ВСТРЕЧИ.

Укладчик Матвеев.

Парашюты новой конструкции обычно испытываются на манекенах. Пятипудовый болван, сброшенный с самолета, грузно раскачивается под раскрывшимся куполом и показывает удивительную пластичность приземления.

Однажды парашют не раскрылся. Безудержно пролетев около семисот метров, манекен ткнулся в землю, причем парашютный ранец, укрепленный на манекене, оказался даже непомятым.

Пострадавший манекен окружили представители командования, производившие испытание, а вместе с ними собралась и толпа любопытных. Каждый вслух высказывал свое суждение:

— Видимо, отказал автомат[2].

— Мало похоже. Скорее всего запутался вытяжной парашютик.

— Возможно, надели неправильно. В прошлом году манекен врезался в землю, потом выяснили, оказалось, что автомат забыли завести…

Раздраженный неуместными примерами и праздными суждениями, командир части приказал «судьям» разойтись и сам, присев над нераскрывшимся парашютом, сосредоточенно занялся исследованием.

Невысокий, сухопарый красноармеец подошел к командиру:

— Разрешите, товарищ командир, лично произвести испытание. Парашют в порядке. Я сам укладывал…

Командир вскочил. Члены испытательной комиссии, переглянувшись, отступили.

— А, Матвеев! — воскликнул командир, узнав укладчика парашютов. — Разрешаю.

Когда дежурный самолет выруливал на старт, покачивая улыбающегося в летнабовской кабине Матвеева, командир рассказал представителям округа о красноармейце Матвееве, которого он впервые узнал при действительно трагических обстоятельствах.

На одном из гражданских аэродромов совершались учебные прыжки. Дело шло к вечеру. Трехместная машина уходила в последний полет. Перед самым взлетом к старту примчалась легковая машина коменданта аэродрома с жизнерадостными молодыми людьми.

— Парашюты вот этим товарищам, — распорядился комендант. — Разрешение на прыжок и все нужные справки у меня.

Молодым людям укрепили основной и запасной парашюты, спросили, хорошо ли они усвоили технику прыжка, и посадили в машину.

На первом кругу в воздухе раскрылся парашют, с которым прыгала девушка-студентка. Когда самолет зашел вторично, от него отделилась маленькая черная фигурка и понеслась к земле так стремительно, что все окаменели от неожиданности. Вот уже до земли осталось двести, сто, пятьдесят метров… Кончено. Теперь, если даже парашют и раскроется, вряд ли он амортизирует динамическую скорость удара.

Пока выясняли причину катастрофы (оказалось, что парашютист не прошел предварительной наземной подготовки), группа парашютистов, не успевших совершить прыжки, возбужденно обсуждала происшествие. Некоторые из них уже решили отказаться от своего намерения. Возникли разговоры о неудачной конструкции парашюта, сомнения в укладке. В этой обстановке крайне важно было доказать безотказность советского парашюта.

На аэродроме оказался случайно красноармеец Матвеев. Осмотрев ранцы и замки, он твердо заявил, что парашюты в порядке и действуют безотказно. В подтверждение своих доводов он выразил готовность немедленно совершить прыжок.

— Короче, — сказал командир.

Несмотря на сгустившиеся сумерки, Матвеев был поднят в воздух и совершил прыжок, раскрыв один за другим оба парашюта.

Рассказ командира заинтересовал представителей округа. Они не спускали глаз с самолета, уже набравшего высоту и ставшего на боевой курс.

Над блестящим алюминиевым фюзеляжем чуть поднялась маленькая фигурка и, постояв немного на фоне белых, плотных облаков, исчезла в пространстве. Самолет вошел в вираж, а мы все, кто наблюдал прыжок Матвеева, не могли отыскать в воздухе ни его маленькой фигурки, ни знакомого очертания парашюта. Несколько секунд мы следили сосредоточенно и безмолвно, потом у всех вырвалось одно восторженное слово:

— Летит!

Стремительный миниатюрный комочек казался метнувшимся из-за облаков, падавшим той восхитительной фигурой затяжного прыжка, которая в момент приближения к земле напоминает ласточку.

Я начал считать про себя секунды: «Двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять…»[3].

За спиной у Матвеева потянулся белый все удлиняющийся рукав, потом он слегка раздулся и вдруг затормозил падение, вспыхнув чудесным геометрически правильным полукругом, освещенным преломленным светом белых облаков.

Командир зашагал от возбуждения.

— Вот вам рядовой красноармеец. Впрочем, это, пожалуй, одна из замечательных особенностей Красной армии, где боевая техника рассчитана на массу, а не на одиночек.

Матвеев приземлился точно в центре аэродрома, горячо встреченный командованием.

Испытания нового парашюта прошли блестяще.

В компактном брезентовом ранце, размером, примерно, пятьдесят на тридцать пять сантиметров, в строгой последовательности и сочетании складок уложено более пятидесяти квадратных метров шелка и свыше ста пятидесяти метров шелкового шнура.

Достаточно одного рывка, чтобы парашют раскрылся, но малейшая неточность укладки может стоить человеческой жизни.

Поэтому точная укладка является основой безопасности прыжка. Самообладание и хладнокровие, своевременность раскрытия — качества сугубо индивидуальные, являющиеся, так сказать, вторичными, но не менее важными условиями безопасности парашютиста. Прыжок с неправильно уложенным парашютом опасен и недопустим в такой же мере, как прыжок безвольного новичка на безотказно действующем парашюте.

В первую пору всей спортивной страсти я особенно горячо интересовался и техникой прыжка (затяжного, из разных фигур высшего пилотажа), и изучением конструктивных особенностей парашюта, и свойствами различной укладки.

Однажды в часть для испытаний прислали новые парашюты. Узнав об этом, я быстро отправился в парашютную комнату, где увидел новые образцы, разостланные на специальных столах. Шелковая ткань лежала безжизненно, словно обмякшая после прыжка.

Я подошел к столу, чтобы разглядеть кройку.

— Товарищ командир, прошу отойти, — предложил мне красноармеец, занимавшийся укладкой парашюта.

— Почему?

— Не полагается. Приказание — допускать при укладке только прыгающих.

— Так, так… А кто будет прыгать?

— Кайтанов.

— Разве он в части?

— Не могу знать.

Я отошел в сторону. Приятно было смотреть на озабоченное молодое лицо, склонившееся над грудой шелка, и думать, что кропотливый, старательный труд производится ради моей же собственной безопасности.

Вытягивая стропы, красноармеец отыскивал швы покроя, быстро укладывал их по какой-то сложной схеме, представляющейся, очевидно, ему по памяти. На десятой минуте огромные шелковые волны исчезли со стола. Изящно уложенную, перехваченную стропами плотную пачку шелка оставалось вложить в ранец.

Я был поражен быстротой, блестящей укладкой.

Утром состоялись полеты. Выпустив нескольких молодых парашютистов, я посадил самолет, чтобы, отдохнув немного, уйти в воздух для совершения экспериментального прыжка.

— Товарищ Кайтанов! — раздалось позади. — Парашюты готовы, разрешите надевать.

Передо мной, держа навесу два парашюта, стоял знакомый укладчик Матвеев. Он чуть отпрянул назад, узнав меня, когда я снял очки и шлем.

Мы познакомились и с той поры стали настоящими друзьями в общем боевом и любимом деле.

Вышло так, что почти все свои пятьсот прыжков я совершил на парашютах, уложенных красноармейцем Матвеевым.

Часто бывает, что моторист, жизнь которого проходит у самолета на земле, вдруг квалифицируется на пилота и со всей страстью, уже в воздухе, совершенствует свою новую профессию.

Случилось так и с Матвеевым. Красноармеец срочной службы, он отлично изучил свою скромную специальность и уложил уже свыше трех тысяч парашютов, когда его одолело желание самому совершить прыжок.

— Вывезите, товарищ Кайтанов, — обратился однажды он смущенно, вопросительно глядя мне в лицо.

— На прыжок?

— Да.

— Наземную подготовку прошли?

— Нет.

— Начните с наземной, посмотрим.

В очередной группе новичков Матвеев занимался старательно, поднимался в воздух на самолете, изучал технику отделения, пока, наконец, не убедился в полной своей готовности. Я проверил — можно было выпускать.

Последние инструкции, посадка в самолет. Перед взлетом говорю:

— Итак, прыжок с крыла, высота семьсот, раскрытие нормальное. Понятно?

— Понятно… — неуверенно ответил Матвеев.

— В чем дело?

— Разрешите затяжной.

— Первый — и затяжной? Никоим образом!

Даю газ, отрываю самолет от поля. На первом кругу Матвеев выходит на крыло, с лицом, широко расплывшимся в улыбку, и смотрит на меня, ожидая команды. Держа штурвал одной рукой, другую подымаю кверху:

— Прыгай!

По губам Матвеева читаю: «До свидания».

Мгновенно он переваливается вниз головой и входит в вираж, я вижу его уже под раскрывшимся парашютом.

Едва самолет касается аэродрома, Матвеев бежит мне навстречу.

— Рука-преступница вышла из повиновения, — кричит он. — Своевольно вырвала вытяжное кольцо, не выдержав положенной затяжки.

В морозный мартовский день 1936 года летчик Благочиннов поднял меня на высоту около шести тысяч метров для тренировочного высотного прыжка. Набирая потолок большими, все увеличивающимися кругами, мы скоро потеряли аэродром из виду и вошли в слой облачности, лежавший над землей на высоте трех — трех с половиной тысяч метров.

Над аэродромом боевые машины летали в разных направлениях, поэтому мы ушли в сторону на двадцать пять — тридцать километров.

После часового пребывания в воздухе я дал сигнал летчику, чтобы он подошел к намеченной точке. Мороз давал себя чувствовать, и мне скорее хотелось выполнить задание. Укрывшись меховым воротником шубы, я тихо подремывал и невнимательно следил за курсом самолета. Как назло, летчик перепутал указанную точку и, вместо того чтобы отойти от аэродрома на двадцать — двадцать пять километров, удалился от него больше, чем на шестьдесят.

На высоте около шести тысяч метров, сбавив газ, он полуобернулся ко мне и крикнул:

— Прыгай, что ли.

Не проверив расчета, я стряхнул с себя сон и, не раздумывая, отделился от самолета. Всего обдало холодом.

Чтобы меньше болтаться в воздухе, я падал тысячи две метров затяжным прыжком, затем раскрыл парашют и осмотрелся. Впереди — что-то новое, незнакомое. Позади — какие-то новые дороги, перелески, замерзшие озера.

Вытащив из сумки карту, разгладив ее на коленях, я пытался ориентироваться и, опустившись до двух тысяч метров, сумел все же разобраться.

Очутился я от аэродрома, примерно, на расстоянии восьмидесяти километров, а от намеченной точки еще дальше.

Теперь с высоты полета можно было точно определить район приземления. С горечью я убедился, что оно произойдет в лесу, далеко от дороги и деревень…

Парашют запутался в елях. На голову посыпался снег. Мягко повиснув на стропах, я закачался над землей. Повисев минут десять и немного отдышавшись, я освободился от парашюта и, сняв его с ели, оставил на видном месте.

«Пойду на деревню», — принял я решение.

Тяжелый путь по заснеженному лесу вогнал меня в пот. В редкий кустарник я вошел, с трудом вытаскивая ноги из глубокого снега. Утомительное путешествие, во время которого легко было сбиться с взятого направления, длилось почти три часа. Наконец, из-за кустов, на пересечении пути, показались крестьянские сани.

— Откуда, военный?

— Да вот из самолета выпал…

— Ну… выпал… и не разбился?

— Да не так, а на парашюте. Парашют в лесу оставил, тяжело нести.

В разговорах о колхозных и парашютных делах мы незаметно подъехали к маленькой деревушке. Со всех сторон высыпал любопытный люд, но нужно было торопиться.

По свежим следам я быстро дошел на лыжах до места приземления и взвалил парашют на плечи. День уже кончался, сумерки окутывали колхозные строения, когда я вернулся в деревню.

— Лошадь мы приготовили, — встретили меня гостеприимно колхозники, — до большака довезем, а там часто ходят грузовики.

Часа два мы трусили по кустарникам, по заснеженному проселку, пока не выехали на большую дорогу. Сани исчезли в темноте. Я остался один со своим парашютом в ста двадцати километрах от Ленинграда.

Шагаю по дороге, останавливаюсь, вслушиваюсь и всматриваюсь в темноту.

Проходит час, который кажется мне нескончаемым. Но вот где-то далеко позади загораются два глаза, приближаются с все увеличивающейся яркостью. Идет полуторка с грузом до Ленинграда, которая и доставит меня до пункта, удаленного от аэродрома на двадцать километров.

Я только успеваю осмотреться, как несколько голосов разом раздается со всех сторон:

— Вот он!

— Сюда, ребята!

— Нашелся!

От красноармейцев, обступивших меня, узнаю, что меня ищут уже несколько часов подряд. Безрезультатно обшарено все пространство в радиусе двадцати километров от аэродрома. До наступления темноты искали самолетами…

У меня забирают парашют, и все весело возвращаемся в часть.

— А, путешественник! Наконец-то! — встречает меня командир, когда я вваливаюсь к нему в кабинет. — Наделали тут хлопот…

Оказалось, что, потеряв меня в воздухе, летчик вернулся на аэродром и доложил об этом командиру. Стали выяснять точку сбрасывания, полузамерзший летчик ее не отметил. Выслали самолеты для розысков. С момента прыжка прошло уже более пяти часов, — тревога возрастала.

К вечеру в штаб прибыл командир, который, выслушав доклад о случившемся, вызвал к себе Матвеева.

— Кто укладывал парашюты?

— Я, товарищ командир.

— Вы уверены в них? Отказать не могли?

— Никоим образом.

— Можете итти. Кайтанов жив.

Через сорок минут после опроса Матвеева я стоял в кабинете командира.

Летчики и подводники, танкисты и саперы, слухачи и прожектористы, снайперы-пехотинцы, десятки других замечательных боевых специальностей составляют великолепное и грозное оружие Рабоче-крестьянской Красной армии и Военно-морского флота, готовое поразить врагов. Но среди вооруженных сынов великого народа есть бойцы «незаметных» профессий и специальностей, будничная жизнь которых полна высокого героизма и самоотверженности. К таким бойцам принадлежат и укладчики парашютов, люди самой незаметной специальности в самой любимой Красной авиации.

Друзья.

Последние толпы беженцев оставляли живописный городок Каталонии на крайней границе республиканской территории. Истерзанные ужасом беспрерывных бомбардировок и канонад, беженцы тянулись по большой дороге, не глядя на оставшийся позади Фигэрас, над которым стлался густой черный дым.

О наспех собранным скарбом тихо продвигались дети и старики, раненые и калеки, не утратившие способности ходить; матери с младенцами на привязи за спиной, в свитках, подвешенных на груди.

В стороне от дороги, ведущей к границе Франции, на небольшом полевом аэродроме, у взлетной черты, прислонившись к плоскостям замаскированных самолетов, стояли летчики Антонио и Бурго, дежурные истребители 13-го летного отряда, охранявшие эвакуацию мирных жителей в случае налета авиации Франко.

Два истребителя! Против всей вражеской авиации мятежников!

Боевые друзья смотрели молча на грустную процессию, переживая всю горечь вынужденного отступления и эвакуации.

Антонио, двадцатитрехлетний испанец, винодел, веселый парень, известный фашистам своими смелыми атаками под Барселоной, возвратился в строй прямо из госпиталя, где ему вынули четыре пули. От времени до времени он пожимал плечом, где застряла пуля, не извлеченная в момент спешной операции и вызывавшая острую боль во всем предплечьи.

— Мы оставим Фигэрас последними, — сказал он, обратившись к Бурго. — Может быть на прощание слетаем к мерзавцам и устроим им очередную «поливку».

Бурго, коренастый, широкоплечий, ответил взглядом согласия. Из речи Антонио он понял всего лишь несколько слов. Человек, не знавший своего отца, а матерью считавший Советскую Россию, Антонио оказался на фронте в рядах интернациональной бригады случайно, призванный совестью своей беспризорной души отстаивать святое дело Испанской республики. Он пришел в бригаду замечательным истребителем по профессии. Но у него был ограниченный лексикон испанских слов, наиболее понятными и выразительными из которых были «комарада» и «русия».

— Мы оставим Фигэрас последними, — подтвердил он, многозначительно посмотрев на товарища. — А встретим врага… первыми.

Бурго вынул из планшета донесения, переданные ему командиром разведывательного отряда, отошедшим вместе со всеми ребятами на новые оборонительные рубежи.

Разостлав сводку на коленях, Бурго стал читать ее, бесстрастно перелистывая страницу за страницей, казалось, пе замечая ничего, достойного внимания. Потом ой остановился на второй странице и многозначительно задумался.

Антонио просунул голову под руку Бурго и тоже смотрел на точку, у которой Бурго держал указательный палец.

— Правильно!

Антонио хлопнул Бурго по плечу.

Это идея! По дороге к Фигэрас подходит двухсоттонный обоз с горючим и снарядами. Сто автомашин! Тут пахнет дымом.

Бурго сел, поджав под себя ноги, около него расположился Антонио. Оба стали молчаливо обдумывать план операции. Он был ясен и без того по скупым, недоговоренным фразам, по единодушному пониманию обстановки, сложившейся в Каталонии.

Чтобы уточнить свою мысль, Бурго вынул карандаш и на карте планшета провел маршрут полета. Антонио кивнул головой.

Шестерка бомбардировщиков «Хейнкелей» с фашистской свастикой у хвостового оперения пронеслась со стремительным гулом. Антонио вскочил.

— Садись, — усадил его Бурго. — Не время.

Бомбовозы прошли над дымящимся Фигэрас, сбросили на него свой страшный груз и, не встретив никакого отпора, горделиво ушли, довольные успехом. Дым над городом сгустился, пламя пожарища поднялось к небу, окрашивая облака кровавыми полосами.

К ночи эвакуация закончилась. Громыхая и пыля, одна за другой промчались санитарные машины с ранеными, подобранными на улицах, за ними на грузовиках пронеслись последние части, выделенные в помощь коменданту, какая-то легковая машина с оборванным кузовом, и дорога в Фигэрас опустела.

Теперь можно было сниматься и звену истребителей Бурго, от которого остались только два самолета. Бурго подошел к машине Антонио. Многосильный обтекаемый истребитель-моноплан, изумительно зализанный, казался налощенным, — до того старательно Антонио подготовил его к полету. Бурго заглянул в кабину. Пулеметы стояли наготове, полный запас бомб был подвешен.

— Молодец! — потрепал Бурго приятеля по плечу. — Летим!

Он поднял для большей выразительности указательный палец — знак интернациональный для всех республиканцев.

Антонио радостно вскинул свои глубокие черные глаза и, замотав головой, поднял тоже указательный палец.

— Летим!

Бурго снова вытащил карту и показал на точку, к которой, по сообщениям разведки, продвигался военный обоз Франко. Антонио закивал головой. Тогда Бурго вытянулся во весь рост, подтянул ремни портупеи и повернулся лицом к Фигэрас, задымленному бушевавшим пожарищем. Потом он повернулся к машинам, сдернул с них маскировочные полотнища и швырнул их на землю.

— До встречи на земле!

Антонио взлетел первым. Величественно оторвав свою машину, он развернулся на круг. Две маленькие стремительные птички, взвихрив воздух, вонзались в высь, чтобы сразу набрать предельный потолок полета. На шестой минуте справа от Антонио вспыхнули два облачка взрыва. Зенитки Франко заметили полет республиканцев. Истребители сбавили газ. Этот испытанный маневр ввел противника в заблуждение. Рассчитывая на предельную скорость полета, фашисты «мазали» до тех пор, пока истребители не набрали новый «потолок». Тогда Бурго вышел вперед, показывая Антонио знаками следовать за собой.

Приблизившись по расчетам к объектам атаки, Бурго, прижатый к креслу чудовищной силой, ввел самолет в пике и, упершись лбом в оптическую часть прицела, молча наблюдал поспешный бег стрелки альтиметра. На высоте двухсот метров он вырвал ручку на себя и, пройдя по горизонту, осмотрел местность. Внизу лежало изрытое снарядами артиллерии шоссе, справа пересеченная местность, впереди по дороге медленно движущийся военный обоз. Бурго оглянулся. Неизвестно откуда, в воздухе вспыхнули взрывы снарядов зенитной артиллерии.

Бурго дважды покачал плоскостями.

Антонио понял этот сигнал как призыв к самостоятельным действиям и, круто вырвавшись вперед, полетел в голову обоза противника. За ним на высшей скорости рванулся и Бурго в тыл вражеским машинам, с которых щелкали зенитные пулеметы.

Все стремительнее несется к центру прицела самолета Бурго хвостовая автомашина, все ближе в ограниченной рамке прицела нарастает колонна врага, стремящаяся войти в оставленный Фигэрас.

Еще и еще немножко, Бурго считает секунды, а потом разом нажимает на все гашетки пулемета, и длинная очередь залпов пущена в колонну врага. Бурго делает боевой разворот. Вспыхнул воспламененный хвостовой грузовик с горючим.

Истребитель Антонио несется к голове колонны. Одновременно появляются неизвестно откуда несколько истребителей со свастикой. Еще миг, и в воздухе становится тесно от машин, которые окружают Бурго. Он начинает свои воздушные трюки. Вначале Бурго насчитал семь истребителей, потом сбился со счета и ввел машину в падение, которое так характерно для побитого самолета. Метры отделяли его от земли, когда он дал полный газ и, выровнявшись, выпустил пулеметную очередь в самолет врага, заинтересовавшегося «гибелью» республиканца. Фашистский самолет упал, воспламенившись на лету.

Некоторое время Бурго видел лишь частые дымки взрывов, потом почувствовал, что какая-то большая очередь прошила ему плоскость, и самолет, чуть потеряв скорость, стал проваливаться.

«Газу, газу!» — подбадривал он себя и, «пикнув», прорвался к голове колонны, над которой дрался его боевой товарищ. Бурго поспешил к нему на выручку, когда Антонио уже падал в безжизненно переворачивающейся машине.

«Хитрит?!».

Нет, Антонио, — это видно по движениям тяжело раненной машины, — с трудом выравнивал ее и вел навстречу колонне, не желая сдаваться врагу. Он врезался в головную машину, которая при ударе взлетела со взрывом. Огромная детонация вызвала взрывы соседних машин, метнувшихся в воздух со всеми боеприпасами.

— Молодец мальчик! — сказал про себя Бурго, чувствуя что кто-то из преследователей прошил ему ту же левую плоскость. — Теперь конец. Но я еще отомщу за тебя, Антонио. Мы еще встретимся, родной.

Бурго задрал истребитель вверх и своим могучим винтом вспорол вражеский самолет, когда тот на большой скорости проходил над ним. Противник падает, но и для Бурго этот удар оказался гибельным. Металлический винт истребителя разлетелся на куски, машина стремительно клюнула носом.

Бурго повел самолет к центру колонны, остатки которой в панике несутся по рытвинам и ухабам. Из последних сил Бурго дотянул самолет до удирающих грузовиков с огнеопасными знаками на брезентах и, настигнув самую груженную машину, устремил в нее свой самолет.

Страшным толчком летчик выброшен из кабины. Взрыв потрясающей силы радует Бурго и уносит его в небытие, совсем близко к Антонио, упавшему минутой раньше.

Над Хасаном.

Мы встретились с Градовым на Московском вокзале, причем я ни за что не узнал бы моего друга после семилетней разлуки. Он показался мне крупным, возмужавшим и, пожалуй, очень солидным для своих тридцати лет. Оглядев его сверху донизу, я сказал:

— О такой слоновьей комплекцией можно погубить боевую машину. Провалится.

Как видно, и со мной произошла перемена, заставившая его спорить, каким образом парашют не разрывается в клочья, когда я совершаю свои прыжки.

Вечером мы сидели в кругу товарищей. Скромный и застенчивый Градов, участник хасановских операций, говорил обо всем самыми общими фразами, немногим умножая те сведения, которые мы знали и без него.

Доктор Элькин, отличающийся особой решительностью в нужный момент, обратился к гостю с вопросом:

— Короче, вы сами участвовали в операциях?

— Да.

— В воздухе?

— Конечно.

— В таком случае слово имеет товарищ Градов.

Так началась беседа.

Вначале сдержанный и сухой рассказ Градова не очень волновал нас. Но вот он, незаметно для себя, перешел на интимный, лирический тон повествования. И мы весь вечер до полуночи слушали его, как говорят, не переводя дыхания.

— Наша часть истребительной авиации находилась в районе, примыкающем непосредственно к участку фронта. Как в таких случаях бывает, вы знаете. Мы получили приказ — быть в готовности к вылету и возможному столкновению с японскими захватчиками. Район задания — Посьетский залив, высоты Заозерная и Безымянная. Обе советские сопки — стратегические возвышенности, с которых открывается великолепный вид на Посьетский залив и на советскую государственную границу, проходящую совсем рядом. Именно обе эти высоты и захватили японские самураи, обеспечив себе, таким образом, исключительно выгодное географическое превосходство над нашей же советской территорией.

«Утром 6 августа был получен приказ «по машинам». Последние приготовления, быстрая поверка людей, и вслед за этим вся часть поднялась в воздух. Легкий туман стлался из залива, чуть прикрывая опаловой дымкой безотрадные заболоченные дали. Тяжелые бомбардировщики вышли значительно раньше, и нам предстояло закончить ту часть операции, которую начали бомбардировщики.

«Я летел головным в строю своего соединения. Мы быстро догнали соединения бомбардировщиков и, рассредоточившись, положенным строем пошли в охранение своих тяжелых кораблей. Мы летели близко друг от друга, возбужденные ожиданием предстоящей встречи с врагом. Машины шли так близко одна от другой, что мы узнавали друг друга по лицам, салютовали поднятием рук. Наконец, в огромном «окне», прямо по курсу, открылись суровый горный кряж и знакомые высоты Заозерная и Безымянная с какими-то неясными сооружениями на противоположной стороне склона, которых раньше там не было. Потом облака вдруг разом как-то остались за нами, и мы, едва войдя на чистые горизонты, вдруг увидели перед собой белые облачка взрывов. Это японская зенитная артиллерия, заметив наше приближение, открыла заградительный огонь.

«Теперь наша задача была совершенно ясной. Советские истребители должны были подавить зенитную артиллерию врага и дать возможность воздушным кораблям полностью сбросить свой груз на голову японских захватчиков.

«Мы выбрали объект атаки, и наши машины разошлись веером. Я вел свое звено на резкое снижение и метрах в шестистах от земли увидел японские блиндажи и массовую перебежку самураев. Мгновенно перевел самолет в крутое пикирование, и всем звеном понеслись на цель. В стремительном падении казалось, что лечу не я, а будто на меня несутся японские блиндажи, бурая земля, мокрая от недавнего дождя. Сквозь грозный свист падающей машины, кажется, различаешь крики японских солдат. Мгновение, и я включил пулемет. Вижу, как валятся японские самураи, срезанные словно лезвием косы. Вспыхнуло чуть ли не в упор несколько залпов из-за блиндажа, и вдруг, круто вырвав ручку на себя, я сбросил первые бомбы.

Сооружения японцев, вместе с глыбами камня и земли, трупами его защитников, взлетели в воздух. Мои товарищи довершили разгром вражьего гнезда.

«Снова набрав высоту, мы вышли на охранение бомбардировщиков и увидели, что они, прикрытые от огня зенитных орудий, бомбят укрепления японцев. Над приплюснутым с высоты скалистым кряжем сопок, спускающимся к озеру Хасан, один за другим поднимались огромные столбы дыма и огня. Взрывы непрерывно следовали один за другим. Это строй тяжелых кораблей проходил над вражескими укреплениями. Даже сквозь оглушительный гул мотора была слышна эта дьявольская канонада, буквально вспахивавшая огнем и сталью оба склона горного кряжа. С высоты полета казалось, словно исполинские черные волны бушуют внизу, до того забрасывали советские бомбардировщики захваченную японцами землю.

«Тяжелые танки поддержали атаку, начатую авиацией. Они уже неслись на рубежи, где только что строчили японские пулеметы и била артиллерия врага. Опрокинутые грозным натиском, японцы вылезли из своих укрытий и отступили с нашей земли, отстреливаясь на ходу. В это время со всех сторон неслась наша славная пехота, которая вконец опрокинула врага и отбросила его с родной земли».