных полян», решил я туда заглянуть и узнать, не осталось ли лошадей Белаги. Ведь производителем у него стоял Гагач, победитель Всесоюзного приза, а главное, последний сын Гильдейца, то есть прямой отпрыск одной из самых ценных линий в нашем коневодстве.

Конюх на рабочей конюшне оказался любителем и сразу сказал:

— Есть одна кобылка трех лет от Гагача. И заниматься с ней совершенно некому. Ведь нам она не подходит.

Я рассказал об этом в Москве директору ипподрома. На другой же день он собрался ехать. Линия Гильдейца не шутка! Хотя директор сам был знатоком и купил за свою жизнь не одну сотню лошадей, на этот раз он пригласил с собой двух выдающихся наездников. Когда я прибыл к нему в кабинет, где чувствовался азарт от предстоящей поездки, знаменитые тренеры сидели в углу и толковали между собой, совершенно безучастные ко всему окружающему. Безучастность они сохранили и по пути, в машине, и столь же равнодушны остались они, когда мы достигли «Лесных полян» и стали смотреть на лошадь. Наездники-то ее, собственно, и не смотрели. То есть не обращали на нее никакого внимания в том смысле, как я этого ожидал.

Мне очень хотелось видеть, как будут лазить в рот и проверять по зубам возраст, щупать ноги, пробовать на ходу и т. п. Нет, знаменитые мастера не только не стали делать этого, но даже вовсе не подошли к гнеденькой кобылке. Пока мы возились с ней, надевали недоуздок, выводили из денника во двор, они, как и в директорском кабинете, держались в стороне, продолжая свою беседу. Они даже повернулись ко всем нам спиной, и один, поковыривая носком сапога камешек, говорил что-то другому.

Директор расспрашивал конюха, а я все ждал, когда же он обратится к наездникам, чтобы они осмотрели лошадь. Вместо этого директор, подойдя к ним, осторожно спросил:

— Можно заводить?

«Ведь приехали смотреть! — мелькнуло у меня. — Не смотревши заводить?».

— Да, ставьте на место, — последовал ответ. Судьба кобылки была решена. Но когда, в какой момент? И только потом я понял: мастерство! «Видеть» спиной, чувствовать каждым мускулом, ловить любым нервом материал своего дела. Все открывается сразу, как у пушкинского Дон-Жуана: достаточно заметить хотя бы пятку:

Довольно... воображенье.

В минуту дорисует остальное...

Все равно, с чего бы ни начать, «с бровей ли, с ног ли» — они не позировали, не манерничали, их простодушие не знало таких вещей. Просто случай был для них слишком очевиден. Уже по моим рассказам наездники составили впечатление, и им достаточно было мельком проверить его...

С того раза и начал я про себя копить наблюдения над механикой высокого профессионализма, который живет и развивается в нашем конном деле... Случай в «Лесных полянах» был для мастеров слишком прост и ясен. Но в том-то и сказалось мастерство, опыт, что на простой случай не было потрачено сколько-нибудь лишних сил. Известно, «искусство начинается с чуть-чуть»... Секрет этого мастерства, в принципе единого для всех творческих сфер, одна из тех сил, что держат меня возле лошадей и среди конников».

Между прочим, в том же 1969 году вышла в свет и также приветственно была встречена критикой другая книга Д. Урнова «Как возникла «Страна чудес». Она представляет собой литературоведческое исследование знаменитых «Приключений Алисы в Стране чудес» Льюиса Кэрролла. К чему я, однако, упоминаю об этом? Чтобы еще более подчеркнуть широту интересов и глубину знаний автора книги «По словам лошади» (имеющей, кстати, подзаголовок «Конники и конный спорт»)? Нет, просто подумалось о другом. Подумалось, что иных юношей и девушек, желающих быть спортивными журналистами, мои размышления об этой профессии способны только лишить интереса к ней. Действительно, не покажется ли им теперь, что вершин достичь здесь можно лишь, будучи Леонтьевыми или Урновыми? То есть либо знаменитым в прошлом спортсменом, дипломированным специалистом (и «ходячей энциклопедией»!), либо спортсменом не столь уж знаменитым, но зато литератором совершенно профессиональным (а Дмитрий Урнов, кстати, еще и литературовед, то есть человек, обладающий навыками научного исследования, анализа, обобщения, синтеза).

Спрашиваю себя еще и о другом. Ну что ж, отпугнут, допустим, эти размышления кого-нибудь из начинающих — беда невелика; но вот не укрепят ли они иных, работающих уже на спортивно-журналистской ниве, в невольном их (и психологически до некоторой степени спасительном) цинизме, который питается надеждой на то, что коль скоро острых перьев и аналитически мыслящих обозревателей, как писал «Журналист», нынче действительно не хватает, то недоставать их при отсутствии планомерной подготовки спортивных журналистов будет, конечно, и впредь. А ежели так, думают они, то и тревожиться незачем, работы, слава богу, на наш век хватит, тем паче («Журналист» прав и в этом отношении) что квалификация спортивного репортера оценивается нередко лишь одним умением не запутаться в цифрах забитых и пропущенных шайб и голов.

Если помните, в иной связи я рассказал, как газетный отчет о футбольном матче был написан учеником Девятого класса. Вся разница, однако, состоит в том, что мальчик написал отчет единожды, а футбольные (и хоккейные) репортеры пишут их постоянно. И точно так же, как любителю спорта знакомы имена игроков Известных футбольных и хоккейных команд, примелькались ему и фамилии футбольных и хоккейных репортеров. Они известны миллионам и миллионам людей. Последним, конечно же, невдомек, как маются постоянно в ночных редакциях дежурные редакторы и литературные правщики со многими из этих отчетов, сколько вычеркивается оттуда несообразностей, не слишком грамотных оборотов и пр. и пр. Но ведь инициалы и фамилии авторов остаются. И изо дня в день мелькают перед читателем. В газетах центральных и местных, утренних и вечерних. Так возникает известность, которая — нечего греха таить — и не снилась многим превосходным очеркистам, публицистам, фельетонистам.

Парадокс? Конечно. Но этот феномен не должен был бы вводить в заблуждение самих футбольных и хоккейных журналистов, многим из которых, право же, следует отличать, как сказал поэт, «славу от позора». Ибо, как ни стараются в редакциях привести в удобочитаемый вид их творения, дело ограничивается главным образом стилистической правкой. Мыслей же, аналитических суждений и острых наблюдений о только что закончившемся матче сидящие в ночной редакции дежурные редакторы и литературные правщики подарить этим отчетам не могут. Но даже если бы и могли, то не стали бы этого делать. Зачастую отчеты написаны на таком низком уровне, что, отличай их авторы славу от позора, они не стремились бы поставить свою подпись. Впрочем, не менее виноваты редакционные коллегии изданий, постоянно помещающих подписные материалы на спортивную тему, забывая, что тут, как и в других отраслях информационной журналистики, необходим дифференцированный подход.[20] Нет мыслей, нет анализа, нет четко сформулированных оценок — нет и подписи. И такой подход вполне может стать стимулом для повышения квалификации спортивных журналистов.

Дело, разумеется, и не в размере отчета. Иной трехколонник или подвал не заслуживает подписи, а бывает, что и тридцатистрочная заметка немыслима без нее — настолько брызжет она авторской индивидуальностью. Как-то, исполняя в газете «Советский спорт» должность одного из руководителей редакции, я попросил журналиста Станислава Токарева, писавшего главным образом о велогонках и гимнастике, в течение нескольких дней освещать состязания по бадминтону. Тогда это был еще совсем молодой и мало кого интересовавший вид спорта. Но небольшие отчеты Токарева стали в эти дни лучшими материалами газеты, хотя тогда же проходило несколько куда более важных и острых состязаний. Как позже рассказывали руководители федерации бадминтона, отчеты Токарева сыграли огромную роль в популяризации этого действительно общедоступного и необычайно массового нынче вида спорта. Мастерство именно этих отчетов Токарева отметил и журнал «Журналист».

Легче всего, конечно, утверждать теперь, будто, предлагая Токареву отправиться на состязания по бадминтону, я заранее предвидел результат. Но факт этот неоспорим, ибо иначе не для чего было обращаться к одному из лучших перьев «Советского спорта». К слову сказать, фамилия Токарева широкому читателю известна гораздо менее, нежели фамилии многих Футбольных репортеров, поскольку о футболе он не пишет. Нет, не потому, что не знает футбола или не справился бы с отчетом о футбольном матче! С профессиональной точки зрения ситуация с бадминтоном была гораздо сложнее: этого вида спорта Токарев, как говорят в таких случаях, действительно не знал. И вместе с тем можно было быть совершенно уверенным, что он освоит его сравнительно быстро и просто. А уверенность эта покоилась, в свою очередь, на том, что Тока-Рев обстоятельно знает спорт «вообще», спорт «как таковой» — его законы, принципы, основы.

А уж спортивной гимнастики он был просто тончайшим знатоком! Пишу «был», потому что с годик назад Токарев внезапно остыл к гимнастике и перестал писать о ней (как в свое время о велоспорте), целиком переключившись на фигурное катание. И тут тоже сразу заявил о себе. В гимнастике же с его суждениями — я сам видел и слышал это! — уже считались опытные тренеры. Интересуясь мнением Токарева об эффектности тех или иных новых упражнений и комбинаций, органичности связок между ними и т. п., ему показывали все это на предварительных тренировках. А ведь в отличие от Леонтьева и Урнова в мире спорта Токарев не был своим с младых ногтей, да и вообще спортивным журналистом стал совершенно случайно. Однако в спорт он пришел, будучи уже журналистом профессиональным. Молодым, но профессиональным, то есть настойчиво стремившимся постичь существо избранной темы. До «Советского спорта» Токарев писал в основном о хлопке и хлопководах — и его корреспонденции и зарисовки с полей неизменно отличало серьезное знание дела.

Кто-нибудь, правда, может сказать: знание дела — это особь статья, но ведь Токарев еще и человек, безусловно одаренный в литературном отношении. И, может быть, именно поэтому он столь уверенно и точно живописует внешнюю картину спортивной борьбы и тонко передает ее внутреннее напряжение? Что ж, верно: не обладая литературным мастерством, таких успехов, конечно, не достичь. Как и нет спору, что никакой труд не может обзавестись литературной одаренностью. Она либо есть, либо ее нет. Но вот некоторые литературные наклонности — пусть даже самые скромные — человек, который хочет стать журналистом, все-таки должен иметь. Как, скажем, необходим музыкальный слух человеку, решившему стать пианистом или скрипачом.

О чем же говорит молодым людям, которые собираются стать спортивными журналистами опыт таких профессионалов, как Виктор Васильев, Алексей Леонтьев, Дмитрий Урнов, Станислав Токарев? И некоторых других, мною здесь не названных, ибо я рассказал только о наиболее типичных представителях четырех вырисовывающихся сейчас главных направлений в этой области — людях, которые торят путь грядущим поколениям спортивных журналистов. Исследование психологии спортивного поединка; тончайшее знание алгебры спорта; взаимопроникновение сфер спорта и культуры; лепка спортивного характера в его внешних и внутренних проявлениях — таковы те направления, которые зародились в отечественной журналистике спорта в шестидесятые годы и которым, несомненно, принадлежит будущее.

Васильев — хороший шахматист, но отнюдь не мастер, не гроссмейстер, Леонтьев — знаменитый в прошлом вратарь, Урнов — опытный конник, Токарев — всерьез полюбил спорт, лишь занявшись спортивной журналистикой. Как видим, вовсе не личные спортивные успехи определяют сейчас место того или иного человека в общем процессе. В будущем, возможно, эти успехи явятся одним из условий подготовки Полноценных кадров спортивных журналистов, но сегодня, когда таковыми становятся исключительно в результате самообразования, главное условие подлинной профессионализации — доскональное знание законов спорта, его алгебры, понимание внутреннего механизма спортивного поединка, диалектики, этики и морали и общественной роли спорта. И поскольку ни в одной другой отрасли журналистики нельзя пока стать известным так быстро, как в журналистике спортивной, самое тяжкое состоит, быть может, в том, чтобы, приступив к освоению профессии, прежде всего отринуть парадоксальную легкость обманчивого успеха.

Примечания.

1.

«Футбол — хоккей», 1968, № 20, стр. 9. Указываю издание, потому что здесь — и впредь всюду — в цитируемых отрывках из спортивной прессы авторский стиль и синтаксис мною полностью сохраняются.

2.

«Сложные отношения» между Банниковым и Федотовым Развивалась и дальше. В матче ЦСКА — «Динамо» (Киев) 1967 года Банников пропустил после федотовского удара очень похожий гол (с той лишь разницей, что Федотов находился в окружении киевских защитников). Игра опять закончилась ничью, 1:1. Но в 1970 году Банников, можно сказать, взял реванш за все. Играя уже в воротах московского «Торпедо», он на последних минутах матча с ЦСКА при счете 1:0 в пользу торпедовцев блестяще парировал одиннадцатиметровый штрафной удар, пробитый Федотовым.

3.

Через несколько дней в ответ на мой запрос в редакцию я получил оттуда письмо следующего содержания: «Как выяснилось, в вашем отчете о матче «Динамо» (Киев) — «Динамо» (Москва) дежурный по отделу футбола внес ряд исправлений и сокращений, которые отразились на его содержании. Вместо вашего заголовка — «Хозяева поля играли хорошо» был поставлен другой. У вас правильно указывалось расстояние, с которого был забит гол — 35 метров, однако в оригинале эту цифру изменили на 30. Кроме того, без всякой надобности были убраны две важные фразы.

4.

Вы, например, не найдете в прессе упоминания о выступлении весною 1965 года тренера сборной СССР Морозова перед большим собранием любителей футбола в Киеве, где на вопрос, почему в сборной нет Яшина, он ответствовал, ничтоже сумняшеся, так: «Яшин, конечно, очень интересная книга, но мы уже, к сожалению, перевернули в ней последнюю страницу». Впрочем, это вовсе не помешало Морозову прибегнуть к услугам Яшина в 1966 году, когда сборная СССР отправлялась на лондонский чемпионат мира. И Яшин сыграл там великолепно! Правда, Морозов сразу после проигрыша полуфинального матча команде ФРГ в сердцах заявил на пресс-конференции, что Яшин должен был взять второй мяч. И позже об этом заявлении сожалел. Во-первых, потому, что оно не основывалось на Истинных фактах, а во-вторых, дало возможность журналистам, опираясь на это высказывание, назвать лучшим вратарем чемпионата не Яшина, а Бенкса. Впрочем, последнее — чистая условность, которую опротестовал сам Бенкс, тогда-то и заявивший, что он считает себя лишь учеником Яшина.

5.

Ласкер, чемпион мира по шахматам, нередко слышал намеки на то, что его взгляд гипнотизирует, мол, соперников. Но дело было, конечно, в другом. Просто в пору своего расцвета Ласкер на голову превосходил всех своих «загипнотизированных» соперников — и особенно Тарраша, с легкой руки которого и пошел слух о необычном взгляде чемпиона.

6.

Между прочим, биографы Заморры и Планички тоже не слишком охочи касаться подобных моментов. Считают они их «срывами» своих героев, нелепыми случайностями? Не знаю. Что касается Яшина, то его судьба в этом смысле была «предопределена» комическим случаем. Защищая в 1950 году ворота дублирующего состава московского «Динамо» в матче с ленинградским «Зенитом», он пропустил гол от... вратаря соперников Шехтеля! Нет, не с одиннадцатиметрового удара, который поручают иногда бить вратарям. Дело было так. Взяв мяч на границе своей штрафной площади, Шехтель с силой выбил его в поле. Яшин, в свою очередь, тоже стоял на границе штрафной площади, и мяч, описав большую траекторию, опустился позади Яшина и вкатился в ворота...

7.

Надо сказать, что у футбольных тренеров есть на то и немаловажные, сугубо житейские соображения. В частных разговорах с коллегами, журналистами, друзьями (и даже футболистами) они бывают порой на этот счет вполне откровенны. Так, мол, и так, сам понимаю, дескать, что установка моя была неверной. Рамсей, например, говорил об этом, имея в виду матчи с Бразилией и ФРГ, французскому обозревателю Верню. Но признаваться в этом публично, в прессе, да еще у себя дома? За это ведь и от нынешней команды могут отставить и в новую (того же класса) вряд ли пригласят!

8.

О том, чем кончится для англичан чемпионат в Мехико, было еще, естественно, неизвестно.

9.

Не лишено интереса, между прочим, что после киевского матча «Динамо» — «Селтик» возникла даже своеобразная полемика в прессе. Группа болельщиков киевского «Динамо», искренне убежденная в том, что их любимая команда играет исключительно в атакующем стиле, обратилась в газету «Правда Украины» с возмущением по поводу оценки этого матча в «Известиях», где было сказано, что игре этой «было присуще мучительное однообразие в наступательных действиях гостей и в оборонительных заботах хозяев». Обозреватель «Известий» Федосов писал: «Селтик», стремившийся к победе, напоминал орла, настигшего в открытом поле зайца. Однако известно, что зайцы, обороняясь, нередко наносят сами сильными ногами смертельные раны противнику. Так произошло и здесь. Удар Бышовца за минуту до финального свистка оказался роковым для «Селтика». Ничья — 1:1».

10.

С этим, однако, вряд ли можно согласиться. То, что «Гурник» силен, в Киеве знали. Во-первых, игру чемпиона Польши специально ездил смотреть перед встречей в Киеве один из тренеров «Динамо». И он привез отнюдь недвусмысленную информацию. Во-вторых, годом раньше киевское «Динамо» встречалось с «Гурником» в товарищеском матче и потерпело поражение. Но оно, конечно, не имело такого резонанса, как проигрыш в Кубке европейских чемпионов, в котором «Динамо», так сказать, отстаивало честь всего нашего клубного футбола.

11.

Здесь, между прочим, стоит вспомнить, что в качестве наиболее активного критика Маслова в Киеве выступил местный футбольный журналист М. Михайлов, тот самый, который в пору преуспеяния Маслова пел ему хвалу громче всех. И, естественно, обрушиваясь уже на Маслова-неудачника, он ни словом не вспомнил о своей позиции в недавнем прошлом. В чем же состояли выдвинутые М. Михайловым обвинения? На каких фактах они были построены, в чем заключались? Как и в прошлых восхвалениях, в них, к сожалению, не было ничего конкретного. И в конечном итоге у читателей создавалось впечатление, будто Маслова отставили от команды в результате чего-то такого, о чем и писать-то открыто неловко. А ведь ларчик открывался совсем просто. Спортивные причины поражений «Динамо», не будучи осмыслены критически, имели одним из своих последствий и развал внутренней дисциплины. Маслов потерял авторитет и среди футболистов, и среди спортивных руководителей Киева.

12.

В том году чемпионат СССР разыгрывался по двухступенчатой системе, и звание чемпиона страны разыгрывалось в финале, на право участия в котором претендовало четырнадцать команд из двадцати. Матч же динамовских команд Москвы и Киева, о котором тут идет речь, проводился в рамках предварительного турнира.

13.

Когда в 1969 году я рассказывал обо всем этом своему товарищу, спортивному журналисту, находившемуся в курсе всех футбольных дел, он заметил: «Ваша точка зрения имеет право на существование. Однако как вы в таком случае объясните успех московского «Спартака» 1969 года? Ведь «Спартак» значительную часть зимне-весеннего цикла провел в Иране?» Но все дело в том, что иранский футбол отличает европейская манера игры, латиноамериканское влияние в нем не чувствуется. С другой стороны, преимущество, которое имел «Спартак» в спарринговых матчах над местными командами, не могло выработать в спартаковцах самоуспокоения. Не только потому, что эта черта вообще несвойственна «Спартаку», но прежде всего из-за понимания спартаковцами удельного веса иранского футбола на международной арене.

14.

За исключением коротких перерывов, когда наша сборная терпит неудачу в каком-нибудь официальном турнире. Тут сразу «выясняется», что мы отстаем в тактике, технике, судействе и пр.

15.

Так, например, в июне 1969 года можно было прочитать в спортивной прессе сообщение о заседании президиума Всесоюзной коллегии судей, из которого явствовало, что в целом судейство ею признано удовлетворительным... А спустя несколько дней буквально заслуженный мастер спорта Сальников писал в «Известиях»: «Право, судейская тема нынешнего футбольного первенства, что называется, навязла в зубах. Но что делать? Об этом приходится говорить вновь и вновь».

16.

Любопытно, что в тот день, когда я писал о С. Щербакове, один из тренеров бокса, характеризуя в газете «Советский спорт» (4 февраля 1970 г.) американского тяжеловеса Р. Лайла, указывал, что благодаря выдающимся своим скоростным качествам Лайл успел в одном из боев «нанести два сильных боковых удара уже падающему противнику». Впрочем, наблюдение это излагалось совершенно бесстрастно. И не мудрено: ведь правил бокса Лайл не нарушал.

17.

Он был присужден польскому спортсмену Рышарду Шурковскому (победителю велогонки Мира 1970—1971 годов), который на одном из этапов чемпионата Польши уступил сопернику Зигмунту Ханущику (третье место в велогонке Мира-70) свою запасную машину, рискуя тем самым выбыть из борьбы в случае ломки основного своего велосипеда. Поступок прекрасный. Но разве и наши автогонщики не могли быть отмечены призом ЮНЕСКО? Испанские спортсмены Забалья (футболист) и Бускато (баскетболист) стали его лауреатами в одном и том же 1969 году.

18.

«К сожалению, специальных факультетов спортивной журналистики в системе высшего образования не существует», — писал в 1968 году в газете «Советский спорт» декан факультета журналистики МГУ профессор Я. Засурский. Таковым положение остается и поныне. Правда, в том же номере «Советского спорта» (28 июня) сообщалось, что на факультете журналистики МГУ, начиная с третьего года обучения, читается специальный курс лекций и проводятся семинары, а кроме того, по желанию студента его дипломная работа может быть посвящена спортивной прессе.

19.

Поговорка эта — «по словам лошади» — имеет хождение только в кругу истых лошадников. В издательском предисловии к книге говорится, что они, «начиная разговор о лошадях в конниках, обязательно употребят это выражение, как бы давая обязательство говорить чистую правду — ведь лошадь не лжет!».

20.

Которого, например, твердо придерживается ТАСС.